Илья Стогоff

Проект «Лузер»

Эпизод первый

Шпага барона

1

— Вот скажи: ты совсем дурак?

В ответ молчание.

— Зачем ты это сделал, а?

В ответ молчание.

— Чего ты молчишь?

— Не надо так орать. По утрам я пью таблетки, и глухота почти прошла.

— Ты знаешь, что Кремль — это режимный объект?

— Знаю.

— А чего ты туда полез?

Было слышно, как в подоконник барабанит нудный дождь. Будто пульс какого-то большого и смертельно усталого животного. Майор опустил глаза, и третий раз подряд перечитал рапорт. Даже на третий раз это было совсем не приятное чтение.

Дата, время: Москва, ОДР-2, 5.09. (Вс.) 17–08 — 17–32.

Код сообщения: 16-ВС

Кто: 4-й отдел Федеральной Службы охраны (Кремль).

Кому: Руководству отдела по борьбе с преступлениями в сфере ИНЛЧ Центрального района СПб.

Тема: Задержание сотрудника отдела Стогова И. Ю.

Доводим до вашего сведения следующее.

Вчера в субботу 04.09. в непосредственной близости от режимного объекта А-004 (Кремль), сотрудники нашего отдела произвели задержание неустановленного лица. В момент задержания он находился в служебных помещениях, примыкающих к подземному переходу «Боровицкий». При пособничестве двух лиц, так же задержанных на месте, им была пробита стенка коммуникационной трубы, по которой осуществлялась подача холодной воды. В следствии чего несколько служебных помещений оказалось полностью затопленными и теперь нуждаются в ремонте.

При досмотре у задержанного лица было обнаружено удостоверение сотрудника вашего отдела на имя Стогова Ильи Юрьевича. Дать объяснения по сути инцидента задержанный отказался. Уведомляем вас, что материалы, связанные с инцидентом, будут направлены для дальнейшей проверки, в связи с чем Стогов И. Ю., а так же руководство отдела, к которому прикреплен данный сотрудник, могут быть вызваны для дачи показаний.

Старший смены 4АО Федеральной СО,

Ковальков П.Н.

Майор поднял на Стогова глаза. Тот сидел, развалившись на стуле, и вертел в пальцах незажженную сигарету. Освещение в кабинете было тусклым, всего две лампочки на потолке. Сигарета в этом свете выглядела белой, а стоговские пальцы довольно чумазыми. Никто и никогда не раздражал Майора так, как этот вечно похмельный тип.

— Кто эти «двое лиц», которых повязали вместе с тобой?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Какие-то работяги. Долбили дорогу неподалеку. Мне нужен был их отбойный молоток, и я попробовал с ними договориться. Предложил двадцать долларов США за аренду молотка на десять минут. А они решили, что проще будет сходить со мной и самим продолбить все, что нужно. Думаю, боялись, что молоток я просто сопру.

— Ну?

— Ну и накосорезили. Я просил взять сантиметров на тридцать повыше, а они не послушались. И пробили трубу. В результате чего вода залила несколько служебных помещений. У вас же там в рапорте все написано. К чему лишние вопросы?

(Нужно было видеть лица этих работяг, когда из стены вырвался фонтан ледяной воды. Первого сбило с ног сразу, а второй пытался бежать, задрав молоток над головой, да только вода била с такой силой, что далеко он по любому бы не ушел.

Еще через минуту в подземном переходе было уже по колено. Двух иностранных туристок потоком вынесло на улицу, прямо к кремлевским кассам. Кричали женщины, двуглавые орлы на кремлевских башнях от удивления разевали клювы, а стоявшие у Боровицкой башни солдаты в красивых мундирах чуть не уронили свои карабины и пытались вспомнить, что в таких случаях рекомендует делать так и недоученный ими Устав караульной службы.

А еще три минуты спустя, когда напор воды уже выламывал из стены большие кирпичные блоки, на месте появились офицеры ФСО. С каменными подбородками, ледяным блеском в глазах и пистолетами наизготовку. И смешным все это казаться сразу же перестало).

Стараясь не особенно повышать голос, Майор продолжал:

— Тебе все это кажется смешным? Зря. Напомнить, как называется твоя должность? Ты ведь не милиционер. Отмазывать от ответственности тебя никто не собирается. Ты всего-навсего консультант органов внутренних дел по вопросам истории и искусствоведения. Консультант, понимаешь?

— Понимаю.

Майор сидел за столом, Стогов на стуле прямо перед ним, а у окна рылся в бумагах и пытался не отсвечивать капитан Осипов. Он изо всех сил перекладывал папки и хмурил брови. Хотя на самом деле ситуация казалась ему даже немного забавной. Что-то похожее происходило в их общем кабинете каждый понедельник. Ну, может, рапорты из Москвы фигурировали в беседе и не часто, а в остальном — типичное утро понедельника. Все, что будет дальше, Осипов знал на несколько ходов вперед.

— Ну, так и не суй свой длинный нос, куда, блин, не просят. Сиди и консультируй. Молча! Гуманитариев, типа тебя, мы тут в гробу видали. Не прекратишь в рабочее время свои бессмысленные и разрушительные поиски, вылетишь на улицу. За зарплату, как у тебя, на это место я найду сто штук таких, как ты.

— Вы всерьез думаете, будто я держусь за это место?

— Чего ж тогда работаешь, если не держишься?

Осипов переложил еще пару папочек и еще раз кинул взгляд в их сторону. Почти ровесники. Оба невысокие. Но в остальном — полные антонимы друг другу. Как прилагательное «солнечный» и существительное «Петербург». Майор был гладко выбрит и пах хорошим одеколоном. Стогов вонял своими сигаретами, а о том, что лицо иногда положено брить не слышал, похоже, вообще никогда. Капитан усмехнулся и облокотился на шкаф. На ногах у Майора были начищенные ботинки, а у Стогова — когда-то белые кеды. На пол с них успела натечь довольно большая лужа.

Стогов перестал крутить сигарету в пальцах и встал со стула. Стул был старым и скрипнул.

— Когда вам надоест орать, дайте мне знать. Я буду снаружи. Пойду, выкурю там сигарету. Может, помру от этого, и будет вам радость.

Он вышел из кабинета. Капитан Осипов усмехнулся:

— Наш искусствовед опять искал библиотеку Ивана Грозного?

— Ты-то хоть не лезь.

— Чего он натворил?

— Укатил на выходные в Москву. Устроил там черт знает что. Какую-то кремлевскую башню подтопил, теперь ремонтировать придется. Странно, что его вообще отпустили. За такое мог ведь и сесть. Вот на хрена мне в отделе такой подарок, а? Руководству утром из Главка звонили, спрашивали, где мы таких придурков вообще находим.

— А он чего говорит?

— Как обычно: был как никогда близок к цели. Основывался на верных исторических источниках. Если бы не пробило трубу с водой, библиотека уже была бы у меня.

— А представляете, товарищ майор, если он ее реально найдет? И станет миллионером, а?

— Ты-то, блин, не начинай, а? Ну какая библиотека? Сколько он ее ищет? Если бы там что-то было, ее бы давно нашли. Этот идиот, когда ходит в туалет, небось, член у себя в ширинке отыскать не в состоянии.

Дождь все еще бился в подоконник. В кабинете пахло мокрой одеждой и отсутствием перспектив. Мобильный телефон майора зазвонил почти одновременно со стационарным, стоящим на столе. На экранчике мобильного высветилось «ЖЕНА».

— Але! Да! Погоди минутку, у меня звонит городской.

Майор плечом придавил мобильный к уху, протянул руку и взял трубку городского.

— Да. Да, товарищ полковник. Внимательно слушаю.

В мобильный:

— Да погоди ты минутку!

В городской:

— Я не вам, товарищ полковник. Нет-нет! Я внимательно слушаю. Что вы говорите? Актер? И что: совсем-совсем пропал? Он хоть популярный? Да, понял.

Снова в мобильный:

— Слушай, ты можешь минутку подождать, а?

Снова в городской:

— Нет-нет, товарищ полковник! Все понял. Сейчас выезжаем. Да! Я все понял! Прямо сейчас! Как его фамилия? Я записал.

Одну трубку Майор положил на аппарат, а вторую мастерски перехватил левой рукой.

— Ну, чего тебе?.. Да я не грубо… А я говорю, не грубо… Просто я миллион раз просил: не выноси мне мозг хотя бы на работе… Да потому что это работа!.. Еще раз спрашиваю: чего ты хотела?.. Мне некогда! Потому что срочный вызов. Из управления звонили. Все, вечером поговорим. Ве-че-ром! Пока, дорогая!

Он сунул телефон в карман и поднял глаза на капитана.

— Срочный вызов. Похоже, по нашей части. Давай сюда этого гения. Скажи, что если ему нужна зарплата, чтобы оплачивать ремонт московского Кремля, то через две минуты чтобы был в машине.

2

Капли дождя бились в лобовое стекло, бились в асфальт, бились в крышу автомобиля. Поверить, будто где-то на свете существует солнце и, выходя на улицу, людям не нужно натягивать капюшоны, было невозможно, как в опасную ересь.

Мокрое небо, мокрые набережные, насквозь мокрые фасады домов. Город казался слегка заплесневелым. Припарковать служебный «Nissan» водитель постарался как можно ближе к подъезду. Лицо встречавшей их женщины капитан Осипов увидел прямо перед боковым стеклом автомобиля. Располагалось лицо как-то неправильно, как-то слишком уж низко. Только когда Осипов открыл дверь и, наступив в лужу, вылез наружу, до него дошло, в чем дело. Он вылез из машины, распрямился во весь рост и понял: встречавшая их администратор театра была карликом. Очень низеньким человечком, вряд ли больше чем метр двадцать в высоту.

— Здравствуйте, это я вас вызывала. Спасибо, что приехали.

Осипов наклонился, чтобы пожать ей руку. Потом подумал, что наклоняться к взрослому человеку, будто к ребенку, которого собираешься угостить конфеткой, наверное, неудобно и распрямился обратно. Женщина сказала, как именно ее зовут, но из такого положения капитан не расслышал. Чувствовал он себя глупо.

— Пойдемте внутрь?

— Да конечно. Пойдемте. А то тут дождь.

У входа Осипов попытался по-джентльменски пропустить администраторшу вперед и чуть не наступил ей на крошечную ногу. Шедший сзади майор довольно громко прошептал:

— Она, что… э-э-э… лилипут?.. или как это называется?

Осипов кивнул. Женщина стряхнула капли с одежды и улыбнулась:

— У нас театр лилипутов. Один из последних в стране. Все артисты и сотрудники такие же маленькие, как и я. Некоторые даже еще меньше. Давайте пройдем к гримерным, я покажу, что именно у нас случилось.

«Похоже, она слышала», — подумал Осипов. Можно было бы засмущаться, но капитан подумал, что и черт с ним. Коридоры в театре лилипутов были длинные и плохо освещенные. Идти пришлось долго. Мужчины пытались делать шаги поменьше, чтобы не обгонять администраторшу. Последним шагал Стогов. От его кедов на полу оставались грязные следы.

— Сам инцидент произошел вчера вечером. Пропала наша главная звезда, — очень талантливый актер. Он был задействован в большинстве спектаклей, и вдруг пропал. Прямо из собственной запертой гримерки. Вся труппа видела, как он зашел внутрь, но больше его не видел никто. Он просто закрыл за собой дверь и без следа исчез. Третий звонок, пора выходить на сцену, а его нет. Я сперва стучала, потом открыла дверь собственным ключом. В гримерке пусто. Был человек, и нет человека.

Вся оперативная бригада столпилась перед дверью в гримерку: дактилоскопист, фотограф, два опера с папками. Администраторша вытащила из сумочки сигареты и щелкнула зажигалкой. Милиционеры смотрели на нее и молчали. На фоне ее крошечного ротика сигарета смотрелась здоровенной, будто карандаш. Осипов ловил себя на желании сделать этой взрослой женщине замечание. Что-нибудь вроде: «Девочка, сейчас же брось эту гадость!».

— Ладно, — сказал, наконец, майор — Погнали. Ты, ты и ты — внешний осмотр. Вы двое — записывать. Погнали!

Единственным, кому, как обычно не нашлось дела, был Стогов. Он не стал проходить внутрь, остался стоять в коридоре. Тем более, что гримерку было отлично видно и оттуда. Совсем небольшая комнатка. Зеркало, стол, стул, на спинке стула висит курточка пропавшего лилипута. Стогов выковырял из пачки сигарету, посмотрел на прибитое к стене объявление «Курить запрещено» и закурил.

Все, кто проходил мимо, обязательно задевали его плечом, или локтем. Бывают на свете люди, которых просто не возможно не задеть, если идешь мимо по тесному коридору. Стогов был как раз из таких.

Майор руководил осмотром.

— Окон нет? Нет. Записал? Запасного выхода нет. Или есть? Это что? Нет, запасного выхода нет. Записал? Тем не менее, человек пропал. Куда же он делся?

Майор сел на единственный имеющийся в комнате стул. Так он мог заглядывать стоящей администраторше прямо в глаза.

— Расскажите мне о пропавшем. Может у него были причины сбежать? Какие-нибудь конфликты в коллективе?

— Да нет. Какие у нас тут могут быть конфликты? Ну да, ссоры случались. Сами понимаете, коллектив-то маленький, всякое бывает.

— То есть конфликт был?

— Я бы не стала называть это конфликтом. Просто вчера, непосредственно перед тем, как все произошло, он что-то не поделил с нашим режиссером. Что-то они там между собой выясняли… Горячо так выясняли… Но это же не повод просто так вот взять и исчезнуть, как вы считаете?

Майор встал и теперь смотрел на женщину очень сверху вниз.

— С этим режиссером можно поговорить? Он сейчас здесь?

— Звонил, что уже едет. Думаю, скоро будет.

— А из-за чего они ссорились, вы не знаете?

— Да они не ссорились. Просто вы спросили, бывают ли в коллективе конфликты, и я привела это, как пример.

— Вот об этом примере я вас и спрашиваю. Из-за чего они ссорились?

— Я не знаю. Наверное, это нельзя назвать ссорой. Просто двое мужчин поговорили на повышенных тонах.

— И после этого человек исчез?

— И после этого человек исчез.

— И вы считаете, тут нет связи?

— Я не знаю.

Майор посмотрел на администраторшу ледяным взглядом. Возможно, самым ледяным из всех, что имелись в его арсенале.

— Хорошо. Вот висит куртка. Это его куртка?

— Да его.

— То есть он ушел отсюда без куртки?

— Я же говорю, он не ушел. Исчез из-за запертой двери.

Майор аккуратно снял куртку со спинки стула. Она была такой маленькой, что держать ее приходилось буквально двумя пальцами.

— Давайте посмотрим, что тут у нас.

Содержимое карманов он стал выкладывать на стол. Ничего особенного: ключи, мелочь, всякий мусор. Майор сунул руку во внутренний карман:

— А что тут? Упс!

На стол легла здоровенная пачка денег в крупных купюрах. Она была неправдоподобно толстой. Работавшие в комнате мужчины машинально повернули головы и уставились на нее.

— А что, — сказал, покусав губу Майор, — актеры у вас в театре получают такие большие зарплаты?

— Нет. Не большие.

— Откуда у вашей исчезнувшей звезды такие деньги?

— Я не знаю.

— Не знаете?

Майор смотрел на нее в упор. Администраторша смотрела на толстую пачку денег. Пауза получилась долгой. Иногда мимо гримерки, в которой они молча стояли, проходили лилипуты. Сосредоточенные маленькие люди, спешащие по каким-то большим делам. Самый высокий из них с трудом доставал Стогову до груди.

— Понятия не имею, откуда он их брал. Но в театре все знали, что последнее время деньги у него появились. Как-то слишком много и сразу. Он в общем-то этого и не скрывал.

Майор аккуратно сгреб купюры, сложил их в полиэтиленовый пакет и вышел из комнаты. На столике перед зеркалом остались лежать только странные предметы: ключи, мятые бумажки, всякий мусор. И еще сценический костюм исчезнувшего лилипута: мушкетерская шляпа и ножны от шпаги. Стогов подошел поближе, повертел шпагу в руках, повернулся к администраторше:

— Пропавший играл мушкетера?

— Что?

— Ну вот, я смотрю, лежит шляпа… ножны…

— Ножны? Ну да. У него был небольшой скетч, в костюме мушкетера.

— А вот, смотрите, ножны есть, а шпаги нет. Не знаете, куда делась шпага?

— Шпага? Нет, не знаю, куда она делась. А вы думаете, это важно?

Администраторша рылась в сумочке и все никак не могла найти зажигалку. Стогов улыбнулся ей и протянул свою.

— Я смотрю, ваш театр квартирует в довольно старом помещении.

Администраторша выпускала дым и старалась ни на кого не смотреть. Ей явно было не до дурацких вопросов.

— Что?

— Я говорю, что здание у вашего театра очень уж старое.

— Да… Наверное… Старое… Не знаю…

— И паркет тут не меняли, похоже, лет двести.

— Паркет?

— Ну, да… Паркет… Не меняли…

Он еще раз улыбнулся и даже топнул ногой, чтобы показать, что имеет в виду. Но администраторша все равно выглядела так, будто сейчас заплачет.

— Я не знаю. Это здание выделили нашему театру восемь лет назад. А что тут было до нас я не в курсе. По крайней мере, мы паркет не меняли, это точно. Насколько я знаю, до революции это был чей-то особняк, а после революции тут квартировали какие-то конторы. Вы считаете, это важно?

— Нет, что вы. Я, в общем-то, просто проявляю любопытство.

— На фасаде от прежних владельцев, сохранился фамильный герб. Не обратили внимания? Прямо над входом? Пузатый мужчина, два перекрещенных клинка и латинская надпись. Если вам интересно, можете сходить, посмотреть. Пойдете? Я могу показать вам, где выход.

Она смотрела на Стогова почти с ненавистью, но за время работы в милиции Стогов успел привыкнуть к таким взглядам. Ей было непонятно, почему этот странно выглядящий для милиционера человек, вместо того, чтобы заниматься поисками, лезет к ней с такими странными вопросами.

Стогов перестал улыбаться и сделал шаг в сторону.

— Не пойду. Там дождь и холодно.

— Да? А то я могла бы показать вам дорогу. И вообще, провести экскурсию по театру.

Она развернулась и вышла из комнаты. Стогов достал из кармана еще одну сигарету и снова закурил. Выходить из здания и смотреть на герб прежних владельцев ему действительно не хотелось. Хотя если бы он вышел, возможно, вся эта история оказалась бы, куда короче, чем она вышла на самом деле.

3

Главный режиссер театра подъехал на место только часа через полтора. К этому времени осмотр места происшествия был окончен, рапорт составлен, понятые подписали все положенные бумаги.

Режиссер оказался таким же невысоким, как и все прочие сотрудники лилипутского театра. Зато у него был хороший пиджак, ботинки из хорошего магазина и, насколько мог судить капитан Осипов, довольно дорогой зубной протез. Хотя с другой стороны, зубы вполне могли быть и своими собственными. По внешнему виду было невозможно догадаться, сколько на самом деле мужчине лет. Маленький рост, детские черты лица, — Осипову постоянно казалось, что он находится не среди взрослых людей, а в детском саду.

Администраторша представила коллегу майору:

— Это режиссер нашего театра. Вы хотели с ним поговорить.

— Да, хотел. Хорошо, что вы приехали.

Мужчины обменялись рукопожатиями. С того места, где стоял Оспиов, ему опять не удалось расслышать, как именно режиссера зовут. Расстраиваться по этому поводу он не стал. Вполне возможно, у этих маленьких людей и имена были какие-нибудь совсем маленькие. А может быть, у них и вовсе не было имен.

Майор сказал, что хотел бы задать несколько вопросов. Режиссер ответил, что будет рад помочь следствию. Без пропавшего актера весь их репертуар просто повисает в воздухе. Подойдя к стулу, он привстал на цыпочки и только так, с некоторым усилием, смог на нем усесться.

— Мне сообщили, что вчера, накануне исчезновения, между вами и исчезнувшим артистом произошел конфликт?

— Да. Это правда.

— Что же вы не поделили, если не секрет?

— Не то, чтобы секрет. Просто это не ваше дело.

— Не мое дело?

— Да. Не ваше. Вас вызвали, по какому поводу?

— По поводу исчезновения человека.

— Вот этим давайте и заниматься. Из запертой комнаты исчез человек. Зашел внутрь и больше не выходил. Куда он тут мог деться? (Режиссер обвел взглядом крохотную гримерку). А какие между нами были отношения, это, знаете, никого кроме него и меня касаться не должно.

Голос у режиссера был не визгливым, как у остальных лилипутов, а довольно низким. Этакого приятного, сразу располагающего, тембра. Вот только то, что он этим своим голосом произносил, Майору совсем не понравилось. Так с ним давно никто не разговаривал.

— Знаете, сколько я работаю в органах?

— Зачем мне это знать?

— Затем, что в сказки я давно уже не верю. Безо всякой причины из запертых комнат люди пропадают у Конан-Дойла. А в жизни причина у таких исчезновений всегда есть. И она проста.

— Да? В чем же она состоит?

— Вот в этом!

Майор вытащил их портфеля полиэтиленовый пакет, внутри которого лежала пачка денег и потряс пакетом у режиссера перед лицом.

— Свои понты можете оставить для юных актрис. А на мои вопросы отвечайте, пожалуйста, как положено. Ясно?

— А как на них положено отвечать?

— В чем состояла причина конфликта между вами и исчезнувшим артистом?

— Это мое личное дело.

— Я задал вам вопрос!

— Ну, да. А я отказался на него отвечать.

Режиссер сидел все так же, развалившись на стуле, и говорил, совсем не повышая голоса. Осипов усмехнулся. Вернее не то, чтобы усмехнулся, а тихонечко хмыкнул про себя. В такой ярости своего непосредственного начальника он не видел давно. Если быть совсем точным, в такой ярости он не видел его вообще ни разу в жизни.

— Хорошо. Где конкретно происходила ваша ссора?

— В моем кабинете.

— Где это? Далеко?

— Нет чуть дальше по коридору. Почти напротив.

— Он зашел к вам в кабинет, и вы поругались. А потом он вышел от вас, заперся в гримерке и больше его никто не видел, так?

Режиссер сменил позу и заглянул майору в глаза. Выглядеть он вдруг стал гораздо менее уверенно.

— Вы совершенно напрасно так нервничаете.

— Я задал конкретный вопрос: так все было?!

— Да. Так.

— Тогда пройдемте в ваш кабинет.

Режиссер слез с чересчур высокого для него стула и вышел в коридор. Кабинет и вправду оказался почти напротив. Перед самой дверью режиссер повернулся к майору и попробовал было что-то объяснить… сказать какие-то все объясняющие слова. Но тот просто не стал его слушать.

— Откройте дверь!

— Понимаете, вчера, когда все закрутилось… Я просто закрыл дверь, и уехал… Прибирать внутри не стал… Так что…

— ДВЕРЬ ОТКРОЙ, Я СКАЗАЛ!

Режиссер послушно достал ключи. Внутрь все столпившиеся в коридоре милиционеры заглянули одновременно, едва не стукнувшись головами. На полу кабинета были рассыпаны деньги. Лежали они довольно толстым слоем. Крупные купюры того же самого достоинства, что и в кармане куртки пропавшего актера. Поверх купюр была разбрызгана кровь. Несколько брызг виднелись так же на стене у самого входа.

Плечом раздвинув толпу, майор сделал шаг внутрь. У него было лицо человека, который только что хоть и с трудом, но доказал — таки теорему Ферма. И подумывал теперь, не набить ли этому Ферма морду, чтобы не формулировал, гад, таких сложных теорем.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь, думаю, дела у нас пойдут.

Повернувшись к режиссеру, он добавил:

— А ты, как думаешь, а?

4

Далеко-далеко на юге лежат теплые острова. Там на песчаных пляжах негры практикуют культ вуду и в году триста шестьдесят четыре солнечных дня, так что солнце успевает до дна прогреть неглубокие лагунки.

Тепла в тех краях так много, что не жалко поделиться с соседями, и именно там начинается теплое течение Гольфстрим. Горячая вода и влажный воздух потихоньку стекают к северу. Океанское течение пересекает Атлантику… и вот там начинается совсем другая жизнь.

В этих краях совсем нет солнца, а вода, — не голубая, а серая. Чем дальше во фьорды забирается течение, тем меньше в нем остается тепла. Добравшись до самого конца Балтики, Гольфстрим совсем остывает, отдает серому миру последние карибские градусы, а стужа выжимает из воздуха остатки влаги. Поэтому в этих краях всегда идет дождь. Будто Гольфстрим плачет, что так и не смог сделать север хотя бы капельку более теплым… хотя бы немного менее хмурым.

Когда Стогов свернул к Моховой, несколько капель все-таки попало ему за шиворот. Они были холодными и ничем не выдавали свое карибское происхождение. Стогов поежился, поправил воротник и плечом открыл дверь кафе.

Внутри сидело всего несколько человек. Таких же мокрых и неторопливых, как и сам Стогов. Им, наверное, тоже было совсем некуда идти. Их, наверное, тоже совсем-совсем никто не ждал. Разве что старость, да и то — лишь где-то далеко впереди.

Стогов кивнул барменше. Та кивнула в ответ. У барменши было такое выражение лица, что некоторые посетители оставляли ей на чай, даже если ничего не заказывали. В смысле, суровое, не терпящее возражений выражение лица. Но видеть Стогова она была, судя по всему, даже немного рада.

— Что-то тебя давно не было видно.

— Со вчерашнего вечера, это «давно»?

— Я имею в виду, что обычно ты приходишь раньше. Давай догадаюсь: много работы?

— Вы бы лучше догадались чего-нибудь мне налить. Снаружи льет, как из ведра. Что у вас самое крепкое?

— Ты же знаешь: согласно действующему законодательству после полуночи самое крепкое у нас, это рукопожатие.

— Тогда мне два по сто пятьдесят рукопожатий. Я буду вон за тем столиком.

Сев за столик и стащив с головы наушники плейера, он некоторое время поразмышлял над тем, почему барменша каждый раз так старательно ему улыбается? Варианта было два: либо дама рада, что именно в ее заведении он оставляет всю зарплату и то, что удается занять у еще выживших знакомых, либо (второй вариант) потому, что как-то он обмолвился, что работает в милиции, а милицию барменша побаивается. Первый вариант ему нравился больше. Второй был правдоподобнее.

Консультантом при силовых ведомствах он числился уже несколько месяцев. И за это время вывел для себя пару-тройку правил, облегчающих выживание. Что-то вроде необходимой внутренней гигиены. Самое главное из правил гласило: сделав шаг за порог отдела, сразу же выкини все, что связано с отделом, из головы. Не позволяй себе думать и возвращаться к тому, что было внутри. Иначе это тебя просто сожрет.

Жизнь, которую Стогов вел последние несколько месяцев, совсем ему не нравилась. А если еще и думать о ней в свободное время, то все станет уж и совсем печально. Короче говоря, он знал, что зря это делает, но все равно думал о маленьких людях… о режиссере и администраторше Театра лилипутов. Не то, что бы он думал о них что-то конкретное… просто думал. Вспоминал раз за разом, как маленький режиссер стоял перед майором, а тот не торопясь, с удовольствием произносил:

— Наручники и увезти.

Постовой в форме пытался надеть лилипуту наручники. Да только руки у мужчины свободно пролезали через зажимы — слишком тоненькие, слишком детские. Постовой пытался их отрегулировать, подогнать размер, и даже оцарапал режиссеру запястья, а тот просто стоял, вытянув руки вперед, и молчал.

Барменша выставила перед ним бокалы. Стогов кивнул и тут же выпил один из бокалов до дна. Вечером, шагнув из Театра лилипутов прямо под дождь, он в первом же попавшемся заведении заказал самого дешевого и забористого из того, что отыскал в меню. Потом шел через весь город пешком, в наушниках играла музыка, а он время от времени заходил в двери с тусклыми вывесками над входом и заказывал что-то еще. Так что теперь перед глазами заметно плыло, но это было и не плохо. Потому что ради чего еще он и пил все эти омерзительные жидкости, как ни ради того, чтобы окружающий мир потерял бы, зараза, свою невыносимую четкость и стал бы лишь неопасным мутным пятном перед глазами?

Иногда дверь хлопала. Кто-то приходил, кто-то наоборот, выходил под дождь. Девица из-за столика у самой двери иногда улыбалась Стогову через весь зал. В ее улыбке не хватало некоторых коренных зубов. Когда режиссера увели, а рассыпанные по полу деньги собрали, переписали номера купюр и тоже унесли, он еще какое-то время оставался с администраторшей. Та чуть не плакала. Он пытался ее утешить.

Взяв со столика в гримерке пустые ножны, он спрашивал у нее:

— А шпага у него была? Или одни только ножны?

Администраторша смотрела на него отсутствующим взглядом, а потом произносила:

— Слушайте, это же все не правда.

— Что не правда?

— Куда его увезли? Он же ни в чем не виноват. Вы же понимаете, что он ни в чем не виноват, а?

— Я не знаю.

— Объясните там у себя, что все было вообще не так. Вы можете им объяснить?

Стогов прикуривал сигарету от догоревшей предыдущей и отвечал:

— Не могу. Я ведь даже и не милиционер. Я всего лишь консультант по вопросам истории и искусствоведения.

Прежде чем покинуть место преступления, майор взял его за рукав и четко проговорил:

— Иди домой. Ни во что тут не лезь. Сегодня твои услуги явно не понадобятся. Мы уж без тебя как-нибудь, понял?

Он понял. Именно поэтому он и сидел теперь в том же самом заведении, в котором сидел вчера, и будет сидеть завтра. В котором, наверное, проведет и всю жизнь. Потому что, куда еще ему было идти? Куда бы он ни пришел, там уж как-нибудь разберутся и без него.

В кафе играло радио. Стогов знал эту частоту: джазовое «Радио Эрмитаж». Пошлые штучки, типа саксофонных соло, но в такую погоду ничего другого слушать и не хотелось. По столу ползла наглая, не желающая никуда улетать муха. Стогов накрыл ее бокалом и посмотрел, как она растерялась. Потом приподняв аккуратно край бокала он пустил внутрь струйку дыма и по секрету сказал мухе:

— Добро пожаловать в мой мир, дружище. Теперь ты тоже будешь всю жизнь долбиться головой в невидимые стены. А потом умрешь, и никому не будет до тебя дела.

Судя по всему, последний бокальчик был лишним. Стогову казалось, что это понимает даже муха. Барменша подошла убрать грязную посуду. Ее на столе скопилось довольно много.

— Еще принести?

— Да, принесите. Два по сто пятьдесят.

— Что-нибудь закусить? Салат? Пиццу?

— Денег нет.

— Девушка вон та про тебя спрашивала.

— Вы же знаете, мне последнее время как-то не до девушек.

Дождь все еще барабанил в окна. Почему этот город построили именно здесь? — мучался он. Хотя бы чуточку ближе к теплым и солнечным краям — почему именно здесь? Дождь в Петербурге идет всегда, а работы для такого парня как я, в Петербурге просто нет, — думал он. Только консультировать черт знает кого, по вопросам, в которых никто не желает разбираться. И ладно бы только отсутствие перспектив, так ведь еще и этот чертов вечный дождь. Круглый год осень, и хотя в этом году осень довольно теплая, но даже самая рекордная жара у нас, — все равно холоднее, чем зима где-нибудь на Карибах, откуда к нам притекает Гольфстрим, а наша собственная зима длится восемь месяцев в году, и пусть девушки на улице ходят пока с загорелыми голыми ногами, — не успеют они и глазом моргнуть, как на ноги придется натянуть чулочки, а сверху еще и джинсы, а если зима выдастся совсем уж серьезной, то может быть даже и валенки. А потом снег растает, и сразу начнется дождь… а потом я стану совсем старым и никому не нужным, а дождь все не кончится… впрочем, вряд ли я кому-то нужен даже сегодня.

Из-за столика у входа выбралась улыбчивая девушка. Вблизи она оказалась еще менее симпатичной, чем казалась издалека.

— Скучаешь?

— Не настолько.

Он был уже так пьян, что поднять на нее глаза смог лишь с трудом. Она все равно села к нему за стол.

— Да ладно тебе. Я смотрю ты тоже совсем один.

Стогов усмехнулся и залпом допил все, что еще оставалось в бокале.

5

— В каких отношениях ты состоял с исчезнувшим актером?

— В каких-то состоял.

— Конкретнее.

— Что вы хотите услышать?

— Я хочу, чтобы ты сказал правду.

— Вы действительно этого хотите? Мне вот кажется, вы хотите просто меня посадить и закрыть дело.

— Давай не будем заниматься демагогией?

— Давайте.

— У тебя в кабинете обнаружена целая куча денег, принадлежащих пропавшему.

— Допустим.

— И я хочу, чтобы ты рассказал мне, как они там появились.

— Это рассказать я как раз могу.

— Отлично. Капитан вы записываете?

— Вчера, перед тем, как исчезнуть, он пришел ко мне в кабинет.

— Зачем?

— По личному делу. Пришел с этой самой пачкой денег в руках. И стал кричать на меня…

— Почему?

— По причинам личного характера. А в конце беседы швырнул мне эти деньги в лицо, ушел к себе в гримерку, заперся там и больше его никто не видел.

— И это все, что ты можешь рассказать?

— Все.

— Дурака из меня решил сделать, да?

— Почему?

— «Пришел, кинул мне в лицо годовую зарплату, а потом, чтобы не доставлять хлопот, просто растворился в воздухе!».

— Но вы хотели правду. Это правда.

Перед капитаном Осиповым лежал чистый бланк протокола допроса. Осипов успел заполнить шапку и дошел до фразы «По сути заданных мне вопросов могу показать следующее…». Теперь он ждал, когда же можно будет записывать дальше. Иногда вынимая из кармана телефон, он нажимал кнопку вызова. Стогов, как обычно опаздывал на службу, но Осипов не терял надежды хотя бы дозвониться до него.

Он нажимал кнопку, и сигнал послушно шел через соты сотовой связи, отыскивая в пятимиллионном Петербурге нужного абонента. У Осипова был довольно дорогой телефон, а аппарат, на который поступал его вызов, был старым, царапанным, потрепанным немилосердной судьбой. Джинсы Стогова валялись в ванной, а телефон лежал в переднем левом кармане этих джинсов. На мониторчике высвечивалась надпись «О»: записывать фамилию абонента дальше Стогову было лень. Хозяин аппарата лежал в комнате на диване и не слышал звонка.

Осипов нажал кнопочку «Завершение вызова» и положил телефон на стол перед собой. Несколько раз переложил с места на место дешевые шариковые ручки, поднял глаза на майора. Рукава на рубашке майор закатал и всем телом теперь нависал над особенно маленьким в этой ситуации режиссером.

Насчет того, что режиссер расколется, Осипов не переживал. Технологию допроса его шеф освоил блестяще. Знал, как именно себя вести, чтобы добиться результатов. Где нужно, майор повышал голос, где нужно, свирепо бил кулаком в стену, сыпал смутными угрозами, и усмехался так, чтобы у допрашиваемого кровь стыла бы в жилах. Все это выходило у него просто отлично. Единственной проблемой было то, что сегодня с утра допрашивать ему выпало карлика и от этого безотказные приемы выходили какими-то вымученными. Даже самому себе майор казался актером дурацкого шоу.

— Я последний раз предлагаю тебе оформить явку с повинной. Это облегчит жизнь нам и на суде послужит обстоятельством, смягчающим твою вину. Ты же хочешь, чтобы суд принял во внимание твое искреннее раскаяние, правда?

Обеими ладонями режиссер потер опухшие веки. Первая ночь в камере явно далась ему тяжко.

— Бред какой-то. Все, что вы делаете, очень нехорошо.

Майор наклонялся к нему поближе и почти шептал:

— А кто тебе сказал, что я собирался быть хорошим?

Капитан вздохнул и еще раз попробовал дозвониться до Стогова. Гудки выходили долгими и невеселыми. Осипов насчитал их приблизительно восемь, а потом на том конце все же послышалось хриплое «Але?». Капитан встал, вышел из кабинета, плотно закрыл за собой дверь и только после этого спросил:

— Ты где?

— Не знаю. Не исключено, что в аду.

— Бегом на службу. Майор тебя убьет.

— Передай, что он может не беспокоиться. Скорее всего, в ближайшие две минуты я сдохну и сам.

— Вчерашний режиссер вроде как решил дать признательные показания.

— Ладно. Скоро буду. Вернее не очень скоро.

— Давай бегом!

Одежда лежала на полу ванной, будто истерзанный труп врага. Почему накануне он стал раздеваться именно тут, Стогов не помнил. Несколько гипотез на эту тему у него имелось, но додумывать их хотя бы до середины ему было противно. Какое-то время он неподвижно постоял посреди ванной. Хотелось, чтобы это время не заканчивалось никогда. Но оно закончилось: Стогов подошел к унитазу, и едва успел наклониться. Рвало его долго и мучительно.

Умыться ему все же удалось. Не с первого раза и даже не со второго, но удалось. После этого он открыл дверь ванной и вернулся в комнату. Ты выглядела так, будто ее бомбили. Через большое окно был виден кусочек Фонтанки, а на диване, завернувшись в простыню, спала девушка. Фонтанка выглядела красивой, а девушка нет. Еще снаружи шел дождь.

Стогов попробовал включить свет. Непонятно зачем: последняя лампочка перегорела еще на прошлой неделе, и ему это было отлично известно. Возможно, это была защитная реакция организма на весь тот хаос, в котором организму приходилось жить последние несколько месяцев. Может быть, организму казалось, что если совершать эти простые и понятные движения, то постепенно все встанет на место. Ты протягиваешь руку и зажигаешь свет. В квартире становится светло и уютно, а через какое-то время светлым и уютным становится и все остальное.

Жаль, что этот фокус не срабатывал. Брюки он не мог выстирать уже больше двух недель, а единственным продуктом в холодильнике был кусочек чего-то давно испортившегося в целлофановом пакете. Ничего уютного жизнь в ближайшее время не обещала.

Стогов сходил на кухню, попил воды из-под крана и подумал, что со спящей в комнате девицей нужно что-то делать. Насчет того, что именно, не было ни единой идеи. Он вернулся в комнату и посмотрел на девицу повнимательнее. Интересно, говорила ли она вчера, как ее зовут?

Девица открыла глаза и улыбнулась.

— Приготовишь мне завтрак?

— Завтрак?

— Ну да. Кофе… бутерброды…

— Ты хочешь, чтобы меня вырвало прямо здесь?

— Фу, какой ты не романтичный.

Она приподнялась на локте и осмотрела комнату. То, что удалось разглядеть, ей не понравилось.

— Не знаешь, куда мы вчера зашвырнули мое белье?

— Повторяю: ты хочешь, чтобы меня вырвало прямо здесь?

Она отыскала-таки одежду, натянула колготки, попросила, чтобы он застегнул ей бюстгальтер, а когда он не смог (руки тряслись так, что он чуть не оцарапал девице спину), посмотрела на него внимательнее.

— Фигово?

— Не то слово.

— Почему ты так живешь?

— Наверное, в этом месте я должен спросить как «так», да?

— Да.

— Подруга, не могла бы ты собираться побыстрее? Неловко об этом говорить, но мне тут звонили со службы и просили подъехать. Наверное, скоро мое начальство будет звонить снова. Что ему передать?

Начальству Стогова было, впрочем, не до того. Как раз в эту минуту на мобильный майору звонила жена. Отрываться от допроса не хотелось. Разговор с женой у майора вышел недолгим.

— Слушай, ты русский язык понимаешь? Нет? Сколько раз я тебе повторял: не звони мне на работу! Все! Дома поговорим!

Он положил трубку и вернулся к режиссеру:

— Так где ты говоришь, спрятано тело?

— С чего вообще вы взяли, что его кто-то убил?

— Посреди твоего кабинета вот такенное пятно крови. А вот результаты экспертизы, согласно которым у тебя на руках есть микро-следы той же самой крови.

— И что?

— Откуда у тебя на руках кровь? Дятла с ладошки кормил?

— Ну, хорошо. Это действительно кровь нашего пропавшего актера.

— Отлично! То есть ты признаешь, что убил его?

— Нет, не признаю. Я всего лишь треснул ему по лицу и у него из носу пошла кровь.

— Отличная версия! Она наверное вся вытекла и этот пропавший просочился по перекрытиям ниже этажом, да?

— Очень, просто очень смешно!

— Куда ты дел тело?

— Это мне нужно у вас спросить. Кто вообще сказал, что было хоть какое-то тело? Или вы считаете, что раз он был лилипут, то я просто зарезал его перочинным ножичком и вынес из театра во внутреннем кармане?

— Я не знаю, куда ты дел тело. Но ты не выйдешь из этого кабинета, пока все мне об этом не расскажешь.

Осипов скучал у себя за столом. Допрос продолжался уже почти три часа, но вписать в протокол хоть слово по существу ему так и не удалось.

— Хорошо. Давай зайдем с другого конца. Свидетели показывают, что твой исчезнувший сотрудник последнее время сорил деньгами. Ты подтверждаешь эти показания?

— Подтверждаю. Что-то около месяца назад он действительно вдруг разбогател. Стал приглашать других актеров в рестораны… часы себе купил.

— Вот и расскажи, откуда у твоего пропавшего сотрудника взялись такие денежные суммы.

— Почему вы спрашиваете об этом у меня?

— А у кого ж мне спрашивать?

— У него самого и спросите!

— Как же я могу у него спросить, если он бесследно исчез?

— А я-то здесь причем?!

— То есть, где он взял деньги, ты не знаешь?

— Не знаю.

— А кто знает?

Дверь в кабинет открылась. Запыхавшийся и мокрый внутрь зашел Стогов.

— Я знаю!

Капитан Осипов непроизвольно взглянул на часы. Сегодня их консультант опоздал на службу не так и сильно. По крайне мере до обеденного перерыва было еще далеко. Выглядел он не очень, хотя, судя по запаху, по пути на службу успел заскочить в кафе. Стогов прошел за свой стол, сел, выставил далеко в проход свои ноги в грязных кедах, посмотрел на майора. Перед собой на стол он положил иятый полиэтиленовый пакет.

— Что это? — спросил майор.

Стогов вытащил из пакета здоровенную старинную шпагу с тяжелым эесом и положил ее на стол перед собой.

— Шпага с золоченым эфесом. Вещь старинная и цены немалой. Чуть не сто граммов золотого напыления. Но главная ценность даже не в этом, а в том, что от роду этому клинку чуть не триста лет. Представляете? Перед вами середина XVIII столетия.

6

Вечером этого же дня был совершен телефонный звонок, который многое в этой истории поменял. Человек, на правой руке которого не хватало указательного пальца, набрал номер и сказал в трубку несколько слов. Чем привел в действие сложную цепочку событий, которые завершились не скоро и совсем не так, как хотелось бы большинству, задействованных в истории лиц.

Впрочем, пока говорить об этом еще рано. Поэтому мы возвращаемся в служебный кабинет, где Стогов демонстрирует коллегам старинный клинок.

7

Майор вызвал конвойного и велел задержанного увести. Режиссер сложил руки за спиной и не оборачиваясь вышел из кабинета. Только после этого майор поднял глаза на Стогова. Тот совсем ему не нравился. Ну, просто ни капельки не нравился.

— Все-таки странно, что такого типа, как ты, до сих пор не поперли со службы.

Стогов вытащил из кармана куртки сигареты и закурил. Несмотря на то, что вообще-то курить в их кабинете было запрещено.

— Не любите гуманитариев?

— Да как же вас не любить? Вы ведь такие милые ребята. Иногда даже бываете трезвые.

Майор двумя руками взял шпагу и немного ее порассматривал.

— Где ты это взял?

— В куртке пропавшего актера вместе с бабками лежали квитанции. Целый ворох квитанций, которые вы, товарищ майор, поленились даже прочитать. Судя по этим квитанциям, наша исчезнувшая звезда уже месяц сдавала в ломбард какие-то вещи. Утром я туда заехал и посмотрел, что это за вещи. Большую часть работники ломбарда успели сплавить, но вот шпагу я успел конфисковать.

— Ты просто пришел и забрал эту штуку из ломбарда?

— Ну, да. Оставил им расписку и забрал.

— А что еще он туда сдавал?

— Ломбардщики темнят. Но судя по ордерам, сплошь какие-то удивительные предметы. Старинные украшения. Ордена. Пуговицы с камзола трехсотлетней давности.

— Пуговицы?

— Ага.

— И где по-твоему он все это добро раздобыл?

— Понятия не имею.

— Прямо трехсотлетней давности говоришь?

— Трехсотлетнее не бывает.

Майор вернулся к себе за стол.

— Все равно непонятно. Разжился где-то целой кучей антиквариата. Вместо того, чтобы продать ее на аукционе и потом всю жизнь загорать в Гоа, за копейки сдал в ближайший ломбард. А полученные бабки кинул в лицо этому Режиссеру и через мгновение пропал. Фигня какая-то.

Стогов только пожал плечами. Он продолжал выпускать дым, самодовольно улыбаться и пахнуть всем тем, чем полагалось пахнуть такому противному типу, как он.

— Чего ты молчишь?

— Расследовать преступления, товарищ майор, это не моя работа. Я ведь не милиционер. Всего лишь консультант по вопросам истории и искусствоведения. Но как профессиональный историк хотел обратить ваше внимание на одну деталь. Видите, на эфесе изображен герб владельца? Вот тут. Толстый мужчина в монашеской сутане, два скрещенных клинка и латинский девиз.

— И что?

— Да, в общем-то, ничего. Просто это герб старинного прусского баронского рода фон Мюнхгаузенов. А девиз принадлежит довольно известному отпрыску этого рода, Карлу-Фридриху Иерониму, барон фон Мюнхгаузену.

Он посмотрел майору прямо в глаза и усмехнулся:

— Слышали о таком?

8

С набережной дуло. Она свернула с Литейного, и ветер перестал совсем уж раздувать плащ на ее маленьком теле, но все еще чувствовался. Третья дверь по Шпалерной, — и разумеется никаких вывесок. Просто крашенная в серое дверь, тяжелая и высотой в четыре ее роста. Или в два роста обычного человека.

Когда-то, лет триста тому назад, на этом месте располагался небольшой дворец царевича Алексея. Потом царевич что-то не поделил с монаршествующим родителем и попытался бежать из России, но был возвращен сюда и, говорят, погиб под пытками, руководил которыми лично папа царевича, всероссийский самодержец Петр Великий, он же Первый. Город только-только строился. Помещений не хватало. В опустевшем дворце стали временно содержать арестантов. Потом его перестроили под дом предварительного заключения. Накануне революции перестроили еще раз, и тогда это была самая комфортабельная тюрьма империи. А теперь это был просто один из городских следственных изоляторов, и администратор Театра лилипутов пришла сюда, чтобы получить коротенькое, всего на десять минут свидание с арестованным режиссером того же театра.

Ждать пришлось больше часа. Она просто села на неудобную, обитую липким пластиком скамейку в коридоре и молча ждала, пока женщина в форме не назовет ее фамилию. Проходившие по коридору сотрудники косились в ее сторону и удивленно задирали брови. Но как раз к этому она привыкла. Всю жизнь, люди, с которыми она общалась, удивленно задирали брови: такая маленькая, а смотри-ка ты, умеет разговаривать!

Потом ее наконец вызвали. Офицер сопровождения довел ее до узкого прохода и там старший смены задал ей положенные вопросы: имя?.. фамилия?.. к кому?.. что несет? Старший сидел за толстенной, сделанной из армированного бетона, будке и общался с ней через узенькое окошко, которое располагалось слишком высоко, чтобы она могла видеть его лицо. Откуда-то сверху звучал голос, а она послушно отвечала на вопросы.

После этого металлические ворота отъехали в сторону, и ей было разрешено пройти внутрь. Несколько лестничных пролетов, громыхающие при ходьбе металлические мостки, висящие над внутренним двориком, потом несколько лестничных пролетов вниз. Офицер сопровождения отпер дверь в комнату свиданий и пропустил ее вперед.

— Что именно вы передаете задержанному?

— Вот. Личные вещи. Теплый свитер.

— Сигареты передаете?

— Нет. Он у меня не курит.

Офицер усмехнулся. Ему ужасно хотелось спросить у этой маленькой женщины, почему именно ее мужчина не курит? Неужели боится не вырасти? Он, однако, сдержался.

— Ждите. Его сейчас приведут. У вас будет десять минут.

— Хорошо.

Потом дверь хлопнула еще раз. Режиссера пропустили внутрь и заперли за ним дверь. Он прошел внутрь и молча сел на неудобную, привинченную к полу, скамейку.

— Привет.

Ей хотелось плакать, но она сдерживалась. Потом, уже выйдя обратно на продуваемую ветром с Невы набережную, она обязательно расплачется. Но не сейчас.

— Как тебя здесь кормят?

— Ничего. Спасибо. Как дела в театре?

— О чем ты? Какой к черту театр?

— Ну, рано или поздно это ведь кончится. Я выйду отсюда и мы снова будем работать в театре.

Они еще помолчали. Потом она все-таки сказала:

— Расскажи им, из-за чего вы поругались.

— Обойдутся.

— Если ты будешь молчать, они тебя посадят.

— Наверное, посадят, да.

— Зачем тебе все это нужно? Расскажи им все, как есть. Объясни, что дело всего-навсего в том, что он хотел, чтобы я ушла к нему. Расскажи, как он швырялся деньгами и кричал, что в отличие от тебя способен меня обеспечить, — и все кончится.

— Ничего не кончится.

— Почему?

— Ты думаешь, они не понимают, что я не при чем? Просто эта штука так устроена. Им нужно кого-нибудь посадить, а я — самая подходящая кандидатура. И что бы я им не рассказал, если им это нужно, они все равно меня посадят. По-другому эти люди просто не умеют. Им обязательно нужно посадить кого-нибудь маленького и бессловесного. В этом смысле никого лучше меня им просто не найти.

— Но это же не справедливо!

— Справедливость придумана для больших людей. А мы — маленькие. Маленьким надеяться не на что. Если сказали сидеть, придется сидеть.

Она не вытерпела и все-таки заплакала. Тихо, будто боясь его разозлить. Она сидела за столом, вздрагивала плечами и прижимала к лицу носовой платок, а мужчина, которого она так сильно любила, просто молча сидел напротив нее.

9

Стоявший на столе городской телефон зазвонил. Капитан Осипов снял трубку и представился.

— Да, здравствуйте, я узнал. Нет, товарищ майор уже ушел. Ну не знаю…. Может быть часа полтора назад. А что, мобильный не отвечает? Ну, тогда не знаю. Да, всего доброго.

За окном было темно, а пиво в бутылке успело нагреться. Он сделал еще глоток и объяснил лежавшему на диване Стогову:

— Звонила жена майора. Не может его найти.

— Да?

— Обращал внимание, как он с ней жестко?

— А с кем он мягко?

— У него работа такая.

— Ты думаешь? А я вот думаю, он просто мудак, которому нравится хамить людям. Даже собственной жене.

— Я смотрю, он тебе не нравится?

Спать Стогову хотелось просто ужасно. Но он все равно перевернулся на другой бок и объяснил:

— Была б моя воля, я пришил бы ему к лицу маску тюленя и выпустил бы в аквариум с акулами.

Сегодня майор оставил их на ночное дежурство. Раз в неделю каждый из сотрудников должен был оставаться в отделе на ночное дежурство. На случай возникновения обстоятельств, требующих незамедлительного реагирования. Все знали, что это никому не нужная формальность: какое-такое реагирование могло понадобиться от сотрудников их отдела? Поэтому, как только начальство уходило, дежурные сотрудники просто ложились спать. Ну, или как капитан Осипов выпивали пару бутылок пива и ложились спать уже после этого.

— Зря ты так демонстративно ему хамишь. Снимет он с тебя погоны.

— На свете столько разных погонов. А плеча у меня всего два. Зачем мне столько?

— Ты всерьез собираешься спать?

— Я почти совсем уже сплю. Предыдущая ночь выдалась нелегкой. Организму требуется отдых.

Капитан допил пиво, убрал бутылку под стол. Постоял перед окном, вернулся на место, открыл себе еще одно пиво. Все равно, сидеть просто так было скучно. Он отпер сейф, достал шпагу, несколько раз рубанул клинком воздух.

— Неужели этот тот самый Мюнхгаузен?

— Ага.

— Прекрати спать. Поговори с коллегой. Откуда у нас в городе его перстень?

— Почему нет? Он же жил в Петербурге.

— У нас в Петербурге? А почему тут изображен такой странный пузатый мужичок?

— Это монах. По-старонемецки «мюних». Фамилия Мюнхгаузен переводится «Дом монаха».

— Да?

Осипов все еще махал шпагой в воздухе.

— А оленя с деревом во лбу он тоже в Петербурге убил?

— Ага.

— Нет, серьезно: неужели это было в нашем городе?

— На том месте, где сейчас станция метро «Владимирская» при императрице Анне Леопольдовне находился заказник. В смысле сад, в котором разводили оленей под императорскую охоту. А вдоль Загородного проспекта росли вишневые деревья. Неужели ты не знал?

— Я, если честно и про императрицу Анну Леопольдовну-то первый раз в жизни слышу.

Стогов лежал на диване, отвернувшись к стене, и пытался заснуть. Осипову спать совсем не хотелось.

— Неужели, он эту самую шпагу в своей личной руке держал? Блин! Я ведь про Мюнхгаузена еще когда маленький был, в книжке читал. А теперь держу его шпагу. Будто руку ему пожал.

Шпага была тяжелая. И, наверное, очень дорогая. Капитан несколько раз переложил ее из руки в руку.

— А чего он вообще в Петербург-то приперся? Он же вроде немец был?

— Да, немец.

— И чего ему у нас понадобилось?

— В Петербург барон Мюнхгаузен прибыл по поводу сокровищ Ордена тамплиеров.

— Да ладно! Откуда у нас в городе сокровища Ордена тамплиеров?

— Долгая история.

— Ну, ты ведь мне ее расскажешь?

— Черт тебя подери! Знал бы ты, как у меня болит голова.

Стогов сел на диване и потер опухшие глаза. Потом включил компьютер, подождал, пока тот прогреется. Компьютеры в их отделе были старые и прогревались долго. Стогов успел выкурить сигарету, зато потом быстро нашел нужную страницу:

— Орешек знанья тверд, и все же, мы не привыкли отступать. На, просвещайся!

Капитан заглянул в монитор. Прочитал первое предложение: «Все началось с того, что в январе 1725 года в недавно основанной столице Российской империи скончался император Петр…».

— Что это?

— Тут все и о бароне и о сокровищах. А если ты попробуешь разбудить меня еще раз, я зарежу тебя вот этим старинным клинком.

Стогов плюхнулся обратно на диван и заснул, похоже, еще прежде, чем капитан успел придумать какую-нибудь остротку в ответ. Ну и черт с тобой, — подумал Осипов. Развернул монитор к себе и стал читать.

10

Все началось с того, что в январе 1725 года в недавно основанной столице Российской империи скончался император Петр.

Зима в том году была удивительно холодной. Над промерзшей почти до дна Невой высился силуэт недостроенного Петропавловского собора. Он был громадный, мрачный, сырой. Как и все в империи, которой уже четверть века правил Петр. А почти напротив собора, на левом берегу реки стоял деревянный дворец императора и в жарко натопленной спальне этого дворца метался и агонизировал его владелец. Одет он был в одну ночную рубашку, из-под которой торчали волосатые ноги, а лицом черен от недуга, измучен и небрит.

После праздника Крещения, император почувствовал первые признаки болезни, окончившиеся его смертью. Восемь дней подряд дворец оглашался его криками и стонами. Боль, похоже, была нестерпимой, и с каждым днем положение становилось лишь хуже. Боязнь смерти самодержца казалось даже и мелочной. Он то велел помиловать всех содержащихся в тюрьмах преступников, то наоборот отдавал жестокие и сумасбродные приказания. Состоявший при августейшей фамилии шотландский хирург Горн решил зондом проложить путь моче, но оказалось, что причиной задержки мочи был не камень, а едкая материя, скопившаяся в мочевом пузыре. Она образовала множество нарывов, воспалилась и разъела в конце концов тело императора изнутри.

На девятый день император окончательно потерял приличествующее достоинство. Он плакал, хватался за людей, стоящих у его одра и целовал им руки. Крики его были слышны по всей округе, и вскоре Петр был уже не в состоянии думать с полным сознанием о распоряжениях, которых требовала его близкая кончина.

Единственным, кто сохранял хоть какие-то остатки хладнокровия, был князь Меньшиков. Когда толстая и заплаканная супруга императора Екатерина попыталась с криками «Что же делать, Сашхен?! Делать-то теперь что?!», закатить ему истерику, он прилюдно отхлестал ее по щекам, лягнул обутой в ботфорт ногой и велел гвардейцам увести дуру вон.

Именно Меньшиков нашел в себе силы обратиться к Петру с просьбой огласить имя наследника. В спальню вместе с ним вошли нескольких ежащихся от ужаса придворных. Меньшиков склонился перед своим господином в поклоне и молча протянул Петру перо. Тот закричал сильнее обычного и засучил торчащими из-под рубашки ногами. Он смотрел на окруживших его постель приближенных и в ужасе мотал головой. Он хотел не умирать, а жить дальше, и не желал передавать трон кому бы то ни было.

