Сергей Михайлович Голицын

Записки беспогонника

Книга «Записки беспогонника» публикуется впервые[1]. Она о Великой Отечественной войне 1941–1945 гг., участником которой С. М. Голицын — топограф и писатель, ставший военным строителем, — был с июля 1941 года. Он строил оборонительные сооружения, мосты, железные и автомобильные дороги под Москвой, Воронежем, Сталинградом, Черниговом и Бобруйском, в Польше и Германии. После окончания войны восстанавливал Варшаву и Гомель. Демобилизован в конце 1946 года. Награжден орденом Красной Звезды, медалями «За оборону Москвы», «За боевые заслуги», «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне». Воинского звания не имел.

«Записки беспогонника» — книга особенная. Это правдивая летопись четырех лет войны с подробными деталями событий, участником которых стал сугубо гражданский 32-летний отец семейства. Война показана со всеми ее ужасами, бессмыслицей, мрачными буднями, маленькими человеческими радостями, с ее тяжким трудом и, наконец, долгожданной Победой (за которую отданы почти 28 000 000 человеческих жизней).

Существуют разные ответы на главный вопрос о Великой Отечественной войне — почему победил Советский Союз, а не Германия? Шло время, и причины Победы трактовались в средствах массовой информации по-разному:

— победили народы СССР потому, что вели справедливую освободительную войну против злейшего врага человечества — фашизма;

— победа была одержана потому, что во главе стоял вождь всех народов И. В. Сталин;

— коммунистическая партия организовала все силы государства на отпор захватчикам. Лозунг «Все для фронта, все для Победы» воплощался в жизнь ежедневно и повсеместно;

— научно-технический потенциал и стратегические ресурсы СССР были выше, чем в Германии вместе с завоеванными ею странами.

Германская пропаганда причины поражения объясняла русским бездорожьем, страшными морозами, дикостью народа, не принявшего «новый порядок» на завоеванных землях, народа, не знавшего цены и не жалевшего человеческих жизней ни на фронте, ни в партизанских отрядах, ни в тылу, бездарностью своих военачальников, безумием А. Гитлера, роком судьбы.

Для всего мира, да, наверное, и для нас самих, была и остается загадка истоков и причин русского характера, духовного состояния нации, добровольно и по принуждению строившей социализм уже почти четверть века к началу Великой Отечественной и вставшей на защиту Отечества.

«Записки беспогонника» Сергея Голицына как объективная хроника событий, летопись дают возможность пытливому читателю составить свое суждение о той войне.

Книга написана оптимистом и патриотом, любившим Родину и верившим в нашу Победу, честно делавшим на войне необходимое дело строительства. Сергей Михайлович не был ранен, хотя не раз бывал под обстрелами и бомбежками. Он объяснял это чудо молитвами своей матери и жены. Не убил ни одного немца и этим гордился не меньше, чем боевыми наградами. Он и на войне оставался писателем и немного философом, страстным наблюдательным человеком, который пытается понять, что, как и во имя чего происходит вокруг. В книге нет домыслов, фантазий, ложного героизма, только правдивое повествование, и в этом ее достоинство. Личное восприятие автора, его удивительная память захватывают читателя: он полностью и по праву верит написанному.

Почему Сергей Михайлович Голицын написал эту книгу? Он считал, что просто обязан был это сделать. Несмотря на огромное количество публикаций, не вся правда о Великой Отечественной войне сказана и до сих пор, хотя прошло уже почти пятьдесят лет со дня ее окончания. Опубликовано очень много идеологизированных домыслов, полуправды и даже откровенной лжи. На многие и многие вопросы нет вразумительного ответа. По опубликованным мемуарам военачальников нельзя составить полную картину быта и будней той страшной войны.

Воспоминания писали все предки Сергея Михайловича. Более 20 томов дневников его деда Владимира Михайловича Голицына, московского губернатора и городского головы, хранятся в Отделе рукописей Государственной Российской библиотеки. Отрывки о Москве 50-х годов XIX столетия публиковались в «Московском журнале» в №№ 9, 10, 11 за 1991 год. Отрывки из воспоминаний отца — Михаила Владимировича, члена Московской городской думы, — опубликованы в журнале «Моя Москва» в №№ 7 и 9 за 1991 год. В семейных архивах хранятся мемуары более отдаленных предков. Опубликованы воспоминания двоюродного брата — Кирилла Николаевича Голицына — в № 5 журнала «Москва» за 1993 год.

«Записки беспогонника» создавались дважды. Впервые в конце 40-х годов, когда у Сергея Михайловича было очень мало времени для писательского труда — надо было кормить семью. Он много ездил как топограф по строительным объектам, жил в стесненных условиях, писал урывками. О публикации на тему быта, оборотной стороны войны, по цензурным соображениям, речи быть не могло ни тогда, ни много позже.

Вторично рукопись перерабатывалась, уточнялась после встреч с ветеранами уже в 70−80-х годах в деревенской тиши, в полном уединении, в собственном деревенском доме. Удивительная память, которая с годами, кажется, возрастала, воссоздавала многие детали событий 40-летней давности, так ярки они были. Сергей Михайлович заново переживал самые страшные годы своей жизни.

Книга писалась, как говорил Сергей Михайлович, для читателя XXI века, для историков и потомков. Он полностью отбросил цензурные соображения, опирался только на факты, свою удивительную память, ощущал чувство долга перед потомками: сказать всю правду, которую знал и пережил.

Книга учит любви к Родине, созидательному труду, честности, стойкости и выживанию в труднейших условиях. Она нужна сегодня.

Кто же главный герой книги, сам автор? Нет, он слишком скромный человек, чтобы делать из себя героя. В книге множество действующих лиц, но нет героев, а есть простые люди с их достоинствами и недостатками, своими характерами, способностями и знаниями, вынесшие на себе все тяготы Великой Отечественной. События тех лет, правдивая «река времен» — главное в книге.

Алеша Германов, упоминавшийся в начале книги «Записки беспогонника», был тяжело ранен в 1942 году, со временем стал доктором наук, крупным геохимиком. Его дочь Настя — известная артистка.

Сергей Михайлович Голицын родился 14 марта 1909 года в селе Бучалки Епифанского уезда Тульской губернии, в родовом имении Голицыных, в семье юриста, активного земского деятеля князя Михаила Владимировича Голицына и Анны Сергеевны Голицыной, урожденной Лопухиной. Был пятым ребенком.

Имение находилось в двадцати километрах от знаменитого поля Куликова, где русские в 1380 году победили орды Мамая.

С 1921 года семья постоянно жила в Москве, в 1929 году была выселена в Дмитров. Дед Сергея Михайловича был московским губернатором в 1887–1891 гг. (заведовал делами губернии, а не города) и городским головой в Москве в 1897–1905 гг. Его прадед Михаил Федорович — директор Голицынской (ныне 1-й градской) больницы — был близок к декабристам. Прапрадед Федор Николаевич — куратор Московского университета. Предков можно называть долго, вплоть до великого литовского князя Гедимина.

После окончания школы в 1927 году Сергей Михайлович Голицын полтора года учился на Высших литературных курсах вплоть до их закрытия. Работал топографом на нефтеразведке Северного Кавказа, в леспромхозе Горной Шории, на строительстве канала Москва — Волга, на изысканиях для Куйбышевской ГЭС.

После демобилизации и до 1959 года работал топографом на строительных площадках крупнейших текстильных комбинатов — Ашхабада, Гори, Ташкента, Херсона, Камышина. Опубликовал около 20 книг, много рассказов, очерков, заметок. По нескольку изданий выдержали «Хочу быть топографом», «Сорок изыскателей», «Сказания о белых камнях». Уже после его внезапной смерти, последовавшей в 1989 году, увидели свет книги «Записки уцелевшего» и «Сказание о земле Московской».

Более 30 лет Сергей Михайлович на общественных началах вел просветительскую и воспитательную работу с детьми в интернатах Москвы и пионерских лагерях Владимирской области. Много лет переписывался и встречался с краеведами города Климовска Тульской области и детьми крошечной станции Муртыгит на БАМе.

Имя Сергея Михайловича Голицына носят школа в селе Бучалки, открытая в 1991 году, и городская детская библиотека города Коврова Владимирской области.

Михаил Голицын,

геолог, младший сын С. М. Голицына.

23.04.94

Предисловие

Будущему историку Великой Отечественной войны предстоит нелегкая задача — пересмотреть тонны газет, журналов, документов, чтобы найти во всех тех бумажных ворохах золотое ядро правды.

И в художественной литературе, и в мемуарах маршалов видишь и чувствуешь столько надуманного, хвастливого, иногда догадываешься — о скольком недоговаривается, о скольком скрывается. Впрочем, рамки цензуры наставляли авторов писать совсем не то, что они видели и знали.

Будущий историк, освобожденный от этих рамок, настоящий, серьезный, объективный исследователь станет искать правду не в газетах и в официальных мемуарах, а в неопубликованных воспоминаниях участников войны — офицеров и солдат, а таких воспоминаний написано ой-ой как много!

Не менее трудная задача предстоит будущему творцу «Войны и мира». Для него подобные, берегущиеся сейчас втайне, искренние строки станут основным источником создания его правдивого труда. Вдумываясь в них, изучая их, писатель сумеет дать истинно эпическое, исторически достоверное сказание о великих событиях сороковых годов двадцатого столетия.

Многие во время войны вели себя трусливо и мерзко. Будущий Лев Толстой не постыдится показать и эту мерзость, он знает, что на фоне наносной гнили еще значительнее и славнее засияют дела и подвиги многострадального и многотерпеливого народа русского.

Я лично пробыл на войне с первых до последних дней, прошел большой путь от Сталинграда до Берлина. Однако никаких подвигов не совершал, ранен не был, смерть глядела мне в лицо лишь украдкой, ни одного немца я не убил и не видел ни одного врага с оружием в руках, и сам я никогда не носил ни оружия, ни погон. И все же считаю себя полноправным участником войны, хотя наблюдал и переживал лишь ее «изнанку».

Мне думается, что для будущего историка и для будущего Толстого и эта малоизвестная изнанка окажется не менее интересной, чем описания боевых действий.

В своих воспоминаниях я старался писать все именно так, как оно было, не преувеличивая, не стыдясь, не хвастаясь, не скрывая, не допуская никакого «художественного вымысла».

Свой труд я рассматриваю только как материал для будущего исследователя истины, а не как литературное произведение.

1946–1948

Добавление к предисловию

Двадцать пять лет мои воспоминания лежали под спудом, спрятанными. Я даже забыл, куда их засунул, и считал, что они погибли. И вдруг совершенно случайно их обнаружил, разобрал по страничкам и стал читать. И до того показались они мне интересными и ценными, словно писал их не я, а совсем другой человек. Они особенно ценны тем, что писались сразу после войны, на свежую голову, когда не забылись ни фамилии людей, ни названия географических пунктов, ни даты, ни отдельные факты.

К большому моему, да, наверное, не только моему, сожалению, я бросил свой труд, добравшись до 23 июня 1944 года, до дня начала нашего наступления на Белоруссию. Почему бросил? Вновь загорелась моя мечта с детства — хочу быть писателем! И все свободное время я решил вместо военных воспоминаний отдавать сочинению, долгое время неудачному, пьес и рассказов.

Память у меня сейчас далеко не прежняя, и потому закончить свои воспоминания, восстановить ход дальнейших событий вплоть до дня своей демобилизации я просто не в силах. Пришлось оборвать текст на самом интересном месте.

Сейчас я взялся за труд переписать свои прежние — измятые, исчерканные, исписанные мелким неразборчивым почерком пожелтевшие черновики. Переписывая набело, я чуть-чуть исправлял стиль, вставлял разные рассуждения, ни одного факта не выбрасывая, а наоборот, кое-что добавляя.

После перепечатки на машинке я собираюсь давать читать рукопись только самым близким родным и друзьям, а в далеком будущем, надеюсь, мои воспоминания будут опубликованы.

1971

Глава первая

Начало

Я всегда считал, что мне в жизни повезло. Многие мои сверстники, друзья и знакомые, погибли и в лагерях и по другим причинам, а я оставался жить и здравствовать, и это несмотря на свое ужасающее социальное происхождение, а тогда в анкете этот вопрос считался самым важным. Судим я не был, с работы меня выгоняли неоднократно, учиться не пускали, и, в конце концов, я поступил в систему строек, подчиненных НКВД. Там я и работал. Моя мать утверждала, что уцелел я благодаря ее молитвам.

Всю жизнь я мечтал, мечтал о труднодосягаемом — стать писателем. Потом мои мечты спустились на землю, я женился, и мне хотелось думать о спокойной оседлой жизни в кругу семьи, о счастье «в коробочке». Однако и эти, весьма, казалось бы, скромные, естественные для каждого маленького человечка желания для меня лично оставались неосуществимыми.

Волею судьбы и сочетанием нескольких случаев я сделался топографом. Технического образования у меня было мало, но зато имелась голова на плечах, любовь к работе, усердие, усидчивость, добросовестность. Если бы не социальное происхождение, я, наверное, с годами сделал бы хорошую топографическую карьеру, потому что был энергичен, обладал инициативой, напористостью, кое-какими организаторскими способностями. Попутно с практикой я самоучкой все время занимался и теорией.

Словом, в Главгидрострое НКВД, где я работал с 1935 года, я слыл неплохим работником и в окружении бывших заключенных по известной статье — бывших офицеров, генералов, министров, помещиков, фабрикантов, священников — не чувствовал себя «белой вороной».

Когда в 1937 году закончилось строительство канала Москва — Волга, я очутился в Куйбышеве на строительстве ГЭС и там, живя по разным деревням, стал вести оторванную от семьи, полуцыганскую жизнь изыскателя и пристрастился к водочке.

А семья моя — жена Клавдия Михайловна и два сына — Гога 1935-го и Миша 1936-го года рождения — жили в Москве. Жене очень не хотелось расставаться со своей весьма многочисленной родней, и ко мне она приезжала только на лето, как бы на дачу, и привозила сыновей, а осенью вновь меня покидала.

Так прошло три года. Осенью 1940 года строительство Куйбышевской ГЭС было прикрыто. В то тревожное время, тогда в Европе вовсю бушевала мировая война, нашему государству была не по плечу столь грандиозная стройка. Правительство решило строить несколько малых гидростанций на севере, на Волге, на Оке и Клязьме.

Так я попал в деревню Погост, в 4-х километрах от города Коврова Владимирской области, где на реке Клязьме началось строительство ГЭС, раз в пятьдесят менее мощной, нежели Куйбышевская. Строили, как и везде в нашей стране, силами заключенных.

Я занимал должность инженера-геодезиста при геологической партии. Под началом у меня находились два обалдуя-техника, которым ничего самостоятельного нельзя было доверить; реечниками у нас бегали погостовские мальчишки.

С весны 1941 года изыскательские работы начали расширяться. Под ведением нашей бурпартии оказались намеченные площадки никогда не построенных ГЭС, не только близ Коврова, но и на притоках Клязьмы — Уводи и Теве, а также близ Вязников и близ Гороховца.

Меня назначили начальником отдельного топографического отряда, значительно прибавили зарплату (только на словах, приказ был задержан отделом кадров), в помощь обещали прислать двух квалифицированных инженеров или техников.

Той же весной моя семья наконец переехала ко мне в Погост, и мы зажили в светелке у некоей разбитной бабенки Блиновой Евдокии Борисовны. Вечерами я наслаждался прогулками и играми со своими мальчиками, жена готовила вкусные обеды, за которыми я непременно пропускал по рюмочке настойки собственного изготовления.

Тогда же я послал разработанный мною, на основании еще куйбышевского опыта, ускоренный метод плановой привязки геологических выработок. Мою пояснительную записку с чертежами и формулами горячо поддержал в Москве главный геолог Главгидростроя Всеволод Вячеславович Сахаров — сын хорошо известного в транспортных кругах инженера-путейца Вячеслава Викторовича Сахарова, в изыскательской партии которого я работал еще в 1930–1931 годах на Кавказе.

Теперешний наш начальник партии Альшанский Николай Владимирович несколько косо смотрел на мои рацпредложения, догадываясь, что я ищу предлога для командировки в Москву. Признаться, он был прав.

Николай Владимирович — плотный, пожилой человек с седой козлиной бородкой — не так давно сидел по известной статье. Я его знал еще по Дмитрову и Куйбышеву, но попал к нему в подчиненные только теперь. Был он замкнут и холоден и большой формалист, но вполне порядочный и благородный человек.

Тогда же я задумал писать пьесу «Московская квартира». Опус мой выходил совсем плохим, но я этого не замечал и, окрыленный мечтами, не ленился вставать в 5 утра, шел в контору и там «творил». Все видели, какой я молодец, как рано приступаю к работе, и меня произвели в стахановцы.

Такова вполне мирная трудовая обстановка, в которой я жил и работал в то лето близ сосновых берегов тихоструйной Клязьмы. Казалось, судьба начинала мне улыбаться.

По моей просьбе Николай Владимирович послал официальный вызов на работу сестре Дусе — Евдокии Михайловне Голочевской. Муж ее — член партии с 1917 года, участник Гражданской войны, человек мною глубоко уважаемый, был арестован еще в 1936 году и исчез, а жена с дочкой Валечкой попали в ссылку в Сибирь. Теперь, в первых числах июня, они приехали, но Дуся пока решила месяц отдохнуть. Помогая ей приехать, я мечтал создать для своей жены дополнительный предлог, дабы удержать ее у себя.

Мне вспоминаются две поездки в начале июня: одна — в Гороховец, другая — в Вязники. Впоследствии я часто думал о тех поездках, они слились в моих воспоминаниях в единое, солнечное сияние: чудесные города со многими церквами, синие лесные дали и Клязьма, блистающая на солнце…

Однако была существенная разница в тех двух поездках. Из первой я вернулся в совершенно пустом скором московском поезде. Когда же я захотел повторить этот свой обратный маршрут и пришел на вокзал, то увидел возле кассы толпу народа. Оказалось, что уже три дня не давали на Москву билетов. Пришел состав, переполненный военными. Я вынужден был вернуться в Ковров поздно вечером рабочим поездом.

Почему произошла такая разница обстановки на поездах — я тогда не понял, так же как никто — ни в нашей изыскательской партии, ни во всей стране — не поняли «Сообщения ТАСС», появившегося в те дни в газетах и говорившего о концентрации германских войск близ нашей западной границы, якобы «для маневров».

Числа 18 июня моя жена уехала в Москву, повезла показать старшего сына врачам, а также за продуктами. Очень не хотелось мне ее отпускать; уехала она с величайшим трудом.

Наконец, наступил тот выходной день, мирный, солнечный, о котором столько написано и, наверное, еще много будет написано.

С утра вместе с Дусей отправился я в город. Предстояло кое-что закупить, а главное, переговорить по телефону со старшей сестрой жены Можаровской Полиной Михайловной — женой известного изобретателя вооружения самолетов. Мы собирались подробно с ней договориться — как организовать переезд ее семьи к нам на дачу. Переезд предполагалось совершить на легковой машине; мы хотели ее доверху нагрузить продуктами, которых в Москве было куда больше, чем в Коврове.

— Ты слышала новость? — окликнула девушка подругу.

Мы равнодушно прошли дальше. Известно, какие безделицы сообщают девушки друг другу.

— Знаешь, что случилось? — спрашивал юноша старика.

Но они остановились разговаривать слишком далеко.

— Сергей Михайлович, вы слышали, что говорил Молотов по радио?

Меня остановил Сашка — наш бурмастер, весельчак и балагур, типичный урка, еще подростком попавший в лагеря за хулиганство, дважды оттуда бежавший и в конце концов после освобождения поступивший к нам на работу. У нас его очень любили.

— Нет, а что?

И Сашка в двух словах рассказал то, о чем тогда говорил весь мир.

Мы пришли на телефонную станцию, увидели там Николая Владимировича, ожидавшего разговора с Москвой. Ужасная весть подтвердилась.

Только через два часа меня соединили с Полиной.

— Ну как? Вы не отменяете ваш приезд? — спросил я.

— Нет. А почему я должна отменять? — В голосе Полины слышалась обида.

Как видно, она считала начавшуюся войну вроде Хасана или финской. Где-то там бомбят, а у нас по-прежнему спокойно.

Однажды я видел, как на фабрике вдруг выключили ток. И однако в силу инерции все маховые колеса, трансмиссии, станки продолжали некоторое время вертеться с прежними скоростями.

Наверное, нашу страну в первые дни войны можно было сравнить с такой фабрикой. Жизнь как будто вертелась по-прежнему, но, однако, чувствовалось что-то не то в работе механизмов.

Мы, как и раньше, ходили на работу, чертили, считали, заключенных выводили из зоны, в пять утра я вставал, уходил писать пьесу, а в восемь шел со своими реечниками на работу, глядел в трубу теодолита, измерял, записывал и подсчитывал углы…

Но все мы сознавали, что работаем неизвестно зачем, по инерции. Думы наши были далеко от работы.

В газетах появились «сводки Информбюро» с поганым словом «направление», за которым — мы догадывались — скрывалось очень многое. И «направления» носили самые тыловые названия — Минское, Бобруйское… Да ведь это была не Западная, недавно не то освобожденная, не то захваченная Белоруссия. Нет, враг шагал по нашей исконной земле.

Отмеряя линейкой по карте расстояния от границы до Минска и от Минска до Москвы и деля цифры на число дней войны, я приходил к страшным выводам и начинал думать о том же, о чем думало тогда 9/10 всего человечества: «Франция была разгромлена за полтора месяца. А мы?..» Вспоминался недавний разговор за водочкой с геологом Сергеем Григорьевичем Овсеенко. Непобедимые полчища завоевали Югославию, Грецию, высадили тысячный парашютный десант на Крите и вдруг замолчали на два месяца. Мы тогда спрашивали друг друга: — А дальше куда они двинутся? И решили: наверное, в Палестину и в Египет.

Вспоминалась напечатанная зимой в «Правде» фотография: стоит Молотов со смущенной улыбочкой, а его держит под локоток кривляющаяся фигура не то парикмахера, не то клоуна, с клоком волос, свисавшим на лоб. Тогда погостовские мужички один за другим приходили ко мне и подолгу всматривались в ту фотографию. О чем они думали — чужая душа потемки.

Страстно накидывались мы на газеты, которые за 4 километра доставлялись не всегда. Я вчитывался в каждую строчку сводок, стараясь догадаться — что же скрывается за словами: «тяжелые бои», «яростные атаки противника», «удалось несколько потеснить наши части»…

Помню, как мы обругали восемнадцатилетнюю коллекторшу Асю Монзину. Она явилась из города, стала с азартом рассказывать, что по радио слышала сводку, но забыла, о каких направлениях там шла речь, зато подробно сообщила, как наш пулеметчик уничтожил взвод немцев.

В те дни всюду мерещились парашютисты-диверсанты. Рассказывали о таинственном самолете, опустившемся возле станции Новки. Шел я однажды с техником Бурмистровым по левому берегу Клязьмы. И навстречу нам попалась группа оживленно болтавших между собой колхозниц. Завидев нас, они замолчали и с разинутыми ртами и расширенными глазами испуганно уставились. Миша возьми да и ляпни:

— Guten Tag!

Колхозницы вздрогнули, взвизгнули и помчались.

Браня Мишу, я прибавил ходу, он пустился за мной. Того и гляди еще нас догонят, заберут. Нет, погони, к счастью, не было.

Нормировщик Павлов — бледный, худощавый человек с грустными глазами — получил повестку. Его рассчитали за два часа без всяких обходных листков, с которыми полагалось таскаться по три дня. Такая же бледная, худощавая и грустная жена с двумя маленькими болезненными детками пошла его провожать на поезд. И с тех пор никогда она не имела от него ни строчки. Мы все ИТР (инженерно-технические работники) получили в Коврове в военкомате брони на два месяца.

Помню первую воздушную тревогу с тоскливым ревом городских гудков. Все мы старательно наклеивали по диагоналям бумажные полоски на окна и рыли на задворках бомбоубежища.

Приехала моя жена с сыном, чрезвычайно напуганная первой московской воздушной тревогой, якобы учебной. Никаким докторам она сына не показывала и в панике помчалась обратно в Ковров. От Петушков ехали они в товарном вагоне из-под скота. Предвидя возможные затруднения с продовольствием, она привезла с собой один батон и пять пачек печенья.

Начальник строительства Ковровской ГЭС Жуленев получил приказ усилить темпы; через два дня он получил новый приказ: строительство законсервировать и в полном составе вольнонаемных и заключенных выехать специальным эшелоном неизвестно куда.

На следующий день — это было 30 июня — и наш Николай Владимирович получил приказ выехать на автомашине, имея с собой запас горючего на 500 километров. В телеграмме были поименно названы геологи: Синяков, Овсеенко, еще двое. Николай Владимирович взял также трех коллекторов и трех бурмастеров.

Оставшиеся, в том числе и я, должны были продолжать работать, постепенно свертывая дела.

Однажды, работая возле железной дороги, я видел, как состав за составом шли в Москву с воинскими частями, с танками, с пушками. А навстречу ехали эшелоны с беженцами.

Я готовился к сдаче материалов. Была у меня толстая тетрадища, в которую я с начала строительства переписывал все свои вычисления и увязки координат, подклеивал схемы ходов и прочее. Берег я свой талмуд чрезвычайно и записи в нем вел аккуратнейшим образом.

В тот день я составил ключ к своим вычислениям, выписал по всей книге — «См. стр. № такой-то, такой-то…» и отдал ее Мише Бурмистрову обернуть в цветную бумагу. Одновременно я отдал ему рваные черновики, чтобы сжечь их на костре на деревенских огородах.

Миша накануне женился на местной красавице и, заспанный, бледный, но бесконечно счастливый, забрал все мои бумаги и ушел. Я подождал его с полчаса и вышел на огороды. Издали увидел дымок и Мишу, сидевшего возле догоравшего костра в обнимку со своей любимой супругой.

Я подошел и зашатался от ужаса. От моего сокровища остался лишь обрывок обложки, а рядом на траве лежали черновики, аккуратненько обернутые цветной бумагой.

Мои вычисления! Мои координаты! Результаты годовой работы! Да за это меня под суд! Потом я вспомнил Бобруйское, Минское направления, посмотрел на счастливые глаза Мишиной супруги, махнул рукой и, шатаясь, ушел.

4 июля было опубликовано обращение Сталина. Многих трогали слова — «дорогие братья и сестры, к вам обращаюсь я, друзья мои…» Многие плакали от этих слов. А я перечитывал строки несколько раз, но искренности их никак не верил. Однако это обращение открывало глаза на многое. Стала более или менее ясна картина наших ужасающих территориальных потерь. Но о потерях людских можно было лишь догадываться. Слышавшие по радио голос незабвенного вождя мне потом рассказывали, как великий мудрец волновался, как булькала вода, когда он ее глотал. Двадцать лет спустя в «Новом мире» были опубликованы воспоминания нашего посла в Англии Майского. Он писал о невероятной растерянности, охватившей Сталина и его верных соратников в первые дни войны. Об этой позорной и трусливой растерянности говорится и в других источниках, известных широкой публике по Самиздату.

15 июля в выходной день была чудесная жаркая погода. Всей семьей, забрав закуски, мы пошли на Клязьму купаться, загорали на песке, баловались, наслаждались. На высокой горе красовался сосновый бор, дальше за синей излучиной Клязьмы высилась другая гора, а на ней старинная шатровая колокольня села Любец, основанного, по преданию, князем Андреем Боголюбским. Он плыл вниз по Клязьме, остановился тут ночевать, и место это показалось ему «любо».

Девятнадцать лет спустя в том селе я купил домик и зажил там. И написал десять своих книг и вот сейчас переписываю эти страницы.

Всю войну я вспоминал тот день, последний день моей мирной жизни. Вечером, когда мы возвращались домой, я увидел у дома, где жила семья Николая Владимировича, запыленную грузовую машину с крытым брезентовым верхом.

Не заходя домой, я поднялся на крыльцо того дома. Меня встретила жена Николая Владимировича Вера Михайловна — не старая еще, милейшая женщина, очень болезненная и измученная долголетними заключениями своего мужа. Она мне сказала, что он приехал один и сейчас с дороги спит, и обещала прислать за мной сына — пятнадцатилетнего Володю.

Я жил через дом. В моей квартире была комната для приезжающих, и там сейчас остановился шофер. Я пригласил его обедать и попытался расспрашивать. Но тот, несмотря на две стопки водки, не развязал своего языка, не сказал, где находятся наши геологи и что они делают.

Ничего не поделаешь — военная тайна.

Пришел Володя и позвал меня к отцу.

Николай Владимирович сидел за самоваром в расстегнутой рубашке, красный, потный и наслаждался, наверное, седьмым стаканом чая. Рядом сидела Вера Михайловна, напротив молодой человек Геннадий Павлов — инженер-цементатор. Усадили и меня пить чай.

Николай Владимирович повернулся ко мне и сказал:

— Вот, Сергей Михайлович, только что я говорил Геннадию Дмитриевичу, теперь повторю вам. Ответьте мне только на один вопрос и больше ничего не расспрашивайте. Желаете со мной ехать?

— Куда?

— Я вам сказал — не расспрашивайте! — И он сердито затряс своей козлиной бородкой.

Я думал не больше минуты и ответил:

— Хорошо, поеду.

Мои попытки косвенными вопросами прояснить истину ни к чему не привели. Геодезические инструменты мне было приказано взять с собой.

Я доложил о том, как свертываются работы в бурпартии, о сожженном талмуде предпочел умолчать.

— Интересно наблюдать издали, как пикируют немецкие самолеты, — неожиданно вставил Николай Владимирович и показал рукой, как это они выполняют.

По одной этой фразе я догадался, что он повезет нас далеко на запад от Москвы.

Отъезд был назначен на завтра — на 16 июля — в 4 часа утра.

Я вернулся домой, сообщил новость жене и Дусе. Собрали они мои пожитки, но немного, всего один чемодан. Зимней одежды Николай Владимирович брать не советовал.

Мы решили, что семья должна остаться на неопределенный срок в Погосте. Дуся только что поступила в колхоз собирать огурцы.

Встали на заре. Никогда в жизни я так тяжко не расставался с семьей. Я хоть и шутил — дескать, «встретимся в другой эпохе», — но комок судорожно сжимал мне горло.

Качаясь на ухабах, машина проехала по деревне, направилась в город, там свернула на шоссе и через полчаса выехала на асфальтовую магистраль Горький — Москва, прямую, как стрела.

Кроме меня и Павлова, Николай Владимирович взял еще двух цементаторов — фамилии их я забыл — и несколько бурмастеров.

Быстро мчались мы по совершенно безлюдному шоссе. Я обратил внимание, что были сняты километровые столбы и столбы с указателями названий деревень и рек; очевидно, чтобы затруднить ориентировку мифическим парашютистам.

Во Владимире нас встретил помощник начальника бурпартии, носивший звучную фамилию Баклажан. Он выдал всем нам зарплату на два месяца вперед. После двухчасовой задержки мы поехали дальше на Москву.

Глава вторая

Первые рубежи

В Москву приехали вечером, когда занятия в Главгидрострое уже кончились.

Николай Владимирович строжайше запретил мне ехать в Дмитров, где тогда жили мои родители и брат с семьей. Он насилу отпустил меня ночевать к московским родным, обязав явиться завтра к 7 утра.

Ночевал я у Бориса Александрова — зятя жены — артиста Театра Красной Армии. Семья его была на чале, а сам он, судя по количеству окурков, видно, с утра играл в преферанс с приятелями-артистами. Ни о чем с ним не говорил, отдал ему для передачи моей семье большую часть денег, с наслаждением принял ванну и лег спать в кухне.

На следующее утро я отправился в Главгидрострой, который помещался в Сокольниках на улице Матросская Тишина, в большом доме между сумасшедшим домом и тюрьмой. Тогда острили: «А мы — кандидаты туда или сюда».

В 7 часов, конечно, никого там не было, но к 9 собрались все служащие, и учреждение зажужжало.

Жужжание это было несколько взволнованнее и тревожнее обычного. В коридорах таинственно перешептывались, девушки и юноши носились с бумажками и рулонами. Многие собирались куда-то уезжать, но куда — не говорили. Перед кабинетом начальника сектора геологии Валериана Алексеевича Семенцова выстроилась очередь, в которую встал и Николай Владимирович. Один за другим люди входили за роковую дверь и выходили оттуда, возбужденно размахивая бумажками.

Я подошел к главному геологу Сахарову, с которым вместе работал три года в Куйбышеве.

— Всеволод Вячеславович, бога ради, скажите — куда мы едем?

— Это, батенька мой, военная тайна, — пробасил он, насупив свои лохматые брови, и, опасливо оглядевшись, шепотом добавил: — Вы едете на запад строить линию Сталина.

— О-о-о! — Я даже зашатался.

Походив немного, я опять обратился к Сахарову:

— Всеволод Вячеславович, а скажите, как мое рационализаторское предложение?

— Подите вы к черту с вашим предложением! Тут, батенька мой, одним взмахом пера пятнадцать строительств прикрыли.

Я решил, что настал удобный момент, и дрожащим голосом признался ему в сожжении молодоженами своего талмуда с координатами.

— И опять повторю, подите к черту с вашими координатами! Если хотите знать, мы очень обрадовались, что прикрыли Ковровскую ГЭС.

Я уже раньше слышал разговоры о неудачно выбранной площадке для строительства на дне озера, на выщелочных известняках.

Выбрали неудачно из-за великой спешки. Эшелоны с заключенными уже ехали, а геологи еще не могли указать — где строить. НКВД нажало, ученые, естественно, испугались и ткнули: «вот тут». А впоследствии бурение по створу земляной плотины показало, что за двести метров от выбранной площадки находятся крепкие, как скала, известняки. Но переносить уже поздно было.

Я отошел от Сахарова. Время медленно двигалось вперед. Наконец Николай Владимирович вышел от Семенцова.

— Через час едем, — сказал он какой-то толстой еврейке. — Я обязываю вас явиться через час. А вы, — обратился он ко мне, — смотрите, чтобы никуда…

Прошел час, и другой, и третий. Николай Владимирович нервно ходил по коридору, он ждал еврейку, назначенную к нам лаборанткой. Я дремал на подоконнике.

Во время обеденного перерыва ко мне подошел Сахаров. Зная его за большого умницу и культурнейшего человека, я спросил его, что он думает о положении на фронтах.

— Любили мы бахвалиться, трезвонили — Красная Армия всех сильнее — вот что! — ответил он. — Но я не смотрю на будущее печально и безнадежно. Вот если Москву да Ленинград они возьмут, да на Кавказ заберутся — ну, тогда понятно — дела наши повернутся неважно.

Эти слова сильно подбодрили меня, и впоследствии я их часто вспоминал.

Только в 5 часов вечера явилась с двумя огромными чемоданами толстая еврейка, раскрасневшаяся, тяжело дыша.

Николай Владимирович с зеленым от злости лицом сказал ей несколько «теплых» слов. Несмотря на поздний час, он приказал немедленно выезжать. Как полагается порядочному человеку, он уступил еврейке место в кабине, а сам сел с нами в кузов.

Мы поехали через Москву по Садовому кольцу. У Смоленской площади свернули направо к Бородинскому мосту, покатили по Большой Дорогомиловской и выехали на автостраду. Москва в розовом сиянии догоравшей зари исчезла вдали.

Мы обогнали вереницу грузовых машин, битком набитых девушками. Они улыбались нам и пели песню: «Если завтра война, если завтра в поход…»

Нам попалось несколько маленьких танкеток, проехала конная батарея тяжелых орудий. А вообще войск почти не было видно.

Когда стемнело, километров за 40 от Москвы в березовой роще мы остановились ночевать. Было тепло. Я лег на спину и глядел сквозь листву на звезды. Спать не хотелось.

Ранним утром двинулись дальше. Стали попадаться войска, но немного. Шагали по обочинам пехотинцы в касках, ехала конная артиллерия.

Николай Владимирович, как бывший артиллерийский офицер еще Первой мировой войны, подробно нам объяснял свойства орудий различных калибров, рассказывал всякие случаи из своей прошлой военной жизни. Рассказчик он был великолепный, но о будущей нашей работе, о том — куда мы едем, хитрец не говорил ни слова.

Мы проезжали мимо КПП — контрольно-пропускных пунктов. Нас отпускали без разговоров. С собой мы взяли движок и буровой станок «Крелиус». Этот станок, повернутый на бок, был очень похож на пушку невиданного образца и потому служил нам более солидным пропуском, нежели наши документы и путевка.

А впрочем, документы каждому из нас выдали не менее солидные:

«Дано сие такому-то, что на основании приказа Зам. Наркома Внутренних дел комиссара государственной безопасности такого-то ранга Чернышова, он направляется по особому заданию правительства. Всем государственным организациям, учреждениям, предприятиям, колхозам и частным лицам оказывать такому-то всяческую помощь и содействие в возложенном на него поручении».

И подпись — «комиссар государственной безопасности такого-то ранга такой-то» — размашистая, непонятная закорючка.

Я был горд, что мне доверено выполнять «особое задание», и одновременно изнывал от любопытства.

Чем дальше мы отъезжали от Москвы, тем чаще попадались нам навстречу грузовые и легковые машины, нагруженные людьми и самым различным барахлом. Вот проехал автобус, полный ребятишек. Малыши весело махали ручками и криками приветствовали нас.

Детки, детки, что вас ждет впереди? И увидите ли вы когда-нибудь вновь своих родителей?

Начали попадаться встречные пешеходы, тяжело нагруженные, измученные, с узлами наперевес, все люди городские — дамы в шляпках, мужчины в хороших костюмах.

На случайной остановке мы узнали, что эвакуируются, а точнее, бегут из Смоленска. Неужели враг подобрался так близко?

Слева показался город со многими церквами.

— Это Вязьма. — Наконец Николай Владимирович приоткрыл завесу таинственности. — А вон видите — воронка.

— Где? Где?

Широко открытыми глазами мы глядели за кювет на круглую яму с черной рыхлой землей, на березки с увядшей листвой, наваленные и расщепленные.

Не доезжая до Вязьмы, свернули направо на большак, проехали немного. Николай Владимирович приказал остановиться, перекусить. Еще раз свернули в ольшаник и поставили машину поддеревом. Такая предосторожность мне показалась излишней. Позавтракав, я прилег под куст с книжкой.

— Не нравится мне этот самолет! Ох, не нравится! — услышал я голос Николая Владимировича.

Самолет где-то жужжал, но книжка была интересная, и я даже не поднял головы.

— Ложись! — дико завопил Николай Владимирович.

Все легли ничком на землю. Еврейка старалась затиснуть под машину свою толстую задницу.

Ноющий звук, настолько отвратный, что к нему не подобрать эпитета, нарастал с каждым мгновением… Вдруг — ух! И через секунду еще — ух! Страшный взрыв и другой! Земля дрогнула, по кустам зачиркало, завизжало… И тишина…

Первым вскочил Николай Владимирович.

— Все целы?

Да, все были целы. Кое-кто и я в том числе побежали на место взрывов. Зияли две воронки со свежей дымящейся черной землей, стволы деревьев лежали веером. Я увидел осколок, бросился его поднимать и обжегся. Он был блестящий, рогатый, исковерканный. Я долго его потом носил в кармане на счастье, и он все рвал рогами платок и карман.

От ближней воронки до автомашины оказалось 70 шагов. Да, самолет спикировал прямо на нас. Впоследствии я видел, как гибли люди и при более далеком падении бомбы.

Мы все начали смеяться, наперерыв острить, поздравляли «с боевым крещением». Николай Владимирович приказал ехать дальше.

Жара стояла палящая, безветренная. По большаку навстречу ехало больше подвод, чем по автостраде. Двигались стада, бесконечные полчища коров и овец с налитыми кровью глазами, с высунутыми языками и слюной, текущей из пасти. Стада шли не только по дороге, но топтали тучные, еще зеленые, волнующиеся хлеба, поднимали густые бурые облака пыли. Мы скоро превратились в негров.

Стали попадаться отдельные группы красноармейцев в касках, и шли они не на запад, а на восток, шли вразброд, запыленные, видно, до предела измученные.

Проехала автомашина, нагруженная железнодорожниками с семьями и узлами. Ну уж это было ни на что не похоже! Железнодорожники — и на автомашинах!

Много лет спустя я узнал, что в эти дни немец подошел к Смоленску и выкинул десант в Ярцеве. Я видел место десанта, где обе магистрали — железнодорожная и автострада — сближались на расстояние до 200 метров. Там были два моста через приток Днепра реку Вопь, десантники взорвали мосты и тем самым перерезали обе магистрали и навели у нас невероятную панику.

Николай Владимирович несколько раз останавливал автомашину, выскакивал, шептался с проходившими или проезжавшими командирами частей и вновь приказывал ехать дальше, навстречу стадам и потоку беглецов.

С большака мы свернули вновь направо на проселок и поехали прямо на север. Мы вздохнули. Тут не было ни стад, ни пыли. Ехали чудесными местами долиной Вазузы, мимо березовых рощ, сосновых лесов, деревень, поднимались на холмы, спускались в овраги. Дальние и ближние церкви, целые и полуразрушенные, высились там и сям, кое-где в зелени забытых парков виднелись облупленные колонны бывших помещичьих домов. А поля колосившейся пшеницы волновались, как море.

Ночевали мы в березовой роще на берегу Вазузы, проехав от Коврова свыше 600 километров.

Рано утром, когда туман еще окутывал долину Вазузы, Николай Владимирович нас разбудил, мы сели и поехали. Дорога поднялась в гору, и вскоре Вазуза скрылась позади. Навстречу снова стали попадаться подводы с беженцами, стада, пешеходы, однако в меньшем количестве, чем накануне, военных совсем не было.

Часов в 11 Николай Владимирович сказал:

— Теперь скоро приедем.

Въехали в большое село — районный центр Андреевское, названное так в честь члена Политбюро А. А. Андреева — уроженца тех мест (теперь переименовано в Днепрово).

На улицах сгрудилось множество подвод. Из учреждений вытаскивали мебель, ящики, на огородах жгли бумаги. Где-то вопила женщина, кто-то неистово матерился.

Группой стояло местное начальство, с виду весьма напуганное. Мы подъехали к магазину, остановились, некоторые из нас выскочили, встали в очередь.

Продавали сахар, которого недоставало в Коврове. Здесь отвешивали пудами, мешками, я лично взял два кило.

Стоя в очереди, я пытался узнать, почему такая сумятица.

Одна баба мне шепнула, что немецкие танки в 40 километрах.

— Николай Владимирович! — раздался радостный возглас.

Перед нами стоял наш бурмастер Сашка, черномазый, улыбающийся. Он уехал еще в первой группе.

— А нас «крокодилы» немцам бросили, а сами драпанули! — воскликнул он.

— Подожди рассказывать! — перебил Николай Владимирович и отвел его в сторону.

Они долго шептались. Сашка с азартом говорил о чем-то очень интересном и важном, а мы изнывали от любопытства. Потом он молча распрощался и пошел в одну сторону, а наша машина повернула назад. Километра через два мы свернули с прежней дороги налево.

Проехали еще час, миновали город Сычевку и еще через сколько-то километров свернули с большака и остановились в небольшой деревеньке.

— Сюда, сюда, Сергей Михайлович!

Это говорил наш геолог Сергей Григорьевич Овсеенко. Вместе с ним подошли две неизвестные мне полногрудые девицы в синих штанах. Он повел меня к себе на квартиру. Оставив там чемодан, я пошел вместе с ним на болотистый ручеек умываться. Оставшись в одних трусах, я долго не мог отмыть дорожную пыль.

— Сергей Григорьевич, а где линия Сталина?

— А вот она. — И он показал на свежевырытый двухметровой глубины ров, тянувшийся по склону овражка. — Только предупреждаю, сию канаву так называть не принято.

— И больше ничего нет? — спросил я с дрожью в голосе.

— Говорят, еще сзади на горе будут строить доты, — ответил он и добавил: — Если только успеют.

У меня сердце упало. Линия Мажино, линия Зигфрида, линия Маннергейма… Ну, а Сталинская должна быть самой неприступной. А тут просто канава.

Только много позднее, путем расспросов, мне удалось восстановить историю того грандиозного предприятия, когда в то лето сотни и сотни тысяч людей, а может быть, и миллионы, были переброшены на запад и поставлены с лопатами и кирками на всем протяжении от Балтийского моря до Черного — по Нарве, Великой, Мете, Вазузе, Днепру. Фабрики, заводы, школы, техникумы, вузы, учреждения с директорами, начальниками и рабочими, наконец, заключенные, наконец, местное население — все должны были «строить линию Сталина». В ней видели спасение. Об эту канаву, как о бетонную стену, должно было разбиться вражеское нашествие.

Наша фортификационная наука тогда была очень слаба. Только два года спустя у нас поняли, что противотанковые рвы, требующие колоссальных затрат труда, в сущности бесполезны, а грандиозные железобетонные доты, видимые за 8 километров, представляли из себя мышеловку.

Копали неистово по 14 часов в день, 50 минут работы, 10 — отдыха. И так с 4 утра до 8 вечера с перерывом на обед. Только в первой пятилетке я видел такой беззаветный энтузиазм. Под палящим солнцем, полураздетые, бронзовые люди, из коих многие никогда не держали в руках лопату, копали, копали, грызли лопатами жирную, твердую землю. Раз — нога нажимала, два — нажимала сильнее, три — комок земли поддевался штыком лопаты, четыре — комок сильным броском летел в сторону.

Копали не только мужчины и юноши, но больше женщины и девушки, копали, позабыв о своих туалетах, о желании нравиться.

Я любовался красивыми движениями бронзовых тел. Да, любовался, потому что копали у меня под окном, а я сам сидел сложа руки. И все наши геологи только делали вид, что занимаются чем-то важным.

Именно Главгидрострою НКВД было поручено организовать строительство «линии Сталина» на Западном фронте.

Прибыли предприятия и учреждения из разных городов, но больше всего из Москвы. Все приехали со своим оборудованием. В Сычевский район попали строительные организации: Промстрой, Финстрой, Кинострой, Курортострой. Еще хорошо, что некоторые прибыли с топорами и пилами, а то привезли бетономешалки, ленточные транспортеры, подъемники, требовавшие электроэнергии, которой почти нигде не было. Некоторые тресты привезли кровельное железо, кисти и краски. Всех перещеголял Сантехмонтаж, доставивший на оборонительные рубежи раковины, унитазы и писсуары. (Историк, возможно, усомнится, но я сам видел эти предметы своими глазами.)

Все это барахло сваливалось в колхозные сараи, а людям вручали лопаты, только лопаты.

Нет, не одни мы бездельничали. Беззаветных тружеников возглавляло всевозможное начальство: уполномоченные, особоуполномоченные, культурники, агитаторы, политработники, комиссары и всякие другие главнюки. Много было всяких штабов, и во всех этих штабах сидело бесчисленное множество евреев. Я нигде не видел такого огромного количества собранных вместе представителей «избранного народа».

Штабы размещались все больше в школах, и сыны Израиля сидели, втиснутые за парты, или расхаживали вдоль рвов с полевыми сумками, или разъезжали на автомашинах. Толстые, тонкие, рыжие, черные, кудрявые, лысые, они увидели на оборонительных рубежах некое тихое пристанище.

Над районами главенствовало Пятое Управление (Сычевское). Таких управлений на Западном фронте было около 10. Они подчинялись Главному Управлению Оборонительных работ Главгидростроя НКВД, штаб которого находился в Гжатске. Там среди начальства было много чекистов и на 50 % евреев. Все эти начальники подписывали бумаги, разъезжали на автомашинах, звонили по телефонам, давали грозные указания, приказания и директивы.

Наша геологическая партия была Гидростроевская, поэтому на лопату нас не поставили, а велели обслуживать строительство оборонительных рубежей. Но вначале никто не знал, в чем должно состоять это обслуживание. Никаких указаний и приказаний нам не дали.

И Николай Владимирович, скрывая от нас таинственное нечто, в сущности, скрывал от нас пустоту. Целый месяц он не знал, в чем должна состоять работа геологической партии, когда враг каждый день мог нагрянуть.

Девушки в синих штанах с деловым видом ходили по трассе, зарисовывали выходы коренных пород, отмечали обвалы. Бурмастера превратились в носильщиков, таскали следом за девушками рюкзаки с образцами пород. Потом геологи, гидрогеологи и старший геолог писали пространные пояснительные записки о флювиогляциальных и аллювиальных отложениях, о верхнем и среднем карбоне и о всякой прочей премудрости, которая никому не была нужна и которую никто не читал.

И мне с моими геодезическими инструментами тем более делать было нечего.

Возвращаюсь к своему прибытию в деревушку Лентьево Сычевского района. Вот что мне рассказал наш геолог Сергей Григорьевич Овсеенко:

— От нашей прежней бурпартии остались лишь два геолога — он и Синяков Николай Петрович, да несколько бурмастеров и коллекторов, все остальные были направлены куда-то в другой район. Зато к нам влилось несколько работников треста Спецгео во главе со старшим геологом Лущихиным Николаем Николаевичем. Их-то как раз и назвал Сашка «крокодилами».

Отличительным признаком всех их — мужчин и женщин — служили синие штаны — источник массы трагикомических недоразумений с местными жителями. Крокодилов постоянно принимали за немецких парашютистов, которых тогда искали везде и всюду.

В отсутствие Николая Владимировича Лущихин сделался начальником. Тогда партия помещалась возле Андреевского.

Вдруг прилетела весть: немцы высадили танковый десант и приближаются.

В распоряжении Лущихина имелся один грузовик, на который можно было посадить всех работников бурпартии. Но Лущихин поступил иначе: он погрузил только работников Спецгео — их было 9 человек, их личные вещи, лабораторное оборудование, продукты, и тайком от бурмастеров и коллекторов выехал за 40 км в тыл, в Лентьево, посадив по дороге возвращающихся с работы Овсеенко и Синякова. Впоследствии оба они горько раскаивались, что согласились присоединиться к беглецам.

В этот-то момент и прибыл в Андреевское Николай Владимирович со всеми нами, и мы встретили Сашку, шедшего искать убежавших крокодилов.

К счастью, танковый десант оказался уткой, отражением слухов о Ярцевском десанте, случившемся за 120 км от Андреевского. Районные власти вернулись и приступили к своим служебным обязанностям.

Николай Владимирович немедленно послал машину за брошенными людьми и за вещами Овсеенко и Синякова. Решено было остановиться в Лентьеве, так как в Андреевском делать было нечего. Впрочем, и в Лентьеве тоже приходилось выдумывать работу.

А что, если бы на самом деле немцы выкинули десант? Тогда людей попросту предали бы в руки врагов.

На следующее утро Николай Владимирович повел меня представлять Лущихину.

— Подождите на крыльце, — сказал он, входя в дом, где помещались спецгеовцы. Сквозь открытое окно я увидел полную комнату людей в синих штанах и вдруг услышал резкий гнусавый голос:

— Когда мне понадобится топограф, я позову.

Николай Владимирович вышел на крыльцо и сказал мне:

— Вы пока свободны.

Вот так так! В Главгидрострое в разные времена я имел дело с тремя старшими геологами — А. А. Федотовым, С. Г. Соколовым и В. В. Сахаровым. Все трое были высококультурные, живые, порядочные люди, были просто старшими товарищами. А этот каков? Даже видеть меня не пожелал. Я очень обиделся.

Несколько дней я валялся на сеновале, сквозь решетку наблюдая, как в ста шагах от меня копают противотанковый ров. Мое невольное безделье рядом с таким беззаветным и тяжким трудом крайне меня удручало. Синяков и Овсеенко с утра уходили на геологическую съемку, а три цементатора, приехавшие одновременно со мной, тоже ничего не делали.

Ежедневно в 6 вечера мы вчетвером отправлялись за сводками Информбюро в соседнюю деревню Свиноройку, где помещался штаб участка.