Все же взять перо ему пришлось. Из последних сил самодержец вывел на листе «Отдайте трон…». Не на этом последние силы оставили его. Откинувшись на подушках, он выгнул спину в последнем напряжении сил и скончался. Женщины у входа в спальню в голос заверещали.

Детей мужского пола после Петра не осталось, зато прочих родственников, которые могли бы претендовать на трон, насчитывался почти десяток. Пока жалкого, измученного болезнью, мертвого Петра готовили к погребению, его бывшие соработники гадали, кому же достанется бескрайняя империя? Дамы с мушками на щеках, напудренные мужчины в треуголках, толстые священнослужители, усатые военачальники, — дворец гудел от слухов и предположений.

Сперва императрицей была провозглашена фаворитка скончавшегося императора, латышка и лютеранка Марта Скавронская, принявшая при коронации имя Екатерины Первой. В детстве Марта служила в семье прибалтийского пастора по фамилии Глюк. Потом вышла замуж за шведского драгуна. Официально этот брак так никогда и не был расторгнут. Во время Северной война будущая императрица досталась в качестве трофея капитану со смешной фамилией Боров. Помимо интимных услуг, девушка оказывала новому хозяину и услуги «портомои» (в смысле — стирала брюки). Ну, а дальше все шло по восходящей. У капитана пышечку-блондинку отобрал фельдмаршал Шереметьев, у него — светлейший князь Меньшиков, а уж наигравшись, Меньшиков подсунул девушку в постель самому императору.

На троне Екатерина просидела на троне два года. Вернее, пролежала: почти все это время она провела, лежа в спальне своего Летнего дворца. Просыпалась Екатерина к обеду, умываться отказывалась, предавалась чувственным утехам в обществе своего фаворита Левенвольде, а потом снова засыпала. Растолстела императрица так, что вскоре оказалась неспособна даже встать с постели. За последние три месяца правления встала только один раз. Она без конца ела французские пирожные, и страдала от целого букета неизлечимых болезней. Поэтому нет ничего странного в том, что всего пару лет спустя она неожиданно умерла. А тех, кого столь внезапная кончина сорока-с-чем-то-летней женщины все-таки удивила, больше никто и никогда не видел.

После Екатерины трон занял внук Петра Первого — Петр II. Этот император был одним из самых красивых монархов своего времени. Он мог бы кружить головы девушкам, но вместо этого влюбился в своего фаворита Ивана Долгорукого. Юноша признавался, что «и дня не может прожить без милого друга». Девятнадцатилетнему Долгорукому он присвоил чин генерала и по два раза в месяц награждал его высшими орденами Империи. Впрочем, иногда, для разнообразия, спал и с собственной теткой — будущей императрицей Елизаветой.

Жизнь юного самодержца состояла из охоты, охоты и еще раз охоты. В перерывах между охотами устраивались танцы и попойки. Выдержать такой ритм для юного организма оказалось не под силу. Еще три года спустя император простыл и, пару дней помучившись, умер. Так по крайней мере было сообщено подданным.

По слухам, его последними словами были:

— Сани запрягайте. К сестре поеду.

Сестра императора, великая княжна Наталья умерла за два года до этого. Куда именно поехал Петр Второй доподлинно нам не известно. Зато известно, что трон после его смерти начал и вовсе гулять по рукам. Во главе империи по очереди вставали несколько женщин, насчет принадлежности которых к августейшей фамилии усомнился бы любой, способный трезво взглянуть на вещи. Таковых, однако, было в империи немного, а те, кто все же был, предпочитали даже наедине с самими собой не задаваться вопросом, кто же реально стоит за всем происходящим.

Последним императором, в жилах которого текла хоть капля крови Романовых, был годовалый младенец Иван VI Антонович, внучатый племянник Петра. Трон достался ему, разумеется, в результате очередного дворцового переворота, о котором подданным, разумеется, ничего не было сообщено. Реально за юного самодержца правила его мать — золотоволосая немка Анна Леопольдовна.

Юная Анна была прекрасна и легкомысленна. Ей едва исполнилось двадцать два, а ее ближайшей подружке Юлии Менгден не было и двадцати. Английский посланник баронет Корф писал, что милые девушки проводили ночь в одной постели. Помимо них в постели могло находиться сразу трое-четверо мужчин, причем муж Анны Леопольдовны ночевал в той же самой комнате, но внимания на происходящее не обращал.

Так продолжалось некоторое время, после чего подданные узнали, что светлейшая государыня осознала-таки: управление государством — дело для нее непосильное. И осознав, добровольно отдала престол своей троюродной сестре, Елизавете, а сама решила удалиться на покой.

По столице ползли слухи, что на утро после добровольной передачи престола, трупы из дворца государыни вывозили подводами, а запекшуюся на наборных паркетах кровь лакеи не могли оттереть никакими гишпанскими растворами, и кое-где эта кровь виднелась даже годы спустя. Но лишних вопросов жители государства привыкли не задавать: Елизавета, так Елизавета. Говорят, добрая государыня, а ничего больше набожному и трудолюбивому народу знать было и не нужно. Народ ведь, как известно, это просто очень много маленьких и по большей части безымянных людей. Год спустя золотоволосая Анна к громадному огорчению Елизаветы, и всего Двора, неожиданно скончалась от своей давней болезни. Подданные, как и положено, ее оплакали: такая молодая и так неожиданно умерла — бедняжка! О судьбе низложенного императора-младенца и его родных спрашивать никто не стал.

Подробности стали известны лишь много лет спустя. Да и то, не полностью: многое и сегодня приходится восстанавливать буквально по крупицам. В ту ночь, когда трон достался доброй государыне Елизавете, отец Иоанно VI до последнего отбивался от наседавших гвардейцев и с одной шпагой умудрялся почти час сдерживать их натиск в комнату, где под кроватью прятались его жена и сын. Он надеялся, что из Гатчины успеют подойти верные уланы, а из Ораниенбаума полк прусских кирасиров. Он дрался, будто одержимый, он зарубил троих, Алексею Орлову клинком выбил глаз, а его брату Михаилу отрубил палец на правой руке, но помощь так и не пришла. Отец императора-младенца получил восемь штыковых ран в грудь (даже медики не верили, что он выживет, но он выжил), а мать была до полусмерти избита гвардейцами, скручена и увезена. В ту ночь ребенка навсегда разлучили в родными и больше он никогда в жизни их не видел.

Он вообще мало, что видел. Бывшего императора, который пребывал в том возрасте, когда не мог не только бежать, но даже еще и толком ходить, охраняли с невиданной строгостью. По распоряжению новой (доброй) императрицы, приходившейся ему двоюродной теткой, ребенка заперли в крошечной каменной каморке три на два метра. После того, как узник достиг совершеннолетия, режим содержания был ужесточен еще больше. В инструкции по обращению с ним значилось: «Сажать арестанта на цепь и бить его палкой, буде он какие чудобразия чинить станет».

Главное, впрочем, даже не это. Чтобы никто даже из охранников не опознал бы «безымянного колодника», лицо его постарались скрыть со всей возможной надежностью. Сперва обсуждался вопрос сжечь черты лица до полной неузнаваемости, приложив к ним полосы расплавленного свинца. Но остановились на более гуманном способе. Лицо Иоанна Шестого было навеки скрыто под металлической маской. Впервые ее надели экс-императору в возрасте трех лет, а потом, по мере его взросления, иногда заменяли на более подходящую по размеру. Охрана, которой не сообщалось, кого именно ей предстоит охранять, не могла взять в толк подобных строгостей. Офицеры в зеленых камзолах и со шпагами на бедре лишь хмыкали в усы, глядя, как заключенный в камере ребенок пытается заниматься своими обычными детскими делами (с чем-то играет, пытается облизывать пальчики), — а на лице у него жуткого вида чугунная маска.

Дни бывшего императора проходили в четырех стенах. Целыми днями он просто ходил из угла в угол своей вечно затемненной и сырой камеры. При дворе об Иоанне старались забыть. Так проходили десятилетия. До тех самых пор, пока персоной юного узника не заинтересовался знаменитый международный авантюрист, смельчак и красавец, человек, который всегда добивался поставленных целей. Осенним днем 1767 года в Северную Пальмиру, она же Северная Венеция, прибыл барон Карл-Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен.

На бедре у барона висела старинная фамильная шпага с роскошно украшенным золоченым эфесом. Почему-то именно эту деталь чаще всего упоминали его современники. В город барон въехал по Рижскому тракту и дальше события стали развиваться стремительно…

…

На столе зазвонил городской телефон. Осипов машинально посмотрел на часы: тридцать пять минут первого.

— Нет… Нет, товарищ майор не возвращался. Да вы не переживайте так. Наверное, скоро придет. Просто у нас в отделе сейчас действительно завал. Очень много работы.

Капитан положил трубку. Стогов спал, отвернувшись к стене. За окном все еще шел дождь. Осипов открыл себе еще одно пиво, закинул ноги на стол и стал читать дальше.

11

Наутро по распоряжению майора был назначен следственный эксперимент. Чтобы передать дело в прокуратуру и умыть руки нужно немного: во-первых, чтобы подозреваемый сам во всем сознался, а во-вторых, записать его рассказ на видеокамеру, чтобы потом использовать в суде. С первой фазой (считал майор) они худо-бедно разобрались, пора переходить ко второй.

Стогов проснулся рано. Удивился, что голова болит меньше, чем обычно. Сходил всполоснуть лицо в служебный туалет. Заезжать домой переодеться смысла не было. Он просто вышел из двери своего отдела на улицу и долго курил, глядя на льющуюся с небес воду.

(Знаешь, алкоголь… Когда-то ты обещал сделать меня лучше, умнее, красивее и интереснее людям. Но недавно я посмотрел в зеркало… Знаешь, алкоголь… В общем у меня к тебе пара неприятных вопросов.)

Вместе с Осиповым они выпили по омерзительному эспрессо в кафе напротив отдела и на общественном транспорте двинули в сторону лилипутского театра. Майор и парни из следственной бригады уже ждали их перед входом. Закованный в наручники режиссер сидел в служебном автобусе.

— Черт вас возьми! Наконец-то! Сколько можно ждать? Пошли!

Все пожали друг другу руки, толкаясь плечами перед чересчур узкой дверью, протиснулись внутрь, загрохали каблуками по коридору. Майор двумя пальцами оторвал с двери гримерки бумажку с печатью «Не срывать!». Стогов достал из кармана сигареты. Внутри размокшей пачки их оставалось всего несколько штук.

— Где оператор?

— Здесь.

— Готов? Встань вот сюда. Нет, не так. Включай свою балалайку. Меня видно? А его? Давай!

Всем вместе стоять в тесной гримерке было тесно. Маленького поникшего режиссера поставили так, чтобы оператору было удобно снимать. Майор набрал в легкие побольше воздуха, оттарабанил положенное вступление (дата-время-место-я-такой-то-действующий-в-рамках-дела-номер-такой-то-возбужденного-такого-то-числа-по-такой-то-статье…) и задал первый вопрос:

— Расскажите, как все происходило.

Режиссер молчал. Стоял, смотрел в пол и никак не реагировал.

— Что вы молчите?

— Мне нечего сказать.

— Расскажите, где именно вы стояли, когда убивали… э-э-э… как там его звали?

— Мне нечего сказать.

— То есть, вы отрицаете тот очевидный факт, что имеете отношение к исчезновению артиста вашего театра?

— Отрицаю.

— И не хотите признаться, куда именно дели тело?

— Не хочу.

— Тогда…

Слева от оператора что-то с грохотом свалилось на пол. Оператор скосил на звук глаза. Что именно там свалилось, разглядеть не выходило. Видна была только виноватая физиономия Стогова.

Майор махнул оператору рукой:

— Выключай.

Тот послушно выключил камеру и сделал шаг в сторону. У них в отделе все прекрасно знали: когда следственные действия ведет майор, под ногами лучше не вертеться.

— Слушай, что ты вертишься под ногами, гуманитарий? Тебе где сказали стоять? В сторонке? Ну так и стой в сторонке.

— Извините. Я запнулся за вот эту штуку.

— Что это?

— Это шпага. Валяется под ногами, чуть не упал.

Майор смотрел на Стогова в упор, но совсем на него не злился. Почти жалел. Грязные волосы, опухшая физиономия, давно не стиранная куртка. Смысла наказывать его не было никакого. Этот тип сам наказал себя так, что хуже не придумаешь.

Он опустил глаза на шпагу, которую Стогов все еще держал в руках.

— Где ты это взял?

— Странная штука для гримерки артиста, правда? Зачем лилипуту такая здоровенная шпага? Но, знаете, я тут спрашивал у администраторши. Она говорит, что у парня был номер в костюме мушкетера. Вон на столике и ножны от шпаги лежат. Не обращали внимания, товарищ майор? Кстати, ножны к этой шпаге совсем и не подходят.

Стогов сделал шаг к гримерному столику. Там действительно лежали ножны от шпаги. Но совсем маленькие, явно не от того клинка, который Стогов держал в руках.

— На полу комнаты валяется тяжеленная шпага. Это странно. А в кармане пропавшего лежат квитанции из ломбарда. Это тоже странно. На первый взгляд, связи между этими двумя странными фактами никакой и нет. Хотя с другой стороны: в ломбард пропавший сдал не что-нибудь, а шпагу барона Мюнхгаузена. Откуда он у него? Может быть оттуда, что особняк, в котором мы сейчас находимся, двести пятьдесят лет назад принадлежал, знаете кому? А как раз барону Мюнхгаузену и принадлежал. Так что может быть, шпага лежит тут не просто так, а?

Милиционеры молча смотрели за тем, как он шагает по комнате, машет этой своей шпагой и мелет откровенную чушь.

Потом Майор наконец спросил:

— Ты это все к чему?

— Ни к чему. Просто нашел лежащую на полу шпагу и теперь размышляю вслух. Никогда не пробовали? Вот смотрите: на гербе барона был толстый монах и два скрещенных клинка. Помните? Там еще завитушки по краям? Нет? Какой вы, однако, не внимательный. А вот, смотрите: тут на полу тоже есть изображение двух перекрещенных клинков. И завитушки такие же, как на гербе. Может быть, между изображениями есть связь?

Стогов руками сдвинул милиционеров к стене. Майор смотрел себе под ноги: там, на паркете, действительно были выложены два перекрещенных клинка. Хотя может быть и не клинка: паркет был совсем старый, исцарапанный миллионами шагов, отродясь не мытый. Стогов тыкал в пол своей дурацкой шпагой и продолжал кривляться:

— Вот они, видите? Два лезвия, а по середине… что тут у нас посередине? Два кольца, два конца, а по середине какая-то дырочка. Интересно, что будет, если попробовать ткнуть в эту дырочку шпагой, а?

Стогов присел на корточки, обхватил клинок двумя руками и резко, изо всех сил, воткнул лезвие в пол. Усилие, впрочем, было излишним. Часть пола послушно и почти без скрипа тут же отъехала в сторону.

— Ого! — сказал Стогов. — Похоже, тут у нас подземный ход.

12

Акт осмотра места преступления занял чуть ли не четырнадцать страниц. Составлявший его молодой лейтенант аж взмок, прежде чем дописал все до конца и заверил подписями понятых. За это время Стогов успел докурить свои сигареты до конца, сбегать в магазин еще за одной пачкой, а потом вернуться и надоесть всем вокруг так, что майор все-таки велел ему отправляться вместе с капитаном Осиповым в отдел, забрать там изъятую давеча шпагу и отвезти ее куда следует.

— Шпага лежит в сейфе. Знаешь, где ключ? Сдашь ее следователю, получишь взамен акт. Проверь там, чтобы все было правильно оформлено.

Выходя из гримерки, Стогов все-таки оглянулся. Дело было окончено. Совсем не так, как рассчитывал их майор, но все-таки окончено. Выбираясь из подземного хода, мужчины отряхивали перепачканные куртки и пиджаки. Щелкали вспышки фотокамер, все одновременно куда-то звонили. А майор стоял перед крошечным человеком и расстегивал наручники, надетые на его маленькие руки.

Наручники майор убрал в карман куртки. Режиссер потер запястья:

— Это все?

— Да. Можете идти.

Режиссер все еще снизу вверх на него смотрел.

— Совсем-совсем все?

— Ну, хорошо. От лица всего нашего отдела я приношу вам извинения за доставленные неудобства.

— А при чем тут отдел?

— Вы хотите, чтобы я извинился лично?

— Да я, в общем-то, от вас ничего вообще не хочу.

— Вот и хорошо. Тогда до свидания.

Стогов и капитан вышли на улицу. Капитан поднял воротник куртки. Прежде, чем шагнуть под дождь, прикурил и убрал зажигалку в карман. Стогов стоял слева от него и тоже смотрел на пузырящиеся лужи.

— Но ты понимаешь, что после такого жизни майор тебе больше не даст?

— Мне плевать.

— Он выгонит тебя со службы и постарается, чтобы тебя вообще больше никуда не взяли работать по специальности.

— Мне плевать.

— Тебе вообще ничего на свете не волнует?

— Вовсе нет. Меня волнует очень многое.

— Да?

— Меня волнует, почему мы, люди, так страдаем от одиночества, но все равно не в состоянии жить с кем-то еще. Меня волнует старое французское кино и книжки, написанные на странных языках. Хотя если честно, больше всего меня сейчас волнует хлопнуть джина. Вот сдадим шпагу, и могу показать, насколько сильно это меня волнует.

Служебные машины были все заняты. До отдела им пришлось добираться снова на троллейбусе. Через мокрое стекло Петербург выглядел, так, как и должен был выглядеть умирающий от отчаяния трехсот-с-чем-то-летний город. Он так навсегда и остался самым красивым городом планеты, просто теперь его красота было еще и очень грустной.

Осипов спросил:

— Ты с самого начала знал, что там подземный ход?

Стогов пожал плечами:

— Нет, конечно. Просто ткнул золотым ключиком в замочную скважину и посмотрел, что получится.

Осипов усмехнулся. В подземелье первым спустился их майор. Велел подать ему фонарик и бесстрашно полез вниз. А все остальные полезли за ним. Ступени были старые, стертые от времени. Кто, интересно, мог ходить по ним столько раз, чтобы они до такой степени стерлись?

Лестница закручивалась спиралью. Спускаясь, капитан успел почувствовать себя штопором. А в самом низу была комната. Совсем небольшая: стены из плесневелого рыжего кирпича, низкий потолок, посреди комнаты — мраморный ящик. Стогов спускался вслед за майором. Он подошел поближе, ладонью смел с ящика слежавшийся мусор. Мусора было довольно много, а под ним, на крышке, обнаружилась все та же картина: монах, два клинка, латинская надпись.

— Это то, что я думаю? — спросил майор. Говорить в крипте он стал почему-то вполголоса.

— А что вы, майор, думаете?

— Это не просто ящик, да? Это же гроб, да?

— Да, — ответил Стогов.

Он еще раз прочел надпись на зеленом от времени мраморе: «Карл-Фридрих Иероним, барон фон Мюнхгаузен».

— Как вы там, барон. Можно взгляну?

Навалившись, вдвоем с майором они сдвинули плиту в сторону. Как и положено, под крышкой гроба обнаружилось мертвое тело. Вернее, даже два: поверх старинных, истлевших от времени костей, скрюченный агонией и наряженный в сценический костюмчик лежал исчезнувший актер театра лилипутов.

Маленький и совершенно мертвый…

— Черт побери эти пробки!

Осипов вытянул шею, и попытался рассмотреть, что там впереди их троллейбуса? Троллейбус полз мимо кафе, в которых готовили блюда, от которых сдохли бы даже бездомные псы, мимо насквозь промокших зданий, мимо превратившихся в трясины пустырей, мимо витрин магазинов, торгующих всем тем, что никому на свете было не нужно, а потом окончательно встал. Люди, которые выехали из дому пораньше, чтобы успеть позавтракать перед работой, понемногу осознавали, что до работы им удастся доехать в лучшем случае к ужину. Зажатые, как буйволы в ущелье, автомобили совсем не двигались. Над стадами легковых автомобилей возвышались смертельно усталые маршрутки. С небес продолжало капать.

Им пришлось вылезти из троллейбуса и последние несколько кварталов до отдела пройти пешком. По пути Стогов объяснял капитану:

— Понятия не имею, как он на эту крипту наткнулся. Скорее всего, случайно. Пролез в подпол и там своими слабыми ручками как-то умудрился вскрыть могилу. Фантазии ему, похоже, хватило только на то, чтобы раз в неделю спускаться вниз и что-нибудь оттуда выносить. Ну, ты видел: у усопшего барона не то что ордена исчезли, а даже пуговицы с камзола срезаны. Похоже, в последний раз он собирался забрать из могилы шпагу. Даже принес с собой бутафорские ножны, чтобы легче было вынести ее из театра. Да только ему не повезло. Плита не удержалась, рухнула и заживо парня похоронила. Никакого злого умысла, сплошная нелепая случайность.

Они наконец дошагали до отдела, кивнули дежурному, отряхнули мокрые куртки.

— После этого сразу в кафе?

— Ну, да.

— Прямо сразу-сразу?

— А что, есть еще какие-то варианты?

Они поднялись в кабинет. Осипов отпер сейф и заглянул внутрь. Поднял на Стогова удивленное лицо. Потом еще раз заглянул внутрь сейфа.

— Где она?

— Кто?

— Шутки шутишь? Шпага, говорю, где?

— Должна быть в сейфе. Утром я ее сам туда запирал.

Стогов отодвинул капитана и заглянул внутрь. Полка, на которой еще утром лежал полиэтиленовый пакет со старинным клинком внутри, была пуста.

13

И вот тут мы можем вернуться к телефонному звонку, который был совершен накануне поздно ночью. Человек, лица которого в той темноте разглядеть вам бы все равно не удалось, достал из кармана только что купленный на рынке дешевый телефонный аппарат, вставил в него симку, приобретенную на вымышленную фамилию, и набрал номер. Голос у него был тихий, а имен во время разговора он старался не называть.

— Узнал меня? Это хорошо, что узнал. У меня к тебе дело. Нет, по телефону нельзя. Это очень серьезное дело и я хотел бы обсудить его лично. И чем скорее, тем лучше.

Человек послушал, что ответит ему собеседник и, не прощаясь, положил трубку. После чего вынул симку из аппарата, сломал пополам и выкинул. Через час, на другом конце города он точно так же выкинул и сам аппарат.

Если бы вы стояли рядом и могли видеть, как он это делает, вас, наверное, удивила бы его правая рука: на ней не хватало указательного пальца. Вернее не то, чтобы палец отсутствовал полностью, одна фаланга все-таки сохранилась, но вот двух верхних фаланг у пальца не было. Это впрочем, почти совсем не мешало мужчине, лица которого мы так и не разглядели. Выкинув телефон, он вернулся в машину, правой (искалеченной) рукой повернул ключ зажигания, потом той же самой рукой ловко щелкнул зажигалкой и только после этого нажал педаль газа.

На переднем пассажирском сидении, справа от него, лежала завернутая в полиэтиленовый пакет старинная шпага с тяжелым золоченым эфесом. На эфесе был изображен пузатый человек в монашеском плаще и два перекрещенных клинка.

Эпизод второй

Дело о потерянной голове

1

19 сентября.

16 часов 52 минуты.

Комната для допросов

В комнате явно не хватало освещения. Крашеные в мутное стены, ободранный стол, а у человека, который сидел за столом, на лице было небольшое родимое пятно. Слева на виске: будто кто-то слегка мазнул его кистью, вымазанной фиолетовой краской.

— У вас здесь хоть курят?

— Вообще-то нет. Но ты кури.

Вести протокол досталось, как обычно капитану Осипову. Тот выложил перед собой несколько шариковых ручек, быстро заполнил шапку (дата, время, паспортные данные, адрес по прописке) и приготовился писать дальше.

Мужчина с родимым пятном долго пытался вытащить сигареты из кармана. Вытащить не удавалось: на запястья у него были надеты металлические наручники. Майор сидел ровно напротив и с интересом наблюдал: вытащит или нет? Помочь он даже и не пытался. Слева от майора сидел Стогов, а еще левее — фифочка-блондинка из Управления, которая сегодня весь день инспектировала их отдел. Ногти у нее были выкрашены в ярко-красный цвет, и вообще маникюр был просто отличный, но это было единственное, что хоть как-то выдавало в фифочке женщину. В остальном, — просто еще один проверяющий офицер из Управления. Непроницаемое выражение лица. Слишком прямая осанка. Рубленые фразы. Чересчур внимательный взгляд. Головная боль в чистом виде.

Потом задержанный все-таки прикурил. К потолку поползла струйка дыма, — будто небольшое деревце, почти без веток. Майор задал первый вопрос. Задержанный в ответ только усмехнулся. Затянулся еще раз и только после этого стал отвечать. Голос у него был хриплый.

— Говорят, в Африке это средство используют уже тысячу лет. Причем, никакого культа вуду в этом нет, — все просто как аспирин. Пьешь бульончик перед сном, и проблемы, считай, решены. Жена будет в восторге до самого твоего восьмидесятилетия. Я не помню, с чего в тот раз зашел разговор, но он все время кричал, что это единственное средство. Не знаю, где он этого бреда нахватался.

— Он вам сам об этом рассказал?

— Сам, или не сам, — проверить-то все равно не получится. Голову ему срезало, как курице на птицефабрике. Я когда увидел, сам не поверил. Обернулся на грохот, а Валеркина башка уже катится по коридору. Только ушами за пол задевает.

— То есть вы признаете…

— Да ничего я не признаю! Чего вы на меня эти браслеты напялили? Началось-то все, считай, с шутки. А когда мы стали понимать, что ситуация выходит из-под контроля, останавливаться было уже поздно. Потому что я обернулся, а Валеркина голова катится по коридору.

Он потушил сигарету в пепельнице и откинулся на спинку стула.

— А главное, я до сих пор не могу понять, как этот ваш умник обо всем догадался? Потому что мы ведь все были уверены, что концов тут никто не найдет. Потому и не стали убегать, когда вы в нашу сторону направились. Вот скажи, как ты догадался, а?

Он повернулся к Стогову, и хотел сказать что-то еще. Да только слушать его лирические отступления майору было недосуг. В конструктивное русло допрос он вернул за считанные секунды.

— Всю эту красоту красивую ты своему адвокату изложишь. А сейчас давай по порядку. С чего в тот вечер все началось?

Мужчина потер скулу, на которой виднелось яркое родимое пятно, и вздохнул:

— Тот вечер начинался, как обычно. Кто мог представить, что все закончится так, как закончится? Я, по крайней мере, не мог…

2

18 сентября.

За тридцать часов до допроса.

Университетская набережная

Дождь лил с такой силой, что Исаакиевский собор на другой стороне Невы было почти не разглядеть. Он казался просто серой горой за рекой, а река казалось, скоро выйдет-таки из берегов и смоет к едрене-фене и этот город, и весь этот мир, и все, что казалось нам важным, перестанет казаться, а станет просто мусором на дне реки.

Машины их следственной группы не поместились перед служебным входом в Кунсткамеру, и часть из них пришлось парковать прямо на набережной. Стогов с капитаном Осиповым прятались от дождя под козырьком. Стогов просто курил, а Осипов пытался дозвониться до майора.

Дозвониться удалось не сразу. Но все-таки удалось.

— Да?

— Товарищ майор? Это Осипов.

— Вы уже на месте?

— Да. На месте. Ждем только вас.

— И этот умник тоже на месте? Или как всегда опаздывает?

— Нет, не опаздывает. Все тут.

— Знаешь, ты там давай сегодня без меня. Будешь за старшего. Осмотри все внимательно, свидетелей опроси.

— А вы?

— Я пока в отделе. Приедешь, доложишь, ладно?

— Ладно.

— Гуманитарию особенно расходиться не давай.

— Вы вообще не приедете?

— Не успеваю. Так что давай, действуй. За ход расследования отвечаешь лично, понял?

— Понял.

Стогов выкинул сигарету и посмотрел на капитана. Тот убрал мобильный телефон в карман и махнул рукой.

— Пошли. Поднимаемся, поднимаемся. Майора сегодня не будет.

Милиционеры стали вылезать из машин, вытаскивать из багажников оборудование, проходить внутрь. Служебная лестница в Кунсткамере была тесной и крутой. Мужчины поднимались гуськом, лбами почти упираясь в ягодицы впередиидущего. Стогов и капитан шли последними.

— Майор сказал, подъехать на место не сможет. Задерживается в отделе, какие-то дела. Велел разбираться самостоятельно, а потом доложить.

— Это хорошая новость. А в чем плохая?

— Плохой пока нет. Но не сомневаюсь, что скоро будет.

Они поднялись еще на пару лестничных пролетов, и Осипов все-таки спросил:

— Что-то уж больно вид у тебя довольный. С чего бы это?

— Не знаю. Просто рад тут быть.

— В Кунсткамере?

— Ну, да. Я говорил, что когда-то тут работал?

— Ого! Дай угадаю: ребенком-уродом?

— Очень смешно. Просто обхохочешься, как смешно.

Они наконец поднялись. Место преступления выглядело роскошно. Будто кладовая феи, которая терпеть прибираться. По полу были разбросаны, странные и очень странные вещи: ритуальные тибетские маски, зулусские кожаные щиты, обрывки древних папирусов, сушеные ящерицы, позеленевшие от времени арабские кувшинчики, а так же много чего такого, о чем прежде Осипов не слышал вообще никогда в жизни. Войдя в зал, капитан сразу же наступил подошвой ботинка на вырванную страницу какой-то древней рукописи. Не исключено, что страница стоила больше, чем он зарабатывал за всю жизнь. Среди всей этой красоты бродили милицейские эксперты в форме и без. Фотографы щелкали вспышками фотокамер.

У противоположной от входа стены на полу лежал человек. Он был абсолютно мертв. Ровно из-под левой лопатки у него торчало здоровенное копье с зазубренным лезвием и несколькими помятыми птичьими перьями вокруг древка. В принципе для того, чтобы быть мертвым, человеку вполне хватило бы и одного этого копья, да только тот, кто бедолагу убивал, очевидно, желал стопроцентной гарантии и вдобавок отрезал парню голову. Чумазые спортивные штаны с лампасами, такая же чумазая куртка, а выше воротника куртки ничего и нет.

Над пришпиленным к полу покойником милиционеров стояло особенно много. Руками никто ничего не трогал, но зазубренное копье мужчины рассматривали с большим интересом. Некоторые наклонялись к самому древку и качали головами. Вместе с ними стоял сотрудник музея. Молодой и выглядящий огорченным.

Осторожно переступая через разбросанные экспонаты, поближе к ним подошел Осипов.

— Здравствуйте. Мы из милиции.

— Здравствуйте.

— Скорее всего, это дело будут вести сотрудники нашего отдела. Так что, давайте поговорим.

— Давайте.

Осипов еще раз огляделся.

— Здорово у вас тут все распотрошили. Уже известно, что конкретно пропало?

— Не известно. Понимаете, у нас инвентаризация. Недавно предыдущий хранитель умер, и все эти коллекции передали мне. Моя фамилия Тихомиров, я аспирант, и даже толком не успел еще вступить в должность. И что именно передали, сказать пока не могу: мы только начали переписывать экспонаты, а тут к нам и залезли. Боюсь работы теперь на несколько недель. Может быть, на несколько месяцев. Все разгромили, вандалы.

Осипов вздохнул. Неизвестно кто влез в один из главных музеев города, неизвестно что именно тут украл, а потом отрезал себе голову, приколол себя на память к полу, а саму голову куда-то унес. И разбираться с этим теперь предстоит ему. Получающему всего лишь крохотную зарплату милицейского капитана. Он достал из папки листок бумаги и стал записывать ответы аспиранта.

— Давайте начнем с самого начала. Как вы говорите, ваша фамилия?

С одной стороны окна в зале выходили на Неву, а с другой — в небольшой садик позади Кунсткамеры. Стогов подошел к окну и выглянул наружу. Снаружи, в садике на деревьях желтели листья. Дождь немного стих. Под деревьями стояло несколько лавочек. На одной из них какие-то ханурики в дурацких куртках с самого утра пили алкоголь. Капли стекали по стеклу, и от этого хануриков было толком не разглядеть. И охота им, — поежился Стогов. — На улице-то… В такую погоду хотелось прямо в одежде залезть под теплое одеяло и лежать там с закрытыми глазами.

Осипов продолжал задавать аспиранту свои дурацкие вопросы.

— Ну, а хотя бы приблизительно: что они тут могли искать?

— Да что угодно! Вон видите ящики в углу? Согласно нашим документам они стоят запечатанными с 1794 года.

— И что там внутри?

— Никто не знает. Я же говорю: их никогда в жизни не вскрывали. Любой музей на свете, это просто очень большая куча очень старых экспонатов. Разобраться в которой способен только хранитель. Пока хранитель жив, есть надежда навести в этой груде хоть какой-то порядок. А не дай Бог умрет хранитель, — все, концов не найдешь.

— А хранитель, вы говорите, умер?

Аспирант подбородком указал на стену. Там висело фото с траурным кантиком. На фото был изображен пожилой мужчина в очках.

— Его звали Ростислав Васильевич. Он тут работал еще с довоенных времен, представляете? Но вы же понимаете, их время уходит. Последнее время он болел, на службе почти не появлялся.

— То есть, искать концы теперь бессмысленно?

— Абсолютно!

Капитан попробовал вспомнить, что еще обычно в таких случаях спрашивал у свидетелей его начальник. Вспоминались сплошь удары по печенке, да выпученные глаза писающихся от страха подозреваемых. Но в данном случае этот метод, наверное, не годился. Или, по крайней мере, годился не прямо сейчас. Он покусал кончик обгрызенной ручки, а потом, наконец, сформулировал еще вопросик:

— А как вы думаете, как злоумышленники могли сюда попасть?

— Это как раз не секрет.

Аспирант рукой показал на окно, у которого все еще стоял Стогов.

— Вот окно. Вон, видите, снаружи карниз? Подтянуться на руках. Выдавить раму. Спрыгнуть на пол. И до утра делай тут, что хочешь.

— У вас что, в залах нет сигнализации?

— На дверях есть. На окнах первого этажа тоже есть. А на нашем этаже нет. И не спрашивайте меня почему.

— Да? А я собирался.

— За почти триста лет существования нашего музея, это первая попытка ограбления. Теперь сигнализацию, наверное, поставят. Но до этого ее не было.

Осипов внимательно осмотрел оконную раму. Потом покусал ручку и на всякий случай осмотрел ее еще раз. Рама, как рама. Что делать дальше, написано на ней не было.

Аспирант переводил взгляд с экспоната на экспонат и причитал:

— Нет, ну какие вандалы! Вы посмотрите: не полнились даже носорогу рог отломить.

— А у него был рог?

— Вот такенный.

— Ладно. Рог мы тоже зафиксируем. А этот человек вам знаком?

Аспирант покосился на пришпиленного к полу покойника.

— Ну, в таком ракурсе мне трудно сказать. Думаю, при его жизни мы не встречались.

— То есть, это не кто-то из ваших сотрудников?

— У нас в музее не принято ходить на работу в спортивных штанах.

— А голова? Вы не знаете, где его голова?

— Может, укатилась в соседний зал? И там затерялась, а? Знаете, сколько у нас в музее отрезанных голов?

Осипов подошел поближе и сел на корточки. Ну да, спортивные штаны и отсутствующая голова. А еще — груда разбросанного вокруг холодного оружия: асегаи, мачете, самурайские мечи, средневековые секиры и все в таком роде. Мужчина лежит на животе, а в спину ему по самое древко всажено копье.

— Ты его сфотографировал?

— Да, товарищ капитан.

Он покрепче ухватился за древко и рывком вытащил копье из спины. Звук получился каким-то противным, чавкающим. Осипов не глядя, отдал копье стоявшему рядом сотруднику.

— На-ка. Подержи.

Покойник лежал на животе, поджав руки под себя. Аккуратно взяв покойника за плечо, капитан перевернул его на спину и из окоченевших рук выпал небольшой сверток. Что-то серое, скатанное в рулон.

— Оп-па! Что это тут у нас такое?

Капитан поднял сверток, встал с корточек и развернул его.

— Тьфу! Стогов! Твою мать! Ну-ка иди сюда!

Сверток оказался целиком, без единого разреза снятой человеческой кожей. Сплошь разукрашенной странными татуировками. Ноги, гениталии, живот, плечи, — не хватало лишь головы. А так вполне годная к употреблению человеческая кожа. Если потеряешь где-то свою, можно влезть внутрь и дальше ходить в этой.

— Что это вообще такое?

Стогов забрал кожу из рук ежащегося от омерзения капитана, свернул ее пополам и положил на пол, рядом с покойником.

— Чего ты верещишь? Это «афалу-Туи-Тонга». Боевой трофей полинезийских вождей. Лет двести тому назад на островах Тихого океана мужчины доказывали свою доблесть тем, что без единого разреза снимали с врагов кожу. Особым ножом отсекали голову, а потом брали вот так, и выворачивали поверженного противника как чулок.

Он повернулся к аспиранту:

— Я кстати, не знал, что в ваших коллекциях есть столь ценный экспонат.

— Я тоже не знал. Я уже рассказывал вашему коллеге, что только-только начал инвентаризировать экспонаты.

Капитан последний раз посмотрел на лежащий на полу безголовый труп, перевел взгляд на лежащую рядом кожу (тоже без головы) и, наконец, спросил:

— А эта штука… эта ваша кожа… Она ценная? Стоило ради нее ночью влезать в музей?

Аспирант только пожал плечами:

— Не думаю, что очень ценная. То есть, может для знатоков это и представляет какой-то интерес. Но по большому счету: ну, куда вы денете украденную из музея человеческую кожу в татуировках?

Осипову ужасно не хотелось этого делать, но он все-таки сел на корточки и еще раз внимательно все осмотрел. В рапорте майору нужно было что-то писать. Писать пока было нечего. Поэтому он развернул кожу на полу и попытался разглядеть в ней хоть что-нибудь необычное… или пусть не необычное, а такое, чтобы написать потом в рапорте. На ощупь кожа казалось хорошо выделанной и даже немного шелковистой. Ногти на руках и ногах почти осыпались от старости, но кое-где еще сохранились. Волос в паху было совсем чуть-чуть, а под мышками не было вовсе. Черт его знает, что тут можно считать «необычным». Осипов порассматривал татуировки на предплечьях: будто несколько солнышек, в этаких причудливых завихрениях. Узор был очень красивый, но в расследовании дела вряд ли мог оказаться полезным.

Он поднял глаза на Стогова. Тот как раз спрашивал у аспиранта:

— А Ростислав Васильевич, значит, умер?

— Да. Уже пару месяцев, как.

— Дома?

— В больнице. Сотрудники нашего отдела пытались его навещать. Но он все равно умер очень одиноким человеком.

Стогов машинально полез в карман за сигаретами, вспомнил, что тут не курят и убрал сигареты обратно. Кивнув аспиранту («Извините!»), он взял Осипова за локоть, отвел в сторонку («Можно тебя на минутку, товарищ капитан?») и, наклонившись к самому его уху, сказал, что как ему кажется, ловить тут больше нечего.

— И?

— Майора-то все равно нет.

— И?

— Хорош дурака-то включать. Не пора ли нам уже отсюда выдвигаться, а?

Капитан покусал верхнюю губу.

— А этот? — кивнул он в сторону аспиранта.

— Ну, сам смотри. Я, пожалуй, пойду.

Капитан поглядел в сторону окна. Желтые листья, бьющиеся в стекло капли. Черт его побери, этого Стогова.

— Скажите, а вы пьете алкоголь? — в лоб поинтересовался он у аспиранта.

Тот если и удивился, то не сильно. Ответил, по крайней мере, тоже прямо:

— К чему скрывать? Пью.

— Может, совместим приятное с полезным?

На то, чтобы решиться, аспиранту потребовалось, буквально мгновение.

— Ну, хорошо. Пойдемте. Тут буквально за углом есть очень приятный бар.

3

Идти аспирант предложил не по набережной, а через садик: так быстрее. В садике под деревьями все еще галдели насквозь вымокшие пьяницы. Вокруг скамейки, на которой они сидели, были набросаны пустые бутылки. Аспирант кинул взгляд в их сторону и поморщился:

— Не обращайте внимания. В центре города скамеек мало. Так что тут постоянно кто-то пьет. Мы по крайней мере внимания не обращаем.

Бар, как и обещано, оказался действительно в двух шагах. Был он именно таким, каким положено быть бару в осеннем Петербурге: небольшим, явно недорогим, почти пустым, жарко натопленным и с улыбчивыми официантками.

Все втроем они сели за столик и аспирант стянул куртку:

— Жарко тут.

Под курткой у него был тоненький свитер. Капитан обратил внимание, что из-под рукавов свитера торчали кончики татуировок. Край сознания царапнула мысль, что аспирант и татуировки как-то не очень вяжутся между собой, но развивать мысль дальше капитан не стал.

— Вы готовы сделать заказ?

У официантки были пухлые щечки. Обычно такие бывают у безнадежных дур. Стогову последнее время приходилось довольно часто общаться с безнадежными дурами. Официантке он улыбнулся самой милой улыбкой из тех, что мог изобразить.

— Голова что-то сегодня болит. Что у вас есть от головы?

— Темное? Светлое? Портер?

(Хм. Не такая уж она и дура)

— Принесите три светлых.

— Есть что будете?

— Чипсы.

— Горячее?

Капитан симпатии к дурам-официанткам похоже не испытывал. Наметившийся диалог прервал он совсем по-хамски:

— Ты эти чипсы к животу прислони, чтобы они теплыми стали. Вот и будет нам горячее.

Официантка обиженно уплыла. Мужчины машинально посмотрели ей вслед, а потом достали сигареты и одновременно закурили.

Кафе было почти совсем пустым. Только через столик от них сидел странный парень в мешковатой бесформенной куртке. Вернее, не то, чтобы странный, а просто не понятно было, что он тут делает. На столе перед ним не стояло ни пустого, ни полного бокальчика, а сам парень старательно делая вид, будто изучает пейзаж за забрызганным окном, посматривал на самом деле на дверь. Будто кого-то ждал. Будто ждал кого-то, кто никогда не придет в это пустое кафе. Обычный парень, если не считать того, один глаз у него был прикрыт повязкой, будто у киношного пирата. Выглядела повязка нелепо и неуместно, да только кто бы стал ее рассматривать в таком кафе, как это. Стогов с капитаном уж точно бы не стали.

Официантка принесла напитки и выставила их на стол. Стогов выпил свой бокал почти залпом. Они помолчали, а потом аспирант все-таки задал вопрос, который собирался задать уже час.

— А вы совсем меня не помните?

Стогов посмотрел на него и пожал плечами:

— Мы когда-то встречались?

— Вы ведь тоже учились у Ростислава Васильевича?

— Учился. Правда, давно. А откуда вы знаете?

— Я тогда только-только перешел в магистратуру. И для нас тогда вы были кумиром. Когда вы защищали диссертацию, послушать пришел весь наш курс. Нам казалось, что если на свете и есть настоящие ученые, то они должны быть похожи на вас.

(В том году, когда он защищал диссертацию, она как раз переехала жить к нему на Моховую. Каждое утро он просыпался от запаха ее волос. Знал, что проснется обязательно от этого и вечером предлагал ей отправиться в постель пораньше, а она смеялась и никогда не спорила.

У нее была длинная шея, а все, что было ниже, он до сих пор способен вспомнить во всех деталях, — стоит просто закрыть глаза…

Когда она смеялась, то смешно морщила нос, будто школьница…

Зря он сегодня стал все это ворошить…)

Стогов покачал головой.

— Ну, да.

Потом помолчал и еще раз повторил:

— Ну, да.

— Никто не мог понять, куда вы потом пропали. А главное, зачем? Отказаться от такой карьеры! В том году, когда я заканчивал Университет, только и разговоров было, что о вас. Как называлась та ваша статья, о семантике… э-э… чего-то там?.. Ею весь мой курс зачитывался. Мы были молодые и все хотели быть похожими на вас. Куда вы пропали?

(А сразу после защиты они уехали к морю…

Какое же теплое в том году было море…

Когда она полотенцем вытирала светлые волосы, было видно, какие маленькие у нее уши…

Нет, все такие зря он сегодня стал все это ворошить…)

— Куда-то пропал. Были на то причины.

— Да?

В баре действительно было жарко. Минут через десять аспирант еще сильнее поддернул рукава своего свитера, и Осипов еще раз обратил внимание на его татуировки. Но тут как раз возник спор о том, продолжать ли пить пиво или пора переходить на что-то еще и додумать снова мелькнувшую мысль, капитан опять не успел.

— То есть наукой вы больше не занимаетесь?

— Как-то не до того.

— Ничего не читаете? Ничего не пишите?

— Уже довольно давно мой любимый писатель, это человек, который пишет на этикетках «Сварено из лучших сортов пшеницы». От его творчества я просто тащусь.

— Больше десяти лет прошло. Неужели совсем не тянет назад?

— Зачем? Все ведь вышло так, как вышло.

— А почему теперь именно милиция?

— Ну, должен же я где-то работать? В милиции я зарабатываю мало. Иногда даже меньше, чем мало. Но другой зарплаты мне все равно никто не платит.

— Чем вообще вы занимались все эти годы?

— Много чем. Внимательно смотрел на мир. А мир внимательно смотрел на меня. Я узнал о мире много интересного, но еще больше — о себе самом. Пытался жить где-то еще, кроме этого насквозь вымокшего города, но понял, что не смогу. Пробовал заработать денег, но убедился, что так и умру практически нищим. Что еще, дорогой друг, интересует вас из моей биографии?

— А Ростиславу Васильевичу вы не звонили? Он по вам сильно скучал. Только последние годы перестал ставить вас всем в пример. А как перестал, так вскоре и умер.

Стогов раздавил сигарету в пепельнице. Если бы поднажал еще хоть чуточку сильнее, то вдавил бы в стол и саму пепельницу.

— Знаете, я, пожалуй, пойду.

Осипов встрепенулся:

— Как это пойдешь?

— Так это. Пора мне.

— Погоди! Куда ты? Только ведь сели!

— Неожиданно я вспомнил: сегодня на вечер у меня запланировано срочное дело. Отменить его, ну никак не возможно. Приятной вечеринки!

Порывшись в карманах, он положил на стол купюрку некрупного достоинства и действительно ушел. Осипов укоризненно посмотрел на аспиранта:

— Ну вот. Теперь он ушел.

— Думаете, я его обидел?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Я работаю с ним уже несколько месяцев. Но никогда не понимал, как вообще этот парень живет. И о том, что когда-то он всерьез занимался наукой, тоже понятия не имел. Я, кстати, хотел задать вам еще несколько вопросов.

— А я бы с удовольствием на них ответил. Вопрос только, что делать вот с этим.

Аспирант кивнул на расставленные по столу бокалы.

— Какие у вас вообще планы на вечер?

— Не знаю. А у вас?

— Мне нужно заскочить в наш филиал. Но это тут не далеко и не очень надолго.

— А после филиала?

— Давайте съездим вместе, а потом еще пообщаемся.

— Далеко этот ваш филиал?

— Не далеко. В Михайловском замке. Знаете, где это?

— Не очень. Но вы же мне покажете, правда?

Аспирант стал натягивать свою куртку. Толком разглядеть его предплечья капитану так и не удалось. По крайней мере, в тот вечер он так и не увидел нататуированные на предплечьях узоры: словно несколько солнышек, в этаких причудливых завихрениях.

4

По отделу давно ходили слухи, будто жена их майора как-то удивительно хороша собой. Но когда дежурный Мухаметдинов все-таки увидел ее, то едва не присвистнул. Тем же вечером он рассказывал мужикам, что майорова супруга оказалась не просто красавицей, — она была ослепительна.

Сперва он не понял, кто именно перед ним стоит. В течение дня в отдел приходит довольно много народу. Чаще всего посетители с порога начинают качать права и ругаться. А эта просто подошла поближе, посмотрела Мухаметдинову в лицо и улыбнулась. Дорогое пальто, светлые волосы, маленькие, очень красивые уши.

— Вы мне не поможете? Я ищу кабинет (она назвала фамилию майора).

— У вас к нему дело?

— Да. Личное. Я его жена.

Мухаметдинов сказал, что проводит ее. Духи у нее были такие же сногсшибательные, как и все остальное. Они поднимались по лестнице, он что-то сказал, и она, морща нос, рассмеялась — звонко, будто школьница.

— Вот его кабинет. Рад был познакомиться.

Она легонько стукнула в дверь костяшками пальцев и зашла внутрь. Майор разговаривал по телефону. Увидев жену, он задрал брови, а потом махнул рукой: подожди минутку, я сейчас.

— Да не могу я с ним больше работать, Достал.

— …

— Даже на место преступления сегодня не поехал.

— …

— Да почему сразу «как баба»? Никакая это не истерика. Просто у всех сотрудники в отделах, — люди, как люди. А этот — конь на блюде.

— …

— Нет… нет… нет.

— …

— Не знаю я, кто его в органы взял. Сам удивляюсь. Звонил сегодня в Управление, пытался закинуть насчет того, чтобы его от меня убрали.

— …

— Сказали с утра зайти. Может, чего придумают …

— …

— Не знаю, что делать. Да. Да. Ты-то как сам? Ну ладно, пока.

Майор бросил телефон на стол и только после этого посмотрел на жену.

— Что-то случилось?

— Почему? Ничего не случилось.

— Тогда зачем ты приехала?

— Вчера ты пришел, я уже спала. Сегодня ушел, — я еще спала. Я подумала, что еще немного в таком ритме и можно будет забыть, как ты выглядишь. Поэтому решила навестить мужа на работе.

— Знаешь, это все здорово. Но сейчас я немного занят.

— Занят?

— Да. Много работы, понимаешь?

— И что?

— Ехала б ты домой, а?

— Я думала, мы сможем хотя бы перекусить. Сейчас же обеденный перерыв.

— У нас на службе нет обеденных перерывов. Иди домой. На фига мне на службе пересуды?

— Какие пересуды?

— Ни к кому жены на работу не ходят, а ко мне вдруг стала ходить. Зачем? Не нужно этого. Иди, мне еще нужно много чего успеть.

Она даже не успела пройти в кабинет. Так и простояла у самой двери. Думала она почему-то о платке, который повязала специально под цвет пальто. Это казалось как-то особенно обидным: никакого внимания на платок он так и не обратил.

— Во сколько ты придешь?

— Не знаю. Но думаю, поздно.

— Приготовить чего-нибудь?

— Не знаю. Приготовь. Или не приготовь. Я перекушу в кафе. Иди уже, а?

Она вышла из кабинета. Проходя внизу мимо дежурного Мухаметдинова, кивнула ему. Тот машинально посмотрел на часы: до их отдела жена майора добиралась наверное час… или может быть даже полтора. А в кабинете мужа пробыла меньше минуты.

5

Дело №А-62. Гриф «Ф»: под личным контролем Главка.

Номер документа: 017-62-34

Дата и время (стерто)

Расшифровку предоставленной фонограммы произвел (стерто)

Только для служебного пользования

Судя по фонам, разговор происходит в помещении. Предположительно в (стерто). В разговоре участвуют двое. Первый предположительно капитан отдела (стерто), по фамилии Осипов. Второй (стерто несколько строк).

— Все происходило здесь. Именно здесь.

— Что «все»?

— Это та самая комната, где был убит император Павел Первый.

— Как интересно! Ничего, что мы здесь пьем?

— Ничего. Вы знаете, как все это произошло?

— Не то чтобы знаю… Так… в общих чертах.

— Я готов рассказать вам эту историю. Хотите?

— Расскажите. Конечно. Буду рад.

— Это долгая история.

— А я не тороплюсь.

Дальше слов почти не разобрать. Слышно звяканье бутылок.

— Все началось почти три тысячи лет назад, в тот момент, когда библейский царь Соломон построил в Иерусалиме знаменитый Храм.

— Чем же он знаменит?

— Не перебивайте, пожалуйста. Я все расскажу по порядку. До сих пор никто не знает, что находилось внутри этого Храма. Людям было запрещено туда входить. Храм был отделан золотом и слоновой костью. Где-то в подземельях Храма находилась и сокровищница Соломона. Я связно излагаю?

— Да.

— Храм простоял четыреста лет, а потом был разрушен вавилонянами. Иудеи восстановили святыню, но тут появились римляне, и храм был опять разрушен. Много веков свято место было пусто. Сегодня там, где стоял Храм Соломона построена мечеть «Скальный Купол». Вы следите за мыслью?

— Да.

— Простите за долгую предысторию. Скоро вы поймете, к чему я веду. Девятьсот лет назад начались Крестовые походы. Рыцари выбили магометан из Святой земли. В Иерусалиме было основано несколько рыцарских орденов. По-латински Храм называется «Темплюм», поэтому один из орденов получил название Орден Тамплиеров, по-русски — Храмовников. За какие-то сто лет этот Орден превратился в богатейшую организациею планеты. Короли и герцоги просили у тамплиеров взаймы и получали столько золота, сколько им было нужно. Откуда оно бралось неизвестно. Но утверждали, будто, копая землю под фундамент своей резиденции, рыцари нашли то, что не мог найти никто до них.

— Дайте угадаю…

— Все правильно. Они нашли сокровищницу библейского Соломона. О том, что было дальше вы, наверное, знаете?

— Слышал что-то. Тамплиеры разругались с французским королем и их лавочку прикрыли, да?

— В принципе все так и было. Одноглазый король Филипп Красивый и его беспалый брат Людовик Сварливый отдали приказ, и рыцари Ордена были по всей Европе перебиты. Магистра Тамплиеров французы сожгли на костре. Но золота они так и не нашли. Ходили слухи, что каждый год, в ночь казни, сожженный Магистр встает из могилы и задает вопрос: «Нашел ли король нашу сокровищницу?». А семь отрубленных голов хором отвечают ему: «Нет, владыка. Нашего золота не найти никому».

— Подлейте, пожалуйста, мне немного в стакан… спасибо.

— Не стоит.

— Куда же делись бабки?

— Версий много. По одной из них, тамплиеры успели передать сокровища рыцарям другого Ордена — Госпитальеров. Какое-то время госпитальеры квартировали тоже в Иерусалиме. Потом они переехали на остров Родос. Потом еще западнее — на Мальту. С тех пор этот орден часто называют Мальтийским.

— Понятно.

— В их резиденции на острове никто из посторонних не бывал. Но рассказывали, будто в подвалах Мальтийского замка хранится слиток золота размеров с комнату. Что-то чудовищное. Десятки метров в объеме. Наполеон, запутавшись в долгах снарядил на Мальту целую экспедицию. Но золота не нашел и он.

— Да?

— Да.

— Что вы на меня так смотрите?

— Наполеон прогнал рыцарей с Мальты. Вы знаете, куда переехал Мальтийский орден?

— Знаю. Сюда. В наш город. В Петербург.

— Точно!

Помехи на пленке. Слышно бряканье стаканов и бульканье.

— Куда вы?

— Сейчас приду.

— Уборная там… почти у гардероба.

— Я найду.

— На чем я остановился?

— На том…

— Ах, да. Русский император Павел Первый пригласил Мальтийский орден в Россию. Император, которого убили в этой самой комнате.

Долгая пауза.

— В России не было императора страннее, чем Павел. Его отца до смерти забили ногами по приказу собственной жены. Его сын, бросив все, пешком ушел в Сибирь, к староверам. Его внука бомбой разорвало напополам, причем нижнюю половину тела потом так и не нашли.

— Прекратите! Я же ем!

— Словно над всей этой семьей тяготело проклятье. Павел и сам предчувствовал свою смерть. Когда вечером того самого дня он последний раз вышел к ужину, то говорят, посмотрел вот в это зеркало, засмеялся и сказал, что зеркало-то кривое! В нем не отражается его шея! Все посмеялись, поели и пошли спать. А еще через час в замок вошли отряды заговорщиков.

— Подлить?

— Хватит-хватит!

— Ваше здоровье!

— Планировалось, что заговорщики блокируют спальню императора и заставят его подписать отречение. Но все они были пьяны, запутались в коридорах и до этой комнаты дошли только несколько младших офицеров и братья Зубовы. Беспалый Платон и одноглазый Николай.

Пауза. Звуки шагов.

— Они вошли через эту дверь. Павла на кровати уже не было. Они нашли его вот здесь, в углу. Павел не бежал через запасной выход, а попытался прорваться к камину. Почему?

— Вы меня спрашиваете?

— Заговорщики вытащили его на центр комнаты. Да. Вот сюда. Павел по-прежнему рвался к камину. Они держали его за ночную рубашку и требовали отречения. Тут из коридора послышались шаги. Павел начал звать на помощь. Платон Зубов гаркнул: «Что ты орешь?» и зажатой в руках золотой табакеркой ударил его в висок. Да так, что проломил императору череп.

— Выпьем за упокой его души?

— Павел упал и офицеры принялись избивать его ногами и тростями. Под конец они додушили его шарфом.

— К чему вы все это? Имеет ли это отношение к…

— Еще как имеет! Задумывались ли вы над тем, почему при Екатерине Россия влезла в громадные долги, при Павле треть этого долга была возвращена, а после него, до самой революции, императоры так больше не копейки и не выплатили?

— На ваш вопрос я отвечу совершенно честно: никогда в жизни я не думал над этой проблемой.