Сводки эти были очень краткие, а за этой лаконичностью никак нельзя было разгадать — что же происходит на фронтах. Появились новые ошеломляющие направления — Гомельское и Смоленское. А ведь именно в эти дни на Западном фронте немецкое наступление приостановилось, но мы даже не догадывались об этом.

Лежа на сеновале, я многое передумал. В Сычевке мне посчастливилось купить «Хаджи-Мурата» Л. Толстого.

Я всегда очень любил эту повесть, а тут в обстановке начала второго месяца войны она произвела на меня особенное впечатление. Почему погиб Хаджи-Мурат? Он погиб потому, что совершил самое тяжкое преступление, какое можно только совершить, — он изменил Родине и перешел на сторону врагов. Да, у него были раздоры с Шамилем, который его оскорблял и обижал, ему грозила тюрьма. И все-таки он ни при каких обстоятельствах не должен был переходить на сторону врагов своего народа.

С такими мыслями я прошел через всю войну.

Дней через пять я, наконец, был вызван к Лущихину.

Передо мной стоял высокий человек в синих штанах, лет под пятьдесят; лицо его было длинное, с дряблой кожей, прозрачно-белесые глаза глядели куда-то мимо меня. Все гласные звуки он тянул медленно, совершенно одинаково, как в английском языке произносится «а» в слове that, да еще шепелявил. Он не только не подал мне руки, но и не поздоровался со мной.

— Марья Федоровна вам все объяснит.

И он показал на одну из девиц в синих штанах, единственную не полногрудую, а наоборот, весьма тощую.

Так началась моя работа. Раза два в неделю я выезжал на автомашине с одним из синештанных геологов, выполняя разные глазомерные съемки каменных и гравийных карьеров, чертил схемы и в общем был загружен на 25 %. Мои геодезические инструменты покоились в сарае.

Из начальника топографического отряда я превратился в рядового подсобного работника, вроде коллектора. Это сильно задевало мое самолюбие, но я утешал себя тем, что в военное время нельзя думать о личном.

Спецгеовцы внесли совершенно новый дух в нашу бурпартию. До войны они привыкли заниматься секретной работой и теперь все время подчеркивали особую секретность и наших нынешних занятий, и прежняя обстановка дружбы теперь сменилась строгой официальностью.

Лущихин считался крупным ученым или, вернее, мнил себя таковым. Он держал себя крайне гордо и высокомерно, остальные спецгеовцы во всем ему подражали. Они кичились голубиной незапятнанностью своих анкет — вот им доверяют секретность, а нам не доверяют, они пролетарского происхождения, а у нас, просто ужас, — бывшие заключенные, да еще по какой статье! — даже страшно выговорить, да еще бывший князь… Один наш молодой геолог Синяков был ими признан заслуживающим доверия.

Отсюда началось разделение в бурпартии на два лагеря. Мы — черномазые — крепко держались за Николая Владимировича Альшанского, который был хоть и порядочным человеком, но с характером.

Столкновения между ним и Лущихиным казались неизбежными.

Начальство наше — геологическая экспедиция Главгидростроя — помещалось во Ржеве. Во главе экспедиции стояла Елена Константиновна Козловская, женщина весьма энергичная, но имевшая много врагов. И Николай Владимирович и я давно и хорошо знали ее еще по каналу Москва-Волга и по Куйбышеву. Ее называли у нас «царица Тинатина».

А Лущихин с Козловской учился в вузе и часто повторял о своей близости к ней. Теперь он время от времени строчил на Николая Владимировича доносы. Однажды мы достали водки и выпили все вместе, но без спецгеовцев; так на следующий день во Ржеве это было известно.

Елена Константиновна несколько раз приезжала мирить враждующие стороны, но из этого ничего не выходило, и ссоры вспыхивали иногда из-за пустяков.

Так, Сашка, бывший у нас завхозом, получил со склада района два вида круп — перловую и гречневую. Перловую он выдал спецгеовцам, а гречневую нам. Те это пронюхали, и Николаю Владимировичу был устроен скандал. Кончилось тем, что мы обменяли крупы.

Случались расхождения и покрупнее. Всего с севера на юг тянулось три линии оборонительных рубежей — первый рубеж проходил западнее Андреевского вдоль Днепра. Оттуда как раз так позорно удрали Лущихин и К°. Второй рубеж шел на 20–25 км восточнее, мимо Лентьева, потом по Вазузе. Предполагалось строительство еще третьего рубежа совсем в тылу вдоль Гжати через районный центр Карманово и далее на Зубцов.

Николай Владимирович считал, что наше место — первый или второй рубеж, а Лущихин считал, что мы должны подготовлять третий, еще только намеченный, рубеж. Он выдвигал различные доводы в пользу этого третьего. Но мы понимали, что самым веским его доводом была отдаленность третьего рубежа от фронта.

В те дни конца июля, хоть и тихо было у нас, но в этой тишине чувствовалась тревога. Три ночи подряд слышалось жуткое гудение, казалось, все небо гудит, но в темноте мы ничего не видели. В газетах появились официальные сообщения о бомбежках Москвы.

В Сычевском районе началась эвакуация скота. А район издавна славился мясным крупным рогатым скотом симентальской породы. Три дня скот песочной масти или белый с желтыми пятнами шел мимо моего дома. Жара стояла удушливая, пыль поднималась облаками. Особенно тяжко доставалось огромным быкам; с налитыми кровью глазами, с цепью в ноздрях, они едва двигались. При мне у одного быка яйца раздулись с человеческую голову, он упал, его едва успели прирезать. Зоотехник, сопровождавший стадо, чуть не плача рассказывал, что этот производитель получил золотую медаль на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке, и родословная у него была, как у английского лорда.

А телята резвились по полям. Наверное, только они одни и прошли весь дальний путь до Ярославской области. Мясо мы тогда приобрели по дешевке, а молока попили за три дня вдосталь.

Хлеба в то лето поднялись небывалые. Чудесная рожь колосилась за моим домом, она лоснилась на солнце волнами и шуршала колосьями. За эти три дня всю ее выбили копытами.

Жители относились совершенно безучастно к гибели не только колхозного хлеба, но и собственных огородов. Испуганные женщины сидели сложа руки, дескать, все одно — погибать. Позднее, когда скот прошел, многие спохватились, стали лопатами кое-как подправлять затоптанную картофельную ботву. С ужасом ждали, неужто немцы придут? Я услышал, как одна старушка бранила своего маленького внука:

— Ах ты, Гитлер такой! Нет, хуже Гитлера!

А между тем в Лентьево вновь вернулись толпы копать ров. Немцы не приходили, и вышел приказ углубить ров с двух до трех метров и соответственно расширить откосы. А жирная глина успела высохнуть, превратилась в камень, лопатой ее никак нельзя было взять, только киркой и ломом. И люди тюкали, тюкали лопатами, ломали черенки, а толку было мало. Энтузиазм начал ослабевать.

Стали строить сзади рва огневые точки, бетонные и деревянные. Для них-то наши геологи искали камень и гравий.

Больше всего на строительстве было девчат. Вечерами после работы начиналось гулянье. Наши буровики и коллектора вели самый легкомысленный образ жизни, а потом хвастались своими победами. Иные из них были верными мужьями и любящими родителями, а тут каждый вечер разгуливали с выводком девчат. Хозяйка меня прозвала монахом и все сватала за одну вдовушку. Бурмастер Гриша Дудка был добродушным восемнадцатилетним богатырем; отчасти придурковатый, он славился силой и аппетитом, однажды на пари за червонец слопал в течение 10 минут буханку хлеба. Гриша был невинен, а тут совратился и красочно рассказывал о своих похождениях.

Николай Владимирович поехал за буровым инструментом на автомашине в Ковров, а меня послал в 5-е Управление копировать карты.

Обидно мне было превратиться в простого копировщика, но я утешал себя тем, что, наконец, нашлась для меня хоть какая-то полезная работа.

Штаб Управления находился в селе Субботники, в 10 км к востоку от Сычевки в бывшем имении Грибоедова. Там я прожил дней десять.

В это время немцы выкинули танковый десант в лесах возле города Белого, километрах в 80 от Сычевки. Они закопали танки, превратив их в доты, и засели там, как в крепости.

Панику они подняли порядочную. Там тоже строились рубежи, и все побежали оттуда. Один молодой инженер, еврей, бежал без оглядки до Субботников босиком и в одной рубашке. Мы в складчину собрали ему на одежду. Тамошний начальник Касимовский, которого я знал по Дмитрову и по Куйбышеву, закопал свой орден Трудового Красного Знамени и тоже прибежал. Начальник над заключенными, работавшими на тех рубежах, чекист Лифшиц вместе с конвоем драпанул, оставив своих подопечных на произвол судьбы. Потом спохватился, вернулся обратно и вновь взял работяг под винтовку; все оказались на месте, никто не скрылся.

Прибежали в Субботники ребята 10–15 лет из Вельского детдома. Их было свыше ста вместе с двумя или тремя воспитателями. Они выглядели вконец измученными, многие босые, оборванные. Их поместили в том же колхозном сеновале, где спал и я, и они жили у нас три дня, их кормили, лечили, а по вечерам я к ним забирался и рассказывал им разные истории. Потом их повезли куда-то в тыл на машинах.

Работая в Субботниках в техническом отделе, я невольно присматривался к окружающей обстановке. Если у нас Лущихин завел какой-то культ секретности, не допуская непосвященных, вроде меня, в комнату, где он работал со своими самыми доверенными, то здесь, наоборот, все бумаги и чертежи с надписями «сов. секретно» оставались на столах на обеденный перерыв, а девушки-чертежницы заворачивали в черновики свои бутерброды.

Штаб маршала Тимошенко находился невдалеке, в Дугине — великолепном имении князя Мещерского, все это знали, все об этом говорили, да и многочисленные временные телефонные линии на тонких жердях сходились туда со всех сторон. Немцы это пронюхали, но не совсем, ночью несколько самолетов сбросило бомбы, но не на имение Дугино, а на село с тем же названием, расположенное в километре от штаба.

В Субботники часто приезжали военные со шпалами и кубиками. С ними считались, как со специалистами-фортификаторами. Были они молодые, с большим самомнением, но с отсутствием элементарной культуры. Обидно было смотреть, как наши почтенные инженеры, иные орденоносцы, выслушивали заносчивые реплики юношей.

Здесь в Управлении я мог читать газеты. Как раз началась борьба за Киев, появились Белоцерковское и Коростельское направления. В техотделе все постоянно обсуждали положение на фронтах, притом весьма оптимистически. Над Киевом нависла явная угроза, но мнения всех единодушно сходились, что Киев не может быть сдан, главный довод был, что «Сталин не допустит».

У нас было относительно спокойно. В Сычевке немец сбросил одну фугаску, попавшую на дом какой-то бабки Жабихи, так говорили об этом целую неделю. Изредка высоко в небе прорисовывалась белая черта немецкого самолета-разведчика. По нему жарили зенитки, но безрезультатно, наверное, не доставали, иногда враг заворачивал обратно.

Строительство оборонительных рубежей самолеты не беспокоили, только сбрасывали листовки, которые не велено было читать, а складывать и нести особо уполномоченным. Но, конечно, все потихоньку читали. Первая листовка, которую я поднял, гласила: «Бойцы и командиры, бейте жидов-комиссаров и переходите на нашу сторону!» — и все. Помню еще листовку — сидят улыбающийся немецкий офицер и улыбающийся наш командир явно восточного происхождения, между ними стол с телефоном, а внизу надпись: «Знаете это кто? Это сын вашего Сталина, Яков, перешедший на нашу сторону».

О листовках сперва боялись говорить друг другу, а потом с течением времени к ним привыкли — так много их разбрасывал немец. Думаю, что они мало кого совратили.

Рассказывали, что где-то над копавшими ров немец сбросил на парашюте голого еврея с выкрашенным красной краской членом и с фанеркой, подвешенной на спине, с надписью: «Вот ваш бригадир». Не знаю, правда ли это.

Закончив копировать карту, вместе с большим рулоном восковки я вернулся в Лентьево, но там никого не застал.

Лущихин, воспользовавшись отсутствием Николая Владимировича, переехал-таки на третью линию обороны в глубокий тыл в Карманово, а мне оставил записку объехать все районы 5-го Управления.

Тогда как раз геологи нашли себе полезное дело — стали копать колодцы и бурить артскважины в укромных местах по ложкам. Везде чувствовался недостаток воды. Например, в Лентьеве во время копки рва всю воду вычерпали из колодцев к 10 утра и люди очень страдали без воды, приходилось возить ее издалека в бочках и в автоцистернах. А если рубежи займут войска, вода понадобится не только людям, но и для пушек и пулеметов.

Мне предстояло объехать все точки скважин и новых колодцев и зарисовать кроки, чтобы в будущем их легко можно было разыскать. Разъезжать я должен был на попутных машинах.

Копавшие ров покинули Лентьево, но невдалеке в землянках расположилась рота народного ополчения. Ждали парашютных десантов, и везде стояли эти добровольцы из Москвы. Вид у них был совсем не боевой, только обмотки и ботинки военные, а прочая одежда гражданская. Люди по большей части пожилые, иные в очках и с толстыми животами, они ходили без оружия, семерым полагалась одна винтовка образца 1891 года. Кормили их неважно, у меня было много хлеба и целая головка сыру, все это я сразу роздал. Муж моей сестры Валерий Перцов был как раз таким ополченцем, и я все время его искал, но безрезультатно.

В тот же вечер я почувствовал озноб, у меня началась малярия. Три дня я провалялся в сарае, меня бросало то в жар, то в холод, я почти ничего не ел, только пил, не поднимая головы. Как всегда при малярии, на меня напала жуткая тоска. Я лежал в жару, мне казалось: все меня покинули, предали немцам, я не мог спать. А тут эти народоополченцы бродят по улице по ночам, якобы стерегут нас со своей винтовкой — одной на семерых. Как они будут отражать десант, когда и стрелять-то не умеют?

На четвертый день я встал и, шатаясь от слабости, вошел в комнату и тут к ужасу своему увидел, что мой чемодан открыт и оттуда пропала часть скопированных мною планшетов военных карт. Я весь похолодел, понимая, что Лущихин, если только узнает, без пощады продаст и предаст меня. А собственно, откуда он узнает, ведь пропали как раз планшеты по первой линии обороны, которые его не интересовали.

На мои вопросы хозяйка оправдывалась тем, что за три дня у нее ночевали многие, и она о пропаже ничего не знает.

Я отправился по скважинам и колодцам, которые вертели и копали наши буровики.

Как живописны места по долине Вазузы! Я видел Липецы, имение поэта Хомякова, где соорудили плотину поперек речки; образовавшееся водохранилище на многие километры вверх по течению превратилось в действительно реальное противотанковое препятствие. Видел я дворец Дугино, о котором упоминал выше, и еще много прекрасных мест, но мне с моею слабостью из-за малярии было не до любования.

И всюду, где я проезжал, я видел неубранную рожь. Тяжелые колосья никли к земле и осыпались, многие поля были растоптаны скотом или войсками, стоявшими по лесам. Печально выглядели яблоневые сады. Жестокие морозы зимы 1939–1940 годов погубили их. И фруктовые деревья, иногда на площади многих гектаров, стояли высохшие, мертвые.

Попал я и в Субботники, в штаб Управления. У меня было несколько черновых схем на восковке. В уголку каждой из них я поставил тушью «сов. секретно», тем самым превратив их в документы особой важности, и понес их в Спецотдел.

В загородке сидел сверхбдительный тупица, я ему отдал эти схемы, а он с важным видом написал мне расписку, что принял от меня «копии планшетов». О, идиот, он не знал, как отличить схему от планшета, его заколдовала надпись в правом верхнем углу каждой бумажки! А я ликовал. Я был спасен!

Через несколько дней мне удалось закончить привязки точек, и я поехал в Карманово.

После пыли, поднимаемой людьми и скотом, после беспокойного ожидания немецкого десанта я вдруг попал в прелестный уголок, где не слышалось голоса войны.

Наша бурпартия в предосторожности остановилась не в самом районном центре, а в двух километрах, в маленькой деревушке, утопавшей в тополевых садах на берегу широкого пруда.

К этому времени Николай Владимирович вернулся из Коврова и привез свою семью — жену Веру Михайловну и пятнадцатилетнего сына Володю, привез он также и жену Николая Петровича Синякова — Надежду Васильевну. С большой радостью я услышал рассказы о моей семье, с кое-какими мелкими, ценными для меня подробностями их жизни, о том, как жена и свояченица работают в колхозе, что они сыты, что все здоровы и т. д.

Я поселился вместе с цементатором Павловым. Обоих нас произвели в чертежники при камеральной обработке материалов, обоим было очень обидно выслушивать замечания синештанных девчонок Спецгео, но мы молчали.

Крокодилы обрабатывали материалы здесь в тылу, а наши геологи Синяков и Овсеенко, а также все буровики и коллектора сидели по скважинам и колодцам на первых двух рубежах за сто километров и от нас и друг от друга.

Сам Лущихин показывался в камералке только изредка, шептался со своими присными, так, чтобы незасекреченные Павлов и я ничего не слышали бы, и вновь уходил в свое обиталище, где творил нечто сверхсекретное, а может быть, просто спал.

В камералке всеми делами заправляла Цецилия Ивановна Мирская, в общем добрая и симпатичная еврейка, но уж очень педантичная.

Полагалось вкалывать с утра до вечера, но стоило мне с Павловым перекинуться о чем-либо постороннем или посмеяться с женой Синякова, как Мирская сразу начинала шипеть по-змеиному.

А вечерами мы с Павловым ходили за грибами. Грибы я всегда любил собирать, но никогда и нигде не видел их такого количества, как возле Карманова. В трехстах метрах от нашего дома на лесной опушке росли десятками великолепные белые грибы со шляпками величиной с тарелку, и ни одного не попадалось червивого. За десять минут мы набирали их по ведру и отдавали хозяйке. Ими легко можно было нагрузить целую машину, но так как 90 % местного населения вкалывало на оборонительных рубежах, их никто не собирал.

Несколько раз я отправлялся глазомерно привязывать колодцы в Кармановском районе. Я путешествовал и пешком и на попутной автомашине. Однажды меня забрали, приняв за шпиона, и под конвоем четырех баб привели в районное НКВД, откуда я был освобожден только поздно вечером.

Однажды вместе с Николаем Владимировичем и Володей мы совершили большое путешествие в Ново-Дугинский район, где я зарисовывал кроки колодцев, выкопанных нашими буровиками.

И вот попадаем мы в лес, где нет помятой, побуревшей ржи, где пахнет свежестью и смолой, где осинки трепещут… И сразу славно, легче делается на сердце.

А настоящее становилось все тревожнее и тревожнее. С опозданием на месяц было опубликовано в газетах оставление Смоленска, пал Днепропетровск, за ним Николаев, у Кременчуга немцы перешли Днепр, все теснее сжималось кольцо вокруг Киева. А может быть, «Сталин допустил» и Киев давно уже был в руках у немцев? Чувствовалось, что сводки Информбюро многое и многое скрывали. Мы же верили сводкам, и это особенно угнетало.

Наступила осень. Следовало кого-то послать в Ковров за теплыми вещами для всех нас. Кого же именно?

Николай Владимирович выбрал меня. Я готов был броситься к нему на шею. Лущихин запротестовал: надо чертить, надо копировать, но я умолил Мирскую, и она меня пожалела, сказала, что обойдется без меня.

Николай Владимирович приказал мне объехать всех наших буровиков и геологов, разбросанных по Сычевскому и Ново-Дугинскому районам, взять от них письма и поручения. Я должен был отправиться на нашей машине ЗИС с водителем Николаем Ивановичем, нам предстояло объехать по крайней мере семь точек.

Николай Иванович стремился попасть к семье еще больше, чем я, у него был дом в селе Пенкине на полпути между Владимиром и Ковровом.

За один день мы объехали все точки и сделали круг километров на 250. Везде нас радостно встречали, везде угощали, просили остаться, но мы мужественно отказывались от самогону, торопили писать письма и мчались дальше. Запомнилась объемистая миска давленой малины со сметаной и сахаром, поднесенная нам буровиком Волковым в глухой лесной деревушке.

Часов в 11 вечера мы вернулись в Карманово, намереваясь на рассвете двинуться к своим.

Николай Владимирович еще не спал. Он отправлял семью обратно в Ковров. Возвращалась и Надежда Васильевна. Она — бедная — почти и не видела своего мужа.

Николай Владимирович никак не ожидал, что мы вернемся так быстро, надеясь побыть еще один день с семьей. Должен был ехать также Лущихин за буровым оборудованием в Углич, а вернее, к семье, которая была эвакуирована в Мышкин возле Углича. Возвращались на побывку в Москву две синештанные девушки.

Я все боялся, а вдруг в последнюю минуту меня задержат, но Николай Владимирович, наоборот, именно мне поручил не только привести всем теплые вещи, но и отвезти его семью в Ковров.

Еще с вечера шофер Николай Иванович предупредил меня:

— Хочешь выехать пораньше, вставай в четыре, поможешь мне с машиной.

Проспав не более трех часов, я вскочил еще в предрассветных сумерках. Николай Иванович уже возился вокруг своего детища. Накачал я баллоны, завертел скаты, помог заправить машину.

В пять утра, когда солнышко только чуть показалось из-за леса, мы подкатили к дому Николая Владимировича. Подошел заспанный Лущихин, за ним две синештанные девушки и Надежда Васильевна.

Вера Михайловна, болезненная, нервная, со своими вечно напуганными глазами, показалась на крыльце, за нею вышел Володя с двумя чемоданами. Хороший мальчик был этот Володя — не по годам серьезный, начитанный, он часто беседовал со мной, все советовался — хотел идти в армию добровольцем, а я отговаривал его.

Раньше, когда Николай Владимирович куда-либо отправлялся на машине, то неизменно уступал место в кабине или одной из наших женщин, или Лущихину. Сейчас Лущихин сказал, что ему, как обладателю всех документов, следует сидеть в кабине.

Вера Михайловна, разумеется, согласилась, и муж ее поднял и посадил в кузов. Каждый из нас уселся поудобнее на постеленной соломе, и мы покатили.

Я вез своим килограмм сала и пуд муки, который мне подарил наш завхоз Сашка. Впоследствии этот ценный подарок послужил предметом неприятного разговора между Николаем Владимировичем и крокодилами.

Я знал, что наш водитель Николай Иванович не подкачает, и тут он показал во всем блеске свои шоферские таланты.

Он и не думал тормозить на спусках и поворотах и мчался все вперед и вперед. Так же как и мне, ему страстно хотелось попасть к семье. Промчались через Гжатск, выехали на автостраду.

Николай Иванович рванул. Мы летели так, что дух захватывало. Однако через каждые 3 часа, выбрав подходящий лесок или кусточки, он останавливал машину, вылезал из кабины и говорил нам:

— Ну, теперь гулять.

И тотчас же все слезали, разминая затекшие суставы. Дамы отправлялись в одну сторону, мы в другую. Сам Николай Иванович, постукивая гаечным ключом по скатам, деловито обходил машину, потом на две минуты прятался от дам за кузов и оставлял лужицу на асфальте.

И снова мы усаживались на соломе и мчались дальше.

Часов в 10 утра, благополучно миновав все КПП, мы въехали в Москву. У Смоленской площади сбросили Лущихина и девушек и покатили по Садовому кольцу.

Я привык к Москве нарядной, веселой, чистой, и потому меня поразило количество мусора на улицах. Следов бомбежек почти не было заметно. И вдруг я обомлел: вместо прелестного Гагаринского дома на Новинском бульваре, который я помнил еще с детства, я увидел груду кирпича, торчащую позади нового забора. И дальше на Садовой-Кудринской участок был обнесен забором, возле Бронной зияла пустота, на Самотеке я увидел несколько разрушенных домов.

Остановившись у Красных Ворот, кое-что закупили в магазинах, я едва успел опустить открытку родителям в Дмитров, и мы помчались дальше. На Таганской площади свернули налево, поехали по Владимирскому шоссе. На КПП у нас проверили паспорта, и мы покатили дальше по идеально прямому Горьковскому шоссе. Николай Иванович еще прибавил ходу, и машина помчалась так, что ветер свистел в ушах.

Скорее, скорее! Трудно было читать вывески на улицах деревень и городов. Километровые столбы вновь поставили, они мелькали один за другим. Промчались через города Ногинск, Покров, Владимир. Движения было совсем мало, и потому никто нам не мешал ехать на большой скорости. Подъехали к мосту через Клязьму, где в селе Пенкине жила семья Николая Ивановича. Но он забежал домой только на 15 минут — занес гостинцы и вещи и снова вскочил в машину.

Я понял его хитрый маневр: он хотел завезти нас и в тот же вечер вернуться обратно к семье.

Наконец, уже в сумерках, показался долгожданный поворот на Ковров. Асфальт кончился, мы задребезжали по булыжному шоссе. Решили ехать не через Ковров, а повернуть раньше на проселок через деревню Бабенки. В глубоких сумерках едва разглядели поворот и по сыпучим пескам, в темноте, ни разу не сбившись, не буксовав, въехали в Погост.

И вот, я уже в объятьях плачущей от радости жены. Будим детей. Я целую взасос их сонных, а Дуся жарит на таганке яичницу…

Оставив нас в Погосте, Николай Иванович тут же поехал обратно. Такова была его энергия — за два дня отмахали мы с ним свыше 1000 километров, но он решил еще добавить 30. Хороший человек был Николай Иванович и первоклассный шофер.

Из Пенкина ему следовало ехать в Москву, забрать там Лущихина, ехать с ним в Углич за оборудованием, а из Углича прямиком или через Москву заехать за мной. По подсчетам Николая Владимировича, он должен был обернуться за три дня.

Но насколько мы спешили на восток, настолько и у Николая Ивановича, и у Лущихина, и у меня не было никакого желания торопиться на запад.

Уже неделю, как я жил в Погосте. Жены наших буровиков принесли ко мне на квартиру узлы и письма, и я рассказывал им об их мужьях, впрочем, поминал далеко не все. Вставал поздно, жены ублажали меня разными вкусными кушаньями, все слушали мои «военные» рассказы. Впрочем, военного, кроме бомбежки нашей машины, в моих рассказах почти ничего не было. Этой бомбежкой я очень хвастался и показывал всем рогатый осколок.

Ходили мы купаться, хотя уже был конец августа, ходили за грибами и однажды в город.

Сестра жены, Дуся, устроилась работать в Погостовском колхозе, притом не рядовой колхозницей, а замещала счетовода, умиравшего от рака горла. Она успела получить изрядное количество трудодней; сколько-то трудодней имела и моя жена.

Питались они скромнее, чем раньше, но влияние войны у них еще мало сказывалось. От распределителя Строительства жену открепили, что было безобразием, но хлеб мои стали получать в Коврове.

Прошло 10 дней, я начал серьезно тревожиться, что машина за мной не едет, никуда не уходил из дома, ожидая ее каждый час. Уж не случилось ли что с ней недоброе? Я подумывал ехать в Москву поездом.

Наконец Николай Иванович прикатил. Оказывается, и в Пенкине он жил три дня, и в Москве, и в Угличе задержался. Лущихина с ним не было, он предполагал проехать на какой-то другой машине из Углича прямо в Москву. Там мы должны были с ним встретиться.

Уже смеркалось, когда я распрощался со своими. Такого страха и боли расставания, как в первый раз, у меня не было, но все же с большой тоской я смотрел на удаляющиеся фигуры жены и мальчиков.

Ночевали мы в Пенкине. Николай Иванович у себя, а я разыскал сестру жены, Шуру, жившую там в эвакуации. Ее муж, военинженер III ранга Лейзерах Самуил Александрович (Айзикович), был начальником дистанции на Горьковском шоссе. Позднее я расскажу, как он работал, или точнее — как умел устраиваться во время войны.

Сейчас я его не застал, а Шура со мной почти не говорила — ее новорожденная дочка чем-то болела, и она всецело была этим поглощена.

На заре за мной заехал Николай Иванович и мы покатили. Во Владимире свернули на юг. В 20 километрах вверх по Клязьме в селе Улыбышеве находилось ныне законсервированное строительство ГЭС. В складе тамошней бурпартии нам предстояло взять 15 полушубков и заправиться бензином.

Бухгалтерия, как всегда, была верна своим привычкам, и я провозился с этим делом полдня, переругался вдрызг, наконец полушубки получил, и мы поехали дальше.

В Москву попали поздно вечером. Николай Иванович отправился на машине со всеми вещами ночевать куда-то за город. А я поехал на Самотеку к зятю своей жены артисту Борису Александрову.

Он отправил свою семью в эвакуацию в Чувашию и жил один. Сейчас я снова застал его за игрой в преферанс с друзьями артистами. Судя по горам окурков на столах, на полу, в цветочных горшках, играть они начали с предыдущего вечера.

Ему было не до родственных разговоров. Он мне только указал, где взять чайник, стакан и еду.

Позвонив Лущихину, я выяснил, что тот приехал только час назад и собирается провести в Москве еще два дня. Ура, я мог на следующее утро ехать к родителям в Дмитров, о чем остро мечтал!

С наслаждением я принял ванну и собирался ложиться спать в кухне, как вдруг вошел другой зять моей жены, Кубатович Александр Михайлович.

В семье его недолюбливали за тяжелый характер. Бывший белый офицер, он сделался крупным специалистом-животноводом по свиньям. Для меня лично он многое сделал: когда-то меня нигде не принимали на работу, а он давал мне халтуру с генетическими таблицами по этим свиньям. Сейчас, увидев дым в комнатах и чужих людей, он прошел в кухню и сказал мне, что сегодня у него день рождения и есть пол-литра водки. Я с радостью достал деревенские гостинцы, и мы вдвоем просидели с яичницей, с картошкой и чарочками, беседуя до самого рассвета о судьбах родины.

Больше я его не видел, он погиб от гангрены, отморозив себе ноги, когда сопровождал свиней в эвакуацию.

Утром, только я собрался ехать в Дмитров, как вдруг раздался звонок и вошел мой тесть.

Еще в первые дни войны он уехал в Сталинград к своему младшему сыну — военинженеру III ранга, но того перевели на Урал. И тесть, не желая оставаться с малосимпатичной ему невесткой, вдвоем с моей тещей с превеликим трудом добрался до Москвы. Виду него был осунувшийся и постаревший.

— Ну что ж, папа, теперь тебе одна дорога — ехать к нашим в Ковров, — сказал я ему и, распростившись, отправился в Дмитров.

Провел я у своих родителей весь день и остался там ночевать, сам рассказывал и слушал рассказы. Старший мой брат Владимир был художником, он очень страдал из-за болезни коленного сустава и ходил с трудом, опираясь на палочку. Он читал мне отрывки из своего дневника — кстати, ценнейшего для будущих историков. Я очень любил брата, а видел его в тот день в последний раз.

Мать, раскачиваясь всем телом и стискивая губы, крепко, до морщин у глаз, сжимала веки, как всегда сжимала в минуты возбуждения. Она говорила при этом:

— Немцы, немцы — это хуже всего на свете!

Она рассказала удивительный вещий сон, впоследствии в точности сбывшийся (она всегда видела вещие сны). Будто бы черная туча с градом и ливнем надвинулась на Дмитров. И люди со страхом глядели на нее, ожидая гибели. Но не дойдя до Дмитрова, туча повернула обратно.

С первым поездом я уехал в Москву и в условленном месте встретился с Николаем Ивановичем и двумя синештанными девушками. Лущихин появился только в 10 утра. Мы покатили по автостраде на запад.

Приехав в Карманово, мы никого из наших там не застали. Николай Владимирович, воспользовавшись отсутствием Лущихина, снова переехал поближе к фронту и даже не на вторую линию оборонительных рубежей, а на первую к селу Андреевскому, откуда в свое время так позорно бежал Лущихин со всеми крокодилами. Впрочем, от Андреевского до настоящего фронта оставалось еще километров 70 или 120 — никто толком не знал, да и линии фронта в то время не было.

Переночевав у прежних хозяев, мы поехали дальше. По каменному лицу Лущихина нельзя было догадаться — как он отнесся к передислокации нашей бурпартии.

Остановились наши не в самом Андреевском, а в деревеньке, не доезжая двух километров.

— Вы все доложите вечером, а сейчас я спешу, — сказал мне Николай Владимирович, встретив нас. Он тут же куда-то уехал вместе с Лущихиным на новой машине с незнакомым мне шофером.

Полушубки я свалил у Сашки на квартире в чулане, но сдавать их ему не стал, так как он куда-то спешил. Сдачу казенного имущества мы отложили до утра.

Я пошел в дом, где остановился Павлов. Он сейчас же мне похвастался своей блестящей победой над хозяйской дочкой.

Когда стемнело, я отправился к нашим геологам играть в преферанс. Мы увлеклись игрой и сидели, наверное, уже часа три.

Вдруг совсем ночью к нам вбежал задыхающийся Лущихин. Я впервые видел его таким полусумасшедшим.

— Скорее, скорее! За деревней машина в канаве! Николай Владимирович разбился.

Мы побежали. Кто-то бросился искать нашего шофера Николая Ивановича.

Невдалеке за деревней в канаве в темноте мы едва разглядели машину, лежавшую на боку, а рядом сидел шофер и ревел, как корова.

— Не знаю, как прозевал! Не понимаю, как случилось!

— Здесь я, вот я, — раздался сухой голос.

Николай Владимирович лежал в стороне под кустом.

Совсем спокойным, несколько раздраженным голосом он рассказал, как они ехали: Лущихин в кабине, сам он в кузове. И машина вдруг ухнула в кювет, а ребром 200-литровой бочки с горючим его стукнуло по ноге ниже колена и прижало к борту.

— Кровь течет, не понимаю, если перелом — почему кровь течет? — говорил он, скрипя зубами.

Подъехала машина Николая Ивановича. Мы осторожно подняли нашего начальника, положили его на солому в кузов и повезли на квартиру к Сашке. Там была большая лампа-молния. Положили раненого прямо на стол.

Все брюки его пропитались кровью, и она капала на голенища сапог. Я почувствовал, что мне делается дурно. Усилием воли мне удалось взять себя в руки, но я стоял как истукан. Один из буровых мастеров упал в обморок, а синештанные девицы, наоборот, вытянулись вперед и — вот живодерки! — смотрели с увлечением, как в театре.

— Распорите сапог, — проскрипел Николай Владимирович.

Ни у кого не было сил приступить к этой операции. Наконец, Сашка ножом стал распарывать голенище. Кто-то, державший голову раненого, дрожащим голосом попросил меня его заменить.

Я встал у изголовья. Лицо Николая Владимировича при свете лампы-молнии было серо-зеленым. Он изредка кусал губы, дергал бородкой и все повторял:

— Какое счастье, что нет жены!

Наконец сапог был распорот. Кровь разом хлынула. Я зажмурился. Сперва у меня не хватало духа взглянуть. Наконец, я открыл глаза и увидел страшно распухшую голень и черную зияющую рану, из которой, пульсируя, сочилась кровь. Я снова закрыл глаза.

Впоследствии неоднократно мне приходилось видеть кровавые раны и я спокойно делал перевязки, но тут я едва держался на ногах. И подобное состояние охватило всех нас. Ведь ранен-то был наш столь уважаемый, близкий и любимый начальник.

И погубила Николая Владимировича его всегдашняя порядочность.

И по должности, и по возрасту именно ему полагалось бы ехать в кабине. Вспоминалась гибель адмирала Макарова, когда говорили, что золото тонет, а говно плавает.

Синяков между тем скатал на машине в Андреевское, нашел там военный госпиталь, и мы стали собирать Николая Владимировича. По моему предложению постелили в кузов привезенные мною полушубки, осторожно положили на них раненого, и машина тронулась. Все мы расселись по бортам кузова. Несмотря на поздний час и на темноту, большая толпа крестьян собралась глазеть.

Приехали в Андреевское, остановились у госпиталя, положили раненого на носилки, внесли в пустую палату и, распрощавшись с ним, поехали обратно.

Сгружая у дома Сашки полушубки, я их сосчитал. Оказалось не 15, а 14. Очевидно, в суматохе кто-либо из местных жителей украл один, ведь их никто не стерег — до них ли было тогда.

Впоследствии я составил весьма красноречивый акт, который подписали все наши. Однако заместитель начальника геологической экспедиции Царев, которому я подчинялся еще в Куйбышеве, положил резолюцию: взыскать с меня в 12-кратном размере. Он не любил всех классово чуждых элементов, как сам выражался, и всегда относился ко мне плохо.

Я протестовал, жаловался начальнику экспедиции Козловской, жаловался в Москву. Проклятые полушубки долго мучили меня, а потом… потом война все списала.

В госпиталь к Николаю Владимировичу мы ходили ежедневно. Он пытался интересоваться нашей жизнью, расспрашивал нас. Госпиталь только что сформировали, и Николай Владимирович был там первым и единственным раненым, поэтому врачи и медсестры ублажали его, беспрерывно дежурили в палате и вздумали лечить новейшими методами. Они туго забинтовали его ногу и больше не меняли повязку.

Через несколько дней, входя в палату, мы начали чувствовать гнилостный запах. У Николая Владимировича стала подниматься температура, лицо его заметно осунулось. Врачи нас успокаивали — дескать, так и надо, все в порядке.

Но мы начали тревожиться, что «новейшие методы» не приведут к добру, и подняли вопрос о перевозке раненого в больницу в Ковров.

А между тем грозные тучи на западе все сгущались. Лущихин попытался было говорить о нашем возвращении на третью линию, в Карманово, но высшее начальство видело определенную пользу от бурения артезианских скважин и заставило заниматься объектами даже впереди первого Днепровского рубежа.

Формально у нас не было начальника партии, но фактически руководил Лущихин. Он не стал перебрасывать бурпартию на запад, а в этой деревушке под Андреевским оставил всю группу крокодилов и к ним впридачу меня и трех цементаторов, а бывших гидростроевцев разослал бурить скважины далеко вперед на запад.

Мои геодезические инструменты покоились в сарае, у хозяйки, а я под руководством носатой Мирской чертил и обрабатывал те материалы, которые привозили крокодилы, ежедневно отправлявшиеся на двух машинах куда-то на запад.

На территории Андреевского, Издешковского и Холм-Жарковского районов они обследовали колодцы по деревням, измеряли их глубину, производили откачку воды, брали воду на анализ.

Своими неожиданными наездами в деревни и своими таинственными манипуляциями над колодцами наша синештанная команда наводила ужас на местное население, которое считало, что парашютисты явились отравлять волу. Однажды одного из спецгеовцев по фамилии Германов при проверке документов схватили за немецкую, то есть германскую, фамилию и отпустили только к вечеру.

Уезжали крокодилы на два, на три дня, привозили материалы, рассказывали, что видели и слышали и, переночевав, вновь уезжали.

А я, искренно им завидуя, чертил карты, у каждого населенного пункта ставил кружочек: красный, синий или желтый, означавший — деревни с избытком воды, с недостатком или с нормальным количеством воды.

Мирская составляла карточки по каждому колодцу, потом Лущихин у себя дома писал сверхмудрое и сверхсекретное заключение и изредка приходил шептаться с Мирской так, чтобы Павлов и я ничего не слышали. Потом это заключение куда-то отправлялось.

Тревожное это было время — сентябрь. Пал Киев, враг хлынул на Полтавщину, Черниговщину, подобрался к самому Ленинграду. И у нас все чаще стали показываться вражеские самолеты, да не по одному разведчику, а группами бомбардировщиков. Юнкерсы летели куда-то бомбить.

Наши ястребки — их было пятеро — всякий раз откуда-то выныривали, как воробьи на коршунов, нападали на тяжелых желтокрылых хищников и нередко заставляли их поворачивать обратно. Однажды я увидел, как они вынудили стервятников сбросить бомбы километра за три в болото. А потом вернулись только три ястребка. Потом два дня они летали вдвоем, затем остался один, который не боялся нападать на целую эскадрилью.

А потом тяжело нагруженные коршуны летали уже беспрепятственно и низко с ноющим гудением — везу… везу… везу…

Изредка вдали на западе что-то громыхало, словно неведомый великан переворачивал огромные листы железа. Весь западный горизонт был затянут сизой мглой, какая бывает при лесных пожарах, и в эту мглу садилось багровое солнце.

Наши крокодилы, приезжая, рассказывали о передвижениях войск, об увиденных ими пушках и танках.

Наконец, из Ржева было получено разрешение на отправку Николая Владимировича в Ковров.

Мирская остановила Павлова и велела ему собираться ехать сопровождать раненого.

В тот вечер я пошел к Николаю Владимировичу в госпиталь объявлять ему эту новость.

— Сергей Михайлович, а почему не вы едете? — спросил он.

Я так и опешил.

— Николай Владимирович, я подумал, вы предпочитаете Павлова.

— Напротив, у вас же там семья! Конечно, вам надо ехать. А у Павлова в Погосте только любовница.

Я помчался к Мирской.

Она резко ответила:

— Это дело давно решенное.

Оказывается, потихоньку от Николая Владимировича и от нас, Лущихин давно послал заявку на документы на имя Павлова. Я тяжело вздохнул. Ведь для Лущихина я был некто, умеющий усердно чертить, а лентяя Павлова никак не могли приспособить к работе.

На следующий день, впервые за эти две недели я должен был ехать с геологом Марией Федоровной дня на три километров за 30 на запад. С Николаем Владимировичем я даже не успел проститься, только написал ему записку — благодарил его за доброе ко мне отношение и пожелал ему счастливого пути и здоровья. А семье я отправил с Павловым письмо, не боясь военной цензуры. Потом жена мне писала, как радовались сыновья моим картинкам: я нарисовал, как немецкие самолеты сбрасывают бомбы в болото и убивают много лягушек.

Глава третья

«Яростный поход»

Поехали мы с Марией Федоровной за Днепр закладывать какие-то шурфы. Это было не то 28, не то 29 сентября.

Впервые увидел я Днепр, и он совсем разочаровал меня. Я вырос на гоголевских сравнениях, а тут глазам моим представился маленький ручеек, извивающийся в кустах по болотистой пойме.

Остановились мы в какой-то деревеньке уже не Андреевского, а более западного Холм-Жарковского района. Хозяйка угостила меня самогоном, который она только что нагнала к будущему престольному празднику Сергиеву дню — 8 октября. Это был день моих именин, и как раз к этому сроку предполагалось закончить шурфы, и я должен был сюда приехать вторично и предвкушал, как проведу праздник.

Хозяйка постелила на нас двоих перину на широкой кровати и очень удивилась, когда мы решительно отказались от предложенного нам совместного ложа и я лег на полу на овчине.

Копали нам шурфы бойцы строительного батальона — стройбатовцы. Тут я впервые встретился с той категорией войск, с какой потом провел всю войну. Это были старички старше 45 лет, мобилизованные с Украины перед приходом немцев. Обмундирования им не выдали никакого и приказали идти пешком из Чернигова в Тамбов. Там из них же выбрали комбатов, комроты и комиссаров и раздетых, а главное, разутых привезли на поезде в Вязьму и распределили по всей Смоленщине на копку оборонительных рубежей. Эти люди поразили меня своими покрытыми вшами лохмотьями и грязью. Большинство были в лаптях, иные босиком.

Мария Федоровна указала, где копать шурфы, я зарисовал кроки. На следующий день за нами заехала автомашина и мы вернулись в нашу деревушку под Андреевским.

1 октября среди дня показались тяжелые юнкерсы. Мы выскочили на улицу. Самолеты долетели до Андреевской колокольни, и тут передний сунулся вниз, носом вперед. И вдруг из-под него, как из-под овечьего хвоста, один за другим выскочили «орешки». Самолет вывернулся, взмыл кверху, а орешки с пением устремились вниз. Даже сюда за два километра доносился их отвратительный вой. И вдруг мы сперва увидели, а потом услышали взрыв — другой, третий, четвертый… Облако пыли и дыма поднялось над домами. Второй самолет так же аккуратно спикировал, сбросил свои орешки и взмыл кверху. Затем третий проделал то же самое, потом четвертый и пятый…

Взрывы ухали один за другим.

Лущихин стоял возле меня весь серый и мелко дрожал. Остальные самолеты не стали пикировать. И вся эскадрилья повернула на нашу деревню.

Лущихин побежал мелкой рысцой к погребу и стал ломиться в запертую на замок дверь. Дверь не поддавалась, и он присел на корточки на ступеньках погреба.

Низко-низко, медленно летели прямо над нами красивые серо-голубые птицы с черными крестами на желтых концах крыльев.

Какая-то баба завыла истошным голосом. Старик на одной ноге — инвалид еще японской войны — заковылял и закашлял.

— Дед Игнат, — заголосила баба, — где лучше-то — в избе или на улице?

— Ах… его знает! — еще яростнее закашлял старик.

Крестьянская девушка — чудесная русская красавица с большими вишневыми глазами, стояла, впившись руками в плетень, и глядела на хищных птиц, а из ее глаз катились слезы.

Птицы неожиданно повернули на соседнюю деревушку и, не долетев до нас, метрах в 500 от нас начали пикировать на темные стога клевера; очевидно, приняли их не то за танки, не то за пушки.

И снова из птичьих животов вывернулись орешки и, переваливаясь с боку на бок, блестя на солнце, завыли ни с чем не сравнимым воем.

Как зачарованный, я стоял, впившись, подобно девушке, в палки плетня, глядел и слушал.

Орешки упали, земля дрогнула, по избам зазвенели разбивающиеся стекла. В соседней деревушке поднялся пожар. Но никто не бросился тушить. Самолеты улетели, а люди стояли неподвижно и смотрели на пожар не отрываясь. В Андреевском тоже горело в двух местах.

Я побежал туда, поднявшись на гору, увидел вдали за лесом еще несколько высоких столбов дыма, вздымающихся к небу.

В Андреевском несколько фугасов упало на огородах, своротив два сарая. И тут я увидел убитого старичка-стройбатовца. С окровавленной головой лежал он в бурьяне на боку, поджав ноги в аккуратно перевязанных лаптях, а в руках держал трубочку и кресало.

Это был первый убитый, какого я увидел за войну.

Несколько бомб упало прямо на середину улицы, разрушив каменную стену школы и своротив крышу столовой. К счастью, люди успели спрятаться, погиб только один маленький человечек по прозвищу Воробей; я его помнил в лицо — он накачивал в столовой морс.

Поздно вечером я возвращался домой в свою деревню. На небе в нескольких местах горели вдали багровые факелы, а с большака доносился какой-то лязг и гудение. Все жители группами молча стояли возле своих изб. Никто не ложился спать.

Дня за три до того, еще когда все было спокойно, один из наших цементаторов, Виктор — забыл его фамилию, — по своей оплошности во время обследования колодцев потерял карту — военный планшет масштаба 1:50 000.

Узнав об этом, Лущихин сказал Виктору, что обязан сообщить о потере секретного документа в органы НКВД. И поехал, и заявил.

Уполномоченный, наверное, был хорошим человеком, он вызвал Виктора и сказал ему:

— Неужели ваш начальник не мог как-нибудь замотать дело, а раз он подал на вас заявление, мы обязаны повести следствие.

Он дал Виктору три дня сроку — найти карту!

Как раз в день воздушного налета Лущихин предоставил в распоряжение Виктора газик, и тот еще на рассвете уехал куда-то на запад за 50 километров специально, чтобы искать злополучную карту. Мы очень беспокоились за него, ведь ему грозил суд военного трибунала и прочие ужасы, а я думал про себя, ведь полтора месяца назад совершил точно такое же преступление. Счастье для меня, что тогда в Спецотделе района оборонительных работ сидел такой тупица, и я сумел его обмануть.

Возвращаюсь к прерванному рассказу.

Вернувшись к себе на квартиру, я с неудовольствием увидел, что там располагаются ночевать человек десять стройбатовцев. Они мне сказали, что их неожиданно сорвали сегодня среди дня с работ и повели в тыл пешком. Как будто немец начал наступление. Говорили они довольно сбивчиво и бестолково, и я, зная, как преувеличиваются всякие слухи, собрался ложиться спать.

Тут к дому подъехала машина. Раздался робкий стук в дверь. Я вышел и увидел грузовик, полный милиционеров с женами и детьми. Вид у милиционеров был явно напуганный. Вежливо-ласковыми голосами они попросились переночевать и рассказали, что едут из Холм-Жарковского, что немец действительно начал наступление и сегодня жестоко бомбили их городок.

Считая их сведения явно преувеличенными и внутренне посмеиваясь над жалким их видом, я все же отправился известить обо всем услышанном Лущихина[2].

Все крокодилы сидели за самоваром. Я доложил Лущихину, он мне сухо ответил:

— Не беспокойтесь, я все знаю.

Мирская меня о чем-то спросила, я ответил и, так как никто меня к столу не приглашал, собрался уходить.

Вдруг фары осветили дом. Подъехала автомашина.

В комнату вбежал Виктор и в чрезвычайном волнении стал рассказывать о своем путешествии. Он забрался на автомашине далеко за Холм-Жарковский и тут узнал, что немецкие танковые колонны двигаются где-то совсем близко. По его словам, весь большак, по которому он ехал, был забит нашей отступающей техникой — танками, автомашинами, артиллерией, вперемешку ехали подводы, ковыляли пешие.

Виктор практически не мог пробиваться вперед навстречу этому потоку и вынужден был повернуть обратно. Он рассказывал, что по всей западной стороне раздавался беспрерывный грохот орудий. И вдруг из-за леса вынырнули самолеты и, снижаясь до самых макушек деревьев, принялись поливать пулеметными очередями наши отступающие колонны. Виктор считал просто чудом, что он уцелел.

Сколько правды было в его сообщении — неизвестно, но рассказывал он очень красноречиво. О потерянной карте никто его не спросил, а сам он говорить не стал.

Лущихин решил ехать сейчас же, немедленно, все бросить и бежать.

Остальные энергично воспротивились и уговорили его остаться до утра. Причин отложить отъезд набралось достаточно: Павлов, сопровождающий Николая Владимировича, еще не вернулся на ЗИСе, его ждали с часу на час, а наш газик не смог бы взять всех людей с вещами и продуктами, но, главное, время приближалось к полуночи и всем очень хотелось спать.

Решили отложить отъезд до утра.

Я вышел вдвоем с Виктором, спросил его о потерянной карте. Он ответил, что не нашел ее, и просил об этом молчать.

Осенняя звездная ночь была зловещей. Зарева полыхали на западе в нескольких местах, вдали гремело, а с большака слышался неумолчный скрежет железа и пыхтение моторов.

Рано утром все расселись в кузове газика. К моему удивлению, Лущихин впервые за все время галантно уступил место в кабине Мирской. Я вспомнил разговоры, что в случае воздушного налета из кузова можно выпрыгнуть быстрее, нежели из кабины, иначе объяснить неожиданную вежливость Лущихина я не мог.

Мы поехали, когда туман еще стлался по лощинам и капли росы блестели на траве и на паутинках. А на западе на небосклоне нависала свинцовая мгла, и за лесными далями слышалось тревожное рокотание.

Мы пробирались на станцию Ново-Дугино. Путь наш лежал в село Плеханово, к северу от Гжатска, куда переехал из Ржева штаб нашей геологической экспедиции.

Лущихин оставил на прежнем месте под Андреевским Сашку и Виктора со всеми продуктами и оборудованием, дождаться возвращения Павлова. Мы проехали километров 20, и нам повстречался наш ЗИС. Павлов передал мне письма из дома и получил от Лущихина приказ скорее возвращаться и доставить оборудование и продукты в Плеханово, а потом сразу ехать в Сычевский район забирать с артезианских скважин Синякова, Овсеенко и наших буровиков.

Только мы миновали Ново-Дугино и переехали железнодорожные пути, как показались немецкие самолеты. Лущихин заерзал, собираясь приказать остановиться и выпрыгивать. Уж очень явно он выказывал свою трусость, даже его присные, обычно преклонявшиеся перед его ученостью, и то втихомолку над ним посмеивались.

Между тем самолеты с немецкой педантичностью один за другим начали пикировать на станцию Ново-Дугино. Издали послышались взрывы. Впрочем, наши, проезжавшие на ЗИСе спустя несколько часов, рассказывали, что большая часть бомб упала в стороне и только несколько домов разрушилось, а жертв не было.

Мы приехали в Плеханово, отстоявшее от Андреевского за 80 километров. Все дома были заняты нашей геологической экспедицией и работниками бурпартий, ранее нас сбежавшими из-под Ельни, Дорогобужа и других мест, где, судя по красочным рассказам, немцы повели более энергичное наступление.

Сердечно встретился я со старыми сослуживцами еще по Куйбышевскому гидроузлу и представился вновь назначенному к нам начальнику бурпатии. Фамилию его я не помню, вроде Тентетников. Был он высокого роста, худощав и ни о чем другом не говорил, кроме как о своей жене, которую, в целях большей безопасности, перевез из Костромы в Таганрог. Он всех спрашивал — правильно ли поступил. Нами и делами нашей бурпартии он совершенно не интересовался.

Познакомился я с некоей геологиней, молодящейся евреечкой, густо напудренной и накрашенной, с необычайным хохолком на шляпке. Виду нее был малогеологический. Она почему-то со мной начала кокетничать, хотя я не давал ей для этого никакого повода. Мы прозвали ее «Цветок душистых прерий».

В Плеханове я квартиру не нашел и устроился в соседней деревушке вместе с Германовым — единственным симпатичным из спецгеовцев. Он был прехорошенький мальчик и последнее время льнул ко мне, после того как я сказал ему несколько слов утешения — не надо слишком тосковать об отце — народном ополченце, их же в бой не посылают, а рано или поздно известия от него придут.

Не знаю, остался ли жив его отец. Сколько этих народных ополченцев из Москвы, имевших одну винтовку на семерых, тогда погибло. Без вести пропал и мой зять Валерий Перцов.

Два дня подряд Мирская заставляла меня чертить схемы расположения колодцев в деревнях по речке Немощенке — правому притоку Днепра где-то далеко за Андреевским.

На третий день мы снова услышали глухое рокотание на западе и словно не так уж далеко.

Геолог Синяков, приезжавший из Сычевского района за продуктами, тут же помчался обратно туда, где наши бурили артскважины. Только он уехал, как мы узнали, что этой ночью немцы сбросили десант в Липецах — бывшем имении поэта Хомякова.

Да ведь это Сычевский район. И как раз в Липецах находились три наших буровика, в том числе и Гриша Дудка. Неужели наши ребята пропадут?

Мирская сказала мне, что обрабатывать материалы по речке Немощенке пока не актуально, и впервые за все время разрешила мне ничего не делать.

Приехала из Москвы одна моя знакомая по Гидрострою. Я пошел к ней узнавать новости. Любовно угощая меня разными московскими вкусностями, она рассказывала, что по автостраде валом валят убегающие, или, как их принято было тогда называть, эвакуирующиеся. По ее словам, драпали не только гражданские лица, но и разрозненные воинские части, даже отдельные танки и артиллерия. И якобы немцы взяли Вязьму.

Но у нас пока было все спокойно.

6 октября в воскресенье я отправился на попутной машине в Гжатск на базар, купил там порядочный кусок баранины и пошел к штабу Главного Управления Оборонительных работ Главгидростроя в надежде найти там другую попутную машину.

И вдруг, никем не замеченный, вынырнул из-за крыш немецкий самолет, проскользнул низко над городом и бах… бах… бах… выкинул свой смертоносный груз прямо на главную улицу. И так же незаметно скрылся.

Боже мой, что тут поднялось! Женщины с детьми на руках и за руку, с узлами под мышкой, древние старухи, девушки, всевозможное начальство — все побежали куда глаза глядят.

Храброе гидростроевское воинство — уполномоченные и особо уполномоченные — все эти Лившицы, Бернштейны, Кацнельсоны — забегали, закричали, размахивая планшетами. Машины мчались туда и сюда. И взять хотелось побольше, и оставаться грузить было страшно. А продуктов понавезли в Гжатск множество: и муку, и сахар, и консервы, и прочее…

Я сел на попутную машину и поехал, радуясь, что успел купить баранину до бомбежки. А с базарной площади всех ровно ветром сдуло.

Приехал в свою деревню, хозяйка дала мне пшена, дала чугун, затопила печку, и я поставил варить кашу с бараниной, мечтал — вот она выпарится и у нас будет чудесное блюдо.

Вошел Германов и сказал, что Лущихин приказал собираться и нести вещи в Плеханово. Через час назначен отъезд всех машин.

Ладно, успеем. Я знал, что значит — через час. Не торопясь, собрали мы с Германовым чемоданы. Бабушка-хозяйка все нас спрашивала с беспокойством — почему мы так неожиданно собрались уезжать? Я, как мог, успокаивал ее, говорил, что мы едем под Гжатск. Относительно каши она советовала оставить ее попреть в печке еще хоть на полчаса. Наконец, зацепила она чугун ухватом и поставила на стол. Запах пошел упоительный.

Мы с Германовым принялись за еду. Следовало бы разделить кашу на два дня, но пришлось уничтожить ее за один присест. Ели мы, ели, давно насытились, но продолжали набивать желудки, так сказать, впрок. Едва встали из-за стола, сердечно распрощались с бабушкой и отправились с чемоданами в Плеханово.

Навстречу нам бежала одна из синештанных девиц и еще издали кричала Германову:

— Скорее, скорее! Тебя только и ждут! — Подбежав к нам, она обратилась ко мне: — А вы, не знаю, как уедете, ваши все уже уехали.

И правда, на улице Плеханова из многочисленных автомашин геологической экспедиции оставалась только одна, тот газик, на котором мы приехали из Андреевского. Крокодилы сидели в кузове, стиснутые чемоданами и ящиками с лабораторным оборудованием. Из кабины виделся длинный нос Мирской. Хохолок «Цветка душистых прерий» торчал из-за верха кабины. Лущихин нервно шагал взад и вперед.

— Вечно тебя ждать! — набросился он на Германова, тут увидел меня и закричал: — А вы, вы! Вам места нет! Нет! — Голос его дребезжал на одной гласной из английского слова that. — Вы должны были ехать с Тентетниковым. Его машина давно уехала.

Вам тут места нет! Добирайтесь, как хотите! И так я взял посторонних.

Тут «Цветок душистых прерий» вздрогнула, вся сжалась.

Я опешил, оглядел крокодилов, встретил равнодушные или враждебные взгляды… Германов глядел испуганно, но молчал. «Цветок душистых прерий» кривила на меня один глазок явно сочувственно, но тоже молчала. Шофер Колька отвернулся.

Я был один среди чужих.

Неожиданно Колька подошел ко мне. Вот кто моя соломинка!

— Слушай, — медленно заговорил я, обращаясь к нему. — Я сейчас напишу Козловской, что меня бросили немцам. Передашь записку?

Колька молча кивнул.

Не знаю, как у меня нашлось самообладание, но я сказал именно эти слова и сказал их совершенно спокойно.

Вдруг Лущихин взял меня под локоток.

— Сергей Михайлович, — произнес он, деланно смеясь, — я же пошутил. Как-нибудь потеснимся.

— Мои инструменты! — завопил я не своим голосом.

Да, в доме, где еще час назад помещался штаб экспедиции, в углу покоились мои геодезические инструменты: теодолит, нивелир, треноги, лента, рейки, линейка Дробышева, ящик с бланками, таблицами и справочниками. Я бросился туда, Германов за мной.

Тот дом, по счастью, находился напротив, но он был заперт на замок. Не долго думая, я снял кепку, надел ее на кулак, размахнулся и вышиб оконное стекло и раму, вскочил в комнату и стал выкидывать Германову свое геодезическое барахло.

Мои рейки и треноги во время переездов все остро ненавидели, рейки влезали в кузов только по диагонали, а треноги кололись. И сейчас все в один голос закричали:

— Нет, нет, не возьмем!

Не разобравшись, что именно не возьмем, все ли числящееся за мной имущество или только рейки с треногами, я весь задрожал от злости, стал всовывать ящик с теодолитом в кузов. Как! На моей шее висит полушубок, а тут еще это в двенадцатикратном размере!

— Слушайте, — сказала длинноносая Мирская, выглядывая из кабины. — Оставьте треноги, рейки и бланки, мы на них составим акт. А ящики возьмем с собой.

— Да, да, составим акт! — закричали все.

Открыл ящик с бланками и развеял их по ветру, а инструменты засунул в кузов, залез наверх и уселся сзади на самом торчке. Мы поехали.

Только тут я облегченно вздохнул. Так начался «яростный поход», как назвал Германов наше небывалое путешествие.

Все предыдущие дни он напевал очень популярные перед войной песенки: «Три танкиста, три веселых друга…» и другую: «От ту-ту-ту до каких-то морей Красная Армия всех сильней!..» Как раз в «Трех танкистах» были слова — «идут машины в яростный поход…»[3] Сидя в кузове, я узнал причину столь внезапного отъезда всех гидростроевцев из Плеханова.

Оказывается, когда мы с Германовым собирались наслаждаться пшенной кашей с бараниной, из Гжатска примчался бывший начальник отдела кадров Московского Проектного Управления Моисеев — нынешний второй заместитель Козловской.

Он привез ошеломляющее известие: немецкие танки прорвали фронт и приближаются.

За полчаса были составлены списки — кому на какой машине сидеть, погрузили часть имущества, и 16 машин с людьми, с продуктами и с геологическим оборудованием выехали через Карманово и Зубцов в село Курьяново, находившееся на шоссе Ржев — Москва в 25 км западнее Волоколамска. Только машина Лущихина задержалась из-за Германова. Рассказывали, что гидростроевцы в панике побросали в Гжатске массу продовольствия.

У Лущихина были планшеты масштаба 1:50 000, и он решил перегнать остальные машины и поехать не по катетам через Зубцов, а глядя на карту, проселками напрямик по гипотенузе. Нам предстояло проехать на северо-восток около 80 км.

Выехали мы в хорошую погоду, но вскоре начал накрапывать дождь, потом дождь усилился, машина начала буксовать. А мы успели забраться в порядочную глушь. Один мостик через ручей оказался подгнившим, повернули обратно и вскоре вовсе застряли в болоте. Пришлось выбираться на шоссе напрямик, а не наискосок.

А дождь все хлестал и хлестал. У крокодилов были брезентовые плащи, а мой короткий полушубок совсем промок, да и сидел я на самом конце кузова, подставляя свою спину и голову ветрам и дождю.

«Цветок душистых прерий» тоже чувствовала себя неважно. Ее хохолок на шляпке намок и погнулся, губки потускнели.

Лущихину, сидевшему на лучшем месте под защитой кабины, было сравнительно удобно, он несколько раз заговаривал:

— Вот если бы одним человеком было бы меньше, насколько комфортабельнее все бы разместились.

Мы ехали уже по Московской области. От дождя глина совсем размякла, то и дело приходилось вылезать и вытаскивать на себе машину. Немного не доезжая до станции Шаховская, в деревне Вишенки остановились ночевать все вместе в пустой и громадной неуютной избе.

Топить печку никто не хотел. Сушиться было негде. Кроме хлеба, у меня и Германова не оказалось никаких продуктов. Мы с ним постелились в уголку на моем мокром полушубке и на одеялах.

Я уже собрался засыпать, как вдруг кто-то меня тронул за плечо.

Это была «Цветок душистых прерий». Ее чемодан уехал на другой машине, и она, оставшись в одном насквозь вымокшем пальто, просила меня дать ей что-нибудь.

Я выделил ей половину своего полушубка и половину одеяла, она легла рядом со мной, я молча повернулся к ней спиной и вскоре заснул. До сих пор не знаю, был ли то акт вежливости или, наоборот, невежливости по отношению к ней.

Утром под проливным дождем достигли мы Курьянова.

По шоссе Ржев — Москва гнали скот, двигались отдельные подводы и автомашины. Геологическую экспедицию не трудно было разыскать. Только что прибыло несколько грузовиков из Ржева с оборудованием. Разгрузка шла на кладбище внутри церковной ограды. Машины вновь отправлялись в Ржев. Значит, враг еще был далеко.

Встретил я многих знакомых из других бурпартий, но наших геологов, Синякова и Овсеенко, а также буровиков не нашел. Увидел новоиспеченного нашего начальника долговязого Тентетникова и подошел к нему.

Он воскликнул:

— Ах, вот и вы! А я было совсем о вас забыл.

Козловская ходила между машинами и энергично распоряжалась. Тут же стоял Семенцов, прибывший из Москвы на легковой машине, — сам Семенцов! — глава сектора геологии, заместитель Жука, главного инженера Проектного Управления Главгидростроя.

Но какой жалкий вид был у нашего верховного владыки! Стоял он в коротеньком полушубке-полуп…ке, весь вымокший, обрюзгший, постаревший. Оказывается, в Плеханово забыли целую папку с секретными картами масштаба 1:50 000. Семенцов держал руку у лба и все повторял, ни к кому не обращаясь:

— Вам это сойдет, но мне никогда не простят.

А через полчаса тот же Семенцов вновь обрел свой напыщенный вид. Оказывается, одна из девушек коллекторов засунула эти карты в свой чемодан и сейчас вручила их оплошавшему начальнику спецчасти.

У одного из крокодилов в трех километрах отсюда в деревне Блуды жили родители. Сейчас он вернулся оттуда и сказал, что можно там хорошо разместиться. Лущихин приказал нашему газику ехать.

Мы с Германовым остановились опять вдвоем в маленьком домике.

На следующий день Лущихин с утра поехал в Курьяново за новостями, а мы с утра засели в дураки. Вообще все последующие события мне вспоминаются на фоне игры в дураки. Если мы не ехали и не вытаскивали машины из грязи, не разгружали или не нагружали их, то мы играли в карты с утра до вечера, играли запоем и в классического подкидного, и с отдачей, и с Акулькой, и с контратакой, и прибавлю — никогда я не играл с таким азартом, как в те страшные дни.

Будущий историк, наверное, возмутится: родина переживает такое тяжкое время, а они в дураки режутся. Наверное, в картах искали мы забвения, подобно тому, как люди, переживающие большое горе, ищут забвение в вине.

Лущихин вскоре приехал и вызвал меня:

— Сергей Михайлович, — начал он гнусавым голосом, — через два часа отправляется машина в Плеханово за разными забытыми вещами. Разрешаю вам отправиться за своими рейками и треногами. Кстати, мы забыли там ящик лабораторного оборудования.

Я сейчас же побежал в Курьяново, нашел там машину, на которой Козловская отправляла в Плеханово начальника Дорогобужской бурпартии Шадеева и с ним трех человек.

Я узнал, что собираются строить оборонительный рубеж по линии Волоколамск — Можайск и мы тоже будем принимать участие в строительстве. Прочел очередную сводку Информбюро, но там о наступлении немцев не было ни слова.

На полуторке мы помчались на запад, с тем, чтобы в Зубцове свернуть на юг, на Карманово и далее на Плеханово.

Погода была пасмурная, накрапывал дождь. Навстречу нам изредка попадались автомашины, подводы, гнали скот. Проехали районный центр Погорелое Городище, прибыли в Зубцов — прехорошенький городок, расположенный на холмах при впадении Вазузы в Волгу. И как раз мы туда попали через полчаса после первой бомбежки. Люди с узлами бежали по полю и по шоссе. Снарядом угодило в деревянный мост через Вазузу. На том берегу успело накопиться много машин, несколько солдат спешно ремонтировали мост, им помогали пассажиры застрявших машин, таскали и тесали бревна, устанавливали «самолет» для забивки свай.

Не доезжая моста, мы повернули на Карманово. По дороге видели следы бомбежек: воронки, перекувырнутую сгоревшую машину, в одной деревне догоравшие избы, толстенную ветлу, измочаленную в щепки. Попадались военные, и все какие-то необычные — грязные, небритые красноармейцы брели без оружия, иные с какими-то узлами. Мы увидели крупнокалиберное орудие совершенно беспризорное, видно, брошенное.

Уже к вечеру на мосту нас остановил часовой. Подошел командир. Узнав, что мы направляемся за Карманово, он улыбнулся и сказал, что мы, видно, захотели в гости к Гитлеру, и посоветовал вернуться.

Так мы и сделали. Уже в полной темноте попали в Зубцов. Однако дальше ехать оказалось труднее. Все шоссе на Москву было забито людьми, подводами, скотом.

К нам на ходу впрыгнуло несколько военных. Они рассказывали, казалось бы, невероятные истории о целых армиях, попавших в окружение, о немецких танках, идущих где-то вблизи. Полыхавшие в нескольких местах зарева достаточно красноречиво иллюстрировали эти рассказы. Слышался дальний гул орудий.

Погорелое Городище и еще одна деревня на шоссе горели после бомбежки. В каком-то селе мы остановились, увидели открытую дверь кооператива, зашли, кто-то зажег спичку. Мебель стояла, под стеклом была разложена всякая галантерея: пуговицы, ленты, ремешки для часов — бери что хочешь. Мне нужна была соль, но соли я не нашел. Вернулись к машине, поехали дальше.

Наш газик гудел, то зажигал, то тушил фары. Из-под колес шарахались в стороны обезумевшие коровы, лошади затаскивали подводы в кюветы. В темноте нельзя было понять — кто идет, кто едет. Двигалась на восток темная, молчаливая, колыхающаяся масса. Скрипели колеса телег, гудели машины, чавкали по грязи копыта коров.

В Курьяново мы попали в два часа ночи. Шадеев пошел будить заместителя Козловской, Моисеева.

Мы осветили электрическим фонариком сгорбленного, дрожавшего человечка, вышедшего на крыльцо в кальсонах, торчавших из-под пальто, и в калошах на босу ногу.

— Идемте, идемте, посоветоваться надо, — позвал он нас всех робким и дрожащим голосом.

Я невольно улыбнулся. Мне вспомнилась надутая фигура с рыбьими глазами сверхбдительного начальника отдела кадров нашего Проектного Управления. В начале года вышел приказ о назначении меня начальником топографического отряда с соответствующей прибавкой зарплаты. А Моисеев этот приказ задержал. Когда я к нему явился, он все требовал у меня доказательств, что у моего отца до революции не было никакой собственности. И я понял, что приказ он нарочно задерживает. Как он был тогда недоступен и важен. А сейчас вот завязки на кальсонах болтаются.

— Так где же, по вашему, немцы-то? — спросил он.

— Не знаем, — в один голос ответили мы.

Шадеев сказал, что спать можно спокойно. И на этом мы ушли. Я отправился ночевать к Шадееву.

Рано утром проснулся я, не выспавшийся, голодный, вышел на улицу и тут увидел нашего шофера Николая Ивановича. Бегом вбежал в избу, а там Синяков и все наши цементаторы и буровики завтракали. Усадили и меня за стол.

Как же мы обрадовались друг другу! Я о них беспокоился, не зная, как они выбираются из Сычевки, а они обо мне поминали — как это я чувствую себя один среди крокодилов.

Я рассказал, как Лущихин чуть-чуть не оставил меня немцам. Все крайне возмущались, но ругали не его, а меня. Дал бы ему в морду и все, ругали также шофера Кольку, он должен был бы всех высадить, а меня повезти.

Выбрались они из Сычевки без особых приключений, вечером в день нашего отъезда заезжали в Плеханово, но в Липецы, где находился Гриша Дудка с двумя работниками, заехать не смогли. Там немцы действительно выбросили десант. Куда делись наши ребята — никто не знал.

Сели играть в дураки. Тут ввалился в комнату наш геолог Овсеенко и объявил:

— Вы тут в карты дуетесь, а посмотрите, что делается на шоссе.

Комната, где остановились наши, выходила окнами во двор, играли мы в дураки битых три часа подряд. Не сразу, а докончив игру, с облегчением вышли мы на крыльцо поразмять затекшие члены.

Накануне и еще утром движение на шоссе можно было назвать интенсивным, а теперь валил сплошной поток в несколько рядов. По самому шоссе в два ряда медленно двигались автомашины, по обеим обочинам ехали подводы, далее по сторонам, прыгая через канавы, продираясь сквозь поломанные палисадники, шел скот. А между подводами и машинами шагали люди.

Редкие машины везли прикрытый брезентом военный груз. На иных находились мешки с мукой, туши мяса, ящики с маслом, какие-то металлические детали, станки, фермы, разные двигатели. Большая часть машин везла всякое барахло: канцелярскую мебель, прессованное сено, огнетушители, школьные парты. Одна машина ехала доверху нагруженная гипсовыми бюстами Сталина, другая с разным саноборудованием — ваннами, унитазами, писсуарами. Все это, очевидно, за кем-то числилось, и потеря этого имущества грозила вычетом с кого-то в двенадцатикратном размере.

И на всем на этом — на ящиках, на мешках, на Сталинах, на унитазах — сидели закутанные хмурые люди со своими узлами. На подводах везли разное личное имущество. Еле переступая по грязи, волокли бедные лошадки тяжело нагруженные воза, на верху которых сидели малые ребятишки и большими удивленными глазами глядели на мир, так недружелюбно встречающий их.

Скота гнали множество. Коровы и овцы, чавкая по грязи, разбегались по сторонам, и девчата с хворостинами гонялись за ними.

А между скотом, телегами и машинами шли люди, согнутые под тяжестью мешков и чемоданов, перевязанных надвое, люди в мокрой одежде, измученные, с посеревшими от бессонницы и усталости лицами, с красными глазами.

И прячась за скот, за подводы, по сторонам шоссе хмуро шагали военные — красноармейцы и командиры, шагали без оружия, в стоптанной обуви, в грязных шинелях. Шли они и поодиночке, гуськом, шли и гурьбой. И редко-редко у кого за плечами торчала винтовка или висели за поясом ручные гранаты.

— Вы понимаете, что это бегство! — вскричал Овсеенко. Он был участником Гражданской войны, и мы прислушивались к его авторитетным суждениям. — Самое беспорядочное бегство! И обратите внимание, что командиров больше, чем бойцов. Стало быть, они побросали своих бойцов, а сами утекают!

Да, этот факт мне подтвердили впоследствии многие бывшие военнопленные. В те страшные дни не столько строевые командиры, сколько политработники, всякие штабники, тыловики, особоотдельцы и т. д. бросали рядовых на произвол судьбы и драпали без оглядки. А кончили эти беглецы войну увешенными орденами и медалями, а все, оказавшиеся в плену, после ужасов лагерей немецких, попали в столь же ужасные лагеря наши…[4]

Вновь пошел дождь, да еще с ветром и крупою. Ветер налетал порывами, бил колючей крупою по лицам путников, заставлял их ниже нагибаться. Детишки ежились на подводах, пряча лица от уколов крупы.

А мы стояли на крыльце, смотрели…

— Что ж, пошли в дураки доигрывать, — сказал кто-то из наших.

Мы вошли в дом и сели за карты. Я выбрался в Блуды, когда уже начало темнеть. Договорился с Синяковым, что на следующее утро перенесу свои вещи к нему на машину.

В тот вечер мне посчастливилось помыться в бане, что было весьма кстати, так как за последние дни я набрался насекомых, не мне одному знакомых.

Когда я вышел из бани, дождь перестал. Во мраке ночи в нескольких местах на горизонте опять полыхали зарева и где-то вдали громыхало.

Приехал из Курьянова Лущихин и сказал, что рубеж на линии Волоколамск — Можайск отменяется, всем гидростроевцам велено спешно перебираться в Дмитров, что Ржев и Зубцов взяты немцами и немецкие танки подходят.

Зная по опыту, что значит «немецкие танки подходят», остальные крокодилы решительно воспротивились двигаться в непроглядную тьму и грязь. Отложили отъезд до утра. Ложась вместе с Германовым спать, мы признались друг другу, с эдаким мальчишечьим задором, что нам обоим чертовски хочется поглядеть на немецкие танки хотя бы одним глазком.

А наше ребячье желание вполне могло бы сбыться. В те дни несколько немецких танков, сея невероятную панику, промчались по шоссе Ржев — Старица километров на 20, потом повернулись обратно.

В 7 утра, в дождь и вихрь сели мы на машину и поехали в Курьяново. Там к нам присоединился Синяков на своих двух машинах со всеми цементаторами и буровиками.

К общей радости нашелся и Гриша Дудка с двумя товарищами. Они рассказали, что действительно три дня назад ночью проснулись от сильной пулеметной стрельбы. Кто-то крикнул: — Немцы, спасайся! — Едва одевшись, они без вещей выскочили на огороды и побежали без оглядки, причем Гриша оставил свой новый синий костюм, который он любил всем показывать, но ни разу не надевал.

Я покинул спецгеовцев-крокодилов и пересел на машину к Синякову. Один Германов жалел, что я с ним расстаюсь.

Геолог Николай Петрович Синяков после несчастья с Николаем Владимировичем негласно всеми нами — ковровскими гидростроевцами — был признан за начальника. Молодой, крепкий русский мужичок, он обладал характером твердым и решительным. Сейчас его основной задачей было удержать за собой две машины: ЗИС нашего уважаемого шофера Николая Ивановича и газик молодого шофера Ванюши и никого постороннего на эти машины не сажать. И другая была задача — не поддаваться Лущихину и нас защищать. К сожалению, как беспартийный, Синяков в начальники не годился, и потому Козловская назначила бестолкового коммуниста долговязого Тентетникова.

А тот куда-то пропал. Впрочем, его исчезновения никто не заметил. Последние дни в тоске по жене, обретавшейся в Таганроге, он все ходил, схватившись за голову, и стонал. Как раз в эти дни в сводках Информбюро появилось Таганрогское направление.

Спецгеовцы ехали на другом ЗИСе с гидростроевским шофером Колькой, о котором я уже упоминал, к ним присоединилась и «Цветок душистых прерий».

Подвод и автомашин по шоссе двигалось меньше вчерашнего, но пешеходов и скота было очень много, а военных шло определенно больше, они так же пробирались по сторонам беспорядочной невооруженной толпой, и так же, как накануне, число командиров превышало число красноармейцев.

По деревням на стенах домов и прямо на деревьях был расклеен плакат художника Тоидзе — стоит женщина с пламенным взором и трагически поднятой рукой, а вверху плаката читалась надпись — «Родина-мать зовет!»

Когда я это прочел, то вздрогнул. — Опомнись, куда бежишь! — словно звала женщина. И я видел, что другие беглецы, подходя, читали и тоже словно внутренне все передергивались. Впечатление от плаката было потрясающим. А много лет спустя я видел на различных выставках, как люди шли, взглядывали, читали и равнодушно проходили дальше.

Не доезжая до Волоколамска, находился контрольно-пропускной пункт. Впервые мы увидели хоть какой-то признак порядка. На Волоколамск и далее на Москву не пропускали ни одну машину, не пустили и нас, хотя Лущихин красноречиво потрясал целой пачкой документов. Тут происходила генеральная сортировка — основной поток машин и людей направляли на Рузу, Верею и далее в обход Москвы, на Серпухов. Военных задерживали и для переформирования заворачивали куда-то в сторону. Всех, имевших отношение к строительству оборонительных рубежей, а таковых было десятки, а может быть, и сотни тысяч, направляли на север по маршруту: Ярополец — Высоковск — Клин — Дмитров, и говорили: «Являйтесь в Дмитров, там вам скажут, куда следовать дальше».

В Яропольце я увидел два стоявших рядом прелестных помещичьих дома с колоннами, это были бывшие имения графа Чернышева-Кругликова и Гончаровых. В последнее приезжал и Пушкин, чей бюст стоял во дворе. Месяца через два оба дома были варварски разрушены немцами.

В Яропольце каждому из нас выдали по буханке хлеба, и мы поехали дальше на Высоковск.

Дорога была проселочная, глинистая, от дождя, от интенсивного движения ее всю развезло. Наши три машины следовали одна за другою и плакали человечьими голосами, газик тоненько, как ребенок, ЗИСы октавой ниже. То и дело мы выпрыгивали из кузова и на своих плечах вытаскивали машины, отгребали лопатами вокруг колес, настилали ветки. И какое это бывало всегда облегчение, когда работяги-колеса наконец выбирались на менее вязкое место.

Николай Иванович вел свой ЗИС впереди, и вел мастерски, то переменял скорость, то тормозил, то давал для разбега задний ход, иногда ему приходилось зацеплять тросом другие машины, и он выручал их.

Поздно вечером мы остановились, немного не доезжая Высоковска в деревне Некрасине.

Утром, только было засели играть в дураки, как пришли за нами, сказали: «Просите у хозяев лопаты и идите во двор МТС».

Машин 20 нашей геологической экспедиции сгрудилось на обширном и пустом дворе. Все имущество МТС было эвакуировано, наши работники заполнили весь двор.

Начали копать глубокие, до четырех метров, обширные ямы. Копал и я. Всего выкопали три ямы.

Тяжело нагруженные автомашины стали к ним подходить, пятясь вдвоем. Мы развязывали груз и, поддевая ломами, скатывали в ямы буровые станки, штанги, обсадные трубы. Вот полетел вниз мощный токарный станок и со звоном ударился о металл. Я его узнал. Еще в 1940 году мы его получили под Куйбышевом и очень тогда радовались, позднее он был перевезен в Ковров. Вот, перекатываясь, ломая приводное колесо, полетел также мне знакомый станок сверлильный. Одну машину разгрузили, подъехала другая, за ней третья. Когда одна яма была забита, начали засыпать ее землей, а грузовики стали разгружаться у другой ямы.

Начальник сектора геологии Семенцов стоял в стороне, серый, обрюзгший. Вдруг он подозвал меня и велел мне и моему сослуживцу по Куйбышеву Лободину А. Ф. точно зарисовать и замерить место погребения всего геологического богатства Главгидростроя. С помощью рулетки мы быстро составили и зарисовали схему и отдали бумажку Семенцову.

И зря, совершенно зря хоронили станки, движки, геофизические приборы, оборудование лабораторий и механических мастерских. Чересчур верили слухам, что «немецкие танки приближаются». Высоковск был занят немцами только месяц спустя. (И зря взорвали Высоковскую текстильную фабрику, в восстановлении которой я принимал участие после войны.)

Можно было бы успеть перевезти людей и оборудование в два приема. А тут в панике решили спасти людей, а также наиболее ценные предметы, в том числе и мои два ящика с теодолитом и нивелиром. Единственное, что меня радовало, — забудется в этой кутерьме потерянный мною полушубок. И действительно, больше никто о нем не поминал.

В тот вечер впервые за долгий срок мне удалось достать несколько газет. Сообщалось о потере Орла и Полтавы. А ведь только что писали о Брянском направлении. Много лет спустя уже в Берлине из газет немецких, а также по рассказам бывших военнопленных я узнал о том грандиозном котле, который уготовили нам немцы под Брянском, когда две наши армии попали в плен. Слово «котел» впервые придумали не мы, а они.

В газетах я, наконец, прочел, что Западный фронт прорван, нами оставлены Вязьма, Сычевка и Ржев и враг приблизился к дальним подступам Москвы.

И еще я прочел подвал — статью академика Тарле. Услужливый историк, вспоминая 129-ю годовщину нашествия французов, доказывал правильность стратегии Кутузова, решившего Москву оставить, но армию спасти. Статья эта мне очень не понравилась.

Вечером обнаружилось, что пропал спецгеовский ЗИС с шофером Колькой. Стали дознаваться и выяснили, что исчез также заместитель Козловской Моисеев — бывший наш начальник отдела кадров, тот самый, у кого я недавно видел кальсоны, торчавшие из-под пальто.

Козловская ходила, закусив от гнева губу, за нею прыгал взволнованный Лущихин.

Факт был установлен: коммунист Моисеев, в свое время так бдительно проверявший анкетные данные всех нас — классово чуждых, ныне попросту удрал в неизвестном направлении.

Ночевали мы в Некрасине еще одну ночь. На следующее утро поехали в Высоковск за хлебом. Хлеб там раздавали направо и налево по каким-то паршивеньким бумажкам, и мы привезли полную автомашину пшеничных буханок.

К вечеру выехали, посадив с собой специально нанятого местного старичка, который брался показать нам дорогу в обход Клина, где был контрольный пост и никого на Москву не пускали, направляя весь поток на Дмитров.

Пришлось нам потесниться, по приказу Козловской все спецгеовцы пересели к нам. Не чувствуя себя хозяином машины, Лущихин заискивающе лебезил перед Синяковым, а тот как уселся в кабине, так и не выходил оттуда.

— Только бы не попасть в Дмитров, — повторяли все.

— Только бы попасть именно в Дмитров, — шептал я про себя. Ведь у меня там жили родители, брат и сестра.

Проселками, по страшной грязи обе наши машины добрались до какой-то деревни, находившейся в километре от Ленинградского шоссе, и там мы заночевали.

Предколхоза отвел спецгеовцам одну избу, нам, во главе с Синяковым, другую. Хозяйка, озлобленная старуха, никак не хотела нас пускать, а изба у нее была просторная. Предколхоза вселил нас к ней силой. Старуха не давала нам дров, говоря, что у нее их нет, а мы в сарае обнаружили несколько поленниц и стали без ее разрешения забирать березовые дрова и затопили печку.

Хозяйка подняла крик. Синяков ей пригрозил, что мы ее свяжем и спустим в подпол. Она, злобно ворча, забилась в угол и оттуда с ненавистью глядела на нас.

Одна милейшая дама из Московского Проектного Управления взялась быть у нас за хозяйку и принялась готовить. А готовить было из чего: мы только что очень дешево купили целого барана.

Кушанье вышло на славу. Мы сели за стол, и тут появилась совсем поблекшая и потускневшая «Цветок душистых прерий».

— Можно мне с вами? — робко спросила она.

— Обойдемся и без вас! — грубо оборвал ее Синяков.

Все загоготали, и бедняжка исчезла. Больше я ее никогда не видел.

На следующее утро, сопровождаемые проклятиями старухи, выехали мы из деревни и свернули по Ленинградскому шоссе на Москву.

Тут возле Подсолнечной шоссе было совсем пустое. Навстречу нам попалась 76-мм батарея на конной тяге — первое строевое воинское подразделение, увиденное мною за все эти дни нашего «яростного похода».

Опасаясь задержки на КПП, мы не решились ехать прямо в Москву, а заночевали возле Сходни в пустой недостроенной даче все вместе. Проиграв до темноты в дураки, легли вповалку спать. Утром, узнав, что впереди никаких КПП нет, двинулись дальше.

Шоссе было почти пустое, но чем ближе к Москве, тем больше стало попадаться пешеходов, однако без вещей. Поезда на Москву не ходили, и это шагали рабочие и служащие московских учреждений и предприятий.

Въехали в Москву. Возле метро «Сокол» несколько красноармейцев ломали, разбивали асфальт и копали землю. Они строили позицию для двух противотанковых пушек. Вокруг толпились мальчишки и с любопытством дотрагивались до орудий.

Это была вторая строевая воинская часть, виденная мною за эти последние дни.

Когда-нибудь история скажет свое веское слово о всем том, что происходило в Москве в эти дни — 16, 17 и 18 октября 1941 года. Талантливо и почти правдиво написал о том Константин Симонов. Я сам слышал много рассказов о тех днях.

Во всех рассказах говорилось об одном и том же — о панике, безумной и стихийной, внезапно охватившей Москву. Паника началась с верхов, с Политбюро, с правительства и, как пожар на нефтяных промыслах, стала быстро распространяться во все стороны и охватила все население многомиллионной столицы.

После войны, в Берлине, мне попалась немецкая газета за 19 октября. Там я прочел сообщение о приближающихся к Москве германских войсках, о «генерале Дожде», загородившем путь, о том, что поголовно все население Москвы, в том числе женщины и дети, вооружаются и готовятся к бою на улицах за каждый дом.

Эх, хваленые немецкие фельдмаршалы, как плохо у вас была поставлена разведка. Вы, воспитанные на ученых трудах ваших стратегов Клаузевица и Мольтке, даже не могли подумать, что в те дни октября могли взять Москву голыми руками.

Где были тогда наши войска — не знаю, укреплений строить не начинали, вооружаться было нечем, да никто и не собирался вооружаться. Каждый думал лишь о спасении своей шкуры.

Наше счастье, что не было у немцев не только Суворова и Кутузова, но и генералов, подобных Жукову и Рокоссовскому.

Распространителями паники явились подобные нам, прорвавшиеся в Москву с запада гражданские и военные беглецы. Пресловутый крик — «немецкие танки подходят!» — не одного меня будил по ночам.

Но главным источником паники явилось начальство. Правительство эвакуировалось, точнее, бежало в Куйбышев. По Северной, Горьковской, Казанской железным дорогам двинулись эшелоны с оборудованием демонтированных московских заводов, эшелоны со служащими тех учреждений, где начальство оказывалось более напористым или более ловким и сумело достать вагоны. По Ярославскому, Горьковскому, меньше Рязанскому шоссе ринулись обезумевшие толпы на машинах и просто пешком. Учреждения прекратили работу, архивы (в том числе и архив НКВД со всеми картотеками) жглись, в магазинах то выбрасывали все запасы, то вешали на дверях замки. На иных заводах и в учреждениях выдавали зарплату на три месяца вперед, на других сокращали поголовно всех, кроме начальства. А сами директора зачастую забирали с собой кассу и ближайших подхалимов и бежали. Милиция куда-то попряталась. Я по крайней мере не встретил ни одного милиционера. Словом, отсутствовали какие-либо признаки порядка. Я лично не видел, но слышал рассказы об открытых грабежах магазинов.

Где был в эти дни Верховный Главнокомандующий, великий и незабвенный, — не знаю. Порядок начал наводиться позднее. Страшный в своей беспощадной жестокости приказ о расстреле на месте начальников-беглецов появился 22 или 23 октября. Я видел его расклеенным на стенах, читал во Владимирской областной газете, а в центральной печати он опубликован не был и в полное собрание сочинений великого вождя не вошел.

Да, очевидно, многим, принадлежавшим к классу главнюков, теперь иной раз после сытного обеда снился кошмарный сон о том, как они вели себя в те дни позора; в холодном поту они откроют глаза и в страхе прижмутся к жирной спине своей супруги…

Что же видел я своими глазами?

Во второй половине дня 16 октября доехали мы по Тверской-Ямской до Триумфальной площади и свернули по Садовому кольцу налево.

Много грузовых машин с домашними вещами и мебелью двигались в обоих направлениях. Козловская жила в большом доме на Первой Мещанской. Мы должны были поставить машины у нее во дворе, а сами пойти ночевать в бомбоубежище, находившееся в подвале ее дома. Желающих отпустили ночевать к родным или знакомым.

Отправился и я с завернутой в газету буханкой белого хлеба под мышкой. Трамваи и автобусы не ходили. Я пошел пешком на Екатерининскую площадь, где жил зять моей жены, артист театра ЦДКА Борис Александров.

К моему удивлению, все артисты сидели прямо на улице у своего дома на мешках, узлах и чемоданах. Иные мужчины в фетровых шляпах и нарядных пальто прогуливались, дамочки кутали в меха свои поблекшие лица. Увидел я и Бориса.

Меня окружили, стали расспрашивать. Я отвечал односложно и правильно сделал, так как среди моих слушателей был предатель.

Я узнал, что артисты торчат здесь с 6 утра и ждут каких-то автомашин, которые должны повезти их на какой-то вокзал, чтобы ехать неизвестно куда.

Борис сказал, что моих тестя и тешу два дня назад забрал другой зять жены, Муля Лейзерах, и повез их к моим в Ковров. А я их собирался разыскивать и везти с собой, получив на то принципиальное согласие Синякова. Где были остальные родственники жены — Борис не знал.

Он повел меня в столовую театра, но она оказалась на замке. Мы сердечно распрощались, и больше я его не видел. В 1944 году по доносу того предателя — мужа его сестры, он был арестован за то, что где-то брякнул — «дворник моего отца жил раньше лучше, чем я теперь». Не читая, он подписал все протоколы допросов, а четыре года спустя умер в тюрьме. Погиб, несомненно, очень талантливый артист.

Расставшись с Борисом, я пошел по Садовой к Красным Воротам, рассчитывая сесть в метро.

Двери станции оказались запертыми, и к стеклу была прилеплена бумажка с надписью чернилами: «Закрыто на ремонт». Историки, может быть, усомнятся, ведь в официальных источниках говорится, что движение на метро никогда не прекращалось. Не знаю, как это увязать с той безграмотной и явно неофициальной бумажкой, которую я видел своими глазами.

Я побрел по Садовому кольцу через всю Москву, но в обратном направлении, заходил на Живодерку на квартиру тестя, далее к одной, потом к другой сестре жены, жившим на Малой Никитской, потом к одним знакомым на Поварскую, к другим — на Староконюшенный, и нигде не мог достучаться.

Я порядком устал. Где же ночевать?

А навстречу двигались люди с мешками и чемоданами, ехали туда и сюда автомашины и подводы. Через Арбатскую площадь провели на цепочках сразу сотни две немецких овчарок.

Смеркалось. Москва стала погружаться с непривычную лиловую тьму.

Ко мне подошла неизвестная женщина.

— Скажите, что случилось? Почему все бегут? Я в квартире одна осталась. Что мне делать?

— Не знаю.

Я постеснялся попроситься у нее ночевать, и мы расстались. Направился в Большой Левшинский, где жила моя сестра Соня. Я знал, что сама она уехала к нашим родителям в Дмитров, но в квартире мог остаться ее муж, меня знали другие жильцы. Я надеялся, что меня, наконец, пустят.

Постучал. Послышались шаги. Дверь приоткрылась на цепочку, показалась высокая фигура. Я сразу узнал Федора Александровича Киселева, он приходился зятем моему зятю и когда-то был моим школьным учителем физики.

Как он похудел, небритый, косматый!

— А, Сережа! — узнал он меня.

Впервые за все это время так обращались ко мне. И от этого ласкового «Сережа» пахнуло на меня златыми днями моего юношества, школы…

Федор Александрович, отправив куда-то семью, жил один. Комната была не прибрана, валялись носки, картофельные очистки, окурки. Он меня угостил горячим чаем с сахаром и кормовой свеклой. Я его угостил белым хлебом.

Мы просидели с ним несколько часов, вспоминая прошлое. О настоящем не хотелось говорить. А настоящее ошеломило меня. Федор Александрович рассказал, что мой и его зять — муж моей сестры Сони — Виктор Александрович Мейен был арестован.

— За что? Ведь он старший научный сотрудник Института рыбоводства. У него сравнительно приличное социальное происхождение.

— У него немецкая фамилия, и он остался в Москве, когда его институт эвакуировался, — ответил Федор Александрович.

Фамилия у него была не немецкая, а голландская, не Мейн, а Мейен. А мог ли человек бросить на произвол судьбы жену и трех малолетних детей, находившихся в 60 километрах? И он остался. А через несколько лет погиб, как погибли миллионы заключенных, от голода, от непосильной работы.

Проговорив до полуночи, Федор Александрович и я легли спать. Аутром я ушел. Потом я узнал, что месяц спустя он погиб на улице во время бомбежки.

Пешком с Большого Левшинского я вновь побрел на Первую Мещанскую. Заходить было некуда, ехать к своим в Дмитров я не решился, да, кажется, и поезда туда не ходили.

Весь день 17 октября, не высовывая носа на улицу, мы резались в бомбоубежище в дураки. Там висел репродуктор, и я смог услышать речь Щербакова, тогдашнего первого секретаря Московского комитета партии.

Он говорил, что в связи с приближением врага к дальним подступам Москвы, немецкие бомбардировщики смогут летать в сопровождении истребителей, и потому бомбежки Москвы окажутся более эффективными, и, следовательно, некоторые московские заводы должны быть эвакуированы. Мне эта речь очень не понравилась, да и голос Щербакова был растерянный. Впоследствии я узнал, что он один из первых удрал из Москвы и говорил из какого-то другого города, чуть ли не из Рыбинска, видимо, по этому случаю переименованного в город Щербаков.

Во второй половине дня к нам в бомбоубежище вошел Лущихин в крайнем волнении. Я знал, что он ночевал у Козловской и все к ней приставал с просьбой — дать ему машину — привезти какое-то буровое оборудование из Углича, а точнее, побывать у эвакуированной семьи в городе Мышкине.

Козловская ему не отказывала, но и не обещала, выжидая ход дальнейших событий, и пока назначила его нашим временным руководителем.

Он никуда нас не пустил, так как рано утром 18-го мы должны были выехать из Москвы под Владимир в село Улыбышево, где на месте законсервированной стройки ГЭС был назначен сбор всех геологических партий.

Обе наши машины стояли нагруженными во дворе, и мы поочередно дежурили возле них. Я должен был дежурить с 10 вечера до 2 ночи.

Немного подремав, я вышел на улицу, поеживаясь от холода. Ночь была звездная. Серебряные мечи прожекторов тревожно шарили по темному небосклону. И вдруг послышалось гудение. Серебряные мечи запрыгали, заметались. Огненные цветные траектории трассирующих пуль зениток протянулись по всем направлениям. И вдруг мечи скрестились в одной точке, и в этой точке засверкал дьявольски красивый ослепительный голубой мотылек. Зрелище было красоты поразительной.

Чтобы лучше видеть, я выскочил на улицу. Там стояла сумрачная очередь за хлебом. Огненные траектории со всех сторон устремились на голубой мотылек. А он, пронзенный несколькими мечами прожекторов, медленно и, казалось бы, невозмутимо плыл в сторону Останкина. И вдруг он вспыхнул ярким пламенем, закачался, кувыркнулся вниз. И тотчас же мечи отскочили в стороны, заметались по всему небу в поисках другого хищного мотылька, а траектории трассирующих пуль угасли. И тут из хмурой, не выспавшейся очереди раздались аплодисменты…

Меня сменили. Я пошел спать на топчаны, расставленные в бомбоубежище.

В 7 утра мы двинулись в путь, поехали по Садовому кольцу мимо Красных Ворот и Курского вокзала. И чем дальше мы подвигались, тем больше обгоняли машин и пешеходов. На Таганской площади свернули налево, и тут пришлось остановиться: путь преградило многоголовое стадо свиней. Уж не потомки ли они свиней евангельских?

Но бесы, кажется, вселились не в животных, а в людей, объятых страхом.

У Рогожской заставы столько набилось машин и пешеходов, что мы еле ползли. КПП у Измайловского парка пропускало всех, просто некогда было проверять документы.

Со скоростью пешеходов выехали мы на Горьковское шоссе. Я сидел сзади и глядел во все глаза. Если бы шоссе оказалось шире, машины двигались бы не в 4, а в 6, в 8 рядов, и все равно было бы тесно.

Ехали машины грузовые всех советских марок, набитые не столько казенным имуществом, сколько личным барахлом, набитые до отказу людьми. Ехали машины легковые, также набитые барахлом и людьми. Я видел машины для перевозки хлеба, желтый пивной автофургон, красный пожарный автомобиль, машину для поливки улиц, автобус № 2 Москва — Кунцево. И все они двигались в одну сторону, и все были переполнены людьми и вещами.

А по обочинам и в полосе отчуждения брели пешеходы с чемоданами и узлами, вели и несли детей всех возрастов. Пешеходы были самого необычного вида — важные дяди в фетровых шляпах, толстые тети в манто. Мальчишки из ремесленного училища с узелками за спиной, с батонами под мышкой шагали, весело болтая. Почтенное еврейское семейство — толстопузый папа, толстозадая мама, два мальчика и две девочки — медленно шествовало, как на прогулке. Худая дама в каракулевой шубке волокла огромный чемодан, хромая на обе ноги в туфельках на высоких каблуках. Стая немецких овчарок, очевидно виденная мною два дня назад, помахивая хвостами, пугая пешеходов, продефилировала со своими поводырями. Трактор, взламывая шипами колес асфальтовое шоссе, с громом и лязгом проволок штук семь гнусного вида тележек с металлическим ломом, а на этом ломе восседало десятка три людей; запомнилась фигура толстого Соломона в круглых очках, судорожно уцепившегося за какие-то железяки, а с ним столь же толстая Сара и две девочки в длинных штанишках и с красными помпонами на капорах. На обочине стоял голубой легковой ЗИС-101 с проломанным носом, наполненный коврами, а рядом дамочка в котиковом манто топала ножкой и кричала на двух растерянных главнюков в кожаных пальто, а из окна голубого ЗИСа из-за ковровых рулонов торчала улыбающаяся морда борзой собаки.

И почти не попадалось военных машин. И ни одна машина, ни один пешеход не двигались навстречу потоку беглецов.

А высоко в небе чертил белую полосу немецкий самолет-разведчик.

И я, и 95 % людей всего мира были тогда убеждены, что еще два дня, ну еще несколько дней, и Москва будет сдана немцам.

У меня были моменты, что я хотел выскочить из машины и вернуться в Москву, откуда сейчас, подобно зловонному гною из нарыва, низвергается все мерзкое, трусливое и подлое. Не может быть, чтобы не остались там те, которые хотят сражаться в партизанах. Но ведь у меня дети, семья, скоро я увижу своих любимых…

И еще была у меня самая веская причина — почему я не мог идти записываться в добровольцы: вот приду я, — думалось мне, — а дядя, вроде нашего негодяя Моисеева, мне анкету протянет, заполню я все параграфы, а дядя прочтет, да вперит в меня свои испытующие рыбьи глаза, да скажет:

— Знаем мы, зачем вы хотите идти в добровольцы.

Только бы меня и видели.

К 10 вечера в полной темноте мы приехали во Владимир. Я вызвался найти зятя жены — Мулю, точнее, Самуила Александровича (Айзиковича) Лейзераха — военинженера III ранга, начальника дистанции на Горьковском шоссе. Я надеялся с его помощью устроить нам всем ночлег.

В штабе Дорожного управления я спросил о Муле.

Сидевший за столом воентехник вдруг зло усмехнулся.

— Удрал, удрал ваш Лейзерах.

Как только война началась, Муля был назначен начальником дистанции на автостраде Москва — Минск, потом перекочевал на восток на шоссе Москва — Горький, а в эти грозные дни его перебросили еще дальше — под Казань. А когда война кончилась, в числе победителей он очутился в Берлине, откуда привез изрядное количество трофеев и даже легковую машину, а на трофеи сумел выстроить под Москвой дачу.

В 43-м году я познакомился с неким капитаном Наугольниковым, который однажды мне рассказал об одном офицере, умевшем ловко доставать продукты — иначе как со свертком под мышкой его и не видели. Офицер-доставала неожиданно оказался Мулей. Впрочем, я должен быть ему весьма благодарен: время от времени он подбрасывал продукты и моим под Ковров.

Итак, мы остались во Владимире без ночлега. А тут пошел дождь. Несмотря на поздний час, машин на улице стояло и двигалось столько, что мы едва выбрались в переулок. Переехали по наплывному мосту через Клязьму и, не доезжая до Улыбышева, переночевали в какой-то деревне. Устроились плохо, спали все вповалку, у самого моего уха под печкой всю ночь хрюкал поросенок.

Старинное село Улыбышево находилось в 20 километрах к югу от Владимира на берегу Клязьмы и на железнодорожной ветке из Владимира на станцию Тума. Перед войной там собирались строить ГЭС, и оставалась база бурпартии, где был назначен сбор всех работников геологического сектора Гидростроя.

Когда мы приехали, то увидели много машин и все дома оказались занятыми. С большим трудом вместе с Овсеенко я отыскал скверную хибару, где с нас взяли по пять рублей в сутки с носа.

Утром я увидел пехотную часть. Человек двести молодец к молодцу высадились из товарных вагонов. В белых полушубках и кожаных сапогах, с винтовками за плечами они бодро промаршировали через село.

Это была третья строевая воинская часть, виденная мною за эти дни. Но почему же бойцов разгрузили так далеко от фронта? Или фронт был вовсе не столь далеко, как писалось о том в сводках Информбюро?

Наконец неизвестно откуда появился Тентетников и вступил в должность начальника партии. И сразу же вступил в резкий конфликт со всеми нами.

Кроме таганрогской жены, ничто его не интересовало, а мы все безумно хотели попасть в Ковров, где у каждого из нас были и семьи, и вещи. А Тентетников нас не пускал.