— У нас в музее есть архивная книга учета пошлин, взимавшихся на Петербургской таможне. Когда в страну повалили мальтийские кавалеры, то их имущество описывалось очень тщательно. Вплоть до какого-нибудь перстня или висящей на боку шпаги. Даже у генерального Магистра перетряхнули весь личный багаж. И только сорок две подводы, которые были ввезены слугами Магистра, осматривать было запрещено. По личному указанию Павла.

— А что было в этих подводах?

— Никто не знает. И куда они делись — тоже никто не знает. Вообще никто.

— То есть вы считаете, что на подводах в Питер ввезли золото Тамплиеров?

— Почему нет?

— Сорок две подводы золота?

— Ага.

— Это не реально. Вы представляете, о каких бабках идет речь?

— В том-то и дело.

Долгая пауза. Слышно бульканье и звон бутылок.

— Допустим. Да-да. Я выпил до дна, а вы?… Допустим, все так и было. Я готов даже поверить, что такое количество кэша можно провезти через всю Европу. Но где его хранить? А? Это ведь не кошелек, чтобы его спрятать под пол и никто не узнает. Это же, наверное, несколько тонн металла!

— Логично мыслишь! Не перейти ли нам на ты?

Долгая пауза. Слышно бульканье и звон бутылок.

— Оглянись. Что ты видишь?

— Где?

— Здесь. Вокруг. Что видишь?

— Ну, стены… вас… в смысле — тебя. Ты имеешь в виду, что я косой?

— Я имею в виду, что ты стоишь посреди Михайловского замка.

— И чего?

— А того! Налей. Ага.

Слышно бульканье и звон бутылок.

— Замок проектировали несколько лет. Сменили шестнадцать проектов. Причем, каждый следующий был более дик, чем предыдущие. Ты ходил по этим коридорам, скажи: здесь можно жить?

— Ну, не очень, конечно, удобно…

— Здесь НЕВОЗМОЖНО жить! Дворец не приспособлен для жизни. Во-первых, он в любое время года абсолютно сырой. Императрица Мария Федоровна слегла от ревматизма через две недели после переезда. Наследники престола постоянно ангинили. Во-вторых — планировка. Это же ужас!..

— Короче! Каков же вывод?

— Павел и не планировал здесь жить. Замок строили просто, как декорацию. Только, как ширму, за которой можно спрятать золото Тамплиеров.

— Оно до сих пор здесь лежит?

— Я надеюсь.

— (шепотом) Где-то здесь, да?

— Да.

— Дай прикурить.

— А здесь можно?

— Не знаю.

Сопение… Щелканье зажигалкой.

— Ну ладно. Убедил. Сокровища зарыли здесь. Но ведь их давно могли выкопать, логично?

— Логично. Но вряд ли.

— Почему?

— Замок ведь только проектировали долго. А построили быстро. Архитектор, которому поручили работу, был спецом не по замкам, а по подземным коммуникациям. И за четыре дня до торжественного окончания работ, он умер. У архитектора разорвалось сердце. А строители (крепостные крестьяне) были в темпе переброшены в Сибирь.

— Понимаю.

— Когда Павла замочили, заговорщики пытались найти сокровища. Это видно по документам. Некоторых мальтийцев пытали. Одному залили в ухо три ведра кипятка. Но ничего не нашли. И из страны Орден выгнали.

— Разве в ухо может влезть три ведра?

— При Николае Первом замок разобрали чуть не по кирпичикам. Отсюда в Зимний дворец вывезли весь антиквариат, выломали перекрытия, снесли крепостные валы. А сокровищ так и не нашли. И вот здесь начинается самое интересное.

— Да?

— Понимаешь, я ведь не просто так тебе все это рассказываю. То, что произошло в этой комнате двести лет назад — это только начало. А вот дальше…

— Что?

— Дальше начинается такое дерьмо собачье, что ты…

— (визгливый женский голос) Что это вы тут делаете, а? Нет, что это вы здесь делаете?

— Погодите, мамаша!

— Милиция!

На этом фонограмма прерывается.

6

За три с половиной часа до допроса

Если сказать об Управлении одним словом, то это будет слово «надежность». Майору не часто доводилось здесь бывать. Но каждый раз он испытывал одно и то же: успокаивающее чувство, что дела идут так, как и должны идти. Да, лично у него не все и не всегда получается гладко. Но это не важно. Те, кто занимают кабинеты в этом здании, держат руку на пульсе. И если ситуация начнет совсем уж выходить из-под контроля, они вмешаются и восстановят порядок. Натянут хромовые сапоги, достанут из сейфов хорошо смазанные наганы, подъедут на место и вышибут плохим парням мозги.

Быстро и надежно.

Поднимаясь по мраморной лестнице, майор поймал себя на том, что непроизвольно улыбается. Ну, да. Быстро и надежно. Смазливый адъютант генерала сказал, что его уже ждут. Майор одернул форменный китель, на мгновение задержал дыхание, а потом постучал в дверь.

— Разрешите войти?

Генерал сидел за столом. Стол у него был просто огромный. А полномочия, которыми располагал хозяин стола, были еще огромнее.

— Проходи.

— По вашему приказанию…

Генерал устало махнул рукой:

— Проходи-проходи. Садись.

Все в кабинете было стерильно и грозно. Потому что власть и должна была выглядеть именно так: чистой и внушающей трепет. На столе у генерала не было ни единой лишней бумажки, а в самом помещении ни единого лишнего предмета. Стол, стулья вокруг стола, громадные окна. За окнами шел дождь.

Генерал подождал, пока майор сел и достал из папки бумаги. Не меняя положения, просто смотрел в его сторону, голубыми, здорово выцветшими от времени глазами. Жилистый, очень тощий, с лицом, покрытым глубокими морщинами, он напоминал старую черепаху. Несколько лет назад, сидя в выходной дома и щелкая от нечего делать пультом от телека, майор наткнулся на канал Discovery, где шла передача про хищных амазонских черепах. Молниеносным броском те пополам раскусывали здоровенных рыбин. Теперь он не сомневался: возникни такая необходимость, и генерал точно так же далеко вытянет свою кадыкастую шею из скрытого под кителем панциря и откусит любую нашкодившую голову.

На столе перед генералом лежал написанный им, майором, рапорт. Генерал посматривал на лист бумаги с очень недовольным видом. Слева от него сидела женщина-офицер. Тоже в форме, тоже очень подтянутая и тоже пока молчащая. Руки она сложила на столе перед собой. Маникюр у нее был ярко красным. В ее сторону майор решил пока не смотреть.

— Что ж ты, майор? На собственного подчиненного рапорт пишешь.

— Так точно, товарищ генерал.

— Как-то это не по понятиям. Сам справиться не можешь? Что ж ты тогда за руководитель-то?

— Я могу справиться с собственным подчиненным. Но в данном случае мне нужна санкция.

— Зачем? За все, что происходит в отделе, отвечает руководитель отдела. Иди и сам разбирайся. Начальство не впутывай.

То, что разговор начнется именно с этого, майор знал с самого начала. Еще накануне вечером он пытался хотя бы для себя сформулировать, чего именно станет просить у всемогущего генерала с кадыкастой черепаховой шеей. Но найти правильных слов так и не смог, поэтому теперь ему приходилось импровизировать.

— Можно начистоту?

— Конечно.

— Понимаете, я ведь в органах с детства мечтал служить. Слово «офицер» для меня всегда было… ну, не знаю… как будто, кто не офицер, тот и не человек. Потому что я всегда верил, что в мире есть порядок и его нужно защищать. Иначе никак. Извините за пафос, но я ведь и до сих пор так считаю. Потому что иначе во всем этом нет никакого смысла, понимаете? Может, это, конечно, и звучит немного по-детски, но я все еще верю, что только служба делает из всех нас настоящих мужчин. Есть приказ — дальше рассуждать не о чем. Иди и выполняй. Или умри. А этот… понимаете… не могу я с ним.

— Что не так?

— С ним, товарищ генерал, все не так. Он открыто плюет во все, что для меня… э-э-э… дорого.

Майор хотел сказать «во все, что для меня свято», но сдержался. То, что он говорил, и так не лезло ни в какие ворота. Генерал, впрочем, слушал внимательно, кивал головой и соглашался. Может быть, все это и не стоило произносить вслух, но с другой стороны майор надеялся, что руководитель его Управления все-таки понимает, о чем речь.

— Что конкретно тебя не устраивает?

— Не знаю, как объяснить. Его глумливую физиономию видеть нужно. Одевается черт знает как. Живет черт знает как. Что у него в голове творится? Он ведь даже в армии не служил. Ходит в каких-то кедах дурацких. Если честно, я вообще не понимаю, зачем такого человека, взяли в органы. Он не такой, как мы. Неуправляемый. Для меня «честь» и «долг», это не просто слова. И я думаю, для вас, товарищ генерал, тоже. И вот, для остальных офицеров (он кивнул головой в сторону так ни слова и не сказавшей женщины в форме). А для него все не так. Он будто инопланетянин. И я прошу его убрать.

— А работать как станешь? Твой отдел чем занимается? (генерал отпустил глаза на лежащий перед ним рапорт и прочитал: «правонарушения… где это?.. а! вот!.. в сфере истории и искусства»). Как я понимаю, консультант тебе все равно необходим.

— Не могу я с ним больше. Уберите его из моего отдела. Пожалуйста.

Генерал встал из-за стола, подошел к окну и помолчал. Тишина в кабинете висела такая, что если прислушаться, то, наверное, можно было услышать, как за окном тяжело стучит сердце смертельно больного города. Потом генерал вернулся на место и еще раз перечитал рапорт.

— Ладно. Не помню, вы знакомы? Это мой старший помощник, офицер Вакулина. Она съездит с тобой, взглянет на твоего гуманитария. Если он действительно позорит органы, то долго у нас не загостится. Это все.

— Разрешите идти?

— Идите.

7

Стогов сидел на скамейке в садике за зданием Кунсткамеры, слушал, как на землю капает дождь, и думал… на самом деле он не думал ни о чем.

(Возможно, сегодняшний день является юбилейным. Скажем, стомиллиардным от сотворения мира. День неплохо начался, много чего обещал. Утром кое-где в облаках виднелись просветы, и дождь казался вроде бы не таким беспросветным, как накануне. Но всего через несколько часов этот день закончится, — так же бездарно, как закончились и все предыдущие дни. И выяснится, что смысла в нем было даже меньше, чем в предыдущих.)

Вокруг скамейки, на которой он сидел, были набросаны пустые бутылки. Похоже, вчерашняя вечеринка у местных забулдыг удалась. Стогов думал, что всего несколько лет назад пустые бутылки были неплохим источником дохода. После каждой вечеринки их обязательно сдавали обратно в магазин. Таким образом часть потраченных средств удавалось вернуть. А вот сегодня бутылки никто уже не сдает. Метафора проще некуда: если ты бездарно потратил то, что имел, не жди, будто хоть что-то из потраченного удастся вернуть.

Капитан подъехал к половине одиннадцатого. Выглядел он помято. Не здороваясь, плюхнулся на скамейку и закурил. Локтем сдвинул чуть в сторону стоявшую на скамейке картонную коробку. По небу ползли облака, планета понемногу вращалась вокруг оси, а они вдвоем просто сидели рядом, молчали, ежились от холода и выпускали дым через зубы.

Потом Осипов все-таки произнес:

— По-английски слово «пиво» пишется почти так же, как слово «медведь». Разница всего в одну букву, а произносятся эти слова совсем по-разному.

— Я смотрю, вчера ты повеселился на славу.

— Ты называешь этот ужас словом «повеселился»? Я даже не помню, как добрался домой.

— Аспирант рассказал чего-нибудь интересного?

— Нет.

— Что значит, «нет»?

— Это то же самое, что «да» только наоборот.

— Вообще ничего не сказал?

— Не знаю. Может, чего и сказал. Только я был не очень трезв и не запомнил. По крайней мере, письменного признания, насчет того, что залез в собственный музей и отрубил там какому-то чилийцу в спортивном костюме голову, он мне не оставил. Как отчитываться майору, ума не приложу.

— Холодный компресс к своему уму приложи. Может, появятся какие-нибудь соображения. С чего ты вообще взял, что аспирантик имеет отношение к убийству?

— Я не взял. Просто я разрабатываю все версии. Как учил наш непосредственный начальник, товарищ майор.

Он еще раз подвинул локтем картонную коробку и вздохнул:

— Если бы этот парень сам во всем бы признался, было бы здорово. Приезжает майор, а у нас, — хоп! Дело уже раскрыто!

— Во сколько он приедет?

— Понятия не имею. Но звонил уже с самого утра. Результатов требует.

— Орал?

— Анал. Блин! Что он все-таки за человек? Только и знает, что всем окружающим мозг выносить. И убери ты свою коробку!

— Это не моя коробка. Чего ты разорался?

— А чего она мне под руку-то все лезет?!

— Не стоит так нервничать. Ну, стоит коробка. Забыл кто-то.

— Это не твоя? Я думал твоя. Выкини ты ее тогда. Чего она тут стоит?

Стогов покосился на коробку. Действительно, с чего бы это на скамейке стоять такой большой и вроде бы бесхозной коробке? Когда утром он садился на скамейку, стояла тут эта коробка или нет? Он пытался вспомнить, но не мог.

Стогов поднялся со скамейки и посмотрел на Осипова. Тот был помят, небрит и выглядел жалко. А стоявшая рядом с ним коробка была большой, почти новой и не понятно, откуда взялась. Стогов аккуратно двумя пальцами приоткрыл крышку. После этого другой рукой наклонил коробку к себе.

Внутри, неудобно завалившись на бок, лежала отрезанная человеческая голова.

8

Майор и сопровождавшая его фифочка в офицерской форме подъехали на место к полудню. Звук их шагов далеко разносился по пустым залам Кунсткамеры. Цок-цок-цок, — печатала шаг женщина-офицер, кланг-кланг-кланг — вышагивал майор. Обувь у обоих была начищена до блеска. Прямая осанка, ни единой погрешности в одежде, подбородки решительно вперед. Встречавшиеся им по пути милиционеры смущенно опускали глаза и делали шаг в сторону.

Осипов ждал их во взломанном накануне зале. Спиной он облокачивался на чучело носорога с отломанным рогом. Безголовый труп увезли еще вчера, но в остальном тут постарались ничего не трогать. Обстановка производила впечатление полного хаоса. Мысли в голове Осипова тоже. Думал он о том, что по пути нужно было купить жевательной резинки, а он, дурак, не купил.

Стогова капитан попросил быть рядом и подстраховать, если что. Хотя про себя отлично понимал: какая тут к едрене-фене подстраховка? Майор его просто уничтожит. И будет, в общем-то, прав.

Майор зашел в зал, и сразу стало как-то меньше воздуха. Он не торопясь осмотрел разбросанные по полу предметы. Потом нашел на полу опрокинутый стул, поставил его в самом центре помещения и сел. Молчаливая офицерша пристроилась у него за правым плечом.

— Доложите о ходе расследования.

Осипов попытался сообразить, с чего бы лучше начать. С первого раза сообразить не удалось и он просто громко сглотнул.

— Короче… Вчера ночью… приблизительно в три часа… через вот это окно…

— Где рапорт?

Осипов сглотнул еще раз.

— Я не успел составить. Но буквально через двадцать минут…

— Протокол осмотра места происшествия?

— Тоже не готов. Но через минут… двадцать… вернее сорок.

— Результаты экспертизы?

— Какой экспертизы?

— Вы заказывали результаты экспертизы?

— Нет. А нужно было?

— Хорошо. Свидетели опрошены?

— А тут нет свидетелей.

— Ни одного? Жителей окрестных домов опросили?

— Это же Кунсткамера. Тут нет окрестных домов.

Майор повернул голову к женщине-офицеру. Вслух произносить фразу «Ну, что я вам говорил?», ему не понадобилось. Все, в общем-то, и так было очевидно.

— Какие вообще мероприятия проведены?

Осипов радостно заулыбался:

— Сегодня утром мною… и вот, сотрудником нашего отдела Стоговым… была обнаружена отрезанная человеческая голова. В садике.

— И что?

— Как раз перед тем, как вы приехали, мы собирались съездить в морг приставить ее к телу.

— Зачем?

— Ну, как? Есть отдельно голова, и есть тело. Мы хотели посмотреть, являются ли они частью одного, так сказать организма.

Все это время Стогов просто стоял у окна и глядел наружу. Дождь, ударяясь о стекло, выстукивал странный ритм. Некоторое время Стогов прислушивался, но опознать мелодию так и не смог. Курить хотелось просто ужасно.

Майор переговорил со своей строгой спутницей. Диалог вышел долгим. Потом та, наконец, кивнула:

— Полностью согласна. Где я могу сесть, заполнить бумаги?

Майор посмотрел, как она выходит из комнаты, плюхнулся обратно на стул и улыбнулся улыбкой абсолютно счастливого человека.

— Все, умник. Считай, что ты уволен.

Капитан встрепенулся:

— Я?

— При чем тут ты? Ты иди, заполняй бумаги. Я о гуманитарии.

Стогов не торопясь, к нему повернулся. У него был ужасно усталый вид. Хотя может быть дело просто в освещении: через давно немытые стекла внутрь помещения попадало слишком мало света.

— Уволен? Тогда я схожу на улицу. Выкурю на прощание сигарету.

К двери он шагал аккуратно, стараясь не наступать на разбросанные по полу экспонаты. Сделать это было не просто: бумаги ровным слоем покрывали весь пол. Выброшенные из стеллажей допотопные ведомости, бланки хранения, обрывки рукописей, личные бумаги умершего хранителя, какие-то письма и старые фото. Выходя из зала, Стогов подумал, что возможно где-то среди этих фотографий может быть и карточка с его лицом многолетней давности. Может быть, на этой карточке он даже улыбается. Но пытаться разглядеть ее под ногами он не стал. Просто вышел из зала и аккуратно закрыл за собой дверь.

Стоять на улице было холодно. Этот день неплохо начинался, много чего обещал. Утром кое-где в облаках виднелись просветы, и дождь казался вроде бы не таким беспросветным, как накануне. Вот только к концу этого дня он, похоже, останется совсем без работы. Плохой, низкооплачиваемой, нелюбимой, но работы. В конце концов, он успел к ней привыкнуть.

Он докурил сигарету, раздавил ее крошечный трупик подошвой и тут же прикурил следующую. Впрочем, ладно. По небу ползли облака, планета понемногу вращалась вокруг оси, а жизнь продолжалась. Он поднял глаза: даже вчерашние ханурики снова выползли из нор и заняли место на мокрых скамейках. Им день обещал еще меньше, чем ему.

За спиной хлопнула дверь. Осипов негромко попросил зажигалку.

— Похоже, ты крепко его достал.

— Похоже.

— Хорошую работу сейчас найти ох, как не просто.

— Это у вас тут что ли хорошая?

— А чего? Соцпакет. Отпуск тридцать рабочих дней.

— У меня вся жизнь отпуск.

— Куда пойдешь-то?

— Не знаю. Может, вернусь работать в музей. Попрошу себе маленькую должность. Например, охранять чучело носорога с отломанным рогом.

Капитан промолчал. Для него лично все обернулось не так и плохо. В конце концов, со службы могли попереть не Стогова, которому на все на свете плевать, а лично его, капитана Осипова. Это было бы намного хуже. Поэтому теперь он просто стоял рядом, молчал, ежился от холода и выпускал дым через зубы.

Майор и проверяющая из Управления спустились к ним во двор не скоро, минут через двадцать. Но все-таки спустились. Женщина-офицер подошла поближе, посмотрела Стогову прямо в лицо и проговорила:

— Я составила рапорт о работе вашего отдела. По результатам этого рапорта я стану рекомендовать руководству освободить вас от занимаемой должности. Как не приносящего пользы.

— Это верно.

— Что верно?

— Пользы от меня и вправду не много. Я же не корова. Это она дает людям масло, творог и один раз в жизни говядину. А я не могу.

— Прекратите паясничать. Ваша работа расследовать преступления.

— Нет. Это работа товарища майора. А мое дело — консультировать его по вопросам, в которых товарищ майор слаб. Потому что таких вопросов много. Правда, товарищ майор?

Она даже не попробовала разозлиться. Все так же равнодушно пожала плечами:

— Что ж вы не выдали свою консультацию в данном случае?

— Он меня не спрашивал.

— Вы хотите сказать, что если бы майор вас спросил, вы указали бы ему на лиц, ограбивших Кунсткамеру?

— Конечно.

— И кто же это?

— А вот пусть майор спросит. Спросите меня, майор! Я не нравлюсь вам, а вы не нравитесь мне. Но вот в чем дело: без меня раскрывать преступления у вашего отдела что-то не выходит, а? Можно, конечно, долго лупить подозреваемых телефонным справочником по голове и завести себе по стукачу в каждом дворе страны. Но там, где нужно думать, у вас, майор, начинаются проблемы, не так ли? Делать умозаключения, анализировать факты, — ничему этому в вашей школе прапорщиков не учат. И поэтому вам нужны такие люди, как я. Без таких, как я, ничего-то у вас не получается. Просто вы не хотите в этом признаться.

Если бы они были вдвоем, майор ударил бы его. Но в присутствии генеральской адьютантши об этом нечего было и мечтать. Прикусив губу почти до крови, он помолчал до тех пор, пока не убедился, что голос не будет дрожать, а потом все-таки спросил:

— Хорошо. Я попрошу. Скажи мне, кто ночью влез в музей?

— О! Оно разговаривает! Вы просите меня о помощи?

— Да, прошу.

— Тогда отчего не помочь? Преступление совершили вот они. Хотя я думаю, это нельзя назвать преступлением.

— Кто «они»?

Стогов сделал пару шагов к скамейке, на которой сидели ханурики, и положил одному из них руку на плечо:

— Вот эти милые ребята. Скажите, джентльмены, кому из вас первому пришла в голову мысль, что рог носорога проще всего добыть именно в Кунсткамере?

Мужчины замолчали и разом повернули головы в их сторону. У того, на плечо которому Стогов положил руку, была особенно распухшая физиономия, а слева на виске небольшое родимое пятно. Будто кто-то слегка мазнул его кистью, вымазанной фиолетовой краской.

9

19 сентября.

16 часов 54 минуты.

Комната для допросов

— О том, что у Валерыча проблемы с женой весь микрорайон знал. У него даже кличка была «Импотент». Причем, он не обижался. Мы, как ни соберемся, — только на этот счет и хихикали. Ну, а чего не посмеяться? Жена у него молодая, симпатичная. А в постели не клеится. В тот вечер кто-то ему сказал, что мол, читал в газете: лучшее средство от импотенции — рог носорога. Типа, негры такие неутомимые, потому что каждый вечер пьют бульончик из рога и только после этого к жене. Ну, и Валерыч завелся. Надо влезть в музей и отломать тамошнему носорогу рог. Сперва все над ним только смеялись, а потом алкоголь в голову ударил, и решили парню помочь. Это же, понимаете, даже не кража. Кокнули форточку, влезли и сразу ушли. Ничего ценного брать мы не собирались.

— Но дело обернулось трупом.

— Случайно вышло. Там темно, не видно ни фига, мы все пьяные. Кто мог знать, что в темноте Валерыч влетит в стеллаж с холодным оружием? Да так удачно, что голову ему падающей секирой, как на скотобойне срезало. Она аж в соседний зал укатилась.

— Вы утверждаете, что это была случайность?

— А вы думаете, что кто-то из нас является мастером боя на самурайских мечах?

— Хорошо. Что было дальше?

— Я посветил зажигалкой и мы в момент протрезвели. Сперва решили просто сбежать. Потом кто-то сообразил, что голову лучше забрать с собой. А когда мы уже вылезли, кто-то другой сообразил, что забирать голову ни в коем случае не следовало.

— И вы просто бросили ее в картонной коробке на улице?

— Вы не подумайте, что мы звери. Просто куда ее девать, эту голову? Не домой же среди ночи нести? До утра решили оставить на скамейке, а потом, типа, будет видно. Решили, что утром снова соберемся и придумаем, как вернуть ее на место. Да только этот ваш сотрудник, быстрее нас все сообразил. Расскажи, как ты догадался?

Задержанный с интересом смотрел на Стогова. Похоже, ему и вправду было интересно. Женщина-офицер тоже повернулась:

— А действительно, как?

Тот лишь пожал плечами:

— Да вы бы тоже догадались. Если бы просто посидели и хоть недолго подумали. Вчера вечером я заехал в отдел, просмотрел сводки о пропавших за последние сутки. В этом районе зарегистрировано всего одно заявление о пропаже человека. Утром я заехал к участковому и он рассказал, что пропавший — местный выпивоха с дерзкой кличкой «Импотент». По моей просьбе участковый навел об этом парне справки и выяснил, что последние дни тот был одержим идеей отыскать от своего недуга какое-то чудодейственное лекарство. Ну, а связать чудо-лекарство и отломанный рог носорога, это уже дважды два.

Задержанный злоумышленник растянул губы в улыбке:

— Да-а, участковый у нас зверь. Может, снимете уже с меня эти браслеты?

Минут через сорок конвойный увел задержанного. После этого все тем же бесстрастным голосом робота женщина-офицер сообщила присутствующим, что считает осуществляемую ею проверку оконченной. По результатам проверки ею будет составлен новый рапорт. В котором она объективно отразит весь ход расследования.

На майора никто из присутствующих старался не смотреть. Сам он на их месте тоже не стал бы смотреть в свою сторону.

Сложив бумаги, она поднялась, одернула мундир и вышла из комнаты для допросов:

— Всего доброго.

Майор посидел молча, а потом тоже вышел. Он прощаться ни с кем не стал. Стогов и капитан остались вдвоем.

— Когда-нибудь он тебя просто убьет.

— Но это будет не сегодня.

— Куда пойдем?

— Денег осталось от силы граммов на двести.

— Пойдем. Сегодня угощаю я. А ты за это расскажешь мне что такое «Орден госпитальеров».

— Ага. Расскажу. А потом вымою во всем отделении пол. Не слишком ли много ты хочешь за ту гадость, которой обычно меня угощаешь?

Они встали, вышли из помещения и заперли за собой дверь. Весь остаток того вечера у Стогова было неприятное ощущение: знаете, как будто ты забыл что-то очень важное. Не сделал то, что просто обязан был сделать. Иногда ему казалось, будто вот оно… сейчас он ухватит воспоминание за хвост… но в тот вечер он так его и не ухватил.

О том, что это было, он вспомнит лишь полтора месяца спустя. При совсем других обстоятельствах. И поразится тому, как мог не заметить того, что буквально само бросалось в глаза. Потому что если бы увидел сразу, то данная история пошла бы совсем по иному пути. Но в этот момент ничего этого он еще не знал. Вместе с Осиповым он просто вышел на улицу, натянул на голову капюшон куртки… дальше в тот вечер все было, как обычно.

Эпизод третий

Исчезнувшая рукопись

1

Телефон звонил настойчиво.

Он похлопал рукой вокруг подушки, не смог отыскать чертову вибрирующую коробочку и все-таки открыл глаза. В комнате было темно. Телефон трезвонил, лежа на полу, и успел отвибрировать уже почти под кровать. Майор вытащил его оттуда, прижал к уху и сказал:

— Але?

Чтобы не будить жену, он вышел на кухню. По пути бросил взгляд на висящие в коридоре часы. Рань была несусветная.

— Да! Я слушаю!

— Ты бы лучше не слушал, а смотрел. Много бы интересненького мог бы увидеть.

Майор переложил телефон в другую руку и посмотрел на монитор. Номер, разумеется, не определился.

— Шутки у утра решил пошутить, умник?

— Увы, у меня нет чувства юмора. Шутки шучу не я, а тот, кто спит с твоей женой. Она ведь у тебя такая выдумщица.

Майор помолчал. За окнами на улице было по-прежнему темно, но спать ему больше совсем не хотелось. Когда он, наконец, ответил, то сам удивился тому, насколько спокойный у него голос.

— Сегодня утром ты сам подписал себе смертный приговор. Можешь сколько угодно засекречивать свой номер. Я все равно тебя найду и перед тем как убить, пальцами вырву из пасти твой гнусный язык.

— Я буду ждать. Да только что это изменит? Жена-то твоя все равно спит с другим. И если бы ты знал, с кем!

— А с кем, кстати?

— О-о! Пусть для тебя это будет сюрпризом! А чтобы дать тебе небольшую зацепочку, намекну. Вот скажи мне, где она была позавчера вечером? Не знаешь? А в прошлую пятницу? Тоже не знаешь? Тогда в нашей викторине ты выиграл приз. Пилу!

— Пилу?

— Ну, нужно же тебе чем-то подпиливать рога.

В трубке глухо щелкнуло: на том конце повесили трубку. Майор сел на табурет и ладонями потер глаза. Потом встал, включил на кухне свет и пошел умываться. В ванной выяснилось, что зубная паста кончилась. Не совсем, сколько-то пасты он еще выжал, но вот жене уже почти не осталось. На кухне на полу аккуратно лежали два его носка.

Рано утром, за полчаса до того, как все проснутся, включат музыку и телевизор и одновременно заговорят, квартиры выглядят ужасно непривычными. Будто это чьи-то чужие квартиры. Он щелкнул кофеваркой и покрутил жалюзи. За окном показался мир. Выглядел он так, что захотелось тут же закрутить жалюзи обратно.

Жена вышла на кухню совсем неслышно. Смешно зевнула:

— Привет. Пьешь кофе без меня? Погоди, сейчас умоюсь.

Он включил радио. Внутри тут же радостно защебетало. Вытащил из мойки две чашки под кофе — себе и жене. В обе положил по ложечке. Между чашками поставил сахарницу. Когда жена вернулась из ванной, улыбнулся ей и сел за стол. Как относиться к тому, что сказал ему голос в телефонной трубке, пока что он совершенно не понимал.

Когда кофе был допит, он как обычно попытался вымыть за собой чашку, а жена, как обычно, сказала, чтобы он не придумывал, она все вымоет сама. Им редко удавалось вместе позавтракать, но если все-таки удавалось, то этот диалог повторялся каждый раз. Он прошел в комнату, повязал галстук, вышел в прихожую и стал одеваться. Жена что-то говорила из комнаты, но он совсем ее не слышал. На столике прямо перед ним лежала ее сумка. Расстегнутая. И внутри этой сумки ему был отлично виден ее телефон. Он просто лежал на самом дне, а майор стоял рядом и просто на него смотрел.

Они были женаты больше пяти лет, и все эти годы он был ее мужем, а она была его женой. Просто женой. Он уставал на работе, а она допоздна ждала, когда же он придет. Да и как может быть иначе? Его отец тоже приходил с работы выжатый, как лимон, и ложился спать в восемь вечера, потому что из дому уходил в пять утра. В том приволжском городе, в котором они тогда жили, отец был мастером цеха на громадном заводе. Отец рано ложился, а мать просила его, маленького, не шуметь, играть потише, потому что папа устал. И когда она это говорила, он видел, что ничего важнее этого «папа устал» для матери на свете просто нет.

Теперь он надеялся, что точно так же его собственная женщина будет относиться уже к нему самому. И она относилась к нему именно так. Какие-то другие варианты он и представить себе не мог. Никогда. Вплоть до сегодняшнего утра, когда стоя в прихожей, он смотрел на расстегнутую сумку и видел там ее телефон.

Копаться в ее вещах — он считал это ниже собственного достоинства. Супермужики никогда не подглядывают в замочную скважину. Ну, или почти никогда. Он протянул руку, вытащил телефон и попытался понять, как на этой модели снимается блокировка кнопок. Четкого плана не было. Он просто собирался посмотреть, что там у нее внутри. Может быть, почитать последние смс-ки. Но, зайдя в «Меню», сразу наткнулся на папку «Фото» и дальше стал копаться именно в ней.

Первые две фотографии он пролистал: ничего интересного. То, что он искал, и что так опасался найти, было на третьей фотке. Все у него внутри рушилось от горя и отчаяния, а он просто стоял в прихожей и смотрел на экран телефона.

Все еще продолжая говорить, жена вышла к нему из комнаты.

— Что это? — глухим голосом спросил он у нее.

— Где?

Вопрос прозвучал фальшиво. Будто она понимала, что попалась и пыталась потянуть время.

— Вот это. Что это такое?

— Ты роешься в моем телефоне?

— Да. Я роюсь в твоем телефоне. Повторяю вопрос: что тут изображено?

Она взяла телефон у него из рук и посмотрела на монитор.

— Это кеды. Просто чьи-то кеды. Валяются на полу. Я не знаю, что это за фотография. Где ты это взял?

— Они валяются не на полу. Они валяются возле нашей с тобой постели. И я прекрасно знаю, чьи это кеды.

— Да? И чьи?

Он повернулся к ней, секунду постоял молча, а потом сильно, безо всяких скидок на то, что она женщина, ударил ее по лицу.

2

— Мне сказали, вы решаете вопросы.

— Кто вам это сказал?

— Люди, которым я склонен доверять. Вам нужны конкретные фамилии?

— Мне от вас вообще ничего не нужно. Это же вы ко мне пришли, а не я к вам, правда?

Толстяк завалился в их отдел ровно к девяти утра, пока нет других посетителей. И теперь, вместо того, чтобы пить как обычно дурацкий кофе из банки, курить сигареты и ждать, когда же на рабочем месте появится хоть кто-то еще, Осипов вынужден был разгадывать его намеки, строить серьезные рожи и вообще, пытаться понять, как именно в подобных ситуациях положено себя вести.

— Я вынужден к вам обратиться, потому что у меня возникли… скажем так, некоторые сложности. Мне не хотелось бы впутывать в это дело лишних участников. Поэтому я и обратился лично к вам.

— Я вас внимательно слушаю.

— Люди, заслуживающие доверия, сказали мне, что вы решаете вопросы.

— Это я уже слышал.

— Означает ли это, что мы договоримся?

— Понятия не имею. Пока что я ничего не слышал о сути ваших проблем.

Толстяк вздохнул. Лысый, потеющий, с огромным семитским носом и взвизгивающими модуляциями в голосе. Но с другой стороны, с часами той же марки, что и у нынешнего премьера страны, дорогущими запонками и явно полными карманами кредиток. Глядя на его нос и лысину, капитан прикидывал, не взять ли его за шкирку и не выкинуть ли пендалем под зад из отдела? А переводя взгляд на часы и запонки, начинал думать, что может быть стоит дослушать его предложение до конца?

В ладонь Осипову толстяк вложил свою визитку: финансовый директор издательства. Вернее, какой-то по счету заместитель финансового директора. Повертев карточку в пальцах, Осипов положил ее на стол. Это ж надо, как здорово нынче выглядят даже заместители директоров в книжных издательствах.

— Все необходимые бумаги на публикацию романа наше издательство подписало еще в январе. После чего текст поступил к нам, и мы стали готовить книгу к выпуску. Человек, который организовал нам эту сделку, настаивал на том, чтобы в документах для него был прописан отдельный процент. Понимаете?

— Нет. Пока не понимаю.

— Не важно. Суть не в этом, а в том, что около месяца назад рукопись была выкрадена и вывезена за границу. Мы знаем, кто это сделал, и знаем, где он прячется. Мы не можем только вернуть рукопись.

Толстяк заглядывал Осипову в лицо. Нос у него был огромным, будто хобот. Осипов откинулся на стуле.

— Неужели выпускать книжки — настолько прибыльное занятие?

— Книжки? Что вы! Копеечный бизнес! А по нынешним временам еще и очень рискованный. Продаж почти нет. Люди покупают только стопроцентные хиты от давно известных авторов. И именно такой хит у нас украли.

— Может быть, вы назовете фамилию автора?

— Этого мне хотелось бы избежать.

— То есть вы предлагаете мне искать украденную книжку, и при этом даже не хотите сказать, как она называется?

— Да. Именно это я и хотел вам предложить. Но оплачена эта работа будет очень высоко.

Осипов посмотрел на толстяка. Тот сидел и продолжал потеть. Маленький, лысый, неприятный человек. Издающий вдобавок книжки.

— Приятно было познакомиться. Больше задерживать вас не стану.

Толстяк вздохнул.

— Поверьте, никакой роли название книжки не играет. Все, чего я прошу, это просто по своим, милицейским каналам, вернуть похитителя из-за границы и отобрать у него то, что он незаконно присвоил. Если бы он прятался внутри страны, мы справились бы и сами. У нас в издательстве есть неплохая служба безопасности. Но за рубеж им просто не дотянуться. Поэтому я и обратился к вам.

— Как называется книжка?

— Зачем вам? Название все равно ничего вам не скажет. Дело вообще не в названии.

— Тогда почему вы упираетесь? Назовите его и делу конец.

— Давайте я лучше назову сумму вашего возможного гонорара.

— Ну, попробуйте.

Толстяк вытащил из портфеля блокнот и ручкой написал в блокноте несколько цифр. Портфель у него был просто неприлично дорогой, ручка еще дороже, а цифра, которую Осипов увидел, не лезла вообще ни в какие ворота. На всякий случай он пересчитал количество нулей. Нули были круглые и очень красивые. Неправда, будто «ноль» означает «ничто». Некоторые нули способны означать, ох, как много всего.

— Тем интереснее мне узнать, что же это за рукопись. За что именно вы способны заплатить такую кучу денег.

— Знали бы вы, сколько денег мы уже вложили в этот проект. Поймите, суть не в рукописи, а в том, что отступать нам уже некуда. Вернуть похищенное все равно придется. Так что я прошу скорее о личной услуге. Верните книжку и, думаю, после этого вы сможете сразу же уйти на пенсию.

— Заманчиво. Но я, пожалуй, откажусь. Не то, чтобы мне не нужны были деньги. Просто в этом случае я, правда, ни чем не могу помочь.

Толстяк помолчал. Потом вздохнул, зачеркнул цифру в блокноте и написал поверх нее другую. Осипов усмехнулся.

— Но как я могу искать то, не знаю что?

— А не нужно искать. Мы знаем, где эта рукопись хранится. Нужно просто придумать, как ее оттуда вытащить. Люди, с которыми я консультировался, уверяли меня, что в этих вопросах равного вам нет.

Интересно, подумал Осипов, откуда толстяк набрался всего этого бреда? Кто наплел неглупому, вроде бы, человеку насчет его, Осипова, неограниченных возможностей? Он повертел в руках карандаш, хмыкнул и положил карандаш обратно на стол.

— А кто украл, вам, значит, известно?

— Рукопись украл мой заместитель. На самом деле, это он отыскал текст романа, о котором идет речь, и дальше вел все переговоры. После публикации ему полагалось довольно приличное вознаграждение. Но месяц назад он вдруг решил, что может получить вообще все. Стер компьютерные файлы с текстом романа, забрал рукопись из редакционного сейфа, покинул пределы Российской Федерации и теперь проживает на вилле в Бразилии.

— Где? — удивился Осипов.

— Да, все верно, в Бразилии. Если бы он находился где-нибудь ближе, я не стал бы вас беспокоить.

— Странное место. Он что собирается всю жизнь отсиживаться в джунглях?

— А всю жизнь и не нужно. Он продает рукопись какому-нибудь крупному издательскому дому, получает деньги и может возвращаться. Вопрос всего лишь в том, кто успеет выпустить книгу первым: мы, или те, с кем он сейчас ведет свои переговоры.

— При чем здесь милиция? Подавайте в международный розыск. Мы же министерство внутренних дел. А у вас дело явно внешнее.

— Ну, во-первых, официальный иск подать мы не можем. Дело слишком конфиденциальное. Знать о нем до поры, до времени посторонним совсем ни к чему.

— А во-вторых?

Ответить толстяк не успел. Дверь открылась, и в кабинет вошел майор. Позу Осипов сменил моментально: сказались годы тренировок. В присутствии начальства офицер милиции обязан выглядеть деловитым, собранным и готовым исполнить любое распоряжение.

Майор, не раздеваясь, рухнул за стол. Куртка у него была мокрая, шарф вокруг шеи намотан кое-как, а ноги в грязных ботинках, майор сразу же попытался закинуть на рабочий стол, да только не сумел и чуть не свалился со стула. Осипов скосил на него глаза и вдруг понял: его непосредственный начальник смертельно пьян.

Толстяк ерзал у себя на стуле, но капитан больше не обращал на него внимания. Прежде пьяным своего железобетонного шефа Осипов не видел ни разу в жизни. А уж пьяным с утра, — казалось, что скорее солнце взойдет на западе. Теперь Осипов не стесняясь, во все глаза смотрел на майора. Безвольно распущенный рот, мокрые пятна на рубашке, — явно пролил на грудь какое-то количество напитков, брюки почти до колен перепачканные в грязи. Хотелось выглянуть в выходящее на запад окно: не обнаружится ли над крышами домов еще и краешек восходящего светила?

Сообразить, что в таких случаях говорят, Осипов не мог довольно долго. Майор вытащил из кармана пистолет и положил перед собой. Странно (подумал Осипов), что табельное оружие лежало у него не в кобуре под мышкой, как обычно, а просто в кармане куртки.

— Гуманитарий уже здесь? — наконец спросил майор.

— Нет.

— Звонил?

— Пока нет. Он вам нужен?

— Очень.

Осипов посмотрел на лицо майора, перевел взгляд на оружие и все-таки спросил:

— Что-то случилось?

— У меня? Нет. У меня все отлично, а у тебя?

— Тоже все хорошо.

— Ну, так и занимайся своими делами.

Капитан послушно перевел взгляд на толстяка. Попытался вспомнить, на чем именно они остановились. Потом сказал, что лучше, наверное, им будет продолжить в коридоре, подхватил посетителя под локоть и вышел из кабинета.

Даже стоя издатель едва доставал Осипову до плеча. Капитан чуть придавил его локтем к стене и негромко, так, чтобы тот едва мог расслышать, объяснил:

— Договоримся так. Десять процентов суммы вы выплатите мне сразу, сегодня. Еще двадцать в течение недели. Все накладные расходы, если они появятся, вы тоже берете на себя.

— Хорошо. Я согласен.

— И предупреждаю сразу: никаких гарантий я не даю. Если вернуть рукопись не получится, аванс все равно остается мне.

Толстяк даже заскрипел от досады. Но все же кивнул:

— Договорились.

— Все, идите. Ваш телефон у меня есть, если что — позвоню.

Толстяк засеменил своими короткими ножками к выходу. Капитан вытащил из кармана телефон:

— Где ты, дорогой друг? Вот и отлично! Там пока и сиди. Нет, на службу спешить не стоит. Как называется кафе? Можешь чего-нибудь мне пока заказать, я сейчас подъеду.

3

Барменша убрала со стола грязную посуду и тут же принялась выставлять еще какие-то салаты. Когда она ушла, Стогов все-таки поинтересовался у капитана:

— У тебя сегодня день рождения? Или может, майор вручил тебе орден за заслуги перед ним лично?

— Нет. День рождения у меня весной.

— Тогда по какому поводу вечеринка?

— Не обращай внимания. Будем считать, что Дед мороз прислал нам гостинцев.

— Как зовут этого Деда мороза?

— Давай называть его «Хобот». По-моему отличное имя.

— Тогда за Хобота?

— До дна!

Они выпили и одновременно потянулись за сигаретами. Их столик располагался у самого окна, и иногда казалось, что бьющиеся в стекло капли все-таки забрызгают стоящие на столике пустые бокалы. Часы показывали 13–37. Бокалов успело скопиться довольно много. Некоторое время перед витриной стоял странный парень, в бесформенной мешковатой куртке, но, постояв некоторое время, ушел и он.

Стогов проводил парня глазами. Ему показалось, что где-то он его уже видел, но думать на эту тему долго ему совершенно не хотелось.

— Ты никогда не хотел уехать в Бразилию?

— Зачем? Чего бы я там делал?

— В Бразилии тепло… Наверное…

— Знаешь, последнее время я часто думаю о смерти. О том, что другие люди станут жить дальше, а мое мертвое тело скоро закопают в землю.

— И что?

— Да, в общем-то, ничего. Просто хочется, чтобы земля, в которую его закопают, находилась бы где-нибудь тут.

— Если ты будешь мертвый, какая тебе разница?

— Ты прав. Разницы никакой. Давай за это и выпьем. А к чему ты вообще об этом спросил?

Осипов только пожал плечами. Они помолчали.

— Как твои поиски библиотеки Ивана Грозного?

— Движутся потихоньку.

— Когда в следующий раз пойдешь рушить башни Кремля?

— Тебе вправду это интересно?

— Ну, нужно же нам о чем-то разговаривать. Разговоры по душам сближают… и вообще. Почему не поговорить об Иване Грозном?

— Надоело мне про него разговаривать. И думать, и разговаривать, — все надоело. Давным-давно надоело. А работать в вашем отделе надоело, кстати, особенно.

— Ты, наверное, в детстве мечтал стать археологом?

— Не-а. В детстве я мечтал стать писателем.

— Ух, ты! И про что бы ты писал?

— Я бы писал какие-нибудь странные истории. Обо всем, что вижу вокруг.

— Фантастику?

— Нет. Не фантастику, просто истории. Типа того, что жил-был на свете паренек. Скажем, частный детектив. И вот, он узнает, что накануне распада СССР, когда все уже трещало по швам, и казалось, что коммунистический режим не спасти, люди из высоких кабинетов приняли единственно верное решение. Они решили клонировать Ленина. Чтобы он возглавил народ и спас бы ситуацию. Ну, ты понимаешь: клеточный материал для такой операции имеется, почему не попробовать?

— Ну, да. Ничего заход. И что дальше?

— И вот этот частный детектив роет носом землю, опрашивает свидетелей, собирает улики. И выясняет, что проект-то был реализован на самом деле. Что Ильича клонировали, да только все имевшие отношение к этой операции в 1991-м погибли. Например, застрелились. Зато теперь где-то среди нас живет единственный в мире клон. Который возможно и сам не знает, кто он такой, а просто чувствует, что он не такой как все.

— И чем бы там у тебя все кончилось?

— А в конце парень бы узнал, что клон, это он и есть. Что он — не сын мамы с папой, а гомункулус из пробирки. Смотрит на себя в зеркало и видит мутанта, выращенного неизвестно кем, с неизвестно какими целями.

Капитан залпом допил свой бокал, и внимательно посмотрел на Стогова.

— Скажи, а ты только пьешь? Или еще что-нибудь? Обещаю: майор ни о чем не узнает.

Стогов только усмехнулся. Вышло это у него совсем не весело.

— Тебе смешно. А я таким вот мутантом ощущаю себя всю жизнь. Я, блин, вообще не такой, как остальные. Не в смысле, лучше, а наоборот. Я словно бы и есть этот гомункулус, понимаешь? Все хотят простых, понятных вещей. А я черт знает чего. Позавчера я слышал, как наш майор разговаривал с кем-то по телефону. Говорил, что отлично провел выходные: сослуживец пригласил его на шашлычки и там наш шеф накушался так, что вечером аж два раза в туалет сходил, — и все по делу.

— Неужели, правда, так сказал?

— Ты думаешь, это я к тому, что он — приземленная скотина? Черта с два! Я все на свете отдал бы за то, чтобы тоже стать таким. Простым и незамысловатым. Чтобы радоваться тому, что могу сперва кушать, а потом какать. Но я не могу. Я другой. Я хочу чего-то такого, чего, блин, и в мире-то нет… понимаешь?

— Если честно, не очень. Но если выпью еще немножечко, то, наверное, пойму. Тебе заказать?

— Закажи. Сто пятьдесят того же самого.

4

Он аккуратно приоткрыл дверь чердака и протиснулся внутрь. На чердаке было темно и воздух пах пылью. В крышу стучали капли, а где-то далеко можно было расслышать шум улиц.

Он плотно прикрыл за собой дверь, снял рюкзак, разложил перед собой все необходимое. Быстро, почти не глядя, собрал винтовку. Поплотнее прикрутил крепеж под стволом, аккуратно загнал в ствол первый патрон. Машинально кинул взгляд под ноги: ничего не уронил?

Накануне он уже влезал на этот чердак и осматривал место. Через слуховое окно открывался отличный вид на нужное ему кафе. Теперь он не торопясь, приоткрыл одну из прикрывавших окно ставень и выглянул наружу.

Потом вынул из кармана небольшую рацию, включил ее и почти шепотом произнес:

— Я на месте. Вижу объект.

После чего, не выключая рацию, убрал ее в карман куртки.

5

— Может, дойдем до отдела?

— Знаешь, мне кажется, сегодня на службу тебе лучше не ходить.

— Почему это?

— Ну, ты немного выпил, и вообще.

— В таком немного выпитом состоянии я отлично хожу на службу уже несколько месяцев подряд.

— А сегодня лучше не надо. Давай лучше поговорим про Бразилию.

— Про Бразилию?

— Ко мне тут с утра клиент один приходил. Можно даже сказать, спонсор…

На то, чтобы пересказать всю историю с пропавшей рукописью у капитана ушло полтора бокальчика и один небольшой салат. Стогов подумал, что так обильно как сегодня свой алкоголь они не закусывали на его памяти еще никогда. За окном понемногу начинало темнеть.

— И короче, эту рукопись теперь нужно вернуть.

— А что за рукопись ты не узнавал?

— Пытался. Не говорят.

— Интересно, почему он увез ее именно в Бразилию?

— Потому что у нас с Бразилией нет договора о выдаче преступников.

— У нас и со многими другими странами такого договора нет. А уехал он именно в Бразилию.

Они помолчали.

— Нет, не поеду, — сказал, наконец, Стогов.

— Не хочешь мне помочь?

— Во-первых, действительно не хочу. С какой стати? Пусть буржуи сами решают свои проблемы. А во-вторых, для того, чтобы вернуть рукопись, совсем не обязательно выходить из этого кафе.

— Скажи честно: тебе просто не хочется отсюда уходить, вот и все.

— Не хочется. Да и незачем. У тебя есть ноутбук? Я думаю, что исчезнувший манускрипт мы вернем на родину прямо отсюда. Но ты обязан заказать мне еще сто пятьдесят.

— Ноутбук? Хорошо. Сейчас найдем тебе ноутбук.

Осипов достал из кармана визитку утреннего толстяка и меньше, чем через полчаса компьютер им действительно привезли прямо в кафе. Двое аккуратно одетых молодых людей поставили ноутбук на стол, подождали, пока он нагреется и отыщет wi-fi, а после этого так же молча исчезли.

Стогов выковырял из пачки сигарету и закурил.

— Бразилия, это где? В Латинской Америке. Там на каком языке разговаривают?

— На латинском?

— Нет, на португальском. Если бы язык был испанский, я бы сам тебе все перевел. А вот по-португальски, извини, брат… Поэтому мы набираем: «Услуги переводчика с португальского». Этот нам, наверное, не подойдет. Этот тоже. А вот этот? Засекай время. Через сорок минут у нас будет переводчик.

Время Осипов засекать не стал, но переводчик появился у них за столиком даже раньше, чем через сорок минут. Парень был молодым и чернокожим. Он поздоровался, снял мокрую куртку, улыбнулся.

— Вы говорите по-португальски?

— Конечно. Это мой родной язык.

— Прекрасно. Садись, выпить хочешь?

— Я бы выпил апельсинового сока. А что именно вам нужно перевести?

Он аккуратно убрал в карман рубашки стодолларовую купюру и приготовился переводить.

— А каком конкретно городе укрылся этот твой похититель? В Рио?

— Нет, не в Рио. У меня записано. Сейчас… э-э-э… Сан-Сальвадор-де-Баия.

Переводчик ностальгически улыбнулся:

— Прекрасное место!

Стогов стучал по клавишам компьютера:

— Как, черт возьми, это пишется? Ба-и-я… После «эй» какая идет буква? «Эйч»? Ага, что-то есть.

Он развернул компьютер к переводчику:

— Здесь есть сайт тамошнего полицейского управления?

— Да, вот он.

— Что это за телефоны?

— Криминальная полиция… отдел по борьбе с терроризмом… отдел по борьбе с автомобильными кражами…

— Нет, с кражами не годится. Вот это что?

— Отдел по расследованию с убийств.

— Отлично. Вот туда мы и будем звонить.

— Как звонить? Ты представляешь, сколько стоит звонок в Бразилию?

— По скайпу ни сколько не стоит. Набирай номер.

Осипов хмыкнул. Как это он, действительно, не подумал про скайп? Он сходил к стойке бара, полистал меню и подумал, что может быть стоит переходить уже на водку. Когда вернулся, на мониторе их ноутбука уже виднелась толстенная латиноамериканская морда в фуражке. Стогов через переводчика задавал морде вопросы, а та послушно и как-то даже испуганно на них отвечала.

В конце Стогов отдал морде честь, приложив ладонь к непричесанной голове:

— Си, сеньор! Си! Но пасаран! Я перезвоню.

Осипов поставил перед ним бокал:

— Чего ты ему наплел? У парня был вид, будто от него зависит выживание планеты.

— Бинго! Почти это самое я ему и сказал. И понимая всю важность ситуации, руководитель отдела по расследованию убийств, полковник полиции Алуизио Азевейдо попросил часа полтора на размышления и обещал сделать для нашего расследования все, что сможет.

— Разве можно так шутить с официальными инстанциями? У нас ведь нет никакого расследования.

— Какая разница? Сработало же ведь. Так что сходи, купи-ка мне сигарет, а то мои кончились. И сок нашему переводчику.

Осипов послушно сходил к стойке еще раз и принес сигареты и сок. Они помолчали. Потом Стогов сказал:

— До работы сегодня я опять не дошел.

— Ничего страшного.

— Что там вообще нового? В смысле, на службе?

— Ничего. Если не считать того, что майор думает, будто ты спишь с его женой.

— Надо же. Это животное умеет думать?

— Неужели он тебе не нравится? По-моему, он милый.

— Иногда я думаю, что если на нашего шефа повесить табличку с надписью «член», то все решат, будто это бэдж с фамилией.

— Ты не боишься, что он устроит тебе неприятности?

— Я уже давно ничего не боюсь. Раньше боялся, а потом понял, что самое страшное, что могло со всеми нами случиться, уже произошло. И просто перестал бояться.

Он повертел в пальцах пачку сигарет, потом бросил ее на стол перед собой, выбрался из-за стола и сказал, что сходит на улицу. Подышит воздухом, а потом вернется. Осипов сказал «ОК».

У кафе, в котором они сидели, были огромные окна. Через одно из них Осипову был виден дышащий воздухом коллега.

Маленькая нелепая фигурка под дождем.

Осипов вздохнул и сказал чернокожему переводчику, что все-таки сходит, закажет себе водки.

6

Парни из тира, в котором он несколько лет назад тренировался, спрашивали иногда, как ему стреляется с одним-то глазом? Неудобно, наверное? Каждый раз он отвечал, что наоборот: не нужно зажмуривать второй глаз и вообще, ничто не отвлекает от прицеливания.

Он достал рацию из кармана и негромко проговорил:

— Вижу объект.

Поплотнее упер приклад в плечо. Правым, зрячим глазом, прижался поплотнее к окуляру оптического прицела. Стоящий перед входом в кафе парень был виден ему просто отлично. Палец подрагивал на спусковом крючке.

— Повторяю: вижу объект. Жду команды.

Огонек сигареты, поднятый воротник куртки. Он стоял на абсолютно пустом тротуаре, лицом как раз в сторону стрелка, и лучше позиции для выстрела нельзя было даже представить.

Он на мгновение, как в тире, задержал дыхание. А потом нажал курок.

7

Прежде, чем хоть что-то предпринимать, полковник Алуизио Азевейдо, разумеется, заручился санкцией от начальства. Съездил в управление, посидел в очереди в приемной генерала, вытер несколько раз стекавший сзади по шее противный пот, и успел хорошенько обдумать все, что станет генералу говорить. В принципе в это дело можно было бы и не вмешиваться. Но то, что по скайпу рассказал ему русский коллега, не лезло ни в какие ворота.

Когда Алуизио пригласили войти, он одернул салатного света мундир, зашел в кабинет, поздоровался, разложил перед собой бумаги и принялся излагать суть вопроса. На столе у генерала стояли свежие цветы (его секретарша, синьора Габриелла меняла цветы каждое утро и в их управлении все об этом знали). Букет немного загораживал самого генерала, и Алуизио приходилось наклонять голову, чтобы заглянуть генералу в лицо.

— Вы попросили у этих русских офицеров официального подтверждения запроса?

— Разумеется. Они прислали и запрос и сканы своих служебных удостоверений.

Алуизио выложил перед генералом копии электронного письма. На опухшие рожи заокеанских коллег генерал посмотрел с некоторым испугом. На кириллические надписи почти с изумлением. Прочесть официальный запрос он, разумеется, не мог, но количество печатей внизу внушало уважение.

— И в чем тут проблема? Пусть их управление присылает заявку на экстрадицию, и после того, как она будет рассмотрена судом штата, они получат своего преступника. Ах, у нас с ними нет договора о выдаче преступников? Тогда чего же они хотят?

— Они хотят, чтобы мы выслали из страны опасного преступника. Сами и как можно скорее.

— Опасного?

— Судя по тому, что стало мне известно, крайне опасного. Вы слышали что-нибудь о нашумевшем некогда деле Золотой коровы? Честно говоря, я тоже не слышал, но русские утверждают, что у них в стране об этом деле до сих пор помнят даже дети.

— В чем там суть? Что-то связанное с русской мафией?

— Как мне удалось узнать, суть дела была в старинном сокровище. Старинном и очень дорогостоящем сокровище.