Поезда из Улыбышева на Владимир не ходили, и мы не знали — ходят ли они из Владимира на Ковров. Я подумывал — не махнуть ли мне за 60 км пешком? Но меня удержал наш любимый шофер Николай Иванович, обещая обломать Тентетникова.

А тот все ссылался на отсутствие Козловской. А она, убедившись, что мы все, кроме Моисеева и шофера Кольки, целы, уехала обратно в Москву за продовольствием.

Тентетников все отказывал, говорил, что без Козловской не может разрешить нам ехать, когда дорог каждый литр горючего.

— У тебя баба в Таганроге, а наши бабы на пороге, а ты нас и на порог не пускаешь, — убеждал его Николай Иванович.

Козловская все не ехала. Прошло два дня.

Наконец, на третье утро Николай Иванович прикатил откуда-то двухсотлитровую бочку с горючим, сказал, что оно его собственное, что он выменял на сапоги.

Тентетников сдался, разрешил нам ехать, но под честным словом, что мы через два дня вернемся.

Поехали мы не на ЗИСе, а на маленьком газике, прозванном нами «Антилопа Гну». Машина эта отличалась хорошей проходимостью, но на задних колесах у нее было по одному скату, а не по два, как положено.

Во Владимир мы попали очень скоро, но тут скопление машин заставило нас сбавить ход. Не доезжая до Боголюбова был длинный затяжной спуск и потом такой же подъем.

И тут нашим глазам представилось грустное зрелище: тысячи автомашин, и попутных, и встречных, сгрудились, как козлы на мосту, а новые все прибывали и прибывали. Узнал я и автобус № 2 Москва — Кунцево, и желтый пивной автофургон, и даже голубой ЗИС-101 с проломанным носом, которого тащил на буксире какой-то газик, а борзой собаки не было. Из Горького ехало много машин, крытых брезентом, очевидно, военных.

Выпрыгнув на шоссе, направились мы вперед пешком и только через полтора километра добрались до центра пробки.

Какой-то лейтенант с несколькими бойцами командовал: сперва направлял несколько машин в одну сторону, потом несколько — в другую. Действовал он решительно, не допуская препирательств. А машины уже сутки ждали своей очереди. Вот тебе и возвращение через два дня!

Впрочем, к обеду благодаря расторопности лейтенанта пробка поредела. Настал и наш черед двигаться вперед.

— Эта, с одним скатом — давай в сторону! — приказал лейтенант.

Николай Иванович было запротестовал. Синяков, сидевший в кабине, выскочил.

— Отъезжай в сторону — стрелять буду! — завопил лейтенант.

Пришлось подчиниться. А впрочем, через час, когда пробка совсем рассосалась, лейтенант разрешил ехать и нам.

По слухам, через 20 км возле села Пенкина на повороте и спуске к мосту через Клязьму тоже была пробка. К счастью, слухи оказались ложными. В Пенкине Николай Иванович остановил машину у своего дома. Он отволок к себе кровать с бубенцами, которую успел подцепить где-то в суматохе «яростного похода». Он вернулся через 10 минут, засовывая в рот кусок сала, и мы поехали.

Наконец показался давно желанный поворот на Ковров, но пробираться в Погост проселком мы не решились и направились через город. Стемнело. Два часа мы бились между Ковровом и Погостом, выволокли машину на руках. С газиком было легче управляться, нежели с тяжелым ЗИСом, но дорога оказалась просто ужасающей.

В непроглядную тьму, весь мокрый и покрытый грязью, я забарабанил в окно, где жили мои.

Не был я дома полтора месяца. За это время мои переехали там же в Погосте в более теплый дом. Колхозный счетовод умер, и Дуся утвердилась в этой должности. Еда стала много скромнее, но картошки и хлеба было достаточно.

Утром мои малыши прилезли ко мне в постель. И какое это было наслаждение возиться с ними!

Тесть, сидя на печке и спустив ноги в белых чулках, улыбался и говорил мне:

— Спасибо тебе, что ты меня позвал.

Жена нажарила картошки с яйцами. Позавтракав и поговорив немного, я стал собираться в город.

Еще накануне я договорился с Синяковым и другими, что мы все вместе пойдем в больницу к Николаю Владимировичу.

Кроме простого внимания к больному бывшему начальнику, у меня было к нему чисто личное дело: я хотел с ним посоветоваться о своей дальнейшей судьбе, считая его в тот момент единственным достаточно авторитетным человеком.

Дело было вот в чем: все наши геологи собирались в Куйбышев, а я хотел поступить совсем по-иному — оставить семью в Коврове, самому уволиться из бурпартии и поехать в Горький на строительство оборонительных рубежей, куда, по слухам, стремились многие гидростроевцы других ГЭС.

Все наши геологи, у которых я спрашивал совета, считали чистым безумием оставлять семью под Ковровом, когда Москва находилась накануне сдачи (а в этом последнем все наши были убеждены).

Я же считал, наоборот, безумием бросать насиженное место и мчаться неизвестно куда. Иные находили в моих намерениях нечто совсем неблаговидное.

Николая Владимировича мы нашли выздоравливающим и веселым, но сильно похудевшим. У него мы просидели довольно долго. Он мне решительно посоветовал никуда семью не трогать и рассеял мои сомнения.

До сих пор я мысленно благодарю его за хороший совет.

Еще одну ночь переночевал я дома, а на другой день на рассвете тронулись мы обратно в Улыбышево.

Между тем события нарастали: были сданы Харьков, Таганрог, весь Крым, враг вторгся в Донбасс, взял Сталино, другие города. Что происходило под Москвой — из сводок Информбюро оставалось непонятным — направления были: Можайское, Малоярославецкое, Калининское, но не ближе. Перебирая в памяти все увиденное мной за время с 1 октября, я не мог верить сводкам, даже если они приближались к истине.

Тот факт, что начальник нашей геологической экспедиции Козловская все еще оставалась в Москве и выбивала там продукты, расценивался всеми нами, как верх героизма. А Козловская прислала две машины с мукой и затребовала еще две.

В ожидании ее приезда и решения своей судьбы мы с утра до вечера играли в дураки.

Неожиданно приехал Моисеев, удравший в свое время из Высоковска.

Мы набросились на шофера Кольку — как это он, никому не сказав, послушался Моисеева и уехал с ним. Колька оправдывался, оказывается, тот обманным путем заманил его только за 15 км в Клин, а там, воспользовавшись своими начальническими полномочиями и угрожая, заставил Кольку ехать в Москву и оттуда, захватив семью и домашнее барахло, приказал везти все это в деревню под Тамбов.

Наконец 26 октября Козловская приехала. На нескольких машинах она привезла муку и горючее и приказала собираться в Куйбышев, частью на автомашинах, частью в двух товарных вагонах, которые подадут через три дня. Некоторые молодые коллекторы и бурмастера были уволены.

Я пошел в контору решать свою судьбу и застал как раз Козловскую, при всех отчитывающую беглого Моисеева.

— Да понимаете ли вы, что вы — негодяй, самый мерзкий негодяй, какого я только встречала! Вы приказ Сталина читали?

— Елена Константиновна, не губите! У меня семья, дети маленькие, пощадите! — бормотал Моисеев, весь красный и потный, вращая выпученными рыбьими глазами.

В молодости Козловская, наверное, была красавицей. Сейчас она обрюзгла, постарела, но в ту минуту я искренно любовался нашей царицей Тинатиной.

Она простила Моисеева.

Не знаю, где сейчас этот родной брат Русанова из «Ракового корпуса», наверное, снова в Москве начальник отдела кадров крупного учреждения, член бюро парткома, также бдительно проверяет анкеты, получает солидную зарплату, имеет хорошую квартиру…

Козловская нашла время поговорить и со мной. Она написала на моем заявлении: «Направить в Горький» — и дала адрес в Горьком бывшего начальника строительства Ковровской ГЭС Жуленева. Это было единственное за всю войну мое заявление. Во всех остальных моих перемещениях судьба моя решалась без меня.

Через час я получил необходимые документы, расчета, однако, полностью не дали, пообещав выслать 500 рублей из Куйбышева, что никогда выполнено не было. Пожав крепко руки своим сотоварищам, с которыми успел близко сойтись, я уехал во Владимир на попутной машине, а оттуда рабочим поездом в Ковров.

Так кончился для меня незабываемый «яростный поход».

Глава четвертая

Горьковский рубеж

Три дня прожил я среди семьи. По утрам долго нежился в постели, играя со своими малышами.

Из Улыбышева приехали на автомашине в Погост Синяков, Овсеенко и наши цементаторы — всего человек десять. Они собирались забрать Николая Владимировича из ковровской больницы, его жену и сына из Погоста и ехать всем вместе в Куйбышев.

На машине соорудили фанерный домик и обили его брезентом. Я подарил пружинный матрас. Вера Михайловна села в кабину, остальные залезли в кузов, залез и я, как провожающий.

В Коврове вынесли Николая Владимировича из больницы, положили его на матрас. Я попрощался со всеми, машина отправилась в дальний путь, а я остался один на большой дороге. Оборвалась последняя связь с друзьями; подгоняемый резким холодным ветром, я зашагал по грязи домой.

Много спустя я узнал, что путешественники, добравшись до Камского устья, вынуждены были остановиться из-за ледостава на Каме. Вера Михайловна заболела воспалением легких и умерла там же в автомашине. Ее похоронили на берегу Камы. Все остальные в конце концов достигли Куйбышева. Володя — сын Николая Владимировича, поступил в танковое училище и, будучи лейтенантом-танкистом, через два года погиб на фронте. Николай Владимирович и Синяков долго еще работали вместе и после войны, в частности, на строительстве Волго-Донского канала. Николай Владимирович, несмотря на свой преклонный возраст, женился вторично, больше о них я ничего не знаю.

Кроме моей семьи, в Погосте из гидростроевцев оставался еще один старичок — хранитель имущества бурпартии, Датский, человек глубокой христианской веры, бывший офицер, бывший дьякон и бывший заключенный. Он во многом помогал моим, в частности, выхлопотал в Коврове моей жене и детям хлебные карточки.

На следующий день после отъезда Николая Владимировича и других собрала мне жена пожитки, испекла пышек и я, попрощавшись со своими, пошел в город на горьковский поезд.

В Коврове на вокзале встретился с неким Лемзиковым, на строительстве Ковровской ГЭС он работал инспектором и приходил к нам в бурпартию проверять выполнение плана. За его придирки и стремление снизить наши показатели мы его остро ненавидели и называли, чуть-чуть изменяя фамилию, очень нецензурно. Я сам несколько раз с ним жестоко переругался.

Сейчас, наоборот, мы чрезвычайно обрадовались друг другу. Как я в бурпартии, так и он на строительстве был единственный, решившийся оставить семью на месте, когда остальные вольнонаемные умчались кто куда. Он, так же как и я, ехал в Горький к Жуленеву, но у него было громадное передо мной преимущество: бывший начальник строительства приходился ему шурином.

Поезд опоздал на несколько часов, и мы с Лемзиковым сели только вечером. Едва влезли в битком набитый вагон и тронулись в полной темноте, сидя на своих чемоданах.

Подъезжая к Горькому, Лемзиков вдруг обнаружил пропажу одного сапога. Зачем ему понадобилось снять на ночь сапоги в этой сутолоке — не знаю. Но теперь его положение было самым дурацким. На его счастье одна женщина продала ему втридорога белые брезентовые летние туфельки, хорошо еще, что на низком каблуке.

В четыре утра приехали мы в Горький и вышли на покрытую слякотью привокзальную площадь, я с одним чемоданом, Лемзиков с двумя, да еще с рюкзаком, да еще с сапогом под мышкой. Пройдя несколько шагов, он зачерпнул из лужи своими туфельками.

Мы отправились в «Эвакопункт», находившийся на той же площади в здании железнодорожного клуба. Я не знал, что это такое. Мы вошли внутрь. Стены вдоль лестницы были сплошь заклеены объявлениями: «Такой-то разыскивает такую-то», «Такой-то разыскивает такого-то»… Поднялись по лестнице, вошли в бывший зрительный зал. Кресла были убраны, а по всей сцене и по зрительному залу на узлах и чемоданах спала сплошная масса людей. Женщины худые и толстые, впрочем, больше толстые, лежали и храпели на своих сильно измятых, когда-то шикарных манто и шубах, прижавшись к ним, спали дети всех возрастов… Эта масса была ничтожной долей московских паникеров.

Кто-то проснулся и, жестоко ругаясь, стал нас выгонять. Оказывается, мужчин сюда не пускают, они ночуют в каком-то сарае на станционных путях.

В предрассветной мгле мы с Лемзиковым побрели в город. Несмотря на ранний час, народу шагало множество. Виду людей был измученный, хмурый, лица землистые, не выспавшиеся. По мосту перешли Оку. Наклонившись за перила, я различил в туманной мути холодные серые волны.

Начинать искать Жуленева и Управление Оборонительного Строительства было еще рано. Мы решили заняться продажей единственного сапога Лемзикова. Ходили мы по улицам, ходили, ища подходящего инвалида, встретили таковых человек семь, но все они были без правой ноги, а сапог был тоже на правую ногу. Наконец попался старичок нищий, которого едва уговорили купить; он все говорил, что в хромовом сапоге ему никто не подаст, в конце концов дал десятку.

Поднялись на гору. Я помнил нижегородский Кремль по своей поездке 20-х годов, тогда при слиянии Оки и Волги стояли на высокой горе храмы, один другого краше и внушительнее. Похожий на московский, тот Кремль был незабываем.

И нигде я не видел, чтобы так варварски погубили старину, как в Горьком. Все церкви, кроме одной, разрушили, а на их месте воздвигли мрачно-серые коробки, еще более отталкивающие на фоне замшелых кремлевских стен и башен.

Управление Оборонительного Строительства находилось возле Кремля. В 8 утра мы вошли внутрь. Какая-то девица к нашему ужасу нам объявила, что мы опоздали, что все уже уехали в Куйбышев и через час отходит последняя баржа, но туда нас, как чужих, все равно не пустят. Спрашивали мы о Жуленеве, но никто его не знал.

Случайно проходивший гражданин сказал, что здесь не тот Гидрострой, какой нам нужен, и направил нас на Покровку. Это было внизу под горой на берегу Оки.

Напрасно только волокли мы свои чемоданы на гору.

Наконец мы попали туда, куда нам было нужно. Мы узнали, что Жуленев является начальником Управления Строительства, и попросили в отделе кадров направить нас именно к нему.

К моему удивлению, никаких анкет заполнять не потребовали, просто, наверное, бланков не было. Я получил документы, что я инженер-геодезист, а также квиток на обед и на хлеб.

По дешевке пообедали, дали нам по две буханки белого хлеба, и мы направились на Волжскую пристань, чтобы ехать за 70 километров вниз по Волге до пристани Работки.

Было это 31 октября.

Стоя в очереди за билетами, я услышал жуткий рассказ о столкновении буксирного парохода с пассажирским, когда оба потонули и погибло около тысячи людей.

В очереди была такая бестолковая давка, что я обратился за помощью к милиционеру, который меня поставил впереди всех. Лемзиков оставался стеречь вещи.

Через час мы с ним поехали. Я сидел внизу у окошка и наблюдал за близкими волнами Волги.

Тусклые, из-за пелены дождя, берега проплывали мимо. Богатые села с полуразрушенными изуродованными старинными храмами, с каменными двухэтажными зданиями следовали одно за другим. Видел я торчавшие из воды трубы и мачты обоих потонувших пароходов.

Поздно вечером прибыли мы в Работки и расположились ночевать прямо на пристани. Было холодно, сыро, неуютно, но спали мы по очереди — боялись, что украдут вещи.

Утром двинулись в путь. Нам предстояло пройти пешком 10 километров до села А. — забыл название.

Как же мы пыхтели по грязи с нашим барахлом! Особенно досталось Лемзикову — вещей набрал кучу, да еще его брезентовые туфельки все соскакивали.

Добрались мы до Казанского тракта, не мощеного и превратившегося в черную сметану. На тракте стояли застрявшие в грязи машины, буквально сотни машин, немногие из них едва ползли. Ба-ба-ба, старые знакомцы! Увидел я и автобус № 2 Москва-Кунцево, и желтый пивной автофургон, но это были жалкие остатки тех автополчищ, которые драпали из Москвы две недели назад. Многие машины, видно, стояли тут давно, люди с них ушли в соседние деревни, оставив по одному дежурному.

Вдруг меня окликнули.

В застрявшем грузовике сидели работники соседней улыбы — шевской бурпартии. Мой хороший знакомый старший геолог Федотов А. А. радостно поздоровался со мной:

— Вы куда?

— Из Керчи в Вологду. А вы?

— Из Вологды в Керчь. — Они пробирались в Куйбышев.

Добрались мы до села А., там нас оформили, покормили и велели ждать решения начальства.

Лемзиков пошел на квартиру к своему шурину Жуленеву, который был болен, и вернулся от него радостный, возбужденный и в сапогах, а также с надписью на заявлении: «Разрешаю съездить в Ковров за вещами» — и с приказом выдать Лемзикову на дорогу изрядное количество продуктов.

Ну, а у меня родни тут не было, и я, переночевав, на следующее утро получил менее изрядное количество продуктов и направление во второй район Оборонительных работ, находившийся в селе Лопатищи.

Пропыхтел я со своим чемоданом еще километров восемь. Жители Лопатищ показали мне один дом, куда я и вошел.

В кухне за столом сидел молодой человек когда-то хлыщеватого вида, но сейчас сильно помятый. Он с аппетитом уплетал картошку с простоквашей. Оказывается, я попал не в штаб второго района, а на квартиру этого молодого человека.

Звали его Николай Иванович Петров. Раньше он был инженером Ленинградского управления Гидростроя, а сейчас занимал какую-то должность при штабе.

— Вот пообедаю, и мы с вами пойдем. Я все устрою, — очень любезно сказал он и, посмотрев на горшок, полный картошкой, нерешительно спросил меня: — Может быть, хотите закусить?

Вежливость требовала отказаться, но я, протащив чемодан 8 километров, да еще по непролазной грязи, робко ответил:

— Если можно, немного.

Хозяйка принесла ложку, и это «немного», равное двум мискам картошки, я вскоре уничтожил.

Петров закурил трубочку и повел меня в штаб, находившийся в бывшем кулацком доме. В кухне за столом сидела неопределенных лет лохматая дама, а через открытую дверь в следующей комнате я увидел за столом толстого еврея в гимнастерке с орденом «Знак Почета». Был он сильно начальственного вида и глубокомысленно просматривал бумаги.

Петров вошел к нему и что-то сказал обо мне. Тот, не поднимая головы, пробормотал:

— Пусть подождет.

Я остался в кухне. Зачем он заставил меня ждать целый час — не знаю, наверное, хотел показать — какой он большой начальник.

Наконец он позвал меня, и тут я его узнал. Когда-то на строительстве канала Москва — Волга все бегал молодой, пронырливый инженер электроотдела Гродский. Как видно, с тех пор он успел сделать карьеру.

Зачем-то ему вздумалось отобрать у меня паспорт, военную бронь и прочие документы. Он спросил у Петрова — куда меня направить, тот шепнул и тут же черкнул несколько слов на клочке бумаги.

С этим клочком отправился я к начальнику участка Эйранову в деревню Высоково. Идти предстояло еще 7 километров по столь же грязной дороге.

Во время странствий за эти два дня я обратил внимание, что больше половины полей было неубрано. Почерневшие, набухшие от влаги колосья ржи и овса приникли к земле и густо проросли изумрудной озимью. Картофельная ботва почернела и лежала на нераскопанных грядах. А настоящей сеяной озими и свежераспаханных нив не было вовсе.

Наконец я приволок свой чемодан в Высоково, явился в штаб участка и предстал перед высоким, красивым, восточного типа седым человеком в очках, показавшимся мне очень сердитым. Это и был начальник участка Сергей Артемьевич Эйранов.

Прочтя писульку Петрова, он сухо потребовал у меня документы. Я ему ответил, что, кроме этой писульки, у меня ничего нет, все отобрал Гродский. Пришлось открыть чемодан и оттуда с самого дна вытащить старое гидростроевское удостоверение.

Эйранов несколько смягчился и сказал, что сам работал в плановом отделе Главгидростроя.

Я догадался назвать десяток фамилий людей, которые могли быть ему известны, и тогда он совсем успокоился, убедившись, что перед ним в старом лохматом полушубке и в не менее лохматой шапке-ушанке стоит никакой не шпион, а бывший его сослуживец.

— Ну что же, вам надо сперва устроиться, а завтра с утра приходите, поговорим. Виктор, проводи товарища к Ивану Андреевичу.

Виктор — толстощекий, румяный, рослый юноша, сидевший тут же за столом, встал и вышел вместе со мной.

— Скажите, а спичек у вас нет? — обратился он ко мне.

— Нет, я не курящий.

— Да что вы, какая жалость!

Восклицание это было очень искренним. Так мог говорить лишь едва оперившийся юнец, недавно получивший от родителей разрешение курить.

Я потому так хорошо помню детали этой встречи, что всю войну прошел рука об руку с добрым своим другом Виктором и с его отцом Сергеем Артемьевичем Эйрановым.

Виктор привел меня к крайней избе и ушел. Хозяйка открыла дверь. Сквозь чад коптилки я увидел много детей. Под печкой клохтали куры и хрюкал поросенок. А на печке, свесив босые ноги, сидел едва видимый при свете коптилки, бледный, белокурый человек.

Мы познакомились. Это был старший техник-топограф Иван Андреевич Серянин, ранее работавший в Гидрострое во Владимире.

Сперва мы вспоминали фамилии общих знакомых. Когда же я спросил его, что он тут делает, то не получил толкового ответа. Он слез с печки, поделился со мной ужином, и вскоре мы с ним легли спать на полу.

На следующее утро вместе отправились в штаб участка. Там стояла большая толпа. Эйранов на ходу распределял — куда и кому идти работать.

— 7-я колонна — туда-то 10 человек, туда-то 15. 5-я колонна пусть останется на старом месте.

Говорил он строгим, сухим, не допускающим возражений голосом. Толпа в комнате начала редеть. Подписав несколько бумажек, он обратился ко мне. Не зная толком, для чего ему нужен инженер-геодезист, он несколько замялся.

— Наверное, мне нужно в первую очередь познакомиться с местом работы, — подсказал я. — Разрешите мне пройти по трассе вашего участка.

— Да, да, да! — обрадовался Эйранов. — Иван Андреевич, покажите, пожалуйста.

Мы с Серяниным пошли. Увидел я знакомую картину: толпы людей копали противотанковый ров. Но летом бронзовые тела обливались потом, а сейчас люди напялили на себя все что могли.

Поднялась первая в этом году метель. Снег и ветер больно хлестали в лицо. Мужчины по-бабьи повязывали головы платками, а юные девушки надели длинные штаны и неуклюжие отцовские сапоги, многие копавшие были в лаптях.

40 тысяч горьковчан послали за 50–70 километров копать противотанковый ров, к ним присоединили местное население, бежавших с первых рубежей стройбатовцев и разных случайных, где-то мобилизованных людей, а также всех тех, кто на первых рубежах был начальником.

Горьковские учреждения выезжали целиком — от директора до уборщицы. Так и копали учреждениями-колоннами. Директор назывался начальником колонны, к нему для поднятия энтузиазма придавался от обкома комиссар.

Вокруг Горького было организовано 15 Полевых строительств, наше 5-е занимало Работкинский район. Да, тогда опасность для Горького казалась вполне реальной. И вокруг всех бывших поволжских городов, вокруг Казани, Ульяновска, Куйбышева, Саратова тоже копались противотанковые рвы, строились огневые точки.

Таков был приказ Сталина. Именем и мудростью его поднимали энтузиазм масс, именем его и угрожали. В каждой речи, в каждом выступлении, в каждой стенгазете и газете имя его склонялось во всех падежах тысячи раз. Копайте, копайте, и мы с именем его на устах победим!

Тогда тактика обороны сводилась к защите отдельных городов, предполагалось, что каждый город будет разобщен от других и будет защищаться отдельно. Оборона строилась как круговая, вот почему огневая система, возводимая нами в Работкинском районе, смотрела на восток.

Но ведь это была тактика отчаяния. К счастью, до такого положения дело не дошло.

Тревожные, страшные настали дни. Газеты доставлялись редко, да им не очень-то верили. Каждый день я ждал гибели Москвы. А немецкие самолеты залетали даже в нашу глушь и забрасывали нас своими погаными листовками.

По ночам стали бомбить Горький, особенно территорию автозавода.

Много лет спустя в музее автозавода я видел план заводской площадки с цветными кружками попаданий авиабомб. И я ужаснулся и количеству, и меткости попаданий. Прямоугольники отдельных зданий-цехов были буквально усеяны кружками, а между зданиями кружки сидели реже.

Слухи о бомбежках родного города, как мне тогда казалось, сильно преувеличенные, быстро распространялись среди копавших, люди боялись за свои семьи, за свои квартиры. Началось бегство мобилизованных. Комиссары колонн ходили вдоль рва, пытались успокоить людей, а то принимались грозить. Я знаю, иных беглецов судили.

А писем у меня из дому не было и не было, ни от жены из Коврова, ни от родителей из Дмитрова.

И я не знал, взяли ли немцы Дмитров, сильно ли бомбили Ковров.

А Ковров как раз не бомбили ни разу. Немецкая разведка даже не подозревала, насколько этот город был для их самолетов более лакомой добычей. Самолеты летали бомбить Горький над Ковровом и сбросили, кстати мимо, несколько бомб лишь на железнодорожный мост через Клязьму, находившийся близ Коврова, а заводы беспрепятственно продолжали давать свою продукцию фронту.

Иван Андреевич Серянин отпросился к семье, которая находилась в ста километрах в Чувашии. Я остался один исполнять топографические работы участка, а их приходилось выдумывать. Я занялся контрольными замерами и подсчетом земляных работ, чем был очень доволен Эйранов, усмотревший в моих замерах поиски туфты, которой, как всегда в нашей стране, и в мирное, и в военное время, набиралось немало.

Прошли Октябрьские праздники, ничем не отмеченные, так как работа велась без праздников и без выходных дней. В газетах я прочел доклад Сталина на Октябрьской годовщине и сообщение о параде в Москве. Глядя на фотографию Красной площади, я понял, что Москва была еще наша, и несколько успокоился.

Вскоре после этого как-то сидел я в штабе и подсчитывал свои замеры. Пришел Эйранов и сказал, что только что явилась на трассу группа людей. Теперь Гродский больше не начальник района, а только старший прораб по огневым точкам. Вместо него назначен какой-то рыжий высокий дядя по фамилии Зеге. А вместо Жуленева начальником 5-го Полевого Управления назначен какой-то Богомолец.

Впоследствии я узнал, что Жуленев был смещен за свою чекистскую решительность, он заставлял работать при любой температуре и переморозил массу людей.

В тот же вечер Эйранов со своими прорабами отправился пешком на совещание в штаб района. На следующее утро прораб Савохин мне рассказывал, что новый начальник района Зеге грозен, как Иван Грозный, и голос у него, как у Левитана. Он так громил, что у всех языки от страху прилипли. И Эйранову досталось — жуть!

— За что досталось?

— Не знаю, велел всем подтянуться.

Тут придется мне вернуться несколько назад. За время жизни в Высокове я набрался вшей и никак не мог их вывести, тем более что у хозяйки и ее детей их тоже было полным-полно.

Хозяйка мне сказала — достаньте дров — будет вам баня.

А как же их достать, когда ни на участке, ни в колхозе не было ни одной лошади?

Как-то потихоньку от начальства я пробрался в соседний лесок и усмотрел там здоровенную сухую сосну. Как раз в день совещания у грозного начальника вместе с хозяйским сыном, 13-летним мальчиком, в сумерки отправился я с салазками и пилой в лес. А снегу было еще маловато.

Начали мы пилить. Пилили, пилили, пилу зажимало, мальчик от холода плакал. Только глубокой ночью свалили мы наконец сосну. Мальчик сбегал за матерью. Втроем мы с великим трудом распилили дерево на чурбаки и на салазках приволокли их к избе. Рано утром я их расколол на дрова.

Хозяйка была очень довольна, обещала мне растопить такую баню, что «ни одна вошь не вытерпит».

На следующий день я бегал по трассе и все думал о предстоящем наслаждении. А деревенскую баню с паром и веником я всегда очень любил. Часа в 4 я забежал домой. Хозяйка мне сказала, что баня почти готова, только дух еще не вышел, а через полчасика самый будет раз.

Я остался дожидаться. И вдруг за мной из штаба прибежала девушка-курьер. Пошел я в штаб совершенно спокойно, считая, что будет очередной десятиминутный разговор с Эйрановым о работе.

А Сергей Артемьевич представил меня молодому начальнику в меховой куртке с открытым лицом и живыми глазами.

Оказывается, о ужас, это был новый начальник работ района Проценко. Он хочет, чтобы я ему показал, где намечены будущие огневые точки. Показать-то я бы мог, но баня… Делать было нечего — мы пошли. Стал я водить своего спутника от одного колышка к другому, а на душе у меня было так тоскливо, а в плечах и на груди так зудело и чесалось… На мое счастье стало смеркаться. Я сказал, что у меня куриная слепота и ночью я ничего не вижу. А Проценко меня тащил все дальше и дальше. Тогда я ему во всем признался.

— Почему же вы мне раньше об этом не сказали? — расхохотался он.

Я бегом побежал в деревню и прямо в баню. А там стоял визг, крики — бабы забрались. И подлые, всю воду выхлестали и пар выпустили.

Мылся я плохо и основную задачу не выполнил: белье переменил, а вши уцелели.

Дня через два меня вызвали в штаб. Там сидел маленький еврейчик.

— Слушайте, я же вас давно жду! Почему вы только сейчас идете? — Лицо говорившего выражало болезненное страдание.

— Меня только что позвали.

— И сегодня же, сегодня же, завтра будет поздно! Переселяйтесь в штаб района. Тут вам делать нечего.

Я вспомнил о горшке со щами и мясом, и мне стало грустно.

Вмешался Эйранов. Он сказал, что я не кончил замеры, что я должен сдать дела.

Лицо маленького еврейчика изобразило еще большее страдание. Он трагически протянул руку.

— Нет, нет, никаких дел! Только у нас! Мы задыхаемся без геодезиста! — восклицал он.

С великим трудом Эйранов уговорил его оставить меня до завтра.

Еврейчик этот был Семен Наумович Итин — новый начальник технического отдела района.

Еще три дня я прожил в Высокове. Эйранов считал, при Гродском вообще обходились без какого-то технического отдела, и потому никак не хотел меня отпускать, да еще столь спешно.

На четвертое утро из района прибыла девушка-курьер с бумажкой за подписью грозного Зеге. Категорически приказывалось Эйранову немедленно направить меня в деревню Большие Лебеди, куда переехал штаб района.

Была снежная ночь. Взял я свой чемодан и поплелся за 7 километров. Прибыл в 11 вечера.

Меня поместили на одной квартире с двумя молодыми прорабами по огневым точкам — инженерами Матвеем Дыментом и Виктором Подозеровым.

Их считали друзьями. Оба они были из Ленинграда, оба работали вместе на первом Смоленском рубеже, а теперь оба попали на рубеж Горьковский, жили вместе, и оба ничего не знали о своих оставшихся в Ленинграде семьях.

Еврей Матвей Дымент был исключительно скрытный человек — страдал ли он, ничего не зная о своей семье, или был к ней равнодушен, оставалось для нас неизвестным, имел ли он детей или нет — тоже было неизвестно.

Тогда не сумели еще организовать общественное питание, мы получали продукты и муку, и хозяйка нам готовила и пекла хлеб. Дымент был человек холодный, эгоистичный. Мы питались вместе из одного горшка. Если он приходил раньше нас, то съедал большую часть блюда и брал лучшие куски. За водой, за продуктами он не ходил никогда, а Виктор и я ругались, но ходили и носили для себя и для него.

Виктор Подозеров любил рассказывать мелкие интимные подробности о своей семье, любил показывать фотографию жены — хорошей русской женщины с задумчивыми нестеровскими глазами и фотографию сына-бутуза — курносого и толстощекого, как отец.

Виктор очень страдал и мучился, ничего не зная о семье. Через каждые три-четыре дня вечером после работы отправлялся он за 7 километров в Лопатищи, где была почта, отправлялся в любую погоду, в мороз, в метель. Однажды заблудился и вернулся в три часа ночи весь обмороженный. И ни разу он не получил никакой весточки.

А каждые три-четыре дня он садился за стол и своим бисерным почерком исписывал три-четыре страницы, нумеровал письмо, в особый блокнот заносил краткое его содержание и только тогда запечатывал и отсылал.

Слухи о голоде в Ленинграде носились, казалось бы, самые фантастические, хотя на самом деле они были сильно преуменьшены. Однажды Виктор сходил за 25 километров в соседний районный центр Мурашкино, узнав, что туда прибыли эвакуированные ленинградцы. По ночам он часто не спал и все вздыхал и ворочался.

И подумать только, что этот трогательный муж и отец, так дико тосковавший по своей семье, так бурно обрадовавшийся первой жениной открытке, после длительной и любящей переписки, вдруг, в конце войны, порвал со всем прошлым и женился на косоглазой калмычке — нашей докторше.

Итак, мы питались дома. И вскоре стали замечать, что наше мясо подозрительно быстро кончается, а хлеба при выпечке получается совсем мало. Однажды мы свешали хлеб, вышло даже меньше муки.

Хозяйка нас уверяла, что мясо «костястое», а мука «своглая».

Получили мы однажды конфеты. Дымент съел их в один присест, а Подозеров и я спрятали в свои чемоданы для своих сыновей. Прошло три дня. И вдруг я обнаружил, что из моего чемодана половина конфет исчезла. Я устроил хозяйке скандал, она оправдывалась, что знать не знает, ведать не ведает. На следующий день я случайно заглянул домой раньше времени и застал хозяйку, сидящую на корточках и роющуюся в моем чемодане. Я начал неистово материться, стукал кочергой в пол. Хозяйка плакала, просила прощения, говорила, что хотела взять одну конфетку для больной дочки.

На следующий день Подозеров притащил громадный церковный замок, но он ни к одному нашему чемодану не подходил, и мы приспособили его на рюкзак, в который спрятали все наши припасы.

Ежедневно я выходил на трассу и производил контрольные замеры по земляным работам, а также проверял выполнение работ по огневым точкам. Словом, следил за тем, чтобы старшие прорабы не слишком бы туфтили.

Я ходил и смотрел — как работают на копке противотанкового рва. Мерзлый грунт не поддавался никак. К тому же из-за неумелой организации труда начинали в одном месте, бросали, переходили на другой участок, потом возвращались грызть замороженный грунт. Мужчины помоложе били кувалдами по клиньям, откалывали мерзлые глыбы, а девушки целой гурьбой неумело и неловко оттаскивали эти глыбы в стороны.

Кроме горьковчан, работали старички-стройбатовцы. Мобилизованные на Черниговщине и Гомельщине, прошедшие тяжкий путь из-под Вязьмы сюда пешком, они буквально кишели вшами. Лохмотья на них еле держались. Ходили они все поголовно в лаптях, в том числе и их командиры и комиссары. У большинства их были обморожены носы и щеки.

Начальство зачастую тоже щеголяло в лаптях, особенно ленинградцы, попавшие в Горький с первого Смоленского рубежа.

Прораб по точкам, Пылаев, например, ходил в задрипанном сером пальтишке и в лаптях, а прораб по рву Крылов лапти не хотел надевать и прыгал в сорокоградусный мороз в ботиночках. Девушка-прораб Маргарита Михайлова ходила в великолепном цветном торгсиновском платке и в лаптях. Была она высокого роста, очень веселая, но одновременно неуживчивая. Я ей все говорил, что она русская красавица с суриковских полотен, а Дымент считал, что никогда не сможет полюбить девушку с ногой 44 размера.

Я лично ходил в сапогах и мерз, лапти у меня были, но я их носил только дома.

Многие москвичи, наоборот, щеголяли совершенно не по обстановке. Старший прораб по точкам, долговязый Терехов, в прошлом инженер-мостовик, ходил в великолепном зимнем пальто с каракулевым воротником. Была у него резвая лошадка, и он приезжал в штаб района на маленьких санках и привозил свою рыжеволосую жену.

Старший прораб на лесозаготовках Американцев — маленький, юркий, очень остроумный, бывший научный сотрудник института, тоже одевался элегантно.

Прораб Савохин носил длинную меховую шубу и всюду таскал с собой молоденькую жену, с которой был нежен до приторности.

Я называю фамилии тех, с кем мне пришлось вместе пробыть всю войну и о которых я еще буду писать.

К нам на квартиру поселили главного врача района, бывшую еще на строительстве канала Москва — Волга зубной врачихой, — Цецилию Ивановну Рудневу. Была она очень скучная, даже суровая и обладала решительным, мужским характером. Мы почти с ней не разговаривали.

И горьковчане, и стройбатовцы жили очень скученно, по 20–25 человек в каждой избе, да еще вместе с хозяевами. И хоть бани по деревням топились ежедневно, все равно вшивость была невероятная.

В одной из деревень начался сыпной тиф. В первый день заболел один, во второй четверо, потом шестеро.

Цецилия Ивановна помчалась во главе десяти молодцов с винтовками. Деревню оцепили, никого не стали пускать ни туда, ни оттуда. В самой просторной избе устроили грандиозную вошебойку, в которой пропаривали и прожаривали все имущество и местных жителей, и наших рабочих. Поголовно у всех выстригли и выбрили волосы на всех тех местах, где у людей положено расти волосам. Девушкам остригли косы, мужчинам бороды, сопротивляющихся связывали, стаскивали штаны и штанишки и беспощадно обривали наголо везде и всюду.

Жил в деревне почтенный старец с длинной и пышной белой бородой и кудрями, напоминавший Деда Мороза. Его так оболванили, что он от огорчения умер.

На четвертый день борьбы с эпидемией количество заболевших уменьшилось, на седьмой прекратилось вовсе. Петр Великий мог бы позавидовать нашей решительной Цецилии Ивановне.

Новый мой начальник Семен Наумович Итин казался добрым и отзывчивым человеком. Но уж очень, просто до истерики, был он нервный, все у него требовалось крайне спешно, все являлось невероятно сложным и грозило прорывом и всякими карами. Часто он заставлял меня работать по ночам.

Так, однажды вызвал он меня поздно вечером и велел чертить схему расположения огневых точек. Я сказал, что фантазировать не могу, должен пройтись по ним, привязать их хоть бы глазомер — но, и просил у него полдня времени.

— Нет, нет, нужно сейчас, Управление требует немедленно! Завтра будет поздно! — стонал он. — А завтра мы пошлем другую схему, уточненную.

Пришлось мне натыкать точки на листе бумаги как попало, а через два дня мы послали в Управление настоящую схему. А потом была неприятная переписка, пришлось объяснить — почему в двух схемах получилось расхождение.

Нервность Итина отчасти объяснялась беспокойством за семью. А потом, когда его жена с новорожденным дитем приехала, нервность его еще больше усилилась. Ни он сам, ни его жена совершенно не были приспособлены к жизни, а дитя вопило круглые сутки. У матери молока не хватало, корыта не было, пеленок не было. Я принимал некоторое участие в бытовом устройстве молодой семьи, в частности, достал им корыто и научил, как держать ребенку голову во время купанья.

Работал я то в штабе района, то ходил по трассе. От военного командования к району был приставлен капитан-рекогносцировщик — веселый, неутомимый матерщинник. Он намечал, где прятаться огневым точкам. Ходил я с ним, точнее, за ним, так как бегал он быстро, а я должен был успеть от него не отстать, да еще успеть глазомерно нанести на схему намеченную точку, да еще с помощью компаса указать направление огня — директрису. Этот капитан на ходу дал мне первые уроки военной рекогносцировки оборонительных рубежей, которые в будущем мне очень пригодились.

Строили огневые точки не только из бревен. В Работках организовали небольшой завод для изготовления бетонных «колпаков», с виду похожих на громадную консервную банку с отверстием-амбразурой сбоку. Колпаки доставлялись на автомашинах и устанавливались сзади противотанкового рва на деревянных, врытых в землю постаментах, а потом тщательно маскировались.

Мое дело было правильно посадить колпак на заданную глубину и по компасу дать ему заданное направление.

Один такой колпак установили во дворе дома, где я жил. Хозяйка меня благодарила и говорила, что теперь нашлось место, где она будет потом молоко хранить.

Занимаясь в штабе, я наблюдал, как руководит работами Зеге.

Об этом несомненно выдающемся человеке я еще буду много рассказывать. Высокий, рыжий, с лысиной эстонец, он обладал голосом то громовым, то очаровывающим. В определенный час каждый мог прийти к нему на прием. Он быстро и внимательно схватывал просьбу, если мог, ее удовлетворял, если отказывал, то никогда ни на какие мольбы не менял своих решений. Он любил писать длинные приказы. Горе было тому, кто не выполнял их. Он вызывал ослушника и крыл его так, что стены дома шатались.

Гродский, привыкший руководить, но не работать, был очень скоро смещен, за ним последовал Лемзиков. Оба убрались в Горький в распоряжение какого-то высокого начальства.

Зеге присматривался ко всем нам, знакомился со всеми нами, смело выдвигал на ответственные должности расторопных людей из низов, в том числе рядовых стройбатовцев.

Он и меня вызывал, расспросил — где и кем я работаю, где находится семья, и, к моему удивлению, не задал считавшегося тогда самым главным вопроса: каково мое социальное происхождение. Однако, видимо, я не шибко ему понравился, выдвигать меня он никуда не стал.

К середине ноября положение на фронтах казалось особенно тревожным. Сводки говорили об ожесточенных боях под Москвой. Было ясно, что враг стремится до зимы захватить Москву, но было совершенно неясно, а где враг находится. Мы считали, что он хочет взять столицу не в лоб, а обходом, в клещи.

Мне, видевшему октябрьскую панику, было даже удивительно, как это Москва до сих пор цела. Направления долгое время были — Калининское, Тульское, Малоярославецкое. Я каждый вечер ходил в штаб района слушать радио и с тревогой ждал Дмитровского направления. Но Дмитровское не появлялось.

Зная по прежнему октябрьскому опыту, как врут, как много недоговаривают сводки Информбюро, я решил, раз так ожесточенно строят оборонительный рубеж вокруг Горького, стало быть, немец обходным маневром подобрался не так уж далеко до нас и клещи его должны сомкнуться где-то немного западнее Владимира.

А раз так, я должен спасти семью. Я же не поехал в Куйбышев именно, чтобы в трудный момент находиться недалеко от своих. Мне казалось, что скоро такой момент действовать настанет. В тайне я выработал подробный план этого спасения и только ждал, как пойдут события дальше.

У меня бережно хранился данный когда-то Николаем Владимировичем для каких-то целей чистый бланк с печатью Ковровской бурпартии. Я решил написать самому себе командировочное удостоверение и любым способом, хоть пешком, явиться в Ковров.

Я уже упоминал, что в Погосте хранителем имущества бурпартии оставался старичок Датский, у которого имелась лошадь. И я затеял убеждениями или угрозой уговорить Датского доставить мою семью на санях сюда в Большие Лебеди. А здесь, подарив лошадь Зеге, обосноваться с семьей при штабе района. Тут многие жили с семьями.

Тогда Владимирщина входила в состав Ивановской области. У Дымента имелась карта этой области; я просил его мне ее подарить, променять, продать. На все мои мольбы он отвечал отказом. Но карта была мне нужна до зарезу, возможно, семью придется везти окольными путями.

Что же делать? Пришел я однажды раньше времени, открыл чемодан Дымента и карту украл. Я считал, что для спасения семьи иного выхода у меня не было.

Через несколько дней Дымент обнаружил пропажу, набросился на меня. Я отвечал, что ничего не знаю, и сослался на хозяйку. Раз хозяйка крадет у нас муку и конфеты, она может украсть и карту Ивановской области.

Разрабатывая свой фантастический план, я не догадывался о роковом для немцев просчете. Если в октябре они могли войти в Москву церемониальным маршем, то к началу ноября нашему командованию удалось стянуть к столице заново сформированные части, в том числе из Сибири. И немцы, начав в ноябре новое наступление, продвигались вперед, встречая ожесточенный отпор, и в конце концов остановились, но мне — Фоме неверному — все это не было тогда ясно.

Неожиданно 1 декабря было опубликовано сообщение о взятии нами Ростова-на-Дону. Сообщение это чрезвычайно озадачило многих. Ведь о взятии Ростова немцами не сообщалось ничего, только долго мелькало Таганрогское направление. Стало быть, были и другие города, взятые немцами, о которых мы не знали.

Международное положение осложнилось. Япония напала на Америку и Англию. Война с новым противником застала наших союзников врасплох, их потери открывались. После войны стало известно, что японцы потопили два лучших английских линкора, а на американской военно-морской базе, на Гавайских островах, уничтожили почти весь флот США. Неужели они нападут и на наш Дальний Восток?

6 декабря было опубликовано сообщение о нашем наступлении под Москвой, подробно перечислялись взятые трофеи, количество военнопленных и т. д.

Это сообщение было встречено с восторгом, хотя сперва я ему не поверил. Каждый день опубликовывался список взятых нами обратно новых городов; можно было судить, как далеко добрался враг: Рогачев, Клин, Калинин, Старица, Волоколамск, Малоярославец, а на юге — Елец, Ефремов, Епифань, Богородицк, позднее Калуга, Можайск, Зубцов, Одоев, Медынь и многие другие города были взяты нами. Дмитрова в списке не было.

Это был первый луч, прорезавший непроглядную тьму. Люди приободрились, увидели надежду. И миф о непобедимости гитлеровских полчищ лопнул во всем мире как мыльный пузырь.

А я перестал думать о «спасении» семьи. Впрочем, жена, когда позднее я ей рассказывал о своей затее, мне ответила, что никогда бы не стронулась с насиженного места и не уехала бы, очертя голову, от теплой хаты, от продуктов, от сестры.

Темпы оборонительных работ стали заметно снижаться. Уполномоченные из Горького перестали ездить, многие горьковчане под разными предлогами и без предлогов уходили, уезжали и убегали со строительства, и их не преследовали. К 15 декабря их осталось не более половины. Поговаривали вообще о ликвидации оборонительных работ.

И действительно, когда немцев отогнали от Москвы, продолжать долбить мерзлоту под Горьким было бессмыслицей.

Куда же мы должны были деваться? Слухи разнесли три возможных варианта нашей будущей дислокации. Назывались — Урал, Куйбышев и Гусь-Хрустальный. Чем мы должны были заниматься — оставалось покрытым мраком неизвестности.

Наступал Новый 1942 год. Многие, еще служившие вместе до войны, собирались компаниями. Я мало с кем общался. Подозерова пригласили в один дом, Цецилию Ивановну тоже. Дымент и я решили встречать вдвоем. К нам присоединился мой помощник техник-топограф Серянин Иван Андреевич.

Выпросили мы у Зеге пол-литра спирту и кило свинины. Картошка у нас была.

Около двенадцати ночи сели мы за стол. Я взялся быть поваром. Поставил на стол дымящуюся сковородку. Мы наполнили стаканы. Дымент вдруг встал, торжественно провозгласил тост:

— Пусть следующий Новый год застанет нас в другой обстановке, в кругу семьи. А нашей стране пожелаем скорую победу.

Мы чокнулись.

И следующий тост провозгласил опять-таки Дымент:

— Сам знаю за что.

Во время войны я часто провозглашал этот тост. И он всегда на всех производил впечатление. Кроме фронтовой дружбы, у каждого где-то глубоко в сердце пряталось свое личное, святое, о чем никогда не рассказывалось.

Надежды Матвея Дымента не сбылись. И он, и Серянин — оба трагически погибли, первый два месяца спустя, второй через пять месяцев.

Но об этом после.

Глава пятая

На перепутье

К Новому году все горьковчане разъехались по домам. Остальные ждали — когда и куда трогаться. Я готовил исполнительную документацию по сдаче неоконченного рубежа представителям военного округа, писал, переписывал, чертил схемы, хотя знал, что никого эти материалы не интересуют и сдаточный акт подпишут, не выезжая на место и не читая.

Однажды вечером меня вызвали к Зеге. Наконец был получен приказ всем выходить или выезжать под Горький, ждать эшелонов, чтобы двигаться в Гусь-Хрустальный — строить новый рубеж.

Меня, в числе восьми других, назначили квартирьером.

В ту же ночь я получил продукты на неделю, плюс хороший кусок свинины, плюс удостоверение, что я квартирьер, с просьбой оказывать мне всяческое содействие.

На следующее морозное утро с санями, нагруженными нашими вещами, вышли мы в путь, через 10 километров в Работках спустились на Волгу и поехали по льду к Горькому. Мороз был крепчайший, я бегал и прыгал вокруг саней в своих сапогах. От мороза и от многих полыней на Волге стоял туман. Проехав еще 15 километров, мы остановились ночевать в большом селе. Там оставили одного квартирьера и на следующее утро двинулись дальше. Села тянулись одно за другим, и через каждые 10 километров мы оставляли по квартирьеру искать дома для ночлега тысячи людей.

Старшим у нас был бывший комендант Филимонов. Он хотел оставить в одном селе и меня. Но я всеми силами воспротивился и наврал, что у меня есть устное распоряжение Зеге — искать квартиры в последнем перед Горьким селе, где мы должны были остановиться ждать эшелоны.

У меня возникла идея, воспользовавшись своим солидным квартирьерским удостоверением, правдами или неправдами, махнуть к своим в Ковров.

В то последнее перед Горьким село я попал только на третий день нашего путешествия. Оказывается, Зеге со своим штабом был уже там. Он проехал на двух машинах по Казанскому тракту.

Я побежал прямо в дом, где он остановился. Доложил ему, как мы ехали, как оставляли квартирьеров, потом, волнуясь и заикаясь, попросил разрешить съездить к родным в Ковров за теплой одеждой.

Он разрешил с условием, что через два дня я приеду прямо в Гусь-Хрустальный, так как эшелоны должны подать через два дня. Я осмелел и попросил пол-литра спирту и кило свинины. Он засмеялся и выписал и то и другое. Я связал свои вещи и вышел на улицу ждать попутную машину.

До Горького оставалось еще 12 километров. Машин ехало множество, но тщетно я поднимал руку, хотя в каждой машине поверх груза сидели закутанные, заиндевевшие бабы. Я догадался побежать в ближайший дом, умолил хозяйку сменять мою поллитровку на две четвертинки, разлил спирт и опять вышел на улицу.

Показалась военная машина. Я поднял руку с четвертинкой, и машина, как в сказке, остановилась. Я сел и поехал.

В Горьком едва соскочил на снег, от мороза совсем застыли мои ноги и плечи. На ходу приложился к оставшейся четвертинке и с невероятным трудом через весь город проволок пешком свои вещи — чемодан и мешок с продуктами — на вокзал.

Народу там была такая тьма-тьмущая, что даже внутрь вокзала я не мог протиснуться. Направился в отделение НКВД и перед носом лейтенанта стал потрясать своим квартирьерским удостоверением.

Милиционер провел меня к самой кассе, которая была заперта перед полчищами разъяренных и измученных людей. Он взял у меня деньги и через пять минут не только вынес мне билет, но еще и проводил меня служебным ходом к стоявшему на путях пустому составу.

Я забрался на вторую полку. Через час пустили народ.

Вагоны затрещали от давки, от визгов, воплей и матерщины. Народу набилось столько, что люди сидели и стояли в проходе, и еще и еще протискивались новые толпы. А я на своей полке блаженствовал и даже взял к себе маленького мальчика.

Поезд тронулся. В Ковров приехали ночью. Едва выбрался из вагона, перевязал чемодан с мешком и пошел за 5 километров в Погост.

Ночь была особенно морозная. Ноги в сапогах начали застывать. Из-за тяжелых вещей идти быстро я не мог. Выбрался из города. Ноги совсем перестал ощущать. Несколько раз сбрасывал мешок с плеча и в морозном белом безмолвии при ярком свете луны пускался в дикий пляс.

Кое-как добрался до Погоста. Жена открыла дверь. Она никак не ожидала моего приезда. С великим трудом не она, а Дуся сняла с меня сапоги, так как портянки примерзли. Я почувствовал жгучую боль в ногах, выскочил в сени. Стали оттирать мои ноги снегом и спиртом. Я поморозил обе ступни, но удалось оттереть.

Утром я проснулся. Мальчики мои прыгали. Дедушка и бабушка — родители жены — уютно выглядывали с печки. Жена суетилась и жарила привезенную мной свинину. Распили оставшийся спирт.

Свою семью я застал в лучшем виде, чем ожидал. Дуся и отчасти жена заработали на трудодни полторы тонны картошки и еще сколько-то получили муки.

Словом, до весны они были обеспечены продуктами. За них я мог остаться спокоен, но не за родителей, живших в Дмитрове.

Разрешил я самому себе пожить среди своих два дня. На третий день рано утром положила мне жена в дорогу пышек и я поплелся в Ковров на станцию.

На этот раз я был экипирован как следует: сменил сапоги на валенки, а вместо тяжелого чемодана взял рюкзак. В Коврове узнал, что этой ночью наш эшелон проследовал в Гусь-Хрустальный.

Во Владимире у меня была пересадка, и в Гусь я попал под вечер. Никакой особенной давки и трудностей с билетами на рабочих поездах не было.

В Гусе я принялся искать наших и попутно осматривал город. Издали видел громаду собора и видел внушительные здания знаменитого хрустального завода. Капиталист Нечаев-Мальцев выстроил для рабочих маленькие белые двухквартирные чистенькие кирпичные коттеджи с черепичными крышами, с деревянными сараями и небольшим садиком на каждом участке. Такие, совсем одинаковые коттеджи растянулись по обе стороны нескольких длинных улиц. А в стороне на голом месте высились деревянные двухэтажные мрачные бараки, выстроенные в эпоху строительства социализма.

По оборванному, обтрепанному виду я вскоре узнал попавшихся мне на улице старичков-стройбатовцев. Они мне указали, где разместился штаб, но фамилии начальства называли все незнакомые.

В штабе я узнал, что в Гусь-Хрустальный приехали из Горьковского района работники 4-го Полевого Управления, а наше 5-е направлено дальше в Гусь-Железный, находящийся в 70 километрах от станции Тума, там сейчас, очевидно, разгружается наш эшелон.

Переночевал я в этом штабе, а утром двинулся на вокзал. Среди дня подошел поезд, и я без труда уехал в Туму.

Тума была большой станцией с поселком городского типа и, по случаю воскресенья, с базаром, куда я сейчас же направился. И сразу наткнулся на Итина и на двух наших топографов — Серянина и другого, Облогина, бывшего смоленского землеустроителя, попавшего к нам из стройбатовцев.

Все трое стояли с вещами возле тяжело нагруженной машины. Увидев меня, Итин патетически воскликнул:

— О, вот и вы! Еще десять минут, и вы бы опоздали и произошел бы величайший скандал. Идите сейчас же в магазин и покупайте пол-литра.

Последнее меня несколько удивило, так как я знал, что Итин был человек непьющий. Впрочем, я не стал задумываться и весело побежал за водкой.

Увы, оказалось, я должен был отдать святую водичку шоферу той попутной машины, которая стояла на площади. Нам предстояло проехать еще 70 километров, как выразился Итин, «принимать новый рубеж».

Взгромоздились на какие-то бочки и поехали. Мороз стоял градусов за 20, но в валенках и в полушубке мне было тепло. Вдобавок я покрылся одеялом с головой.

Целью нашего путешествия был, оказывается, не Гусь-Железный, а стоявшее недалеко большое село Погост. Ехали мы долго, несколько раз останавливались из-за сугробов на дороге. В одеялах, накинутых на голову, мы выглядели словно скифские каменные бабы. Тяжелее всех досталось пожилому Облогину. На его ногах были ботинки, обмотки и летние брюки.

Стемнело. Мы проносились через косматые леса, через деревни, занесенные снегом, по синим пустотам полей. Ночью въехали в Погост. Я едва вылез из машины, так затекли ноги и так я закоченел. По протекции шофера нашли ночлег и, не раздеваясь, не закусив, разлеглись на полу и заснули.

Утром встали. Итин и я пошли разыскивать начальника 1-го района нашего строительства Гусева, выехавшего сюда неделей раньше. От него мы должны были получить дальнейшие указания.

Погост было большое, когда-то очень богатое село с двухэтажными каменными домами. Меня поразила замечательная церковь XVIII века. Громадная, многоэтажная, вся белая, она высоко поднимала к небу синюю со звездами главу. Статуи святых и каменные вазы украшали ее стены, по наличникам окон, по карнизам, по капителям колонн вились затейливые узоры. По вычурности, по фантастике узоров, по очертаниям высокого шатра церковь напоминала знаменитый и красивейший московский храм Успения на Покровке, ныне варварски разрушенный. Нигде, ни в одной монографии, посвященной русской архитектуре, я не видел изображения погостовской церкви. Неужели ее тоже разрушили после войны?

Гусев, бывший директор строительного научно-исследовательского института, прибыл в Погост во главе небольшой группы инженеров, снабженцев и подхалимов. Он принял нас, как барин, лежа в постели на перине. От него мы узнали, что нам следует отправиться еще за 5 километров в село Степаново и ждать там представителей военного командования, которые должны нам указать, где строить оборонительный рубеж.

Итин сумел выпросить у Гусева десять кило мяса. Я пошел получать это мясо и жестоко разругался с пожилым, рослым и толстым небритым кладовщиком, одетым в грязную шинель. Он хотел мне отвесить от коровьей туши ребра и болонь.

Я думал, что этот кладовщик принадлежит к малопривлекательному классу снабженцев. Много спустя я с ним близко познакомился. Это был высококвалифицированный геодезист, бывший преподаватель военной академии и высокоуважаемый человек Ян Янович Карклин. Но он был по национальности латыш. Год назад, вскоре после освобождения Латвии, многих латышей, живших в Москве, или посадили, или выселили. До того как попасть к нам на строительство, он работал в Горьком. После войны я его увидел в полковничьих погонах, его восстановили в должности преподавателя топографии в одной из наших военных академий.

В Степанове мы поселились у старичка предсельсовета и два дня ничего не делали.

В этой глуши, в 70 км от железной дороги и в 30 км от города Касимова, какая-то организация вздумала заготовлять — мариновать белые грибы, потом из-за войны это дело забросили, и сельские власти совершенно не знали, что делать со множеством бочек, и завалили ими все ближайшие магазины.

Мы купили баснословно дешево целый бочонок с грибами и торжественно прикатили его к себе на квартиру. Принялись поглощать грибы во всех видах — с картошкой, в супе, как закуску под водку, но конца этим действительно великолепным грибам не было видно.

На третий день явился к нам молодой лейтенант и предъявил красиво начерченную схему БРО — батальонного района обороны, центром которого служило село Степаново.

На бумаге выходило очень убедительно, маленькие значки дзотов, позиций для пушек и минометов и т. д. внушительно ощерились во все стороны цветными стрелками направлений огня. Мне очень не понравился высокомерный тон лейтенанта по отношению к нам — задрипанным гражданским. Он подсовывал нам акт сдачи для подписи, в котором я усмотрел пять орфографических ошибок.

Подписать акт вслепую мы отказались, и я вместе с Серяниным и лейтенантом пошли в поле смотреть колышки, поставленные там на местах будущих огневых точек. Мы сразу увидели, что колышки натыканы совсем не по схеме, а как попало. Словом, мы убедились в полном несоответствии действительности с красивой схемой. Лейтенант начал кричать, горячиться, пугал нас военными терминами, но мы очень скоро сбили его спесь и сказали, что принимать не будем и доложим обо всем Итину. Лейтенант в гневе ушел, а мы вернулись в Степаново.

Там увидели большую толпу народа. Оказывается, пешком из Тумы приплелась первая партия наших стройбатовцев, человек в 200, во главе со старшим прорабом Тереховым. Свое барахлишко они привезли на самодельных салазках из досок и кусков фанеры или листового железа.

Долговязый Терехов со своими прорабами быстро вышагивал по деревне, гудя своим низким басом, он выбирал большие дома, расквартировывал уставших рабочих, искал подходящие помещения для склада, столовой, штаба и прочего.

Он был великолепный организатор, энергичный, смелый в решениях, одинаково заботившийся о своих рабочих и умевший побудить их работать. При необходимости он мог так покрыть матом, что лопались барабанные перепонки в ушах.

Зеге его очень ценил и всегда ставил на труднейшие места.

Итин, узнав об ошибках в схеме БРО, решил подождать с приемкой. Вечером к нам явился Терехов и сказал, что хочет завтра с утра увидеть все колышки огневых точек и рва, потому что завтра с утра он хочет начать работать. Итин возражал, тот нажимал.

Так сидели мы за столом и громко разговаривали и спорили под водку с грибами.

Вдруг ввалился, весь покрытый инеем, наш начальник работ Проценко. Ему сейчас же поднесли стакан. Он выпил, крякнул, проглотил крепенький грибок и выпалил:

— Мировая закуска!

Проценко рассказал — зачем прибыл, оказывается, за нами. Строительство рубежа отменяется. Нам всем нужно сейчас же отправляться обратно в Туму.

Да, действительно, строить рубеж по линии, намеченной на 200 км к востоку от Москвы, когда немцу здорово дали по зубам, было совершенно бессмысленно.

Но никто у нас не возмутился, не поднял голоса, что в каком-то недосягаемо высоком штабе не сработало какое-то колесико. И вот, из-за невнимательности и глупости высокого начальства столько людей — два Управления — 4-е и 5-е — несколько тысяч человек ехало и шло сперва в одну сторону, потом в другую.

И сколько раз во время войны я видел эту бестолковость большого, среднего и малого начальства, когда людей гоняли впустую взад и вперед. И никого это не возмущало, к глупости начальства словно бы привыкли.

В тот раз очередной переезд меня даже обрадовал. Я понял, что снова смогу словчить и попасть к своим в Ковров, благо квартирьерское удостоверение бережно хранилось у меня в паспорте.

Проценко с Тереховым стали рассуждать, как вывезти тонну маринованных грибов. О людях они не думали, раз старички-стройбатовцы дошли пешком сюда, значит, дойдут и обратно.

Утром мы с Итиным отправились в Погост и вскоре сели на попутную машину, благополучно доставившую нас к вечеру в Туму.

Дня три прожили мы в полной неизвестности — куда же нас направят дальше. Наконец прибыл из Москвы начальник 5-го Управления Богомолец. Сейчас же распространилась весть, что все мы должны собраться и ехать во Владимир, чтобы разместиться по окрестным деревням и ждать решения нашей дальнейшей судьбы.

Я сейчас же отправился к Зеге на квартиру просить разрешения съездить к своим.

У Зеге как раз собрались все наши старшие прорабы. Он им передавал рассказ Богомольца о том, как тот вместе с двумя другими начальниками Управлений ходил по разным учреждениям Москвы, как они — владельцы нескольких тысяч душ — предлагали свои услуги.

Им или отказывали, или отвечали осторожно, ссылаясь, что нужно согласовать вопрос с тогдашней столицей СССР Куйбышевым. Вот почему решено было всю рабочую силу пока перевезти поближе, а именно в район Владимира, и там ожидать у моря погоды. Договорились, что 5-е Управление разместится по деревням близ станции Боголюбово, в 12 км от Владимира по направлению на Ковров. На вагоны рассчитывать не приходилось, предполагали переправить людей из Тумы постепенно на пассажирских поездах.

Зеге, как всегда, говорил красочно, увлеченно. Я с большим интересом его слушал, но одновременно нетерпеливо ждал, когда же он кончит. Стрелки ходиков на стене медленно приближались к часу отправления поезда Тума — Владимир.

Наконец поток красноречия у Зеге иссяк, я осмелел, подошел к столу и выпалил свою просьбу. Зеге засмеялся и разрешил мне съездить на три дня к своим, чтобы я потом явился прямо в Боголюбово.

Я помчался на свою квартиру, быстро собрал вещи и не забыл поставить черточку в римской цифре месяца — срока годности моего квартирьерского удостоверения. Так, вместо января получился февраль.

Раз Тума была начальной станцией, я рассчитывал, что спокойно уеду. Прибежал на вокзал. Боже, какая масса народа сгрудилась в здании! Никакой очереди за билетами не было. К кассе пробивался тот, кто был сильнее. Бабы визжали, мужчины матерились. А до отхода поезда оставалось минут 15.

Что делать? Ну что делать?

Я побежал в отделение НКВД, вытащил свою квартирьерскую бумажку и с жаром стал доказывать, что должен ехать немедленно, должен искать квартиры для наших бойцов, что они завтра выезжают эшелоном, а остановиться им будет негде…

Наверное, говорил я очень убедительно, да и наших стройбатовцев в Туме успели заприметить. Старший лейтенант приказал милиционеру помочь мне достать билет. И тот с поднятым наганом расчистил для меня дорогу к самой кассе, которая была закрыта. Он постучал наганом по доске окошка.

— Маруся, открой!

Окошко открылось.

— Маруся, выдай гражданину билет!

Бледная заспанная девица выдала и вновь закрыла кассу.

Я едва вырвался из толпы, чуть не оборвав лямки своего рюкзака, и выскочил на платформу.

Поезд состоял из многих товарных вагонов; двери их были открыты. И там битком набилась масса людей, и внутри у каждого входа, чтобы никого не пускать, стояло по нескольку молодцов.

Я не мог даже уцепиться хотя бы за буфер, а не то чтобы силой втиснуться с вещами.

Что делать? Что делать?

До отхода поезда оставалось 5 минут! Паровоз пыхтел, готовясь тронуться в путь. Тут я заметил впереди у самого паровоза два пассажирских вагона, в которые входили какие-то люди с вещами. Я — туда. Хотел подняться. Проводник преградил мне путь.

— Нельзя! Это служебный вагон!

Я повернулся и, опустив голову, медленно побрел по платформе. Два железнодорожника бежали навстречу.

— Где тут на Октябрьскую? На Октябрьскую? — громко спрашивали они.

— Сюда, сюда! — ответил им тот проводник.

Тут меня осенила гениальная мысль, я сорвал с головы свою лохматую шапку с болтавшимися ушами, подвязал уши, поднял воротник полушубка, взял рюкзак в руки и смело подскочил к соседнему пассажирскому вагону.

— Где тут на Октябрьскую? На Октябрьскую? — закричал я.

— Здесь, здесь! — ответил проводник того вагона. — Залезай скорее! — И он пропустил меня в дверь.

Я вошел в сравнительно пустой вагон, нашел боковое место, где сесть. И сейчас же паровоз загудел и, лязгнув буферами, тронулся в путь.

Из разговоров пассажиров я узнал, что все они железнодорожники и мобилизованы на восстанавливаемый после отступления немцев отрезок Октябрьской железной дороги.

Поздно вечером приехал я во Владимир, на запасных путях отыскал пустой еще ковровский состав, забрался в темный вагон на третью полку и заснул. Сквозь сон слышал, как началась неистовая посадка. Поезд отошел, и среди ночи я благополучно прибыл в Ковров. Было это 2 февраля. Дома меня никак не ожидали. Я отсутствовал всего 10 дней.

Пронасладившись дома три дня, я отправился в Боголюбово и явился к Эйранову, жившему возле станции. От него я узнал, что основная масса людей нашего района во главе с Проценко живет в 4 км в селе Иславском, а Зеге остановился во Владимире. О нашей дальнейшей судьбе пока ничего не известно, но мне нужно отправиться в Иславское, чтобы там зарегистрироваться для получения продуктов.

Так начался у строителей оборонительных рубежей тот период жизни, который мы впоследствии прозвали «боголюбовским сидением».

Никто ровно ничего не делал. Все ожидали решения судьбы, которая якобы обсуждалась в высоких инстанциях.

Нам резко сократили паек, хлеба вместо кило стали давать по 800 граммов, постного масла по 12 граммов, гороху не помню сколько, я однажды сосчитал — вышло по 50 горошин на день. Достаточно ли это было курице — неизвестно, но человеку, видимо, хватало. Мяса не давали вовсе.

В Иславском мне отвели квартиру у отвратительной старухи вместе с несколькими нашими рабочими. Она даже воды нам не давала и остро всех ненавидела. А впрочем, жил я у нее мало, а фактически обретался в своей семье в Погосте, приезжая в Боголюбово через каждые три дня за продуктами и за новостями.

Приедешь, узнаешь, что нового ничего нет, получишь на три дня буханку хлеба, 150 горошин и аптекарский пузырек постного масла, переночуешь — и айда домой!

«Переночуешь и домой». Сколько хитрости, ловкости, обмана, находчивости скрывалось в этих двух словах! Разумеется, здорово помогало мне квартирьерское удостоверение, в котором я дважды переправлял дату. Билетов из Боголюбова вообще не давали. Из Коврова давали лишь иногда. Поезда ходили переполненные, зачастую вагоны оказывались запертыми, и тогда я повисал на подножке или пробирался к буферам.

Но самым страшным была проверка документов, производившаяся одновременно с проверкой билетов. В помощь контролеру придавалось четверо молодцов с винтовками. Не имевших билетов или документов в лучшем случае забирали, отвозили во Владимир и там заставляли целую неделю чистить от снега дороги. А в худшем случае принимали за немецких шпионов и куда-то волокли.

С течением времени я выработал целую систему, как безопасно и верно проезжать. Я проделывал все наоборот, чем полагалось. В Коврове выходил на перрон не вместе со всеми, а через маленькую лазейку за багажными пакгаузами и в вагон садился не вместе со всеми, а залезал с противоположной стороны через буфер. Садясь зайцем в Боголюбове, я лез в средние вагоны, проехав одну-две остановки, выскакивал и пробегал к самому последнему вагону, там узнавал — проходил ли контроль. Если проходил, я спокойно ехал до самого Коврова, если не проходил, я выскакивал на следующей остановке, бежал вдоль всего состава и влезал уже в первый вагон, где, я знал наверняка, контроль уже был.

Так я ездил раз 20 и ни разу не попался. Рекомендую всем зайцам ездить этим способом на поездах и в мирное время.

Живя больше дома, я чувствовал себя неплохо. Но наши стройбатовцы от 50 горошин в день начали болеть.

Иные находили какой-нибудь приработок — плели лапти, сапожничали, плотничали, один гадал на картах. Кто был помоложе, находили молодых хозяек и наслаждались с ними.

Владимирские богомазы были безжалостно скупы, они смотрели на нас волками, ласкового слова, какой-нибудь подстилки от них ждать не приходилось.

Так, например, топограф Облогин каждый день утром отправлялся за 4 км в лес. Если он притаскивал здоровую березовую лесину, хозяйка кормила его хлебом, давала щей со сметаной, если ему попадалась лесина потоньше, да еще осиновая, хозяйка ставила перед ним щи, но без хлеба. За один хворост он не получал и сметаны. Однажды он попал в метель и вернулся с пустыми салазками, весь измученный, так хозяйка ему не дала ничего.

Впрочем, этому же Облогину впоследствии подвезло: умер долго болевший его хозяин. Он позвал топографа Серянина и конторщика Паштика, и они втроем взялись копать могилу. Копали три дня, ссылаясь на замороженный грунт неслыханной твердости, и все три дня хозяйка давала им щи со сметаной и с мясом, да еще пироги. На четвертый день все трое принимали деятельное участие в похоронах, так как, кроме них, нести гроб было некому.

Я как раз наблюдал похоронную процессию. Глаза наших молодцов выражали показную печаль, а челюсти их невольно двигались и губы шевелились в ожидании предстоящих поминок. Накормили и напоили их так, что долго спустя я слышал легендарные рассказы о том пиршестве.

Прошло дней 20. Между тем центр тяжести войны неожиданно перескочил на противоположную часть земного шара. На наших фронтах как будто затихло, но между Тихим и Индийским океанами события развертывались бешеными темпами.

Весь мир ахнул, когда японцы за 10 дней взяли считавшийся неприступным Сингапур. Они проглотили один за другим все Зондские острова, потом Филиппины вместе с многочисленной американской армией. Реальная угроза нависла над Австралией и над Индией.

Наконец маленькие события произошли и у нас: в последних числах февраля пришло долгожданное известие: наше высокое начальство нашло покупателей. Наркомпуть нас брал, чтобы строить железную дорогу между Дмитровом и Бужаниновом.

Группу инженеров и снабженцев послали вперед на автомашине. Искали и меня, но найти не смогли, так как я в тот день был у своих в Погосте. Все москвичи и все начальство — кто на автомашинах, кто на поезде уехали в Москву. За старшего остался Терехов. Эшелона ждали со дня на день. Я получил от Терехова новое удостоверение, что такой-то направляется в Дмитров на стройку № 7. Но зная, что без рабочих стройка не начнется, с этим удостоверением я продолжал спокойно мотаться в Ковров.

Выяснилось, что, хотя стройка и принадлежала Наркомпути, получить вагоны для эшелона было очень трудно.

Той зимой наша страна переживала очень страшный кризис: не было угля. И в Коврове, и во Владимире стояли паровозы с потушенными топками, рассказывали, что в Рузаевке таких паровозов набралось сотни. Я видел, как в Боголюбове три дня стоял эшелон с английскими танками. За сутки проходило не более одного товарного состава. Но рабочие поезда ходили, хотя подчас и с большим запозданием. Они не могли не ходить, иначе встали бы заводы Владимира и Коврова.

Однажды, узнав о запоздании поезда, я пошел прямиком по ослепительному насту к прославленной на весь мир церкви Покрова на Нерли, которая была видна за 1,5 км от станции. Много раз, как началась война, я проезжал тут и всегда любовался ее очертаниями, ее золотым потускневшим куполом. А впервые я побывал у ее подножия больше 10 лет назад. Тогда было раннее летнее утро, солнце пробивалось сквозь туман, луга цвели, леса синели. Тогда я был молод, мечтал о многом и стремился к солнечному будущему…

О том, как я шел к церкви зимою, я описал в своей книге «Сказания о белых камнях».

А дворец Андрея Боголюбского мне тогда зимою увидеть не удалось. В монастыре был госпиталь, и у ворот стоял часовой.

В другой раз, когда поезд запаздывал, я проголодался, ноу меня был брикет пшеничного концентрата. Я задумал сварить суп в топившейся печке, сложенной посреди зала ожидания станции Боголюбове. Пошел просить воду, и везде мне грубо отказывали или даже дверь не открывали. Лишь в пятом доме мне удалось наполнить свой котелок водой. Придя на станцию, я сел перед печкой на пол и все ждал, когда закипит вода. Уборщица меня гоняла, а я не шел и наконец смог утолить голод.

И теперь, тридцать лет спустя, нередко, показывая друзьям боголюбовские древности, я веду их и в здание станции и демонстрирую им печь, которая до сих пор цела, и рассказываю, как голодный сидел возле нее и ждал, когда закипит мой котелок.

Возвращаюсь ко времени войны.

Однажды, 10 марта, ничего не подозревая, приехал я в Боголюбове после трехдневного отсутствия. На платформе не увидел обычных праздно шатающихся стройбатовцев и сразу понял, что наши уехали. Я спросил у дежурного по станции, тот мне подтвердил, что накануне вечером эшелон всех забрал. Поезд, на котором я прибыл, еще не трогался, и я поехал во Владимир догонять своих.

По счастью, увидел наших стройбатовцев, слонявшихся по владимирской платформе. Эшелон стоял на задних путях.

Я влез в тот вагон, где были Серянин, Облогин и наши штабисты. Мне, как последнему, отвели худшее место у двери.

Тогда еще мы не научились ездить в эшелонах «с комфортом». На полу была постелена солома, дверь закрывалась неплотно. Стоявшая посреди вагона печка-буржуйка горела плохо, тем более что дрова доставались с трудом — выламывали заборы, жгли щиты, а то просто крали поленья возле ближайших домов.

От Владимира до Москвы ехали три дня. Я питался черным хлебом и пил кипяток, спал около двери плохо, так как один бок накалялся, а другой замерзал.

В Москве всю ночь нас гоняли по Окружной дороге. Проснувшись, я увидел трамвай и уговорил Серянина и Облогина бросить эшелон и вместе двинуться пассажирским поездом на Дмитров. А попасть в Дмитров мне очень хотелось, ведь там у меня жили родители.

Куда идет трамвай? Оказалось, мы находились в Ростокине. Через всю Москву поехали к Крымской площади.

Печальными выглядели улицы, занесенные снегом. Люди, оборванные, измученные, похудевшие, шагали с голодным и озлобленным блеском глаз. Метро выглядело грязным.

Добрались до моей младшей сестры Кати, которая ничего не знала о своем муже, пропавшем без вести. Меня поразила обстановка ее квартиры — нестерпимый холод, сыновья — бледные, исхудалые мальчики. Один из них спросил меня — много ли я убил немцев. Увы, я вынужден был его разочаровать — ни одного.

Катя мужественно переносила свое горе и чертила с утра до вечера, чтобы заработать на пропитание. Я ей отдал горох и концентраты, а она принялась готовить. Ее свекровь весьма неделикатно выражала недовольство моим появлением, особенно ее возмущал гнусный вид моих спутников, одетых в лохмотья.

Пообедав, они поехали в Дмитров, а я остался еще ночевать, вечером хорошо поговорил с сестрой, а на следующее утро уехал.

Это было 14 марта — день моего рождения, и я хотел попасть к родителям. Поехал. И целые сутки поезд простоял в Лобне, и не из-за крушения, а без всяких причин, возможно, угля не хватило. От голода я изжевал свой ремень.

Вообще, все свои военные дни рождения я проводил наиболее отвратительно, об этом я расскажу после.

В Дмитрове меня ждали. Встреча с отцом, с матерью, с сестрой Машей и радостная, и печальная — я попал на слишком тяжелую обстановку — без хлеба, без дров, без света и, казалось, без просвета.

В Дмитрове моим пришлось пережить многое. Немец две недели стоял на другом берегу канала, но обстрела города почти не производили. Диверсанты или еще кто-то взорвали школу — лучшее здание города, а сам город почти не пострадал от обстрела. Потом немцев отогнали.

Так исполнился вещий сон моей матери о туче, надвинувшейся на Дмитров и повернувшей вспять.

Самым гнетущим в моей семье был арест брата Владимира, художника талантливого, но очень уж задерганного из-за своего социального происхождения.

Донесла на него соседка-коммунистка, которой в жизни очень не повезло. Мужья ее бросали, жила она одиноко и видела, как в той же квартире живет «классовый враг» — художник, хорошо зарабатывавший, счастливый, жизнерадостный, с любящей женой и тремя детьми, и донесла на него из зависти. Дескать, он не эвакуировался, потому что ждал немцев.

В Дмитрове оставалось 95 % вполне здоровых жителей. И мог ли бросить свою квартиру брат-инвалид из-за болезни коленного сустава, да еще имевший на своем иждивении 7 человек — трех детей, жену, родителей и старую тетку?

При обыске не нашли его дневник, который для будущих историков будет ценнейшим документом.

Глава шестая

Дмитров

В книжках пишут о самоотверженных матерях, умирающих с голоду и отдающих последний кусок хлеба детям. Так в книжках, а в жизни?

Или я был слишком черствым эгоистом? Факт тот, что получал я ежедневно 600 граммов хлеба плюс обед в столовке — суп из 20 горошин с тремя блестками хлопкового масла и плюс на ужин такой же суп, да еще я покупал на рынке за 15 рублей четвертинку молока.

Мои родители и семья брата получали каждый по 300 граммов хлеба и варили суп из свекольных и картофельных очисток. Старший мой племянник, Миша, бросил школу и поступил рабочим в больницу, откуда приносил эти остатки. Иногда удавалось у крестьян выменять разное барахло на картошку, еще на какие-то продукты.

Словом, я получал вдвое больше каждого из моих родных, но пайком своим не делился. Отвратительная черта голода — это эгоизм.

Много спустя один разжалованный снабженец мне рассказал о том ужасающем грабеже, который организовали в Дмитрове присосавшиеся к делу снабжения пиявки, за буханку хлеба покупавшие девушек, отнимавшие часть горошин и хлопкового масла от питавшихся в столовых.

Другая отвратительная черта голода — унизительность этого чувства. Есть голод благородный — после дальней прогулки, после напряженной физической работы, когда готов уничтожить три обеда. Но голод систематический, когда ежедневно достается лишь третья часть того, что требует организм, когда чувствуешь голод всечасно, ежеминутно, с утра до вечера, такой голод унизителен. Человек превращается в животное, в голодного волка, беспрерывно рыскающего в поисках еды и только и думающего, что о еде.

Работа у меня была большая, напряженная, при других обстоятельствах — живая, интересная, творческая. А в желудке все вертелся и сосал проклятый червячок.

Родина переживала тяжкие времена, враг пытался взять нас измором. А голод не позволял думать о Родине.

Родителей своих я очень любил. Но делиться с ними куском хлеба у меня не хватало мужества. Свою пайку я делил на три части. И когда делил, подъедал все крошки до последней. И сколько раз бывало — режешь кусок и словно невзначай повернешь ножом чуть наискось и отхватишь порцию побольше двух других. А раза два, озлясь, я съедал всю пайку за один присест и потом до вечера глотал слюни и ходил с бегающими во все стороны глазами.

Есть еще следующая стадия голода. В противоположность этой — деятельной — стадия полнейшей апатии, физической и умственной. Так голодали ленинградцы во время осады, так голодал я в Кузбассе в 1933 году. Но в 1942 году до этой стадии голода я не дошел.

Почему-то дело снабжения вела посторонняя организация, не подчиненная руководству нашего района. Позднее, энергичными стараниями Зеге была несколько улучшена работа столовой ИТР (инженерно-технических работников). Воробьиными порциями стали выдавать второе — кусок мяса размером с конфетку и кашу-размазню.

Родители мои были жалкие, старенькие, голодные. С ними жила жена моего брата, Елена, с тремя подрастающими и потому еще более голодными детьми — дочерью, тоже Еленой, и сыновьями — Мишей и Ларюшей. В доме напротив жила моя сестра Маша с малыми детьми и старой нашей гувернанткой тетей Сашей, всех более голодной и несчастной. К Маше из Москвы изредка приезжал ее муж ученый профессор Всеволод Степанович Веселовский. В своей лаборатории он потихоньку от начальства варил мыло, и здесь в Дмитрове его весьма выгодно меняли на продукты.

Разговоры моих родных велись вокруг еды и как достать еду. Хлеб доставался мучительно: в очередь становились с вечера, иногда его вовсе не давали, а иногда заменяли рожью. И тогда Елена и Маша куда-то уходили и нудно, до одурения, ее мололи на самодельных мельницах-терках. Собак и кошек мои родные в Дмитрове все же не ели.

В квартире стоял нестерпимый холод, сырость пронизывала тело, света не было, сидели с коптилками, похожими на лампадки.

Дмитровский период моей военной жизни был для меня самым тяжелым. И это под родительским кровом.

Однажды сестра Маша пришла и говорит:

— Смотри, кого я встретила.

Это был еще мой школьный товарищ Костя Красильников. Оказывается, он подвизался в тех же местах, где и я: делал бетонные колпаки под Горьким в Работках, ездил в Туму, томился в Боголюбове. И ни разу мы не встретились. А теперь он тоже прибыл в Дмитров на строительство железной дороги.

Посадили его пить чай, но угостили только кипятком. Впоследствии всю войну мы прошли параллельными дорогами и по временам радостно встречались друг с другом.

Из Горького прибыл вагон с остатками продуктов тамошнего рубежа. Не знаю, сколько досталось начальству, у Зеге было шесть иждивенцев, и себя он, естественно, не забыл, но не забыл и всех тех, кто был с ним на Горьковском рубеже.

Я лично получил три буханки давно вымерзшего, позднее оттаявшего хлеба, сколько-то крупы, сколько-то сыру. И еще мне предложили выбрать — либо пол-литра спирту, либо литр постного масла. У меня хватило стойкости выбрать второе.

Все эти богатства я приволок домой и на этот раз отдал родителям. Как раз был канун Пасхи. Мы разговлялись моим черным хлебом с воткнутыми в буханки свечками. Маша достала спирту, еще чего-то. Радостно было смотреть, как наедались племянники. В тот день особенно чувствовалось отсутствие брата.

Я жил без прописки. Боялся доноса на меня проклятой соседки и потому переехал к своему дяде Давыдову Александру Васильевичу, который жил на конце города в так называемых «канальских домах». По вечерам мы с ним очень интересно разговаривали. Он все вспоминал житье-бытье во времена «деспотизма», старые московские рестораны и трактиры, где и как кормили и поили.

Его жена, тетя Катя, и дочка Груша пекли блины из овсяной лузги и картофельных очисток. Для подмазки сковороды они доставали у знакомой аптекарши экстракт витамина «С», парафин, вазелин и, как исключение и как лакомство, касторовое масло.

По решению Совета Обороны началось строительство восточного железнодорожного полукольца вокруг Москвы, радиусом 60–80 км. Предполагалось, что оно имеет большое стратегическое значение, во-первых, для доставки военных грузов фронту, если весной усилятся бомбежки московского железнодорожного узла; во-вторых, на случай возможного весеннего наступления немцев на Москву.

Строительство в Дмитрове считалось особо важным и особо секретным, о чем все мы были строго предупреждены. Для маскировки называлось оно «Строительство № 7». Однако дмитровские граждане прекрасно знали, для чего мы явились и что собираемся делать. Часть из них поступила к нам на работу, часть была мобилизована, прибыли мобилизованные из Москвы. А наши стройбатовцы от Москвы до Дмитрова ехали в эшелоне еще целых две недели, так как украли их паровоз.

Изыскания и проектировка, а также общее техническое руководство велось Наркоматом путей сообщения, в Дмитров прибыло несколько человек инженеров-транспортников. Но основная масса среднего и низшего техперсонала, а также вся администрация состояли из бывших работников Горьковского рубежа.

Нашему 5-му Полевому Строительству достался участок в 45 км длиной от Дмитрова до Бужанинова (это следующая станция после Загорска). А нашему 2-му району был отведен 13-километровый головной отрезок этого участка, начинавшийся от Дмитрова.

Большинство наших инженеров и техников с железнодорожным строительством знакомо не было, однако, пока дело дальше земляных работ не подвигалось, они вполне справлялись со своими обязанностями.

Из-за крайне спешных сроков окончания строительства проектировщики были вынуждены принять совершенно недопустимые уклоны и радиусы кривых. За все эти отступления от норм эксплуатационники теперь вынуждены расхлёбываться.

Раньше мне приходилось работать топографом на изысканиях и на строительстве шоссейных и железных дорог, и теперь меня назначили за старшего при штабе района. Но вскоре явился другой старший топограф — Некрасов, который еще на Смоленском рубеже занимал эту должность у Зеге и у начальника 5-го Полевого Управления Богомольца.

Чуваш по национальности, Некрасов был по специальности землеустроителем, потом недолго работал в Гидрострое в Ковровской геодезической партии. Тогда мы знали друг друга только в лицо. Был он болезненно самолюбив, и в наших отношениях, хотя мы вместе проработали весь 1942 год, всегда была фальшь. Я знаю, он несколько раз писал на меня по пустякам доносы, и мне всегда в его присутствии приходилось быть начеку.

Но в Дмитрове на первых порах он, не знавший, как разбивать кривые, как устанавливать лекала, как подсчитывать земляные работы, поневоле прислушивался ко мне. Как человек способный, он быстро перенял от меня всю эту технику, а освоив, стал под меня подкапываться.

Топограф Серянин, с которым я дружил, был в нашем подчинении и работал на одном из участков. Был он великолепный чертежник и свои способности использовал для прямо-таки виртуозной подделки обеденных талонов и талонов на сахар и на прочее. Он и меня раза два снабжал этими фальшивками.

Но, очевидно, дополнительного питания, полученного столь хитроумным способом, ему все же не хватало. Он стал прихварывать. Его отвезли в больницу, оказалось прободение желудка. Сделали операцию. Он пролежал еще два месяца. Я был у него и поразился его изможденным видом. Выздоровев, он поехал к родителям и там умер.

Раз я помянул о смерти одного из тех, с кем встречал Новый год, расскажу и о смерти другого, для чего мне придется вернуться несколько назад.

Последний раз я видел Матвея Дымента еще в Боголюбске. Я провожал его и Подозерова, ехавших в Дмитров, вперед на пассажирском поезде. Дымент, обычно холодный и скрытный, тут с жаром мне стал передавать рассказ одного военного о грандиозном партизанском движении, пылавшем по всей Белоруссии, о чем мы тогда совсем не знали. И еще Дымент говорил о наших скорых будущих победах.

Признаться, я не был тогда столь радужно настроен. Мне казалось, что война будет изнуряюще долгой, и конца ее я никак не представлял. Но облик человека, твердо верящего в прекрасное будущее России, много раз вспоминался мне в течение следующих лет войны.

А вот что мне рассказал много позднее про Дымента Подозеров:

Оба они, приехав в Дмитров, узнали, что работы еще не начались, и поселились в маленьком домике в ближайшем селе Подлипечье. Оба они спустя неделю в один и тот же день заболели сыпным тифом. Их отвезли в дмитровскую больницу.

Подозеров болел тяжко и был настолько слаб, что едва мог поднять руку, однако выздоровел.

Дымент переносил тиф легче, но был все время в забытьи и вел себя бурно, часто вскакивал и с дикими криками бегал по больничному коридору. Его связывали, укладывали на койку, он разрывал полотенца и вновь убегал. Однажды ночью он вдруг затих. А когда медсестра утром стала обходить палаты, то обнаружила, что койка Дымента пуста. Подняли тревогу, стали искать, в помещении не нашли, а наружная дверь оказалась незапертой. В ту ночь бушевала дикая метель, за несколько шагов ничего не было видно. Бросились с фонарями во двор, но поиски не привели ни к чему. И только утром, когда разведрилось, в дальнем конце больничного двора нашли голое скрюченное, замерзшее тело, прижавшееся к забору и полузанесенное метелью.

Прокуратура подняла было следствие, но дело ограничилось выговорами. Цецилия Ивановна Руднева — главный врач нашего района — мне впоследствии рассказывала, что Дымент, очутившись голым на улице, видимо, от холода и метели сразу пришел в сознание и, очнувшись, естественно испугался, побежал, куда гнал его ветер. Он стучался в один дом, но ему не открыли, он побежал дальше…

Я был на его похоронах. Член бюро парткома сказал казенную речь. Я хотел добавить о своей последней встрече с покойным, как тот верил в грядущую победу, но потом раздумал. Кто-то выстрелил из нагана. Мы опустили гроб в могилу. Два старичка стройбатовца стали закапывать. Все разошлись.

А Виктор Подозеров выздоровел. Но из краснощекого круглолицего молодца он превратился в желтого, иссохшего старика. Мне пришлось принять участие в хлопотах, чтобы выписать ему дополнительный паек. И нашлись люди, которые нарочно тянули это дело. Дважды я ходил к Зеге, чтобы добиться лишнего куска хлеба для человека, стоявшего на пороге могилы. А через два месяца молодость взяла свое и лицо Виктора вновь приобрело свою прежнюю округлость.

О невероятной спешке строительства говорили очень много, то и дело вызывали меня на вечерние заседания и совещания, вся трасса была уставлена плакатами, прославлявшими мудрость великого Сталина, имя которого склонялось во всех падежах.

В помощь пришли механизация и аммонал. Под самым Дмитровом трасса проходила глубокой девятиметровой выемкой. Выкопали шурфы, заложили в них взрывчатку. Раздался грандиозный, оглушительный взрыв, заходила земля, кое-где в городе полопались в домах оконные стекла.

Некрасов и я с двух концов выемки стали нивелировать поперечники для замера выброшенной взрывом земли. Закончив, побежали считать, считали в две руки, проверяя друг друга. Зеге, новый наш главный инженер Карагодин и истерический начальник техотдела Итин стояли над нами, когда мы щелкали на счетах и крутили арифмометр. Оказалось, взрыв дал 36 тысяч кубов, но в той же выемке копать еще нужно было очень много.

Другую выемку разрабатывали экскаваторы. Ими командовал бывший наш начальник работ Проценко — энергичный, умный, напористый, но чересчур молодой. У него не хватало практического опыта, и такого конвейера, какой должен быть при слаженной работе экскаватора с автомашинами, не получалось. То экскаваторы начинали кашлять и автомашины выстраивались в длинную очередь, то тяжело нагруженный ЗИС застревал на расползающейся дороге, образовывалась пробка и ковш экскаватора уныло опускался вниз.

В порядке летучей проверки мне приходилось много заниматься замерами вынутой земли на тех участках трассы, где разработка шла вручную.

Наши прорабы безбожно туфтили, обманывая своих начальников участков, а те, отправляя сводки в район, еще прибавляли несуществующие кубы, а район еще набавлял кубы, а управление тоже преувеличивало данные. Словом, в Москву доставлялись вполне благополучные цифры. Так приближался день, когда по сводкам земляные работы должны были считаться законченными, а фактически еще половина кубометров покоилась нетронутой.

А я должен был контролировать. Задачу на меня возложили весьма неблагодарную.

Особенно любил туфтить прораб Пылаев.

— Иван Васильевич, у вас на этом пикете насыпь показана готовой, а на самом деле и половина еще не отсыпана.

— Завтра будет, завтра обязательно закончим, — отвечает он с улыбкой, а в глазах его играют недобрые огоньки.

А я смотрю на изможденных наших многотерпеливых стройбатовцев, в голодном бессилии опустившихся возле полупустых тачек и тупо глядевших в землю. Я нисколько не верю обещаниям Пылаева, но писать на него рапорт не буду.

Числа 10 апреля Итин мне неожиданно сказал:

— Эйранов вас очень хочет к себе, центр тяжести земляных работ постепенно переносится на его участок.

Эйранов был начальником самого дальнего участка нашего района, штаб его находился в 8 километрах от Дмитрова в селе Ильинском.

Я хотел было запротестовать. Ведь у меня в Дмитрове родители, Итин об этом знал. Но с другой стороны, мне начали надоедать интриги Некрасова — пусть-ка поработает самостоятельно, надоела также постоянная истерическая нервность Итина. А там у Эйранова я буду сам себе хозяином. И все же мне хотелось остаться поближе к родителям.

Итин, видя, что я задумался, сказал:

— Эйранов вас обещает хорошо кормить.

Эта фраза меня победила. Я дал согласие, но с условием, чтобы Итин теперь же устроил мне под каким-нибудь предлогом командировку в Москву на два дня, о чем он мне давно обещал.

На следующий день я получил сухой паек, а талоны на обед отдал своим племянникам, Мише и Ларюше. Последнему было тогда 13 лет. Недавно он, ставший уже известным художником, вспоминал, с каким наслаждением питался той баландой в течение одного дня.

На Дмитровском вокзале милиция проверяла документы перед кассой, дважды проверяла в поезде и, наконец, в Москве при выходе на перрон. Но у меня было командировочное удостоверение о том, что я направляюсь купить чертежные принадлежности.

Приехав в Москву, я отправился по знакомым. Все выглядели сморщенными, осунувшимися, тусклыми, постаревшими. И такой же была Москва — осунувшаяся, сорная, угрюмая. В одном магазине я купил угольники и линейки, а готовальни искать не стал. Тут случайно встретил на улице старика Нерсесова — отца трех дочерей красавиц, в чьем доме я нередко бывал в детстве и юности на веселых и счастливых вечерах.

Он меня повел к себе. Встретили меня печально, стыдясь своей бедности и голода; о той встрече у меня написан рассказ, нигде не напечатанный.

Зашел я к сестре жены, Нате, и она мне подарила два билета в единственный оставшийся в Москве оперный театр Станиславского и Немировича-Данченко. Вечером с сестрой Соней я пошел слушать и смотреть «Прекрасную Елену». Публика сидела в пальто и в плохой обуви. Блестящие костюмы артистов и веселая музыка на фоне голодной действительности производили странное и тягостное впечатление. Ни удовольствия, ни забвения я не получил и на следующее утро благополучно прибыл в Дмитров, миновав многочисленные милицейские рогатки.

А к вечеру, захватив рюкзак, я отправился на новую работу в резиденцию Эйранова, участок которого помещался не в самом селе Ильинском, а в километре от него, в старых бараках для заключенных, оставшихся от времен строительства канала Москва — Волга.

Между тем наступила весна. Снег быстро таял. Побежали, сверкая на солнце, ручьи. Подул теплый, животворящий ветер.

А желудки людей были по-прежнему пусты. От мокрых ног у многих пошли на теле струпья. Иные старички стройбатовцы не выдерживали и начали умирать. Случайно мне на глаза попалась секретная записка главного врача нашего Управления Аксельрода, он прямо писал, что люди истощены до последней степени и если питание не улучшится, погибнет половина людей.

Оттаявшую землю копать было легче, чем мерзлую, но распухшие ноги передвигались с трудом, медленно разгибались ослабевшие спины. Никакой механизации на участке Эйранова не было. Приходилось полагаться на так называемый «п…ий пар». Политработники вешали на деревьях агитплакаты и лозунги, в которых имя Сталина поминалось в каждой строке. Собирали собрания, пытались разжечь энтузиазм.

Стройбатовцы слушали речи, тупо глядели в землю и равнодушно отвечали, показывая на баланду в котелках:

— Вот куда надо добавить, тогда и работа будет.

Старик Эйранов, всегда сдержанный, корректный, читая сводки своих прорабов, иногда приходил в неистовство. Выходило, что нормы на земляных работах выполняются на 20, на 25 %. Нажимая на прорабов, он поневоле заставлял их туфтить, а мне предстояла неблагодарная задача проверять эту туфту. А что делать дальше — разоблачать ее или замалчивать?

Эйранов, конечно, знал, что туфты на трассе много, и повел себя по отношению ко мне дипломатически: он никак не давал мне времени вести контрольные замеры, а отвлекал то на разбивку и восстановление трассы, то на разбивку водоотводов и резервов или на установку лекал. С другой стороны, он меня действительно изредка подкармливал из каких-то неведомых мне фондов. Мне и родителям удавалось раза два кое-что принести, несмотря на то, что к участковой столовой ИТР присосалось много прихлебателей.

Сам Эйранов был безусловно и безупречно честен, но слишком доверчив и не обладал хозяйственной жилкой, а надували его снабженцы бессовестно, грабили под самым его носом.

Они, например, предложили ему получать обед и на жену, нигде не работающую, он гордо отказался, но, обедая на дому, получал на себя и на сына Виктора, работавшего десятником, две порции, равные десяти нашим итээровским. К нам в столовку он не заглянул ни разу и не знал, что нас кормят плохо.

Таким же Эйранов был и на производстве. Инженер-экономист по образованию, он мастерски составлял сводки, но конкретно руководить, объяснять, показать, научить, поправить он не мог.

Ежедневно он важно проходил по трассе и делал замечания только общего порядка: почему рабочие сидят у костра, почему медленно двигаются? Ауказать, что криво выкопано, куда отвести воду — этого он не говорил.

Всеми делами на трассе заправляли два прораба: инженеры Мирер и Крылов.

Мирер был интеллигентный, флегматичный еврей, типичный кабинетный проектировщик, не умеющий подойти к рабочему и не знающий, как организовать его труд.

Крылов когда-то молодым плотником попал на рабфак, через три года попал в вуз, а еще через три года стал инженером.

Ясно, что от такого образования многого требовать не приходилось. Общеобразовательное невежество бывшего плотника было просто ошеломляющим, но природная русская сметка всегда его выручала на производстве, и он считался хорошим инженером.

Была у Эйранова бригада пятнадцатилетних мальчишек из Западной Белоруссии, к ним относились с недоверием, как к выходцам из мест, где был строй капиталистический. Тоненькие, красивые, словно ангелочки, они ходили, как беспризорники 20-го года, в жутких лохмотьях, усеянных вшами. Голод и лишения они переносили стоически, всегда были веселы, пели по вечерам свои песни и никогда между собой не ссорились. Впоследствии, когда они подросли, в армию их не взяли и в комсомол долго не принимали.

Дополнительное питание они доставали энергично, не брезгуя такими способами, какие приносили Эйранову немало хлопот, когда у местных жителей погреба оказывались обчищенными, а замки выломанными. С наступлением весны ангелочки потихоньку от начальства ежедневно отряжали двоих на добывание пищи. На полях оставалось много картофеля. Из оттаявших, вонючих и полужидких картофелин они пекли блины, которые называли «тошнотиками», блины, настолько отвратительные на вкус и запах, что я их есть не мог, а юноши поглощали свои гадости с большим аппетитом, да еще продавали излишки стройбатовцам по 3 рубля за штуку.

Получая рабочих для своих замеров именно из их бригады, я с ними подружился, научил их варить суп из молодой крапивы и из сныти и делать салат из одуванчиков.

Яркой фигурой был их бригадир Ваня Стахевич, умный, энергичный, смелый мальчик, закончивший семилетнюю польскую школу. Впоследствии, отчасти по моей рекомендации, он был направлен чертежником в Управление и там завоевал всеобщую симпатию. Его поставили сперва техником, потом перевели в старшие техники, а когда война закончилась, отправили было на курсы младших лейтенантов, но он был возвращен оттуда из-за своей анкеты.

Между тем события на фронтах нарастали. Было приостановлено движение японцев на Новую Гвинею и наступление немцев в Египет. В газете промелькнули две строчки о том, что Сталин принял японского посла и долго беседовал с ним. Стали шептаться — уж не собираемся ли мы заключать сепаратный мир? И вдруг через два дня после того сообщения вечером по радио я услышал голос Левитана, возвещающий, что сейчас будет объявлено правительственное сообщение. Сидели мы тогда в столовке. И сразу все вздрогнули, насторожились.

Оказалось, радость какая. Выпускается новый заем! Как всегда, с энтузиазмом все подписались на 120, на 200 %.

И у нас на фронтах многомесячное молчание было прервано: началось наше весеннее наступление на Харьков. Газеты затрубили — победа, война вступает в новую фазу! Харьков был нами взят. А потом газеты вдруг замолчали, а потом помянули, словно вскользь, что Харьков пришлось оставить. И снова на фронтах притихло.

Только много спустя, уже в Германии, я прочел подробности с картами, схемами и фотографиями, как маршал Тимошенко бросил войска в ужасающую ловушку, когда немцы, словно клещами, сжали с флангов вырвавшиеся вперед наши армии.

Немцы очень хвастались этой своей победой и забросали нас ядовитыми листовками.

Была, например, такая листовка: гордо стоит Тимошенко с физиономией орангутанга, осыпанный орденами и медалями, но, между прочим, в обмотках и босиком; а внизу надпись: «Не хвались, идя на рать». А на обороте листовки тот же Тимошенко летит кувырком — громадный сапог поддает ему под зад, а внизу подпись: «А хвались, идя с рати». И еще ниже табличка: «Маршал Тимошенко потерял убитыми и пленными: под Белостоком — столько-то, под Минском — столько-то, под Смоленском — столько-то, под Вязьмой — столько-то, под Харьковом — столько-то». Выходило больше миллиона. Листовка была мерзкая, цифры преувеличенные, но и доля правды казалась очень горькой.

Сроки окончания строительства железной дороги приближались, но фактически было выполнено намного меньше, чем показывалось в сводках. У Эйранова было не менее 75 % туфты, но у меня не хватало решимости поднять об этом вопрос, хотя я чувствовал, что рано или поздно вынужден буду так поступить, если не хочу попасть под суд.

20 мая этот трудный для меня вопрос разрешился довольно просто: неожиданно явилась воинская часть — саперы военно-восстановительных батальонов. Им была передана половина трассы Эйранова. Я участвовал в этой передаче. Благодаря техническому невежеству саперных командиров, нам удалось их обдурить с объемом земляных работ, якобы выполненных на участке.