Алоизио набрал в легкие побольше воздуха, и стал говорить. Стараясь не упустить ни одной детали, он шаг за шагом излагал генералу все, что узнал от русских. И глядя на то, как у генерала вытягивается лицо, понимал, что не зря решился побеспокоить начальство.

Потом генерал все-таки откинулся в кресле. Из-за букета теперь его было почти совсем не видно. Алуизио слышал лишь, как генерал причмокивает, переваривая то, что только что узнал.

— Спящего? Бритвой? Прямо по горлу?

— Так точно.

— И этот ужасный человек пытался бежать именно к нам, в Сан-Сальвадор-де-Баия?

— Нет, русские говорят, что он пытался укрыться в Рио. Там были какие-то сложные схемы перехода границы с транзитом через Румынию. Но думаю, это детали.

— Вы проверили информацию?

— Насколько это вообще возможно в данном случае. Мне удалось установить, что человек, которого ищут русские, действительно находится в нашем городе. Он арендовал виллу на набережной и неплохо устроился. Придраться не к чему, выслать его из страны мы не можем. Но с другой стороны, мой генерал, зачем нам под боком это чудовище? Я считаю, русским стоит помочь.

— Я тоже склоняюсь к этой мысли. Не хватало еще, чтобы их мафия начала у нас свои кровавые карнавалы.

— Единственное, что мы можем ему предъявить, это нарушение визового режима. То есть, на самом деле с визой у него все ОК, Но думаю, мы сможем придраться. Гражданам России виза выдается на срок не более месяца. Срок его пребывания в стране истекает через неделю, но выслать его нем все равно удастся.

— Отлично! Давайте прямо сегодня отправим его назад в Россию!

Алуизио лишь расстроено опустил глаза:

— Нет, отправить его в Россию не получится. Я посмотрел бумаги. В Бразилию он прибыл рейсом из Франкфурта-на-Майне, Германия. Только туда мы и сумеем его отправить.

— Германия, Россия, — какая разница? Я прошу вас, полковник: уберите этого человека из моего города. Я хочу, чтобы граждане нашей славной Баии-Всех-Святых могли спокойно спать. Ложиться в свои постели, не опасаясь, что во сне кто-то опасной бритвой отпилит им голову. Идите и исполните свой долг!

— Слушаюсь, мой генерал.

Полковник Алуизио Азевейдо поднялся, втянул, насколько мог, живот и, отдав честь, вышел из кабинета.

Оставшись один, генерал откинулся на спинку кресла и некоторое время помолчал. Потом встал, автоматически понюхал принесенные сеньорой Габриеллой цветы и только после этого немного успокоился.

Солнце за окном жарило неимоверно. Не спасали никакие кондиционеры. А ведь это только самое начало весны, — что будет в конце лета? Он взял со стола все еще лежавший там официальный запрос из России и пробежал его глазами. Если бы генерал умел читать по-русски, то, наверное, здорово бы удивился: в заголовке бумаги значилось «Меню кафе «У Петровича», расположенного по адресу Литейный проспект 21», а печати внизу принадлежали в основном санэпидстанции. Но, читать кириллицу генерал, разумеется, не умел.

Достав из кармана носовой платок, генерал промокнул шею:

— Это ж надо: бритвой спящего по горлу! Бррррррррррр!

Поводив еще раз глазами по непонятным кириллическим строчкам, он отложил запрос в сторону. Какое все-таки счастье, подумал он, что мы живем не в России, а в таком спокойном месте, как Бразилия!

8

— Гутен абенд!

— И вам того же.

У немецкого пограничника было строгое лицо и проницательный взгляд. Наркоторговцы, террористы, беспаспортные гастарбайтеры и прочие злоумышленники должно быть писались от ужаса, встречая этот взгляд, рентгеном высвечивающий самые потаенные уголки их гнилых душ.

— Повторите, пожалуйста, ваше имя?

— Семен Ильич Файнзильберг.

— Откуда именно вы въезжаете в Германию?

— Из Бразилии.

— А куда направляетесь?

— В Бразилию.

Немецкие брови над проницательными глазами непроизвольно поползли вверх:

— Странный маршрут.

— Не обращайте внимания. Бразильская иммиграционная служба что-то напутала со сроками визы. Чтобы получить визу заново, мне пришлось выехать из страны, чтобы сразу же въехать обратно. Так что на территории Евросоюза я не задержусь.

— Тогда добро пожаловать, герр Файнзильберг!

Семен Ильич подхватил багаж (всего один легенький портфель) и прошел через пограничный турникет. Улыбаться в ответ на вежливую улыбку пограничника он даже и не подумал. Звуки немецкой речи всегда вызывали в нем отвращение. Наверное, что-то на уровне генетики.

Сразу за пунктом иммиграционного контроля начиналась очередь, состоявшая из мусульманских женщин невнятного происхождения. За ней начиналась еще одна, с преобладанием высоких и тощих негров. Дальше возможно были еще эскимосы с гарпунами и кто-нибудь вроде зеленых инопланетян, но дальше Семен Ильич решил не ходить, а вместо этого поискал глазами указатель «BAR». До посадки на его рейс оставалось больше трех часов. Ему совсем не хотелось провести это время, толкаясь среди людей, относительно мест рождения которых даже профессора географии лишь развели бы руками.

Где-то он слышал, будто Франкфуртский аэропорт — самый здоровенный в мире. Чисто визуально лондонский Хитроу казался ему поздоровеннее, а уж тот новый аэропорт, что недавно достроили в Дубае, и точно был куда больше. Но с тем, что по запутанности и дурацкости планировки конкурентов у Франкфурта не было, — тут Семен Ильич был полностью согласен.

Чтобы отыскать зону отдыха, пришлось попотеть. Чтобы найти там бар, в котором было более или менее свободно, и никто не норовил бы пристроиться ровно у тебя на коленях, попотеть пришлось еще сильнее. Но он все-таки разглядел в одном из заведений свободный столик и плюхнулся за него. Бармен глазами показал, что вот сейчас закончит расставлять посуду и сразу подойдет. Семен Ильич кивнул в ответ, и сотый раз за сегодня открыл портфель, чтобы убедиться: рукопись на месте, цела и невредима. Разумеется, он знал, что она там, но все равно заглянул.

Столик, за которым он пристроился, был не то, чтобы совсем незанят. Напротив Семена Ильича сидел молодой мужчина, а перед ним стояла до дна допитая чашечка из-под эспрессо. Впрочем, мешать окружающим мужчина совсем и не собирался. Читал себе газету и даже не смотрел по сторонам. Семен Ильич поставил портфель под столик, но так, чтобы все время чувствовать его ногой и полистал меню. До посадки на рейс оставалось два часа пятьдесят семь минут.

Бармен, наконец, разобрался со своими чашечками и фужерами, и подошел принять заказ.

— Принесите мне, пожалуйста, одно пиво.

— Светлое? Всего одно? Что-нибудь из снеков? Чипсы? Хорошо, сейчас принесу.

На самом деле Семен Ильич довольно редко пил алкоголь. А пиво, так и вовсе не любил, предпочитал вина. Но сегодня кружечка-другая лишней не будет. Утренний визит бразильской полиции дался ему так нелегко, что лишней не будет даже дюжина кружечек.

Арендованную им виллу они окружили по всем правилам военной науки. Так, будто штурмовать им предстояло, минимум Сталинград. Спецназовцы в масках, касках и бронежилетах рассыпались по периметру и прижали к натренированным плечам приклады автоматов. Малейшее неправильное движение и они просто утопят этот дом в потоках свинца.

Звонить в дверь их старший не стал. Двое полицейских с прозрачными щитами прикрывали его спереди и сзади, а сам он подошел к двери (но не слишком близко) и через мегафон приказал отпереть дверь. Семен Ильич услышал его лязгающий голос ровно в тот момент, когда в одном халате и пляжных тапочках шлепал из душа на кухню. Что эти звуки могут означать, сперва он не понял. Вместо кухни дошел до входной двери, сделал шаг наружу и чуть не проглотил от удивления свой дорогущий зубной протез. Вы бы тоже, наверное, удивились, обнаружив перед дверью своего дома полсотни псов войны с расчехленными автоматами наизготовку, и еще какое-то количество просто псов, рвущихся с поводков и скалящих в твою сторону безжалостные клыки.

Что в такой ситуации положено делать, Семен Ильич не знал. Прежде он не то, что ни разу не попадал в подобные ситуации, а даже не знал, что такие ситуации случаются. Поэтому теперь он просто стоял в своем халате и тапочках и смотрел на укрытого двумя прозрачными щитами полковника Алуизио Азевейдо, а тот смотрел на него и прикидывал про себя, сколько еще народу может скрываться внутри, и как хорошо они вооружены.

Потом полковник по-английски приказал Семену Ильичу лечь на землю и сложить руки над головой. Но к тому времени Семен Ильич уже немного пришел в себя и ложиться в халате на грязную землю категорически отказался. Тоже по-английски он ответил полковнику, что если тот очень уж настаивает, он может, конечно, лечь, но только не здесь, а на ковер внутри дома.

Бармен, наконец, принес пиво. Он положил на стол картонный квадратик, поставил на него бокал, а потом уплыл обратно за стойку. Семен Ильич сделал первый большой глоток, закрыл глаза и почувствовал, как уходит сводившее низ живота напряжение. Возможно, если бы там, перед входом в арендованную виллу он стал бы препираться со спецназовцами чуть дольше, те могли бы и всадить в него пулю, или даже несколько. Но здравый смысл все-таки возобладал. Люди полковника все-таки опустили свои чересчур эрегированные автоматные стволы.

Все прошли внутрь дома, расселись вокруг стола и попытались поговорить. Полковник даже позволил арестованному сварить им всем по чашке кофе.

Семен Ильич пытался понять:

— Да объясните вы, наконец, что происходит?!

Полковник как заведенный повторял:

— Именем Бразильской республики!.. Именем Бразильской республики!..

Когда Семен Ильич наконец понял, в чем его обвиняют, то просто расхохотался:

— Просроченная виза? И это все? Ради этого вы притащили сюда полк спецназа и свору служебных собак? Вы что, все это серьезно?

— Именем Бразильской республики, я официально заявляю вам, что поскольку ваша виза просрочена, то вам придется покинуть пределы страны.

Семен Ильич продолжал хохотать:

— Это из-за визы вы устроили такой цирк? Да успокойтесь вы, take it easy. Завтра утром я схожу в полицию и продлю визу.

— Нет. Вы покинете страну сегодня. Немедленно.

Семен Ильич перестал веселиться:

— Но почему?

Полковник наклонился к самому его лицу и негромко произнес:

— Мне все про вас известно.

— Что известно?

— Дело Золотой коровы, вот что!

Полковник ребром ладони провел себе по горлу и многозначительно заглянул Семену Ильичу в глаза. Что эта пантомима означала, понять ему тогда не удалось, но четыре часа спустя он действительно уже сидел в кресле самолета, разворачивающегося носом в сторону Франкфурта. Еще сколько-то часов в самолетном кресле, посадка, паспортный и таможенный контроль, столик в баре… Семен Ильич ногой коснулся стоящего под столом портфеля и сделал из бокала еще один глоток.

Черт возьми этих бессмысленных бразильских полицейских! У пива был отличный вкус. Возвращаться на виллу в Сан-Сальвадор-де-Баия, ему все равно придется. Хотя бы для того, чтобы собрать вещи и переслать в издательство свой новый адрес. Когда полицейские увозили его на своем бронированном автобусе в сторону аэропорта, единственное, что он успел сунуть в портфель, это рукопись, с которой за последние два месяца не расставался вообще ни на секунду. Теперь он вернется, не торопясь заберет все остальное, уедет из Бразилии туда, где нет столь сумасшедшей полиции, а потом сдаст рукопись, получит причитающиеся бабки и после этого для него начнется совсем другая жизнь.

Нормальная.

Настоящая.

Он еще раз посмотрел на часы. До рейса назад, в Бразилию, оставалось два сорок. Сосед за столиком все еще читал газету и только теперь Семен Ильич заметил, что газета называлась «Деловой Петербург». Судя по заголовку, мужчина пытался вникнуть в нюансы строительства автомобильного тоннеля под Невой. Статья была здоровенная, нюансов у строительства было, наверное, немало.

Губы Семена Ильича сами собой растянулись в непроизвольной улыбке. Как каждый гражданин РФ он не очень любил встречать соотечественников за границей. Но встретить за столиком бара во франкфуртском аэропорту человека, читающего петербургскую газету, было не то же самое, что оказаться на пляже где-нибудь в Турции бок о бок с нефтяниками из Сургута.

Было время, Семен Ильич и сам начинал каждое утро с чтения этой газеты. Но месяц назад это время закончилось. Из страны ему пришлось почти что бежать. Рукопись тогда точно так же лежала в портфеле, да и время перед вылетом в Бразилию он коротал тоже где-то в этих барах. И с тех пор газета «Деловой Петербург» на глаза ему не попадалась. Он допил пиво и помахал рукой бармену: можно еще одно?

Мужчина, который читал газету, был молодым, поджарым, сосредоточенным. На левой щеке у него был прилеплен пластырь, прикрывавший, похоже, большую царапину, а так — вполне себе приличный молодой мужчина. Семен Ильич неожиданно почувствовал, что на самом деле, ужасно соскучился по своему городу. По каким-то мелочам, типа свернуть на Троицкий мост, перед которым в любое время суток всегда пробка, и пока несешься по мосту, увидеть краешком глаза Петропавловский собор и серую Неву, под дном которой скоро будет проложен автомобильный тоннель. Семен Ильич не был сентиментальным. Просто он не любил уезжать из Петербурга надолго, а когда все же уезжал, очень скучал по этому насквозь вымокшему городу.

Допив второй бокал, он не выдержал и все-таки спросил что-то у соседа по столику. Как обычно, фраза вышла ужасно глупой. Мужчина поморщился: любой бы понял, что ему хочется не болтать с подвыпившим соседом, а дочитать до конца то, что он читал. Семен Ильич отлично понимал его эмоции, но остановиться уже не мог. Стал интересоваться, давно ли собеседник из Петербурга (тот ответил, что недавно), как там погода (тот ответил, что, разумеется, льет), а в конце даже предложил чем-нибудь его угостить.

Мужчина оказался славным малым. Вздохнув, он отложил-таки свою газету, покорно кивнул и скоро они с Семеном Ильичом уже перешли на «ты».

— Ничего, если я буду курить? Вас не раздражает дым? В смысле тебя не раздражает? Ах, тут не курят? Вообще во всем аэропорту не курят? Чертовы бюрократы! Представляете, в Бразилии мне не захотели продлить визу на месте! Ради штампа в паспорте заставили прокатиться через полглобуса. А вы, если не секрет, куда летите?

Пассажиры прибывали и улетали дальше. Мимо бара, где они сидели и столь прекрасно общались, цокали каблучками стюардессы в обтягивающих юбках, сикхи в чалмах и с точками на лбу, бизнесмены без национальности и с ноутбуками под мышками, пузатые скандинавы, тощие скандинавки, белобрысые дети пузатых скандинавов и тощих скандинавок, а так же тысячи просто пассажиров. Кто именно предложил перейти с пива на водку, вспомнить потом Семен Ильич так и не смог. Но сама идея в тот момент показалась ему очень здравой. Какое может быть пиво, если посреди этого громадного и такого чужого мира, ему удалось встретить человека, из того же города, в котором родился он сам?

— То есть, я, конечно, приеду в Петербург. Ты даже не думай, обязательно приеду! Просто сперва мне нужно получить деньги.

— Деньги?

— Да. Сперва я их получу, а потом уже вернусь в Петербург.

— Еще по одной?

— По одной? К чему мелочиться? Давай сразу по две! Где этот немецкий бармен? Эй, Фриц, ну-ка подскочи!

Иногда Семен Ильич смотрел на часы. Казалось, будто стрелки совсем не двигались. До регистрации на рейс все еще оставалась куча времени. Каждый раз, после того, как он смотрел на часы, он опускал руку под стол и удостоверялся, что портфель с рукописью на месте.

Делал он это так часто, что новый знакомый все-таки поинтересовался:

— Да что там такое в вашем портфеле?

Семен Ильич попробовал протрезветь и сообразить: не слишком ли опасный поворот приобретает разговор со случайным собеседником? Но, в конце концов, это был просто совершенно незнакомый ему человек. Которого он никогда до этого не видел, и вряд ли когда-нибудь увидит в будущем. А всего через три недели рукопись будет передана издателю, деньги переведут ему на счет и о том, что именно лежит у него в портфеле, станут писать все газеты страны. Так что, к чему лишние секреты?

Немного понизив голос, он честно признался:

— В портфеле у меня бумаги. Очень ценные.

— Контракты? Договоры?

— Нет, гораздо ценнее. Это книга. Литературное произведение.

— Да?

Семен Ильич помолчал. Его собеседник тоже. Пластырь у него на щеке был совсем белым, а кожа вокруг — довольно загорелая. Потом Семен Ильич допил все, что еще оставалось в бокале, и, не очень четко понимая, зачем он это делает, сказал:

— Я открою вам секрет. Но пусть это останется между нами, ладно?

— По рукам! Обожаю чужие секреты!

Семен Ильич уставился на бокал и надолго замолчал. Так надолго, что собеседнику пришлось повторить:

— Так что же это за книга?

9

А прошлой ночью в Петербурге, за пятнадцать минут до того, как витрина с грохотом раскололась, и на асфальт посыпались осколки стекла, точно такой же вопрос задал Стогов. Он откинулся на стуле и сказал:

— Так что же это за книга?

Осипов только пожал плечами:

— Без понятия. Мой спонсор предпочел оставить это в секрете.

Стогов вытащил из пачки сигарету и покрутил ее в пальцах:

— Но это ведь твой спонсор.

— И что?

— Платит он тебе, а рукопись из Бразилии вытаскиваю я.

— И что?

— А то, что если ты, милый друг, не позвонишь своему издателю и не узнаешь у него, что именно мы пытаемся вернуть на родину, то дальше действовать станешь сам. В смысле без меня.

Осипов только поморщился:

— Прекрати выкаблучивать. Ну не хочет этот парень нам ничего сообщать. Зато платит неплохие деньги. Зачем тебе его тайны? Он платит, мы работаем, что еще нужно?

Стогов вздохнул:

— Ты часто вспоминаешь свое детство?

— Не часто. Вообще не вспоминаю. Зачем мне его вспоминать?

— А я вот вспоминаю иногда. Знаешь, ребенком, я очень четко представлял, какая она будет, моя взрослая жизнь. Только она, зараза, вышла совсем другой. Ничего, из того, о чем я мечтал, так и не случилось. Вместо того, о чем я мечтал, когда был маленький, я просто сутками сижу в этом кафе и смотрю в окно. Как тебе досуг, а?

— Досуг не очень. А к чему ты об этом?

— К тому, что просто заплатить и получить результат, в данном случае не получится. Пусть он расскажет, что мы ищем. Иначе я пас.

Осипову ужасно не хотелось делать то, что он делал. Но Стогов уперся, как баран и ему все-таки пришлось доставать из кармана визитку утреннего Хобота и набирать указанный на визитке номер.

Час был поздний. Хобот, похоже, уже спал. Выслушав вопрос капитана, он попросил передать трубку Стогову.

Тот плечом прижал трубку к уху и сказал «Але?».

— Ваш коллега говорит, что вы хотите знать, какую именно рукопись мы ищем? Хорошо, я расскажу. Но если эта информация станет известна кому-то еще, вы здорово меня подведете. И сумма вознаграждения, о которой мы договаривались с вашим коллегой, уменьшится сразу вдвое.

— Честно признаюсь: мне наплевать, сколько именно вы заплатите моему коллеге. Делиться со мной он в любом случае не собирается.

Хобот печально вздохнул.

— Вы читали роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев»?

— Разумеется.

Голос в трубке понизился до едва различимого:

— Так вот у этого романа есть продолжение.

Стогов поискал глазами зажигалку, прикурил и тоже шепотом ответил:

— Об этом нас в стране знают даже дети. Это продолжение называется «Золотой теленок».

— Все так думают. Хотя на самом деле Ильф и Петров написали об Остапе Бендере не два романа, а три. Просто третий роман оказался настолько неприемлемым с точки зрения советской цензуры, что авторы просто положили его в стол до лучших времен. И в этом столе он пролежал почти восемьдесят лет. До тех пор, пока в январе нынешнего года наше издательство не подписало с наследниками авторов все необходимые бумаги. К осенней книжной ярмарке мы должны были выпустить роман. Но у нас украли текст.

Стогов выпустил в воздух колечко дыма. Посмотрел, как печально оно тает в воздухе. Потом усмехнулся.

— Вы читали этот роман?

— Читал.

— Он хоть смешной?

— Еще какой! Куда смешнее «12-ти стульев». Я вообще считаю, что это один из самых сильных романов, когда-либо написанных по-русски. Уж мне, как профессионалу, можете поверить!

— Ладно. Тогда я вам его верну. Записывайте, что именно для этого понадобится. Пишете? Оплата срочной шенгенской визы на фамилию Осипов и три авиабилета. Один из Санкт-Петербурга во Франкфурт и два обратно.

10

Через пятнадцать минут Семен Ильич взмахнул руками и все-таки свалился со стула. Рано или поздно это должно было случиться: сидел он на самом краешке стула и вдобавок постоянно заваливался на бок. Новый знакомый помог ему подняться, и они тут же выпили еще.

Когда регистрацию на рейс авиакомпании «Lufthansa» по маршруту «Франкфурт — Сан-Паулу» все-таки объявили, самостоятельно встать из-за стола Семен Ильич уже не мог. Он просто сидел, обеими руками прижимал портфель с рукописью к животу и тихонечко постанывал.

— Ты не знаешь, я заплатил за водку?

— Заплатил. Пойдем. На твой рейс уже объявлена регистрация.

— А на чай этому Фрицу я что-нибудь оставил?

— Оставил. Пойдем уже.

— Забери все, что я оставил, назад.

— Почему?

— Он же Фриц! Уебок немецкий… прошу прощения за искусствоведческий термин. Ты видел, как недовольно он смотрел в нашу сторону?

При входе в самолет, Семен Ильич задел плечом все, что можно было задеть. Остальные пассажиры смотрели на него не то, чтобы недовольно, а с некоторым даже удивлением. Не каждый из них прежде встречал настолько пьяных людей в настолько ранний час.

Ноги отказывались держать грузное тело Семена Ильича. Глаза отказывались, как положено, фокусироваться на окружающих предметах. И только верные руки по-прежнему прижимали к груди портфель с рукописью. Семен Ильич упал в кресло и на этом силы его все-таки кончились.

Стюардесса попробовала оценить его состояние на взгляд. Если бы мужчина летел не бизнес-классом, может быть его вообще не стоило бы пускать на борт.

Заботливо наклонившись к нему, она спросила:

— Может быть вам принести воды?

Собрав в кулак остатки сознания, ответил он ей на вполне себе правильном английском:

— Принесите мне плед. Прежде, чем мы прилетим в Бразилию, я хотел бы хорошенько отоспаться.

Стюардесса кивнула и отошла в сторону. В конце концов, он вроде бы не буйный: вырубится через какое-то время и проспит большую часть пути. Главное, чтобы его не начало рвать Вторая стюардесса невесело ей улыбнулась:

— Здорово пьян?

— Просто смертельно.

— Чего он хотел?

— Насколько я поняла, он хочет в Бразилию.

К тому времени, когда самолет коротко разогнавшись, оторвался от земли, Семен Ильич уже крепко спал. Он был ужасно, просто ужасно пьян…

11

…но майор, допоздна засидевшийся накануне у себя в кабинете, был пьян еще больше. Несколько раз он ловил себя на том, что засыпает прямо за столом. Каждый раз он брал себя в руки и заставлял вернуться к реальности. Хотя может быть, взять, да и вывалиться из этого мира было бы неплохим выходом.

Мир оказался ужасно ненадежным. Будто трясина: кажется, что перед тобой вполне себе плотная поверхность, по которой можно сколько угодно и во всех направлениях шагать ногами. Но стоит сделать шаг, и по пояс ухнешь в зловонную жижу. Все, что он столько лет строил, все, что казалось ему таким незыблемым и прочным развалилось от одного-единственного звонка. Три предложения в телефонной трубке и вот, он уже сидит, скрестив ножки, на пепелище. Стоило тратить жизнь на возведение этой башни, если, рухнув, она просто погребла его под своими обломками? Майор тянул непослушную руку к бутылке, наливал еще немного в чашку (стакана в отделе не нашлось) и отправлял омерзительную жидкость внутрь себя.

В кабинете успело совсем-совсем стемнеть. Бутылка успела почти совсем кончиться. На экране телефона значилось полторы дюжины неотвеченных звонков. А он впервые в жизни не знал, как станет жить дальше.

На самом деле отказаться он мог почти от всего, что имел. Он не очень высоко ставил деньги (нужно будет, — заработает). Не держался за комфорт (какой в задницу комфорт при его-то образе жизни?). Его устраивало количество звездочек на погонах и размер той квартиры, в которую он ежевечернее возвращался. Ему казалось, что, как и каждого настоящего мужчину, его просто не за что ухватить. Слабых мест почти нет, а те, что есть, надежно прикрыты. И только сегодня утром он понял, что незащищенным осталось самое главное. Что он непросто физически не сможет жить дальше, если не будет понимать, зачем ему это нужно. Что если отобрать у него смысл, то жизнь расползется в руках, будто сгнивший фрукт.

Для того, чтобы вскакивать каждое утро с посетили и бежать заниматься повседневными делами, делищами, делишками и всем тем, чем он обычно занимался, ему нужно знать, зачем он все это делает. А он больше не знал.

Возможно, потом он все-таки выключился. По крайней мере, того, как в кабинет зашла жена, не заметил. Он как раз напряженно размышлял, вернется ли все к тому, как было раньше, если застрелить этого чертова гуманитария? Всадить пулю в его наглую рожу и обнаружить, что мир снова прост и сияющ. Не исключено, что часть этих мыслей он пытался вслух обсудить сам с собой. Но, потянувшись за лежащим на столе пистолетом, задел бутылку, попытался ее поднять и тут как раз обнаружил, что жена сидит напротив, а на лице у нее большие солнцезащитные очки.

Упавшую на стол бутылку он все-таки поднял. Разлиться успело не очень и много. Он посмотрел на жену, потом посмотрел на бутылку, а потом попытался сообразить, почему на лице у его жены очки, а когда сообразил, то сразу же выпил, да только легче от этого ему не стало.

Жена сказала:

— Пойдем домой.

Голос у нее был тихий, едва слышный. Свет в кабинете никто так и не включил, ветер бросал в окна капли дождя, на столе перед ним лежал пистолет, и стояла пустая бутылка, а жена говорила почти шепотом. Казалось, будто все это не взаправдашняя жизнь, а дурацкое черно-белое кино.

Он помолчал, а потом спросил:

— Ты спала с ним?

Фраза прозвучала ужасно. Еще сутки тому назад он ни за что не поверил бы, что станет спрашивать такое у собственной жены. Поэтому он тут же поправился и сказал «Зачем ты с ним спала?», и только договорив, понял, что этот вариант еще ужаснее.

— С кем, с «ним»?

— Ты знаешь, с кем. Где ты была позавчера вечером?

— Дома. Ждала тебя.

— А в прошлую пятницу?

— Дома. Ждала тебя.

Жена сняла очки. Под ними обнаружился здоровенный синяк.

— А ты где был в эти дни?

— Я работал. Я делал все, чтобы мы жили лучше.

— Лучше? Иногда я забываю, как ты выглядишь. Что в такой жизни, как у нас, может быть «лучше»?

— Чтобы нормально жить, нам нужны деньги.

— Зачем? Мы ничего не покупаем. Никуда не ходим. Ты сидишь у себя в отделе, а я, как дура, дома. На что ты копишь? На безбедную старость? Я не хочу ждать старости. Я хочу жить сейчас.

— И поэтому ты спишь с этим уродом?

— И поэтому я хочу спать с тобой. Только тебя никогда нет дома.

Они снова помолчали. Потом она повторила, но уже более настойчиво:

— Хватит. Пойдем домой.

— А что там, дома?

— Ничего Мы там просто живем. Тебя никогда там не бывает, а когда ты бываешь, то иногда бьешь меня кулаком по лицу. Но это наш дом. Мой и твой. Поднимайся, пошли.

Он опустил голову как можно ниже и почувствовал, как по щекам ползут горячие пьяные слезы.

12

Семен Ильич проснулся от того, что стюардесса изо всех сил трясла его, ухватившись обеими руками за ворот рубашки. Уезжая накануне со своей виллы, арендованной под Сан-Сальвадором-де-Баия, Семен Ильич не стал тепло одеваться. В воздухе висела липкая тропическая жара, солнце слепило глаза. Поэтому голые ноги он просто сунул в легкие туфли, а документы и банковские карточки положил в нагрудный карман легкой рубашки. Теперь ухватившись за ворот этой рубашки, стюардесса трясла его и повторяла:

— Проснитесь!.. Да проснитесь же вы!.. Мы прилетели…

Разлепить глаза удалось ему даже и не с третьей попытки. А когда все-таки удалось, мозг пронзила такая свирепая боль, что Семен Ильич тут же зажмурился обратно.

— Проснитесь, пожалуйста! Все пассажиры уже вышли, вы один остались! Да просыпайтесь же вы!

— Just a minute, please, — просипел он.

Так тяжко похмелье не давалось ему еще ни разу в жизни. Болело похоже все. Даже такие части тела, о которых прежде он не подозревал, что они у него есть. Может быть, во время долгого перелета до Бразилии летчики заскучали и решили сыграть им, спящим, в футбол?

К двери самолета была прислонена пластиковая труба. Выходя через нее в здание аэропорта, вежливый Семен Ильич все-таки нашел в себе силы сказать стюардессе «мучас грасиас». Каждый шаг давался громадным трудом. Свернув пару раз по безликим аэропортовским коридорам, он вышел в огромный зал ожидания. Сил хватило доковылять только до первого попавшегося кафе. Там он аккуратненько сел, зажмурился и попытался о чем-нибудь подумать. Как ни странно, это ему удалось. Значит (сделал вывод Семен Ильич) дух в нем куда сильнее тела.

Через зал во всех направлениях опять брели сотни пассажиров, а голоса невидимых женщин метались под потолком, объявляя прибытие и отлет самолетов. Каждый из этих звуков трассирующей пулей вонзался Семену Ильичу прямо в мозжечок. Сидеть бы так, зажмурившись, и сидеть. Превратиться бы в гранитную статую и остаться тут, посреди зала, до скончания веков. Впрочем, куда лучше было оказаться, наконец в джакузи арендованной виллы. А для этого, как ни прискорбно какие-то телодвижения предпринимать все равно придется.

Для начала он решил выяснить, на месте ли рукопись? Разлепив один из зажмуренных глаз, он постарался направить его на то место, где должен был находиться портфель. Портфель оказался на месте. Руки по-прежнему прижимали его к животу. Тем же глазом (второй разлепляться упрямо не желал) он заглянул в нагрудный карман рубашки. Паспорт и бумажник тоже никуда не делись, торчали, как и положено из кармана. Семен Ильич вздохнул. Что ж, пока все складывается не так уж и плохо.

Слегка повернув голову, он посмотрел на стойку бара. Разум подсказывал, что может быть, стоило бы впихнуть внутрь себя полкружки пива, а все остальное в нем протестовало и утверждало, что в данном случае разум ошибается. Он поглубже вздохнул и прикинул, хватит ли сил подняться на ноги?

За столиком напротив сидел пожилой дядька. Семен Ильич попробовал ему улыбнуться, и дядька улыбнулся в ответ.

— Не слишком ли легко вы одеты? — сказал тот.

В здании аэропорта работал кондиционер. Воздух был не холодным, и не жарким, а ровно таким, чтобы совсем его не замечать. Семен Ильич еще раз попытался сообразить, что имеет в виду собеседник.

— Легко одет?

— Неужели вы прилетели в одной рубашке?

— А что такого?

— Не боитесь замерзнуть?

— До сезона дождей у нас в Бразилии еще далеко.

— Зато до зимы у нас в России уже рукой подать.

Дядька допил свой эспрессо, еще раз улыбнулся, встал из-за стола и ушел. Доходило до Семена Ильича медленно. В России?! Он еще раз огляделся по сторонам. Потом поднялся и подошел поближе к огромному окну, выходившему на летное поле. За окном мокрые и серые, похожие на вытащенных из моря форелей, виднелись самолеты. И еще — приземистое здание, на крыше которого кириллические буквы складывались в слово «САНКТ-ПЕТЕРБУРГ».

Не Бразилия.

Не Сан-Паулу.

Санкт-Петербург.

Спьяну он прилетел совсем не туда, куда собирался. Он оказался там, где ему категорически нельзя было появляться.

Но как никто на борту не увидел, что он садится в чужой самолет?

— Доброе утро, Семен Ильич.

Он обернулся. За спиной стоял его давешний собутыльник из франкфуртского аэропорта. Молодой, поджарый, загорелый и с пластырем на щеке.

— Добро пожаловать на родину.

— Спасибо.

Семен Ильич смотрел на него, а в болящем мозгу постепенно складывалась общая картина того, что произошло. Эта картина совсем ему не нравилась.

— Кто вы такой?

— Моя фамилия Осипов. Я капитан милиции. Вот мое служебное удостоверение.

— И что вам от меня нужно?

— Всего лишь помочь вам, Семен Ильич. Вы позволите?

За спиной Осипова здоровенные и набыченные стояли двое типов в темных костюмах и узких черных галстуках. У обоих были почти наголо стриженные головы, и куча мышц, выпирающих из-под костюмов. Осипов забрал из рук Семена Ильича портфель и передал тому типу, что стоял справа. Тип молча взял портфель, развернулся и зашагал к выходу, а второй двинулся вслед за ним.

— Это издательская служба безопасности?

— Совершенно верно.

— Тогда понятно. Они купили на мое имя билет из Франкфурта. А вы напоили меня и усадили не в тот самолет. Ведь так?

— К чему вам подробности, Семен Ильич? Вы попытались украсть что-то, что вам не принадлежит. Я помог вернуть это «что-то» законному владельцу. Вас можно было бы привлечь к ответственности, но пострадавшая сторона не хочет крови. Так что вы свободны. Если хотите, можете возвращаться в Бразилию.

— А если не хочу?

— Тогда можете не возвращаться.

Осипов развернулся и тоже пошел к выходу из аэропорта. Семен Ильич, толстый, похмельный, жалкий, так и остался стоять перед огромным окном, за которым по-прежнему шел дождь.

13

Носатый издатель дожидался Осипова снаружи. Они отошли чуть в сторонку, и он передал капитану толстую пачку денег. Осипов взвесил пачку на ладони. Она была такой здоровенной, что если убрать ее во внутренний карман, то она, наверное, станет углом торчать из-под куртки.

— У вас нет полиэтиленового пакетика?

— Зачем?

— Как я понесу этот кирпич?

Издатель улыбнулся. Прежде, чем уехать он спросил Осипова:

— Что у вас с лицом?

Тот все еще рассматривал лежащие на ладони купюры.

— Вы про царапину? Не обращайте внимания.

— Да? Ну, тогда всего доброго. Мне было приятно с вами работать.

Он сел в машину и уехал. Осипов непроизвольно потрогал пальцами пластырь на щеке. Когда хлопнул выстрел и в кафе, где они сидели, посыпались стекла, один из осколков поцарапал ему лицо. Болело не сильно, да и царапину он согласился заклеить не из-за каких-то там соображений, а просто, чтобы не пугать ее видом окружающих. Но сама ситуация была совсем неприятная.

Громкий хлопок… звон стекла… брызнувшая на пол кровь… женские крики.

Со всем этим нужно было что-то делать. Как-то выруливать из сложившейся ситуации.

Возможно, прямо сегодня.

Осипов сунул деньги за пазуху и зашагал к автобусной остановке. Невысокий и худощавый человек стоявший до этого у самого входа в аэропорт, проводил его долгим взглядом, а потом, не торопясь, пошел следом. Никто не обратил на него внимания, да и вы бы тоже не стали обращать. Куртка у него была серая, бесформенная и мешковатая, черты лица — совсем не запоминающиеся, и единственное, что могло прокатить за особую примету, это странная повязка на одном глазу. Будто у пирата из костюмированного фильма. Выглядела повязка нелепо и неуместно, да только кто бы стал ее рассматривать в толпе перед аэропортом? Садясь в маршрутку, капитан Осипов даже не оглянулся в сторону парня.

Эпизод четвертый

Преисподняя

1

У диспетчера метрополитена Симахина были погрызенные ногти. Он обкусывал их так коротко, что даже и назвать ногтями их было сложно. Так, тоненькие, едва заметные полоски на самых кончиках пальцев.

В то утро диспетчер пришел на место, как обычно, в пять утра, а в 5:15, согласно строгой должностной инструкции, уже сидел перед мониторами. Мониторов было много, ими была увешена вся стена их диспетчерского пункта: пять в ширину, четыре в высоту. Всего получалось двадцать экранов. На каждом из которых Симахин видел один из узловых пунктов вверенного ему участка метрополитена.

Работа была — не бей лежачего. До одиннадцати он просто сидел и смотрел на мониторы, внутри которых не происходило ничего необычного, а в одиннадцать достал из сумки термос с кофе и завернутые в салфетку бутерброды. После чего бросил еще один взгляд на мониторы и неожиданно обнаружил, что второй слева в верхнем ряду погас. Вместо картинки теперь там было квадратное ничто. И еще один, прямо под ним, тоже был пустым и черным. Симахин щелкнул тумблером громкой связи и сказал в микрофон, что не видит картинку с точки «7» и точки «13». После чего налил немного кофе в крышку от термоса (она же чашка) и по привычке, прежде чем сделать глоток, куснул ноготь на одном из пальцев.

В 11:35 кофе в чашке был выпит, а экраны все еще не работали. Симахин еще раз включил связь:

— Линейный-шесть, слышите меня? Что у вас там происходит?

В ответ из динамиков доносились только технические помехи.

— Линейный-шесть?

Ничего.

Симахин сдвинулся немного вместе с креслом, дотянулся до телефонной трубки и (опять-таки в соответствии со строгой метрополитеновской инструкцией) доложил о том, что мониторы темны, а связь с участками «7» и «13» отсутствует.

— Какими участками?

— Седьмой и тринадцатый.

— Это где?

— Перегон к «Горьковской».

— Сейчас посмотрю, не клади трубку. Утром у них там были какие-то неполадки.

Симахин послушно ждал. Потом услышал в трубке:

— Не знаю, по моей линии все должно быть чисто. Хорошо, что сообщил, будем проверять.

Симахин положил трубку и вместе с креслом сдвинулся обратно. Подумал, что, может быть, стоит налить из термоса еще чашечку, пока кофе не остыл. И ровно в этот миг из все еще включенных динамиков послышался вой. Странный звук, начавшийся так низко, что ухо почти не различало его, и забиравшийся все выше… а потом еще выше… а потом так высоко, что Симахин больше не мог двигаться, и вообще не мог ничего, кроме как, замерев в кресле, слушать этот звук и думать: что это?.. что, черт возьми, это такое?

Потом вой так же резко оборвался. Пошевелиться Симахин по-прежнему не мог.

(Почему три года назад они сократили должность второго диспетчера?..

Раньше они сидели тут вдвоем с напарником… Не по одному, как теперь, а вдвоем…

Вдвоем они бы, наверное, сообразили, что нужно делать…)

Симахин вдруг услышал, какая ватная тишина стоит в помещении. Больше пятидесяти метров под землей, полная звукоизоляция, даже приборы не гудят. Раньше он не замечал этой тишины, а теперь вот заметил и ужасно захотел, чтобы тишина не была такой ватной.

Он уперся ногами в пол и подтянул кресло поближе к пульту. Оба неработающих монитора теперь включились, хотя разглядеть хоть что-то на рябящей поверхности было невозможно. Симахин снова протянул руку к трубке, чтобы доложить: так, мол, и так, поломка самоликвидировалась. Но не успел этого сделать.

Первым заработал тот экран, что висел повыше. Изображение за секунду стало четким, как в хорошо настроенном телевизоре. Прежде оно никогда не было таким четким, а теперь Симахин смотрел на экран и видел там все до самых ненужных подробностей. Маленькие фигурки метались на мониторе, а Симахин смотрел на них и не мог поверить, что все это происходит в реальности.

Еще мгновение спустя заработал и нижний экран. Ему казалось, что он слышит даже крики гибнущих людей, хотя слышать он, разумеется, ничего не мог. Он просто сидел, смотрел в монитор и не мог сделать абсолютно ничего.

Люди на мониторах продолжали гибнуть. Хоп! — и закончилась жизнь еще одного. Хоп! — и на рельсах остались лежать сразу несколько маленьких фигурок. Прямо перед Симахиным происходило то, что не могло происходить, а он просто сидел и смотрел.

Потом экраны наконец погасли. Не только те, что транслировали, происходившее на перегоне между станциями метро «Невский проспект» и «Горьковская», а вообще все. Разом и, похоже, насовсем.

Всего изображение подавалось на пульт около минуты. Может быть, минуту и десять секунд. Но этого хватило, чтобы навсегда расплавить Симахину мозг. В специализированную лечебницу его увезут прямо с рабочего места, а посещения родных разрешат только через несколько месяцев, уже после Нового года. Жена и взрослая дочь не узнают его в том абсолютно седом, трясущемся человеке, которого к ним вывезут на инвалидной коляске. Все время разрешенного свидания жена будет держать Симахина за руку и плакать. Только выйдя из лечебницы, она сообразит, что было не так с руками ее мужа. За время, проведенное в больнице, у него успели отрасти длиннющие ногти, которые никто не подстриг, а сам он даже не попытался их обкусать.

Впрочем, все это будет позже. Пока что диспетчер Симахин просто зажмурился и сидел, откинувшись в кресле. Часы показывали 11 часов 54 минуты.

2

Стогов еще издалека увидел стоящего перед входом в отдел капитана. Тот прятался от дождя под навесом. Когда Стогов подошел поближе, капитан улыбнулся.

— Ну, где тебя носит? Почему ты вечно опаздываешь?

— Я был занят.

— Чем-то серьезным? Спасал мир?

— Ну да. От своей опухшей рожи. Если бы не выпил по дороге бутылку пива, мир посмотрел бы на меня и умер от испуга.

— С собой не принес?

— Пива? Тебе прямо на работу? Ты не охренел?

— Жалко, что не принес. Хотя я всегда знал, что ты неприятный и жадный человек. Ладно, пойдем в кабинет. Там на прием к майору записался твой собрат.

— Тоже неприятный и жадный человек?

— Тоже ищет что-то вроде библиотеки Ивана Грозного. Пойдем уже, а то найдет быстрее тебя.

Стогов только поморщился. Раньше он обижался, когда сотрудники отдела начинали острить насчет его хобби, а потом бросил. Вместе с Осиповым он поднялся по лестнице, дошагал до служебного кабинета, без стука прошел внутрь, не снимая куртки, сел за стол.

Перед майором действительно сидел посетитель. Неопрятный дяденька в перекошенных очках и с зачесанными на лысину жиденькими волосенками. Что образование дяденька имел чисто гуманитарное, в глаза бросалось сразу. И почему капитан назвал его стоговским «собратом», тоже было в общем понятно. Срываясь на фальцет, посетитель рассказывал майору что-то такое, чего тому совсем не хотелось слушать.

— Знаменитые пушкинские слова насчет того, что до Петра на землях будущего Петербурга имелись лишь болота да «приют убого чухонца», хорошо отражают состояние науки того времени. Но наука не стоит на месте. Раскопки давным-давно продемонстрировали, что место, на котором стоит наш с вами город, было обжито за сотни лет до основания Петербурга. По берегам Невы стояли и шведские городки, и русские деревеньки. Специалисты, между прочим, утверждают, что даже знаменитый Летний сад вовсе не был основан Петром: самодержец просто конфисковал уже вполне готовый садик одного шведского офицера, который увлекался садоводством, и объявил его своей летней резиденцией.

Очкарик хихикал и пытался заглянуть майору в глаза, а тот лишь хмурился. С утра пораньше на слух воспринимать трели насчет Пушкина и шведских садоводов было ему нелегко. Вид у майора был помятый. И еще опухший. И еще немного не выспавшийся. Если сказать одной фразой, выглядел майор хреново. Опознать на его небритом лице следы похмелья смог бы даже ребенок… ну, если бы это был смышленый ребенок.

Стогов вытащил из кармана сигареты и присмотрелся к начальнику повнимательнее. За все время, что они работали вместе, видеть его в столь разобранном состоянии Стогову еще не доводилось.

— И это заселение берегов Невы началось очень давно. Просто очень-очень давно. Я думаю, офицер, что даже вам прекрасно известно: некогда именно в устье Невы начинался знаменитый путь «из варяг в греки», и тысячу лет назад мимо того самого места, где сегодня мы с вами сидим, проплывали драккары воинственных скандинавских вождей. И, между прочим, согласно норвежской «Саге о Трюглингах» именно где-то в устье Невы располагалось знаменитое по всей Балтике языческое святилище. Датский хронист Саксон Грамматик, видевший святилище собственными глазами, утверждает, что это было что-то фантастическое.

Очкарик с ловкостью фокусника выхватил из-под стола портфель, достал из него толстенную книгу и заявил, что прочтет майору небольшой кусочек:

— Вы слушаете? Саксон пишет: «Там, на берегах реки Нево есть укрепление, которое мы, даны, называем Редегост, а местные племена именуют его каждое по-своему. Оно стоит на островке при пересечении трех рек, и внутрь города ведет трое ворот. Двое из трех ворот служат для прохода, а третьи, самые большие, смотрят на запад, где нет ничего, кроме сурового моря. Древняя легенда утверждает, что накануне больших бед жителям города каждый раз является один и тот же знак. Если их земле начинает угрожать беда или вражеское нападение, то из моря выходит гигантский вепрь с белыми, словно морская пена, клыками. На глазах у всех он выбирается на берег и катается в грязи, пока не перемажется весь, а жители потом находят на берегу серебряные монеты. Каждые девять лет в этом святилище проходит большой праздник, на который съезжаются жители всех концов Северной страны. Само торжество длится девять дней подряд, и каждый день жрецы приносят в жертву одного человека. Считается, будто человеческая кровь умилостивит богов. Тела убитых развешивают в священной роще. Пропустить торжество не может никто. Правители племен присылают в святилище богатые дары, а каждый, живущий в окрестностях, должен принести в святилище что-то из своей охотничьей добычи, и обычно это бывает заяц. Обычно этот праздник происходит в канун весеннего равноденствия, и один купец из Упсалы рассказывал мне, что видел, как в эти дни на деревьях вперемешку висели разрубленные тела принесенных в жертву людей, дары от вождей племен, и принесенные жителями тушки зайцев».

Дядька захлопнул книгу и с видом победителя посмотрел на майора:

— Скажите, офицер, вы никогда не думали над тем, где именно на территории Петербурга могло находиться это святилище?

Майор поднял на собеседника глаза. Взгляд его был полон страдания.

— Уверяю вас: никогда не думал.

— А меня, не скрою, этот вопрос занимает уже несколько лет. Следы пребывания древних скандинавов обнаружены в Ленинградской области, считай, повсеместно. Несколько их погребальных курганов всего лет двести тому назад стояли даже на том месте, где сейчас выстроен Смольный собор. А знаменитый краевед Пыляев перечисляет не меньше полудюжины старинных серебряных кладов, найденных в черте города за первые сто лет его существования. Крепостной крестьянин помещицы Возницыной корчевал деревья где-то на стрелке Васильевского острова и наткнулся на целую бочку скандинавского серебра. Что-то около центнера драгоценного металла. Откуда оно тут? Да еще в таком количестве?

Майор издал звук, что-то среднее между протяжным «эээ» и носовым «мммм». Человек в очках, похоже, истолковал звук в том смысле, что собеседник внимательно следит за его мыслью, хотя это было совсем не так.

— Что мы имеем? Тысячу лет назад где-то в самом центре современного Петербурга находилось древнее святилище. Оно находилось на острове, лежащем на перекрестке трех рек, и в дар тамошним богам язычники когда-то приносили подстреленных на охоте зайцев. Вы знаете в центре города хоть одно место, в котором перекрещивались бы три реки?

— Нет.

— Неужели не знаете? А я вот уверен, что вы догадаетесь. Давайте представим карту города: вот через Петербург течет Нева. Это первая река. Перед Васильевским островом она разделяется на Большую Неву и Малую. Малая Нева — это река номер два. И сюда же, к Васильевскому острову, выходит Кронверкский пролив. Незнакомое название? Так называется небольшая протока, текущая вдоль стен Петропавловской крепости. Сколько получается рек? Три! А знаете, что самое интересное? Остров, на котором стоит Петропавловская крепость, называется ведь Заячьим. Хотя никаких зайцев там отродясь никто не встречал.

Стогов усмехнулся. По лицу майора было видно, что еще немного и его все-таки вырвет прямо на стол. Однако гуманитарный очкарик даже и не думал успокаиваться.

— Насколько мне удалось выяснить, археологических раскопок на территории Петропавловской крепости никогда не проводилось. Там еще до войны поселилось несколько каких-то секретных военных институтов. Вы наверняка слышали об этом.

— О том, что в Петропавловской крепости имелись секретные институты?

— Да.

— Что-то такое припоминаю.

— Вот и отлично. Большая часть территории была закрыта не то что для исследований, а даже для посещений. И это хорошо.

— Хорошо?

— Конечно! Если древнее святилище действительно существует, мы можем быть уверены, что его остатки так и лежат не потревоженными под фундаментами нынешней крепости. И когда ученые все же извлекут на свет божий то, что от него осталось, это будет просто сенсационное открытие. Сен-са-ци-он-ней-шее!

Взяв себя в руки, майор все-таки поднял глаза на собеседника. Далось ему это нелегко, но все-таки далось. Прокашлявшись, прежде чем начать говорить, он спросил:

— Вы видели вывеску у нас на двери?

Очкозавр собирался рассказать что-то еще и даже, может быть, зачитать пару цитат из книжек, которых у него в портфеле наверняка было еще много. Вопрос майора сбил его с толку.

— На двери? Видел.

— И что там написано? «Нобелевский комитет»?

— Почему «комитет»? Там написано «Милиция».

— Во! Милиция! Знаете, что это значит? Это значит, что мы не занимаемся древними языческими святилищами. Мы занимаемся правонарушениями. А вам нужно в Нобелевский комитет. Это не здесь, это в Швеции.

Дядька поправил очки на носу и редкие пряди на лысине. Сдаваться он не собирался.

— Ваша ирония не уместна. Все, что я вам рассказал, было лишь предысторией. Сама история впереди. И она напрямую касается вашей сферы деятельности.

Дядька порылся в портфеле и вытащил оттуда еще одну книжку. Стогов подумал, что, возможно, услышит еще пару отрывков из скандинавских саг, но на этот раз книжка называлась проще: «Административный кодекс». Полистав ее, дядька скучным голосом зачитал статью об ответственности за порчу памятников истории и культуры. Майор внимательно его выслушал.

— И что?

— Вы не понимаете?

— Нет.

— Вы ничего не слышали о строительстве автомобильного тоннеля под дном Невы? Об этом говорит весь город!

— Возможно, та половина, в которой живу я, просто занята иными делами, — сказал майор. — Тоже важными, но не имеющими отношения к памятникам истории и культуры.

(Ночью он впервые в жизни попросил у нее прощения.

Кулаком проломить кирпичную стену казалось ему проще, чем произнести эти несколько слов. Даже лбом проломить — и то проще. Это он умел, к этому привык. Ударить что есть силы и победить. Добиться своего. Но признавать, что был не прав, оказалось намного сложнее.

Они лежали в постели, и он сказал ей: «Прости меня, пожалуйста».

Она прижалась к нему теплой кожей и помолчала. А потом сказала, что ничего страшного. Синяк на лице почти не болит.

Выпитый за день алкоголь мешал сосредоточиться, и он так и не сказал ей, что просит прощения вовсе не за то, что ударил ее там, в прихожей, а за совсем другое…

За то, что все предыдущие годы их общей жизни были прожиты столь бездарно.

И еще за то, что он любит ее, но никогда ей об этом не говорил…

Он лежал, пьяный и раздавленный, и не мог найти слов, чтобы впервые в жизни признаться другому человеку, что вся его предыдущая жизнь была сплошной ошибкой).

Договаривать с дядькой он оставил капитана. Сказал, чтобы тот зафиксировал все в письменной форме, а потом встал и вышел из кабинета. Выглядеть это должно было так, будто он вспомнил про срочное дело, хотя уже второй день он понимал: лично для него никаких срочных дел на свете просто не осталось.

Он вышел на улицу, молча постоял там, глядя на дождь, а когда вернулся в кабинет, на форменном кителе у него были видны мокрые брызги.

Очкастый краевед уже ушел. На полу возле стула, на котором он сидел, осталось лишь несколько мокрых следов. Осипов положил перед майором заполненный по всей форме бланк. Майор попробовал взять его и почитать: протянул руку к бумажному листу, но рука после вчерашнего ощутимо подрагивала, и майор убрал ее обратно под стол.

— Чего он хочет?

— Просит возбудить дело против строительной корпорации, ведущей работы по прокладке транспортного тоннеля под Невой.

— На каком основании?

— Уверяет, что они уничтожают своими работами уникальный археологический объект. Следы этого самого языческого святилища.

Майор помолчал, поразглядывал лист лежащей перед ним бумаги. Успел подумать, какой все-таки у Осипова аккуратный почерк. Потом спросил:

— Где конкретно ведутся эти работы?

— Вы действительно что ли не в курсе?

— Нет. А должен быть?

Осипов только хмыкнул. Последние полгода проект был любимой темой всех городских медиа.

— Строители роют автомобильный тоннель от станции метро «Горьковская» на противоположный берег Невы. Даже вырыли там здоровенный котлован. Неужели не слышали?

Майор перевел взгляд на Стогова. Смотреть в его сторону майору просто ужасно не хотелось, но он все же посмотрел. Стогов все так же развалившись, сидел за выделенным ему столом. На столе царил беспорядок, а Стогову на это было плевать.

(Вчера я хотел убить этого человека.

Немного хочу и до сих пор.

Может быть, когда-нибудь я и на самом деле его убью. Вытащу из кармана пистолет и разряжу всю обойму в его башку.

Но это будет не сегодня… не прямо сейчас).

— Что скажешь?

— О чем?

— В том, что он говорил, есть хоть какой-то смысл?

— Вряд ли. Я бы сказал, что все это чистая паранойя. Ну какое капище может быть в центре Петербурга? Дядька, конечно, милый, но абсолютно сбрендивший.

За окном все еще стучал дождь. Нужно было принимать решение, да только в голове у майора так и не появилось ни единого соображения насчет того, что со всем этим делать. Он еще раз пробежал глазами заявление, и после этого все-таки поднялся со стула.

— Паранойя или нет, а заявление у гражданина принято официально. Так что поехали, прокатимся. Глянем, что там на «Горьковской» за котлован выкопали.

3

Ехать на машине от их отдела до Петропавловской крепости было минут семь. В крайнем случае — десять. Свернуть на набережную Фонтанки, вырулить к Марсову полю, перескочить Троицкий мост и все, ты на месте. Но семь минут такая поездка заняла бы, скажем, рано утром первого января, когда улицы пусты и никого на дорогах. А дождливым октябрьским утром уйти на дорогу могло и два часа, и даже три. Потому что пробки. Подчиненным майор сообщил, что добираться им предстоит на метро, и первым, не оборачиваясь, зашагал в сторону ближайшей станции. Стогов с капитаном пристроились вслед за ним.

Ноги у Стогова промокли почти сразу. Он не стал обращать внимания. Несколько дней назад с ним случилась совершенно дурацкая история. Проснувшись дома с утра, он обнаружил, что где-то потерял свои кеды. Он перерыл все квартиру, но так и не смог их отыскать. Единственный разумный вывод гласил: перебрав накануне, он пришел домой босяком. Но вот откуда он пришел? И почему без обуви? Память лишь беспомощно разводила руками. Поэтому, отыскав в прихожей старые зимние ботинки, он просто добежал до магазинчика «Converse» возле Апраксина двора и купил себе новые кеды. У которых почти сразу треснула подошва.

Вообще-то, если носить кеды не снимая, подошвы должно хватать на недель пять. Потом появляется трещина, но даже в таком состоянии еще несколько недель кеды все равно протянут. Потом (в общей сложности месяца через три после покупки) их придется выкинуть, но это не очень страшно, потому что новые кеды (которых опять-таки хватит на несколько месяцев) стоят не дороже 50 баксов, и в целом выходит, что в год на обувь ты тратишь 200 долларов, и если бы не зима (когда в кедах бывает ужасно холодно), система была бы вообще идеальна.

Из дверей метрополитена, как обычно, тянуло теплом. Майор показал тетке возле турникета служебное удостоверение. По закону милиционеры имели право ездить на метро бесплатно. Стогова этот штрих всегда немного смешил. На фига такая льгота людям, которые получение даже самой маленькой звездочки на погонах отмечают покупкой сразу спорткара, понять он не мог. Впрочем, лично его наличие льготы даже и радовало. Купить спорткар Стогову не светило и в самом отдаленном будущем.