Несколько дней я разбивал для них выемки и устанавливал лекала насыпей. Кормили они меня по тогдашнему времени хорошо и были со мной очень любезны. Я подучивал нескольких командиров, как обращаться с нивелиром. Командиры эти были молодцы, энергичны, но техническое невежество их оказалось действительно поразительным, они не имели и понятия о железнодорожном профиле, о красных и черных отметках, а земляные работы организовали самым диким образом, куда хуже наших прорабов.

Наши имели вагонетки, тачки и носилки, у саперов не было ни одной доски, ни одного гвоздя, ни одного топора. Красноармейцы забирали землю лопатой и так на лопате относили ее метров на 20. Однако политработники килограмм гвоздей все же достали и увешали деревья по сторонам трассы лозунгами с неизменными молитвами великому Сталину.

У этих саперов я и жил в соседней с Ильинским деревне и ничего не знал, что творится у наших на участке и в районе. Случайно от одного приехавшего из Дмитрова командира узнал, что наши уезжают куда-то на юг. А в тот день я как раз обнаружил невязку между реперами, переданными нам изыскательской партией Наркомата путей сообщения. Следовало бы немедленно об этом поднять дело, так как это грозило крупным скандалом, ведь при строительстве получилась бы на железнодорожном полотне ступенька высотой в 1 м 23 см.

Но раз наши уезжают, я решил удрать от саперов и на следующий день помчался в Ильинское. Там застал только Эйранова с женой и сыном Виктором, ожидавших машину. А все рабочие недавно ушли.

Я узнал, что наше Управление Полевого Строительства спешно перебрасывается из Дмитрова на возведение оборонительного рубежа к северу от Воронежа на берега Дона, что эшелон уже подан и вечером отправляется.

Что делать? Что делать? У саперов мой нивелир, но была от них расписка и письменное распоряжение Эйранова о его выдаче во временное пользование. Невязка размером 1,23 м! К черту невязку! Без меня разберутся. Ждать машину? А если она придет по этой ужасающей дороге только к вечеру? А если совсем не придет? Я не успею проститься с родителями. И я помчался в Дмитров пешком.

В штабе района встретил Итина. С истерическими воплями он набросился на меня. Оказывается, сегодня утром поехала в Задонск машина во главе с нашим главным инженером Карагодиным, с ним отправились топограф Некрасов, инженер техотдела Савозин и несколько снабженцев. Должен был ехать и я, за мной посылали, меня искали, а я как сквозь землю провалился. Эшелон подан, идет погрузка, вечером выезжают все, кроме Итина, который остается на генеральную передачу трассы саперным частям.

Я побежал к эшелону. Зеге приказал взять весь хозяйственный инвентарь — тачки, лопаты, топоры, вагонетки и прочее. Все это сейчас грузилось в спешке в товарные вагоны, чтобы ничего не оставить нашим сменщикам, хотя существовал приказ, чтобы именно все им передать.

Зеге стоял возле эшелона и распоряжался. Я подошел к нему. Увидев меня, он начал наливаться кровью. Не дожидаясь, когда он на меня набросится, я выпалил длинную оправдательную речь о том, что, живя у саперов, понятия не имел о нашей передислокации. Не знаю, поверил ли он мне, но махнул рукой и разрешил мне отлучиться на один час.

Я помчался к родителям. Забежал буквально на десять минут, перецеловался со всеми. С матерью расстался на три года, с отцом навсегда.

Взял я свой рюкзак и пошел к эшелону, который стоял на ветке позади перчаточной фабрики. Сестра Маша провожала меня. Часа два мы с ней ходили вдоль товарных вагонов и разговаривали. Тогда она была худенькая и красивая.

Несколько человек из эшелона ее заприметили. И потом меня спрашивали, даже сам Зеге спрашивал — с кем это я тогда разгуливал. Я отвечал, что с сестрой, но, кажется, не всех мой ответ удовлетворил.

Паровоз все не подавали, и Маша, распрощавшись со мной, ушла к своим маленьким детям.

Глава седьмая

Под Воронежем

Люди, два десятка лошадей и все наше оборудование — автомашины, бетономешалки, вагонетки, разная мелочь, вроде лопат и топоров — весьма тесно были втиснуты в полсотню товарных вагонов и платформ.

Начальником эшелона был назначен Эйранов. К нему в вагон я и влез. И тут к ужасу своему узнал, что меня забыли включить в списки на получение продуктов на дорогу и по району и по участку. А сухой паек уже был всем роздан. Тогда Эйранов распорядился выдать мне тройной паек хлеба и ничего другого.

Этот хлеб меня погубил, у меня начался понос, о котором я еще буду рассказывать достаточно красноречиво.

Только в два часа ночи мы тронулись в путь и весь следующий день и всю следующую ночь катались вокруг Москвы по Окружной дороге, пока не попали на Павелецкую.

Я проснулся утром. Поезд мчался по родной моей Тульской стороне. Впервые я попал в те места, где побывал немец, увидел черные обугленные развалины станционных построек, рощи, сведенные на завалы, взорванные мосты, зарастающие бурьяном окопы.

Тульская деревня всегда была бедна, туляки ходили в лаптях, жили в избах с соломенными крышами. Враг спалил убогие деревни. Женщины и дети в лохмотьях и босые копошились на пожарищах, из ржавых железных листов, из обугленных бревен, из камней, кирпичей и соломы кое-как мастерили себе жилье, копали землянки. Иные ковыряли лопатами землю, садили картошку. Ни лошадей, ни коров, ни овец, ни даже кур я не видел.

И среди уродства развалин, среди нищеты и голода цвели белые нетронутые красавицы яблони и вишни.

А поля… С детства у меня была привычка — куда бы я ни попадал, всегда с живым интересом наблюдал, прислушивался, присматривался, как живут люди, какие у них кони, стада, сады, какие дома, какие поля, хороший ли ожидается урожай.

А тут при взгляде на тульские поля той весны сердце мое сжималось от ужаса.

Не было полей. Желтой экземой сурепки, голубыми лишаями полыни, разными пестрыми цветами — ромашкой, васильками, осотом, лютиком покрылось истерзанное тело моей Родины. Птицы, мухи, бабочки летали. Все вокруг благоухало и пело на солнце. И тот год на тульской, да и не только на тульской, земле почти ничего не было засеяно, за исключением крохотных участков вокруг сгоревших деревень.

И это место благоухающих цветов было страшнее пожарищ.

Не останавливаясь, поезд промчался мимо города Богородицка, где я провел четыре года своего детства — всю Гражданскую войну и начало нэпа — с 1918 по 1922 год. Какой маленькой и уютной мне показалась кладбищенская церквушка, запрятанная среди ветел; туда родители водили меня молиться. Город сильно разросся за годы пятилеток, но дома стояли обугленные, развороченные; кирпичные остовы печей торчали среди куч мусора.

Дальше, дальше мчался поезд, почти нигде не останавливаясь. Вот город Ефремов, когда-то, видно, живописный, теперь весь разрушенный. Вот город Елец, менее разрушенный. А на полях все та же необозримая голубая полынь и желтая сурепка.

Через три станции от Ельца поезд остановился. Мы стали выгружаться. Наступил вечер. Опасаясь бомбежки, приказано было, не дожидаясь рассвета, трогаться в путь за 15 километров в город Задонск.

Положив свои вещи на подводу Эйранова, я пошел один вперед по шоссе. В моей жизни было несколько ночей, которых я никогда не забуду. Я встречал эти ночи один, и природа захватывала меня своим величием, подавляла все мои мысли и заботы. Я ни о чем не думал и только шел, вдыхая множество запахов цветочного царства. Было тепло, я шел в одной рубашке. Светила луна, едва освещая незасеянные поля. Ночные жуки и бабочки проносились мимо, а в черных придорожных кустах заливались десятки соловьев. Издали слышалось пение наших девчат, шедших сзади меня. Во время войны так редко мне удавалось остаться в одиночестве.

На рассвете я пришел в большое село Волховское. Против него, на другом берегу Дона в зелени садов раскинулся маленький городок Задонск с громадным монастырским собором посреди. Было это 31 мая.

В Волховском разместился штаб нашего района. Здесь же обосновался и участок Эйранова.

Сергей Артемьевич мне сказал, что ни в коем случае меня не отпустит. С четырьмя его работниками и топографом Облогиным я устроился у одной молодайки, жившей со слепой старухой свекровью и малыми ребятами. Хата была грязная, корова стояла в сенях, дети и поросенок гадили на земляной пол единственной комнаты. Облогин и я расстелили свои одеяла в саду под грушами, которые обещали дать обильный урожай.

Помимо законной пайки, Эйранов выдал нам из каких-то своих еще дмитровских излишков по 8 кило ржаной муки каждому, что послужило нам немалым подспорьем. По вечерам после работы Облогин и я варили из этой муки болтушку без всяких приправ и считали ее очень вкусной.

Муж хозяйки был неизвестно где, на войне, и она, чтобы как-то прокормить многочисленную семью, занималась самогоноварением. Впервые я увидел тот столь распространенный в те годы на Руси аппарат и с интересом ознакомился со всей техникой самогоноварения из сахарной свеклы. Как барда подходила, как кипятилась, как пары, проходя через змеевик, охлаждались и драгоценная жидкость капала в бутылку. Деньги мы берегли и только однажды купили на троих пол-литра. На вкус самогон мне показался отвратительным, и долго потом я не решался к нему притрагиваться.

Нашему 2-му району поручили приводить в порядок и ремонтировать выстроенные еще зимой дзоты на предмостном укреплении. Все прочие районы нашего 5-го Управления занимались тем же самым на основном оборонительном рубеже на левом берегу Дона, в самом Задонске и в его окрестностях.

Зеге, несмотря на протесты Эйранова, приказал мне отправиться в распоряжение штаба района. Некрасов и я должны были по схемам батальонных районов обороны — сокращенно БРО — и по так называемым формулярным ведомостям разыскать на местности все эти дзоты.

Для нас пошла горячка, так как эти схемы никак не соответствовали действительности, иные показанные на схеме огневые точки вовсе не были выстроены, иные сидели не там, да еще так запрятанные, что найти их мы никак не могли.

Зеге и главный инженер района Карагодин бранили нас, но потом, убедившись, что мы в этой путанице не виноваты, добились вызова из штаба армии двух лейтенантов, строивших зимой этот рубеж. С их помощью мы кое-как разобрались.

Некрасов был прикреплен к БРО старшего прораба Конорова, а я к БРО Эйранова и еще изредка ходил на соседний, который строил старший прораб Терехов. У него местность оказалась открытой, и большинство дзотов он нашел сам, без моей помощи. Но к нему у меня был хороший предлог ходить — съедать второй обед. Наверное, глядя на мою тошую долговязую фигуру, он жалел меня и приказывал повару меня накормить досыта.

А вообще питался я хоть и лучше, чем в Дмитрове, но все же весьма неважно. Штабная бухгалтерия выдумала сложнейшую схему учета столующихся. По утрам выдавались три талончика — красный, желтый и голубой, которые при получении очередного кушанья менялись один на другой. Горе было потерявшему талон или пропустившему завтрак, обед или ужин и, следовательно, не обменявшему талонов. Теоретически несчастный вообще лишался питания. Кто-то из нас пожаловался Зеге, и он всю эту систему разноцветных талонов отменил.

На работе я должен был много ходить, но из-за беспрерывного поноса до того ослабел, что едва передвигал распухшие ноги.

Цецилия Ивановна Руднева, за неимением других лекарств, поила меня марганцовкой, которая ничуть не помогала.

Однажды в воскресенье после получки я отправился в Задонск на базар и там наелся ряженкой из топленого молока, вареным мясом и творогом. Пошел домой и вдруг услышал за собой женский возглас:

— Вон, длинный дядя как накушался, еле идет.

А шел я, ковыляя из-за непрекращающегося поноса.

Другая моя беда была — совершенно износившаяся верхняя одежда и белье. Нам выдали только армейские ботинки и обмотки, которые беспрерывно разматывались. В прорешке брюк образовалась обширная дыра, которую я несколько раз латал, а она все ширилась и ширилась, мои брюки грозили разорваться пополам.

Третья моя беда была — вши. Никаких бань тогда не строили, считая, что все будут купаться в Дону. Купался и я через день, а через день прятался в лесу, раздевался и собирал вшей, а они плодились все больше и больше. У всех без исключения разводились такие же многочисленные стада. Однажды я заметил на лысине нашего уважаемого Николая Артуровича Зеге штук шесть этих мерзких тварей.

Ремонт и маскировка старых дзотов заканчивались. Надо было по тем же схемам строить дзоты второй очереди.

У нас еще на Горьковском рубеже научились делать бетонные колпаки. Теперь их стали делать здесь. Соорудили маленький бетонный заводик, во главе которого встал Проценко, а его помощником был назначен мой еще школьный товарищ Красильников.

За день изготовляли по десять колпаков. А мы — топографы, согласно схемам БРО, должны были выбирать на местности, где их ставить.

Схемы были очень путаны, и я стал указывать места для установки колпаков иногда по своей вьшумке и с этой своей выдумкой влетел в пренеприятную историю.

Однажды приехали к нам в штаб главный инженер нашего 5-го Управления Разин и с ним полковник из штаба армии.

— Откуда тут стоит колпак с амбразурой прямо на шоссе?

Стали дознаваться, вызвали меня. Я признался, что колпак поставлен мною. Потребовали схему БРО. Да, примерно в этом месте должна стоять огневая точка, но с амбразурой во фланг.

— Почему она повернута на 90 градусов?

Я стал заикаться, ссылаться на неясные цифры в формулярной ведомости.

Вдруг Разин пунцово покраснел и сказал Зеге ледяным голосом:

— Снять его!

Зеге вскинул на меня свои живые светлые глаза, но промолчал. Я так и обомлел. Разина я высоко уважал. Был он старый гидростроевец, ученик знаменитого Жука, твердый и напористый. После войны он работал главным инженером строительства Цымлянской ГЭС, потом Куйбышевской, потом стал академиком.

А тогда от него я услышал такие губительные слова.

С позором, со злорадством снимали у нас проворовавшихся снабженцев, кладовщиков и бухгалтеров, отправляли их, как тогда выражались, «на лопату». Я мысленно представил себе, как придется и мне копать землю, я уже думал, как пойду к Цецилии Ивановне просить из-за поноса направить меня в команду слабосильных. Дня за два до того в Управление был отправлен список особо нуждающихся в обмундировании. Теперь я предвидел, что меня из этого списка вычеркнут и «на лопате» мои брюки за два дня на самом деле разорвутся пополам…

Я молча вышел и на крыльце штаба стал ждать решения своей участи.

Пришел Итин, я ему во всем признался. Он всплеснул руками и истерически завопил о величайшем скандале. Я понял, что поддержки в нем не найду. Разин и полковник молча проследовали мимо меня и уехали. Вдруг меня вызвали к Зеге.

— Сейчас едем принимать новый БРО, — сухо сказал он.

Вместе с Итиным я сел на заднее сиденье легковой автомашины. Пришлось проезжать мимо злополучного колпака. Я указал его Итину. Тот обратился к Зеге:

— Николай Артурович, вот тот самый колпак.

Сидевший рядом с шофером Зеге обернулся ко мне и молча погрозил пальцем. На этом инцидент был исчерпан.

Тот урок я запомнил накрепко — не лезь вперед со своей инициативой, когда толком не знаешь — что к чему.

Теперь-то мне хорошо известно, что на первых двух линиях обороны огневые точки сажаются только с фланговым огнем по принципу: ты защищаешь соседа, а сосед защищает тебя. Ведь огневую точку с фронтальным огнем издали легко заметить и, следовательно, легко поразить. А фронтальные точки допускаются на третьей и на резервных линиях, откуда они поддерживают своим огнем передний край.

Мы привыкли находиться в тылу и совсем не думали, что фронт может к нам приблизиться. Где-то за 120 километров, за Ливнами стоял враг, а здесь в зеленых садах на берегу Дона была тишина, светило солнышко, наливались яблоки, зрели арбузы, огурцы, помидоры.

Числа 20 июня неожиданно явилась строевая пехотная часть и заняла наши дзоты и колпаки, поставив там станковые и ручные пулеметы. Время от времени через Волховское на запад громыхали пушки и танки, ехали военные автомашины и подводы. Под Задонском устроили аэродром, и голубые птицы с красными звездами на крыльях с жужжанием проносились над нами.

В газетах появилось сообщение: враг прорвал фронт возле Купянска и начал наступление; идут тяжелые бои, сообщалось о больших потерях противника, о множестве сбитых его самолетов.

Еще по опыту Смоленского рубежа я знал — чьи потери были больше, и газетные сводки мне совсем не нравились.

С 1 июля пошли страшные слухи о ежедневных бомбежках Ельца, Воронежа, Касторной, когда одновременно налетало якобы по несколько сот вражеских самолетов. Появились беженцы, которые рассказывали о дневных и ночных бомбежках разные потрясающие подробности. Мы слушали и понимали, что скоро и у нас начнется.

А пока солнце светило по-прежнему безмятежно и зеленели сады.

5-го июля в воскресенье я собрался выезжать с тремя рабочими на автомашине за 10 километров в село Нижнее Казачье. Там я должен был встретиться с работником нашего Управления — сокращенно ПС-5 — старшим лейтенантом Панюшевым, чтобы помогать ему при рекогносцировке.

Рекогносцировка БРО означала разбивку на месте, по заранее намеченному на карте оборонительному рубежу, определенного участка, который в будущем должен был оборонять стрелковый батальон со всеми своими огневыми средствами. Надо было с помощью кольев на этом участке уточнить линию переднего края, наметить участки будущего расположения всех трех рот, а в каждой роте — участки четырех взводов, забить колья — будущие огневые точки — пулеметы, пушки, минометы и дать им направление огня.

Если не считать нескольких уроков на Горьковском рубеже, работа эта была для меня новая и очень меня интересовала. Трое моих рабочих и я ехали с большой охотой. Мы получили на несколько дней сухой паек — камсу, сахар, хлеб, крупу — и уселись на крыльце штаба в ожидании машины, которая должна была приехать из Задонска.

Вдруг кто-то закричал:

— Смотрите, смотрите!

Штаб помещался на ближайшем к Дону конце Волховского в здании школы возле церкви. И город, и река были хорошо видны за два километра.

Я поднял голову и увидел на небе блестящих голубых птиц с черными крестами на желтых концах крыльев. С низким гудением летели хищные птицы над голубой лентой Дона прямо на прелестный городок, запрятанный в зелени садов, с большим собором на горе. Солнце светило, небо синело, а двадцать один голубой стервятник тремя ровными треугольниками медленно подплывал к городу. Точными, до секунды рассчитанными движениями птицы одна за другой ныряли, выбрасывали свой смертоносный груз и вновь взмывали кверху, вновь строились в треугольники, заходили во второй раз, вновь ныряли, спокойно, как на ученье.

Земля гудела, слышался далекий свист бомб. Маленький зеленый городок, в котором не было ни одного военного объекта, ни одного промышленного предприятия, скрылся в свинцовых и бурых облаках пыли и дыма. А двадцать одна птица, сверкая на солнце, развернулась, медленно поплыла на запад и вскоре скрылась вдали.

Когда пыль и дым над городом отчасти рассеялись, в нескольких местах показались языки пламени — начались пожары.

Из города примчалась наша машина. Выскочили бледные, дрожащие Итин и наш снабженец Гофунг. Оба они принадлежали к доблестным потомкам одного из сыновей праотца Иакова.

Зеге подозвал Итина.

— Сейчас не в состоянии что-либо доложить… Не могу… Не могу… — со стоном бормотал Итин и, хромая на обе ноги, скрылся.

У Гофунга тряслась нижняя челюсть. Он тоже не мог выговорить ни слова.

Докладывали обстановку рабочие грузчики. Они красочно рассказали Зеге и нам, как спокойно грузили из пекарни хлеб. Было воскресенье — базарный день. Народу на площади толпилось тьма. И когда Он налетел, все помчались — кто куда, побросав молоко, масло и прочие продукты. Две бомбы угодили в торговые прилавки, несколько людей погибло, несколько домов было разрушено или сгорело. Но город разбросался по обширной округе, и потому большая часть бомб упала на сады и огороды.

Гофунг во время бомбежки залез под автомашину и со страху не заметил, что с машины уперли половину буханок. Много спустя один из грузчиков мне рассказывал, что ему во время тогдашнего переполоха удалось стащить с базара шесть поллитровок русского масла.

Зеге мою поездку в Нижнее Казачье приказал отложить впредь до выяснения обстоятельств. Я побрел домой и когда шел, все думал о немецких летчиках. Как они в этот час весело и вкусно обедают, поднимают рюмки, хвастаются «подвигами», орут «Heil Hitler!».

А по шоссе из города бежали, пыхтя и задыхаясь, растрепанные, потные женщины с плачущими детьми. Как они выскочили из домов без вещей, без верхней одежды, так и помчались куда глаза глядят…

И только в этот момент поднялись с аэродрома несколько наших истребителей. Они сделали над городом три круга и повернули обратно. Не знаю, можно ли было их обвинить в трусости? А как могли они напасть на сильнейших раз в десять?

На следующее утро трое рабочих и я отправились на грузовой машине в Нижнее Казачье. Проезжая через Задонск, я велел шоферу завернуть к почте, которая находилась тут же, направо от моста, — а вдруг мне будут письма до востребования.

На здании почты обвалилась штукатурка, стекла были разбиты, часть крыши сорвана. Я проник внутрь. Там не было ни души. Я пробрался за перегородку. Телефонные и телеграфные аппараты лежали и стояли. На полу под поваленными стульями были разбросаны вороха бумаг и писем. Я наскоро начал перебирать конверты, забрал письма некоторым сослуживцам, но себе не нашел и вышел на улицу.

Рабочие между тем забрались в пустой дом напротив. Я стал неистово их материть, называл мародерами, грозил, что пожалуюсь Зеге. Рабочие, недовольно ворча, вышли. Я заглянул в разбитое окошко. Мебель, посуда были аккуратно расставлены, словно хозяева только что вышли. Я оглядел кровать под кружевным покрывалом, цветы на окнах, посуду в шкафчике с разбитым стеклом, этажерку с книгами, иконы в киоте. Недалеко от окна на тумбочке стоял граммофон с большой голубой трубой. Я протянул руку, взял пластинку, прочел: «Песенка о счастье», а на обороте: «Цветы моей молодости — романс». Я положил пластинку на подоконник, вернулся к машине, и мы поехали.

Улицы были пустынны, в двух-трех домах взрывной волной разворочало стены и крыши. На мостовой блестели стекла. Заборы попадали. Базарная площадь с раскиданными прилавками была пуста. В боковом переулке я заметил мужчину и женщину, опасливо перебиравшихся вдоль забора с большими узлами.

Мы поехали лугами вдоль Дона через село Верхнее Казачье и прибыли в Нижнее Казачье, находившееся в 7 км от Задонска на высоком берегу реки. Машину я отпустил обратно.

Чтобы иметь больше шансов получать разную снедь от хозяев, мы все остановились в разных хатах.

Хозяева! У скольких мне пришлось перебывать во время войны! К разным я попадал людям. Иные приветливо сажали под образа, давали лучшие куски, подносили чарочку самогону. Другие озлобленно указывали место на полу возле двери, скупились постлать какую-либо дерюжку, с неохотой давали даже воду; третьи равнодушно молчали, четвертые старались выманить у тебя последний кусок или даже стащить.

Впоследствии снабженец Гофунг в пьяном виде мне как-то признался, что выработал целую систему обращения с хозяевами: с бабкой заговаривал о божественном, с дедом — о старом, о бывалом, молодайку, у которой муж находился где-то на фронте, иной раз щипал за плечо. Иногда своим усталым, мокрым и голодным видом он стремился разжалобить хозяев, а иногда разыгрывал важного начальника, который чего только не может пообещать.

Но в те времена я не был достаточно практичен и всей этой дипломатии еще не постиг. И потому явился в Нижнее Казачье именно тем, кем тогда был.

А был я голодный, измученный поносом, завшивленный оборванец. Но вместе с тем мои хозяева увидели у меня бумаги, карты, чертежные принадлежности, да вдобавок я повел «умные» разговоры. И они поняли, что к ним приехал человек, с которым можно побеседовать.

Однако мой хозяин Степан Никифорович Колчев был не таков, чтобы к нему подъехать с дешевой дипломатией. Для современного писателя он явился бы настоящей находкой. Работая в колхозе бригадиром, он искренно и убежденно считал колхозный строй самым лучшим. Обычно крестьяне расхваливают колхозы, когда побаиваются собеседника. Если же вызвать их на откровенность, они, особенно женщины, начнут всячески поносить эту потогонную систему, вспоминая свое привольное единоличное житье.

Степан Никифорович в беседе со мной приводил десятки примеров самого преступного самоуправства со стороны колхозных и районных властей, честил и тех и других беспощадно, но одновременно горячо отстаивал колхозный строй в теории.

Все колхозные лошади были мобилизованы, и Степан Никифорович запрягал в плуг по шесть баб и так распахивал поле. Зрелище было тягостное. Я несколько раз наблюдал ту картину, но потом этот способ обработки поля был категорически запрещен.

Был Степан Никифорович не только умный человек, но и философ — у него имелись ценные книги: «Малый энциклопедический словарь» Брокгауза, «Вселенная и человечество» Э. Реклю, сочинения Э. Ренана, «Введение в философию» Вундта, все три романа Мережковского — «Христос и Антихрист». Впоследствии он мне показал подлинную грамоту за подписью гетмана Кирилла Разумовского о правах и вольностях донских казаков, переселившихся сюда при Екатерине и основавших Верхнее и Нижнее Казачье.

Однажды он вытащил из сундука настоящую колдовскую книгу в кожаном переплете времен императора Павла, к сожалению, без заглавного листа. Там излагались основы хиромантии, френологии, астрологии и еще какой-то чертовщины. Между прочим, до 2000 года там были предсказаны даты великих войн между европейскими державами. Вот они: 1810–1813, 1830, 1852–1854, 1867–1868, 1915–1918, 1942–1944, 1963–1965. Как видно, с некоторыми отклонениями, года назывались подходящие.

Жена Степана Никифоровича — Авдотья Никитична — приняла меня, как родного сына, объясняя, что мое прибытие совпало с прилетом в их сад пчелиного роя. Обрадовавшись столь доброму знаку, она в день моего приезда затопила жаркую баню. Я прожарил всю свою одежду и вещи и уничтожил полностью паразитов. Хозяйка залатала и заштопала мои брюки и пиджак и разрешила мне пастись в их саду на грядках клубники Виктории и возле кустов смородины. Я лопал ягоды, лопал с наслаждением, не думая о своем поносе. И к большому моему удивлению и к удивлению своего желудка на следующий день выздоровел.

Авдотья Никитична поила меня молоком, кормила творогом со сметаной. Мои хозяева буквально поставили меня на ноги, а я-то мог их отблагодарить лишь горстью камсы да стаканом сахара.

Старший лейтенант Панюшев и его помощник лейтенант Спасский прибыли в Нижнее Казачье через два часа после меня. Познакомился я с ними в бане, куда они явились, к счастью, уже после того, как я уничтожил всех паразитов.

На следующее утро вышли мы на рекогносцировку. Я должен был точно наносить на карту-схему намеченные командирами на местности огневые точки и записывать в формулярную ведомость все данные по этим точкам, то есть — направление огня, местонахождение точки, тип точки и т. д.

С сожалением я увидел, что немногому смогу научиться от обоих лейтенантов; вряд ли они знали в фортификации больше моего, к тому же они беспрестанно спорили и ругались друг с другом. На следующий день лейтенант Спасский вообще ушел.

Иногда, видя, что Панюшев стоит в нерешительности и не знает, где поставить огневую точку, я отваживался подсказывать ему, а он, к моему удовольствию, следовал моим советам.

Неожиданно приехал главный инженер ПС-5 Разин. Я развернул перед ним красиво расчерченную цветными карандашами схему. Панюшев докладывал. Собираясь уезжать, Разин посмотрел на меня и сказал:

— Ты смотри, чтобы мне больше колпаки не поворачивать по-своему. Профессор какой нашелся.

Тогда на небе было тревожно. 6 июля, то есть на следующий день после первого налета на Задонск, юнкерсы бомбили и город, и соседний аэродром. И с той поры ежедневно и безнаказанно они налетали то на город, то на соседние деревни, поджигали дома, старались попасть в речные переправы, а наши самолеты даже не поднимались.

Штаб нашего района и все прорабства переселились в Верхнее и Нижнее Казачье, чтобы начать строить те два БРО, которые рекогносцировал Панюшев вместе со мной.

10 июля я повел показывать точки техперсоналу старшего прораба Эйранова. Рабочие тут же должны были начать копать точки. Со мной отправились: заместитель Эйранова Мирер, прораб Крылов, техник Арон Шифман и сын Эйранова Виктор.

Путь наш лежал по лугам вдоль Дона, служившего в этом месте неприступным естественным передним краем.

А между тем вражеские самолеты беспрерывно гудели, то там, то сям слышались глухие взрывы. По разным участкам неба несколькими эскадрильями одновременно летало до сотни вражеских самолетов. По соседним деревням начались пожары.

Мирер сказал, что должен расставить рабочих на показанные мною точки, и отстал. Вдруг одна эскадрилья снизилась до самых макушек ближайшего леса. Самолеты, покачиваясь, медленно поплыли вдоль опушки. Видны были рожи летчиков, внимательно разглядывавших окрестности. Мы запрятались в густой траве, а то того и гляди нас обольют пулеметными струями.

Когда самолеты улетели, Шифман и Крылов вскочили и воскликнули, что дальше не пойдут, когда… Очевидно, надо было сказать — «когда так страшно».

А Виктор и я пошли дальше вдвоем. Нигде я не видел таких пышных зарослей костра безостого, как там. Трава достигала нам до плеч, и в ней легко было скрыться. И никто ее не косил.

Гул бомбежек раздавался со всех сторон. Виктор был очень любознателен. Мы шли, разговаривали о разных прочитанных книгах, о политике и старались не думать о немецких самолетах, беспрепятственно выполнявших свое черное дело.

Когда я показал Виктору все точки, мы повернули с ним обратно.

В тот же вечер в Верхнем Казачьем в штабе района под председательством комиссара Сухинина происходил разбор: действительно ли обстановка была такова, что нельзя было приступить к работам по точкам. Я подтвердил то же, что говорил и весь техперсонал Эйранова.

Вот только теперь я впервые упомянул имя нашего комиссара. Это в книгах писатели стараются поставить членов партии на первое место. Тогда коммунистов везде было совсем мало. Из ранее упомянутых мною только Лущихин, Моисеев и Тентетников имели партбилеты, а подавляющее большинство начальства оставались беспартийными. Вне зависимости от анкет, люди показали себя так, как я о них пишу. Зеге, например, был беспартийным, и анкета у него была, как у эстонца, испорченная, а положение его являлось непрочным. Но если бы все руководители обладали бы хоть наполовину меньшими организаторскими талантами и честностью, насколько быстрее закончилась бы война.

А комиссар Сухинин, в прошлом второй секретарь райкома одного из районов Москвы, был настолько рядом с Зеге бесцветным, что о нем просто нечего писать.

Возвращаюсь к тем тревожным дням.

В ту ночь я проснулся от дикого крика хозяйки. Я открыл глаза и тут же зажмурился от ослепительно голубого света. Хозяйка вопила истошным голосом и без толку металась по комнате, держа спящего младшего сына на руках. Старшие дети плакали, прижавшись к углу. Вскочил Степан Никифорович, спавший в чулане.

— Успокойтесь, успокойтесь! Это осветительная ракета! — кричал я.

Вдруг, раз-раз-раз! Трижды ухнуло. Задрожали стекла, затрещали матицы на потолке.

— Это далеко, далеко! — пытался я успокоить хозяев.

Авдотья Никитична поволокла детей в погреб. Остаток ночи я спал один.

Утром Степан Никифорович показал мне ящик, который он смолил вечером, собираясь в нем закопать свое наибольшее богатство — книги. Интересно, целы ли они сейчас?

По дороге в Верхнее Казачье среди поля я обнаружил три широкие свежие воронки. Зачем немцам понадобилось бомбить бурьян — неизвестно.

В тот день с крыльца штаба я увидел, как немецкий самолет погнался за нашим, оба снизились к самой земле, по улице зажужжали пули. Наш самолет попытался было увернуться за колокольню, немец его настиг, дал пулеметную очередь; наш качнулся на одно крыло и шмякнулся на дорогу в двухстах метрах от штаба.

Мы побежали смотреть, вдруг упавший самолет вспыхнул, поднялся высокий столб пламени, захлопали разрывающиеся пули. А немецкий самолет, сделав над нами круг, улетел прочь. Я видел ухмыляющуюся рожу вражеского летчика.

Когда огонь потух, мы подбежали к остаткам самолета и увидели обугленный труп летчика.

Дня через два я опять увидел, как мессершмитты подбили наш самолет, летчик выбросился. Снизу было очень хорошо видно, как на фоне лазури неба, падая вниз, летчик силился раскрыть парашют, как неистово дергал за веревку. Парашют не раскрылся, и через несколько секунд человек превратился в кусок мяса и костей, засунутый в материю. Я не пошел смотреть, но видел документы на младшего лейтенанта и фотографию славного белокурого паренька.

В другой раз я видел, как наш летчик благополучно приземлился на парашюте, а сбитый самолет кувырком полетел вниз, но не загорелся. Я подбежал к самолету, и сердце у меня захолодело. Оказывается, весь он был из фанеры, выкрашенный в голубую под алюминий краску. Вот почему немцы так легко их сбивали.

Должен сказать, что в течение июля — августа 1942 года я видел несколько воздушных боев, в которых и количественное, и качественное превосходство немцев было подавляющим. Наши летчики обладали одним — смелостью, увы — подчас безрассудною. За эти два месяца я вел страшный счет и насчитал 21 наш сбитый на моих глазах самолет и ни одного немецкого. Самолеты, сбитые вдалеке и потому неизвестно чьи, — во внимание не принимались. Впоследствии это же самое подтвердили мне разные свидетели, наблюдавшие воздушные бои на других фронтах.

Газетные сводки казались весьма тревожными. Читая между строк, можно было догадываться о наступлении немцев по всему фронту от Воронежа до Азовского моря. Пал Ворошиловград, пал Ростов. Про Воронеж ничего не было известно, в газетах все повторялось «Воронежское направление». Но тысячи беженцев из этого города упорно твердили, что немцы его взяли. Так оно и было на самом деле.

О том, что делается возле нас, мы ровно ничего не знали.

Беспрерывный гул орудий, частые бомбежки с воздуха соседних лесов, деревень и мостов сильно действовали на нервы. Ждали немецкого наступления из-за Дона каждый день, каждый час. Но пока на том берегу стояли наши войска.

Часть наших машин находилась наготове, с полными баками горючего, всем велено было спать не раздеваясь. Итин категорически мне приказал переселиться ближе к штабу в Верхнее Казачье. Я выполнил его распоряжение лишь на одну ночь и вновь потихоньку вернулся к Степану Никифоровичу, к его клубнике и к смородине.

Оба Казачьих находились в стороне от больших дорог, но те из нас, которые ездили в штаб ПС-5, расположенный в 20 километрах к востоку от Задонска, рассказывали о передвижениях войск, орудий, танков, о многочисленных раненых, следовавших пешком, на подводах и автомашинах.

В лесах под Нижним Казачьим остановилась воинская часть. Мне поручили показывать командирам построенные нами дзоты и колпаки. В них сейчас же засели красноармейцы.

Да, врага ждали. И поэтому наши строили точки, работая по 12, по 14 часов в день.

Однажды ехал я на подводе вместе с Эйрановым и его хозяйственником Кулаковым. Вдруг увидели бегущего навстречу Итина. Он был весь потный, без фуражки и тяжело дышал.

— Сергей Артемьевич, на минуту ко мне! — простонал он, задыхаясь.

Эйранов неохотно слез. Итин, тяжело дыша, стал ему что-то горячо нашептывать. Эйранов слушал, покашливая и кусая губы. Кулаков, возчик и я с любопытством глядели на них. Итин побежал дальше, а Эйранов вернулся на подводу.

— Послушай, подстегни-ка свою кобылку, — обратился он к возчику деланно спокойным голосом.

Некоторое время мы ехали молча.

— Сергей Артемьевич, — не утерпел я, — ответьте мне, пожалуйста, только на один вопрос: во скольких километрах?

Эйранов прокашлялся и сказал несколько заикаясь:

— Да, кажется, в шести.

Подъехав к Нижнему Казачьему, мы увидели рабочих с участка Эйранова и участка Терехова. Все наше храброе воинство — старики-стройбатовцы и девчата, — кто в лаптях, кто босиком, с узлами и котомками сидели на краю села. Деревенские бабы и ребятишки испуганно поглядывали на них издали.

Мы узнали, что Итин пробежал по всем строящимся огневым точкам и везде дрожащим шепотом приказывал: «Немедленно снимайтесь, так как…» А что «так как…» — он никому не говорил.

Весть о том, что… — никто не знал — «что» — распространилась по обоим БРО за 10 минут. Люди побросали работы и побежали за своим барахлом в село.

Следом за нами приехали на грузовой машине Зеге, Карагодин и Сухинин. Они только что побывали в штабе полка, расположенного невдалеке в лесу, где спокойно разрешали разные совместные хозяйственные вопросы.

В чем дело? Почему Итин самовольно снял рабочих?

Начальство собралось в кучку, зашепталось. Потом Зеге вышел вперед и приказал рабочим соблюдать спокойствие, сидеть на месте и ждать дальнейших распоряжений.

Мы сели на автомашину и помчались обратно в Верхнее Казачье. В штабе района обнаружили Итина, который вместе с Некрасовым и Подозеровым спешно упаковывал бумаги, карты и чертежи.

Итин, задыхаясь от волнения, рассказал, что ему встретился какой-то лейтенант и сообщил, что немецкие танки прорвались, вот-вот переправятся через Дон и займут оба Казачьих. Пушки где-то громыхали вдали. На небе маячил одинокий немецкий разведчик. Словом, обстановка выглядела спокойной.

В километре от Верхнего Казачьего в лесу находился штаб пехотного батальона. На машине туда дороги не было, и Зеге отправил в тот штаб Итина и меня на пролетке.

Комбата мы не нашли. Дежурный лейтенант при нас вызвал по полевому телефону командиров всех трех рот и узнал от них о полном спокойствии в ближайших окрестностях.

Итин и я вернулись обратно и доложили Зеге. Тот только покачал головой и сказал:

— Ох, Семен, храбрый же ты вояка!

Чтобы не срывать дневного задания, он приказал Итину ехать по участкам и посылать рабочих снова на строительство точек, хотя было уже 6 часов вечера.

Впоследствии, будучи в хорошем настроении, Зеге в свободную минуту иногда вспоминал этот инцидент, который у нас называется «Испуг Итина».

Расскажу еще один случай, характеризующий нашу тогдашнюю обстановку.

Все время нам давали убийственно короткие сроки строительства, которые мы, с помощью нашей истощенной и голодной рабсилы, выполнить не могли даже за 12-часовой рабочий день. Торопили нас со сроками окончания строительства чрезвычайно.

Однажды с утра отправился я с одним рабочим по уже выстроенным огневым точкам участка Эйранова, намереваясь собрать необходимые данные для составления исполнительной схемы БРО, всегда несколько отличавшейся от рекогносцировки.

Вдруг ко мне подбежал Ваня Стахевич.

— Товарищ начальник, вас требует наш начальник (то есть Эйранов).

А Эйранов меня постоянно теребил со всякими мелочными справками, к тому же я формально подчинялся не ему, а начальнику техотдела района Итину и был только прикреплен к участку Эйранова. Вот почему я ответил Ване, что приду через полчаса.

Вдруг снова подбежал Стахевич:

— Товарищ начальник, наш начальник вас требует немедленно. Он очень сердитый. Очень важное дело.

Пришлось бросить работу и пойти.

— … вашу мать! Я не хочу, чтобы из-за вас меня расстреляли! Я вас сам отдам под суд военного трибунала!

Эйранов, всегда корректный, интеллигентный, уравновешенный, и вдруг матерится столь неистово. Он своих техников никогда так не крыл. Я буквально опупел.

— Покажите немедленно, немедленно все новые точки! — вопил он. — Терехов арестован! Завтра его расстреляют! — вторил в тон Эйранову его заместитель Мирер.

Я повел их показывать колья, расставленные рекогносцировщиками. А ведь еще накануне я предлагал Эйранову выделить техника, чтобы показать ему все точки, которые он должен был строить. Но вчера Эйранов сказал, что успеется, а сегодня вдруг такая гонка.

По дороге Мирер мне объяснил, что получен приказ начальника ПС-5 Богомольца: старшего прораба Терехова за срыв задания командования фронта с работы снять и арестовать, предать суду военного трибунала.

За что? Почему? Терехов был лучший старший прораб нашего района, энергичный, твердый, знающий и любящий свое дело человек. В чем же его вина?

Я уже упоминал, что Эйранов мастерски составлял сводки. Он показывал готовность огневых точек понемногу, иногда оставлял одну-две в запасе, иногда, смотря по обстановке, забегал впереди показывал готовыми те точки, которые едва-едва были начаты.

А Терехов не придавал особого значения сводкам и давал готовность точек так, как оно было на самом деле. Он три дня подряд не показал ни одной законченной. И как раз в эти дни один из его техников — ужасный растяпа Арсеньев при установке бетонного колпака упустил его в Дон и три дня затем вытаскивал.

Богомолец обычно подписывал общие сводки по всем четырем районам, не читая. Но тут, получив грозную бумажку о медленных темпах строительства оборонительных рубежей, он потребовал сводки за последние три дня и решил, что Терехов ничего не делает. Если бы он потребовал за четыре дня, то увидел бы, что Терехов показал сразу восемь точек. Но этого Богомолец сделать не догадался и тотчас же продиктовал вышеупомянутый убийственный приказ.

Зеге помчался в штаб ПС-5 выручать Терехова. Но было уже поздно. Начальник Особого отдела капитан Карташов, который абсолютно ничего не делал, поспешил отправить приказ по инстанции дальше.

Богомолец понял, что перехватил через край, и разрешил Зеге временно оставить Терехова на прежней должности. Никто злополучного старшего прораба не арестовывал, но два месяца он жил под дамокловым мечом и официально считался находившимся под следствием, хотя никогда никакого следствия не проводилось.

В 20-х числах июля мы всем районом неожиданно снялись из обоих Казачьих, оставив там одну бригаду заканчивать огневые точки, и переехали в большое село Елец-Лозовку, находившееся в 25 километрах к югу от Задонска по направлению к Воронежу и километрах в 10 к востоку от Дона.

Рубеж тут уже был отрекогносцирован работниками нашего Управления, которое теперь стало именоваться УВПС-100 (Управление военно-полевого строительства). А наш район получил мудреное наименование УВСР-341 (Участок военно-строительных работ).

Передний край нового рубежа был повернут не на запад, а на юг и шел по оврагам между реками Доном и Воронежем. Таким образом, врага теперь ждали с юга, то есть из города Воронежа, и следовательно, слухи о его взятии немцами косвенно подтвердились, хотя в газетах об этом никогда не было напечатано.

Отдаленная канонада из-за Дона и с юга слышалась не переставая, черные клубы дыма поднимались на горизонте там и сям. Немецкие самолеты почти беспрепятственно летали целыми стаями, направляясь бомбить тыловые города: Мичуринск, Грязи, Тамбов, Моршанск. Я был свидетелем нескольких воздушных боев, о результатах которых уже рассказывал.

Мимо села постоянно передвигались пехотные части, но пушек и техники не было видно. Зачастую шли раненые, иногда по нескольку десятков сразу. И все они были ранены в руки. Я понял, что только такие могли передвигаться самостоятельно.

Однажды в село заехала заблудившаяся машина без горючего и с тяжело раненными. Меня поразил трупный запах, исходивший от них. Цецилия Ивановна принялась их энергично перевязывать и извела все бинты. Один совсем молодой лейтенант с бурым лицом был ранен в живот; несчастный кричал, стонал и беспрестанно крыл всех и вся, в том числе и великого Сталина.

Наверное, он прочел листовку, которая всюду валялась в изобилии. «Знаете почему мы побеждаем? Потому что ваш дурак Сталин и наш агент Ежов уничтожили всех ваших лучших полководцев».

И мирные граждане, и военные подбирали эти листовки, читали, но молчали. Даже с самым близким другом было страшно обменяться о них мнениями.

Да, враг тогда побеждал. Он безудержно катился по кубанским степям, приближаясь к Сталинграду, Кавказу, Каспийскому морю, делая чуть ли не по 100 километров в день.

Мы продолжали спать не раздеваясь. Дежурные автомашины с бочками горючего в кузове стояли в гараже. Дежурные верховые от нашего УВСР-341 находились на берегу Дона в селе Дмитряшеве. Все семьи нашего начальства были отправлены в тыл, в какую-то деревню за 80 километров.

Тогда-то, в это самое критическое время войны, вышел знаменитый секретный приказ Сталина № 227. Великий вождь впервые откровенно признавал, что немецкая армия не только лучше вооружена, но и храбрее и выносливее нашей, и дух ее крепче. «Ни шагу назад!» — такова была основная идея приказа. Без распоряжения свыше никто не смел отступать. Бежавших, в том числе генералов, предписывалось расстреливать на месте. Из войск НКВД создавались особые заградительные отряды, приводившие в исполнение расстрелы.

Этот приказ можно было сравнить с животворящей силой камфоры, впрыскиваемой умирающему. Из всех сочинений великого вождя этот приказ являлся самым сильным, самым ярким и самым жестоким. Впоследствии я много раз слышал от командиров и от бойцов о том страшном впечатлении, которое произвели на всех неистовые угрозы, действительно укрепившие в армии дисциплину и заставившие людей под страхом одной смерти идти без страха навстречу другой смерти.

Зеге нам, штабным, прочел Сталинский приказ вслух. Читал он выразительно, мастерски. Старшие прорабы прочли его всем рабочим.

В нашем УВСР, несмотря на плохое питание, дисциплина и производительность труда заметно поднялись. Но на Южном фронте враг по инерции продолжал еще некоторое время катиться на восток и на юг. Однако у Моздока и на дальних подступах к Сталинграду — у Котельникова и Клетской — он был приостановлен. Там завязались тяжелые бои, а новых направлений в газетах не появлялось.

На новом рубеже работы, как всегда, считались невероятно срочными. На помощь нашим старикам и девушкам было мобилизовано поголовно все население с 14 до 70 лет. Ржи и пшеницы и так посеяли немного, теперь жать ее было некому и хлеб осыпался на корню. Над крестьянами нависла угроза голода, но местные власти строжайше запрещали ребятишкам подбирать колосья с земли. Пусть лучше колхозное добро пропадает, а для себя собирать не сметь!

Нам, топографам, Некрасову, Облогину и мне, предстояло разбираться в схемах, составленных рекогносцировщиками, подчас путаных, и отыскивать в бурьяне и ржи колья будущих огневых точек, а потом показывать их старшим прорабам. Работы велись за 7 километров от деревни, и ходить по жаре было тяжко.

Наконец нам выдали первое, похожее на воинское, обмундирование — гимнастерку и брюки, и я выкинул свои старые, опять грозившие пополам разорваться, штаны.

Некрасов и я поселились вдвоем. Хозяин и хозяйка в момент нашего прибытия запричитали:

— Как нам вас жалко! Как жалко!

Хозяйка сказала, что будет нам давать по махотке молока. Примерно с неделю она нас так подкармливала, бесплатно, конечно, ведь деньги в то время совсем не шли. Иногда она ставила перед нами миску щей. Все это служило нам добрым подспорьем к скудным обедам столовой.

Однако через неделю хозяйка нам объявила, что корова доиться перестала и больше чем по стакану она нам давать не сможет. Вообще я заметил резкую перемену и в хозяйке, и в хозяине. Они совсем перестали с нами разговаривать и смотрели на нас как-то растерянно.

Некрасов куда-то уехал. Я остался жить один. И вдруг обнаружил, что кто-то пользовался моей безопасной бритвой, которую я всегда мыл и аккуратно складывал в определенном порядке. Через два дня я опять обнаружил то же самое и спросил об этом хозяина, обросшего бородой. Тот заикаясь стал говорить, что ничего не знает. Я заметил, что он был очень напуган. Я стал следить. Ночью, на рассвете потихоньку встал, якобы по своей надобности, вышел во двор и увидел в сарае на сене спящего белокурого юношу. Я вернулся в хату и лег.

Раньше хозяин мне говорил, что его семнадцатилетнего сына призвали в армию, и я понял, что это был он — дезертир. Я сказал хозяину, что все знаю, но он может меня не бояться, доносчиком я никогда не был и не буду. Я познакомился с сыном и посоветовал ему вернуться с повинной в воинскую часть, расположенную невдалеке. О дальнейшей его судьбе ничего не знаю.

С того дня хозяева стали меня подкармливать значительно лучше и больше меня не боялись.

Мне приказано было отправиться по знакомым местам в Нижнее Казачье и в Волховское, где наши достраивали дополнительные огневые точки. Снабженцы отправили со мной целую автомашину хлеба. Хлеб вешали при мне, я догадался сосчитать буханки. Приехал в Нижнее Казачье, стал сдавать — буханок оказалось то же количество, а вес получился на четыре кило легче. Вот ведь как можно легко обдурить неопытного человека вроде меня.

С прежними своими хозяевами я встретился, как с родными. Они мне рассказали, что в мое отсутствие залетело к ним в сад еще два пчелиных роя, и эту прибыль они приписали моему первому появлению у них. Авдотья Никитична все сокрушалась, что продала яблоки, но зато угостила меня великолепной дыней, а другую дыню дала мне в дорогу.

Утром я переправился через Дон и попал в село, где достраивались огневые точки под руководством прораба Пылаева.

Ивана Васильевича Пылаева я знал еще с Горьковского рубежа. Был он инженером гидростроевцем из Ленинграда, строил там точки и, как ленинградец, ходил оборванцем и в лаптях. Он отличался веселым нравом, всюду таскал с собой гитару и в свободные часы недурно пел под нее романсы или неприличные песенки собственного сочинения. В ленинградской блокаде томились его жена и маленькая дочка, о которых он ничего не знал, но еще под Горьким обзавелся ППЖ (походно-полевой женой) Лидочкой — пухленькой блондиночкой, а о жене и не собирался думать.

Сейчас Иван Васильевич встретил меня радушно, пока Лидочка кормила обедом, он занимал меня игрой на гитаре. Еще до войны ему было присвоено звание военинженера III ранга. Недавно разрешили всем аттестованным носить знаки отличия, но у Пылаева обмундирования не имелось, зато была мастерица Лидочка, которая пришила ему по бокам воротничка его задрипанной гимнастерки по красненькому лоскуточку — издали было похоже на капитанские шпалы.

Оформив с Пылаевым готовность огневых точек, я выехал на подводе в Волховское к прорабу Американцеву.

Дмитрия Павловича Американцева, в прошлом научного сотрудника одного из московских институтов, я также знал еще по Горьковскому рубежу. Он обычно руководил лесозаготовками. Мне нравилась его юркая, маленькая фигурка, его любезный, слегка насмешливый голос. Всегда он был весел, остроумен, однако достаточно тверд и умел крепко держать дисциплину, но не умел подлизываться к начальству и потому всегда оставался в тени и на вторых ролях. И еще — он был совершенно безупречен по отношению к женщинам, а таких среди нашего начальства насчитывались единицы.

Сейчас он очень обрадовался моему приезду, повел на свою квартиру, достал заветную четвертинку, угостил вкусным обедом и настойчиво оставлял ночевать у себя.