Все вместе они спустились по эскалатору. Станция метро как обычно слепила глаза обилием мраморных и золотых поверхностей. Строилась вся эта красота еще при позднем Сталине. И говорят, в те годы на перевозку пассажиров петербургское метро рассчитано не было: под поверхностью города прокладывали не транспортную артерию, а возводили важный стратегический объект.

Самую первую линию подземки тогда прорыли от станции «Площадь восстания» до станции «Площадь Ленина». Иначе говоря, от Московского вокзала до Финляндского. Первый вокзал соединял Петербург со всей остальной страной. Второй открывал дорогу на север и запад. Перспектива третьей мировой казалась в те годы вполне себе реальной. Когда горнист протрубит всеобщую мобилизацию (прикидывали молодые и бодрые сталинские генералы), войска и техника погрузятся на железнодорожные составы и доедут до Московского вокзала. Сам Петербург к тому времени будет, скорее всего, уже уничтожен ядерными бомбардировками, и глазам прибывших предстанет лишь выжженная пустыня. Ни мостов через Неву, ни хотя бы дорог, по которым можно проехать дальше, в городе не останется, но это не беда: именно тут пригодится метро. Прибывшие воинские части спустятся в метро, проедут пару остановочек до «Площади Ленина», организованно, все вместе поднимутся на поверхность, а там уже и Финляндский вокзал. Новые железнодорожные составы, новая погрузка, и — скатертью дорожка дальше, прямо до театра боевых действий.

В вагоне майор сел, а Стогов с капитаном остались стоять. Стогов разглядывал стоявших вокруг пассажиров. Их было довольно много. У них были хмурые лица, мокрая одежда, сгорбленные спины. Стогов специально заглянул в лицо каждому, кто стоял вокруг: ни один человек в вагоне не улыбался. Ни один не выглядел счастливым.

Правда, почти у самой двери сидела женщина. Сама она была такая же недовольная и насупленная, как и все остальные, но на коленях женщина держала мальчишку — лет пять-шесть. В дурацкой обтягивающей шапочке и почему-то с зеленым флажком в руках. И вот мальчишка хмурым совсем не был. Просто так сидеть у мамы на руках ему было скучно. Он смешно шевелил носом, обдумывал какие-то свои, очень важные детские мысли и иногда заглядывал пассажирам в лица, но те лишь отводили взгляд.

Когда мальчишка посмотрел в глаза Стогову, тот улыбнулся в ответ. Подумал, что, может быть, стоило показать мальчишке язык или скорчить дурацкую рожу, но в последний момент застеснялся. Мальчишка от скуки помахал Стогову своим зеленым флажком. Толстая тетка приготовилась выходить, встала и спиной закрыла проход. Чем мальчишка занимался дальше, видно больше не было.

От нечего делать Стогов стал разглядывать майора. Тот казался самым хмурым из всех в вагоне. Стогов наклонился к капитану и спросил:

— Что это с ним сегодня?

— А чего? Он сегодня вроде милый. Мухи не обидит.

— Сейчас вернемся в отдел, специально поймаю ему муху и посмотрю, что получится.

Проехать им нужно было совсем немного, буквально две остановки. Правда перегон между «Гостиным двором» и «Горьковской» считается самым длинным в городе: ехать там почти четыре минуты. Толстая тетка, спиной закрывшая от Стогова смешного мальчишку, сделала к двери еще полшажочка. Стогов не стал говорить, что тоже, мол, выходит, а просто пропустил ее, неудобно изогнувшись. Перехватить руку и ухватиться за поручень он не успел, поэтому, когда поезд резко затормозил, чуть не грохнулся вместе с теткой на пол.

Поезд замер в тоннеле. Повисла странная тишина, а спустя еще несколько секунд, в вагонах стал гаснуть свет.

«Оп-па!» — сказал в наступившей темноте капитан Осипов.

4

Мы прерываем нашу программу ради срочного выпуска новостей.

Как только что стало известно, в Петербургском метрополитене произошла катастрофа с человеческими жертвами. Подробности пока выясняются, но версию теракта силовые ведомства исключили сразу. Количество жертв и масштаб разрушений оценить сложно, но весь район, прилегающий к станции метро «Горьковская», сейчас оцеплен спасателями, пожарными и милицией. Проводится эвакуация жителей окрестных домов.

Наши корреспонденты уже работают на месте, мы будем следить за развитием событий.

5

Единственное, чего хотелось майору, это поглубже засунуть руки в теплые карманы, закрыть глаза и навсегда остаться сидеть в этом уютно покачивающемся вагоне метро. Ехать бы так и ехать, чувствуя локтями тела сидящих рядом людей: жилистого мужчика справа и молодой девушки с ребенком слева. Жалко, что при строительстве петербургского метрополитена, его создатели не проложили здесь перегон длиною в вечность.

Даже когда вагон резко затормозил и остановился, открывать глаза майор все равно не стал. Силы, чтобы смотреть на окружающий мир, закончились у него еще вчера утром. Надо же! — поражался он самому себе, а ведь когда-то он четко знал, что такое жизнь и как именно ее следует проживать. Четко представлял всю эту жизнь до самой пенсии и даже дальше. Был деятельным и энергичным. Именно за это его ценили коллеги и начальство. Именно поэтому он не сомневался, что еще до Нового года на погонах у него появится новая подполковничья звездочка, а вместе с ней, скорее всего, и новое назначение. Где именно после этого он станет служить, не так и важно. Главное, что не в осточертевшем нынешнем отделе, а уж насчет того, что с задачей он отлично справится и на новом месте, сомнений не было.

Так он думал еще пару дней назад. А сегодня сидел в вагоне метро, поджимая под себя ноги в мокрых ботинках, и не мог поверить, будто подобная хрень когда-то казалась ему заслуживающей внимания. Какое новое назначение? Какая к чертям собачьим подполковничья звездочка? Зачем ему все это, если главное в жизни оказалось так легко у него отобрать?

Когда он был совсем маленьким, дома, на Волге, его бабушка по большим праздникам готовила студень. Стального оттенка трясущуюся массу, похожую на слизняка из фантастического кино. Она выставляла его на стол, и гости начинали закатывать глаза: ах, какая вкуснятина этот знаменитый бабушкин студень! Ему попробовать трясущуюся массу не хотелось ни разу, и ничего, помимо отвращения, глядя на студень, он, маленький, не испытывал.

Бабушка умерла больше десяти лет назад. Про ее студень он не вспоминал ни разу. До самого сегодняшнего утра. Потому что, проснувшись сегодня, он прислушался к себе и почувствовал, что внутри у него все дрожит и трясется так же, как когда-то дрожал на тарелке желеобразный бабушкин деликатес. И как унять эту дрожь, он не имел ни малейшего понятия.

— Что это?

— Похоже вода.

— Вы тоже чувствуете? Откуда здесь вода?

Майор открыл глаза. И сперва ничего не увидел: свет в вагоне был выключен, вокруг была полная темень. Он на автомате достал из кармана мобильный телефон и взглянул, сколько времени. Часы на экранчике показывали 11:54. При слабом свете телефона он разглядел, что нависающие над ним двое мужчин смотрят куда-то себе под ноги, и тоже туда посмотрел. Весь пол вагона был залит водой. В темноте она казалась совсем черной.

Он не удивился, а просто задрал ноги повыше. Думать насчет того, откуда в вагоне вода, не было ни сил, ни желания. Судя по всему, вода прибывала: скоро он почувствовал, как она, холодная, налилась ему в ботинки. Только после этого он поднялся с сиденья и внимательнее посмотрел на пол.

Пассажиры волновались. Кто-то светил вокруг мобильными телефонами, кто-то пытался щелкать зажигалками. В наступившей тишине никто старался не разговаривать слишком громко, но в гуле голосов майор опытным ухом уже слышал отдельные истерические нотки.

— Позвоните машинисту. Здесь должна быть кнопка экстренной связи с машинистом. Что вообще происходит?

— Прекратите толкаться.

— Где эта чертова кнопка? Вы ее видите?

— Тут нет кнопки. Да уберите вы свой пакет. И прекратите толкаться.

Вода продолжала прибывать. Теперь она плескалась уже выше щиколоток. Жилистый мужичок, сидевший справа, с ногами забрался на сидение. Майор открыл было рот, чтобы велеть мужичку слезть, но тут в тоннеле послышался вой. Странный звук, который мог бы производить очень большой предмет неправильной формы, падающий с очень большой высоты… или, скажем, так могло выть с тоски какое-нибудь животное… где-нибудь ночью, в краях, которые никогда не освещаются солнцем… в общем, жуткий звук… особенно жуткий потому, что в петербургском метро неоткуда было взяться подобному животному.

В вагоне все замерли. Совсем рядом с майором что-то плюхнулось в воду, и он почувствовал, как брызги намочили ему брюки выше колен. Звук доносился откуда-то из тоннеля, позади состава, и постепенно приближался. Он начался так низко, что ухо почти не различало его, но постепенно забирался все выше… а потом еще выше… а потом так высоко, что почти исчез. Майор стоял, весь мокрый, и слушал.

(Что это?.. что это, черт возьми, такое?)

А потом до него дошло. И он даже успел крикнуть: «Держитесь!». Но было поздно. Волна ударила в последний вагон и смяла его, будто пустую консервную банку, а предпоследний вагон развернула поперек тоннеля, и только поэтому сила удара не опрокинула весь состав целиком. Их вагон был вторым от начала, но даже в нем на пол посыпались стекла, а пассажиров сбило с ног и разметало. Сверху на майора рухнула тяжеленная тетка. Она была толстая, мягкая, но упала крайне неудачно, и он крепко приложился затылком об пол и успел нахлебаться грязной воды. Вода вытекала из носу, и из ушей и вообще отовсюду… или это была не вода, а кровь?.. черт ее разберет в этой темноте… подняться на четвереньки ему удалось только с пятой попытки, а что делать дальше, он не понимал. Просто стоял на четвереньках и мотал окровавленной головой.

Он, наконец, идентифицировал этот звук: где-то далеко вода прорвала стенки тоннеля и теперь обрушилась на их состав. Миллион тонн воды, несущейся по тоннелю со скоростью локомотива. Ей было не вырваться из тоннеля, этой воде, и, выдавливая воздух, она просто сметала все на пути. Несколько лет назад они с женой ездили в круиз по Скандинавии и в Стокгольме ходили в парк аттракционов. Там на американских горках он уже слышал похожий вой. Вагонетки въезжали в пластиковую трубу, а потом под визг девушек выезжали наружу — все в водяных брызгах. Только в тот раз это было не всерьез, просто, чтобы пощекотать туристам нервы. А здесь он стоял на четвереньках на полу вагона метро, вокруг была полная тьма, со лба на глаза стекала кровь (или все-таки это была вода?) и что делать дальше он не имел ни малейшего понятия.

Где-то впереди послышался звон стекла. Майор поднял лицо, и первое, что увидел: в том конце тоннеля был свет. Тусклый, такой, что не прочтешь даже крупно набранный заголовок газеты, но свет. Он попытался встать на ноги, чтобы броситься к этому свету, но снова упал, и кто-то наступил ему на поясницу. В голову почему-то пришла мысль насчет того, что плащ после всего этого будет не отстирать. Он снова попытался встать и хоть немного приблизиться к спасительному свету.

Поток воды, пронесшийся по тоннелю, буквально вытолкнул их вагон на станцию. Как оказалось, состав не доехал до нее каких-то метров сорок. В тоннеле потоку было тесно, зато, добравшись до станции, он умерил прыть, перестал крушить все, до чего дотягивался, и закрутился миллионом водоворотиков. В первом вагоне мужчины отжали двери вагона и уже повыскакивали на платформу. Все одновременно кричали, махали руками, задирали над водой портфели и сумки.

Вагон, в котором ехал майор, шел следующим, и в нем двери заклинило намертво. Наружу пассажиры стали выбираться через разбитые окна. Из рам торчали опасные осколки, но выдернуть их никто не догадался. Прямо перед майором мужчина в светлой куртке, высоко задирая коленки над водой, подбежал к окну, всем телом оперся о раму, чтобы перекувырнуться через нее, и куртка его тут же окрасилась в цвет крови, а мужчина вывалился наружу, будто кулек, — всем телом.

Позже майор так и не смог вспомнить, действительно ли он крикнул, чтобы все отошли в сторону, он сейчас вытащит осколки, или этот крик звучал только внутри его головы. Сзади напирали тяжелые и мокрые тела пассажиров. Он протянул руки к осколкам, но его тут же третий раз кувырнули, да так, что к окну было больше не подобраться. Единственное, что он чувствовал, это острые колени и локти. Они были везде и не давали ему ухватиться за осколки стекла, чтобы расчистить путь наружу. Он собирался, как обычно, всем помочь: сделать то, что умел и спасти тех, кому нужна была его помощь, да только напирающие тела не желали быть спасенными. Они давили на него, заражали паникой, лишали сил и не давали сделать ничего.

«Бляяяядь!» — закричал он что есть силы и больше не пытался вынуть острые лезвия. Забравшись на сидение, он кулаками и локтями расчистил себе дорогу и просто выпрыгнул наружу. На надежную платформу. Туда, где он будет жив. А все остальные, копошащиеся, мокрые, охавшие, когда он бил их большими кулаками, остались внутри вагона.

Воды снаружи вагона было уже выше колен. Прыгнув, он не удержал равновесия и окунулся-таки с головой в грязную, непрозрачную воду. А когда нащупал пол под ногами и попробовал встать, то снова чуть не свалился: кто-то крепко держал его за шиворот. Отфыркиваясь и пытаясь нащупать хоть какую-то опору, он задрал голову и первое, что увидел, — перекошенное лицо капитана Осипова. Тот пытался оттащить его в сторону от края платформы.

— Отпусти! Да отпусти ты! Задушишь!

Осипов тяжело дышал и явно не слышал, что он ему говорит. Майор коротко ударил его, не глядя, куда придется удар, и только после этого смог, наконец, подняться на ноги. Половина ламп на станции не горела, а те, что горели, давали слишком мало света. Но тут, снаружи, можно было хоть что-то разглядеть, не то, что внутри вагона. Майор привстал на цыпочки и вытянул шею, но разглядеть, работает ли эскалатор, не мог.

Осипов стоял рядом и тяжело дышал.

— Пошли!

— Куда?

— Наружу. Или ты хочешь остаться?

Осипов мокрым рукавом вытер лицо и кивнул. Нет, остаться он совсем не хочет. Майор попробовал сделать шаг и тут же зацепился ногами за что-то лежащее на платформе. Что-то мягкое, но что именно, из-под воды видно не было. Он наклонился и пошарил ладонью по полу.

— Что там?

— Не знаю. Что-то лежит.

— Пойдемте уже, а? Вода прибывает.

— Погоди. Как будто чья-то рука. Нет, показалось. Идем.

Со стороны эскалатора в их сторону брели по пояс в воде люди в касках и брезентовых комбинезонах. («Спасатели, — машинально подумал майор. — Быстро они»). У того, что шел первым, в руках был мощный электрический фонарь. Осипов помахал им и попытался подойти поближе, но двигать навстречу течению оказалось тяжело, и Осипов чуть не свалился. Майор схватил его за рукав.

— Тише!

— Что?

— Ты слышишь?

— Что слышу?

— Тсс!

Майор задрал палец вверх и замер. Осипов тоже прислушался и только теперь расслышал: там, в тоннеле у них за спиной, земля снова начинала гудеть. Звук забирался все выше и скоро стал таким высоким, что хотелось ладонями заткнуть уши и зажмуриться.

— Что это?

— Вторая волна.

— Что за «вторая волна»? Что, черт возьми, за «вторая волна»?

— Неважно. Бежим!

И они побежали. Стараясь повыше выпрыгнуть из мешавшей бежать воды, они рванули в сторону выхода. В ту же сторону, падая и поднимаясь, а иногда просто падая и навсегда исчезая под поверхностью воды, бежали и все остальные, кто успел выбраться из раскуроченных вагонов. Спасатели что-то кричали и махали им своими яркими фонарями, а они пытались быстрее передвигать ногами, да только те вдруг стали совсем свинцовыми и потеряли способность двигаться быстро. Справа от майора в воду свалилась толстая тетка, та самая, что в самом начале сшибла его с ног, и он успел увидеть ее перекошенный рот. Поднятая теткой волна чуть не сшибла его с ног.

Когда-то у отца майора был самогонный аппарат. Тот сам его смастерил и очень этим гордился. Главной деталью в этом аппарате была длинная, спиралью закрученная трубка. Маленьким он любил смотреть, как папа заливает в трубку необходимые ингредиенты. Сперва жидкости затекали внутрь неохотно: мешал скопившийся в спирали воздух. Отец проливал вонючую брагу себе на брюки и очень ругался. Но после того, как весь воздух из трубки выйдет, дальше все работало уже без сбоев. Так что теперь майор прекрасно понимал, что означает доносящийся из тоннеля звук. Первая волна уже выдавила из тесного тоннеля лишний воздух. Теперь воде ничто не мешало затопить подземные помещения полностью. Через несколько секунд «Горьковскую» зальет водой по самый потолок и все, кто не успеет добраться до выхода, останутся тут навсегда.

Уже почти добежав до эскалатора, он все-таки упал. Разбил коленку и почувствовал, что сил подняться у него больше не осталось. Но сразу несколько рук подхватили его, вытащили из-под воды.

— Жив? Давай бегом.

— Спасибо, мужики.

Усатые спасатели заглядывали ему в лицо и хлопали по спине. Как это обычно и бывает, сделав шаг на неработающий эскалатор, он слегка качнулся. Наверх предстояло подниматься пешком, а перед глазами все плыло, и казалось, будто каждая нога весит тонну. Поднявшись повыше, туда, где воды пока еще не было, он все-таки оглянулся. Внизу спасатели развернули свои веревки и, держась за них, чтобы не смыло волной, выуживали из воды упавших пассажиров. Тех было неправдоподобно много. По воде плыли какие-то тряпки и полиэтиленовые пакеты. Майор перевел дыхание и почувствовал, какое соленое оно на вкус.

Рев из тоннеля становился все громче. Вода выталкивала состав все дальше на станцию, сминая вагон и кроша оконные стекла. Кто-то еще оставался внутри: майору был слышен их пронзительный визг.

(Я бы все равно не успел им помочь…

Спасти их все равно было невозможно, так что нечего и пытаться….

Я все сделал правильно, а если бы не ушел с платформы, то просто погиб бы вместе с ними.

Кому от этого было бы легче?)

Потом напор воды резко усилился. Тяжелый металлический вагон приподняло над рельсами и унесло в тоннель. Майор поразился тому, как быстро это произошло. Вжуххх — и на месте, где он только что стоял, уже ничего нет.

(Им нельзя было помочь.

Никак.

Никто не смог бы им помочь, и если бы я остался, то погиб бы совершенно бессмысленно).

Спасатели пытались вытащить людей из вагона до последнего, но теперь ловить было больше нечего, и они просто бежали к эскалатору и кричали «Уходим! Все наверх!». Вытащить им удалось немногих, но кое-кого все же удалось. Всего спасателей было человек семь-восемь, и все еще стоя на эскалаторе, майор смотрел, как они втаскивают наверх последних уцелевших. Большинство спасателей были в брезентовых комбинезонах и только один — просто в кофте с капюшоном.

Вода прибывала. Майор сделал несколько шагов вверх по эскалатору. А потом остановился и посмотрел на парня в кофте повнимательнее. Остановился, прищурился, посмотрел еще раз. Ну да, все было верно. Последним из всех на эскалатор поднимался консультант его отдела по вопросам истории и искусствоведения. С головы до ног мокрый, а на руках — мальчишка в дурацкой обтягивающей шапочке. Зеленый флажок мальчишка где-то потерял и теперь обеими руками просто держал Стогова за шею.

6

Газета «Деловой Петербург» от 11 октября

«Что именно случилось в петербургской подземке, неизвестно, но работы по прокладке тоннеля под дном Невы решено приостановить на неопределенный срок»

Прошло уже два дня с тех пор, как завершены спасательные работы, однако причины ужасной катастрофы в петербургском метро так и не названы. Случившееся во вторник на станции метро «Горьковская» было главной темой для всех выпусков новостей не только в городе, но и в мире. И вот количество жертв подсчитано, компенсации пострадавшим выплачиваются, жители эвакуированного квартала начинают понемногу возвращаться домой. Но ответа на главный вопрос, что же именно послужило причиной затопления тоннеля, по-прежнему нет.

Именно с этого вопроса наш корреспондент начал интервью с главным инженером петербургского метростроя, Игорем Фроловым.

— Что же все-таки, Игорь Васильевич, случилось во вторник утром на станции метро «Горьковская»?

— Трудно сказать однозначно. Ясно, что при прокладке тоннеля под дном Невы строители наткнулись на что-то, на что совсем не планировали наткнуться. Оказалось, что в непосредственной близости от коммуникаций метро существуют какие-то еще подземные пустоты. Огромное пространство, которое почему-то не значится ни на одной доступной нам карте городских коммуникаций. Строители задели его, и произошел прорыв невских вод непосредственно в метро. Погибли люди. Но что это было, установить сегодня невозможно.

— И что это может быть? Карстовые пустоты?

— Ну, бросьте, какие пустоты? Петербург, как известно, стоит на болоте. Никаких карстовых пустот у нас быть не может. Сейчас все работы на объекте остановлены, под землю закачали тысячи тонн цементного раствора. Нам удалось залатать пробоину и тоннелям метро ничто больше не угрожает. Но прежде, чем закрыть эту дверь навсегда, мы провели исследование методом эхолокации. И выяснили, что под Заячьим островом, на котором стоит Петропавловская крепость, находится громадное, почти идеально круглое помещение. Размером с небольшой квартал. Мне трудно представить, чтобы это было естественное образование, типа карстовых пустот. Речь явно идет об искусственном сооружении.

— Но что это такое, вы не знаете?

— Честно сказать, ни у кого из специалистов внятного ответа на этот вопрос нет.

— Сразу после катастрофы стали появляться статьи о том, что строителям тоннеля под дном Невы стоило посоветоваться с историками и краеведами. У тех, мол, давно уже имелись данные о подземных помещениях под Петропавловским собором. И что даже царей в этом месте стали хоронить неспроста, а потому что…

— Да-да! Я тоже читал все эти статьи. Мол, наши экскаваторы провалились в области, трогать которые не стоило. Древние языческие святилища, старинные подземные ходы, по которым бродил еще барон Мюнхгаузен, и все в таком роде.

— Как-нибудь их прокомментируете?

— Комментировать все это должен тот, кто владеет предметом. А я не историк и не археолог, — я инженер. Что за подземные святилища могут скрываться под Заячьим островом, — не мое дело. Свою задачу я вижу в том, чтобы не допустить повторения того, что случилось во вторник. И я могу сказать, что повторения не будет. Да, пустоты под Петропавловской крепостью действительно есть. И судя по всему, довольно обширные. Что это, мы сказать не можем. Но работы по прокладке тоннеля под дном Невы остановлены, входы в подземелье надежно блокированы, горожанам больше ничто не угрожает.

— Спасибо, что согласились ответить на вопросы нашей газеты.

7

Первые трое суток после аварии выдались такими, что лучше и не вспоминать. А потом, начиная с четвертого дня, стало немного полегче.

Прямо с места происшествия Стогова увезли в чумазую больницу на Литейном проспекте. Как это было, он почти не помнил. Навещать его в больнице никто не пытался. Только один раз приезжали какие-то московские телевизионщики с кучей камер и микрофонов наперевес, но разговаривать с ними Стогов не захотел. Во-первых, терпеть не мог московских телевизионщиков, а во-вторых, ну что он мог бы им рассказать? Он ведь действительно почти не помнил, как именно выбрался из вагона.

До самого понедельника он просто провалялся в палате. Стрелял у соседей сигареты, давился невкусной больничной едой, вечером вместе со всеми ходил смотреть выпуски новостей. Как-то договорился с дежурной сестрой и та (молодая, смешливая) разрешила ему до трех часов ночи просидеть за компьютером в ординаторской. Два раза он просился на выписку и объяснял, что совсем не пострадал при аварии, но врачи говорили, что необходимо провести еще какие-то анализы. А в понедельник утром за ним, наконец, заехал Осипов и велел собираться: весь их отдел вызывают в управление. Явка обязательна, и он отвезет его на своей машине.

— Сигарет привез?

— На. И давай скорее. Майор уже на месте, ждут только тебя.

Стогов подождал, пока сестра-хозяйка выдаст ему конфискованные на входе в больницу кеды, джинсы и куртку. Взамен сдал ей синие бесформенные больничные штаны. Его собственная одежда казалась на ощупь слегка влажной и все еще пахла пережитым в подземке. Но обращать на это внимание Стогов не стал. В конце концов, никакой другой одежды у него все равно не было.

Осипов ждал его на улице возле машины. Автомобиль у коллеги, как оказалось, был дорогим. Честно сказать, прежде Стогов не знал, что у его ежевечернего собутыльника вообще есть машина, и уж тем более такая.

— Ничего себе! — сказал он. — Не знал, что капитаны милиции столько зарабатывают.

— Это не моя машина. Одолжил у брата.

— Ничего себе! — повторил Стогов. — На хрена ты горбатишься на службе, имея брата с такой машиной?

Ощущение от поездки было, будто ты, как султан лежишь на мягкой софе, а аккуратные и очень быстроногие невольники несут твою софу, куда захочешь.

Сев в машину, Стогов потянулся за сигаретами и спросил:

— Что нового?

— В отделе или вообще? Ты бы, кстати, не курил в машине. Запах остается.

Стогов скосил на капитана глаза. Но сигареты все же убрал.

— Может, остановимся где-нибудь? Я бы выпил эспрессо. А, может, и не только эспрессо. А ты б меня угостил.

— У тебя, как обычно, нет денег?

— Почему «как обычно». Иногда у меня бывали деньги. Помнишь, в позапрошлом году я как-то покупал тебе пиво?

— Тебе не стыдно?

— Стыдно. Только я гордый и стараюсь этого не показывать.

— Эспрессо и все остальное выпьем потом. И так уже опаздываем.

Остаток пути они провели молча. Припарковаться перед управлением, разумеется, было негде. Сквозь зубы чертыхаясь, Осипов медленно двигался вдоль рядов машин, но приткнуться удалось только в нескольких кварталах от нужного места. Стогов подумал, что все-таки езда на автомобиле в нынешнем городе — ужасно непоследовательное занятие. Сперва ты садишься за руль и быстро добираешься до нужного места. А потом в поисках парковки медленно и с матерком возвращаешься почти на то же место, откуда только что приехал, оставляешь машину там, и дальше проделываешь тот же самый путь, но уже пешком.

Майор ждал их у входа. Он был голубоглаз, гладко выбрит и в парадном кителе. С коллегами он поздоровался за руку. Стогов только хмыкнул. Прежде, за все месяцы совместной работы, за руку с майором он не здоровался ни разу. Постовому у входа каждый из них показал служебное удостоверение. У майора оно было почти новеньким, в пластиковом чехольчике. А у Стогова — замызганное и с почти нечитаемыми надписями. Они поднялись по широкой мраморной лестнице, прошли по застеленному ковром коридору, а потом молодой и строгий адъютант генерала велел им сесть и подождать.

Они сели. Сидеть было скучно. Красавчик адъютант генерала копошился в компьютере. Глаза у него были такими неправдоподобно голубыми, что, если бы парень не был офицером милиции, можно было бы подумать, будто он носит контактные линзы. От нечего делать Стогов вспомнил, как прошлой весной они с Осиповым напились в грузинском кафе почти напротив управления, да так крепко, что Осипова стало рвать прямо на улице. Из последних сил он успел добежать только до уличного люка со снятой крышкой, наклонился и вывалил внутрь все, чем только что долго обедал. Внутри люка копошились какие-то работяги. Когда на голову им стало рвать мента в форме, работяги немного растерялись. А Осипов смотрел на них грустными глазами и повторял:

— Люк! Я твой отец!

На столе тренькнул телефон. Адъютант снял трубку, молча послушал, а потом встал и зашел внутрь кабинета. Часы на стене тяжело тикали. По стеклам стекали капли дождя.

Майор вздохнул и скосил на Стогова глаза.

— Знаешь, — сказал он, — может быть, сейчас и не самое подходящее время… Но я все-таки скажу.

Часы тикнули еще пару раз. Капли сползли еще на несколько сантиметров вниз.

— Никогда и никому этого не говорил, а тебе вот скажу.

Подобные предисловия Стогову никогда не нравились. После них собеседник обычно начинал пороть полную чушь. Он даже открыл рот, чтобы попросить товарища майора не начинать, но не успел: из кабинета очень вовремя вышел голубоглазый адъютант.

Он широко открыл дверь и сказал, что они могут пройти.

8

Со времени, когда майор был в этом кабинете последний раз, ничегошеньки-то тут не изменилось. Стол генерала был по-прежнему необъятен, а хозяин стола по-прежнему суров. Закону и порядку (за соблюдением которых следил генерал) по-прежнему ничто не угрожало.

Сколько именно лет генерал отслужил в управлении, не помнил никто на свете. Ясно было, что очень долго. И вообще: управление было создано им, и работало только благодаря ему. Иногда майору казалось, что этот человек был всегда. Когда мир возник в результате Большого Взрыва, генерал, наверное, нахмурился и строго спросил: «Что за грохот? Немедленно прекратить!».

Когда они зашли в кабинет, генерал поднял на них тяжелые, будто у Вия, веки, внимательно оглядел, а потом рукой показал, чтобы присаживались. Они присели. Генерал вздохнул и стал говорить. Голос у него был стариковский, с этакими дребезжащими модуляциями. Справа от генерала стоял его молодой адъютант, который время от времени протягивал шефу необходимые бумаги. Генерал брал их, просматривал и клал на стол перед собой. Стопка из бумаг получилась довольно толстой.

— То, что вы трое оказались в метро в момент инцидента, большая удача, — говорил он. — То, что вы видели случившееся собственными глазами, здорово поможет следствию. Инцидент будет расследован, виновные наказаны, выводы сделаны. Но пока идет следствие, я хотел бы попросить вас держать язык за зубами. Никаких интервью, никакой лишней болтовни. Обращаюсь к вам не как к подчиненным, а как к офицерам: сами должны понимать, что к чему.

Генерал говорил, что произошедшее в метро — большой удар для города. Особенно болезненный в сложившейся ситуации. Газеты тут же подхватили эту неприятную тему и стали орать, что, мол, руководство не в силах обеспечить безопасность жителей. Этим разговорам необходимо положить конец. Инцидент должен быть расследован, а его последствия ликвидированы. Но на это требуется время, и до окончания следствия он рассчитывает, что они проявят выдержку.

Он обвел их своим тяжким взглядом, и майор почти против воли втянул живот и распрямил спину. Ему казалось, что на этом беседа будет окончена. Сейчас генерал их отпустит. Он даже приготовился встать, но тут сидевший справа от него Стогов задал совершенно дурацкий вопрос:

— А почему?

— Что «почему»?

— Почему мы не должны обо всем этом говорить?

Майор покосился на Стогова. Но тот смотрел только на генерала. Ему, похоже, и вправду было интересно услышать ответ на свой вопрос.

— Знаете, сколько я работаю в вашем управлении, все время только и слышу: «Никаких лишних разговоров!». Но никто и никогда не мог мне объяснить, чем эти разговоры могут повредить? Людям хочется знать правду, — ну так и пусть они ее узнают. Чего тут плохого?

Генерал молча смотрел на Стогова. Под таким его взглядом писались от испуга офицеры с ох какими большими звездами на погонах. А вот Стогову взгляд был, похоже, пофиг. За столом он сидел развалившись и усмехался уголком наглого рта.

Генерал медленно произнес:

— Какие глубокие у тебя мысли, сынок. Надо нам как-нибудь сесть, не торопясь пофилософствовать.

— Это все, что вы скажете?

— А что ты хотел бы услышать?

— Вообще-то я рассчитывал, что вы объясните мне, почему каждый серьезный инцидент, угрожающий безопасности граждан, тут же засекречивается. Ведь должно-то быть как раз наоборот. Если всем нам что-то угрожает, значит информация должна быть максимально доступна. Иначе люди просто не смогут себя защитить.

— Тебе не терпится стать телезвездой?

— Отнюдь, товарищ генерал. Я, в общем-то, и не собирался ничего разглашать. Тем более, что в тоннеле я ничего, считай, и не видел. Но дело ведь, согласитесь, не во мне. Если есть проблема, то ее необходимо обсуждать. О ней нужно говорить. Люди должны знать, что именно им угрожает. Тогда они смогут подготовиться к неприятностям и защитить себя, не так ли, товарищ генерал?

— Защищать людей — это задача управления, в котором ты, сынок, служишь.

— Да? А мне казалось, что защищать стоит только маленьких детей, которые не способны сделать это самостоятельно. А взрослые люди должны сами выбирать, как им жить.

— Красивые слова. Но, к сожалению, всего лишь слова. А что делать, если люди живут неправильно, а? Не думай, будто мне или кому-то еще в управлении нравится корчить из себя Господа Бога. Это огромная ответственность, сынок, и тот, кто ее несет, иногда до самой земли сгибается под этой тяжестью.

— Так не несите. Дайте людям самим выбирать, как жить.

Теперь генерал тоже усмехался. Реплики Стогова похоже здорово его веселили.

— Это была бы идеальная схема, если бы иногда людям не было свойственно действовать себе во вред. Уродовать свою жизнь и жизнь всех окружающих. Ты думаешь, наркоман или, скажем, самоубийца, хочет, чтобы ему помогали? Да никогда в жизни! Он просто пустит свою жизнь под откос, вот и все. Именно поэтому иногда за людей приходится решать кому-то другому. Силой вмешиваться и устанавливать в чужой жизни необходимый порядок. Даже если таким, как ты, сынок, это не нравится.

За свою долгую службу генерал повидал огромное количество умников. Многие были даже посмышленее этого, нынешнего. Но и с ними у генерала разговор выходил недлинный. Конкретных решений-то все равно никто из умников предложить не мог, а тратить время на бессмысленную болтовню генерал не любил. Так что, положив старую иссохшую ладонь на стопку бумаги перед собой, он закончил их полемику:

— С чем конкретно ты споришь? У тебя же нет ответа на вопрос о том, что случилось в тоннеле, ведь так? А раз нет, то и разговаривать не о чем. Расследованием займутся те, кто разбираются в проблеме лучше тебя.

— О! Этот поворот сюжета нравится мне особенно! Каждый раз я слышу, что кто-то разбирается в вопросе лучше меня. Только этих людей никогда не показывают. Просто советуют довериться таинственным экспертам и ни о чем не переживать. Но когда на них удается взглянуть, то выясняется вдруг, что в вопросе эти спецы совсем и не разбираются. Что никакие они не эксперты, а черт знает кто.

Майор знал, что Стогов способен за считанные минуты довести до белого каления кого угодно. Но не думал, что тот станет оттачивать это свое умение в столь неподходящей ситуации. Он перевел взгляд на генерала. Генерал начинал наливаться гневом, как туча, из которой скоро посыплются молнии. Даже его молчаливый адъютант чувствовал это и немного отодвинулся в сторону. И только Стогов ничего не замечал, а продолжал нести околесицу.

— Знаете, когда я был маленьким, родители частенько таскали меня в Петропавловскую крепость на экскурсии. Вы, наверное, помните эти школьные поездки всем классом. Они ведь всегда, во все времена были одинаковыми… ах вы родились не в Петербурге? Ну, тогда извините. Просто еще в детстве меня здорово удивляло, что приблизительно треть крепости всегда была закрыта для экскурсантов. Проходите через Трубецкой равелин, осматриваете Собор и Великокняжескую усыпальницу, выходите на речной причал. Но вот дальше — ни-ни! Глухая стена и надпись «Вход запрещен!». А за стеной лают овчарки и цокают каблуки часовых. Эти надписи меня, школьника, всегда здорово интриговали. Какие-такие военные тайны могут скрываться в самом центре пятимиллионного мегаполиса, думал я, — и не находил ответа.

Стогов вытащил из кармана пачку сигарет, и на мгновение у майора возникла безумная мысль, будто он рискнет прямо здесь, прямо в кабинете, закурить. Но он, конечно, не закурил. Покрутил пачку в руках и убрал назад в карман.

— Потом, уже после школы, я как-то наткнулся на интересный фактик. В мемуарах одного физика я встретил упоминание о том, что в 1920-х именно в крепости располагался самый первый институт Сергея Королева, отца советской космической программы. Мол, время было тяжелое, но романтичное, хороших помещений ученым не хватало. И вот молодое советское правительство отдало Королеву несколько бывших тюремных корпусов прямо в центре города. Но никаких подробностей: ни чем Королев там занимался, ни сколько времени эти лаборатории вообще просуществовали. В начале 1930-х Королев уехал в Москву. И что, интересно, стало с его лабораториями?

Он поднял глаза на генерала:

— Вы не знаете?

Генерал молчал. Стогов усмехнулся:

— А я вот не поленился, решил узнать. И то, что я узнал, меня здорово расстроило.

Генерал негромко покашлял, а потом спросил:

— Почему же, сынок, тебя это расстроило?

— Потому что укрепило в старом ощущении. Я давно подозревал, что когда мне втирают, будто люди в больших кабинетах обо мне заботятся (и именно по этой причине все мы должны блюсти строжайшую секретность), то скрывается за этим что-то совсем другое. И обычно это «другое» означает косяк. Чей-то большой косяк. То есть держать рот на замке меня просят не потому, что так будет лучше, а просто чтобы незнакомый мне, но страшно важный человек не потерял бы место в своем высоком кабинете.

— Короче! Что именно тебе удалось узнать?

— Не очень много. Хотя, как мне кажется, общая схема ясна. Я ведь и сам когда-то работал в исследовательском институте. И в курсе того, как сложно бывает хоть что-то поменять в уже сложившейся системе. Если институт зарегистрирован и начал работу, то потом ты черта с два хоть на миллиметр что-то изменишь. Я думаю, что когда Королев начинал свои исследования, то ничего секретного или опасного в них и не было. Так, всякие модельки реактивных двигателей да исследования какой-нибудь, mazefaka, аэродинамики. Именно поэтому ему и выделили помещение в самом центре города. Но постепенно работы становились все более рискованными. А вот убрать институт из крепости было уже, считай, и невозможно. Проще оказалось отгородить полтерритории и поставить по периметру часовых с овчарками.

Генерал все так же молчал и в упор рассматривал заливающегося Стогова.

— Позавчера вечером в больнице я посидел пару часиков в Интернете. Если бы посидел дольше, то, может быть, узнал бы больше. Но картина, в общем, ясна и так. Королев уехал в Москву, а в крепости остались лаборатории, на которых обкатывались разработанные им устройства. Поправьте меня, генерал, если я ошибаюсь, но, судя по тому, что мне удалось почитать в открытых, выложенных в Сети источниках, контора, располагавшаяся в крепости, носила индекс «ССЛ-1»: «Специальная стендовая лаборатория № 1». И вот ведь что интересно: всего таких лабораторий в стране было три. Одна квартировала в бывшей Оптиной пустыни. Там академик Курчатов собрал первую отечественную ядерную бомбу, и лаборатории был присвоен номер «два». Еще одна лаборатория находилась в Заполярье, на архипелаге Новая земля. Там академик Сахаров испытывал термоядерную бомбу (между прочим, самое страшное оружие в истории человечества) и эта значилась под номером «три». Из всех трех лабораторий высший, первый индекс секретности был присвоен только нашей, петербургской «ССЛ-1». Что же такое там могло быть, если даже термоядерная бомба была меньшим секретом, чем это, а?

Генерал не отвечал, а Стогов расходился все больше.

— Ответа на этот вопрос я не нашел. Зато я выяснил, что в 1965-м, еще при жизни Королева, работы все-таки были свернуты, военные физики раскиданы по другим ведомствам, а входы и выходы в лабораторские помещения залиты цементом. Тысячами тонн цемента. После чего даже упоминания о лаборатории были изъяты изо всех открытых источников, — будто такой структуры никогда и не было на свете. Режим самой что ни на есть полной секретности. В кабинете вроде вашего, товарищ генерал, кто-то такой же высокопоставленный, как вы, товарищ генерал, тоже попросил ребят вроде меня или вот, капитана Осипова, держать язык за зубами. Поэтому я не стану спрашивать вас, что именно там случилось. Это мне как раз совсем и не интересно. Может быть, физики открыли что-то такое, что совсем не собирались открывать. Может быть, у них случилась авария, после которой работы пришлось срочно сворачивать. Важно не это, а то, что было потом. Ответьте мне, товарищ генерал, всего на один вопрос: правильно ли я понимаю, что сведения об этой лаборатории были засекречены так надежно, что их не предоставили даже прокладчикам тоннеля под Невой? И те случайно наткнулись на эти чертовы лабораторские помещения, в результате чего произошел взрыв, и вода из Невы хлынула в тоннели метро?

Он смотрел прямо в лицо генералу:

— Ведь так все было, да?

— Все, — коротко и жестко ответил, наконец, генерал. — Хватит. Сейчас ты замолчишь и будешь молчать до тех пор, пока я (лично я!) не разрешу тебе продолжать, понятно? Придет момент, и я лично отвечу тебе на твои вопросы. Но это будет не сейчас. А пока ты просто закроешь рот и засунешь ключик от него себе в задницу. Я даже не стану обещать тебе неприятности, если ты продолжишь трепать языком. Ты взрослый и разумный человек, и я обращаюсь к тебе как к взрослому и разумному. Ты просто замолчишь, и какое-то время посидишь молча. От этого всем будет лучше. Хорошо?

Пауза висела долго. Но в самом конце этой паузы Стогов все-таки кивнул:

— Хорошо.

— Мой адъютант подготовит бумагу, а ты ее подпишешь. Это будет подписка о неразглашении, которое ты станешь неукоснительно соблюдать. Раз уж ты у нас такой умный, то пусть до тебя дойдет: пока что на этом всем нам лучше остановиться.

Генерал поднялся из-за стола и обвел их взглядом:

— На этом, товарищи офицеры, наш разговор окончен.

9

Осипов предлагал подвезти его до отдела, но Стогов сказал, что дойдет пешком. После недели в больнице ему и вправду хотелось прогуляться. Не просто пройтись, ощущая под подошвами асфальт, а посмотреть на город, вспомнить, какой он… заново ощутить, как прекрасно место, в котором он живет.

Несколько раз он подолгу жил в других городах. Так уж выходило: он уезжал из Петербурга и утро за утром просыпался в каком-то другом месте. И каждый раз ощущение было одним и тем же… проще всего будет назвать его удивлением. Он не мог понять, как такое возможно? Как жители всех этих городов ходят по своим улицам, смотрят на окружающие здания? В Петербурге каждый дом — будто приятный собеседник, и каждый перекресток — готовая глава романа. А в других городах улицы — просто сотня бессмысленных метров вдоль проезжей части. Как же люди умудряются там жить? — не мог взять в толк он.

Стогов накинул капюшон и зашагал, не обращая внимания на лужи. Надеясь, что уж сегодня-то больше никто не станет лезть к нему с дурацкими разговорами. Но, как оказалось, надеялся он на это зря: в кармане куртки почти сразу задергался телефон.

Он вынул телефон из кармана. Номер был незнакомый.

— Слушаю.

— Здравствуйте, Илья, это Александра. Вам удобно сейчас говорить?

— Александра?

Встроенный в мозг «Яндекс» перелистал воспоминания за несколько последних недель. Результат был нулевым: ни одной знакомой девушки по имени Александра.

— Не помните? Жалко. Недавно я инспектировала работу вашего отдела.

Прежде чем он сообразил, прошла, наверное, целая минута. О Господи! Александра! Можно подумать, при встрече она представлялась!

— Да-да, припоминаю. Вы — та блондинка из управления, верно?

— Вам удобно сейчас говорить?

— Если честно, не очень.

— Когда вы хотите, чтобы я вам перезвонила?

Стогов задрал лицо и посмотрел на небо. Оно было серое. С неба лился дождь.

— Позвоните мне около четырех. А лучше в пять. А еще лучше, вообще не звоните.

— Шутите? Зря. Повод, по которому я вам звоню, очень серьезный. Если честно, то думаю, ничего серьезнее в вашей предыдущей биографии еще не происходило.

Стогов тяжело вздохнул. Планы, насчет прогуляться, похоже, опять придется отложить.

Эпизод пятый

Тень эмира

1

Утверждают, согласно рассказам людей (но Аллах лучше знает!), что никогда не рождалось в странах этого мира девушки краше, чем юная Фатима, дочь Сейфа ад-Даулы, и юноши с более чистым сердцем, чем благородный ас-Сакалиба.

А после того: воистину, сказания о древних стали назиданием для последующих, чтобы видел человек, какие события произошли в прежние времена, и поучался на них, воздерживаясь от ошибок. Тут, достопочтенные господа, мы поведаем вам удивительную и приятную для чтения историю о том, что случилось с Фатимой и какие испытания выпали на долю благородного юноши ас-Сакалиба.

…На семи холмах лежал город, эмиром которого был Сейф ад-Даула, сшивший себе плащ из отрезанных бород своих врагов, ибо никто, выступавший против его воли, не сносил головы, а отрезанной голове, борода, как вы понимаете, и ни к чему. Грозен врагам был ад-Даула, но и с близкими не менее суров, ведь если уж человек родился с крутым нравом, то изменить это никому не под силу. И вот явился в город юный и прекрасный собой ас-Сакалиба. Откуда он пришел и с какой целью, нам известно, но говорить об этом мы пока не станем, чтобы не отвлекать вас от главного. А главное то, что юноша пришел в город, в котором не бывал прежде, и с этого мы, пожалуй, начнем наш рассказ.

Главной же достопримечательностью города был священный камень аль-Мааса, что означает «Нелживый». Рядом с ним, согласно древнему поверью, невозможно было солгать. Если кто-то и решился бы сказать неправду, положив ладонь на священный камень, то молния с небес тут же поразила бы его. Воистину, жители города не раз видели это чудо, хотя в это сложно поверить. В понедельник, по миновании двенадцати ночей с начала месяца Раби, согласно благочестивому обычаю, устраивались в том городе празднества в честь священного камня честности, и воистину празднества эти привлекали гостей от всех четырех сторон мироздания. Ибо не было столов богаче и веселья жарче ни на одном другом празднестве.

Чтобы слава о его щедрости распространилась еще шире, каждый раз эмир приказывал выставить столы с угощениями прямо на улицах и, надо сказать, достопочтенные господа, чего только не было за тем столом! И кускус, и истекающий соком мак-любэ, и баклажаны с горохом, и сирийский салат, и намак-пара, и целые блюда с поджаристыми мург дилли. И каждый приходящий в город мог сесть за стол и вдоволь отведать этих угощений.

Сел и юный ас-Сакалиба. Распорядитель пира протянул ему кубок с шербетом, и юноша хотел было уже отхлебнуть из него, но тут разглядел прилипший к краю кубка золотой волос.

И ас-Сакалиба сказал, а потом повторил еще раз:

— Клянусь, это удивительно, ибо никак не думал я, что в вашем городе могут жить женщины, цвет волос которых светлее шербета, налитого в этот кубок. Скажи, распорядитель пира, чей это волос?

— Не стоит тебе того знать, — ответил распорядитель, — но коли уж ты задал вопрос, то будет нарушением долга гостеприимства оставить тебя в неведении, чужеземец. Волос этот принадлежит Фатиме, дочери эмира, которую никто, говорят, не видел, а те, кто все же видел краем глаза, утверждали, что никогда еще под солнцем не рождалось девушки прекраснее ее. Есть у нас в городе женщины с тонкими талиями, и женщины, подводящие глаза сурьмой, и такие, у которых глаза похожи на озера. Есть даже те, что знают, как свести мужчину с ума, но не надолго, а лишь так, чтобы потом он опять смог думать той головой, что носит на плечах. Однако прекраснее их всех Фатима, дочь эмира Сейфа ад-Даулы, и воистину счастлив будет тот, кого она сделает своим избранником.

Ас-Сакалиба сказал:

— Хотелось бы мне увидеться с такой девушкой, ибо странно, что в вашем городе могут жить женщины, волосы которых цветом похожи на утренние звезды той страны, из которой я прибыл.

Было ему отвечено:

— Если ты глуп, то найдешь этой встречи, а если ты, ас-Сакалиба, желаешь сохранить жизнь, то допьешь этот шербет, съешь угощения и пойдешь себе дальше, а никакого свидания искать не станешь.

Удивительно было слышать такое ас-Сакалибе, и он спросил:

— В чем причина такого твоего ответа?

— Она есть и воистину серьезна.

— Кто она такая эта Фатима, если даже отважнейшие в вашем городе не рискуют за ней ухаживать?

— Смертельная угроза, вот кто! А если говорить точнее, то единственная и любимая дочь нашего эмира Сейфа ад-Даулы, который режет уши каждому, кто рискнет хотя бы поднять взгляд на Фатиму. Схватки и побоища не страшат отважных юношей нашего города, но как пойдешь против воли собственного эмира?

— А-а-а, — только и сказал ас-Сакалиба, но с той поры стал искать встречи с прекрасной Фатимой.

2

Вторник, 17 октября, 10:45

Голос в динамиках объявил, что поезд прибыл на станцию метро «Петроградская». Стогов захлопнул книжку, сунул ее под мышку и вышел из вагона. Перед эскалатором, как это обычно бывает, образовалась небольшая пробочка и, переминаясь в ней с ноги на ногу, Стогов ощущал запах стоявших рядом людей: мокрые куртки, мокрая обувь… вечная усталость, отсутствие перспектив… тоскливые запахи осени.

Рано утром Осипов позвонил и продиктовал адрес: весь их отдел вызывали на место преступления. Плечом прижимая трубку к уху, Стогов пытался одновременно всполоснуть лицо и выяснить, насколько срочным является вызов. Из мутного зеркала на него смотрел смертельно усталый тип.

— Не знаешь, что там случилось?

— Вроде бы убийство. Вроде бы какого-то важного строительного деятеля.

— Ограбление?

— Без понятия. Но стрелка вроде бы задержали на месте. Чуть ли не со стволом в руках.

— Прекрасная новость! А при чем тут наш отдел?

— Ты спрашиваешь об этом меня? Позвони в управление, задай вопрос им. Так прямо и крикни в трубку: какого хрена вы не даете мне спокойно выпить утреннюю кружечку пива и заставляете вместо этого переться на службу! Можешь?

— Ты же знаешь, я все могу.

— Вообще все? Тогда удали из компьютера папку «Корзина».

Осипов повесил трубку, а Стогов пошел натягивать так и не высохшие за ночь джинсы. Еще сорок минут спустя он вышел из станции метро «Петроградская», свернул за угол, потом свернул еще раз, потом сверился с записанным на бумажке адресом, а потом разглядел, наконец, припаркованные возле нужного ему здания милицейские машины. Как это обычно и бывает на месте резонансных убийств: много-много милицейских машин.

Осипов ждал его перед входом. Они пожали друг другу руки. Стогов вытащил из кармана сигареты и молча закурил. По опыту он знал: осмотр места преступления — штука небыстрая. Выкурить он успеет не только эту сигарету, но даже и пару следующих.

Не глядя в его сторону, Осипов спросил:

— С тобой все в порядке? Ты как-то странно выглядишь.

— Это я просто так выгляжу. Расскажи лучше, что тут.

— Да нечего особенно и рассказывать. Есть труп, есть свидетели, и вроде как уже задержан основной подозреваемый. Как я понял, в здании располагалась строительная корпорация. Вернее, не сама корпорация, а ее работорговцы.

— Работорговцы?

— Ну, парни, привозящие в город гастарбайтеров. И главного работорговца кто-то решил отправить на небеса. Хотя лично я подозреваю, что на небеса тот не попал, а отправился сразу в ад. Тело до сих пор лежит в кабинете, дочка работорговца в истерике, а сто одного алмаатинца переписывают миграционные службы. Думаю, переписывать станут до завтрашнего утра. Смуглых ребят из ближнего зарубежья на этой стройке столько, что непонятно: в их родных кишлаках вообще хоть кто-нибудь остался, или все уже тут? И ни у кого нет ни единого документа.

— А мы-то тут при чем?

— Как обычно, ни при чем. Просто смуглые ребята говорят какие-то странные вещи. Плетут такое, что начальство решило подстраховаться.

— Да что плетут-то? Можешь по-русски объяснить?

Осипов грустно вздохнул:

— Русский язык в этих кварталах не очень в ходу. Пойдем, сам все увидишь.

Они прошли внутрь. Здание было старое, и, судя по всему, прибраться внутри в голову никому не приходило с самого окончания строительства. Они поднялись на второй этаж, прошли тесным коридором, потом по еще более тесной лестнице поднялись выше, а там неожиданно оказались в огромном зале. Потолок в помещении был высоченный, вдоль стен в три яруса стояли нары, а посреди зала на корточках сидело несколько десятков смуглых людей.

Офицеры миграционных служб в ярких форменных жилетах поверх курток по одному вызывали их и пытались допросить. Давалось им это нелегко.

Стогов встал за спиной одного из офицеров и немного послушал. Молодой розовощекий лейтенант грозно вопрошал:

— Фамилия!

В ответ понурый строитель выдавал гортанную фразу, состоящую из пары дюжин слогов.

— Я сказал, фамилия! Ах это фамилия? Хорошо. Тогда имя и отчество!

Миграционные офицеры были в основном молодыми. Смуглые гастарбайтеры тоже. Но офицеры двигались энергично, говорили громкими голосами и явно торопились закончить то, что начали. А гастарбайтеры двигались медленно, говорили неохотно и при разговоре старались не поднимать глаз. Из своих теплых, пахнущих курагой краев они привезли понимание того, что мир этот устроен неправильно и самое неправильное место в нем досталось именно им, смуглокожим строительным рабочим. И еще: уверенность в том, что изменить тут ничего нельзя.

Стогов подумал, что вот ведь странная штука: город, в котором он живет, изменился, а среагировать на это никто толком и не успел. Петербург ведь очень небогат. И это всегда было его спасением. Те, кому на родине ловить было нечего, а хотелось сочных столичных денег, никогда сюда не добирались. Далеко, холодно и непонятно, чем здесь, собственно, заниматься. В плане денег менять Ташкент на северную Венецию — то же самое, что шило на мыло. Такие люди ехали, наоборот, в Москву, где армян давно уже больше, чем в Армении, молдаван больше, чем в Молдавии и одних только украинских проституток больше, чем народу во всем украинском Донецке. Всего лет семь тому назад встретить в Петербурге выходца из Средней Азии было сложнее, чем выходца из Нигерии. И вот сегодня в любом вагоне метро таких чуть ли не двое из трех. Откуда их столько?

К ним с Осиповым подошел старший из миграционных офицеров. Насколько понял Стогов, парень был тут за старшего.

— Вы же типа консультанты, да? Моя фамилия Безбородов. Хорошо, что приехали. Может, хоть вы разберетесь, что эти упырьки несут. А то у моих ребят мозг уже дымится.

— А что они несут?

— Пойдемте. Сами услышите.

Они подошли к ближайшему столику: там очередной молодой лейтенант пытался задавать вопросы очередному понурому рабочему.

— Откуда именно ты прибыл в наш город?

— Нужно было ехать.

— Я не спрашиваю, зачем ты приехал. Я спрашиваю, откуда?

— Нам сказали, что надо ехать. У нас все ездят.

— Куда, блин, все у вас ездят-то?!

Смуглый человек впервые поднял на лейтенанта глаза. Словно удивившись его непонятливости.

— Сюда ездят. Где эмир жил.

— Какой эмир?

— Ваш. Который тут живет. И раньше жил.

— «Эмир» — это кличка?

— Почему кличка? Нет, не кличка. Настоящий эмир. Который тут жил.

— Где «тут»? В Петербурге?

— Ну да. У нас все ездят. А когда мне сказали ехать, я тоже поехал.

— Что ты мелешь? В Петербурге никогда не было никакого эмира! Тут раньше царь жил! А эмира не было. В школе вообще что ли не учился?

— В школе учился, да. Про царя слышал. Но царь — это другое. А еще у вас в городе эмир жил. Это давно было. Но он и до сих пор тут живет.

Лейтенант вздохнул и бросил ручку на стол перед собой. Ни единой строчки протокола заполнить ему так и не удалось. Старший офицер посмотрел на Стогова:

— И вот так они все. По-русски почти не говорят, и что ни спросишь, бубнят про какого-то эмира. С узбеками вообще последнее время непросто, но эти — просто ужас какой-то. Ни от одного внятных ответов не добиться.

Стогов посмотрел в лицо гастарбайтеру.

— Вы имеете в виду Сейида-Абдул-хана?

Смуглый человек обеими руками сделал жест, будто умывал лицо:

— Мир ему!

— А при чем здесь эмир? Он же давно умер?

Гастарбайтер снова опустил глаза и прежде, чем заговорить, долго молчал. Но потом все же ответил, — так тихо, что они едва расслышали.

— Может быть, умер, а может быть, и нет. Мне откуда знать? У нас сюда все ездят, и, когда мне сказали, что нужно ехать, я просто поехал.

Миграционный офицер задрал брови:

— Мне приятно, что вы понимаете, о чем речь. Может, и меня тоже введете в курс?

— Они имеют в виду бухарского эмира Сейида-Абдул-хана. Лет сто пятьдесят тому назад на территории, которая сегодня считается Узбекистаном, существовало государство, которое называлось Бухарское ханство. Его последним господином был бухарский эмир Абдул-хан. Неужели не слышали?

— Никогда в жизни!

— Хан был редкой скотиной. Развлечения ради, выходил иногда на балкон своего дворца и из винтовки отстреливал пару подданных. Сшил себе плащ из бород политических противников. С казненных преступников приказывал содрать кожу, набить ее соломой и выставлял такие чучела на перекрестках дорог. Как-то присмотрел себе для гарема двенадцатилетнюю девочку по имени Дарманджан. Во время первой брачной ночи та укусила его за палец, и утром хан приказал живьем сварить девочку в котле, а мясо потом скормить псам.

— Какая гадость!

— Полностью согласен. Эмир даже и выглядел как-то мерзко. Высоченный, за метр восемьдесят, толстый, лысый, с рыжей бородой (красил ее хной). Одна нога короче другой, отрублен кончик носа и далеко выдающиеся, как у волка, верхние клыки с обеих сторон рта. Жители ханства боялись его просто до одури. Боялись и никогда не осмеливались перечить. Когда генерал Гофман присоединял земли ханства к Российской империи, они с дедовскими пиками бросались на пулеметы, лишь бы не сдаваться в плен живыми. Вроде как существовало поверье, будто души тех, кто струсил в бою, той же ночью предстают пред грозными очами эмира, и он до рассвета пожирает их внутренности. Короче, они верили, что лучше уж умереть.

— Но ханство все равно присоединили, да?

— Иначе ваша служба вряд ли занималась бы сегодня тем, чем она занимается. Бухарскую крепость взяли штурмом, сокровищницу разграбили, а эмира взяли в плен прямо в спальне. Голого и в окружении двенадцати юных жен. Газеты империи потом писали, что алмазы и сапфиры в ханской сокровищнице лежали прямо на полу, грудами по пояс взрослому человеку. Когда их грузили, чтобы вывести в Петербург, то получилось чуть ли не сорок две подводы ювелирных изделий.

— Сорок две подводы? Но это же нереально!

Стогов вытащил из кармана сигареты, прикурил и задумчиво посмотрел на то, как тает в воздухе пущенное им колечко.

— Может, и нереально. Но газеты писали именно так. Сам Абдул-хан ничто из конфискованных ценностей вернуть даже и не пытался. Единственное, о чем он попросил генерала Гофмана, это оставить ему старинный перстень. И, узнав об этом, подданные эмира ежились от ужаса. Уж им-то было прекрасно известно: этот перстень стоит больше, чем все сапфиры и бриллианты мира.

— Почему?

— Читали в детстве сказку про старика Хоттабыча?

— Конечно.

— Помните, чем был запечатан кувшин, в котором томился Хоттабыч.

— Э-э-э…

— Он был запечатан перстнем Сулеймана ибн Дауда. Проще говоря, библейского царя Соломона, который построил в Иерусалиме знаменитый Храм.

— Чем же он знаменит?

— Не перебивайте, пожалуйста. Я все расскажу по порядку. До сих пор никто не знает, что находилось внутри этого Храма. Людям было запрещено туда входить. Но суть не в этом, а в том, что этот древний царь достиг такой мудрости, что мог повелевать даже джиннами и ифритами. Свой перстень с выгравированным на нем заклинанием он подарил царице Савской, та передала его своему сыну, тот своему, а поскольку род бухарских эмиров восходил напрямую как раз к царице Савской, то Абдул-хан мог считаться законным обладателем древней реликвии.

— Интересно было бы узнать, как этот перстень выглядел.

— Ничего особенного. Просто золотое, тяжелое кольцо с зеленоватым камешком. На камне было вырезано несколько строк старинной арабской вязью.

— И что этот перстень давал своему обладателю?

— В Бухаре говорили, будто перстень давал множество преимуществ. Неуязвимость от ударов молнии. Бешенную мужскую потенцию. Невосприимчивость к ядам. Но главное, — волшебную способность одновременно бывать в разных местах. В двух, а может быть, даже трех или четырех местах одновременно. И до тех пор, пока Абдул-хан носил древний перстень на руке, жители Бухары даже и не помышляли о том, чтобы ослушаться его приказов.

— Что же с этим эмиром было дальше?

— Дальше эмира привезли в Петербург и объявили, что отныне он будет жить тут. Перед тем как навсегда покинуть Бухару, Абдул-хан повелел жителям собраться на главной площади и объявил: какое-то время они не смогут его видеть, а потом увидят снова, и воистину приход его будет грозен.

— И вы думаете, весь бред, который несут эти ребята, как-то связан с древней легендой?

— Понятия не имею. Вы спросили меня, о каком эмире может идти речь, и я просто ответил.

Стогов докурил сигарету, бросил окурок на пол, и наступил на него ногой.

— Я ведь не милиционер. Всего лишь консультант милиции по вопросам, в которых она не сильна.

Миграционный офицер покачал головой. Потом развернулся и ушел к себе за столик. Минуту спустя он уже орал на очередного бедолагу.

Осипов спросил:

— Может, теперь осмотрим место самого убийства?

— А может, ты один туда сходишь?

— Хватит капризничать. Осмотрим труп, и, возможно, майор отпустит нас обратно в отдел. И мы по дороге куда-нибудь заскочим.

— Зачем в деле о простреленной голове консультация искусствоведа? Или голову прострелили как-то особенно художественно?

Они все равно вышли из зала, пару раз поднялись по лестнице, пару раз спустились обратно, а когда Стогов окончательно потерял ориентацию, вышли, наконец, к нужному кабинету.

Старый канцелярский стол. На полу перед столом лицом вниз лежал здоровенный труп. За самим столом восседал их непосредственный начальник, грозный товарищ майор. Вдоль стен было расставлено несколько стульев. На одном сидела зареванная, с размазанной по щекам тушью молодая узбечка. Довольно хорошенькая. Напротив, у окна, двое милиционеров в форме придерживали за плечи парня, похоже, что русского. Тот смотрел в пол и покусывал губы.

Майор как раз заканчивал первичный допрос и заполнение бумаг. Войдя в кабинет Стогов кивнул и молча сел на свободный стул. Узбечка (подумал он) — это, наверное, дочь застреленного работорговца, а парень — тот самый стрелок, которого, по словам Осипова, взяли со стволом в руках.

— Давайте еще раз, — говорил майор. — Труп вы обнаружили первой, так?

— Так.

— Зашли в кабинет и обнаружили тело вашего отца лежащим на полу, так?

— Так.

— Но самого выстрела вы не слышали, да?

— Да.

— Как далеко вы были от кабинета, когда прозвучал выстрел?

— Нет.

— Что «нет»?

Узбечка плакала и не отвечала. Майор вздохнул и попробовал зайти с другого конца:

— Вы понимаете по-русски? Если хотите, я могу вызвать переводчика.

— Нет… понимаю… не нужно переводчика…

— Повторяю вопрос: где вы были, когда прозвучал выстрел?

— Там.

— Где «там»? В коридоре?

— Да… в коридоре… вот там была.

— Вы услышали выстрел и сразу зашли в кабинет?

— Нет.

— Что «нет»? Не сразу? Или не зашли?

Узбечка продолжала плакать, размазывая тушь по щекам. Майор откинулся на спинку стула.

— Вы видели, как этот человек выходил из кабинета?

— Он не выходил из кабинета.

— Не выходил?

— Его тут не было.

— Как это не было? Давайте тогда еще раз вместе посмотрим видеозапись.

На столе перед майором стоял ноутбук. Модель была старенькая, корпус обшарпанный, а внутри что-то натужно гудело. Майор пощелкал клавишами, развернул ноутбук так, чтобы узбечке было видно, и нажал кнопочку «Play». Монитор был небольшой, и, чтобы хоть что-то рассмотреть, Стогов наклонился вперед.

Запись была мутная, явно с камеры наблюдения. Наверху едва заметно тикала строчка тайм-лайна. Повернута камера была не очень удобно, но главное сомнений не вызывало: это был тот самый кабинет, в котором они сейчас находились, а за столом сидел пока что вполне себе живой работорговец. Вот он что-то пишет. Снимает трубку стационарного телефона, говорит пару фразу. Передвигает на столе бумаги. Поднимает голову и смотрит на что-то за границей кадра. Потом встает и делает шаг навстречу невидимому визитеру. Лицо у него крайне недовольное, кулаки сжаты. Гкубы быстро шевелятся: мужчина, похоже, в ярости что-то кричит. Мгновение спустя с той стороны, куда он смотрит, появляется человек. Сомнений нет: это тот самый русский парень, которого теперь за плечи придерживают двое милиционеров. Хозяин кабинета продолжает орать, посетитель что-то ему отвечает. После чего работорговец бросается на него с кулаками, а парень достает из-под мышки пистолет и стреляет ему ровнехонько в середину лба. Тот навзничь рушится на пол. Не глядя в его сторону, визитер разворачивается и уходит. Еще семь с половиной минут спустя (майор прокручивает запись в убыстренном режиме, цифры на тайм-лайне бешено вертятся) дверь открывается, и в кабинет входит узбечка.

Выключив запись, майор развернулся к парню:

— Желаете что-либо заявить?

Тот только покачал головой.

— Может быть, рассказать, почему именно вы застрелили этого гражданина?

— Повторяю еще раз: я его не убивал.

— Даже не смешно. На записи четко видно, что вы выстрелили ему в голову, а вы утверждаете, будто этого не делали. Как вы думаете, кому больше поверит суд?

Парень только пожал плечами:

— Жаль, что вы упорствуете. Если бы мы оформили ваши показания прямо сейчас, то это могло бы быть расценено судом как смягчающее обстоятельство.

— Но я действительно этого не делал.

Неожиданно перестав плакать, узбечка подняла лицо:

— Правда.

— Что «правда»?

— Все, что он говорит, — правда. Он не стрелял. Стрелял не он. Это не он сделал.

Узбечке хотелось объяснить… рассказать, что все было не так, как кажется этим незнакомым и страшным русским… она поднимала тоненькие руки, открывала рот, но все путалось в голове, и единственным, на что она могла смотреть, был ее мертвый отец, лежащий на полу… ее грозный отец, которого она всегда до дрожи боялась… они не обращают внимания на его тело… ведут себя так, будто здесь нет никакого мертвого тела… а ведь оно есть, вот оно… даже мертвый он пугал ее до обморока… короче, так ничего и не сказав, она лишь всплеснула руками и снова заплакала.

Майор встал и тихонечко хлопнул ладонью по столу.

— Короче так. Вы, девушка, можете идти, вам еще позвонят. Этого, — кивнул он милиционерам в форме, — будем оформлять в СИЗО. А ты, — перевел он глаза на Осипова, — запускай сюда экспертов. Я отвезу задержанного в отдел и часа через два вернусь. Надеюсь, к этому времени все бумаги будут оформлены. Вопросы?

Тон майора, как обычно, не допускал никаких возражений. Именно таким тоном он обычно и общался с окружающим миром. Когда за ним закрылась дверь, Стогов с Осиповым посмотрели друг на друга тоскливыми взглядами. Перспектива отправиться в любимое кафе откладывалась до самого позднего вечера. О том, чтобы заполнить все необходимые бумаги за отведенные два часа, не могло быть и речи.

— Пиво, — задумчиво сказал Осипов.

— Что «пиво»?

— Четыре буквы, а как много смысла. Зови экспертов, будем оформлять бумаги.

Дальнейшие действия были известны им обоим на много ходов вперед. Дактилоскопист, баллистик, несколько медиков и сотни исписанных страниц отчетов. Стогов тяжело вздохнул и отошел к стене, а эксперты, разбившись на несколько групп, начали осмотр места преступления.

(Что, черт возьми, творится со мной последние годы?

Наша жизнь — это ведь всего-навсего определенное количество времени. Не очень большое: лет шестьдесят или около того. Три тысячи недель…. Полмиллиона часов… миллиард с чем-то секунд…

Когда придет моя пора умирать, я оглянусь на эту свою жизнь и единственное, что увижу, — такие вот обшарпанные кабинеты… пахнущих тиной и отчаянием людей… и самого себя, вечно чего-то ждущего… вечно посматривающего на часы.

Ждущего, пока кончится осмотр места происшествия и можно будет уйти домой… ждущего, пока кончится утро и наступит вечер, чтобы заняться тем, чем давно хочется… уже весной мы ждем Нового года, уже зимой — летнего отпуска… Жизнь состоит всего-навсего из миллиарда секунд, и большую часть этих секунд мы чего-то ждем… а потом этот миллиард просто заканчивается)

Он полез в карман за сигаретной пачкой. Прямо у его ног двое милицейских медиков в белых (не очень белых) халатах заполняли протокол. Медики были молодые и почему-то веселые. Один осматривал убитого работорговца и громко диктовал второму, что именно тот должен писать.

— Дата, время. Записал?

— Записал.

— Наружный осмотр проводит судмедэксперт Литовченко. На полу лицом вниз лежит тело мужчины. Записал?

— Записал.

— Рост высокий, очевидно за метр восемьдесят. Толстый, лысый, э-э… что еще? Визуально одна нога, похоже, короче другой. Записал?

Стогов забыл про дымящуюся в руках сигарету и стал прислушиваться к их разговору. Одна нога короче другой?

— Переворачиваем тело лицом вверх. Лицо одутловатое, борода рыжая. Похоже, крашеная. Что это у нас? Ага! Отрублен кончик носа. Но это старая травма.

Рукой в резиновой перчатке медик приоткрыл убитому рот.

— Зубы в порядке, но с характерными особенностями. Успеваешь писать?

— Не так быстро… «…особенностями». Что дальше?

— Имеется ярко выраженная люпостоматия.

— Как это пишется?

— Лю-по-сто-ма-ти-я. «Люпус» — волк, «стома» — зуб. Означает, далеко выдающиеся верхние клыки с обеих сторон рта. Записал?

Стогов не мог поверить тому, что слышал. Больше не обращая внимания на медиков, он подошел к лежащему на полу телу, присел рядом. Левая рука у застреленного узбека неудобно подвернулась под спину. Ухватившись за рукав, Стогов выдернул руку. Сидеть на корточках было неудобно, он чуть не упал. Тело начало коченеть, двигалось плохо, а рука на ощупь была, как ветка дерева, — твердая, неподатливая. Молодые медики смотрели на него и хмурились.

Не обращая на них внимания, Стогов разогнул скрюченные пальцы убитого. То, что он искал, отыскалось на указательном пальце правой руки: старинное кольцо. Золотое, тяжелое, с зеленоватым камешком. На камне было вырезано несколько строк арабской вязью.

3

Рассказывают далее, что, прогуливаясь за городскими воротами, Фатима смотрела, как слуги ее отца сдирали шкуру с барана, чтобы нажарить мяса для угощения прибывших на праздник. Прилетел тут ворон и стал пить пролившуюся на белый песок пустыни кровь.

И тогда красавица сказала:

— Сижу одна целыми днями, а молодость моя проходит. Желала бы я полюбить такого человека, у которого будут эти три цвета: щеки, как кровь, волосы, как ворон, тело, как белый песок!

Оторвавшись от разделки туш, сказали слуги ее отца:

— Счастье и удача тебе, дочь эмира, ибо близко от тебя такой человек. Видели мы, что нынче утром вошел в город юноша, так вот он красавчик, каких поискать, и все, что только что тобой перечислено, у него воистину есть.

Девушка ответила:

— Не буду я здорова, пока не увижу его!

Быстрее исполнилось ее желание, чем могла представить себе Фатима. Вернувшись во дворец отца, она вышла на балкон, чтобы поприветствовать собравшихся на празднество гостей, и, кинув взгляд на площадь, сразу увидела того, о ком ей было сказано. Воистину ас-Сакалиба был еще краше собой, чем она могла подумать, слушая тех, кто видел его.

Выскользнув незаметно из дворца, девушка дождалась, пока он посмотрит в ее сторону, и улыбнулась ему.

— Красива юная верблюдица, что прогуливается возле нас, — удивился ас-Сакалиба.

Фатима ответила:

— Верблюдицы хороши, коли есть на них юные бактрианы.

— Рядом с тобой бактриан, каких поискать: твой отец, эмир этого города, который поклялся сшить себе плащ длинной в двенадцать локтей из бород обезглавленных врагов, а пока длина этого плаща лишь девять локтей.

— До сей поры равный тебе не входил в ворота этого города, и никто никогда не смотрел на меня так, как смотришь ты сейчас!

— Отведу взгляд, ибо борода у меня лишь пробивается и даже на плащ для твоего отца вряд ли сгодится.

— Ты отказываешься от меня?

— Воистину так! — ответил опечаленный ас-Сакалиба, развернулся и отправился искать в городе место для ночлега, да только что могут поделать влюбленные, если сердце начинает диктовать им, как быть? Следующим утром он проснулся от того, что в его мире теперь было два солнца, и если одно блистало на небосводе, то другое, еще более золотое, покоилось на подушке рядом с его собственной головой. Воистину больше не беспокоился юный ас-Сакалиба о том, что может с этой головой расстаться!

Музыканты били в бубны и дули во флейты, веселый праздник шел своим чередом, а на столы перед прибывшими выставлялись все новые кушанья, но чего стоит угощение, если не сопровождается оно приятной беседой и обменом новостей? И вот по рядам рассевшихся вокруг столов гостей уже поползла, будто степная гадюка, сплетня о том, что не свободно сердце дочери эмира, и что неспроста так довольно улыбается лишь накануне прибывший в город красавец ас-Сакалиба. Вползла эта гадюка и в уши грозного Сейфа ад-Даулы, хотя уж этого-то влюбленные хотели меньше всего.

Почернел лицом Сейф ад-Даула, лег на свое ложе, застеленное шкурами барсов и ланей, и приготовился умирать. Плач и воздыхания пронеслись над песками, хотя своим приближенным эмир велел не говорить ничего гостям, дабы не испортить им праздник, на который они собрались.

Только и повторял Сейф ад-Даула:

— Дочь моя! Дочь моя! Для того ли я растил тебя, чтобы теперь слышать о тебе такое? Глаза твои, Фатима! Шея твоя гордая, будто у лебедей, которые не водятся в нашем оазисе, и являются лишь в миражах, что видят караванщики за миг перед гибелью от жажды! Завтра я произведу справедливый суд: поставлю дочь перед священным камнем, именуемым «Нелживый», и заставлю ее дать присягу. Поразит ли ее молния с небес, не поразит ли, в любом случае, узнаю правду. И если выяснится, что сплетня правдива, оба умрут: и ас-Сакалиба, и отдавшаяся ему моя дочь!

Воистину кончилось бы все не просто плохо, а наихудшим из возможных способов, но не таковы были влюбленные, чтобы отказаться от своего счастья. Тем же вечером Фатима велела передать избраннику, чтобы он ждал ее на берегу арыка, снабжавшего оазис водой, но не в своем обычном виде, а изменив обличье. Выполнил ее просьбу ас-Сакалиба и явился в назначенное место, изменив внешность.

Он встал на берегу, а Фатима в сопровождении служанок несла пирующим гостям очередную порцию угощений, ибо существовал в том городе обычай, согласно которому на третий день пира именно дочь эмира должна была угощать гостей. Пытаясь перейти через арык, Фатима оступилась, начала падать и крикнула юному ас-Сакалиба:

— Друг! Подойди поближе и помоги мне!

Юноша схватил ее за руки, но не удержался и грохнулся на землю, не выпуская ее из объятий. Увидев это, все гости вскочили с мест и бросились к ним, но ас-Сакалиба успел ускользнуть, скрыться, а потом переоделся и вернулся на главную площадь. Никто его так и не узнал.

4

Вторник, 17 октября, 15:07

Часов около трех Осипов вытащил из кармана телефон, посмотрел, сколько времени, и сказал, что сил его больше нет тут находиться. Стогов, последние полтора часа тупо просидевший на подоконнике, воодушевился:

— И?

— Да нет. Я не в том смысле.

— А чего? Тут наверняка есть какое-нибудь кафе. Добежали бы, и вернулись.

— Не успеем. Майора дожидаться все равно придется.

— Тогда что?

— Может, просто выйдем на улицу? Выкурим по сигарете?

— Зануда ты, — сказал Стогов, но на улицу выйти согласился. Все лучше, чем скучать в тесном кабинете.

Миграционная служба, похоже, закончила заполнять свои бумаги. Может, они быстрее работали, а может, их начальство просто не требовало от подчиненных такого количества отчетов. Офицеры в штатском, перепрыгивая через лужи, грузили в багажники своих дорогих авто картонные коробки с документацией, сотрудники помладше руководили посадкой задержанных в автобусы. Гастарбайтеры не спорили. Когда им велели ждать, садились на корточки и ждали, когда приказывали лезть в автобус, послушно лезли.

— Глупостями мы с тобой занимаемся, — сказал Осипов.

— В смысле?

— Сидим, бумажки из папки в папку перекладываем.

— Во! — обрадовался Стогов. — Так ведь и я об этом! Пошли уже, а?

— Да я не в этом смысле. На самом деле мне еще год назад предлагали к этим мигралам переводиться. А я чего-то ступил, не стал рисковать. А то давно бы уже на Range Rover’е ездил.

— Всем, кто переводится в миграционную службу, Дед Мороз сразу присылает по Range Rover’у?

— Не помню, я говорил, что у меня брат занимается строительным бизнесом? Он рассказывал, как там все устроено. Когда строительная фирма получает подряд, то первым делом прикидывает, сколько рабочих ей понадобится. Они переводят бабки работорговцу, чтобы тот навербовал по кишлакам нужное количество рабочих рук. И знаешь, куда работорговец девает эти бабки?

— Ну, куда? Наверное, выплачивает рабочим.

— Половину суммы работорговец сразу забирает себе, а половину засылает мигралам. Понимаешь? Там даже на улицу выходить не нужно: портфель с деньгами тебе прямо в кабинет принесут.

— Ты бы смог взять эти деньги?

— А ты бы не смог?

Стогов еще раз посмотрел, как в автобусы грузят бессловесных рабочих. Эти смуглые парни никому не нравятся. Когда в пятимиллионный город приезжает миллион людей, живущих по совершенно иным правилам, что тут может понравиться? Хотя с другой стороны, сами-то гастарбайтеры тоже не в восторге от переезда. Живут они тут в грязи, питаются растворимой лапшой, зарабатывают меньше $200 в месяц. Даже крысы в Петербурге живут комфортнее, чем эти люди. Для них тут все чуждое: и климат, и язык, и люди. Но все это не важно. Переезд не нравится горожанам, и точно так же не нравится приезжим. Зато он нравится тем, кому прямо в кабинет приносят портфели с бабками. Молодым ребятам в отутюженной форме. Смуглые люди и дальше будут ехать с юга на север, чтобы вести тут, на севере, жизнь рабочей скотины. А их ровесники из просторных кабинетов будут и дальше покупать себе красивые машины Range Rover. Изменить тут все равно ничего нельзя.

Осипов открыл было рот, чтобы дорассказать насчет нюансов работорговли, но тут из-за поворота показался, наконец, их майор. Куртка у него была насквозь мокрая, а выражение лица не обещало ничего хорошего. Вместо «Здрасте» он спросил, все ли они успели оформить? Осипов ответил, что почти все. Майор стряхнул капли с одежды и вытер лицо носовым платком. Осипов помолчал, а потом подхалимски поинтересовался:

— А как вы, товарищ майор? Задержанный признался?

— Нет.

— Нет?

— Уперся, как баран. Утверждает, что в момент убийства сидел в кафе на соседней улице.

— Кто он вообще такой, этот парень?

— Какой-то деловой партнер убитого. Как я понял, работал в строительном бизнесе. Имел с погибшим какие-то общие темы. Последнее время вроде как ухаживал за его дочкой. Имел с ней, типа, романтические отношения.

Стогов с Осиповым разом задрали брови:

— С узбечкой?

— Сам удивляюсь. Но этот факт все как раз подтверждают. Что-то у них там было. Вроде как даже серьезно. А папа был категорически против. Вот, между прочим, и мотив.

Стогов автоматически полез в карман за новой сигаретой. Рыдающая девушка из кабинета запомнилась ему плохо. Осталось лишь общее впечатление: тоненькая, с круглым лицом, волосы заплетены в косу. Никогда в жизни он не слышал, чтобы кто-нибудь из его знакомых имел отношения с узбекскими барышнями.

— И какой теперь, товарищ майор, план?

— Зайду в кафе. Спрошу на всякий случай, вдруг его там действительно кто-нибудь видел. Вы, если закончили наверху, можете пройти со мной.

Прежде чем выйти под дождь, Стогов накинул на голову капюшон. Помогло это плохо: куртка все равно почти сразу промокла, а по лицу все равно стекали капли дождя. Свернув за угол, они действительно почти сразу уперлись в вывеску «Дастархан». В осеннем Петербурге темнеет рано. А тут еще эти дожди. Фонари на улице горели тускло и почти не давали света. Вымокшие фасады домов казались грязными. На их фоне ярко освещенное заведение выглядело оазисом уюта. Надпись в стеклянной витрине обещала плов, самсу, люля и разливную водку. Последний пункт заинтересовал Стогова особенно.

Прежде чем войти внутрь, майор задрал голову и долго осматривал фасады домов.

— Вон она. А вон там, похоже, еще одна.

Осипов тоже успевший прочитать про водку, переминался с ноги на ногу и не понимал, о чем речь:

— Вы о чем, товарищ майор?

— Видишь камеру наружного наблюдения?

— Где?

— Вон та снимает перекресток. А вот эта — начало проспекта. Да вот же! Куда ты смотришь! Видишь ее?

— А! Теперь вижу.

— Здесь мы разделимся. Ты сейчас сходишь позвонить на пульт и запишешь сегодняшние коды доступа. А мы со Стоговым подождем тебя здесь, понял? Ноутбук у меня с собой. Вопросы?

Вопросов у Осипова было много. Но задавать их он не стал. Если бы взглядом можно было убивать, жизнь майора оборвалась бы прямо на пороге кафе. Полшага не дойдя до вожделенной барной стойки, Осипов развернулся и ушел добывать видеозапись. А майор со Стоговым прошли внутрь кафе.

Кафе было не то чтобы из приличных, но и не совсем дыра. По крайней мере, фантазии на то, чтобы нарядить бармена в чалму и расшитую азиатскую жилетку, хозяевам хватило. Посетителей в кафе не было ни единого человека. Бармен попробовал было улыбнуться долгожданным гостям, но майор сразу расставил приоритеты:

— Мы из милиции. Хозяину скажешь, что кафе закрыто. И принеси кофейку.

— Почему это кафе закрыто?

— Сейчас я вот этой авторучкой выколю тебе глаз.

— Вам эспрессо или американо?

— Все равно. Главное, побыстрее.

Бармен уплыл готовить кофе, а майор расстегнул куртку и плюхнулся за столик.

— Чучело, блин, нерусское! Вот скажи мне, консультант, откуда их столько в нашем городе?

Стогов усмехнулся. За все те месяцы, что он проработал под началом майора, ни разу они не оставались вот так — с глазу на глаз.

— В нашем? Вы родились в Петербурге?

— Я-то? Нет, я родился не здесь, а на Волге. Но, согласись, между мной и этими смуглыми ребятами есть некоторая разница.

— И в чем она состоит?

— Хамишь? Зря.

Стогов разглядывал стоящую на столе пепельницу. Она была дешевая, с отбитыми краями.

— Ты же, консультант, понимаешь: есть мы и есть они. Мы можем не нравиться друг другу, но если мы не будем друг друга поддерживать, они захватят все. Согласен?

— Нет.

— Нет? А с чем тут можно не согласиться? На свете есть люди, а есть как бы не совсем люди. Не очень гуманно, но иначе все равно не бывает. И если мы, люди, не будем бороться за место под солнцем, не-совсем-люди у нас его отнимут.

Бармен принес кофе и молча поставил его на стол перед майором.

— Приятного аппетита. Что-нибудь еще?

— Крути педали, пока не дали!

Бармен уплыл назад за стойку. На тон майора он не обратил никакого внимания. Стогов проводил его взглядом.

— Вы действительно уверены, что «люди» — это именно вы?

— Все-таки хамишь? Ну-ну…

Стогов поднял на него глаза. Молодой, энергичный, с четко очерченной линией рта и аккуратно подстриженными височками. Наверное, нравится женщинам. Ему, Стогову, майор не нравился совсем.

— Вам правда хочется об этом поговорить?

— Если честно, мне хочется поговорить с тобой совсем о другом. Именно для этого я и попросил Осипова оставить нас вдвоем.

— Ну так и поговорите, о чем хочется. К чему эти экзистенциальные обобщения?

Майор отхлебнул кофе и тоже посмотрел на Стогова. Небритый, с нездоровым цветом лица, черт знает во что одетый. Трудно поверить, что еще неделю назад этот парень вызывал в нем лишь неконтролируемое раздражение. Потому что теперь майор смотрел на него совсем иначе. Ему было бы трудно объяснить, как именно, но иначе.

Этот их разговор все равно должен был когда-то состояться. И, в общем-то, неплохо, что начался он именно сегодня. Но с чего начать, майор все равно так и не придумал.

— Прекрасный кофе, — сказал он. — Ты не хочешь?

— В это время суток я предпочитаю уже другие напитки.

Майор вытряхнул из рукава часы.

— А сколько там? Да, действительно. И с каких напитков ты обычно начинаешь?

5

Вторник, 17 октября, 16:58

Снаружи на них смотрел человек. Лица его было не разглядеть, а на правой руке не хватало указательного пальца. Вернее, одна фаланга все-таки сохранилась, но вот двух верхних фаланг у пальца не было. Встать человек постарался так, чтобы не бросаться в глаза, и теперь разглядывал этих двоих, сидящих за столиком и о чем-то вполсилы разговаривающих. Они его не видели, зато он видел их прекрасно.

Он медленно подносил к губам сигарету, глубоко затягивался, а потом не торопясь выпускал дым. Все это уже было, — думал он. Один раз он уже вот так же разглядывал сидящего за столиком кафе Стогова. В тот раз стрелок промахнулся, — первый и единственный раз за всю карьеру. Нелепая случайность, — пуля прошла в сантиметре от стоговской головы. Брызнули осколки стекла, витрина рассыпалась на миллион искрящихся капель, пуля ушла в пол. Вечно пьяный парень, который должен был умереть в тот дождливый вечер, остался жив.

Что ж, стоя на пустой улице и снова глядя сквозь забрызганную витрину на Стогова, он склонен был думать, что все обернулось как нельзя лучше. Даже тот досадный промах. Потому что сегодня живой Стогов ему нужнее, чем мертвый. И вообще: в тот раз никто, похоже, так и не понял, что это была именно пуля. Решили, что просто треснуло стекло. Даже догадливый Стогов ничего, похоже, не заподозрил. Да и как бы он заподозрил, в том-то состоянии, в котором он тогда пребывал?

Если бы Стогова нужно было застрелить сегодня, стрелок бы не промахнулся, уж это точно. И он, и майор отлично смотрелись за столиками совершенно пустого узбекского кафе. Бах! Бах! — два выстрела, два трупа… и растерянный бармен в чалме еще долго пытался бы сообразить, что именно в таких ситуациях положено делать. Но сегодня стрелка не было. Выстрелы прозвучат, обязательно прозвучат… но не сейчас. Пока что эти двое могут спокойно беседовать дальше.

Он достал из кармана телефон и набрал номер.

6

Вторник, 17 октября, 16:58

У майора зазвонил телефон. Звонил Осипов. Майор нажал кнопочку «Dial» и сказал «Алло!». Стогов протянул руку и вытащил из пачки сигарету.

— Алло! — повторил майор.

— Товарищ майор? Это Осипов!

— Слышу тебя, докладывай.

— Все в порядке. Я съездил на пульт, ГИБДДшники дали код доступа. Запишете?

— Сейчас погоди.

Майор достал из сумки свой старенький ноутбук, пощелкал клавишами, отыскивая сайт службы дорожного наблюдения.

— Ага, есть. Диктуй.

Осипов продиктовал двенадцатизначный номер.

— Есть. Я зашел.

— А мне что делать, товарищ майор? К вам ехать?

— Не нужно. Давай сразу в отдел. Мы будем там минут через сорок. Подъедешь, допросим этого, задержанного.

Осипов сказал «Хорошо» и повесил трубку. Стогов пододвинулся так, чтобы видеть монитор. Все камеры наблюдения в городе соединены в большую сеть, которую контролирует дорожная полиция. Миллионы гигабайт, поступающие с тысяч камер, хранятся на сервере дорожной полиции. Если тебе известен ежедневно обновляемый код, ты просто заходишь, отыскиваешь нужную камеру и смотришь все, что камера смогла записать. После того как несколько лет назад эта система, наконец, заработала, жизнь оперативников стала прекрасна и беззаботна. Как если бы раньше у них было только два глаза, а теперь удалось отрастить еще несколько тысяч. Щелчок клавиатуры, и можешь посмотреть, что происходило в любой момент в любой точке города.

Отыскав-таки нужную камеру, майор спросил:

— Ты не помнишь, во сколько застрелили нашего узбека?

— Помню: без двадцати десять по тайм-лайну на камере наблюдения.

— Да? Тогда мы посмотрим, что именно происходило вокруг кафе за час до выстрела.

Майор аккуратно вбил в окошечко поиска «8:40» и нажал клавишу «Play». На экране появилась та самая улица, которую они видели за окном. Вход в кафе был виден отлично. В нижней части монитора скакали секунды, но больше на картинке ничего не менялось. Пустая улица, ни единого прохожего, нудно моросящий дождь. Когда прошло несколько минут, смотреть надоело, и майор все-таки нажал «Ускоренное воспроизведение». Ничего не изменилось даже и после этого. Разве что светать стало немного быстрее.

— Стоп! Кажется вот он!

Из-за угла появился неторопливый пешеход. Чуть ли не первый за все утро. Майор нажал на паузу и, наклонившись поближе к экрану, внимательно его рассмотрел. Сомнений не было: по улице шагал тот самый парень, которого сегодня утром они видели в кабинете убитого работорговца. Та же куртка, те же дорогие ботинки, та же кривоватая усмешка на лице.

— Это он?

— К бабке не ходить!

— Смотрим дальше.

Майор снова нажал на «Play». Наклонившись к самому монитору, они смотрели, как парень зашел внутрь кафе. Сквозь стекла витрин было видно, как он сел у самого окна (будто специально, чтобы не исчезать из поля зрения камеры), долго пил принесенный барменом кофе, долго разговаривал по мобильному телефону.

Потом он, наконец, встал, положил на стол несколько купюр и вышел из кафе на улицу. Засунув руки глубоко в карманы, он несколько секунд постоял в дверях, а потом шагнул прямо под дождь. Но прежде чем сделать шаг, скосил глаза и посмотрел прямо в объектив камеры. Стогову даже показалось, будто он успел усмехнуться.

— Стоп! Можно немного назад?

Картинка начала двигаться в обратном порядке. Парень вытащил ногу из лужи и спиной переместился к двери кафе. Майор снова нажал на паузу. Сомнений не было: парень отлично понимал, что его снимает камера и, глядя прямо в нее, нахально усмехался.

— Во сколько ты говоришь, застрелили узбека?

— По тайм-лайну камеры, которая снимала кабинет, в девять часов сорок минут. Ну, и сколько-то там секунд.

Оба они одновременно опустили глаза в левый нижний угол монитора. Цифры показывали ровно девять часов сорок минут и сколько-то там секунд.

Майор откинулся на спинку дивана.

— Ты когда-нибудь о таком слышал?

— О каком?

— Чтобы человек был способен одновременно оказываться сразу в двух разных местах?

Ответил Стогов не сразу. Но все же ответил:

— Знаете, товарищ майор, вообще-то слышал. Но только, пожалуйста, не спрашивайте меня, где именно, ладно?

— Почему? — удивился тот.

— Боюсь, мой ответ вам не понравится.

7

Вторник, 17 октября, 20:19

— Фамилия, имя, отчество?

— Головачев Михаил Сергеевич.

— Возраст?

— Двадцать шесть лет.

— Семейное положение?

— Холост. Хотя на следующей неделе должен был жениться.

Парень опустил глаза. На запястья у него были надеты наручники. Еще одними наручниками его браслеты были пристегнуты к столу. Вряд ли кто-то из присутствующих боялся, что парень сбежит или бросится на милиционеров. Пристегнули его вовсе не поэтому.

Майор не уставал повторять подчиненным: задержанный сразу должен понять, — прежняя жизнь для него осталась в прошлом. Теперь с ним будут происходить лишь самые ужасные ужасы. В этом новом мире возможно все… даже самое страшное… даже то, что прежде казалось ему невозможным… даже его собственное тело больше ему не принадлежит. Его можно наручниками пристегнуть к столу, и задержанный станет сидеть не в той позе, в которой ему удобно, а скрючившись, неловко изогнувшись.

— Это полезно, — говорил майор. В такой позе они куда как искреннее отвечают на вопросы.

— Я буду задавать вам вопросы, а вы отвечайте на них как можно правдивее. Это в ваших интересах, понимаете?

— Да, понимаю.

— Тогда приступим?

— Хорошо. Давайте приступим.

На самом деле в интересах задержанного было бы вообще не отвечать на вопросы, которые задавал ему майор. В большинстве случаев, если задержанный на допросе молчал и отказывался отвечать, то после допроса им приходилось просто отпустить его и извиниться. Да только никто из попадавших в этот кабинет подобных тонкостей обычно не знал. Им казалось, будто милиционеры и вправду способны смягчить их участь. И поэтому все они послушно отвечали на заданные вопросы. А по окончании беседы отправлялись в тюрьму.

— Что за отношения связывали вас с убитым?

— С Рашидом? Мы были с ним деловыми партнерами.

— Что конкретно это означает?

— Я работаю на довольно крупную строительную корпорацию. А он занимался рабочими.

— Занимался рабочими?

— Ну да. Для строительных работ нашей корпорации нужны люди. Он привозил рабочих из ближнего зарубежья.

— То есть он был работорговцем, а вы его заказчиком?

Парень усмехнулся. Даже несмотря на прикованные к столу руки, выглядел он все равно так, будто вел несложные бизнес-переговоры, сидя где-нибудь в лобби-баре. Сейчас контракт будет подписан, и он на дорогой машине уедет решать другие, более важные вопросы.

— Можно сказать и так. А можно посмотреть на это с другой стороны. Вы когда-нибудь были в Средней Азии? А я вот был. Работы там нет вообще. Никакой. Население целых государств просто выкинуто на помойку. Здоровые мужики целыми днями сидят по рюмочным и хлещут алкоголь. А мы все-таки худо-бедно предоставляли им возможность заработать. Пусть это небольшие деньги, и достаются они им большим потом, но других-то возможностей заработка у них все равно не было, понимаете?

Он помолчал и добавил:

— В любом случае, я никогда не относился к гастарбайтерам просто как к рабочей силе. Разве что, может быть, когда-то давно… Я старался видеть в них людей. Не приехавшие к нам руки, которые после поломки можно будет в темпе заменить новыми, а живых людей с конкретными проблемами.

(Первый раз он увидел ее, когда заехал подписать какие-то бумаги к Рашиду домой…

Тоненькая высокая девочка. Она не опускала глаза, как обычно их опускают женщины Востока, а смотрела прямо ему в лицо. Она чему-то рассмеялась, и он тогда удивился, какая длинная у нее шея.

Они даже не поговорили в ту самую первую свою встречу. Не перекинулись и парой слов. Осталась только картинка: стоящая в дверях по-европейски одетая красивая девочка с длинной шеей. Мог ли он представить, что всего неделю спустя она будет лежать, голая и такая желанная в его объятьях, а он лицом станет зарываться в ее черные волосы, целовать эту ее шею и осознавать, что так хорошо, как с ней, ему не будет уже ни с кем? Что он будет готов на все, лишь бы она и дальше так вот лежала рядом с ним?)

— Давайте перейдем к сегодняшнему утру. Камера наблюдения показывает, что приблизительно в девять часов сорок минут вы вошли в служебный кабинет пострадавшего и после небольшого диалога выстрелили ему в голову.

— Я уже говорил: в кабинете меня не было.

— Упорствуете? Зря. Камера четко зафиксировала все происходившее в кабинете. Хотите, покажу вам эти кадры еще раз?

— Не хочу.

— Кроме того, сотрудники убитого вами человека в один голос утверждают, что на это утро у вас была назначена встреча с ним.

— Как раз это я совсем не отрицаю. С Рашидом мы должны были встретиться. Только я немного опоздал. Зашел по дороге в кафе, выпить эспрессо. А когда поднялся к его кабинету, тут уже были ваши люди. Они, кстати, могут подтвердить, что на место преступления я пришел позже милиции.

Майор откинулся на спинку стула. Парень вел себя как-то слишком уж уверенно. Не просто пытался выгородить себя, придерживаясь заранее продуманной версии, а быстро и не задумываясь парировал любые вопросы.

Самое обидное, что все это было правдой. Сотрудники действительно подтверждали, что к кабинету с трупом он подошел не раньше, чем через двадцать минут после выстрела. И видеозапись из кафе действительно подтверждала, что во время выстрела он находился в нескольких кварталов от места преступления. Но как, черт возьми, быть со второй видеозаписью? Той, на которой четко видно: именно этот улыбчивый и уверенный в себе человек проходит в кабинет, говорит что-то не слышное смуглому работорговцу, а потом достает из-за пазухи пистолет и стреляет ему ровно в середину узкого лба?

— Не хотите говорить правду — не нужно. Давайте попробуем зайти с другого конца. О чем именно вы должны были поговорить с убитым?

— С чего вы взяли, что я не хочу говорить правду?

— Но вы же не признаетесь в убийстве, так? Хотя улик, указывающих на вас, в распоряжении следствия более чем достаточно.

— Нет у вас никаких улик.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я действительно его не убивал. Я собирался жениться на его дочери. Вот вы стали бы убивать своего тестя? Вот и я бы не стал.

(Днем он делал все то же, что и всегда. Беседовал с бизнес-партнерами. Работал с документацией. Ездил на объекты. Обедал в дорогих заведениях. Даже не стал забрасывать тренажерный зал. Но теперь это была не настоящая жизнь. Это была тоненькая пленочка, под которой было скрыто то, что действительно важно.

Этой своей тайной он не мог поделиться ни с кем. Ни с родными, ни с коллегами, вообще ни с кем. Пару раз пробовал заговорить с теми, кого раньше считал друзьями. Но один из них вообще не понял, о чем речь, а второй по секрету сказал, что ему точно известно: узбечки устроены совсем не так, как белые женщины… как бы это поделикатнее?.. короче, у них там все идет не вдоль, а поперек, и при ходьбе громко чавкает… именно поэтому узбечки ходят такой семенящей походкой… Над этим рассказом все долго смеялись. Те, кого прежде он считал своими друзьями, громко ржали, а он смотрел на них, и в голове пульсировала только одна мысль: животные… это просто животные.

Встречаться часто не получалось. Зато каждую встречу он помнил до сих пор. Потом он подолгу перебирал в памяти все подробности этих встреч, будто скряга свои бриллианты.

Прежде он никогда не любил подолгу целовать женщин. Вовсе не этого он от них хотел. А с ней он готов был ночь напролет просто лежать в постели… кончиком языка щекотать ей мочки маленьких ушей… легонечко целовать маленькую и такую упругую грудь… проводил ладонью по ее бедру… такого, как с ней, у него не было ни с кем. Он вообще не думал, что так бывает.

Руки твои, Фатима… губы твои…

Если бы понадобилось умереть за тебя, я бы умер, Фатима…

Или убил бы).

— Так о чем вы собирались поговорить с убитым?

— О предстоящей свадьбе.

— Вы собирались жениться на его дочери?

— Да.

— А он был в курсе ваших отношений?

— Думаю, о чем-то догадывался. И точно их не одобрял. Женить сына на русской он, думаю, был бы не против. Но выдать за русского дочь — совсем иной разговор. Он не хотел для Фатимы такого мужа, как я.

— Давайте поговорим об этом поподробнее.

— Я понимаю, о чем вы. Со стороны вроде как вполне тянет на мотив. Восточный папаша заартачился, и я решил его убрать. Но, поверьте, это ложный след. Рашид был не тот человек, чтобы с ним нельзя было договориться. То есть он, конечно, был не в восторге от всего что происходило… а если бы ему стало известно, что я с Фатимой сплю, то, возможно, он и вообще закатил бы мне скандал. Может, даже сказал бы что-нибудь о своем знатном происхождении и об ущербе, который нанесен его чести. Но все это не повод хвататься за пистолеты.

— То есть вы признаете, что имели с дочерью убитого интимные отношения?

— А я этого никогда и не скрывал.

— Вам не кажется, что для мусульман это вполне тянет на мотив?

— Да при чем тут мои отношения с Фатимой? Может быть, он и не хотел, чтобы мы спали, но при чем тут убийство? Это ведь не он меня застрелил, а наоборот, кто-то выстрелил ему в голову. И потом, не та это публика, чтобы подозревать тут сицилийские страсти. Уж мне, офицеры, можете поверить. Узбеки ведь не кавказцы. Это древний и культурный народ. Они решают вопросы безо всяких лишних криков.

(Она закидывала свои длинные ноги ему на спину, обхватывала его, прижимала к себе как можно теснее… она кричала что-то на своем гортанном языке и задыхалась, и не могла насытиться им, и прижимала его все теснее к себе, будто боялась потерять… будто знала, что все это ненадолго… подозревала, что все равно скоро потеряет… а он обессилено отрывался от нее, ложился рядом… так, чтобы чувствовать запах ее чистого и такого красивого тела и слышать, как она шепчет его имя, повторяет его имя много-много раз… по-русски говорит, что станет любить его всю жизнь… никто другой не станет любить его так, как она… просто не сможет… его белые женщины, они вообще не знают, что такое любить… а она знает.

— Ты не бросишь меня?

— Конечно, нет! Зачем, Фатима?

— Не бросай. Я хочу, чтобы ты всегда был мой, хорошо? Я буду такой, как ты захочешь. Стану любой, лишь бы ты не уходил.

— Я не уйду Фатима.

— Правда? Не уходи. Никто не сможет тебя любить так, как я.

— Я не уйду. Мы всегда будем вместе. Уж я об этом позабочусь).

Осипов, которому опять выпало вести протокол, строчил уже восьмую страницу подряд, прекрасно понимая, что конца-края этой беседе не будет. На этот раз, похоже, ничего-то их майор не добьется. А Стогов сидел у себя за столом, молчал, вертел в пальцах дешевую прозрачную зажигалку, и непонятно было даже, слушает он или задумался о чем-то своем.

Только один раз он уточнил вдруг ни с того, ни с сего:

— А почему вы упомянули о знатном происхождении убитого? У него действительно было какое-то особое происхождение?

— А вы не знали? Рашид рассказывал эту историю каждому встречному. Мол, его прадедом был не хухры-мухры, а сам эмир бухарский. Знаете? На Петроградской стороне есть особняк, который так и называется «Дворец эмира Бухарского». Напротив него еще строят этот нынешний тоннель под дном Невы. Пару раз мы пили алкоголь, и могу сказать, что уже после первой рюмочки Рашид затягивал эту свою песню: вот оформит он все необходимые документы, и потребует, чтобы дворец вернули ему, как единственному законному наследнику.

— А он и вправду был наследник?

— Понятия не имею. Да мне, честно сказать, и наплевать. Эти восточные ребята любят хвастаться своими выдуманными предками. Кого ни спроси, — каждый минимум, бай. Непонятно только, почему при таких предках она работают на стройке и получают $100 в месяц.

Стогов выбрался из-за стола и прошелся по кабинету.

— Я ведь к чему спрашиваю? Мне кажется, что если подумать надо всем, что известно нам об эмире бухарском, то и нынешнее убийство станет куда как более понятным. А вы как думаете?

Прикованный наручниками к столу парень поерзал на стуле, пытаясь сменить позу, но сменить ее не смог и отвечать не стал. Просто посмотрел на Стогова внимательнее, а потом все равно снова опустил глаза.

— Вы вот, например, видели кольцо у него на указательном пальце?

Парень лишь хмыкнул:

— Разумеется! Этим кольцом он прожужжал мне все уши. Утверждал, что это подлинный перстень этой… как ее?

— Царицы Савской?

— Точно! И что с помощью этого перстня его предки были в состоянии повелевать джиннами и ифритами.

— А о том, что именно с помощью этого перстня последний бухарский эмир мог одновременно находиться сразу в нескольких местах, он вам не рассказывал?

— Не помню. Может, и рассказывал. Я в эти истории не особенно вслушивался. А почему вы спрашиваете?

— Потому что во всей этой истории с убийством именно это является главным вопросом. Как так вышло, что на записи из кабинета четко видно: в девять сорок вы находились там и выстрелили будущему тестю в голову, а на записи из кафе так же четко видно, как в то же самое время вы вовсе не махали пистолетом, а спокойно пили кофе?

Парень молчал и смотрел Стогову в лицо. Потом сказал:

— Это уж вам решать. Вы же милиционеры, а не я.

— Почему же обязательно нам? Давайте подумаем вместе: какие тут есть варианты? Неужели только мистика, связанная с кольцом царя Соломона и проклятьем эмира бухарского?

— Не знаю. Но похоже, только она. А к чему вы это?

Стогов встал ровно напротив него.

— Вы не понимаете? Я вот тоже долго всю эту историю не понимал. Пока не сделал очень простого умозаключения. Может ли человек одновременно находиться в двух местах? Нет, не может. А коли так, значит…

— Значит?

Стогов наклонился почти к самому уху прикованного парня и тихонечко сказал:

— Значит, это были два разных человека. Скажите, у вас есть брат-близнец?

8

Вот наступило утро и стало совсем светло. Рассказывал Ибн Шамим, со слов Йазирда бен-Сауда, которому передали знающие люди, что на следующее утро все жители города собрались на площади перед священным камнем аль-Мааса, что означает «Нелживый». Всем хотелось увидеть: как станет выходить из положения дочь их эмира, ибо что бы она ни сказала в ответ на вопрос, заданный ей суровым отцом, смерть ее в любом случае была неминуема. Признает, что лежала в объятьях юного путника ас-Сакалибы, — смерть ей! А не признает и солжет, — поразит ее молния с небес, ибо от начала времен никто еще не слышал, чтобы солгавший у священного камня ушел бы от заслуженной кары.

На балкон дворца вынесли мягкий диван, и вот на диване возлег сам Сейф ад-Даула. Чернокожие невольники опахалами разгоняли над его головой полуденный зной, а на пальце эмира поблескивал древний перстень, знак его непререкаемой власти. Вид у эмира был неприступный и грозный. Плащ, сшитый из бород его противников, ниспадал до самого пола. Эмир был полон решимости покарать дочь за ее поведение.

Покрутив усы, он произнес:

— Не приступить ли нам, достопочтенные, к тому, ради чего мы все здесь собрались?

Приближенные в ответ покрутили собственные усы и отвечали так:

— Отчего ж не приступить? Самое время, пожалуй, взять да и приступить.

— Тогда приведите сюда Фатиму, которая раньше считалась моей дочерью, но запятнала это звание и опорочила благородное имя нашей семьи.

Фатима вышла вперед.

— Знаешь ли ты, зачем мы тебя сюда позвали?

— Воистину нет о, отец мой!

— Не называй меня отцом, а называй меня эмиром, как и все жители оазиса, ибо твое поведение бросает тень не лишь на меня, но и на всех моих благородных предков!

Заломив руки, Фатима пала перед отцом на землю и заголосила:

— Откуда это?! Кто оклеветал меня, о отец мой?! Назови его имя, и я вызову его на благородный суд перед священным камнем! О, пусть нас рассудят!

Грозный и насупленный эмир еще раз покрутил свои пышные усы. Теперь он делал это менее уверенно, как раньше. О коварство женщин! Все-таки трудно мужчине не поверить той, кто смотрит на него умоляющим женским взглядом.

Подумав, он сказал:

— Хорошо, Фатима. Допустим, слухи, ползущие по городу, — только слухи. Но готова ли ты предоставить доказательства?

— Воистину, готова!

— Ты знаешь, что речь идет о проверке твоей честности перед священным камнем аль-Мааса, что означает «Нелживый», и что тот, кто осмелиться солгать, положив на него руку, тут же будет поражен молнией с небес?

— Воистину, это мне известно!

— Поступим же следующим образом. Снимите покровы, укрывающие камень, и пусть Фатима положит на него свою руку! Левую или правую — неважно, главное, чтобы ладонь была плотно прижата к камню.

Покровы были сняты, и Фатима приготовилась произнести торжественную клятву. Но уже открыв рот, она замялась и убрала руку с камня аль-Мааса, что означает «Нелживый».

И вскричал эмир:

— Ага! Не можешь поклясться! Так, значит, все-таки ты виновна?

— Нет, отец мой, которого я все равно буду называть отцом! Нет, о грозный, срезавший бороды себе на плащ с многих сотен голов! Не в этом дело.

— А в чем же, коварнейшая?

— Как я могу поклясться, что никогда в жизни не бывала ни в чьих объятьях, если все горожане видели, как вчера какой-то неизвестный человек уронил меня на землю и упал вместе со мной? Будет ли искренней моя клятва? Не поразит ли меня за это молния с небес, ведь слова мои будут неправдой?

Эмир нахмурился, но тут же перестал. Разумеется, визири докладывали ему о том, что случилось накануне, и что неловкого декханина, не сумевшего удержать падающую дочь эмира, так и не нашли. Поэтому он сказал:

— Это не страшно. Поклянись в том, что лишь этот человек сжимал тебя, лежащую, в объятиях, а больше никто!

— Клянусь!

— Точно?

— Воистину призываю в свидетели священный камень аль-Мааса, что означает «Нелживый»!

Все замерли. Много раз горожане видели, как произнесший ложную клятву у камня бывал поражен молнией. И они ждали: разверзнутся ли небеса и теперь? Но они не разверзлись. И Фатима избежала гибели, а эмир избежал позора.

9

Вторник, 17 октября, 23:47

Голос в динамиках объявил, что поезд прибыл на станцию метро «Маяковская». Стогов захлопнул книжку, сунул ее подмышку и вышел из вагона. Это был длинный день, и он подходил к концу. Над проходом, ведущим к эскалатору, висели электронные часы. Стогов посмотрел на большие светящиеся цифры и засунул руки поглубже в карманы. Чтобы закончиться окончательно, дню оставалось протянуть меньше пятнадцати минут.

Поднимаясь из метро, он по инерции пытался считать фонари, освещающие эскалатор, но на восьмом сбился. Вчера он сбился на девятом, а позавчера на седьмом. Здесь, на «Маяковской», жила девушка, в квартире которой он жил уже почти неделю. Если быть точным, то сегодня ему предстояло переночевать там седьмой раз. Он не был уверен, что поступает правильно, но вместо того, чтобы остановиться и хорошенько обдумать то, что делает, просто пытался, поднимаясь по эскалатору, считать фонари.

Прежде чем выйти на улицу, он натянул на голову капюшон. Сигарет почти не осталось, и он подумал, что хорошо бы купить по пути еще одну пачку. Невский был почти пуст.

Подозреваемого отпустили из отделения всего около часу назад. Майор лично подписал все необходимые бумаги, и парень отправился домой. Через окно служебного кабинета Стогов глядел, как он уходит. Окно было маленькое и сто лет немытое. Но даже через него Стогов запросто разглядел: снаружи подозреваемого дожидалась его узбекская возлюбленная. Тоненькая фигурка в нелепой куртке, из-под которой торчали национальные шаровары. Когда парень вышел, девушка попробовала обнять его, но застеснялась и они просто пошли рядом, даже не касаясь друг друга руками. Наверное, теперь, когда строгий отец мертв, никто не помешает им зарегистрировать-таки их странный брак.

Рядом стоял Осипов. Стогов сделал большой глоток прямо из бутылки и спросил:

— А ты мог бы встречаться с узбечкой?

Осипов подумал.

— Черт его знает. Встречаться, может, и мог бы. А жениться — точно нет. Представь, что твои собственные дети будут узбеками, а?

Стогов хотел спросить его, а смог бы капитан вообще встречаться продолжительное время хоть с кем-то? Но не спросил. По пути в квартиру, где ему предстояло провести ночь

(седьмую подряд ночь)

он успел подумать над этим вопросом еще раз. Мог бы он встречаться со смуглой узбекской девушкой? Или вообще хоть с какой-нибудь девушкой? Жить не сам по себе, а рядом с кем-то еще… вместе с кем-то еще… в печали и радости, болезни и здравии… пока смерть не разлучит их… смог бы или нет?

Жалко, что в школе нет такой учебной дисциплины: «Правильный способ проведения жизни». В головы маленьких людей вкладывают кучу никому не нужного фуфла, типа того, что значит слово «гипотенуза», или когда была Северная война. А о самом главном, о том, как прожить доставшиеся жизни, ничегошеньки-то и не говорят. Может быть, потому, что правильный ответ не известен и самим учителям.

А и правда, как? Должен я делить эту жизнь с кем-то еще, или самому по себе жить все-таки лучше? Ни от кого не завися, ни перед кем не отчитываясь… никого не пуская в собственную жизнь. Считается, что свобода — это очень важно, но никто не уточняет, свобода от чего? Ведь иногда (не так уж и редко) каждый из нас чувствует, что ему не нужна никакая свобода. Зато нужен кто-то рядом. Теплый и живой человек, с которым можно было бы разговаривать. Которому можно пожаловаться на то, как тебе нелегко, и который пожалеет тебя. Человек, которого можно трогать… целовать. С которым ты сможешь спать. Как теперь он он спит со своей вдруг появившейся девушкой.