Давно я не проводил так приятно вечер, мы разговаривали о том о сем. И тут выяснилось, что он работал вместе с моим товарищем детства и четвероюродным братом Михаилом Раевским, который перед самой войной был арестован и позднее замучен в лагерях. Всю войну Американцев и я провели вместе, встречались с удовольствием, но о Михаиле больше не заговаривали. Тогда о «врагах народа» думали и вспоминали всегда, но никогда не говорили.

Ночевать у Дмитрия Павловича я отказался и пошел к прежней своей хозяйке. Та хозяйка и ее слепая свекровь встретили меня радостно и все извинялись, что два месяца назад не могли хорошо угощать пятерых жильцов, когда в огороде еще ничего не поспело.

А сейчас они мне предложили идти в сад собирать груши. Под одним деревом лежало штук 20 крупных темно-пунцового цвета плодов, которые так и таяли во рту. Я их все уничтожил и перебрался под другие деревья, под которыми сплошным слоем лежали более мелкие желтенькие груши. Не вставая с земли, я принялся их пожирать. Ел, ел, переползая с места на место, ел, наверное, целый час, изредка отдыхиваясь, наконец, захотел встать, но не смог. Выручила хозяйка, принесшая в сад дерюжку и подушку. Так под грушами я и уснул. Желудок мой благополучно выдержал такую чрезмерную нагрузку.

Утром, позавтракав полсотней груш, я отправился к Американцеву составлять акт по выстроенным огневым точкам и в тот же вечер вернулся в Елец-Лозовку.

Перебирая теперь в памяти многочисленных хозяев, у которых мне пришлось жить во время войны, могу сказать, что крестьяне воронежские были самыми гостеприимными и доброжелательными, хотя и самыми бедными, а скупыми, злыми и черствыми были наиболее зажиточные хозяева владимирские.

Также на один день пришлось мне выехать за 20 км в штаб нашего УВПС-100 на совещание. Ехал я в дождь и ветер вместе с Костей Красильниковым. Мы сидели с ним в кузове машины, тесно прижавшись друг к другу, сидели мокрые, замерзшие, вспоминая школьные годы, и мечтали о том, что когда-нибудь в Москве будем сидеть в мягких креслах и потягивать красное вино, закусывая конфетами. Тогда такие мечты казались совершенно немыслимыми. И хоть великий Сталин пообещал закончить войну максимум за год, нам, простым смертным, этот конец не виделся никак. И я, и большинство непоколебимо верили в конечную нашу победу, но как, какими долгими и страшными путями можно было этой победы достичь, никто, даже сам Сталин, не знал.

Наладилась переписка через полевую почту. Я получал маленькие треугольнички со штампом военной цензуры. Жена с детьми и ее сестра Дуся с Валечкой переехали из Погоста в соседнее село Любец на Клязьме. Получал я письма и от старшего сына, который писал о своих школьных успехах, о прочитанных книгах. Жили они в лучшем колхозе района вполне благополучно, хотя жена заболела от таскания тяжелых мешков. А вот письма родителей из Дмитрова не радовали меня. Голод, недоедание, болезни — вот основное, о чем писали они. Отец начинал слепнуть, брат Владимир слал весточки из «эвакуации» (то есть из тюрьмы). Впоследствии я прочел всю пачку писем брата. Когда-нибудь они будут напечатаны. И люди ужаснутся, прочитав о том, как медленно угасал большой, талантливый художник, как он вперемежку с описанием своих хворей, со всегдашним, даже в тюрьме, юмором поминал о разных бытовых мелочах и одновременно рассуждал об искусстве, о религии и писал о любви к своим близким.

Я тогда все боялся, что начальство прознает о моем брате, «враге народа», что меня разоблачат, посадят. Изредка приезжал к нам в район начальник Особого отдела УВПС-100 капитан Карташов. Зачем он приезжал, о чем беседовал с комиссаром Сухининым и еще с кем-то, что он вообще делал — никто не знал, но когда я видел издали его высокую фигуру в гимнастерке со шпалой на петлице, то старался не попадаться ему на глаза.

Со старшим лейтенантом Панюшевым мне пришлось выехать на рекогносцировку километров за 12 в село Воронежскую Лозовку. Там надо было в первую очередь отрекогносцировать фасы (прямые отрезки) противотанкового рва, намеченного вдоль склона широкого оврага.

Воронежская Лозовка тянулась по дну этого оврага, а приусадебные огороды поднимались по склону и заканчивались у вершины густым кустарником. Можно было наметить ров либо по огородам, либо подняться выше к кустам.

Панюшев внес некоторые новшества в рекогносцировку. Мы с ним забирались на огороды и начинали рассуждать примерно так:

— А что если пустить ров вон на ту дыню? — говорил он.

— А не лучше ли провести между теми двумя арбузами? — отвечал я.

— Да, да, — соглашался Панюшев. — Эй, Иван, давай забивай колышек вот здесь!

Заметив посторонних людей в своем огороде, хозяйка выходила и беспокойно спрашивала:

— Это что же вы тут делать хотите?

Ей объясняли, что противотанковый ров перережет ее огород. Она, испугавшись, начинала нас просить как-нибудь миновать. Мы оставались непреклонными. Тогда Иван к ней подходил и что-то шептал в ухо.

Кончалось тем, что хозяйка зазывала нас в дом, угощала арбузом или дыней, иногда подносила заветную чарочку самогона, иногда наши карманы набивались яблоками, после чего колья вытаскивались из грядок и забивались в кустах. А я отмечал в формулярной ведомости отклонение трассы вследствие особых тактических соображений. Мы перелезали в соседний огород, и сцена повторялась сызнова. На третий день Панюшев и наши рабочие заболели поносом.

На этот раз было мобилизовано несколько тысяч человек местного населения, но наше УВСР-341 не возглавило эти работы.

Был получен приказ немедленно сниматься с места и двигаться к железнодорожной станции между Липецком и Мичуринском. В ожидании эшелонов мы жили там в ближайшей деревне.

Некрасов и я, получив сухой паек, ухитрились одновременно столоваться при походной кухне. Однако бухгалтера нас разоблачили, с позором выгнали из столовой и собирались лишить нас еды еще на несколько дней вперед. Зеге на их жалобу только рассмеялся.

На третий день подали товарные вагоны и мы поехали в Саратовскую область. Было это в конце августа.

Новая обстановка на фронтах, когда враг около Воронежа окопался и приостановил наступление и, наоборот, на дальних подступах к Сталинграду усилил нажим, требовала строительства оборонительных рубежей у Саратова, которому, в случае падения Сталинграда, враг стал бы непосредственно угрожать с юга.

Глава восьмая

Саратовский рубеж

Снова я попал в эшелон и снова стал жадно всматриваться в жизнь, мелькавшую через открытую дверь товарного вагона.

В начале осени поля выглядели еще страшнее, чем весной, — все цветы отцвели, сурепка и полынь побурели, несжатая рожь полегла и начала прорастать. Редко попадались картофельные борозды и копны, еще реже изумрудная озимь. Кое-где было видно, как женщины пахали на коровах или вскапывали землю лопатами.

Проехали через города Мичуринск, Тамбов, Кирсанов, Ртищево и везде видели ту же полынь и сурепку. Не доезжая ста километров до Саратова, наш эшелон свернул на юг по железнодорожной ветке на Баланду. На третий день мы прибыли на конечный пункт нашего пути — станцию Лысые Горы.

Началась выгрузка. С первой же автомашиной я и Некрасов поехали в районный центр Широкий Карамыш, где собирался разместиться штаб нашего УВСР-341.

Нас встретил главный инженер Карагодин, заранее выехавший с Воронежского рубежа на автомашине. Он дал нам час времени на подыскание квартиры и на еду.

Я поселился один в маленьком домике у некоей хозяйки, чей муж был на фронте. Жила она с двумя маленькими детьми и с параличной и полоумной, делающей под себя свекровью, отчего вся комната была пропитана вонью. Но сгоряча я этого не заметил, а когда захотел переменить квартиру, было уже поздно, все дома заполнились нашими людьми.

Пухленькая хозяйка вскидывала на меня томные глазки, а по ночам вздыхала и кашляла на своей перине. Я лежал на полу в двух шагах от нее, но делал вид, что не замечаю намеков. Несколько дней подряд она меня усиленно подкармливала, но потом, убедившись, что я не обращаю на нее никакого внимания, перестала меня приглашать к столу.

Районный центр Широкий Карамыш был большим селом, когда-то славившемся торговлей хлебом. Село раскинулось на берегу речки того же названия — притока Медведицы. По этой-то речке нашему УВСР предстояло строить оборонительный рубеж, который должен был защищать Саратов с юго-запада в случае немецкого прорыва из Сталинграда.

В штабе УВСР меня поразило большое количество военных — капитанов и лейтенантов. Оказалось, что все они прибыли на рекогносцировку этого рубежа. Карагодин представил Некрасова и меня старшему из них, высокому белокурому капитану с рыжими усами. Этот последний свел Некрасова с другим капитаном, а мне сказал, что мой начальник еще не прибыл, а сейчас приказал мне следовать за ним.

Дня три с утра до вечера я ходил следом за капитаном Наугольниковым Сергеем Михайловичем, который знакомился с расположением будущих БРО и принимал работу командиров-рекогносцировщиков. Меня он взял с собой просто, чтобы не было ему одному скучно.

Хотя для меня был он высоким начальством, однако мы с ним сразу близко сошлись и на ходу все время разговаривали об искусстве. Он, например, декламировал вслух Блока и Гумилева и говорил, что со мною отводит душу.

А был он человек желчный и резкий и часто отзывался о людях зло и презрительно. Между прочим, это он высказал мне достаточно остроумные фразы о не совсем чистых похождениях зятя моей жены Лейзераха, с которым прошлой зимой вместе находился во Владимире.

О перспективах войны капитан Наугольников отзывался весьма туманно, и нельзя было понять — а верит ли он вообще-то в нашу победу.

— Неужели война продолжится еще год? — сказал я, помня о словах великого Сталина.

— А если два? А если три? — резко ответил он.

Тогда такие слова, не согласные с мудрыми высказываниями мудрейшего из мудрых, казались не только невероятными, но и весьма предосудительными.

Капитан Наугольников принимал работы командиров-рекогносцировщиков. И эта приемка иной раз сопровождалась комичными сценами, когда он, то остроумно издеваясь, то язвя, то обдавая холодным презрением, жестоко крыл рекогносцировщиков за те или иные просчеты. Я внутренне подсмеивался, а иногда жалел, глядя, как, неловко заикаясь, оправдывались армейские командиры.

— Самые тупые, некультурные, чванливые люди, — говорил мне Наугольников, — постоянно попадаются среди нашего комсостава, — оглянувшись, он добавил вполголоса, — среди политработников… — и он многозначительно обрывал фразу.

Вскоре из-за своего строптивого нрава он жутко переругался с начальником рекогносцировочных работ «пархатым евреем» майором Гершевским и был куда-то переведен, а пока, разгуливая со мной вдоль излучин Широкого Карамыша, действительно отводил душу.

— Я вас познакомлю с одним капитаном, который является счастливым исключением, потому что он инженер, окончивший гражданский вуз, — сказал мне Наугольников на пятый день нашего знакомства. — С ним вы будете рекогносцировать.

Утром, явившись в штаб, я увидел невысокого худощавого незнакомого мне командира с серьезными серыми глазами. Это и был капитан Финогенов Афанасий Николаевич, о котором мне говорил Наугольников и которому он меня заранее отрекомендовал.

В то же утро отправился я с Финогеновым на рекогносцировку.

Мы ходили с ним ежедневно километров за восемь и всю дорогу туда и обратно разговаривали, спорили, рассуждали отчасти о прежней жизни, об искусстве, отчасти о политике. Именно Афанасий Николаевич мне сказал, что немецкая стратегия нисколько не гениальна, а только талантлива и учена, и то на 99 %. А если нашим полководцам удастся найти этот недостающий один процент, мы победим.

Афанасий Николаевич до войны был инженер-строитель и работал в одной из ленинградских проектных организаций. Детей у него не было, вместе с женой он мечтал бросить Ленинград и устроиться где-нибудь в глухом углу учителем. Был он страстный охотник и рыболов, был и художник-любитель; как человек общительный и разговорчивый, он с увлечением рассказывал мне о своих, иногда невероятных, случаях на рыбной ловле и на охоте.

С той поры и до самого конца войны он остался для меня самым близким человеком, с ним я и сейчас переписываюсь, а бывая в Ленинграде, останавливаюсь у него, и в бесконечных воспоминаниях мы отводим свои души.

Работать с ним мне было очень приятно и интересно. Именно он выучил меня основам тактики и фортификации, дополнил прежние мои теоретические сведения для производства рекогносцировок. После практики у него я, пожалуй, смог бы рекогносцировать самостоятельно, тем более что каждый рекогносцировщик должен был обладать определенными топографическими навыками — верным глазомером и чувством рельефа.

Но приказ командования неукоснительно требовал, что рекогносцировщиками могут быть только военные командиры, а я, как рядовой, да еще необученный, должен был оставаться вторым лицом, даже если этот командир оказывался дурак дураком.

Приятно было работать с капитаном Финогеновым еще по одной причине: каждый день с утра он отправлял одного из наших рабочих воровать колхозную картошку, ведь все равно она останется в поле на зиму. Среди дня в условном месте мы сходились с тем рабочим у костра, над которым аппетитно кипели наши котелки. Афанасий Николаевич доставал из полевой сумки кусок сала, мелко нарезал его, поджаривал и щедро раздавал по всем котелкам.

Денег на руки я тогда получал очень мало — рублей 500 и большую их часть отсылал семье, а для себя разрешал покупать за 100 рублей лишь пол-литра топленого масла и растягивал его на целый месяц. Иногда я покупал мед, который был сравнительно дешев. Тогда благодаря незасеянным полям меду всюду было в изобилии. Вот почему совершенно фантастическими являлись заработки прославленного саратовца Ферапонта Головатого и других пасечников, которые легко жертвовали на оборону по сто тысяч рублей. Оказывается, и незасеянные поля могли приносить пользу.

Я уже говорил, что над нашим УВСР-341 стояло УВПС-100, которое можно было приравнять к полку. Во главе его стоял Богомолец, бывший до войны начальником строительства алюминиевого завода под Москвой. Главным инженером УВПС был Разин, о котором я уже рассказывал.

В начале октября, когда строительство рубежа по реке Широкий Карамыш уже заканчивалось, Итин, Некрасов и я были вызваны в штаб УВПС-100, находившийся в селе Большая Дмитровка за 15 км от Карамыша.

Получив сухой паек на несколько дней, мы отправились туда на автомашине. Со всех четырех УВСР собрались начальники техотделов и топографы на совещание.

Тут я впервые увидел вблизи грузную боровоподобную фигуру Богомольца. Прорыкав несколько невнятных фраз и помянув раза два-три имя великого Сталина, он предоставил слово Разину.

Главный инженер объяснил нам, что предстоит строительство второго отсечного рубежа, идущего перпендикулярно первому. Строительство это, разумеется, невероятно срочное, 60 тысяч местного населения прибудут через три дня, а рубежи еще не отрекогносцированы. На местах нас уже ожидают командиры-рекогносцировщики. Было сказано еще много громких и грозных фраз о крайне напряженных темпах и т. д.

Через два часа все участники совещания во главе с начальником техотдела УВПСа инженером Бороздичем — изящным, приторно вежливым поляком — выехали на автобусе. А автобус этот был моим давним знакомцем № 2 Москва — Кунцево; неизвестно каким образом он достался нашим еще на Горьковском рубеже.

Всех нас развезли по разным деревням. Некрасов и я попали в село Озерки, находившееся в 20 км к северу от Большой Дмитровки, где должен был расположиться штаб нашего УВСР.

Мы поселились вдвоем, впоследствии к нам присоединился Подозеров. Выбор жилья всегда являлся лотереей, и заранее никак нельзя было отгадать — каковы будут хозяева. В этот раз хозяин был благообразным богомольным старичком, с виду похожим на Николая Чудотворца. Но он всецело подчинялся своей жене — маленькой, злобной старушонке, которая беспрестанно шипела и таскала у нас хлеб. Вдобавок она страдала экземой и днем и ночью неистово скреблась и чесалась. С ними жила еще безропотная невестка и несколько малых внучат, которые тоже таскали у нас хлеб. Словом, выбор хозяев на этот раз был весьма неудачен, но все недостатки мы распознали тогда, когда остальные хаты были уже заняты.

Итак, мы начали работу. Некрасов был прикреплен к капитану Фирсову, молодому, очень симпатичному инженеру, с которым мне потом во время войны часто приходилось вместе работать.

А я оказался прикрепленным к капитану Неустроеву. Был он, действительно, какой-то неустроенный, тупой и полный самомнения командир. Разговаривать со мной он вообще считал ниже своего достоинства, шагал молча, глубокомысленно останавливался, потом начинал ходить туда и сюда и никак не мог решиться — где же забить кол, потом коротко бросал: «Тут!» — И шел дальше.

Я попытался было советовать, он меня резко оборвал:

— Не ваше дело!

Я молча проглотил обиду. Между тем он наметил пулеметную точку так, что с нее был обстрел всего метров на 20. Я тотчас же ему на это указал, он озлился, покраснел, но переставить кол не пожелал. Я сказал, что эту точку на схему наносить не буду, что это явный брак.

Не обращая внимания на мои слова, он молча пошел дальше. Следующие точки были поставлены на местах с хорошим обстрелом, но потом я заметил, что капитан Неустроев начинает чересчур выпячивать передний край. Я заметил ему, что он хочет подвергнуть весь БРО обстрелу противника с трех сторон. Он снова мне резко ответил и пошел еще дальше вперед.

В тот же вечер я доложил обо всем Итину. Как раз в Озерки прибыл начальник всех рекогносцировочных работ капитан Батищев.

Утром они с Итиным пошли вместе с нами смотреть забитые накануне колья и подошли к злополучной, лишенной обстрела точке. Капитан Батищев ледяным тоном отчитал капитана Неустроева и, к моему торжеству, сказал, что к мнению топографов следует прислушиваться. Когда же тот стал возражать, Батищев тем же ледяным тоном сказал:

— Я вас отстраняю от рекогносцировочных работ. Выезжайте в распоряжение штаба фронта.

Продолжать рекогносцировку вместе со мной было поручено инженеру Ивановскому.

На следующее утро я познакомился с Ивановским — высоким рыжебородым, длинноволосым блондином в военной форме, но без знаков отличия на петлицах. С виду он напоминал молодого священника. Был он житель Саратова, кандидат наук, человек культурный, знающий, но слишком много о себе думающий. К нам он явился из военного училища вместе с прочими рекогносцировщиками, но воинского звания там не получил, так как был сыном саратовского протоиерея.

— Вот, — жаловался он мне, — один сын саратовского протоиерея Николай Гаврилович Чернышевский известен на весь СССР, в каждом городе есть улица его имени, каждого школьника заставляют прочесть его скучнейший роман, а сыну другого саратовского протоиерея жалко даже трех кубиков дать. Что делать! — патетически заканчивал он свою жалобу.

Год спустя ему все-таки присвоили звание капитана.

Итин и я вынуждены были выехать обратно в Широкий Карамыш, так как представители штаба фронта, производившие приемку тамошнего выстроенного и выкопанного нашим УВСР рубежа, нашли ошибки в предъявленной им исполнительной схеме, а также обнаружили недостатки в конструкции самих огневых точек.

Недоразумения были неприятные, хотя и мелкие. Нам было ясно, что эти представители просто мечтали как можно дольше обретаться в глубоком тылу и потому придирались по пустякам.

Кое-как нам удалось оправдаться, хотя Итин меня долго потом корил — почему я недостаточно дипломатично и рьяно защищал интересы УВСР, иначе говоря, плохо втирал очки.

Один момент в этой истории был достаточно характерен.

В числе ошибок исполнительной схемы указывалось, что пулеметная точка № 81 на месте не существует, а строил ее старший прораб Эйранов.

Когда мы с Итиным уезжали в Широкий Карамыш, враги Эйранова — комиссар Сухинин и старший прораб Коноров ликовали, два члена партии обвиняли одного беспартийного в очковтирательстве. Эйранов переживал это очень болезненно, и мне лично его было искренне жаль. Я ехал с тайным намерением как-то суметь оправдать Сергея Артемьевича, которого всегда уважал и ставил высоко.

Мне удалось очень легко доказать полную несостоятельность обвинений — придя в поле, я увидел, что хотя точка № 81 действительно не была выстроена, но зато стояла другая, соседняя — № 84, по которой сведения не давались. Следовательно, перепутали номера точек, а никакого очковтирательства не было. Однако Эйранов после всего этого долго не мог утешиться.

Во всей этой истории самым противным была та злоба и то злорадство недостойных соперников, желавших во что бы то ни стало подставить ножку порядочному человеку.

Из Широкого Карамыша меня совершенно неожиданно вызвали в штаб УВПС, находившийся в 20 км в селе Большая Дмитровка. Итин остался сдавать рубеж один.

Оказывается, меня вызвали помогать оформлению рекогносцировочных материалов по 2-му оборонительному рубежу.

Обстановку я застал самую тяжелую. Командиры-рекогносцировщики — человек 5 капитанов и старших лейтенантов, топографы, вызванные из всех четырех УВСР, работники техотдела — сидели в большой комнате — бывшем зале бывшей школы и с 9 утра до 4 ночи при свете нескольких реквизированных у местного населения ламп-молний, что называется — вкалывали.

Во главе всего этого шабаша находился начальник 1-го Отдела УВПС-100 капитан Баландин, о котором в дальнейшем я еще буду рассказывать, а также представитель верхов майор Гершевский.

Этот последний открыто говорил, что умеет руководить работой других, а сам никогда не работал. Он являлся только изредка, так как днем спал, а ночью дулся в преферанс с начальством из УВПС. Чаще всего он приходил около 3 часов ночи, иногда подвыпивший, и начинал резким нагло еврейским голосом крыть засыпающих и вконец измученных рекогносцировщиков. Все было необыкновенно срочно, секретно, все требовалось вычертить красиво и точно.

Естественно, что из-за такой напряженной спешки люди по пустякам ссорились и ругались друг с другом.

Единственным неунывающим был добродушный толстяк капитан Дементьев Николай Андреевич.

В полночь, когда все девушки-чертежницы отпускались спать, он начинал рассказывать неприличные анекдоты и многочисленные столь же неприличные случаи из своей жизни. Случаев этих и анекдотов он знал бесконечное количество и рассказывал их мастерски, чем отчасти разряжал напряженную обстановку, хотя производительность труда вряд ли повышалась от его рассказов. Между прочим, именно от него услышал я анекдот о том, почему еврей Хаим не поехал в Париж, который я иногда рассказываю дамам.

Жить я остановился у милейшего капитана Финогенова, с которым вместе и питался. Нам варила из нашего сухого пайка старушка, его хозяйка.

Вот из-за этого-то сухого пайка я чуть было не погиб.

Выехав в свое время с Итиным из Озерков, я взял продуктов на 10 дней, так как знал, что скоро должен вернуться обратно, а случилось так, что вместо штаба своего УВСР попал в штаб УВПС без аттестата, то есть без справки ф. № 12 о том, что я снабжен хлебом по такое-то число, крупой, мясом, сахаром, жирами, мылом, табаком по такое-то число.

Горе человеку, не имеющему аттестата! Теоретически его ожидает голодная смерть.

Именно в такое положение я и влип, когда явился в Большую Дмитровку.

Капитан Баландин меня крыл, что я медленно работаю, а я вместо работы все ходил по кругу — то в отдел снабжения, то в отдел кадров, то к секретарше начальника УВПС-100 Богомольца, то в плановый отдел, то в бухгалтерию, опять в отдел снабжения и т. д.

Везде приходилось ждать, нигде я толку не добивался, везде меня ругали, встречали как остолопа, нарушающего их покой.

Когда мой сухой паек кончился, два дня я жил на иждивении капитана Финогенова, а потом разрубил гордиев узел, то есть попросту удрал на попутной машине к себе в Озерки, побросав всю работу.

Потом мне рассказывали, что капитан Баландин хотел писать на меня рапорт, но капитан Финогенов энергично за меня заступился, и проступок мой остался без последствий.

Две недели спустя меня опять вызвали в штаб УВПС, позднее, уже в декабре я там побывал еще раза два, но теперь я был научен горьким опытом и каждый раз привозил с собой аттестат, составленный по всем правилам.

Во время таких поездок мне удалось близко познакомиться со всеми нравами, царившими в штабе УВПС-100.

Капитанов и старших лейтенантов-рекогносцировщиков там ни во что не ставили, тогда как бухгалтера, снабженцы, кладовщики, коменданты задирали носы так, словно были генералами. Денщик Богомольца считался более важной персоной, нежели начальник техотдела Бороздич или начальник 1-го Отдела капитан Баландин.

Взять на снабжение не имеющего аттестата простого смертного было невозможно, хотя одновременно на квартиры начальника УВПС Богомольца, начальника отдела снабжения Власова и прочей шатии открыто волоклись пудами и литрами масло, сало, спирт и прочее. Главный инженер Разин держался особняком и делал вид, что ничего не замечает.

Самой яркой и самой отталкивающей фигурой был самый главный начальник УВПС-100 Богомолец.

Громадный, насквозь пропитанный салом и спиртом, с выпученными бычьими глазами, толстый хохол, он от жиру едва двигался.

У Салтыкова-Щедрина некий градоначальник вместо мозгов имел в голове машинку, которая кричала «не потерплю!» и «разорю!».

Богомолец и этим не обладал, но зато, как лев, рычал страшно, свирепо и нечленораздельно. И тогда подчиненные, обезумев от ужаса, бежали выполнять приказания и действительно начинали работать усердно.

Подпись Богомольца состояла из одного лежащего на боку овала и нескольких запятых вокруг. Иные в этом овале усматривали нечто мистическое.

На меня Богомолец никогда не рычал, слишком я был для него мелкой сошкой. Но я слышал, как он рычал на других. И правда, это было очень страшно.

Своим рычанием он поддерживал дисциплину, и все громоздкая бюрократическая машина, называемая УВПС-100, хотя и со скрипом, но ехала вперед, выполняла и перевыполняла планы.

Вот что рассказывал капитан Дементьев.

Возвращался он как-то из командировки пешком с узелком за спиной и, подходя к Большой Дмитровке, издали увидел деревенскую баню, из которой вышел какой-то человек. Дементьев решил с дороги помыться. Он вошел в баню, которая оказалась только что вытопленной и пустой. Его удивили половики на полу предбанника, веничек на лавке, мохнатое полотенце на гвоздике и необыкновенная чистота везде. Он быстро разделся и начал мыться.

Вдруг на пороге появился бледный и дрожащий человек. Дементьев узнал холуя Богомольца, который, решив, что его падишаху негоже вытираться мохнатым полотенцем, отправился за мохнатой простыней. В его-то отсутствие и проник в баню Дементьев.

— Что вы делаете?! — завопил холуй. — Сюда идет сам начальник!

Дементьев выругался, но продолжал мыться.

Холуй, чуть не плача, стал умолять его уйти. Вдруг послышалось отдаленное рычание. Холуй убежал. Рычание раздалось возле самой бани и настолько грозное, что Дементьев не выдержал и, схватив в охапку свое белье, верхнюю одежду, шинель и сапоги, бросился стремглав голышом и где-то на огородах оделся.

Богомолец его не узнал.

Другой рассказ.

Богомолец вздумал вступить в партию. Садясь в машину, он увидел лейтенанта Спасского, человека очень скромного.

— Слушай, ты, — крикнул ему падишах, — дай мне рекомендацию и завтра же занеси ее секретарше.

Спасский явился к рекогносцировщикам и сказал, что скорее застрелится, а рекомендацию не даст. Через неделю он был отправлен в распоряжение штаба фронта, однако нашлись подхалимы, и Богомолец заделался большевиком.

Третий рассказ.

Как-то, пируя со своими подхалимами, Богомолец сильно захмелел и изрек:

— Какой я Богомолец — я ваш бог, это вы мои богомольцы.

Подхалимы одобрительно заржали.

УВПС-100 подчинялся УОСу-27, то есть Управлению Оборонительного Строительства.

Как-то, уже после войны, один бывший фронтовик мне сказал:

— Знаю я эти УОСы, их еще хаосами называли, там всегда ютилось много евреев.

Если УВПС можно было приравнять к полку, то УОС соответствовало дивизии.

Как раз во время моего пребывания в Большой Дмитровке ждали туда первого прибытия вновь назначенного начальника УОС-27 полковника Прусса.

Уже за несколько дней пошли об этом разговоры. С позором были выселены из одного дома два капитана-рекогносцировщика, туда явились девчата белить и мыть, комендант и его помощники потащили кровать, перину и какую-то мебель, принадлежавшую жителям села, снабженцы принесли таинственные кульки и бутылки. Сам Богомолец заглянул в этот дом.

Наконец прискакал вестовой. Едет!

Дороги были занесены снегом и потому полковник Прусс приехал в обшитой цветным плюшем кошеве, на четырех, запряженных цугом конях. Колокольчики и бубенцы звенели, сбруя сверкала серебром.

Весь личный состав УВПС вышел на сельскую площадь встречать своего повелителя. Если Богомолец рассматривался как божество, то что же представлял из себя полковник Прусс, которому подчинялось 3 УВПСа, следовательно, 3 божества?

Четыре подхалима с трудом выволокли из саней маленького человечка, одетого в длинную до пят медвежью доху, и потащили его к крыльцу.

На следующий день полковник Прусс в сопровождении блестящей свиты явился к нам в технический отдел.

Начальник отдела Бороздич дрожащим голосом отрапортовал:

— Товарищ инженер-полковник, техотдел штаба УВПС-100 занимается текущей работой. Рапортовал такой-то.

Я очень хорошо рассмотрел полковника Прусса. Это был небольшого роста еврейчик, с чарующе масляными, заплывшими жиром глазками, с брюшком, на коротких ножках в хромовых сапогах. Такие евреи встречаются десятками во всех учреждениях, на любых должностях, и никто не считал их происхождение божественным.

Однако 7 орденов (а в 1942 голу это было очень много) и 4 шпалы в петлицах доказывали, что еврей этот — начальство весьма высокое и заслуженное.

Полковник Прусс обошел все столы, со многими простыми смертными разговаривал самым обыкновенным, любезным и демократическим голосом и всех нас очаровал. Одного чертежника он даже покровительственно потрепал по подбородку. Впоследствии счастливцу советовали очертить подбородок химическим карандашом и не смывать следов прикосновения начальственных пальцев.

А вообще полковник Прусс, по мнению многих, действительно был весьма достойный, умелый, знающий командир и просто очень хороший человек, но такова была обстановка, что окружало его столько подхалимов.

До того как стать начальником УОС-27, он командовал саперной Армией и летом 1942 года, кажется, в районе Касторной, всю ее потерял и спасся лишь сам со своим штабом, на 75 % состоявшим из евреев.

На этом карьера его была кончена. Всю войну он так и оставался полковником и лишь перед отставкой получил звание генерал-майора.

В наш УВПС-100 он приезжал потом несколько раз. Злые языки говорили, что основною целью его приезда являлась необыкновенно мягкая вода в Большой Дмитровке. Да, действительно, в каждый свой приезд полковник мылся в бане. Вот только не знаю, кто ему тер спину.

Из Озерок в Большую Дмитровку обычно я ходил за 20 километров пешком. Однажды я шел один. Погода стояла хорошая, мороз был небольшой. Вдруг налетел вихрь с бураном, настолько неистовый и сшибающий с ног, что невозможно было идти. Я едва добрался до стога сена, случайно находившегося близ дороги, и спрятался под его защитой.

Снег мчался с невероятной быстротой крупными хлопьями. Ничего не было видно. Сквозь вой ветра я услышал недалекое гудение самолета, которое то стихало, то вновь возобновлялось.

Минут через 20 буранный шквал кончился. Вновь засверкало солнце, и я двинулся дальше, вдруг увидел на поле в разных местах три упавших самолета, один носом книзу, хвостом кверху, два других сидели на снегу прямо на брюхе.

Впоследствии я узнал, отчасти из газет, отчасти из рассказов жителей, что в буран попал целый полк истребителей, почти все самолеты вынуждены были сесть, а иные разбились, в том числе самолет командира полка известной летчицы Марины Расковой. В тот день двоих летчиков я видел в столовой УВПС, вот только не знаю — были ли у них аттестаты.

Расскажу еще один случай из этих моих путешествий в штаб УВПС.

Возвращались мы к себе в Озерки вдвоем с Итиным. Была морозная и тихая лунная ночь. Мы шли и разговаривали, никто нам навстречу не попадался. В голосе Итина слышалась легкая дрожь, и порой он отвечал невпопад. Я замолчал. Так мы и шли — впереди по снегу я, Итин сзади, ступая в мой след.

— Послушайте! Кто это? — вдруг испуганно крикнул он.

Я оглянулся, сзади нас шагах в двадцати, в стороне от дороги стояла большая собака, ее темная шерсть ерошилась.

— Собака, — неуверенно прошептал я.

— Послушайте, это волк! — испуганно выдавил Итин.

Он схватил меня за рукав полушубка, потом отпустил, потом забежал вперед. Дескать, если волк нападет на нас, то пусть на Голицына прыгнет в первую очередь.

Я оглянулся. Волк все стоял, худой, взъерошенный. На меня сверкнули два зеленых глаза… Я снял шапку и, неистово размахивая ею и крича диким голосом, побежал навстречу зверю.

Волк отпрыгнул и скрылся во мгле. Мы быстро зашагали, Итин впереди по запорошенной снегом дороге, я сзади — след в след. У него было слабое сердце, он шел, пыхтел и задыхался.

— Вот, вот, опять! — завопил он.

Да, в стороне от дороги беззвучно двигался темный, взъерошенный зверь с зелеными светящимися глазами. Трижды, дикими криками и размахивая шапкой, я отгонял его. Он отстал от нас, когда мы подошли к кухне участка Терехова, помещавшейся посреди поля в колхозном сарае.

Повар и девчата, чистившие картошку, ахали и охали, услышав наш рассказ.

Повар — здоровенный чернявый детина — поставил перед нами миски с несколькими кусочками холодного мяса, размером с конфетку каждый — такова была порция рабочего на завтрак.

Повар этот оказался Николаем Самородовым, впоследствии лучшим моим командиром отделения и близким мне человеком до самого конца войны.

— Нет, нет, мне не до еды, — отказался Итин дрожащим голосом и отставил миску.

А я съел и свою, и его порцию мяса, да плюс еще холодной каши и набил брюхо до отказа.

Мы двинулись дальше в сопровождении девчат и благополучно прибыли в Озерки. Я пошел домой, а Итин направился в штаб.

На следующее утро он меня встретил на крыльце штаба.

— Идите сейчас же к начальнику района! — крикнул он таким угрожающим голосом, что у меня сердце дрогнуло.

Я вошел в кабинет Зеге, предчувствуя взбучку. Но за что?

— Ответьте мне, — возбужденно бросил Итин, — кого мы с вами ночью видели?

— Как кого? — недоумевал я. — Волка видели.

Все бывшие в кабинете Зеге принялись хохотать.

— Это вы заранее договорились, — смеялся Николай Артурович.

Я узнал, что ночью, когда Итин явился в штаб, там шло совещание. Возбужденный, он рассказал о нашем приключении, но никто ему не поверил и его подняли на смех. Теперь он жаждал, чтобы я подтвердил его рассказ.

Как мы оба ни убеждали слушателей, как ни передавали разные красочные подробности, так нам никто и не поверил.

Читатель, неужели ты тоже считаешь, что все это я сочинил?

В нашем УВСР-341 нравы были достаточно простые, и такого грабежа, подхалимства, бюрократизма, как в УВПС-100, у нас не было.

Зеге имел четырех иждивенцев и, конечно, кормил их лучше, чем нас; злые языки трепали об этом постоянно.

Простому смертному попасть на прием к Богомольцу было практически невозможно, а Зеге принимал в определенные часы всех, внимательно выслушивал жалобы и стремился выполнить просьбу.

Мне и Некрасову трудно было заниматься в толкучке штаба, да и работа наша считалась секретной. Зеге приказал поставить наши столы в его кабинете, но под честное слово, что мы нигде не будем болтать о том, что услышим.

Так я смог ознакомиться со всей системой руководства Зеге. Его рабочий день равнялся 18 часам. Он вникал во всякую мелочь, при нем начальник отдела снабжения Гофунг был простой пешкой. Он сам распределял обмундирование, продукты. Из подохших с голоду колхозных коровьих и овечьих трупов и наших конских он организовал мыловарение и выделку кож, лечил чесотку у лошадей и у девчат, тщательно следил за питанием ИТР и рабочих, иногда сам составлял меню. Воровать при нем из кладовых и из столовок было практически невозможно. Ежедневно он сам выезжал на производство, где тоже вникал во всякую мелочь. И комиссар Сухинин, и главный инженер Карагодин при его единоначалии фактически тоже были пешками.

Горе было тому, кто уличался в каком-либо проступке. Зеге вызывал такого в кабинет и крыл немногосложно, но так, что тот выходил от него как ошпаренный.

У нас было много девчат. Иные наши работники забывали о своих законных женах и заводили так называемых ППЖ — то есть «походно-полевых жен». Случалось, они расходились и с этими временными, отбивали их друг у друга, ссорам и дрязгам не было конца.

Зеге неизменно вызывал легкомысленные парочки и начинал с ними говорить по душам, всячески стремясь наставить их на путь истинный. А Некрасов и я, наклонившись над своими столами, чертили и с интересом слушали.

Зеге сам проводил среди штабных политзанятия и говорил всегда убедительно и красноречиво. Таким он был и на совещаниях, приказы писал длинные и грозные. К полуночи он вставал и, расхаживая по кабинету, рассказывал Некрасову, Подозерову и мне разные интересные истории из своей жизни, а через полчаса говорил нам:

— А теперь, ребятки, спать! — И мы расходились, а он еще оставался.

Между прочим, зав. столовой ИТР нам рассказывал, что Зеге потихоньку ему шепнул, чтобы нам троим работникам техотдела — Некрасову, Подозерову и мне — накладывались порции побольше.

Питаться мы стали определенно лучше. Увеличился хлебный паек — вместо 600 граммов стали выдавать 800; однако мне все равно не хватало. Иногда удавалось урвать второй обед на участках старших прорабов Терехова и Американцева, к которым я был прикреплен. Иногда у меня оставалась крупа от командировочного сухого пайка, и хозяйка мне варила кашу.

Наконец, Некрасов и я нашли дополнительный источник добывания продуктов питания.

Озерковские колхозники к ноябрю рожь и пшеницу кое-как убрали, но просо убрать не поспели, как пошел снег. Деревенским ребятишкам и старухам было строжайше запрещено натирать просо вручную для себя, пусть добро погибает под снегом. А Зеге получил официальное разрешение от райисполкома на сбор проса. Он сформировал команду из слабосильных и из работников штаба за исключением главбуха, Итина, Некрасова и меня. Штабные возмущались, но шли, а хлыщеватый молодой бухгалтер расчетного стола Макаров вздумал отлынивать. Зеге публично назвал его пройдохой и погнал натирать просо.

Некрасов и я, воспользовавшись просяной кампанией, отправились якобы на проверку выстроенных огневых точек, а сами повернули на просяное поле, разумеется, не на то, где пыхтели штабные. Мы вкалывали там, разумеется, для себя, три дня подряд до мозолей на ладонях и натерли килограммов по 20 каждый. Впоследствии Некрасов нудно и долго толок просо по ночам в ступе, а я променял свое на пшено из расчета 3 к 1.

С просом же, собранным штабными, получилась осечка. Его набрали 3 тонны и повезли на районную крупорушку, а там какой-то уполномоченный главнюк из Саратова наложил на него арест как на незаконно собранное. Зеге пытался хлопотать, но выручить просо не смог.

Расскажу одну историю.

У меня пропала маленькая иконка Преподобного Сергия, с которой я никогда не расставался, она была на мне, когда в 1932 году я тонул в сибирской тайге. Уехав на войну, я ее носил в тайнике подкладки гимнастерки. Пропажа очень меня огорчила, но я молчал. Прошел целый месяц, и вдруг я неожиданно увидел ее у своего хозяина в киоте.

Дед мне сказал, что нашел ее на улице, и никак не хотел поверить, что икона моя. Тогда я сказал, что поперек лба святителя ногтем проведена черта. Икону вынули, убедились, что черта была, и отдали мне мою драгоценность.

Дед мне признался, что считал нас троих за нехристей-большевиков, я ответил, что таковым является лишь Некрасов, недавно подавший заявление в партию.

С того дня хозяева совсем по-иному стали относиться ко мне; то они открыто выказывали к нам неприязнь, как к насильственно к ним вселенным, а теперь стали разговаривать со мной по-человечески и, к великому удивлению Некрасова и Подозерова, порой угощали меня молоком и даже обедом.

А икона всю войну прошла вместе со мной, зашитой в тайнике гимнастерки. Кстати, на трупах многих наших военных находили в тайниках иконы или кресты.

Расскажу еще одну историю.

Я был прикреплен к участкам старших прорабов Терехова и Американцева, а Некрасов к участкам Эйранова и Конорова.

Кроме чисто топографических работ — нанесения построенных огневых точек на схему, мы должны были следить, чтобы все размеры по противотанковому рву и огневым точкам соответствовали бы чертежам.

Я уже упоминал, что Эйранов сам не умел руководить техникой работ и был слишком доверчив. Пока помощником у него являлся Мирер — инженер опытный и добросовестный — все шло хорошо, но Мирера куда-то перевели от нас совсем и вместо него Зеге назначил инженера Пылаева — человека легкомысленного и ленивого.

И Эйранов, и Пылаев на производстве почти не бывали и, в свою очередь, все строительство передоверили техникам и начальникам колонн мобнаселения. Наши кадровые стройбатовцы строили огневые точки и научились их строить хорошо, а мобнаселение копало противотанковый ров.

И вот как эти начальники колонн обманули наше руководство: они недокапывали ров на 40 см, но зато из выкопанной земли на 40 см поднимали бруствер. Глубина рва как будто получалась правильной, но многие огневые точки, расположенные за рвом из-за высокого бруствера, оказывались слепыми. А на границе нашего УВСР с соседним на дне рва получилась ступенька размером в те же 40 см.

Некрасов все это пронюхал, но вместо того, чтобы сообщить об этом, если не хотел Эйранову, то Зеге и Итину, он донес в Особый отдел. Живя вместе с ним, я видел, как он ночью при свете коптилки писал этот донос на нескольких страницах, но думал, что он пишет письмо.

Уполномоченный Особого отдела старший лейтенант Грязев, которому решительно нечего было делать, обрадовался этому грязному доносу чрезвычайно и повел следствие. Начались допросы, заварилась каша, которая грозила большими неприятностями Эйранову и Пылаеву.

Враги Эйранова и прежде всего старший прораб Коноров ликовали: опять поймали на очковтирательстве того, кто первым выполнял план.

Зеге очень ценил Эйранова и хотел во что бы то ни стало его выручить. Грязев, как и полагается таким людям, был тупица, и Зеге направил следствие на ложный след. Он говорил, что надо проверить прежде всего — все ли у Эйранова в порядке с точками, а обо рве упоминал вскользь.

Ночью рабочие ту проклятую ступеньку на дне рва сбили лопатами наискось и замаскировали снегом, а наутро Итин и я по поручению Зеге отправились на проверку. Оба мы были исполнены искреннего желания оправдать Эйранова.

Мы убедились, что все точки сидели на месте, а то, что из иных был плохой обстрел, мы свалили вину на свежевыпавший снег. И ров так был занесен снегом, что никто бы не смог разобраться — докопали ли его до заданной глубины или подсыпали бруствер.

Из УВПС прибыла комиссия в составе инженера Фрадкина и моего школьного товарища Красильникова. Водил их по участку Эйранова я. Какова действительная глубина рва, они не заметили. И мне не трудно было получить от них благоприятный официальный акт.

Таким образом, дело кончилось благополучно. Некрасов со своим доносом остался в дураках, но, зная о моем активном участии в этой истории, он с того дня остро меня возненавидел.

Однако Зеге вынужден был издать приказ и закатил Эйранову строгий выговор, а Пылаеву еще с предупреждением.

Ноябрьский приказ Сталина обрадовал всех бодростью своего тона, но за этой бодростью чувствовалось страшное недовольство действиями наших союзников, которые всячески оттягивали открытие второго фронта. Мы понимали, что 9/10 гитлеровской мощи напирает на нашу страну.

Под Сталинградом шла насмерть упорная, тяжкая битва. Газеты о ней много писали, и все же они преуменьшали ту истинную героику сражений, о которых я слышал впоследствии несколько совершенно легендарных и потрясающих рассказов.

В 20-х числах ноября были опубликованы известия, которые нас всех просто потрясли. Мы рассматривали карту той блестящей и гениальной операции, когда выдвинулся один из наших лучших полководцев, бывший заключенный Рокоссовский.

В Сталинграде враг попал в глупейшую ловушку, и весь декабрь кольцо наших войск все крепче и все неотвратимее сжималось вокруг него. Танковая армия Манштейна не смогла выручить армию фон Паулюса и покатилась на запад от Дона и по Кубани.

У нас в глубоком саратовском тылу настроение сразу поднялось, как будто можно было впервые сказать:

— Да, хотя и неопределенно далеко и туманно, но конец виден!

Мобнаселение было распущено по домам. Работать мы стали не столь напряженно, не по 12, а по 8 часов в сутки.

И тут впервые несколько человек получили разрешение съездить к себе домой за теплыми вещами.

Попросился и я, но Зеге категорически отказал, так как из УВПС только что прибыла бумажка с требованием перевести меня туда, а Зеге, сославшись на мою чрезмерную перегруженность, оставил меня при штабе.

В числе прочих ехала в Москву и жена Терехова. Я попросил ее зайти к моей сестре Кате. Последние два месяца я не имел никаких известий ни от родителей, ни от жены и никак не мог наладить переписку.

Я написал письмо — просил прислать совершенно невозможные вещи вроде одеколона, туалетного мыла, шерстяных носок и даже валенок, но потом, чувствуя, что переборщил, приписал, что, в сущности, ничего мне не нужно, кроме вестей из дома.

Недели через две жена Терехова вернулась обратно, всем москвичам она исполнила поручения, всем привезла если не подарки, то письма, а мне объявила:

— Ну и хороши ваши родные! Вышла мрачная старуха (это была свекровь моей сестры Кати) и даже на порог меня не пустила.

Жена Терехова сказала это при всех в штабе. Слушатели захихикали, злорадно на меня поглядывая.

А спустя несколько дней я получил от Кати письмо, что еще месяц назад скончался мой отец. Он умер от старости и от плохого питания в Новогирееве, у сестры Маши, которая незадолго до того перевезла к себе родителей из Дмитрова. Об отце ничего рассказывать не буду, о нем расскажут 700 страниц его интересных воспоминаний, которые он довел до 1916 года.

Всю первую половину войны я был молчалив и угрюм, а тут совсем углубился в себя, ни с кем не разговаривал, только жадно набрасывался на газеты. Наконец получил письмо от жены. Жена и дети жили под Ковровом в колхозе вполне благополучно. Я очень тосковал по сыновьям, оставаясь один, начинал разговаривать с ними вслух, звал их по именам. Только при встречах с капитаном Финогеновым немного отводил душу.

Знаю, что за мою отчужденность многие меня не любили.

Межлу тем у нас произошло разделение на овец и на козлов. Все наше начальство получило воинские звания: Богомолец стал майором, Итин капитаном, оба главные инженера УВПСа — Разин и наш Карагодин, как рядовые необученные, стали старшими лейтенантами, так же как и все наши старшие прорабы — Терехов, Эйранов, Американцев и Коноров. Кое-кто также получил по 2, по 3 кубика.

Многие были довольны, многие чувствовали себя обиженными. Эйранов, например, мне жаловался:

— Вот, на шестом десятке жизни стал юношей-лейтенантиком.

Разину при его размахе и талантах и двух шпал было мало.

Мы — средний техперсонал — никаких званий не получили, но нам объявили, что мы теперь военнослужащие и судьба наша скоро выяснится. Это неопределенное «скоро» длилось всю войну, паек и денежное вознаграждение мы получали согласно должностей, офицерские, но так и остались без звания и без погон на всю войну.

Когда же я демобилизовался, военком Краснопресненского района красным карандашом написал «Солдат»! А большего мне и не нужно было. Однако, когда после войны я заполнял анкеты, то всегда затруднялся ответить на вопрос: «Каким военкоматом вы были призваны?» И бдительные начальники отделов кадров усматривали в моем ответе сокрытие какого-то изъяна. Никакого изъяна не было, подавляющее большинство работников всей нашей системы УОС — ХАОС после войны также затруднялись отвечать на этот вопрос.

Стройбатовцы стали рядовыми красноармейцами. Сержантов, старших и младших лейтенантов на первых порах у нас совсем не было.

Все мы принимали присягу. Принимал ее у нас сам Зеге, который тоже никакого звания не получил. Но тут действительно была виновата его анкета, так как он был эстонец. Положение его как начальника УВСР пошатнулось, так по крайней мере зашептали его ненавистники.

Наконец появились первые награждения. Пока на весь УВПС дали только 8 медалей «За боевую доблесть». В числе награжденных неожиданно оказался и Некрасов, который ничем не выделялся, но еще на Смоленском рубеже работал у Богомольца. А так как этот последний почти никого не знал по фамилиям, он и внес в список Некрасова.

Еще в нашем УВСР-341 в число награжденных попал бригадир Дронов Тихон Иванович. Был он типичный герой для кинооператоров и авторов производственных романов — высокий, с большими усами и вообще хороший работник, но пройдоха первостатейный, и еще до войны работал на строительстве у Богомольца.

Отправился он за медалью в жутких лохмотьях и лаптях, а награды должен был вручать сам полковник Прусс.

Когда Тихон Иванович предстал в таком виде перед светлыми очами Богомольца, тот неистово зарычал, но приказал одеть его с головы до ног и выдать валенки. А потом выяснилось, что Дронов всех перехитрил, у него были и валенки, и обмундирование, но ему захотелось, кроме медали, получить еще второй комплект одежды и обуви. А Зеге получил за него нагоняй.

Строить в декабре оборонительные рубежи в Саратовской области потеряло всякий смысл. Мобнаселение, не докопав противотанкового рва, было отпущено. Кроме техперсонала, все наши кадровые моложе 40–45 лет и физически здоровые были отправлены в действующую армию.

Людей у нас осталось совсем немного. Работали в основном над усовершенствованием огневых точек — строгали доски в амбразурах, вырубали ниши для снарядов, устанавливали у каждой точки специальный сортирчик.

А потом, якобы для повышения квалификации техников и плотников, затеяли строить показательный дзот-монстр. Для этой цели выбрали крайнюю хату в Озерках. Снаружи была обычная хата с окошками, с крышей, с воротами, но если начальство заходило во двор и особенно если отворяло дверь в хату, то просто замирало на пороге.

Внутри разобрали пол, в стенах пробили амбразуры, а посреди построили два соединенные между собой грандиозные, до половины окон сооружения в пять накатов бревен каждое, да еще с промежуточным слоем камней. Весь двор был ископан ходами сообщений, из погреба сделали третий дзот, из хлева — землянку, только уборную оставили на месте.

Все приезжавшие, в том числе и полковник Прусс, ахали и восхищались. А в это время доведенная чуть ли не до сумасшествия хозяйка и ее полураздетые дети сидели на печке и плакали. Чтобы выйти на улицу, им приходилось карабкаться по накатам, потом по шатким мосткам перебираться через пропасти.

Инициаторы всей постройки: главный инженер Карагодин, начальник техотдела Итин и старший прораб Терехов — получили в приказе по УВПС благодарность.

На усовершенствовании огневых точек и на дзоте-монстре работало не более двадцати человек. Чем занять остальную освободившуюся рабсилу?