Сигареты он купил в небольшом полуподвальном магазинчике на углу Ковенского переулка. Прежде чем зайти в парадную, выкурил сигарету, глядя на освещенные окна квартиры. Их общей квартиры. Вот это окно — кухня… а вон то, — спальня. Вот сейчас он позвонит в квартиру, она откроет ему дверь, и он пройдет внутрь. Сперва они станут сидеть на кухне… но не очень долго, потому что лежать в спальне им обоим нравится все же больше. Когда в прошлую среду он оказался в этой квартире в первый раз, то фаза с кухней продлилась от силы минут семь. Правда, тогда он был куда более пьян, чем сегодня. И, может быть, от этого более решителен. Ему казалось, что, как это обычно и бывает с ним в последние несколько месяцев, продолжения у этой истории не будет. Один вечер… плохо запомнившаяся ночь… и больше эту девушку он не увидит никогда.

Утром в пятницу, обнаружив себя снова в ее постели, он здорово удивился. А утром в субботу, обнаружив себя в той же самой постели третий раз подряд, понял, что эта история выходит не очень похожей на все то, что творилось с ним несколько последних месяцев. За окном было еще темно. Он открыл глаза и первое, что увидел, — ее белобрысый затылок. Он пододвинулся поближе и, сам не веря в то, что делает, аккуратно поцеловал ее в шею.

Подойдя к двери, он набрал на домофоне номер квартиры.

— Ты?

— Да.

Он открыл тяжелую дверь, прошел внутрь, поднялся на третий этаж. Она ждала его в дверях. Белые волосы, длинные ноги, яркий маникюр. По дому старший офицер их управления Александра Вакулина ходила в халате, который не мог скрыть и трети всех достоинств ее фигуры.

— Голодный?

— Не особо.

— Я, между прочим, тебя ждала. Без тебя ужинать не садилась.

— Прости.

Он повесил куртку на вешалку, разулся и прошел в квартиру. Там, как обычно, пахло чистотой и чем-то еще… идентифицировать запах в точности он так и не смог, но про себя определял его как «аромат размеренной жизни». Так могла пахнуть квартира, обитатели которой не бьются в вечной истерике и не пытаются покончить с собой, ежевечерне до краев накачиваясь алкоголем, а просто живут. Смотрят друг другу в глаза. Разговаривают. Целуют тех, кто им дорог. Его квартиры не пахли так никогда.

На столе уже стояли две тарелки — для него и для нее. Она положила ему на тарелку что-то вкусно пахнущее, потом положила себе и спросила, как прошел день. Последние несколько месяцев ужин его состоял обычно из отвратительных жидкостей, разлитых небольшими порциями по бокалам с погрызенными краями. Но вот уже седьмой вечер подряд он ложился спать почти совсем трезвым. Это было странно. Настолько странно, что даже капитан Осипов заметил перемену и на днях ревниво поинтересовался, где это он стал пропадать вечерами, и что вообще с ним творится? В ответ Стогов сказал, что не его, капитана Осипова, это собачье дело. Хотя на самом деле вопрос был очень правильным. А действительно: что с ним творится?

— Да положи ты свою книжку. Что ты вертишь ее в руках?

— Хорошо. Сейчас положу.

— Ешь! Или тебе кажется, что это невкусно?

— Почему? Мне кажется, что это очень вкусно.

— Ну, так и ешь.

— Я ем.

Он действительно положил книжку, которую читал в метро, взял вилку и принялся есть. Квартира его новой девушки была небольшой, всего две комнаты и большая кухня. В спальне стоял диван, в комнате — большая тахта, а на кухне стол и несколько стульев. Первые три ночи они занимались тем, чем занимались, в спальне, прикрыв за собой дверь. Ее длинные загорелые ноги даже в темноте были отлично видны на идеально белых простынях. Потом, на четвертый день, до спальни они так и не дошли, начали раздеваться уже в комнате. К пятому дню очередь дошла и до кухни. В тот раз он пришел со службы немного раньше, чем обычно, и все произошло прямо за тем самым столом, за которым они теперь ужинали. «Погоди… да погоди, ты!.. я сама…». Она расстегнула его джинсы… ногти у нее были ярко-красными, а голова у него немного кружилась… снизу вверх она заглянула ему в глаза, а потом наклонила лицо, и ему пришлось облокотиться о стол, чтобы земля не так сильно уходила из-под ослабевших ног… ее большая голая грудь упиралась ему почти в колени… «Александра… Александра…»… а потом он курил, а она сидела напротив и молча смотрела на него, на внутренней стороне его бедра ярко краснела ее помада, и он все думал: сколько еще все это может продолжаться? Так ведь не может быть долго. Просто не может, и все. Никогда прежде ничего подобного с ним не происходило, и на этот раз все это не может длиться совсем уж долго. Не тот он парень, чтобы такая девушка, как старший офицер Александра Вакулина стала бы всерьез с ним жить… готовить ему еду и стирать его футболки… ложиться с ним в постель.

Или может?

Все эти семь вечеров он хотел спросить, почему именно он? Что такого особенного она в нем нашла? Но он, разумеется, не спросил.

— Что нового?

— В отделе? Или вообще?

— Ну, например, в отделе…

Они доели, и она встала перед раковиной, чтобы сполоснуть тарелки. Грязной посуды после каждого приготовленного ею ужина оставалось на удивление мало. В его собственной квартире, в которой он появлялся уже ровно неделю, даже попытка сварить пельмени оборачивалась экологической катастрофой и переполненной раковиной. А у нее — две тарелки, и все.

Он закурил и рассказал ей о том, чем сегодня занимался. Сама Александра не курила, но насчет того, что в ее квартире будет курить он, совершенно не возражала. И вообще с самого первого вечера называла эту квартиру «наш с тобой дом».

Он еще раз вспомнил, как стоял у этого самого стола и единственное, что видел, — только ее белобрысую макушку, а потом на мгновение, перестал видеть даже это.

Воспоминание вышло таким ярким, что он сбился с мысли, и весь заключительный эпизод сегодняшнего дела пересказал всего парой предложений.

Она уточнила:

— Не поняла. То есть как? Теперь вам предстоит искать еще и этого брата-близнеца?

— Нет.

— Не придется? Ты знаешь, где он?

— Ладно, мои коллеги, — им по званию положено быть немного недалекими. Но ты-то чего тупишь? Ну какой на фиг близнец?

— Который застрелил работорговца.

— Не было никакого близнеца. И вообще, с какой стати мы должны об этом разговаривать? Иди сюда!

— Как это не было? Ты же сам сказал своему майору…

— Мало ли что я сказал! Разумеется, никакого близнеца не было. Черт! Никогда не умел справляться с женским бельем! Как это расстегивается?

— Это не расстегивается. Это снимается через голову. А кто же тогда застрелил работорговца?

Потом он наконец сел на край кровати, порылся в карманах брошенных на пол брюк, вытащил оттуда сигареты и закурил. Свет включать они не стали, так и лежали в полной темноте. Она гладила его своими ярко накрашенными ногтями по коже, а он пытался объяснить:

— В кабинете работорговца имелась камера. И на съемке четко видно: стрелял наш пылкий влюбленный. Никаких сомнений в этом быть не может. Я не знаю, что там между ними произошло. Может, будущий тесть ему угрожал. Может, сказал, что увезет дочку в родной кишлак, и парень никогда ее больше не увидит. Это вообще не мое дело. Важен лишь результат: пытаясь спасти свое личное счастье, парень достал ствол и прострелил собеседнику голову.

— А как же вторая запись из кафе?

— Не знаю. Но думаю, что на одной из записей сбит тайм-лайн. Не спрашивай, как он это сделал. Просто другого варианта тут нет. Он застрелил человека, который мешал его счастью, а потом, чтобы обеспечить себе алиби, подкрутил время на какой-то из пленок. Вот и все.

Она молча полежала в темноте, а потом все так же шепотом спросила:

— Погоди, я все равно не понимаю. Если парень все-таки застрелил этого работорговца, то с чего ты вписался его выгораживать? Зачем наплел про близнеца?

— Не знаю. Просто мне показалось, что на свободе ему будет лучше, чем в тюрьме.

Если бы не фонарь на улице, в спальне было бы совсем темно. Он не мог остановиться, целовал ее кожу и не желал думать о том, что станет с ним и с этой девушкой завтра. Потому что у нее не могло быть никакого завтра с таким парнем, как он.

— Стогов, ты сумасшедший? С такими вещами не шутят! Ты не судья Дредд, и не можешь вершить правосудие по собственному усмотрению!

— Почему не могу? Вы же в своем управлении сажаете невиновных, — почему я не могу освободить виноватого? Я поглядел на парня, посмотрел на его узбекскую Джульетту, и мне захотелось, чтобы они были вместе. Чего здесь плохого?

— Так нельзя!

— Почему? Главное, чего хотят все вокруг, это наказать. А я вот не хочу никого наказывать. Более того, мне кажется, что наказывать имеет право только тот, кто абсолютно уверен в том, что уж его-то репутация полностью белоснежна. А моя репутация чернее ночи. Я, может, в отличие от сегодняшнего парня, никого не убил, зато в моей биографии было все остальное. Может быть, по справедливости, именно мне, а не ему, место в тюрьме. Но я в тюрьму не хочу и, честно сказать, не думаю, что поступил плохо, когда отмазал от камеры кого-то еще. Если он виноват, если голову работорговцу прострелил действительно он, то пусть искупает вину на свободе.

Подумал и добавил:

— С женой-узбечкой он и без тюрьмы горя хлебнет.

— Ты думаешь?

— Искупать то, что натворил, конечно, нужно. Но не обязательно в тюрьме. Жизнь сама накажет тебя за все совершенное.

— Как тебя до сих пор держат в органах?

— Не знаю. Наверное, скоро выгонят. Но никакого брата-близнеца в этой истории не было. Это точно.

Он повернулся и легонечко поцеловал ее в шею между ключиц. Потом подумал и поцеловал еще раз. Потом они еще о чем-то говорили, а потом она вдруг обнаружила, что он уже спит.

Она посмотрела на него, спящего, и тихо сказала:

— Брат-близнец в этой истории был. Просто, пока ты об этом не знаешь.

Вздохнула, погладила его по волосам и добавила:

— Может, оно и к лучшему.

Прежде чем лечь рядом, она сходила на кухню, чтобы выключить свет. На кухонном столе лежала оставленная им книга. Она повернула книгу к себе и прочитала последний абзац:

Воистину, виновна была Фатима, дочь эмира Сейфа ад-Даулы, и виновен был ее прекрасный возлюбленный ас-Сакалиба, но не понесли они наказания, и не поразила их молния у священного камня аль-Мааса, что означает «Нелживый».

Можно спросить, достопочтеннейшие, какова же тут мораль, и как вообще можно предлагать людям историю, в которой победила неправда? На это я вам отвечу, и скажу так: тот, кто любит, всегда прав. Даже если неправ, то и в этом случае он прав, потому что воистину милосердие лучше жертвоприношений! На этом мы и завершим эту главу: да будет же слава Живому, Неумирающему!

Продолжение следует…

Эпизод шестой и последний

Бомба из антивещества

1

Жить ему оставалось три часа. И то если повезет. А если не очень повезет, то два часа сорок минут. Или два пятьдесят. В общем, не очень много.

Пол в лифте был грязный. В потолочной панели едва светила единственная лампочка. Кислород заканчивался. Может быть, от этого казалось, что в лифте ужасно жарко. Сзади по спине стекал, щекоча кожу, пот. Ох, не думал он, что жизнь его закончится столь нелепо. Еще даже и нынешним утром не думал.

Курить хотелось ужасно, но курить в нынешней ситуации, разумеется, не стоило. От нечего делать он просто сидел на полу и рассматривал собственные руки. Больше рассматривать все равно было нечего. Запястье, ладошка, пальцы. На пальце он когда-то носил обручальное кольцо. Но вот уже несколько месяцев как не носит. На запястье по идее можно было бы носить часы, да только часов у него не было ни разу в жизни. Ни разу в оказавшейся столь недлинной жизни.

Каждый из людей (думал он) это лишь колечко в длиннющей цепи. Неизвестно когда начавшейся и черт его знает, куда ведущей. От совершенно незнакомых людей, которых называют «предки», нам достаются такие штуки, как цвет глаз и волос или вот, например, форма запястий. Мы не знаем их, никогда о них не думаем. Живем себе в уверенности, будто жизнь наша принадлежит лишь нам, никому кроме нас, и вообще каждый из людей — единственный в своем роде. Хотя даже цвет глаз, которыми мы смотрим на мир, и тот достался нам от других людей. А потом приходит момент, когда эта наша уникальная жизнь вот так вот глупо и неожиданно заканчивается. В бесконечной цепи образуется еще одно колечко. Хочется тебе этого или нет, но и ты стал лишь прошлым этого мира. Тоже превратился в «предка», о котором дальше никто не станет думать. А единственную в своем роде жизнь дальше будет жить уже кто-то другой.

Он закрыл глаза и умер. Вся предыдущая жизнь показалась ему неправдоподобным сном. И все, что было дальше — тоже.

2

Петроград. Зима 1916 года

Яд внутрь пирожного она пыталась класть как можно аккуратнее, но руки тряслись так, что большая часть стрихнина просыпалась на пол.

— Долго ты там, красотуля? Кудысь пропала-то?

— Иду-иду, Григорий Ефимович. Уже иду! Пирожные вот только прихвачу и иду.

Времени колдовать с остальными эклерами уже не оставалось. Она густо посыпала поднос стрихнином и, поднеся к самым глазам, попыталась понять, как все это выглядит. Стрихнин был противного желтого цвета. В принципе, он вполне мог сойти за такой вот кондитерский изыск. Тем более что в спальне довольно темно.

Она перехватила поднос поудобнее, а прежде чем шагнуть в кабинет, заставила губы растянуться в улыбке. Та оказалась такой же фальшивой, как стрихниновая обсыпка на эклерах.

— Заждались, Григорий Ефимович? А вот и я! Вот и я! Пирожные вам принесла. Пейте, Григорий Ефимович, чай с эклерчиками, я знаю, вы их любите.

Прошлепав по полу голыми ступнями, она нырнула назад под одеяло. Глаз на Распутина она старалась не поднимать. Если и было на свете что-то, что она ненавидела по-настоящему, то сейчас оно лежало, развалившись на постели, широко раскинув жилистые мужицкие ноги, и грязными ногтями почесывало торчащее из-под рубахи пузо. Она мечтала о том, как Распутин умрет, несколько месяцев подряд. И сейчас, когда до вожделенного момента оставалось совсем чуть-чуть, она боялась, что если поднимает на него глаза, то чертов провидец просто прочтет в них свою судьбу и откажется глотать отравленные пирожные. Может быть, наоборот, заставит съесть пирожные ее. И тогда все будет зря.

Ее пошедшая под откос жизнь, ее пропитанное кислым мужицким запахом тело, теплая сперма, стекающая сейчас по ее ногам — все, все, все, все будет совсем, совсем, совсем зря.

— Хорошие у тебя пирожные.

— Кушайте еще.

— А ты что же?

— Не хочу пока, Григорий Ефимович. Кушайте вы.

Он тщательно прожевывал каждое из пирожных, а потом глотал с этаким омерзительным гулким звуком. Гуммм — и еще один эклер проваливался вовнутрь. Он проглатывал, стряхивал крошки с редкой бороденки и брал следующий. А она лежала головой у него на груди и ждала, когда же яд начнет действовать.

— Ты чего притихла, красотуля?

— Лежу вот, думаю.

— Думаешь, красотуля? Это о чем ж?

— О нас, Григорий Ефимович. Вы принесли бумагу, которую обещали?

Он протянул руку, взял с подноса последнее пирожное, не торопясь его прожевал и погладил ее по голове. А может, просто вытер ладонь об ее волосы.

— Вот гляжу я на тебя, красотуля: умная ты баба. А как выпью, думаю: красивая ты баба! Чего тебе эта бумага-то, а?

— Вы ее принесли? Или не принесли?

— А ты мне уд еще полижешь, как давеча? Или не полижешь?

— Григорий Ефимович! Вы же обещали никогда об этом не упоминать!

— А я и не упоминаю. Чего тут упоминать? И бумагу я твою принес. Коли ты меня по-людски попросила, отчего ж не принести?

— Григорий Ефимович, а где она, эта бумага?

— Бумага-то? Так известно где, в шубе у меня лежит. В кармане. В газету завернута. Как ты, красотуля, и просила.

Она вздохнула: ну вот и все. На мгновение зажмурилась, а потом обеими руками уперлась в кровать, и стала не спеша подниматься.

— Куда это ты, красотуля?

— Никуда, Григорий Ефимович. Лежите, лежите. Я сейчас.

Голыми ногами она коснулась паркета и, обернувшись к нему, улыбнулась: «Ой, как холодно!». Неодетая, высокая, красивая, она через всю комнату прошла к письменному столу, наклонилась над ящиком, достала оттуда большой тяжелый револьвер и, обернувшись, выстрелила Распутину в голову. Выстрел в закрытом помещении прозвучал оглушительно громко. От отдачи у нее сразу же занемело предплечье, но это было и не важно. Пуля вошла ему ровно в середину лба. Умер Распутин, даже не успев сменить позу. Входное отверстие во лбу было совсем маленьким, зато выходное, в затылке, оказалось такого размера, что туда можно было просунуть кулак. Пуля вынесла всю заднюю стенку черепа, забрызгав чем-то черным подушку и обои на стене.

Она подошла поближе, с ногами влезла на диван и сверху вниз посмотрела на тело. Теперь оно казалось жалким и каким-то нелепо скрюченным. Хотя всего десять секунд назад… всего десять секунд назад…

— Уд тебе, говоришь, полизать?

Ногой откинув одеяло, она взвела курок револьвера и выпустила пулю ровнехонько Распутину в пах. Мертвое тело дернулось. А потом она взвела курок еще раз и выпустила еще одну пулю. И, может быть, она еще долго стояла и расстреливала то, что ненавидела в этом мире больше всего, если бы из-за занавеса в дальнем конце комнаты не выскочили несколько мужчин и не оттащили бы ее от тела. Граф Феликс, лысый Пуришкевич, кто-то еще в мундире и кожаных перчатках, а главное ее муж… ее Василий…

(тот, ради которого она на все это и решилась)

— Все, родная! Все! Успокойся! Все кончилось! Отдай пистолет, теперь уже совсем-совсем все!

Дальше она почти ничего не помнила — лишь отдельные кадры. Вот Пуришкевич, срываясь на крик, трясет ее, держа за голые плечи:

— Бумага! Варвара Николаевна! Вы узнали, где бумага?

— У него в шубе.

— Все! Уносим, уносим!

Вот мужчины, подхватив труп Распутина за ноги, выволокли его на улицу. Простреленная голова (полголовы, без затылочной части) волочится по полу, оставляя на паркете и коврах жирный след. Рот безвольно раскрыт, борода выпачкана кремом от эклеров. Во дворе их уже ждет подвода. Тело, раскачав, швыряют внутрь, и кто-то из мужчин машет рукой:

— Гони! Гони!

Кучер стегает лошадей, подвода уносится по набережной. Никто не обратил внимания на то, что из-под рубахи мертвого Распутина на брусчатку вывалился завернутый в газету сверток. На снегу он был виден довольно отчетливо, но все они слишком торопились, слишком боялись, что не успеют до обозначенного времени, и никто не посмотрел себе под ноги, так что сверток так и остался лежать на свежем, совсем белом снегу.

Вернувшись в юсуповский подвал, они несколько раз обшарили карманы шубы, в которой пришел Распутин. И не нашли бумаги. Они прощупали даже ее подкладку, но бумаги все равно не было. Расширившимися от ужаса глазами они смотрели друг на друга и не могли поверить, что изменить ничего уже нельзя. Распутин мертв, тело увезено, а бумаги нет.

(бумаги нет!)

Они стояли над столом: лысый приземистый Пуришкевич, тощий граф Феликс со своей вечной папиросой в мундштуке и она, так и не успевшая одеться… — голая, в одних туфлях и с дурацкими красными бусами, намотанными вокруг шеи.

Потом Пуришкевич в отчаянии сел на тахту, где только что лежал Распутин.

— Что вы наделали, граф? Бумаги нет. Что теперь будет? Что теперь будет со страной?

Секунду помолчав, он добавил:

— А главное, что теперь будет со всеми нами?

3

Завернутый в газету сверток пролежал на снегу почти до самого утра. Не то в Петрограде было время, чтобы ночью по набережным бродило много народу. Зато утром, едва стало рассветать, на сверток наткнулся молодой православный священник. Розовощекий и с реденькой светлой бородкой.

Сперва он не собирался наклоняться и поднимать бумаги. Мало ли, что может валяться на брусчатке посреди набережной? Но, уже почти пройдя мимо, все же остановился, поднял сверток, развязал шелковую розовую ленту, достал из вороха газет ту единственную бумагу, которая лежала внутри. И прочитав первые несколько строчек, чуть не выронил ее из ослабевших пальцев.

Священники редко свистят от удивления. Но этот присвистнул:

— Ничего себе!

Он огляделся по сторонам. Вокруг никого не было. Ну просто ни единой живой души. О том, что старец Григорий Ефимович Распутин таинственным образом исчез, газеты напишут только к вечеру, а само тело отыщут в проруби и еще позже. Так что пока молодой священник просто стоял посреди набережной и беспомощно озирался. Желтые фасады домов, невысокие сугробы… в руках бумага, на которой написано то, чего не может быть.

Он облизал мгновенно пересохшие губы. Потом все-таки решился, сунул газетный сверток за пазуху и зашагал дальше. Вообще-то утром ему предстояло служить у себя на подворье, но теперь (прекрасно понимал он) утреню придется, наверное, отменить. Потому что с этими бумагами придется что-то делать. Куда-то, наверное, ехать, что-то кому-то объяснять… Он не знал, что будет говорить, но в том, что теперь все изменится, нисколько не сомневался.

До подворья он добрался только минут через сорок. В городе было неспокойно. Со стороны Обуховского слышалась довольно оживленная стрельба. На Гороховой ему пришлось пережидать, пока проедет казачий разъезд. У казаков были неподвижные свирепые лица. Что творится с этим миром? — думал он и не мог найти ответа. Добравшись, наконец, до места, он снял шапку, аккуратно перекрестился на золоченые купола и почувствовал, что сзади по спине стекает пот. То ли слишком быстро шел, то ли это от нервов.

Проходя внутрь собора, он перекрестился еще раз. Заглянул за алтарь, в ризницу, громко позвал:

— Отец Арсений! Дьяконы! Да куда ж вы все подевались-то?

В соборе было пусто. То ли уже отслужили и разошлись, то ли, как и он, слишком долго добирались до подворья. Он достал из-за пазухи бумагу и еще раз пробежал ее глазами. Как же все-таки со всем этим быть? Самое обидное, что и спросить-то об этом совсем некого. Пустой собор, пустой город… люди, будто крысы, попрятались по своим норкам, по улицам бродит лишь совсем уж отребье.

Потом к собору наконец подъехал их настоятель. Молодой священник протянул ему найденную бумагу.

— Ты представляешь, что это означает?

— Представляю. Вернее, нет, не представляю. Что нам со всем этим делать-то?

— Знаешь, что? Об этом стоит доложить лично! И немедленно! Не-Мед-Лен-Но!

Вместе с настоятелем они зашли в ризницу, ухватившись за оклад, тот сдвинул в сторону икону Калужской Богоматери. Ключом отпер дверцу встроенного в стену за иконой сейфа. Бумаги вместе с газетной оберткой он аккуратно положил внутрь, а потом запер сейф и вернул икону на место. Перекрестился, поклонился, кончиками пальцев коснувшись каменного пола, и велел священнику тут же оправляться по адресу, который он ему укажет. Тот согласно кивнул.

Снег продолжал тихонечко сыпаться на землю. На улице было неправдоподобно тихо. Теперь он знал, что станет делать. Путь предстоял не близкий, а общественный транспорт не работал с самого ноября.

— Ну да и ничего, — подумал он. Пешком дойду, не сломаюсь.

Однако он не дошел. Едва свернув от подворья к проспекту, он столкнулся с тремя типчиками, насчет намерений которых все ясно читалось на их испитых физиономиях. Картузы, тухлые взгляды из-под козырьков, прическа «свиной хвостик». Брюки, как и положено на заводских окраинах, заправлены в пижонские белые валенки.

Тот, что шел первым, посмотрел на него и удивленно задрал брови:

— О! Куда это мы разбежались, а?

Шедший чуть сзади рассмеялся, обнажив гнилые передние зубы:

— Ух ты: поп! Хочешь в лоб?

Батюшка опустил глаза и попытался бочком проскочить мимо неприятной компании. Еще несколько лет назад подобное отношение к священнослужителю невозможно было себе и представить. Но теперь это было в порядке вещей. Такие уж пошли времена.

«Злотворно и жестоковыйно поколение, к которому ты послан», — успело промелькнуть в голове, и это была последняя внятная мысль, которую он успел додумать до конца.

Один из тех, кто преграждал ему дорогу, жестко и больно схватил его за бороду:

— Крест снимай!

— Как?.. Что вы?..

Он пытался вырваться, но чужая рука сжимала бороду так сильно, что из глаз сразу же брызнули слезы. Он хотел объяснить, что крест у него вовсе не золотой, а латунный, продать такой невозможно, да только трое нападавших уже повалили его на снег и безжалостными пальцами срывали распятие с шеи. Вывернувшись и задрав подбородок, он закричал, вернее, громко завыл, да только никто не бросился в ответ ему на помощь. Он хотел сказать им «Братие!», но не успел, потому что один из нападающих, вытащив из-за голенища валенка финский нож с тяжелой рукояткой, воткнул лезвие ему в горло.

(Какие белые у них лица… какие черные глаза…

Какой белый снег… какое черное небо…

Почему у них такие волчьи повадки?…

И почему все-таки город так пуст?…

Может он совсем и не настоящий?)

Сорвав-таки у него с шеи крест и обшарив карманы, они бросились бежать в переулок. Никого не было в этот час на улице, никто не свистел и не кричал «Держи их!», но они все равно побежали бегом. А он умер, и его пустые глаза были устремлены в небо и еще немножко на угол большого серого здания, заслонявшего от него это небо.

4

Здание, на которое смотрели мертвые глаза молодого священника, было построено всего несколько лет назад. На первом этаже там имелась «Французская кондитерская купца Сучкова с сыновьями». Тот планировал торговать пышными булками, испеченными по европейским рецептам, да только быстро сполз к торговле все-таки водкой, потому что водка прибыль давала, а булки почти нет. Публика туда теперь ходила такая, что окрестные жители стали называть заведение «Сукин и сын». Потом, с началом германской войны, водочную торговлю в столице запретили, и купец уехал в Европу, да там вместе с сыновьями и пропал. Помещение булочной несколько лет простояло заколоченным.

Заново открыли его только лет через семь. Бывшая булочная теперь превратилась в рабочий клуб имени философа Фейербаха. По стенам, где когда-то висела реклама сучковских пирожных, теперь развесили портреты бородатых иностранных марксистов. Власти планировали в клубе чтение лекций и открытие секций по интересам, да только из всех клубных мероприятий рабочих заинтересовали лишь танцы, которые проводились в вечер с пятницы на субботу. На танцах играли два аккордеониста, одному из которых Фимка Грузчик как-то в драке выбьет глаз, чтобы тот, зараза, не пялился на грудастую хохотушку-Любку с ситценабивной фабрики.

Еще через двадцать лет соседнее с клубом здание заденет немецким снарядом. Восемь коммунальных квартир (по две на каждый из четырех этажей) превратятся в груду щебня. Жители дома, которые пытались укрыться от обстрела в подвале, там и останутся. Их тела извлекут наружу только через четыре года, уже после окончания войны, когда станут разбирать завалы. Газеты тогда опубликуют призыв товарища Жданова к горожанам восстановить и достойно украсить город великого Ленина, и горожане как один выйдут на коммунистический субботник.

Рабочий клуб после этого решено было заново не открывать. Вместо него в помещении появился обычный кафетерий. Еще несколько лет спустя в кафетерии установят первые в городе венгерские кофейные аппараты. До этого под словом «кофе» в Ленинграде обычно имелась в виду цикориевая бурда пополам со сгущенным молоком. А теперь можно было подойти к стойке, брякнуть в блюдце мелочью и сказать, как в иностранном кино:

— Маленький двойной, пожалуйста!

За этим модная молодежь приезжала в кафетерий даже из других районов. За маленьким двойным, маленьким тройным и даже (для особых ценителей) маленьким четверным. Хлопнув кофейку, длинноволосые мальчики со своими длинноволосыми девочками перебирались в садик во дворе дома, и уж там занимались черт знает чем. Читали друг другу стихи, пили портвейн, пели песни под гитару, целовались, укрывшись в парадных, пытались стащить со своих сопротивляющихся девочек тесные брючки, дрались, спорили и иногда засыпали вечером пьяные на скамейках, а иногда отбывали в соседнее отделение милиции.

При Горбачеве кафе стало кооперативным, — одним из первых в городе. Теперь помимо кофе здесь подавали еще и жареное мясо. Пункт обмена валюты при кафе появился тоже одним из первых в городе, и одновременно с пунктом здесь открылась собственная небольшая саунка в подвале. Мылись там редко, зато тесные брючки стаскивали уже безо всякого сопротивления. Дела у хозяев заведения шли в гору, и все было отлично. До тех пор, пока кто-то жадный и злой не отрезал как-то директору кафе голову. Как установили милиционеры, сперва этот человек отрезал директору ухо, потом несколько пальцев на руках и ногах, а потом уже и голову. Оперативники нашли ее аккуратно запихнутой в директорский сейф, а тело не нашли и вовсе, и на этом основании возбуждать дело не стали.

Еще через полтора десятилетия однажды утром в кафе зашел перед работой консультант одного из милицейских отделов по фамилии Стогов: помятый тип в разношенных, размокших кедах и с недельной щетиной на подбородке. К тому времени все вернулось на круги своя. Как и при купце Сучкове, в бывшем рабочем клубе продавали теперь алкоголь в разлив, а больше не продавали ничего. По липкой стойке ползали мухи, вполголоса мяукало радио, толстой барменше хотелось спать. Стогов быстро выпил свой напиток и вышел обратно под дождь. Старая рассохшаяся дверь громко за ним хлопнула.

Почему у жителей этого города такие неприветливые лица? — думал Стогов, шагая по улице. От кафе до нужного места пройти ему оставалось совсем немного, но кеды промокли так, что при каждом шаге хлюпали. Этот дождь не кончится никогда, и чем темнее тучи над городом, тем неприветливее лица прохожих. Хотя по идее (думал Стогов, пытаясь не наступать совсем уж в лужи) должно быть ровно наоборот. Сопротивляясь пасмурной погоде, люди должны хотя бы пытаться улыбаться друг другу. Хотя бы пробовать разогнать эту вечную осень. А они не пытаются. Все теснее смыкают брови над переносицей, и от этого кажется, будто просвета в тучах не будет никогда.

Свернув с проспекта, он вышел, наконец, к большому православному собору. Дождь радостно швырнул ему в лицо пригоршню грязных капель, но Стогов был крепким парнем и обращать внимания на такие мелочи не стал. Перед входом в собор было припарковано несколько раскрашенных в милицейские цвета авто. Обогнув их, он выкинул сигарету и поднялся по гранитным ступеням. Прежде чем войти в церковь, снял капюшон и задрал голову вверх. С потолка на него глядели пухлые, улыбающиеся ангелы. Из людей, стоявших внутри собора, не улыбался никто.

Первым человеком, которого внутри увидел Стогов, был суровый генерал из управления. Тот стоял посреди помещения, а вокруг, как планеты вокруг светила, располагались подчиненные. Ближайшая орбита — начальство самого высокого уровня, потом — анонимные офицеры с не очень большими звездочками на погонах, а там, где на схемах, изображающих Солнечную систему, находилась планетка Плутон, понуро переминались с ноги на ногу Осипов и майор.

Стогов удивился. Такое количество мундиров со звездочками на месте происшествия можно было встретить нечасто. Осипов помахал ему рукой. Выглядеть он старался так, будто похмелье совсем его и не мучает.

Перед генералом стоял бородатый настоятель в черной рясе. Генерал слушал его и иногда кивал головой. Батюшка тыкал пальцем в невысокого худощавого мужчину и повторял:

— А я говорю, он пытался выкрасть документы. Через вот эту дверь пролез и пытался. Вот этот самый и есть.

У мужчины, в которого упирался батюшкин перст, был дорогой костюм, дорогие часы, дорогой галстук и папочка из дорогой кожи под мышкой. На обвинения он ничего не отвечал.

— Вот через эту дверь. Пытался влезть и украсть.

— И вы можете объяснить, зачем?

— Понятия не имею, зачем. Но зашел вот тут и копошился в замке.

Владелец костюма пожал плечами и отвернулся:

— Бред какой-то!

Рядом с генералом Стогов разглядел его голубоглазого красавчика-адъютанта и, разумеется, Александру. Она была невозможно красива. В сторону Стогова она не смотрела. Все молчали и ждали, что скажет генерал. Адъютант что-то помечал в блокноте.

— Иначе говоря, вы обвиняете этого гражданина в попытке ограбления?

— Точно! — кивнул священник. — В попытке. Обвиняю.

— И что именно он пытался украсть?

Батюшка открыл рот, чтобы по сотому разу все повторить, но адъютант решил взять инициативу в свои руки:

— Давайте попробую я. Вы не возражаете? Итак, настоятель собора, отец Федор, утверждает, что ночью имела место попытка взлома. Кто именно влез в храм, неизвестно, и что пытались украсть, тоже неизвестно. Но батюшка утверждает, что видел на месте происшествия вот этого гражданина. И что это именно он пытался взломать сейф. Ночью, мол, вскрыл дверь и уже копался в стенном сейфе, а батюшка, его, типа, спугнул.

— А что говорят эксперты? — спросил генерал.

— Попытка взлома была, это однозначно. На дверце сейфа имеются царапины. Причем все свежие.

— То есть сейф вскрывали, и вскрывали недавно?

— Так точно, товарищ генерал.

Генерал всем корпусом повернулся к галстуконосцу.

— А вы… э-э…

— Я представитель строительного подрядчика. Наша фирма участвует в проекте по прокладке тоннеля под дном Невы. Вы, наверное, видели: работы ведутся прямо по соседству с храмом. Вот моя визитка.

Судя по тому, как уверенно парень себя вел, пост у себя в корпорации он занимал немаленький. Он протянул свою визитку генералу, но тот даже не пошевелился, чтобы взять протянутый бумажный квадратик.

— И вы отрицаете, что все эти события имели место?

Галстук только пожал плечами. Визитку он убрал обратно в карман. Священник попытался что-то сказать, возмущенно взмахнул руками и открыл уже было рот, но разразиться тирадой генерал ему не дал:

— Погодите! Так мы ни к чему не придем. Давайте по порядку. Как конкретно все это происходило? Начнем, батюшка, с вас. Изложите свою версию.

Священник расстроено вздохнул, но спорить не стал. Выглядел он так, как и положено выглядеть настоятелю некрупного собора в большом городе. Пузатый, бородатый, мудрый этакой житейской мудростью человек. Обстоятельный и неторопливый. Да, сейчас он немного горячился и говорил сбивчиво. Но это лишь оттого, что защищать приходилось действительно важное дело. А так, — вполне себе милый батюшка.

— Можно и по порядку. Хотя вообще-то я рассказывал эту историю уже раз восемь. Вчера вечером я пораньше ушел домой и лег спать. Матушка, в смысле, супруга моя, уехала к сестре в Курск. И детей с собой забрала. Я вообще-то должен был с ними ехать, но в последний момент подумал: зачем? И остался. После всенощной дьяконы мои уехали, я погасил везде свет, запер собор и ушел домой.

— Вы живете тут же, при соборе?

— Где ж еще мне жить? Вон из окна видна квартира моя. Я лег в постель. И даже успел какое-то время подремать. А потом вижу: в окнах собора вроде как свет. Я оделся, вышел во двор, зашел внутрь. Тут в соборе, конечно, темно было, но видел я его очень четко. Вот этого гражданина. Он отодвинул икону, и пытался вскрыть сейф. Я спросил его: «Что вы делаете! Это же храм!». Он обернулся и посмотрел мне в глаза. А потом убежал. Через окно я видел, как он бегом добежал до вон того угла, а дальше его уже не видел.

Милицейская свита разом повернула головы к бизнесмену. Картина, похоже, начинала проясняться. Милиционеры нахмурили брови на суровых лицах.

— Можете ли вы прокомментировать это заявление?

— Могу. Данное заявление является полным бредом. Посмотрите на меня: я похож на человека, который по ночам тырит из церквей иконы?

Суровые складки на лицах милиционеров стали понемногу разглаживаться. Глядя на галстук и часы бизнесмена, они понимали: тырить из храмов иконы этот человек, скорее всего, не станет. Дела у него и без этого идут, похоже, неплохо. И вообще на фоне аж взвизгивающего от возмущения священника бизнесмен выглядел спокойным, рассудительным и вряд ли в чем-то виновным.

Адъютант уточнил:

— То есть вчера вечером вы в собор не влезали?

— Сами-то вы как думаете?

Священник всплеснул руками:

— Ну что вы его слушаете? Я же говорю вам: он это и был! Только влез он сюда ни за какими не иконами.

— Да? А зачем тогда?

— Этот человек пытался украсть у меня ценные бумаги.

— Акции?

— Почему акции? Не в этом смысле «ценные». Просто в этом сейфе под иконой у меня хранятся важные бумаги. Вот он, сейф! Еще дореволюционный! В старой России сделанный! Тогда делали не то, что сейчас! Не сломаешь! Прямо под иконой Калужской Богоматери он у нас и стоит, сейф-то. Без этих бумаг фирма этого молодого человека не может начать свое строительство. Отдать бумаги я отказался, и поэтому он попытался их у меня украсть.

— Что конкретно это за бумаги?

— О-о! — замахал руками священник. — Это охо-хо какие бумаги! Им цены нет! Не даром же этот тип не поленился сам, лично, влезть в запертый собор и ковырялся в моем сейфе. Без этих бумаг ничего у них со строительством и не выйдет!

Милицейские чины вновь повернули головы:

— Это правда?

— Что «правда»? Что я, как Бэтмен, посреди ночи влетел под своды собора?

— Что ваша строительная корпорация не может начать работы, пока не получит бумаги из вот этого сейфа?

— Нет, не правда. Вы что, не в курсе? Строительные работы давно начаты. Можете сходить, взглянуть на технику во дворе. О нашем котловане уже два месяца пишут все городские газеты.

Милицейские чины, как марионетки, вращали головами от батюшки к бизнесмену и обратно. Выглядели они не очень уверенно, и Стогов прекрасно понимал, почему. Им явно хотелось быстро и решительно вмешаться, восстановить справедливость. Например, среагировать на батюшкины обвинения и арестовать святотатца. Потому как задача органов в том и состоит, чтобы защищать добро от любых поползновений. Добро в данном случае воплощал, скорее всего, батюшка. Да только мужчина в очках и костюме на святотатца был совсем и не похож. Более того, на фоне его дорогостоящего гардероба священник вовсе не выглядел однозначным добром. И (прикидывали чины), может быть, тут попахивает, наоборот, поклепом на добропорядочного гражданина, а? Может быть, добро в данном случае воплощают как раз золотые часы Philip Patek, и именно владельца часов нужно защищать от говорящего с провинциальным акцентом священника?

Выбрать правильную сторону милицейским чинам было сложно. Это как если бы «Мерседес» генерала ВДВ подрезал «Бентли» адмирала морских пехотинцев. Или продавцы бытовой техники позвонились бы в дверь свидетелей Иеговы. Как в данной ситуации положено реагировать, чины не понимали и просто продолжали вертеть лопоухими головами.

Священник еще раз всплеснул руками:

— Вот зачем вы врете, а? Вы же знаете, что технику свою пригнали, а копать ничего так и не начали. Потому что пока бумаги у меня, сделать вы ничего не можете.

Еще немного, и эти двое пустились бы в рукопашную. Генерал поморщился и предпринял попытку вернуть разговор в конструктивное русло:

— Погодите! Да погодите вы! Давайте попробуем не так. Где, вы говорите, ведется ваше строительство? Прямо напротив собора? Хорошо. Давайте сходим туда и все лично осмотрим.

Милицейские чины просияли: вот ведь какое мудрое решение! Умеет их генерал разрубать гордиевы узлы! Все стали выдвигаться на улицу. В дверях собора образовалась даже небольшая пробка. Стоя в ней, Стогов успел выслушать жалобы капитана на то, что башка у него раскалывается буквально пополам.

— Придержи половинки руками. А то все увидят, что внутри у нее ничего и нет.

— Где ты вчера был? Когда я пью без тебя, то каждый раз утром у меня болит голова. Не знаешь, почему так?

— Не знаю.

— И где вчера был, опять не расскажешь?

— Не расскажу.

— Зря. Рассказал бы, стало бы тебе легче. На этом, между прочим, основан весь психоанализ.

— Психоанализ основан на фаллических символах. Знаешь, что это такое?

— Что?

— Это то место, куда ты пойдешь, если не отстанешь. Дай лучше зажигалку.

Дождь барабанил по асфальту. Казалось, будто ему самому смертельно надоело изливаться в мир, который выглядит столь уныло. Оказавшись на улицу, милицейские чины нахлобучивали на круглые головы фуражки и поднимали воротники. Сотый раз за утро Стогов подумал о том, когда уже, наконец, начнется зима?

5

Вчера вечером он долго сидел на набережной Невы. Курил, смотрел на воду, снова курил. В голове стучало: «Родиться там, где над Невой кричат птицы, — лучшее, что может с тобою случиться». На противоположной стороне реки стоял подсвеченный Мраморный дворец. Чуть правее был виден зеленый от влаги и времени Эрмитаж, а если смотреть совсем вправо, то за мостом угадывались белые трубы больших океанских кораблей. Черная Нева, будто большое животное, ползла на запад. В той стороне было море. Там ее воды смешаются с солеными морскими, а потом, возможно, с еще более солеными океанскими, а в самом конце эти воды (чем черт не шутит) доползут и до совсем уже теплых краев, где осенью не темнеет в четыре пополудни, а круглый год звучит румба и сальса, и люди пьют алкоголь не чтобы заглушить отчаяние, а от переизбытка чувств.

Он пытался представить, что будет, если выпустить из Невы всю воду. На протяжении веков она текла через его город, но что бы было, если бы в один прерасный момент она перестала бы течь? Кончилась, обнажила бы дно? Он закрывал глаза и видел, как от одной гранитной набережной до противоположной тянулась громадная, затянутая илом, дырка от бублика. Склизкое дно. Гниющие на воздухе водоросли. Все пустые битые бутылки, все на счастье брошенные в Неву монетки, все оброненные сумочки, сбитые с носов очки и пенсне… все, что триста лет копилось на дне реки, теперь подставляло бока тусклому осеннему дождю и напоминало его собственную печень: вроде бы очень знакомая штука, но редко кто видел, как она выглядит.

Недалеко от берега кверху пузом лежал бы проржавевший прогулочный катерок. А вон там, возле самого моста горкой были бы навалены мотоциклы. Немного, штуки четыре. Тысячи раз отважные байкеры прыгали в этом месте через разводящиеся мосты. Некоторые прыгали неудачно и рушились вниз. Их железных коней никогда не поднимали со дна на поверхность. Если присмотреться внимательнее, то, наверное, можно было бы разглядеть и самих отважных, все еще держащих истлевшие пальцы на рукоятке газа.

Это был какой-то еще Петербург. Намек… всего лишь намек на древнюю катастрофу, свидетелей которой нет. От этого города остались только истлевшие черепа со следами проломов и провалы шахт, ведущих в такую глубину, куда не рискнет сунуться ни один диггер на свете. Больше ничего. Только затянутое илом молчание.

Он вытащил из нагрудного кармана куртки телефон и посмотрел, сколько времени. В лифте они с майором сидели уже больше часа. Значит, воздуха оставалось от силы часа на два. А скорее всего, меньше. Майор как раз заканчивал длинную речь о храбрости. Начало ее Стогов, задумавшись, пропустил, а когда включился, майор, почему-то уже говорил о том, что он, Стогов, очень храбрый человек. Доказательством чему служит то, что три недели тому назад, в тоннеле метро, он, Стогов, последним вылез из тонущего вагона и вдобавок прихватил с собой мальчишку в зеленой шапке. А вот майор никого не прихватил. И вообще в тот момент подрастерялся…

Говорил он все это очень серьезно, а Стогову хотелось рассмеяться. Потому что уж он-то прекрасно знал: настоящая храбрость состоит вовсе не в том, чтобы таскать кого-нибудь из тонущих вагонов, а совсем в другом. Он даже открыл рот, чтобы сказать об этом майору, но в последний момент передумал. Что толку говорить, если тот все равно не поймет?

Они помолчали.

— Если выберемся, — сказал майор, — уволюсь из органов.

— Да? И чем станете заниматься?

— Сделаю жене ребенка. Может, съезжу с ней куда-нибудь. Позагораем, покупаемся. Но ребенка обязательно. И из органов обязательно уйду.

— А как же подполковничьи звезды?

— Знаешь, недавно я посмотрел на свою жизнь и ужаснулся. Чем я вообще занимаюсь? Охочусь на людей, — что это за профессия?

Стогов повернул голову и посмотрел в его сторону. Потому что ему вдруг показалось, что на полу рядом с ним сидит не его милицейский начальник, а кто-то незнакомый.

Воздуха в лифте становилось все меньше. Дышал майор тяжело.

— Проще всего сказать, что так устроена жизнь. Если не ты ловишь, то тебя ловят. Да только я не хочу ничего сваливать на устройство жизни. Если правила игры тебя не устраивают, то просто не играй, и все. Вот я больше и не играю. Выберемся отсюда, — заберу жену, уеду туда, где тепло. Будем растить нашего ребенка.

— Кто же станет ловить плохих парней?

— А я недавно понял, что нет на свете никаких плохих парней. Кроме меня — ни единого нет.

— Все хорошие?

— Все разные. Все живут, как могут. Хотят жить хорошо, а живут как получится. Но это не повод ловить их и бить кулаком по лицу. Охотиться на людей — это плохо прежде всего для самих охотников. Насмотришься сериалов про супермужиков, которые любому готовы челюсть сломать, и думаешь, будто знаешь, как устроен мир. А он не такой.

— Да? А какой?

— Ты не знаешь?

— Если честно, то нет.

— Он большой. И населен множеством разных людей. Каждый из которых хочет целовать жену, выпивать с друзьями, растить детей… Жить так, чтобы в старости оглянуться назад и увидеть, что это была хорошая, правильная и интересная жизнь. Что в этой твоей жизни было что-то вроде того поезда, из которого ты достал мальчишку в зеленой шапке.

Стогов устало вздохнул:

— Что вы к этой шапке-то привязались? Во-первых, я почти не помню, как там все было, в этом метро. Когда поезд притормозил, меня здорово шарахнуло головой об пол, и дальше я действовал, считай, на автомате. А во-вторых…

— Что?

— Ну не в этом же храбрость! Просыпаться каждое утро и решаться жить дальше, — вот это действительно сложно. Потому что иногда ты понятия не имеешь, зачем это делаешь. Вот тут нужна реальная отвага. А просто встать, сделать шаг вперед и за секунду умереть, — на это способен каждый.

— Нет, не каждый.

— Да ладно вам, майор. Разумеется, каждый. Броситься на амбразуру, зная, что за это тебя сочтут героем, вовсе не сложно. Отдать жизнь ради великой цели, — на такое способен любой прохожий. А вот жить, зная, что никакой цели нет, это действительно невыносимо.

— Неужели ты действительно не знаешь, зачем живешь? Ведь тут все так просто!

(Просто? Что тут может быть простым?)

Майор подумал и сказал:

— Жениться тебе, консультант, нужно.

— А еще съездить с женой в теплые края и сделать ей ребенка?

— Типа того.

Стогов еще раз вытащил из кармана телефон и посмотрел, сколько времени, Жить ему оставалось меньше часа. Подумав, он не стал говорить майору, что все это в его недлинной жизни уже было. И жена, и теплое море… не было разве что ребенка.

6

Стройплощадка, до которой их довел галстуконосец, оказалась и вправду гигантской. Прежде Стогов даже не представлял, что такие бывают. Что именно находилось на этом месте прежде, помнил он не очень четко, но в любом случае теперь от здоровенного, когда-то располагавшегося здесь квартала не осталось ничего. Буквально никаких следов. Теперь это было просто залитое жидкой грязью пространство размером в несколько футбольных полей: сотни рычащих механизмов, десятки буксующих, брызгающих грязью «КамАЗов», рабочие в рыжих касках и жерло уходящего в сторону Невы тоннеля.

Прыгая по настеленным поверх жижи деревянным мосткам, он не сразу заметил тоже прыгающего рядом с собой генерала. А когда заметил, то подумал, что, может быть, прыгать в такой близости от высокого начальства, является нарушением субординации. Генерал, однако, его узнал. Ботинки у генерала были начищены до блеска и, как ни странно, даже не очень сильно испачкались.

Генерал посмотрел в сторону Стогова, помолчал, а потом спросил:

— Знаешь, сынок, после нашего последнего разговора я все хотел тебя спросить: а какого ты года рождения?

Стогов удивился такому вопросу. Но уточнять ничего не стал, просто ответил. Генерал после этого посмотрел на него еще более внимательно.

— А кто у тебя родители?

— Вас интересует, кто мои родители?

— Да. Ты их вообще помнишь?

— Своих родителей? Конечно, помню. С чего бы это мне их не помнить?

— Расскажи мне про них.

Стогов запинаясь начал говорить, кем работал его отец, прежде, чем выйти на пенсию, но быстро запутался и все же поинтересовался:

— А почему вы спрашиваете?

— Да так. Хотел проверить одно свое соображение… Как раз за девять месяцев до твоего, сынок, рождения, был у нас в управлении один проектик. По спасению СССР. Глупость, конечно, полная, но тогда почему-то всем казалось, что может сработать.

— Что за проектик?

— Ладно. Не обращай внимания.

Они наконец дошли до относительно чистого места. Перед въездом в тоннель был выстроен навес, и под этим навесом на высоту в несколько человеческих ростов были сложены стройматериалы в коробках с иностранными надписями. Священник, перемазавший по дороге весь подол рясы, пытался что-то говорить, но из-за шума строительной техники слышно его все равно не было.

Зато галстук разговаривать в подобном грохоте, похоже, навострился:

— Не понимаю, что именно вы тут хотите проверять, офицеры. Все необходимые для начала работ бумаги лежат у меня вот в этой папке. План работ утвержден на уровне города и прошел все степени согласования. Наша строительная корпорация имеет подряд на участие в работах по прокладке тоннеля под Невой. Если конкретно, то рядом с этим собором мы возведем наземный вестибюль. И сами понимаете: при таком уровне согласованности проекта мы все равно его возведем. Нет на свете бумаг, которые могли бы нам в этом помешать. Вот копия договора. Вот заключения комиссий. Раз, два, три… Всего шестнадцать заключений. Треть бывшей монастырской территории теперь принадлежит нам. Тут даже спорить не о чем. Участок был передан официально и в полном соответствии с федеральным законодательством. Вот копия постановления. Мы, между прочим, сами, по собственной инициативе, согласились отреставрировать вот этот собор. За свой счет, между прочим.

Священник все равно влез в разговор:

— Собор отреставрировать согласились, да. А треть монастырской территории отобрали.

Бизнесмен только пожал плечами:

— Почему этот пустырь нужно называть «монастырской территорией»? Слева от собора раньше располагалась незастроенная площадка. Теперь мы возведем на этом месте важное для города сооружение. Причем часть денег пустим на восстановление вашего же собора.

— Не стыдно вам такое говорить, а? Вы что собираетесь делать? Вы монастырь собираетесь бульдозерами срыть! Монастырь! Который еще до нашего рождения тут стоял! И до рождения наших отцов и дедов. Он века тут простоял, а вы его под нож!

— Ну какие века? Откуда тут взялись какие-то «века»? Вы бы хоть иногда вслушивались в смысл слов, которые произносите! Мы собираемся убрать с монастырской территории всего одно здание. Очень маленькое и не представляющее ценности. Вот заключение искусствоведческой комиссии: здание было построено в 1916-м. Ему всего-навсего девяносто с чем-то лет. Причем сперва здание использовалось как монастырская уборная. Иначе говоря, как туалет для монахов.

— Так ведь для монахов же!

— Так ведь туалет!

Генерал поднял свою сухую старческую ладонь и бессмысленную полемику пресек. Его окончательное решение было, как обычно, мудрым, и устраивало вроде бы всех. Признаков преступления в данном деле обнаружить ему не удалось. Но проверка проведена все равно будет.

— Вот вы (взгляд уперся в батюшку) напишете заявление, в котором изложите суть дела. А ты (он поискал глазами затерявшегося в толпе майора и тот сразу принял стойку «смирно») заявление примешь и станешь лично отчитываться передо мной о ходе проверки. Не позже завтрашнего вечера жду ответа. Вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Придумать лучше, чем придумал генерал, никто даже не попытался. Облегченно вздохнув, чины доковыляли до стоянки, где припарковали свои дорогие машины, и стали рассаживаться. Голубоглазый адъютант генерала, прежде чем уехать, объявил Стогову, что завтра в пять тот должен будет прибыть в Управление.

— Хорошо. Я запомнил.

— В пять?

— Ровно в пять!

— И еще…

— Что?

— Я хотел бы поговорить с вами… по личному вопросу.

— Не сейчас.

— Вы знаете, о чем пойдет речь?

— Знаю. Но об этом мы с вами поговорим чуть позже. Ладно?

Молодой адъютант развернулся и ушел. Последним от собора уехал майор. Прежде чем сесть в машину, он дал подчиненным важные инструкции:

— Чего тут расследовать, непонятно. Но дело, сами видите, взято на контроль. Грабить святыни начальство не даст, а тем, кто попробует, снимет за это голову. Так что вас двоих я попрошу: запишите тут все… с людьми поговорите, ладно? Найдете чего-нибудь — хорошо. Не найдете — тоже неплохо. Договорились? А потом сразу в отдел.

Он пожал им обоим руки и уехал. Они оба долго смотрели ему вслед.

Осипов полез за сигаретами.

— Заметил, какой он вежливый стал последнее время? Раньше гавкал на всех вокруг и разговаривал только строевыми командами. А теперь, смотри-ка: «Поговорите, пожалуйста, с людьми».

Стогов поглубже засунул руки в карманы и сказал:

— Да-а.

7

Остаток дня не запомнился ничем особенным, а утром Стогов вернулся к собору и долго стоял снаружи, не решаясь войти. Капли дождя стекали по лицу, а он снова курил и опять молча разглядывал собор.

На колокольне звякнул колокол. Служба кончилась, и из дверей стали выходить прихожане. Всего несколько человек, в основном женщины, Последним вышел вчерашний батюшка. Стогов выкинул сигарету, подождал, пока тот подойдет поближе, и поздоровался.

Батюшка узнал его и удивленно задрал брови:

— Чего это вы спозаранку? Что-то стряслось?

(да… со мной… уже давно… и я не знаю, как с этим быть…)

— Нет, ничего не стряслось. Я к вам… как сказать? В общем, хотел обратиться по вашему профилю. Ну, как к священнику.

— Как к священнику?

— Ну да. Мне хотелось спросить…

— Так спрашивайте! Что ж вы молчите?

(никогда не думал, что это так сложно)

— Знаете, батюшка… Никогда прежде не думал, что стану просить у кого-то совета. И уж тем более помощи. Но если ты не в курсе, как жить дальше, то у кого и спрашивать, как не у священника, ведь так?

— Неужели вы его поймали?

— Кого?

— Ну, этого… который пытался мои документы украсть! Нашли, да?

— Да нет. Я не по этому делу. Я по другому.

— Жалко. Я надеялся, что органы все же прислушаются к тому, что я вчера сообщил. Давайте, чтобы не стоять под дождем, зайдем ко мне. Я живу прямо вот тут, при соборе.

Квартира у священника оказалась не очень большая, но довольно уютная.

— Можете не разуваться. Проходите на кухню. Чаю хотите?

— Спрашивать что-нибудь кроме чаю, наверное, будет бестактно, да?

— Что?

— Не обращайте внимания.

Батюшка снял с шеи большое распятие, поцеловал его и убрал в ящик комода. Потом через голову стянул подрясник и остался в рубашке и джинсах. Щелкнул чайником и сел за стол напротив Стогова.

Они помолчали.

— Чистенько тут у вас.

— Прихожанка одна вызвалась помогать по хозяйству. Три раза в неделю все пылесосит да намывает. И денег за это совсем не берет. Ну, и матушка моя… в смысле, супруга. Она сейчас у сестры, в Курске.

— Да?

— Я ведь священником-то недавно. Раньше директором зверофермы был. Мы пушного зверя на продажу растили. Потом ферма развалилась, жили, можно сказать, впроголодь. А у меня ведь двое детей. Так что вот, рукоположился. Теперь служу родине здесь. Живем, в общем-то, даже лучше, чем в прежние годы.

— Разве так бывает?

— Как?

— Ну, просто взять и из директоров фермы стать священником?

— А как еще? Священники, по-вашему, не люди, что ли?

— Как-то я это себе немного иначе представлял. То есть вы даже и не учились?

— Где?

— Ну, хоть где-нибудь?

— Почему не учился? В школе учился.

— И все?

— А почему вы спрашиваете?

— Я думал, нельзя стать священником, если у вас нет определенного образования.

— При чем тут образование? Чтобы стать священником, образование совсем не главное. Главное, родину любить.

— Мне казалось, главное в Бога верить.

— Нет, ну и это, конечно, тоже.

Он встал, выставил на стол чашки с блюдцами, из холодильника достал варенье. Стогову ужасно хотелось курить. А разговаривать больше совсем не хотелось. Зря он сюда пришел.

Потом батюшка все-таки спросил:

— А что вы хотели спросить-то?

— Да, наверное, уже и ничего.

— Ничего?

— Если честно, мне хотелось спросить у кого-нибудь, как жить правильно. Но я, наверное, спрошу в другой раз.

— А чего тут сложного? Я вот как думаю? Главное, быть хорошим человеком.

— Не знаю. Все мы, наверное, неплохие. И даже я — тоже неплохой. А творю исключительно всякие свинства.

— Что ж вы так? Все-таки милиционер. Родине служите.

— Я не милиционер. Я консультант милиции по вопросам искусствоведения.

— У-у! Жалко. Я-то думал, вы при исполнении.

Он с громким хлюпаньем отпил из чашки. Стогов к своему чаю даже и не притронулся. Не то чтобы чай был не вкусным, просто по утрам он предпочитал немного не такие напитки.

— Все-таки зря вы его вчера не арестовали.

— Кого?

— Этого подрядчика. Или как он там себя называет? Я ведь его своими глазами видел. Никаких сомнений быть не может.

— Да?

— Скользкий тип. И ведь, главное, нет в нем никакого страха! Оттяпал монастырскую землю и думает, будто это ему просто так с рук сойдет! Не может такое с рук сойти, понимаете? Никак не может! Потому что это не просто участок, а монастырская земля!

— Зачем она вам? Там же и вправду только старый туалет стоял.

— А мы бы сдали землю в аренду. И пустили бы деньги на какое-нибудь благое дело.

— Например?

— Храм бы отремонтировали.

— Так они же вам его и так за свой счет ремонтируют.

— Ну, не знаю. Мало ли на свете благих целей? Страна-то, посмотрите, только-только возрождаться начала. Только-только новые люди родились. Неизуродованные прежней идеологией. Родину любящие. Людям служить готовые. Нормальные, можно сказать, люди. Я вообще, вы знаете, оптимист. Верю, что постепенно такие, как этот жулик, исчезнут и все у нас будет нормально. Два-три поколения, и страна вернет себе прежнее могущество.

Стогов еще раз посмотрел на стоящую перед ним чашку. Действительно, что ли, выпить чайку?

— А что делать с теми, кто не хочет восстанавливать могущество?

— Что вы говорите?

— Не обращайте внимания. Я, пожалуй, пойду.

Уже дойдя до прихожей, он все же обернулся и спросил:

— Слушайте, а что у вас там за бумага?

— Бумага?

— Ну, в сейфе. Вы говорили, что без нее эти строители не смогут начать работы.

— О-о! Это не просто бумага! Вы даже и представить себе не можете, какая в этой бумаге заключена силища! Как-нибудь в следующий раз я вам обязательно покажу.

Стогов сказал «Ладно». Еще он сказал «Тогда буду ждать следующего раза». Он не знал, что следующего раза у них с батюшкой не будет.

8

Он вышел на улицу, снова задрал голову, чтобы посмотреть на колокольню, а когда опустил, то обнаружил, что прямо перед ним стоит вчерашний тип в галстуке. Причем галстук у него на этот раз совсем другой, хотя и без сомнений, тоже очень дорогостоящий.

— Доброе утро!

Стогов вытащил из кармана сигареты, прикурил и только после этого кивнул в ответ.

— В такую рань — и уже с вопросами к потерпевшему?

— Да я скорее по личному делу.

— Хотели исповедаться?

Стогов скосил на него глаза, но ничего не ответил.

— Извините, наверное, дурацкая шутка. Не хотел трогать ваше privacy. Мы вчера толком не познакомились. Меня зовут Анатолий.

Стогов подал протянутую руку и тоже представился: «Илья».

— Вы к себе в отделение? Я как раз в ту же сторону. Хотите, подвезу?

Стогов кивнул еще раз. Тащиться под дождем до троллейбусной остановки не хотелось. Машина у Анатолия была дорогая, а внутри было тепло и уютно. Дверца за ним захлопнулась тихо, будто книжка.

Анатолий вывернул руль, с трудом развернулся на тесной парковке у собора и вырулил на проспект.

— Вы не подумайте, что я против религии. Просто то, как это делается у нас в стране, всегда вызывало во мне чувство брезгливости.

— А как это делается у нас в стране?

— На днях я тут стоял в пробке рядом с другой церковью. А мимо шел взвод военных курсантов. Когда они подошли поближе, взводный скомандовал: «Рота! Шапки долой! Крестимся!». И все по команде перекрестились. Вы не находите, что это немного перебор?

Стогов даже не стал пожимать в ответ плечами. Он сидел в мягком сидении с подогревом, вполуха слушал включенное в машине радио, а что именно говорит ему хозяин машины, почти пропускал.

— Я до семнадцати лет ведь в Англии жил.

— Да?

— Там школу закончил, там жизненного опыта набрался.

— Да?

— Меня родители отправили учиться в Англию еще ребенком. Старший брат остался здесь, а насчет меня отец решил, что имеет смысл вложиться в хорошее образование. Первое время сложно было… новый язык, все не так, как дома. Зато, едва вернувшись, я сразу получил свой нынешний пост.

— Да?

— Не знаю, может в этом дело? Какие-то вещи, которые для людей, выросших внутри страны, вполне естественны, мне кажутся полной дичью. Я когда к этому служителю культа первый раз знакомиться пришел, он сунул мне свою руку прямо в лицо. Типа, на! целуй! Я ему довольно вежливо объяснил, что руки при встрече стоит целовать только хорошеньким девушкам. Меня так учили в той английской школе, которую я закончил. Знаете, что он мне ответил?

— Посоветовал там в Англии и оставаться?

— Точно! Я думаю, знаете, в чем тут проблема?

— В чем?

— Все эти батюшки, они ведь родом из деревни. И те, кто ходит в их золотоглавые храмы, тоже. А я вот в деревне никогда не жил, и жить не хочу. Мы с вами другие, на них не похожие. И цели в жизни у нас с вами совершенно не те же самые, что у этого попа. Поэтому нам никогда друг друга не понять. Разница между городскими и деревенскими жителями есть в любой стране. Но только у нас это выглядит так, будто в одной стране живет два совершенно разных народа.

Машина свернула с набережной на проспект. До отдела оставалось всего несколько кварталов, но ехать приходилось медленными рывками: на сколько хватало глаз, проспект был забит мокрыми машинами. Стогов подумал, не спросить ли у водителя разрешения закурить в салоне, и ровно в эту же самую минуту в дверь священнической квартиры, из которой Стогов вышел лишь двадцать минут назад, кто-то настойчиво позвонил. Батюшка отпер и, увидев, кто именно перед ним стоит, заулыбался:

— Снова вы? Забыли чего-то?

— Ага.

— Так проходите. Чего мы в дверях?

Человек, стоявший перед ним, сказал, что ничего-ничего. Он буквально на минутку. После чего достал из-под куртки пистолет и выстрелил священнику ровно в серединку лба. Однако Стогов ничего этого еще не знал. Машина, в которой он сидел, продолжала тихонечко ползти вперед, а парень за рулем продолжал заливаться:

— Но, вы знаете, при всем при этом я оптимист. То, что сейчас происходит, это что-то вроде болезни роста. Лет сто назад руки попам целовали по всему миру. Там, где целуют и до сих пор, дела идут не очень. А там, где сегодня больше не целуют, а занялись вместо этого делом, и с экономикой все ОК, и страны расцвели. Кто у нас сегодня ходит в церковь? Либо старушки, либо провинциалы. Городская молодежь предпочитает 3G-интернет. Со временем эта молодежь подрастет, разбогатеет, займет высокие посты, отправит детей учиться в хорошие университеты. А потом уже их дети подрастут, и тоже разбогатеют, и тоже отправят детей учиться в еще лучшие университеты. В общем, я думаю, со временем все станет нормально. Три-четыре поколения, и у нас в стране жизнь станет ничем не хуже, чем в Великобритании.

— А до этого?

— Что «до этого»?

— Ну что делать, пока три-четыре поколения не сменились?

— Не знаю. Но думаю, пока придется отсиживаться в Лондоне.

Машина наконец поравнялась с отделом. Анатолий сказал, что вот они и приехали. Прежде чем вылезти под дождь, Стогов все-таки задал вопрос, который и вправду, здорово его интересовал:

— А что хорошего будет у нас в стране через три поколения?

— Не знаю. Но плохое к тому времени точно должно исчезнуть. Люди наконец смогут свободно заниматься бизнесом. Ездить по свету. Жить как везде.

— Я бы вот не хотел заниматься бизнесом.

— Да? А чего бы вы хотели?

— В том-то и дело, что не знаю. Одни зовут меня строить великое и непобедимое государство. Другие предлагают уехать и отсидеться в Лондоне. А мне и строить не хочется, и уезжать некуда. А самое главное, у меня в запасе нет трех-четырех поколений.

Анатолий только покачал головой. Стогов вылез из машины и дошагал до входа в управление. И обнаружил что там, у самых дверей, его уже ждет майор.

— Откуда это ты на такой машине?

— Да так. По делам ездил.

— По делам?

— Выполняя ваше распоряжение, утром решил заехать к вчерашнему священнику. А где Осипов?

— Это я у тебя хотел спросить.

— У меня. А почему?

— Дело в том, что по поводу твоего священника нам только что звонили.

— И что сказали?

— Кто-то насквозь прострелил ему голову. Ты не знаешь, кто?

9

В эту минуту картина полностью сложилась у Стогова в голове. Хотя что тут к чему, он в общих чертах понимал уже в позапрошлый четверг. Тогда генерал из Управления как раз вызвал их для беседы и попросил не рассказывать прессе о том, что случилось в тоннеле метро. А когда после беседы с генералом он, Стогов, вышел на улицу, ему как раз и позвонила Александра.

— Вам удобно сейчас говорить?

Он тогда сказал, что неудобно. Он еще не знал, что следующим утром первый раз проснется у нее в квартире. Но она все равно настояла, чтобы они встретились. Именно в тот вечер он сделал первый шаг по пути, который, в конце концов, привел его в наглухо замурованный лифт, застрявший в нескольких десятках метров под поверхностью земли.

Встретиться и поговорить они договорились в небольшом кафе на Фонтанке, напротив Летнего сада. Когда он пришел, она уже сидела за столиком. В кафе негромко играло радио. Тогда все, что она ему рассказала, особенно интересным Стогову не показалось. Говорила она, например, о том, что службе собственной безопасности их Управления удалось засечь несанкционированное проникновение в квартиру майора.

— Что это значит?

— Кто-то аккуратненько вскрыл дверь и побывал в его квартире.

— И что именно у него пропало?

— Ничего.

— Ничего? Зачем тогда влезали?

Она пожала плечами. Даже плечи у этой женщины были удивительно красивыми. Стогов еще раз подумал над тем, что она ему только что сказала.

— Почему вы говорите об этом мне? Расскажите об этом майору. Это же его квартира.

— Через день после того, как кто-то побывал у майора дома, на телефон (дальше она назвала длинный и совершенно незнакомый ему номер) послали MMS. Небольшую фотографию.

— А чей это номер?

— Вы не знаете? Это номер жены майора.

— С какой стати я должен знать телефон жены своего начальника? — попробовал возмутиться Стогов.

— С той, что на присланной фотографии были изображены ваши кеды.

Он удивился:

— Мои кеды? Кто-то сфотографировал мои кеды и прислал фотку жене майора?

— Да.

Он подумал, что если бы такой снимок прислали ему, то он бы, наверное, удивился. Открываешь эмэмэску, а там чьи-то кеды.

— Кому понадобилось фотографировать мои кеды? Какой в этом смысл?

Она еще раз пожала плечами.

— Вы бы обрадовались, если бы узнали, что ваша собственная жена имеет отношения с парнем, которого вы ненавидите больше, чем младший Джордж Буш ненавидит бен-Ладена? Как минимум такая фотография полностью парализует работу вашего отдела. Дальше вы с майором перестанете расследовать поступающие заявления, а попытаетесь окончательно сжить друг дружку со света.

— А как максимум?

— Думаю, если бы в порыве ревности майор бы вас застрелил, отправитель MMS, наверное, остался бы доволен.

— Застрелил бы меня? Ну, да. Все вроде логично.

(Брызнувшее стекло… Заверещавшая барменша…

Он в тот вечер был слишком пьян, чтобы хорошо это запомнить… Вроде бы в тот вечер они с Осиповым искали украденную рукопись… хотя, может, это было и не в тот раз.

Когда он обернулся, витрина уже рушилась на асфальт тысячью стеклянных искр, а в полу кафе чернела небольшая дырочка. След от пули. Двумя сантиметрами выше, — и этот след вполне мог чернеть у него во лбу…

Вроде бы так он подумал, когда обернулся. Хотя, может, и нет. Он действительно очень плохо запомнил тот вечер…)

Потом она рассказала ему еще несколько странных историй, касающихся работы их отдела. Истории показались Стогову настолько удивительными, что выпить он решил сразу же, не откладывая. А еще через пару часов уже оказался у Александры дома и больше оттуда уже не уезжал. Так с того вечера там и жил.

Тем вечером он впервые задумался над несколькими вопросами. Попытался найти на них ответы. И вот теперь, сидя на полу в грязном лифте, он отлично знал, что здесь к чему.

Стало ли ему от этого легче?

Не факт.

10

Подниматься в квартиру убитого священника Стогов не стал. Остался во дворе и просто смотрел, как туда-сюда снуют молоденькие милицейские офицеры в форме и без формы, медики, эксперты, парни с фотокамерами и черт знает кто с причудливыми приборами наперевес. Все это он видел миллион раз. И прекрасно знал: все это совершенно бессмысленно. Фотографии подошьют к делу, и больше никто и никогда на них не взглянет, рапорты и протоколы потеряются, а на суде будет принято решение, которое никак не вытекает из результатов проведенных экспертиз. Кто-то отправится в тюрьму, кто-то получит повышение по службе. А потерпевшего просто закопают в землю, и все станут жить дальше так, будто этот человек никогда и не рождался на свет.

Он задрал голову и в сто первый раз за утро посмотрел на колокольню. Надо же: только сегодня утром он разговаривал с человеком, который теперь (совсем мертвым) лежит наверху, в своей квартире. В своей, вымытой руками добрых прихожанок, квартире.

(когда-нибудь таким же мертвым окажусь и я сам)

Из собора вышел майор, а из парадной, в которой жил священник, почти одновременно показался Осипов. Оба они направились к месту, где курил Стогов: майор справа, а Осипов слева. Некоторое время Стогов пытался угадать, кто дошагает первым. Дождь сыпал на землю мелкую водную пыль. Может быть, приличные запасы воды у него уже кончились.

— Ну что? — наконец сказал майор.

— Насчет чего?

— Пошли?

— Куда?

— Как куда? Искать вчерашнего парня в галстуке. Как там его звали?

— Анатолий? — подсказал Стогов.

— А зачем нам его искать? — попробовал спорить с начальством капитан. — Помните, какая у них перед тоннелем грязища?

— У тебя есть другие предложения? Нет? Ну, тогда не спорь, а шагай вперед.

Прежде чем они дошли до стройплощадки, все трое опять перепачкали брюки. Снова рычащая техника, снова мельтешащие люди в строительной одежде. Все как вчера. Только священник, который был с ними накануне, уже мертв.

Дошагав, наконец, до места, майор покрутил головой, пытаясь понять, к кому бы тут обратиться с вопросом. Рабочие в касках куда-то спешили, шустрые погрузчики разгружали громадные «КамАЗы», на них троих никто не обращал внимания. Майор отыскал среди рабочих одного, выглядящего поприличнее и велел позвать старшего. Через минуту к ним вышел мужчина тоже в рыжей каске, а под курткой у него была видна чистая рубашка и галстук. Майор показал ему свое удостоверение и перекрикивая шум техники, распорядился:

— Работы приостановить. Людей с площадки убрать. Быстро!

Мужчина с сомнением посмотрел на майора. Потом попросил еще раз глянуть на его удостоверение.

— Вы понимаете, что за подобные распоряжения придется отвечать? Кто будет оплачивать простой техники?

— А вы понимаете, что если вы их не выполните, я вас арестую? Лично арестую и отправлю на нары?

Мужчина вздохнул и ушел отдавать распоряжения. Вскоре на площадке повисла тишина.

— Где я могу найти руководителя работ?

— Я и есть руководитель.

— Не вас. Самого главного руководителя?

— Анатолия что ли? Он в тоннеле.

— Далеко это?

— Пятый подземный уровень. Метров шестьдесят под землей.

— Пятый подземный? — майор с сомнением посмотрел в сторону тоннеля. — Что там на этом уровне?

— Ничего. Самое дно. Там вы Анатолия как раз и отыщите. Лифт вон там.

Майор все еще смотрел в сторону тоннеля. Потом повернулся к мужчине и объявил:

— Так, уважаемый, не пойдет. Давайте-ка вы лучше нас лично проводите. На этот самый «пятый подземный». Заодно проконтролируете, чтобы людей из тоннеля тоже эвакуировали наверх. Работы ваши все равно приостанавливаются. И я думаю, что надолго.

Спорить строитель не стал: проводить, так проводить. Все вместе они втиснулись в кабину подъехавшего лифта, мужчина нажал нижнюю кнопку со значком «-5». Лифт не торопясь, пополз вниз.

(Они обо всем договорились еще накануне:

— Все запомнил?

— Да.

— До того, как он разговорится, брать его смысла нет. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Потому что потом расколоть его мы уже не сможем. Точно тебе говорю. Не колются такие парни на допросах. Можешь их бить, угрожать пресс-хатой, что хочешь делать. Не колются и все. И нам придется его отпускать. А если отпустим, то считай, все. Второго шанса взять его у нас с тобой, дружище, не будет, понимаешь?

— Понимаю.

— Ошибиться нельзя. Если есть вопросы, лучше задай мне их сейчас.

— Да нет у меня вопросов, — сказал он тогда. Хотя на самом деле, вопросов у него имелась целая куча.

Просто задавать их теперь, было уже бесполезно)

Осипов похлопал ладонью по стенке:

— Первый раз вижу такой странный лифт. Бронированный он у вас что ли?

— Специальная модель. По сути, не лифт, а шахтерский подъемник. Немцы разрабатывали: в случае возникновения экстренной ситуации, лифт переходит на полностью автономный режим. Воздуха и электричества хватает на три часа. Ну, или может быть на два часа сорок минут. Очень продуманное устройство.

Индикатор на стенке лифта показывал, что кабина уже миновала минус третий уровень и собиралась спуститься на минус четвертый. Продуманное немецкое устройство натужно гудело. Потом мужчина в каске спросил:

— Вы действительно собираетесь приостановить работы?

— Да.

— Надолго?

— Если получится, то насовсем.

Он вздохнул:

— Черт его знает. Может, оно и к лучшему.

— Почему?

— Знаете, сколько людей у нас тут задействовано? Почти семьсот человек. И, по-моему, не осталось ни одного, который лично не подошел бы кло мне и не сказал, что у него плохие предчувствия. Особенно после того случая с затоплением метро.

Майор воодушевился:

— Так это было на вашем участке?

— Ровно под нами.

Лифт, наконец, остановился. Они вышли и огляделись. Плохо освещенное помещение с цементными стенами. Мусор под ногами, возде стены что-то вроде небольшой бетономешалки, налево уходит изгибающийся проход. Так сразу и не скажешь, что находятся они на глубине двадцать пятого этажа под дном главной городской реки.

— Анатолий должен быть на пятьдесят шестом участке. Это вон там. Проводить вас?

— Не надо, мы сами.

— Как хотите.

— А вы пока проследите, чтобы через пятнадцать минут в тоннеле никого не осталось.

— Хорошо.

Мужчина вернулся обратно в лифт и уехал наверх. В помещении они остались втроем.

— Ну, что? — сказал майор. — Пошли?

И они пошли.

11

Тоннель строители успели прокопать и вправду громадный. Особенно громадным он казался теперь, когда рабочие поднялись наверх, а технику заглушили. Похоже, кроме них под землей не осталось совсем никого. Стогов задрал голову вверх. Потолка при этом освящении было и не разглядеть.

Они молча шагали по тоннелю. Звук шагов метался между бетонными стенами. Майор посмотрел на Стогова:

— Это ведь было здесь, да?

— Не знаю. Я же ни разу тут не был.

Тот продолжал смотреть и молчал. Еще через несколько шагов Стогов неохотно кивнул:

— Ну, да. Это действительно похоже на старые советские лаборатории. Что вы на меня так смотрите? Думаете, я темню, не хочу рассказывать? На самом деле, я знаю только общую канву этой истории. Безо всяких подробностей.

— А меня и без подробностей вполне устроит. Просто расскажи, чем они тут занимались.

— В этом помещении шестьдесят лет назад создавали оружие. Самое страшное оружие, которое только можно придумать. Если бы они завершили работу, то никто из вас, дорогие коллеги не родился бы на свет. Более того: не было бы даже того «света», на который вы могли бы родиться.

Стогов вытащил из кармана сигареты и щелкнул зажигалкой. Майор поморщился, но говорить ничего не стал.

— Извините, но начать мне придется с небольшой лекции по физике. Иначе тут не разберешься. Известно ли вам, товарищ майор, что все на свете состоит из атомов? Вот и хорошо, что известно. У каждого атома есть ядро, и есть вращающиеся вокруг ядра электроны. Все вместе — как маленькая батарейка: ядро это плюс, электроны вокруг ядра это минус. Поле между плюсом и минусом не позволяет атому развалиться на части. Вы ведь, наверное, помните это еще со школы, да?

Майор покрутил пальцами в воздухе. В том смысле, что черт его знает, насчет школы. Давно это было.

— Суть не в этом. А в том, что физиков всегда интересовало, что будет, если поменять у этой батарейки знаки? Если ядро сделать минусом, а электроны, которые вращаются вокруг — плюсом? Теоретически это ведь вполне возможно. Для такого атома даже придумали особое название: «антивещество». Вот только в реальности его никто, конечно, не видел. Потому что расчеты показывали: одного-единственного атома антивещества достаточно, чтобы кердык наступил для всей нашей вселенной.

— Как это «для всей вселенной»?

— По расчетам выходило, что, едва появившись в нашем мире, такой анти-атом тут же вызвал бы что-то вроде короткого замыкания. То есть он сразу уничтожил бы какой-нибудь обычный атом, а вместе они уничтожили бы уже два атома, а вместе с ними уже четыре, а дальше процесс было бы уже не остановить. Просто яркая вспышка, и на месте нашей вселенной нет вообще ничего. Уничтожена была бы не просто жизнь на земле, или сама земля, или, к примеру, целая галактика, а даже место, где располагался наш с вами мир. Понимаете?

По лицу майора было видно, что он пытается представить себе всю эту картину и то, что удается ему представить, майору совсем не нравится.

— И для этого достаточно всего одного атома?

— Да.

Майор еще немного над этим подумал.

— Ну да. Перспектива не очень. А какое отношение все это имеет к нашему тоннелю?

— До какого-то момента разговоры об антивеществе были чистой абстракцией. Но после войны в СССР появились собственные ядерные реакторы. И у физиков появился шанс все эти гипотезы проверить. Более того: в 1951-м задача создать бомбу из антивещества была поставлена перед главным советским физиком, лауреатом Сталинской премии, орденоносцем, академиком и прочая-прочая-прочая Игорем Курчатовым.

Тоннель, по которому они шли, все никак не мог кончиться. Висевшие вдоль стен тусклые лампочки давали совсем мало света.

— Они хотели создать бомбу? Даже не один атом, а целую бомбу?

— Все, кто имел отношение к проекту, пишут, что задача была поставлена именно такая.

— И на кого ее сбросить?

— В пятидесятых годах, наверное, уже на американцев. Хотя может быть для начала и на Европу.

— Охренели что ли? Это же всем капец. Обоим воюющим сторонам.

— Вот и я об этом.

— Сделал он эту бомбу?

— Не так быстро. Прежде, чем мы продолжим, я хотел бы обратить ваше внимание на место, в котором мы находимся.

Стогов подошел поближе к стене тоннеля. В этом месте стенки были уже не бетонированными, а кирпичными. Он поковырял один из кирпичей пальцем. Тот оказался старым, трухлявым. Небольшой кусочек тут же отломился.

— Ну, да, — сказал он. — Именно так я все себе и представлял.

Осипов с майором смотрели на него и не понимали.

Стогов улыбнулся:

— Добро пожаловать в сокровищницу Ордена тамплиеров!

— Сокровищницу? А где же сокровища?

— Разве вы не видите? Прямо у вас перед глазами.

12

Он, похоже, ждал их. Они свернули последний раз и уперлись в бетонную стену. Дальше идти было некуда. Посреди тоннеля на небольшом ящике сидел Анатолий. Все тот же дорогой галстук и еще более дорогие часы. Все та же неторопливая уверенность в себе. Кроме него во всем тоннеле не оставалось ни единого человека: и рабочие, и инженеры успели подняться наверх. Громадное, будто подземный город и совершенно пустое пространство. Тусклые лампочки, гулко разносящиеся под сводами шаги. А он пристроился на пустом ящике и просто ждал, пока они втроем дошагают до места, где он их ждал.

— Здравствуйте, — сказал майор. — А мы за вами.

— За мной?

Майор вытащил из кармана брюк металлические наручники.

— Сейчас я надену на вас эти браслеты и выведу из тоннеля наружу. А вы не вздумайте сопротивляться. Мне вовсе не хочется застрелить вас при попытке к бегству. Хотя, если придется стрелять, не промахнусь.

Анатолий даже не изменил позу. Все так же сидел, уперевшись краешком ягодиц в деревянный ящик, и снизу вверх смотрел на них троих.

— Может, объясните, на каком основании собираетесь меня арестовать? А то ведь потом устанете разговаривать с моими юристами. Знаете, сколько их в нашей строительной корпорации?

— Оснований у меня целая куча. Вы слышали, что застрелили священника?

— А при чем здесь я?

— Человек, который утверждал, будто вы влезли в его собор, застрелен, а вы не при чем?

— У меня стопроцентное алиби. В момент убийства я подвозил вашего коллегу. Вот этого.

Он, наконец, поднялся на ноги, сделал шаг поближе и посмотрел Стогову прямо в глаза:

— Вы ведь это подтвердите, правда?

Стогов кивнул:

— Правда.

— Видите? У меня есть алиби, а у вас нет никаких доказательств. С какой стати я должен подставлять руки под ваши браслеты?

— Единственная нестыковка, — негромко проговорил Стогов, — состоит в том, зачем вы стали меня подвозить.

— Что?

— С чего вообще вы решили меня подвезти? Вам ведь не нужно было никуда уезжать. Никаких дел в том районе города у вас, вроде как не было. Тем не менее, вы дождались, пока я выйду из квартиры священника и сами вызвались меня подбросить. А когда подбросили, тут же вернулись к стройплощадке и залезли в самый дальний конец тоннеля. Почему?

Анатолий молчал.

— Понятно, что вам нужен был кто-то, способный подтвердить: когда священника убивали, рядом вас не было. И сотрудник милиции годится для этого, как нельзя лучше. Даже такой никудышный сотрудник, как я. Вам нужно было алиби, и вы получили алиби: посадили меня к себе в машину и долго кружными путями катали по городу. Но знаете, что? Затея-то все равно оказалась дурацкой. Пока вы меня везли, я обратил внимание на штуку, которую иначе ни за что бы не заметил.

Анатолий все еще молчал.

— Даже не спросите, что за штука? Хорошо, я скажу сам. Пока мы ехали, я обратил внимание, на то, как странно вы водите. Прежде, чем повернуть налево, всем корпусом разворачиваетесь и смотрите в ту сторону правым глазом. Я попробовал понять, зачем нужны такие сложные телодвижения и только тогда сообразил: вы просто ничего левым глазом не видите. Присмотрелся и обнаружил, что так и есть. Он ведь у вас стеклянный, этот левый глаз, да?

Анатолий молчал, а они, все трое, стояли, перекрывая ему путь к выходу из тоннеля. Лампочки по-прежнему почти не давали света, звуки все так же метались в пустом и гулком тоннеле, а они всего лишь продолжали разговаривать. Никто из мужчин не хотел первым переходить к активным действиям. Пока что никто даже не повысил голоса.

Анатолий кивнул.

— Это правда. Левый глаз у меня стеклянный. Последствия травмы в детстве. И что в связи с этим вы можете мне предъявить?

— О! — всплеснул руками Стогов. — Много чего! Просто целую кучу всего! Вы даже не представляете, какое множество обвинений я смогу предъявить вам на этом зыбком основании! Я смогу обвинить вас в краже шпаги барона Мюнхгаузена у нас из отдела. В незаконном проникновении в квартиру нашего майора. В попытке убийства меня лично и нанесении ущерба тому кафе с большими витринами, где в момент несостоявшегося убийства я сидел.

— Это все?

— Нет, не все. Еще вы, Анатолий, украли у меня кеды. Они хоть и были старые, но я их любил.

Стогов молчал и смотрел на него в упор. А Анатолий смотрел на него. Никто не спешил, никто не пытался делать резких движений. В тоннеле было тихо, и мужчины тоже совсем не повышали голоса.

Потом майор сделал два шага вперед и аккуратно надел на запястья Анатолию металлические наручники. Сопротивляться тот не пытался. На свои скованные руки он посмотрел так, будто всего лишь немного их перепачкал. Сейчас он отыщет носовой платок, вытрет кляксу и все снова будет отлично. Чего бы там не предпринимали эти забавные милицейские офицеры, в конце-концов выйдет-то все равно так, как хочет он.

— Вы понимаете суть предъявленных вам обвинений? — спросил майор.

— Забавный вопрос, — усмехнулся он. — Думаете, я стану отпираться? А я вот не стану. Зачем? Здесь, в тоннеле с вами одни. Никто не узнает, о чем мы говорили. Допустим, вы правы: все перечисленное сделал я. И шпагу украл, и в квартиру проник. Но когда мы выйдем из этого тоннеля на поверхность, вам ведь придется весь этот бред как-то доказывать. А доказать его вы не сможете. Понимаете, о чем я? Я поднимусь с вами наверх, доеду до вашего отдела, — и что? Через три часа вам придется меня отпустить.

— Но я попробую, — сказал майор. — Вдруг не придется?

Он слегка подтолкнул Анатолия в спину. Тот послушно зашагал вперед. Тоннель в этом месте был не очень широким. Шагать пришлось парами: Анатолий и Стогов впереди, майор с Осиповым сзади. Чем ближе к лифту, тем светлее становилось вокруг. Интересно, думал Стогов, неужели им дадут просто взять и выбраться из тоннеля? Увидеть все то, что они увидели, надеть на Анатолия браслеты и увезти его в отдел? Неужели не будет хотя бы попытки всех их тут задержать?

— Три часа, — сказал Анатолий. — Три часа и вам придетмся извиняться за все, что вы тут вытворяете.

Стогов скосил глаза на Анатолия и сказал:

— Вы так ничего и не поняли. Ничего из перечисленного инкриминировать вам никто не собирается. Жаль признавать, но потеря любимых кед так и останется всего лишь моей личной трагедией. Обвинения вам будут предъявлены совсем иные.

— Расскажете, какие?

— Вас будут судить за присвоение бюджетных средств.

— А при чем здесь бюджетные средства? — искренне удивился Анатолий.

— Вы не понимаете? Посмотрите вокруг. Сколько времени ваша строительная компания роет свой тоннель под Невой? Месяца четыре? Пять? И надо же: тоннель-то почти готов. О чем это говорит?

— О том, что мы очень быстро работаем?

— Что тоннель был почти готов и до вас. От городского правительства вы получили деньги на проведение работ, да только рыть вам ничего и не пришлось. Как я понимаю, вы всего лишь укрепили цементом уже готовые стены, не так ли? С правого берега под дно Невы вел старинный ход восемнадцатого века. С левого — послевоенный тоннель сталинских физиков. Эти два тоннеля разделала лишь небольшая перемычка. Вам осталось лишь сломать ее и тоннель готов. Что это, как не расхищение бюджетных средств?

— Что за бред? — скривился Анатолий. — Откуда у нас в городе тоннель восемнадцатого века?

Стогов на ходу повернулся к майору с Осиповым:

— Вы еще помните, с чего началась эта история? Я ведь как-то уже начинал ее рассказывать… Двести с чем-то лет назад с острова Мальта в Петербург перебрался Мальтийский рыцарский орден. Некогда это была чуть ли не самая состоятельная организация Старого света. Но века шли, рыцари растеряли почти все, что имели. Турки выгнали их с острова Родос, Наполеон изгнал с Мальты. И вот, грустный финальный аккорд: последним пристанищем Ордена стала столица Российской империи. Именно сюда магистр решил вывести все то, что уцелело от орденских сокровищ.

— Сорок две подводы золота?

— Не только золота. Там были драгоценные камни, произведения древнего искусства, целые сундуки жемчугов, старинные рукописи. В общем, все то, чему положено храниться в сокровищнице рыцарского ордена с почти тысячелетней историей. Ценный груз прибыл в Северную Венецию и тут встал вопрос: куда его здесь можно сгрузить?

— И его спрятали в тоннелях под Михайловским замком?

— Бинго! Только ради этого Михайловский замок и был возведен. Знаменитый международный авантюрист, прусский барон Мюнхгаузен подал идею, а уж российские самодержцы воплотили ее в жизнь. Сперва был прорыт уходящий под дно Невы тоннель. Потом внутри тоннеля были замурованы сокровища. А уж под конец, чтобы скрыть следы и сокровищ, и тоннеля, надо всем этим был в темпе выстроен замок. Тайна, похоже, была известна лишь двум людям на свете: императору Павлу и барону Мюнхгаузену. А что было дальше, вы знаете и без меня. По приказу Павла барона убили, а еще месяц спустя, сподвижники Мюнхгаузена задушили уже самого императора. После этого всем стало казаться, что сокровища потеряны навсегда.

Анатолий хотел что-то спросить, но шагавший позади него Осипов спросил быстрее:

— Тоннель — вот он. А где же золото?

— Погоди, дружище. Не так быстро. Это ведь не вся история, а только половина. Через двести лет после смерти и похорон барона Мюнхгаузена начинается ее вторая часть. Перед советскими физиками была поставлена задача, создать самое грозное оружие в истории человечества. В тот момент всем казалось, будто Третья мировая неизбежна. Что янки начнут кидаться своими атомными бомбами на Красную площадь буквально завтра. И этому нужно было хоть что-то противопоставить. Поэтому физикам было обещано любое финансирование, любые необходимые материалы, любые премии, — лишь бы бомба из антивещества была бы готова в срок.

— Они справились?

— Не знаю. Честно, не знаю. Судя по тому, что писали выжившие участники проекта, справились. В старых тюремных корпусах Петропавловской крепости они построили циклотрон. Когда выяснилось, что циклотрон хиловат, Берия пригнал на стройплощадку несколько тысяч зэков и те в темпе прокопали под дном Невы здоровенный тоннель. Там установили аппаратуру уже какой-то вообще невиданной мощности. К марту 1953-го все было готово. И тут проект неожиданно прикрыли. То ли Сталин умер, и стало не до того. То ли что-то у физиков пошло не так. Входы и выходы в тоннели залили бетоном, даже не попытавшись вывести оттуда людей.

Он повернулся к Анатолию:

— Вчера вечером я специально поболтал с несколькими вашими работниками. Они говорят, что когда вы расчищали тут завалы, пол был в несколько слоев засыпан человеческими черепами.

Анатолий только скривился:

— Я редко выезжаю на объекты. Предпочитаю работать в офисе.

Майор, шагавший сзади, локтем толкнул Осипова в бок:

— А складно наш консультант излагает. Ты бы, капитан записывал. Тем более, что у тебя и почерк, — самый красивый в отделе.

— Спасибо, товарищ майор.

— Всегда удивлялся, как это ты без своего пальца пишешь? Неудобно ведь. Без пальца-то.

— Привычка, товарищ майор.

Они почти дошли до лифта. Средним пальцем правой руки Осипов нажал кнопку вызова кабины. Где-то далеко в шахте загудел механизм подъемника. Капитан всегда вызывал лифт нажатием именно среднего пальца: дело в том, что указательного на той руке у него не было. Вернее не то, чтобы палец отсутствовал полностью, одна фаланга все-таки сохранилась, но вот двух верхних фаланг у пальца не хватало.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказал капитан.

— А что ты спросил? — задрал брови Стогов.

— Я спросил, куда же все-таки делись сорок две подводы тамплиерского золота?

Стогов смотрел на его лицо и удивлялся тому, как неважно Осипов выглядит. Круги под глазами, капли пота на верхней губе. Почему-то эта последняя деталь Стогову не нравилась особенно.

(почему он не вытрет эту свою губу?)

— Сорок две подводы? С ними произошло то, что должно было произойти. Неужели ты не учил в школе химию?

— Стогов, ты можешь не выкаблучивать? Просто скажи, где оно, это золото!

— Странно, что тебя так волнует этот вопрос. На твоем месте я бы волновался совсем о других проблемах.

— Других проблем у меня нет.

— Ошибаешься, дружище. Ты даже не представляешь, какое огромное количество проблем свалится на тебя, когда мы поднимемся из этого тоннеля наверх. И первую я могу назвать прямо сейчас, хочешь? Думаю, что в самое ближайшее время наш майор в кровь разобьет тебе лицо. А знаешь, почему?

Майор, с интересом прислушивавшийся к их разговору, сказал:

— Этого пока даже я не знаю. С чего это мне разбивать симпатяге капитану лицо?

Стогов вытащил из кармана сигареты, прикурил и, морщась от дыма, сказал:

— С того, что это именно он поместил фотографию моих кед в телефон вашей жены.

13

Сегодня он проснулся оттого, что ему вдруг показалось, будто осень кончилась и, если выглянуть в окно, то там будет лежать снег. Ощущение было очень отчетливым. Он даже чувствовал запах этой начавшейся зимы. Вскочил с постели, дошлепал голыми ногами до окна, выглянул наружу.

Никакого снега там, разумеется, не было. Город по-прежнему утопал в потоках низвергающейся с небес воды. Наверное (подумал он) так теперь будет всегда.

(надо же…

все это было лишь сегодня с утра…

а кажется, будто полторы жизни тому назад…)

Александра еще спала. Он сходил на кухню за сигаретами, а потом вернулся к окну и долго смотрел на мокрые крыши. Эта осень должна была кончиться, думал он. Потому что дальше так просто невыносимо. Слишком уж плохо все у него было каждой осенью. Слишком уж похожа была каждая новая осень на ту, когда для него все кончилось.

(У его жены была собака. Совсем маленькая: йорширский терьер. Странное животное, единственное предназначение которого состояло в том, чтобы красиво (вместо подушки), валяться на диване. Когда вечерами они с женой тоже ложились на диван, он, бывало, чистил жене мандарины, а собака норовила выхватить дольку из рук.

Он никогда не слышал, чтобы собаки любили мандарины. Но ее собака очень их любила.

Потом, когда жена от него ушла, он еще долго находил какие-то связанные с собакой предметы. Погрызенный резиновый мячик. Вскрытую пачку корма. Странно: ни единой вещи, связанной с ушедшей женой он не находил в их бывшей квартире ни разу. Зато вещей, принадлежавших собаке, находил довольно много)

За окном понемногу светало. Он успел выкурить еще одну сигарету, а Александра успела проснуться и из ванной теперь доносился плеск воды: каждое ее утро начиналось с душа. Его новая девушка была очень правильной и чистоплотной. А сам он — нет. Прислушиваясь к себе самому, иногда он слышал как там, внутри, тикает часовая бомба. Рано или поздно она бабахнет и вдребезги разнесет его жизнь. Как уже разнесла в тот раз, с женой. И слушая это тикание, он каждый раз думал о том, что может быть не стоит и пытаться что-то изменить. Зачем врать себе самому: никогда в жизни он не станет таким парнем, как нужен этой высокой чистоплотной девушке. Скоро их отношения кончатся. Может быть, их не стоило и начинать.

Так спокойно, как с Александрой ему не было еще ни с кем. После всего того кошмара, в который за последние месяцы превратилась его жизнь, он снова получил возможность перевести дух. Остановиться, хоть ненадолго протрезветь и попробовать сообразить, что дальше? Ему казалось, что может быть, впереди обнаружится какой-то просвет. Шанс какой-то другой жизни. Но он не обнаружился. Стоя перед забрызганным окном, он думал, что скоро уйдет и из этой квартиры тоже. Как уже ушел из квартиры, где жил с женой.

(Он ушел и жизнь тогда кончилась.

Все, что было дальше, уже не то.

Когда через полгода он слегка пришел в себя, то обнаружил, что гноящиеся раны на вскрытых запястьях почти совсем зажили, а сам он работает в милиции.

Странное место работы для такого парня, как он. Но больше никуда его все равно не брали, а тут он мог спокойно пить свой алкоголь и ждать, что может быть придет момент, когда он окажется в состоянии попробовать начать жизнь заново.

Еще раз.

Уже без нее)

С кухни послышался ее голос:

— Кофе пить будешь?

Он раздавил в пепельнице едва прикуренную сигарету и сказал, что да, будет. Прежде, чем отойти от окна, еще раз посмотрел на мокрые крыши. Из ее квартиры их было видно до самой площади Восстания.

С этой историей (думал он всего лишь сегодня с утра) пора завязывать. Недаром же ночью ему приснилось, будто осень кончилась и за окном лежит снег.

Майор повернул к нему голову и спросил:

— Тебе чего-нибудь жалко?

Вопрос был дурацкий, но Стогов понял, о чем это. Воздуха и электричества в лифте должно было хватить на три часа. А они сидели здесь уже почти три с половиной. Сперва им казалось, будто проблема не очень серьезна: их хватятся, их вытащат. Но чем дольше Стогов думал, тем яснее понимал: некому будет их искать. И вытаскивать некому. Рабочих в тоннеле нет, майор сам велел им убираться. Сказать коллегам, куда направляются, они не успели. А если кто-нибудь и проявит интерес, то капитан Осипов постарается, чтобы искать их именно здесь, именно на пятом подземном уровне недостроенного тоннеля под дном Невы, никто бы не стал.

Так что вопрос был очень верным. О чем и думать еще, как не о том, что именно ты не успел сделать в этой недлинной жизни.

— Ничего не жалко. Все было правильно. Все успел.

— А библиотеку Ивана Грозного так и не нашел…

— Да и хрен с ней.

Они еще помолчали. Стогов подумал, что может быть последнее, чего бы ему хотелось, это выкурить сигарету. Да только кислорода в лифте осталось так немного, что наверное не хватит даже на то, чтобы ее зажечь.

Наверное, им стоило четче договориться обо всем между собой. Да только, что уж теперь об этом. Майор как обычно предпочитал ввязаться в драку, а там посмотрим. А Стогов в таких делах и вообще мало чего понимал. Короче говоря, правильно среагировать они не успели. Как именно Анатолий сбил его с ног, Стогов так и не понял. Просто яркая вспышка в глазах, и он уже неудобно завалившись, лежит на полу. Осипов провозился с майором чуть дольше, но результат был точно таким же.

Анатолий несколько раз ударил Стогова носком дорогого ботинка. Целился он в голову, но Стогов прикрывал голову руками и ботинок попадал куда-то в плечо. После этого Анатолий ухватился за капюшон его куртки и рывком приподнял с пола. Внутри головы немного гудело. Чтобы не упасть, он оперся рукой о стену. Прямо перед ним Осипов упирал дуло своего служебного пистолета майору ровно в лоб. Лицо у Осипова было злое и решительное. Стогов удивился: с этим парнем он выпил целое озеро крепкого алкоголя и еще большее количество алкоголя не очень крепкого… на протяжении нескольких последних месяцев ни с одним другим человеком он не проводил времени столько, сколько с ним. А теперь капитан стоял перед их общим милицейским начальником и упирал дуло пистолета тому в лоб.

— Оба встали! Быстро!

Даже голос у Осипова был какой-то другой… не тот, что у Осипова прежнего.

— Вперед! В лифт! Я сказал, быстро!

Стогов с майором поднялись и зашли в подъехавший лифт. Столкнулись в дверях плечами, но все же зашли.

Прежде, чем двери лифта закрылись, майор все-таки сказал:

— Зачем ты это делаешь? Рано или поздно я же выйду отсюда, И ты знаешь, что в эту секунду тебе лучше оказаться где-нибудь далеко.

— Ты никогда отсюда не выйдешь. Никто не выйдет. Через полчаса тоннель будет затоплен. А я окажусь, действительно где-то очень далеко.

Двери лифта закрылись. Было слышно, как капитан Осипов и его брат Анатолий ушагали по тоннелю куда-то влево. Стогов оперся спиной о стенку и сполз на пол. Голова болела. Из разбитого носа струйкой стекала кровь. Стогов похлюпал носом и через некоторое время кровь идти перестала.

О том, что они братья Стогов догадался еще вчера вечером. И тогда же позвонил капитану, чтобы рассказать всю историю от начала до конца. Все эти упоминания о состоятельном брате из Англии, который способен одолжить Осипову дорогую машину, все эти обмолвки Анатолия о его семье, как-то сами собой сложились у него в голове во вполне внятную историю. Не очень реальную, выглядящую странной, — все-таки речь шла ни о ком-нибудь, а об их общем коллеге, которого он знал, чуть ли не лучше себя самого. Но зато эта история объясняла всю картину последних месяцев. И он набрал мобильный номер майора.

Сперва тот сказал, что Стогов сошел с ума. Разумеется, это — как еще он мог среагировать на столь бредовую версию? Потом немного подумал и сказал, что перезвонит через десять минут. А когда перезвонил, то говорил уже совсем другим тоном.

— Все сходится, — сказал он. — Правда братья они не родные, а сводные. Судя по нашей базе, этот одноглазый Анатолий жил с папой в Лондоне, а Осипов с мамой у нас. Вот ведь, сука.

Стогов молчал. Что он мог сказать?

— Ты думаешь, они с самого начала все спланировали?

— Вряд ли. Скорее уж, так совпало. Помните, как все началось? Из театра пропал карлик-актер. По ходу дела Осипов тогда узнал про сокровища. Не думаю, что он отнесся к истории всерьез. Скорее всего сперва любопытства ради просто стал наводить справки. А когда выяснилось, что тайник расположен под дном Невы, а работами по прокладке тоннеля руководит его брат, глупо было не попробовать. Он и попробовал.

— Вот, сука, — повторил майор.

Что конкретно теперь со всем этим делать, Стогов не понимал. Майор, судя по всему, тоже. План был понятен лишь в общих чертах. Спуститься в тоннель. Попробовать заставить их говорить. Кто бы мог подумать, что в результате оба они окажутся запертыми в клаустрофобически тесном лифте, а часы на мониторчике телефона станут показывать, что жизнь их кончится через несколько минут? Вернее, уже через несколько секунд.

— Ты, говорят, встречаешься с той блондинкой из аппарата генерала? — спросил майор.

— Кто говорит?

— Все говорят. Думаешь, можно встречаться с самой красивой девушкой управления и тебе никто не станет завидовать.

— Больше уже не встречаюсь.

— Сволочь ты, Стогов.

— Почему это я сволочь?

— Зачем ты бросил такую хорошую девушку?

— Не в этом дело. Никто никого не бросал. Просто оказалось, что дальше встречаться мы не можем.

— Я и говорю: сволочь ты, Стогов.

Он вздохнул. Вернее попробовал вздохнуть. Казалось, будто легкие сейчас взорвутся.

— Помните, у генерала в приемной вечно сидит такой симпатяга-парень? Что-то типа его адъютанта? У него еще такие нереально голубые глаза. Они с Александрой планировали пожениться. Все было серьезно. И тут появился я.

«А-а-а», сказал майор. Потом подумал и спросил:

— Если ты хочешь жить с ней, и она хочет жить с тобой, то при чем здесь этот адъютант?

— Не могу я так….

Майор подумал еще.

— И что ты станешь делать? Снова пить и через большие окна кафе смотреть на дождь?

— Нет.

— А что тогда?

— Умру сегодня в этом лифте и делу конец. А Александра со своим адъютантом пусть живет дальше.

Стогов закрыл глаза. Сегодня утром он проснулся оттого, что ему показалось, будто осень кончилась и, если выглянуть в окно, то там будет лежать снег. Кислорода в кабине не осталось, похоже, совсем.

Он лег на грязный пол лифта и умер. Вся предыдущая жизнь показалась ему неправдоподобным сном. И все, что было дальше — тоже.

14

Правда, как оказалось, умер он не насовсем. Как именно спасатели выпилили дверь лифта вспомнить потом так и не смог. Но вот гулкий стук их каблуков по тоннелю, когда носилки поднимали наверх, запомнил хорошо. У спасателей были широкие сильные спины, и какое-то время видел он только их. А потом, уже когда его вынесли из тоннеля наружу, увидел вдруг, что дождь кончился.

Вернее, все было не совсем так.

Сперва лифт неожиданно дернулся. Снаружи что-то загудело… первый раз за три часа, которые они провели в тесной кабине… и лифт дернулся. Майор приоткрыл глаза и прислушался. Ничего не происходило… некоторое время не происходило совсем ничего, а потом лифт дернулся еще раз и рывками двинулся наверх. Иногда он замирал, и тогда майору казалось, что все это неправдоподобный бред, но спустя секунду он начинал снова ползти… лифт упрямо поз наверх… и продолжалось это не просто долго, а ОЧЕНЬ долго… а потом лифт все-таки встал и снаружи послышался противный визг болгарки. Ничего приятнее этого звука майор не слышал прежде ни разу в жизни. Визг означал, что добрые и сильные мужчины-спасатели взрезали дверь.

Яркий свет, ворвавшийся в кабину, был прекрасен. Свежий воздух, ворвавшийся вместе с воздухом, был еще прекраснее. Никому кроме майора этот воздух не показался бы свежим, а свет ярким. Но для него (и для лежащего на полу Стогова) эти свет с воздухом означали жизнь. Еще какое-то время жизни. И пусть когда-то потом, когда-то в будущем, эта жизнь все-таки кончится… пока она будет по-прежнему продолжаться.

(Он все-таки сделает своей жене ребенка…

И уедет с ними двоими, с женой и новорожденным ребенком, туда, где тепло…)

За мускулистыми плечами спасателей показался сдвинутый на одно ухо берет защитного цвета. Ну, да, разумеется, это был их генерал. Старый, седой, еле держащийся на ногах, с обвислой кожей щек и артритными кистями рук, торчащими из манжетов камуфляжной куртки. Но, как и раньше, всегда появляющийся вовремя.

Опершись о стену, майор поднялся на ноги, одернул куртку и попробовал отрапортовать:

— Товарищ генерал!

— Вольно, майор…

Слева от генерала стоял его вечный голубоглазый адъютант, а справа — блондинка, которая никогда не родит его консультанту ребенка. Чуть позади толпились еще какие-то незнакомые офицеры. Все подтянутые, аккуратные, четко знающие, что делать в каждый отдельный момент жизни. Начищенная обувь, блестящие на мундирах знаки отличия. Смотреть на них майору было почему-то неприятно. Сам он чувствовал себя грязным, пропахшим черт знает чем, и растерянным перед жизнью, которая теперь расстилалась перед ним до самого горизонта.

Так и не пришедшего в себя Стогова, генерал распорядился унести. Спасатели подхватили его, уложили на носилки и засеменили ногами в сторону машины «Скорой помощи».

Глаз у генерала было почти не разглядеть из-за старческих морщин. Но смотрел он этими своими глазами майору прямо в лицо. Потом, наконец, сказал:

— Ничего не хочешь мне сказать?

— О чем?

— О золоте. Где оно?

— Вы про сокровища ордена?

— В рапорте ты указывал, что в этом тоннеле должно находиться сорок две подводы золота. Но тут ничего нет.

— Да, — сказал майор, — золота нет. Пока мы сидели в лифте, наш консультант говорил, что золото типа того, что испарилось.

— Испарилось?

— В тоннеле испытывали бомбу из антивещества. И в результате золото испарилось. Такая химическая реакция. Что-то там связанное с атомной массой и таблицей Менделеева.

— Твой консультант так прямо и говорил: из тоннеля испарилось сорок две подводы золота? Что-то я тебя, майор, перестаю понимать.

— Знаете, товарищ генерал, сам я не очень в этом разбираюсь. Но судя по тому, что рассказывал Стогов, так все и было. Золото, это ведь единственный металл, молекула которого не вступает в реакцию с антивеществом. Сталинские физики запустили свою бомбу и уже не могли ее остановить. Там ведь достаточно всего одного атома, чтобы погиб весь мир, понимаете? Если бы не эти сорок две подводы, всему конец. А так — золото вступило в реакцию с запущенной бомбой и испарилось. Пшик, — и ни золота, ни бомбы.

Генерал глянул на офицеров, стоявших рядом и нахмурился:

— Ладно, майор. Об этом мы еще поговорим. Позже.

Генерал развернулся и собрался, было, уходить.

— Разрешите, я тоже спрошу, товарищ генерал?

— Слушаю.

— Удалось ли задержать этих двоих… Осипова и этого… как его?.. короче, его брата… Удалось?

— Одноглазый оказал сопротивление и был застрелен. Вот им (кивок в сторону адъютанта). Капитан Осипов ранен при задержании и содержится в лазарете следственного изолятора. Дело раскрыто, ты, майор, молодец. Можешь дырявить погоны под новую звездочку. Еще вопросы?

Голова немного кружилась. Стоять навытяжку было тяжело, и в тот раз он так и не сказал генералу, что собирается написать рапорт. Решил, что скажет позже.

Генерал посмотрел на него и сказал:

— Тогда отдыхай.

Генерал, скрипя суставами, погрузился в дорогущую служебную машину и уехал. Мгновение спустя уехали и офицеры свиты. Стогова «Скорая» увезла еще до этого. Через полчаса вокруг тоннеля не осталось ни единой машины. Молодой священник, служивший в соборе, проводил их взглядом, а потом задрал голову. Дождь, похоже, и вправду кончился, а жизнь, похоже, и вправду, продолжалась. Впервые с самого лета небо было совсем прозрачным.

Священник был розовощеким, с реденькой светлой бородкой. Постояв немного на улице, он вернулся внутрь собора. Там было пусто. Настоятеля застрелили, вечерю служить было некому. В ризнице икона Калужской Богоматери была все еще сдвинута в сторону. Дверца сейфа с самого утра так и висела, выломанная на одной петле, а выброшенные оттуда бумаги рассыпаны по полу.

Священник подумал, что стоит попытаться навести хоть какой-то порядок. Нагнувшись, он поднял несколько бумаг, потом попытался закрыть раскуроченную дверцу сейфа, чтобы поставить на место икону, а потом понял, что работы тут не на десять минут и даже не на полчаса, и решил, что может быть этим стоит заняться позже. Он направился, было, к дверям, но машинально пробежав глазами поднятую с пола бумагу, которую все еще держал в руках, остановился, и перечитал текст повнимательнее.

Священники редко свистят от удивления. Тем более в помещении. Но этот присвистнул:

— Ничего себе!

В ризнице было прохладно. Но всего через несколько секунд он почувствовал, как сзади по шее у него противно стекает пот.

(Этого не может быть…

Этого просто не может быть…

Откуда здесь эта страшная бумага?)

Он покрутил листок в руках. Старый, явно дореволюционный. С наружной стороны сургучом прикреплена розовая, выцветшая ленточка.

Он облизал мгновенно пересохшие губы. Попробовал позвать:

— Отец Арсений! Дьяконы! Да куда ж вы все подевались-то?

Из соседней комнаты показался седобородый отец Арсений. Молодой священник молча протянул ему бумагу. Тот тоже молча ее прочел. По лицу было ясно: его прочитанное поразило не меньше.

— Где ты это взял?

— Вот тут лежало. Прямо у сейфа.

— Ты представляешь, что это означает?

— Представляю. Вернее, нет, не представляю. Что нам со всем этим делать-то?

— Знаешь, что? Об этом стоит доложить лично! И немедленно! Не-Мед-Лен-Но!

Они перекрестились, склонившись в поклоне, кончиками пальцев коснулись холодного пола и вышли из собора на улицу.

Content

Илья Стогоff
Проект «Лузер»

Эпизод первый Шпага барона

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эпизод второй Дело о потерянной голове

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Эпизод третий Исчезнувшая рукопись

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эпизод четвертый Преисподняя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Эпизод пятый Тень эмира

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Эпизод шестой и последний Бомба из антивещества

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14