Тогда-то придумали децзаготовки, о которых в официальных исторических трудах и в военных романах вряд ли упоминается, но которые во всех воинских частях — строевых и тыловых — сыграли во время войны большую, отчасти положительную, отчасти развращающую роль.

Зеге отправил квалифицированных рабочих — плотников, слесарей, жестянщиков, сапожников, портных по соседним деревням, и там для колхозов и для отдельных граждан строились скотные дворы и дома, чинилась посуда, часы-ходики и швейные машинки, тачались сапоги и шилась одежда. А за это особо доверенные лица получали не деньгами, а исключительно натурой — картошкой, поросятами, телятами, курами, овощами, крупой, салом, маслом и т. д.

Вряд ли существовали приказы, указывающие эти взаимовыгодные операции, но распространены они были весьма широко.

Зеге сам руководил доверенными лицами и тщательно следил, чтобы минимальное число продуктов попадало бы на сторону, а все бы шло в центральную кладовую. Кормиться мы стали заметно лучше, в нашей столовой ИТР появились бифштексы, жареная картошка, щи со сметаной. Делались запасы продуктов.

Приближался Новый 1943 год. Зеге с помощью продуктов, добытых на децзаготовках, задумал его отметить самым грандиозным образом.

Несколько девчат под командой его жены еще дня за три до торжества начали украшать самое просторное здание в селе — школу. К ним отправили несколько помощников, в том числе и меня. Мы прибивали на стенах еловые ветки и красные ленты с лозунгами, прославлявшими великого Сталина, таскали и устанавливали столы и стулья.

Зарезали корову и из нее принялись готовить всевозможные кушанья.

Был приглашен весь технический персонал штаба УВСР и участков, все штабные работники, все бригадиры, из местных жителей — предсельсовета, предколхоза, директор школы, учителя — всего 124 человека. Так как многие хотели отмечать Новый год в узком кругу, торжество было назначено на 30 декабря.

В большом зале расставили столы покоем. Все уселись. Хлеба на столах были навалены горы, перед каждым приглашенным стояла миска и пустая кружка, но подавать кушанья не начинали.

Я заметил, что Зеге был очень расстроен, он не садился на председательское место, то выходил на улицу и всматривался в ночную мглу, то входил обратно.

И вдруг распространилась ужасная весть: кушаний нажарили, наварили, напекли массу, а вина нет нисколечко. Еще три дня назад начальник отдела снабжения Гофунг сам отправился в УВПС за спиртом, которого обещали выдать что-то очень много. И вот, Гофунг пропал. А между тем кто-то, прибывший накануне из Большой Дмитровки пешком, рассказывал, что видел, как везли в санях целую цистерну. Куда же делся Гофунг?

Пришлось начать торжество без «горючего».

Зеге открыл торжественную часть. Он говорил, как всегда, красиво и горячо, помянул о Сталине, без того нельзя было тогда обойтись, назвал имена наших стахановцев, говорил о грядущих победах на фронтах, о втором фронте и еще о многом.

После него комиссар Сухинин, недавно получивший три кубика, говорил, пересыпая свою бесцветную речь великими, всем набившими оскомину, цитатами.

Потом встал один из лучших бригадиров — пожилой стройбатовец Евменов. Он сказал о своей оставшейся на Смоленщине семье, о которой он ничего не знает, обещал трудиться не покладая рук и бороться до победного конца, не щадя своей жизни. Многие, слушая его речь, прослезились.

Потом выступил техник Сысоев, маленький, близорукий, подслеповатый юноша. Блестя стеклами очков, он вертелся туда и сюда, то завывал, то звенел тоненьким голоском очень трогательно и с чувством и кончил свою речь словами, что готов умереть за Родину — за Сталина.

Сейчас, вспоминая о тех выступлениях, я отвечаю самому себе на вопрос — какими силами мы выдержали и победили в ту войну? Волею судеб все эти выступавшие оказались в тылу. Сейчас они мне представляются как бы обобщенными типами. О тусклом комиссаре Сухинине поминать не стоит. Комиссары заполнили труды историков и военные романы, а на самом деле в начале войны большая их часть драпала первыми и во время всей войны комиссары (замполиты) никогда не играли такой роли, как в книгах.

Вот Зеге на фронте и с военным образованием мог быть таким, как наши лучшие полководцы, хотя многие из них перед войной или даже в начале войны томились в концлагерях.

Таких, как Сысоев, только не близоруких, но столь же беззаветно преданных, отчаянно храбрых, было на войне множество и среди сыновей рабочих и колхозников, и среди сыновей врагов народа и сыновей дворян. Они без колебания шли «За Родину — за Сталина», шли в атаку, зачастую гибли зря и становились героями, живыми или мертвыми.

И наконец, Евменов, потомственный крестьянин, бригадир колхоза. В начале войны он, как стройбатовец, прошел пешком от Смоленщины до Тамбова, потом его привезли в Вязьму, откуда опять пешком добрался он до Горького, далее возили его в Боголюбове, под Дмитров, под Задонск, привезли под Саратов. Он кормил вшей, голодал, ходил в лаптях и лохмотьях, но терпел и всюду работал не покладая рук, а при случае мог урвать лишний кусок для себя и для своей бригады. На такой вот, на «серой скотинке», нечеловечески многотерпеливой, выносливой и осмотрительно храброй вся наша страна держалась и на фронте, и в тылу. Только не хочется Родину называть СССР, а назову, как в детстве привык: Россия-матушка, кровью умытая…

Когда Сысоев кончил свою речь, некоторое время все молчали. Вдруг снаружи послышался шум. Думая, что это привезли спирт, Зеге выскочил из-за стола.

Нет, приехал с дальнего участка на нескольких санях Эйранов со своим техперсоналом и бригадирами. Они вошли в зал. Впереди шел Пылаев с гитарой, за ним техник Карцев, за ним сын Эйранова Виктор, дальше теснились остальные.

Первые трое запели. Песенка была дурацки веселая про «аистенка с бородавкой на левой ноздре» и со звучным дурацким припевом. Трио спело на бис, потом спело песенку про четырех капуцинов, содержания несколько фривольного. Я и раньше слышал их чудесное пение, но для многих оно явилось неожиданностью. Успех певцы имели потрясающий, и все оживились, повеселели, хотя и без спирта.

Наконец девчата стали носить кушанья. Всего было 7 блюд, в том числе пельмени, числом в несколько тысяч, котлеты и даже мороженое. Произносились тосты и чокались… чаем.

Потом начались танцы под гармошку, в которых я не участвовал. Мне было очень грустно, я чувствовал себя одиноким среди общего веселья и вскоре ушел спать. Танцы продолжались до утра.

На следующий день после обеда я отправился в Большую Дмитровку, куда меня приглашал на встречу Нового года капитан Финогенов. С собой я нес порядочный кусок мяса и настоящий кофе.

По дороге мне встретились сани действительно с цистерной спирта. Не только Гофунг и возчик, но даже лошадь были вдребезги пьяны. Оказывается, они заблудились еще в позапрошлую ночь и приперли в какую-то деревню на краю света.

Гофунг мне впоследствии рассказывал, что Зеге его крыл столь яростно, что бедный еврей решил — застрелит его разгневанный начальник.

Уже в темноту я добрался до Большой Дмитровки. Постучался в дверь хаты, где жил милейший Афанасий Николаевич.

У него уже были гости — незадачливый сын саратовского протоиерея Михаил Николаевич Ивановский и Костя Красильников.

Хозяйка забрала мое мясо и стала его жарить; она поставила на стол картошку, соленые огурцы, еще что-то. В УВПСе всем выдали по 150 граммов спирту, каковой и был разделен по-братски.

Так вчетвером мы встретили Новый год. До утра за спиртом и за самоваром засиделись, вспоминая прошлое, мечтая о будущем, и были полны самых радужных надежд.

И Костя, и я всегда были молчаливы, а Афанасий Николаевич, наоборот, любил поговорить. Он рассказывал о жене, выдержавшей ленинградскую блокаду, как она чуть ли не за кило хлеба продала всю мебель красного дерева, приобретенную когда-то за целый год халтуры по совместительству. Потом жену в полумертвом состоянии вывезли из Ленинграда, а все имущество пропало.

— Нет, мебель красного дерева мне не жалко, — говорил Афанасий Николаевич, — а жалко спиннинга из настоящего цейлонского бамбука, вываренного в пальмовом масле. Все я приобрету, но такого спиннинга мне не достать.

И пошли бесконечные рассказы про рыбную ловлю, про охоту… Мы легли спать уже утром.

2-го января к вечеру я вернулся в Озерки. И тут меня ошарашила новость.

Но об этом я расскажу в следующей главе.

Глава девятая

Калмыцкие степи

После Нового года я благополучно вернулся к себе в Озерки. И тут узнал о приказе: работы свертываются, как можно скорее пешим порядком, а также на машинах и лошадях отправиться за 400 километров и приступить к строительству рубежей между Камышином и Сталинградом.

Зеге созвал расширенное совещание, прочел этот приказ, в котором ясно и просто было изложено: такого-то числа сняться с места, двигаться туда-то, через такие-то пункты, по дороге получить в Саратове по нарядам столько-то бензина, продуктов, фуража.

А реальным было то, что 400 человек сидели в занесенном буранами селе, что до Саратова было 70 километров, что снегу намело по самые крыши домов и по самые кузова автомашин, давно томившихся в бездействии, что все 20 лошадей из-за чесотки приходилось подвязывать, что вся молодежь ушла в армию и осталось полсотни штабных работников, плюс начальство, плюс полсотни девчат, частично беременных, частично больных чесоткой, да плюс две сотни пожилых стройбатовцев, в лаптях, в лохмотьях, все старички, лишь за последний месяц начавшие питаться чуть получше, старички — с ревматизмом, с язвами желудка, с геморроем, с килами, старички, у которых никакие бани не могли вывести полчища вшей.

Зеге в тон приказу спокойно и твердо разъяснил — как думает начать поход, который уже кто-то успел назвать «Ледовым». Нужно сперва прочистить дорогу, потом пробиться в Саратов, потом идти по тракту вдоль Волги, делая по 20 км в день.

На следующее утро вышли чистить дорогу. В рыхлом снегу прокапывали траншеи иногда больше метра глубиной. Два дня работа кое-как двигалась, на третий поднялся такой буран, какой бывает только в Поволжье. За 20 метров ничего не было видно. Сверху, снизу, с боков со свистом и воем сыпало и било сплошными колючими хлопьями снега. О таком буране писал еще Пушкин.

Каким-то чудом из УВПСа пробрался пешком весь обледенелый нарочный с громовым приказом: вычистить дорогу за три дня, на четвертый выступить.

Зеге разослал всем старшим прорабам еще более громовые приказы. Прорабы погнали людей. Люди обмораживались, копали, перекидывая тысячи кубов снега, но траншея моментально вновь засыпалась.

Возвращаясь с трассы, Зеге ходил по кабинету, злой, как сам сатана, и словно хотел каждого приходящего изрубить на куски.

Мы с Некрасовым сидели в уголку, едва дыша, и чертили цветными карандашами красивые исполнительные схемы БРО, которые вряд ли кого теперь интересовали.

И вдруг новый обледеневший нарочный и новый приказ: строительство Камышинского рубежа отменяется, ждать особого распоряжения, дорогу продолжать чистить и в трехдневный срок закончить. В распоряжение УВПС направить главного инженера, одного из старших прорабов, одного снабженца, одного топографа, снабдив всех продовольствием на 1 месяц. Внизу была таинственная приписка: «для выполнения особого задания командования фронта».

У меня сердце екнуло: кого Зеге пошлет — Некрасова или меня?

Я всегда радовался переменам и путешествиям. Наверное, во мне жила прежняя изыскательская жилка и где-то теплился еще не затухший любознательный писательский огонек. Но ведь Некрасов медалист, имеет блат у самого Богомольца.

Зеге поступил мудрее Соломона: он решил отправить нас обоих, а там в УВПСе разберутся.

Наш главный инженер Карагодин был болен, поэтому за начальника был назначен старший прораб Терехов, снабженцем должен был ехать Гофунг.

Зеге расщедрился: кроме основного пайка, он приказал каждому выдать еще по 2 кило сала, по кило масла и по 2 кило сахара.

До глубокой ночи бухгалтера нам выписывали продукты, потом мы их невыносимо долго получали при свете фонарей. А на следующее утро с санями, запряженными рыженькой клячонкой, двинулись в Большую Дмитровку. У каждого багажа было не менее чем по два пуда — личные вещи, законно полученные продукты и продукты, раздобытые на стороне, вроде нашего пшена.

Метель успокоилась. Восходившее солнце злыми лучами озаряло нетронутую снежную равнину. Выражаясь языком Пришвина, каждый сугроб напоминал непомятую лебединую грудь и был по-своему прекрасен своей нетронутостью и чистотой.

Одетый очень тепло — в ватник, в полушубок, в ватные брюки-инкубаторы, обутый в валенки, я весело шагал за санями. Что меня ждало в будущем — я не знал, но знал, что это неизвестное будущее было заманчиво и интересно.

Долговязый Терехов, только что распростившийся с плачущей женой, угрюмо шел сзади меня, еще сзади шел молчаливый Некрасов. Последним по проторенному следу шагал низенький Гофунг. Своим горбатым красным носом и острым подбородком он был похож на щелкунчика и сосредоточенно шевелил мясистыми губами.

Всего, вместе с возчиком, нас было пятеро.

Терехов решил, что торопиться нам нечего. Хотя не было еще и полудня, проехав 12 километров, мы остановились ночевать в деревне Ключи.

Я тотчас же распаковал свои богатства и, намазав на белый хлеб сантиметровый слой масла, с наслаждением стал уплетать.

— И вам не жалко тратить столько масла! — всплеснул руками Гофунг.

Терехов засмеялся протодиаконским басом:

— Да ведь за войну он, может быть, первый раз ест вволю!

Мы сели долго и нудно играть в дураки. Некрасов в партии с Тереховым, Гофунг со мной. Мой партнер за каждый мой ход набрасывался на меня с воплем:

— Ну, почему вы так пошли? Ну, для чего вы подкинули?

Залегли спать вповалку, а на следующее алмазное утро двинулись дальше и к обеду прибыли в Большую Дмитровку.

Там царило необычное оживление. Штаб УВПС-100 размещался в нескольких домах — в бывшей школе, в бывшем сельпо, в бывшем правлении колхоза. По всем направлениям бегали снабженцы, бухгалтера и прочие. У крыльца отдела кадров толпился народ. Везде виднелись розвальни, груженные всякой всячиной. Лошади фыркали и, весело тряся мордами, хрустели сеном.

Сам Богомолец изредка выходил на крыльцо и свирепо рычал. И тогда люди начинали носиться проворнее, а лошади удивленно поднимали морды.

Я разыскал капитана Финогенова, который меня заверил, что поеду, конечно, я, что о Некрасове не может быть и речи. На мой вопрос — куда мы едем и зачем, он махнул рукой и ответил:

— Едем куда-то в калмыцкие степи, а зачем — это второстепенное дело. Начальство за нас что-нибудь надумало.

Через полчаса он вновь встретил меня и смущенно сказал, что сам Богомолец меня вычеркнул из списка и вписал Некрасова.

Вот так-так! Обидно будет возвращаться обратно. Меня утешало только внеплановое приобретение масла, сала и сахара.

Ко мне подошел Некрасов и запинаясь сказал, что комиссар запротестовал — ему ехать нельзя, ведь его принимают в партию и он сегодня отправляется в УОС получать партбилет. Да, конечно, партбилет куда важнее «особого задания».

А через всю площадь гремел зычный голос Терехова:

— Голицын, скорее в отдел кадров! Получай командировку!

Через полчаса я вышел на площадь, размахивая не помятым, как лебединая грудь, командировочным предписанием:

«Предлагается старшему топографу такому-то ехать… Об исполнении донести. Срок командировки 2 месяца…»

И внизу подпись Богомольца — лежащий на боку мистический овал и три рогульки.

А какие, тогда уже ставшие легендарными, населенные пункты перечислялись! Еще так недавно весь мир с трепетом читал эти названия: Котельниково, Абганерово, Аксай, Тундутово… И сейчас у меня хранится тот вконец истрепанный листок…

Смеркалось. Я собирался ночевать у капитана Финогенова и угостить его своими богатствами. Но ко мне подошел Терехов и сказал басом:

— Ну их ко всем чертям! Поедем дальше.

До Саратова было 70 километров. Мы шли, как и вчера: впереди рыженькая, сонная клячонка, за ней закутанный в бабий платок столь же сонный стройбатовец-возчик, потом, гордо посматривая на усыпанный звездами небосклон, шагал я в лохматой шапке и в полушубке, потом шагал сутулый долговязый Терехов, а несколько поотстав, хромая на обе ноги, ковылял Щелкунчик-Гофунг. Из всех наших красных носов свисали длинные сосульки.

Переночевали в следующей деревушке с поэтичным названием — Золотая Долина. Предколхоза нас вселил силком в какую-то избу. Хозяйка, неистово ругаясь, не только не дала подстилки, но утром не допустила ни к умывальнику, ни к ведру с водой. И хоть она затопила печку, но сало поджарить мы вынуждены были в соседней избе.

Терехов и я смеялись, а Гофунг громко негодовал.

Тем же порядком мы двинулись дальше и шли за санями весь день. Остановились ночевать в последней деревне перед Саратовом.

Гофунг объявил, что он хороший повар, и потребовал соединения всех наших продуктов. Сдуру я отдал ему также свои 6 кило пшена.

Он сварил какое-то месиво из муки и сала, которое подгорело. Терехов все ехидничал, а я позавтракал с аппетитом и вышел на улицу к лошади.

Жгучий холод охватил меня. Накануне было ясно и морозно, хотя тихо. А сейчас к 30° мороза добавился ветер. Вернувшись, я достал из своего мешка одеяло и по-бабьему закутался с головой. Гофунг и возчик поступили точно так же. А старший лейтенант Терехов не пожелал поганить одеялом свои недавно полученные кубики в петлицах и только опустил уши у шапки.

И снова мы двинулись дальше. До Саратова оставалось еще 25 километров — без жилья, без деревца.

Этот переход был одним из самых тяжких в моей жизни. Несмотря на одеяло и шапку, ветер и холод пробирали мое лицо и голову. Терехов долго терпел, но потом тоже достал одеяло и закутался. Здесь в безлюдье, да на таком ветру некому было показывать свои новенькие кубики.

Рыжуха наша вся заиндевела. Мы боялись, что она упадет. Нет, ничего — все так же сонно и невозмутимо шагала вперед, на ее веки намерзли комья льда.

И мы сами, закутанные по-бабьи, превратились в обледенелые глыбы. Я оставил открытой только узкую полоску поперек глаз.

А ветер налетал все резче и жгуче, пронзал холодом насквозь. И направо, и налево, и впереди, и сзади белел только ровный снег, да вереница телеграфных столбов тянулась вдоль дороги. Мы шли молча, да едва ли я смог бы пошевелить челюстью.

Во второй половине дня перевалили через водораздел Дона и Волги. Скоро показались первые домики Саратова. Выбрав хату, из которой клубился дымок, мы завернули лошадку и зашли погреться. И тут я обнаружил, что отморозил полосу лица — оба виска и переносицу.

Закусили крепким мороженым салом, выпили горячего чаю. В тепле у Гофунга развязался язык.

— Ну, скажите, пожалуйста, вы люди молодые — это я хорошо понимаю. Ну, а я старый человек — за что должен переносить такие лишения, такие муки?

Бедный потомок героев Шолом-Алейхема старался нас разжалобить, а Терехов и я только перемигивались.

Подзаправившись и накормив лошадку, мы поехали дальше, спустились с горы в самый город и долго блуждали по улицам, разыскивая базу нашего УВПСа. Гофунг там бывал несколько раз, и возле базы у него была знакомая хозяйка, некая тетя Фрося. Но от холода у него отшибло память, и потому мы попали к этой хозяйке уже в темноту и обнаружили, что там уже набилось человек пятнадцать наших же работников.

Тетя Фрося была проворная старушка. Она не отказывала никому, брала с каждого по десятке за место на полу и беспрерывно ставила самовары.

В Саратове мы прожили три дня и бездельничали. Я ходил по городу. Базар был скудный, а цены непомерно высокие. Хлеб стоил 120 рублей кило. Впрочем, на деньги продавали неохотно, больше меняли продукты на одежду. Картинная галерея была закрыта. К моему удивлению, закрылся и краеведческий музей по случаю переоборудования его в собор. Наступил краткий период, когда Сталин вздумал заигрывать с церковью.

Побывали мы однажды в цирке. Дрессированные собачки были жалкие и голодные. Такие же голодные и жалкие клоуны совсем не смешно высмеивали Гитлера. Гофунг в фойе, прельстившись бутылкой коньяку и 4 поллитровками водки, взял за 150 рублей три билета в беспроигрышную лотерею и, к своему великому негодованию, выиграл наконечник для карандаша, пуговицу и школьный пенал.

Начальство беспрерывно и весьма секретно совещалось. Несколько раз вызывали Терехова. Возвращался он поздно ночью, а утром за завтраком молчал. Где-то решалась наша судьба, что-то подсчитывалось, изучалось, планировалось. Подъезжали все новые и новые работники из всех четырех УВСРов и из УВПСа. От нас прибыли — старший лейтенант Американцев, молодой техник Тимошков и в качестве повара холуй Терехова — некий верзила Гавриков.

Всего собралось человек 60, из них половина устроились ночевать все у той же гостеприимной тети Фроси.

Это был, можно сказать, цвет нашего УВПС-100. Весь Первый отдел, то есть рекогносцировочный, во главе с начальником отдела капитаном Баландиным был налицо. Прибыли худенький капитан Финогенов, веселый толстяк Дементьев, долговязый капитан Пеньшин, чернобородый капитан Москаленко, молчаливый капитан Сергиевский и еще несколько лейтенантов и старших лейтенантов. От каждого УВСРа было по 2–3 капитана и старших лейтенанта, по одному топографу и еще сколько-то снабженцев, холуев, агентов и прочей братии.

Во главе всего этого предприятия стоял главный инженер УВПС-100 всеми уважаемый грозный начальник Николай Васильевич Разин, недавно произведенный в капитаны. В заместителях у него ходил капитан Скворцов, бывший в 20-х годах знаменитым футболистом.

Наконец был назначен день отъезда: 18 января в 8 ноль-ноль.

Накануне вечером сделалось известно, что нам дают 3 трехтонки, из них лишь одну, крытую брезентом.

Началась погрузка. Одну машину загрузили бочками с горючим; другую — мукой, крупой, хлебом, разными ящиками; третью, крытую брезентом, заложили по стенкам бараньими тушами.

Из всех 60 человек Разин сам отобрал 20, в основном командиров-рекогносцировщиков. От нашего УВСР-341 в список попали Терехов, Гофунг и я. Все мы должны были ехать на машинах, я лично — на открытой.

Но насколько это было быстрее, интереснее и комфортабельнее, чем двигаться поездом в теплушках. Я был очень доволен и горд. Кроме меня, из топографов попал в счастливцы представитель УВСР-343 Болезнов.

Итак, правда, не в 8 ноль-ноль, а в полдень мы медленно выкатились из ворот базы и, проехав через весь город, спустились на лед Волги. Переправившись на левую сторону реки, мы попали в Энгельс — бывший совсем недавно столицей Республики Немцев Поволжья. Однако в дружбе народов, закрепленной сталинской конституцией, оказалась трещина, и потому мы увидели дома сплошь заколоченные, с разбитыми стеклами, а улицы были занесены снегом и почти без людских следов.

Ехали мы мимо частых деревень, и там тоже дома стояли заколоченные, а дома были добротные, часто двухэтажные, или каменные, или срубленные из толстенного леса, с тесовыми или железными крышами. Каждый дом окружали крепкие ворота, заборы, сараи, хлева, видно, поставленные на десятки лет. Позади заборов виднелись фруктовые сады, а в палисадниках росли кусты и деревья. На полях стояли многочисленные стога соломы и сена. На краю каждой деревни находились обширные скотные и конные дворы. По всем признакам еще недавно тут жили трудолюбивые люди, создавшие крепкие и богатые колхозы.

Остановились в одной деревне пообедать. Поленом я отбил дверь первого попавшегося дома, вошел. В двух комнатах валялась перекувырнутая мебель, с виду совсем не крестьянская — дубовые столы, ореховые резные шкафы, кресла. На полу была рассыпана битая посуда, стекло, бумажки, книги. Я поднял одну в кожаном переплете с тисненным золотом заглавием: «Goethe's Werke Faust 2-te Teil». Комментарии излишни.

Мы поехали дальше на юг вдоль Волги. Стали попадаться русские деревни с невзрачными глинобитными хатенками под соломенными крышами; деревни раскинулись на голых местах, без деревьев и палисадников, с плохими колхозными постройками.

На мне было одето, начиная от нижней сорочки и кончая одеялом и казенным брезентом, всего 12 одежек. И все же, сидя на бочках, продуваемый ветром и морозом, я жутко мерз. На третий день, когда часть бараньих туш переехала в наши желудки, а часть была украдена из-под носа очередных нерадивых ночных дежурных, я пересел в крытую машину, где было очень тесно, но сравнительно теплее.

Навстречу все чаще и чаще попадались машины, многих обгоняли мы, многие обгоняли нас. На юг шли тяжело груженные, на север — порожняк. Нас обогнал на легковой машине полковник Прусс. Он вылез, одетый в длинную медвежью доху, приветливо помахал нам ручкой, забрал от нас капитана Разина и помчался дальше.

Наконец, на четвертый день, в сумерках из-за Волги стал доноситься глухой рокот. Чудесные фейерверки играли на небе. Чем дальше мы ехали на юг, тем громче слышался беспрерывный рокот. Казалось, множество мальчишек бегали и прыгали по железной крыше.

Там, напротив нас, на правом берегу Волги шел спектакль, за которым тогда с содроганием следил весь мир. Как раз начался 5-й акт трагедии под названием «Сталинград».

Ночевали мы очень плохо, все вповалку на полу холодного барака. Следующее утро было морозное и туманное. Вдали беспрерывно гремело и рокотало, но из-за тумана мы ничего не видели. Свернули по дороге направо и поехали через Волгу по деревянной лежневке, проложенной прямо на льду.

И тут я впервые увидел Красную Армию побеждающую. Бойцы были одеты в новые шинели, большинство в валенки, у многих вместо винтовок висели автоматы. И шагали бойцы бодро, и глядели бодро, с улыбками. А сколько из них потом дошло до Берлина?

Впоследствии я несколько раз слышал от многих, не в печати, конечно, о том, что, окружив немцев в самом Сталинграде, не надо было лезть на них с ожесточенными атаками, а ждать, когда враги от голода, от недостатков снарядов сами сдадутся. Победа задержалась бы на два-три месяца, но зато сохранились бы жизни по крайней мере сотен тысяч наших, вот этих самых бодрых бойцов, которых я видел тогда на Волжской переправе.

Мимо нас все двигалась непрерывным потоком военная техника: пушки, минометы, снаряды на автомашинах… И опять шли молодец к молодцу — одно подразделение за другим. Меня явно удивило то, что уж очень много среди них было девчат, которые чересчур бойко глядели и галдели.

Переехав Волгу, мы попали в город Красноармейск, бывшую Сарепту, сильно разрушенную. Но путь наш лежал еще дальше, теперь прямо на юго-запад. Громыхание битвы постепенно отдалялось.

Вдруг наша машина встала. Шофер подбежал к задним колесам и сказал нам:

— Хотите посмотреть на убитого Фрица? Я вас к нему подвезу.

Не получив ответа, он сел в кабину и проехал метров тридцать, вновь остановился.

У самой дороги лежал, широко раскинув руки, мертвец, в кальсонах и босиком. Его синие пальцы на ногах растопырились, глаза были открыты, рот странно улыбался.

Многие из нас впервые увидели убитого. Мы смолкли, уставились на него. В мертвеце всегда таится что-то манящее — хочется взглянуть ему прямо в глаза. И страшно, и противно, и одновременно притягивает. Я отводил взор в сторону и снова невольно поворачивал голову и смотрел в оскаленный, обрамленный черными усиками рот, в свинцовые, безучастные глаза…

Все вздохнули с облегчением, когда машина тронулась.

Трупы стали попадаться все чаще, то в одиночку, то по нескольку — вповалку один на другом — и все полураздетые, разутые.

Мы ехали, и следы войны мелькали мимо нас, подобно кадрам кинокартины. Впервые я видел эти следы так близко.

Вот стояли два обгоревших наших танка, вот сломанные, изуродованные автомашины, дальше — подбитые пушки. И всюду земля была изрыта, исковеркана, опутана колючей проволокой. Дома стояли без крыш — разваленные, обгоревшие, словно обгрызенные.

Ночевать мы остановились в большом населенном пункте Цаца, неоднократно упоминавшемся в сводках Информбюро.

Некоторые улицы были целы, другие превратились в ряды обугленных уродливых печей, похожих на фантастические постройки марсиан.

Когда мы разгружались, мимо нас провели партию военнопленных немцев, человек 200. Одетые в грязно-зеленые шинели, обвязанные по-бабьи платками, грязные, небритые, изможденные, они шли медленно, тупо глядя в землю. У многих на ногах вместо обуви были навернуты тряпки.

Один из них отстал. Конвойный подскочил к нему:

— Ком, ком!

Немец стал быстро объяснять по-немецки, показывая на свои ноги. Конвойный замахнулся прикладом, немец не шел… И тогда произошло то, что я увидел в первый раз и к чему за всю войну так и не смог привыкнуть…

Выстрел был одинокий и негромкий. Один человек рухнул, как мешок, а другой человек, вскинув винтовку на плечи, побежал догонять остальных.

Я внес вещи в дом и вернулся.

Громадный, рыжий, небритый немец лежал на спине и был еще жив. Кровь чернела у него на груди. Он изредка ловил губами воздух и затухающим взглядом глядел куда-то мимо меня. Подошли две женщины и стали плакать.

— Чего вы плачете, — сказал кто-то, — он ваши хаты сжег.

Самое страшное в смерти — это ее простота. Вот, жил человек, стремился к чему-то, кого-то любил. Его любили… И достаточно нажима пальцем на спуск винтовки и девяти граммов свинца… И все летит к черту…

Вернувшись, я узнал, что в бывшем колхозном овощехранилище заперто человек сто пленных немцев и что их уже целых две недели как не кормят, а местные жители приносят им только воду.

Да, в те дни, когда началась массовая сдача немцев и румын в плен, наше командование совершенно не подготовилось к тому, что прибавляются сотни тысяч человек едоков без аттестатов, тем более что снабжение и наших-то войск по обеим одноколейным магистралям — из Поворина на Гумрак и из Саратова на Эльтон — шло с большим трудом и подчас с перебоями.

Я пошел смотреть на пленных. Длинное здание овощехранилища было выкопано в земле. Я нагнулся и заглянул в маленькое окошечко, заколоченное решеткой, и увидел страшные, исхудалые, безумные, черные лица. Десятки пар глаз, полные отчаянья и надежды, смотрели из темноты…

Много спустя мне рассказали, что Гофунг в тот день променял килограмм хлеба на золотые часы. Что ж, кто-то, быть может, спас свою жизнь.

Утром я прошел мимо того расстрелянного немца. Он лежал без шинели, без гимнастерки, без обуви…

Весь день мы ехали на юг. И весь день по белой бескрайней степи мелькали разбитые автомашины, пушки, танки, трупы людей и лошадей, горы снарядных гильз, желтые жестянки указателей на немецком языке, разбитые металлические и деревянные ящики, колеса и всякая мелочь, привезенная сюда со всей Европы.

Мы остановились в селе Плодовитом на границе Калмыцкой АССР.

Старик хозяин очень красочно нам рассказывал, как сперва драпали наши, почти без техники, все больше пешие, измученные, голодные, разутые.

— Как увидел я двух капитанов, как они босиком бегут, так решил — конец нам пришел, — говорил он, а потом стал рассказывать, как ехали немцы в течение недели на автомашинах — грузовых и легковых, в автобусах, ехали нарядные, откормленные, веселые; двигалась их техника — танки, пушки, везли множество всякого груза. За немцами ехали на больших фурах румыны.

— А назад немцы возвращались?

— Нет, никто не возвращался.

— Значит, все там осталось? — показал я в сторону Сталинграда.

— Все там осталось, — подтвердил старик.

На следующее утро явился к нам капитан Баландин и сказал, что предстоит рекогносцировать и строить рубежи в этих местах, и позвал нас на совещание.

В одной из хат собралось человек 30 наших, а также приехавших из УОСа.

Заместитель начальника 1-го Отдела УОС-27 майор Батищев прочел нам лекцию, что рекогносцировать нужно начать как можно скорее, что все сроки прошли. Еще он сказал, что врага следует ожидать и с запада, и с востока. Или фон Паулюс будет прорываться, или Гитлер бросит ему на помощь все свои резервы. Батищев добавил, что война зимой есть война за населенные пункты. Сказал он еще много всякой премудрости и, пожелав нам успеха, уехал на легковой машине.

Капитан Баландин тут же посадил в кузов машины двух рекогносцировщиков — старших лейтенантов Соколовского и Липского, а также нас троих — Терехова, Гофунга и меня, и повез за 12 километров в калмыцкий улус Тингута, где будет дислоцироваться наш УВСР-341.

Приехали в Тингуту — селение с маленькими глинобитными хатенками, без единого деревца вокруг. Терехов, Гофунг и я выбрали хату побольше, приволокли туда свои вещи и только собрались было закусывать, как к нам ввалился капитан Баландин и приказал ехать с ним, с Соколовским и с Липским вдоль будущего рубежа до совхоза имени Юркина, до которого на карте насчитывалось 15 километров.

Терехов сказал, что ему надо как следует осмотреть все селение, где предстоит разместить не одну сотню людей, и потому он не может ехать.

Мы стали расспрашивать хозяина о дороге, тот объяснял на ломаном русском языке очень непонятно, но сказал, что совхоз разрознен и там никого нет.

Баландин авторитетно ответил:

— Ничего подобного! Я расспрашивал. Там люди живут.

Мы сели и поехали.

Вообще в этих местах снегу выпадает мало, а южнее начинаются Черные земли, где скот пасется круглый год. До Тингуты мы добрались легко, но сейчас повернули на север, и чем дальше ехали вдоль столбов, тем чаще машина начинала буксовать, пока не встала совсем. Было ясно, что на машине по нетронутому снегу нам до совхоза не добраться. Но Баландин был упрям, как чугунная тумба. И еще целый час машина стонала и фыркала в снегу и пережгла массу горючего. Наконец Баландин вышел из кабины и сказал нам:

— Что ж, товарищи рекогносцировщики, вам придется добираться пешком.

Старший лейтенант Соколовский — весьма тонкая личность, бывший научный сотрудник института, эдакий заносчивый маменькин сынок — сказал, что у него болит голова.

Старший лейтенант Липский — крошечного роста вкрадчивый еврейчик — сказал, что у него потерта нога.

Гофунг развел руками и жалобно попросил пожалеть его, ведь ему больше 50-ти лет.

— Голицын, придется тебе идти одному, — сказал Баландин. — Переночуешь, завтра вернешься и доложишь, что видел.

— Но ведь там все разорено и смотрите — не видно никакого следу, — заметил Соколовский.

— Ничего подобного! — резко ответил Баландин. — Конечно, там какой-нибудь сторож остался.

— Пойду, — коротко сказал я, оставил свой полушубок Гофунгу, отдал честь и пошел в одной телогрейке и штанах-инкубаторах в одну сторону, машина повернула в другую.

Я пошел вдоль телеграфных столбов. И эти столбы являлись единственными черными предметами. Все кругом — и небо и степь — было однообразно бело и пустынно. Вот спереди показалось что-то черное. Я никак не мог догадаться, что увидел. Подошел ближе — два металлических кола были вбиты в землю, на кольях висели жестяные дощечки с длинными номерами, а поверх были надеты немецкие каски. Черный орел сжимал в когтях белый круг со свастикой, а вокруг орла вилась надпись: «Gott mit uns». Так хоронили немецких солдат.

Я пошел дальше по столбам. И опять меня окружало только белое сверху и белое снизу. Снова зачернел какой-то темный бугорок. Оказалось — труп нашего бойца, а кругом извивались волчьи и лисьи следы. Труп был весь изглодан, одежда разорвана, торчали ребра и позвоночник.

Я заметил ремень. На моей телогрейке не было ремня, и за этот непорядок мне однажды влетело от Разина. Ремень был мне нужен до зарезу, но им перетянут выеденный живот убитого. Недолго раздумывая, я нагнулся, расстегнул пряжку и потянул. Но оказалось, не так-то было легко вытащить ремень из-под замерзшего трупа. Я схватил мертвеца за плечи и перевернул его. Так мне достался мой первый трофей.

Двинулся дальше. Наконец показались низкие здания совхоза. А между тем начало смеркаться. Когда я подошел к совхозу, совсем стемнело.

Я стал обходить длинные здания — бывшие скотные дворы. Всюду высились одни глиняные стены, а деревянные стропила везде были выломаны, и потому все крыши провалились. Я пошел к жилым домам, все они тоже были разрушены. Из одной хаты с шумом вылетела сова.

Я увидел остатки немецких складов — бутылки из-под вина с яркими этикетками, пустые консервные банки, пустые жестяные ящики. Тут же валялись изглоданные трупы лошадей, две поломанные автомашины… Наверное, днем я тут сумел бы разжиться чем-либо ценным.

Но сейчас мне было не до разживы. Я бегал от дома к дому, везде зияли пустота и разгром. И было абсолютно тихо. Страшно? — «Да нет, — успокаивал я сам себя, — совсем не страшно». — Когда же я увидел занесенный снегом колодец, то понял, что тут никто не живет.

Неожиданно налетела метель. Надо было немедленно решать, что делать. Ночевать здесь, в хатах без крыш, в одной телогрейке? К тому же мне хотелось есть… Мороз, правда, был небольшой.

— Нет, нет, надо двигаться. По столбам дойду, — громко сказал я самому себе. — Сережка, смелее! Дурак, чего ты боишься?!

И я пошел. Пронзительный ветер дул мне навстречу и хлестал в лицо колючим снегом. Скоро у меня обледенели шапка, лицо и грудь. Холод проникал до самого тела. Метель была такая сильная, что от столба до столба я не видел ничего и несколько раз сбивался в сторону и вновь находил столбы. От ветра и вьюги трудно было даже дышать. Я стал изнемогать, начал считать столбы.

«Ну, еще четыре, еще три. Нет, нет, останавливаться нельзя никак! Еще три столба, еще один. Что это впереди темнеет? А, да это немецкие могилы». Миновал каски на кольях — половину дороги. Ветер свирепел и бросался колючими комьями снега. Я обледенел, мне трудно стало глядеть. Хорошо еще, что не так было холодно. Но как же я устал… Даже трудно было поднимать поочередно ноги — одну, другую… «Вот дойду до того столба и сяду. Нет, нет, нельзя садиться. Надо идти, идти…»

Несколько раз я кричал самому себе:

— Сережка, вперед, вперед!

И я дошел. Но когда увидел впереди первую хату Тингуты, то вдруг почувствовал, что кто-то словно камнем ударил меня в бровь. Я зашатался и чуть не упал. У меня началась жуткая мигрень, какой я страдал всю жизнь после сильнейшего нервного напряжения и непременно на голодный желудок. Последние несколько шагов я сделал с величайшим трудом и пошатываясь. Каким-то чудом сразу нашел свою глинобитную мазанку. Постучался. Мне открыл Терехов.

— Голицын, ты?

Я не мог произнести ни слова. Терехов снял с меня совершенно обледенелую одежду, уложил на полушубок на пол, и я, так ничего не сказав, тотчас же заснул.

Терехов посмотрел на часы — было два часа ночи.

— Вы знаете, как мне за вас попало! — говорил мне во время утреннего завтрака Гофунг. — Так меня Николай Алексеевич ругал, так ругал.

— И правильно сделал, что ругал, — горячился Терехов. — Нет, надо же было такое придумать! Точно зная, что все там разрушено, на ночь глядя погнать одного, да еще неизвестно зачем, да еще безоружного! И какого черта ты попер?

— По военному уставу приказания командира выполняются без рассуждений, — ответил я.

— А знаешь ли ты, что немцы по двое, по трое пробираются из Сталинграда и бродят тут по степи?

Да, когда впоследствии мне доверяли жизнь и судьбы многих людей, я никогда, ни при каких обстоятельствах не поступил бы так, как капитан Баландин поступил со мной. Был он чугунно-тупой, упрямый, холодный человек. Говорили, что он меня ценит. Неправда, не меня он ценил, а некое бойкое топографическое существо, умеющее чертить. Уже после войны Баландина с треском вышибли в отставку, когда из-за его недомыслия погиб хороший юноша-солдатик.

Терехов, узнав, что я совсем здоров, предложил мне вместе отправиться за несколько километров к немецким землянкам. Надо было во что бы то ни стало найти какие-либо строительные материалы для будущих огневых точек.

Сидя за завтраком, я с любопытством оглядывал окружающую нас обстановку. Мы сидели на своих чемоданах и узлах, так как ни стола, ни стульев не было. Хозяева — калмык, калмычка и целый выводок щебечущих, смешливых кал мычат — устроились на войлоке на полу, поджав под себя ноги, и с любопытством наблюдали за нами. Сбоку дымилась маленькая печурка, на которой старуха, страшная и косматая, как ведьма, пекла лепешки.

Хозяин спросил — нет ли у меня чаю, пообещав за него баранину. Как раз я давно берег восьмушку. К моему удивлению, он дал мне целую ногу, да еще с куском бока. Гофунг тут же забрал баранину в общий продуктовый мешок.

Я с любопытством разглядывал многочисленных калмычат. Старшая дочка, с круглыми и красными, как яблоки, щечками, была определенно хорошенькая. Она что-то шила и время от времени вскидывала на меня свои косые глаза и смеялась, видимо, хотела, чтобы я обратил на нее внимание.

После завтрака я вышел за нуждой на улицу. Вдруг девушка выскочила следом за мной и, дернув меня за рукав, с хохотом пробежала мимо меня, потом остановилась, неожиданно задрала подол на голову и присела. Я увидел буквально все и в ужасе ринулся обратно в хату. Неужели калмычки так оригинально кокетничают?

Мы пошли с Тереховым по указанному нам направлению и действительно скоро обнаружили на склоне оврага разрушенные землянки.

— Я боюсь, что там все заминировано, — говорил Терехов. — Ступай осторожнее.

Мое внимание привлек какой-то блестящий цилиндрической формы предмет на снегу, а вокруг него множество лисьих следов. Несомненно, лиса долго катала эту штуковину. Я нагнулся.

— Это мина! Отойди…. твою мать! — заматерился Терехов.

Но уже предмет был у меня в руках. Я держал измятую, изуродованную консервную банку, притом достаточно увесистую, но без единой надписи. Мне удалось оторвать болтавшийся кусок жести; я засунул палец в дырку и вытащил что-то белое и красное.

— Это яд! — загремел Терехов.

Но палец с этим белым и красным был уже у меня во рту.

— Это свиные консервы, мясо и сало, — сказал я.

Терехов тоже засунул палец в дырку, вытащил кусочек и тоже облизал палец.

— Действительно, свинина, — сказал он.

— Да смотрите, еще и еще! — закричал я, откапывая в снегу две, также сильно измятые банки.

Ногами и руками мы стали яростно разгребать снег и нашли еще несколько банок. Я наткнулся на деревянную крышку от ящика и прочел надпись по-немецки. В числе прочих непонятных слов стояли: «Рогк» и «88 Stuck».

— Николай Алексеевич, — закричал я, — вот сколько нам надо найти!

И мы принялись бешено копаться в снегу. Каждая новая банка встречалась радостными криками.

— Вот еще одна штука! Вот еще три штуки!

В одной ямке мы обнаружили сразу не менее 15. В наших поисках было что-то упоительное. Мы плясали, прыгали, разгребали снег руками, ногами, крышкой от ящика и все находили и находили новые банки.

Но искать таким способом в снегу и в ямках было очень утомительно, и через час мы совершенно выдохлись. А банки стали попадаться реже.

Мы сосчитали наши трофеи. Оказалось 60 штук, по 200 граммов каждая. Неплохо!

Только теперь мы заметили разбитую походную кухню и рядом воронку от снаряда. Очевидно, ящик с консервами был выброшен взрывной волной, а повара либо погибли, либо убежали.

Завтра же с лопатами придем сюда и найдем не только оставшиеся 28 банок, но еще многое и многое другое, что погребено под снегом. Ведь мы даже не дошли до землянок, а уже раздобыли такие богатства.

Пришлось мне снять гимнастерку, завязать рукава и ворот и в этот самодельный мешок напихать банки; набили мы ими и карманы и торжественно приволокли наши трофеи домой.

— А неплохая, знаете, вещь! — сказал Гофунг, когда в тот вечер, сидя на чемоданах, мы принялись макать хлеб в сковородку с растопленным свиным салом.

От болей в животе я долго не мог уснуть. А только уснул, как был разбужен. Раздался страшный стук в дверь. Терехов пошел отворять. При тусклом свете фонаря я увидел на пороге капитана Баландина.

— Собирайтесь немедленно! Я приехал за вами. Рубеж отменяется. Везу вас на новые рубежи.

Терехов заворчал — нельзя ли отложить до утра?

— Задание самого Рокоссовского! Исключительно срочное! — вопил Баландин.

И через полчаса, угрюмые, не выспавшиеся, ежась от холода, мы тряслись в кузове автомашины, мчавшей нас сквозь мрак по снежной степи назад в Плодовитое.

Наверное, только весной какой-нибудь счастливец нашел оставшиеся 28 банок.

С трудом достучавшись до наших прежних хозяев в Плодовитом, мы кое-как разлеглись на полу, а весь следующий день снова тряслись на машине, развозившей группы рекогносцировщиков по улусам Калмыцкой Республики.

Мне надоело называть степи бескрайними и белыми, но, к сожалению, иных эпитетов придумать не могу. Изредка только чернела брошенная разломанная румынская фура, или сгоревшая немецкая автомашина, или труп лошади с раскинутыми ногами.

Уже поздно вечером, дав большой круг, нас наконец ссадили в большом хохлацком селе Уманцеве Сарпинского района Калмыцкой АССР. Было это 27 января.

Кроме Терехова, Гофунга и меня, в Уманцеве слезли четверо рекогносцировщиков: капитаны Дзюба и Сергиевский, старшие лейтенанты Соколовский и Липский.

Терехов, Гофунг и я поселились вместе, каждый рекогносцировщик — отдельно по всему селу, вытянувшемуся в одну линию на 5 километров.

Терехов и Гофунг обязаны были снабжать рекогносцировщиков продуктами, а через сельсовет — рабсилой, подводами и кольями. Последнее выросло в целую проблему, так как до ближайших кустов насчитывалось 12 километров.

Я лично обязан был снабжать каждого рекогносцировщика топографической основой, то есть должен был наскоро, глазомерным порядком с компасом и бригадирским ковыльком заснять в масштабе 1:10 000 территории будущих БРО, после чего помогать обрабатывать материалы.

Мне очень хотелось рекогносцировать самостоятельно. И, очевидно, помня уроки капитана Финогенова, я смог бы это выполнить. Но существовал строгий приказ, что рекогносцировать имеет право только командир со специальным образованием.

Сперва я попал к старшему лейтенанту Соколовскому, но тот был до того заносчив и надменен, так гордился своими тремя кубиками, что я скоро от него сбежал, хотя чувствовал, что именно он мог бы меня многому научить.

Капитан Дзюба был ленивый хохол, иногда грубый, иногда добродушный. Ему не хотелось шагать по снегу, и он зачастую посылал меня поставить кол на каком-нибудь пригорке, его мало интересовало — каков будет обстрел с той огневой точки.

Старший лейтенант Липский — ничтожного роста еврейчик — был абсолютным ничтожеством, тупым и самолюбивым; когда же он усматривал выгоды, то становился ласковым и заискивающим. Впоследствии, не без моего участия, вся его рекогносцировка была с треском забракована и ее переделывали другие.

В последнюю очередь я попал к капитану Сергиевскому. Меня сперва испугала его грубость. Характер у него был прескверный, и его многие недолюбливали. Но за внешней грубой оболочкой скрывалось сердце художника. Раньше он был архитектором, и, наверное, талантливым. Он категорически отказывался учить меня тонкостям рекогносцировки, но зато мы много с ним говорили о литературе, об искусстве и на другие, столь же далекие от действительности темы.

Был он ужасный тугодум и рекогносцировал медленно, но усердно, переделывая по нескольку раз. БРО ему досталось самое дальнее, но он не ленился ходить за 6 километров переставлять на 20 метров какую-нибудь огневую точку.

Иногда к нам приезжали капитан Баландин и даже сам Разин, они торопили нас, бранили, хотя всем было ясно, что вообще исчез всякий смысл продолжать рекогносцировать. Ведь 2-го февраля освобожден Сталинград.

Но приказ о необыкновенной срочности и важности рубежа был дан еще до его освобождения, и, очевидно, в суматохе и торжестве победы приказ просто забыли отменить, и потому все дни я бегал до изнеможения и сидел все вечера до одурения.

А между тем бараньи туши и мука, привезенные нами из Саратова, вскоре должны были кончиться. И тут мы узнали, что не спущены на нас какие-то наряды, и мы поэтому вообще не будем получать продукты. Винили во всем начальника отдела снабжения УВПС-100 капитана Власова, забывшего куда-то послать заявку.

Кстати, много спустя, когда составляли список на получение медали «За оборону Сталинграда», фамилия Власова фигурировала на одном из первых мест, хотя дальше Саратова он никуда не ездил. Как нам объяснили, он получил медаль за «энергичное содействие» нашим рекогносцировкам. Рекогносцировщики эти медали тоже получили, а топографы нет.

Итак, положение с жирами и хлебом у нас становилось катастрофическим. Куда бы Разин ни ездил, к кому бы ни обращался, нигде не мог добиться толку. Наконец наступил день, когда рекогносцировщики пришли за продуктами, а Терехов им прямо сказал, что ничего, кроме перловки, дать им не может.

Сам Терехов, Гофунг и я чувствовали себя пока сносно благодаря щедрости Зеге, давшего нам месячный паек, да еще с добавками, и благодаря немецким консервам, которые мы съедали по одной — по две банки в день и о существовании которых мы тщательно от всех скрывали.

Неожиданно выручила нас, во-первых, энергия Разина и, во-вторых, нечто совершенно неожиданное.

Однажды вечером нас разбудил страшный стук в дверь. Фары автомашины ярко освещали комнату. Я открыл дверь.

Вошел Разин и громко крикнул:

— Скорее разгружайте! Разрешено взять 30 килограммов.

Мы подбежали к автомашине. При свете луны я увидел, что вся она до верха бортов была загружена прямо навалом, как дрова, свежей рыбой.

— Скорее, скорее! Я должен доставить другим! — торопил нас Разин.

— Товарищ капитан, прошу не беспокоиться, весы у нас в сенях, мы возьмем ровно 30 килограммов. — Гофунг говорил таким благородным и честным голосом, каким очень хорошо умеют говорить только благородные и безупречно честные евреи.

Я выбирал рыбины побольше и по нескольку штук таскал их в большую кошелку, стоявшую на десятеричных весах.

Таскали только Гофунг и я, а Терехов повел Разина и шофера в хату.

— Голицын, чего вы зеваете? — трагическим шепотом простонал Гофунг.

Я увидел, как он перекинул здоровенную рыбину через забор, сразу понял его маневр и стал носить три рыбины на весы, а три другие мимоходом кидал через забор в сугроб.

Наконец Гофунг воскликнул:

— Товарищ капитан, смотрите на весы — 33 кило 200 грамм, но учтите, я предварительно свешал кошелку.

— Ладно, ладно, — сказал Разин, не глядя прошел мимо кошелки и сел в кабину.

Он уехал, а Гофунг и я при свете фонарика стали поспешно искать в снегу рыбу, но складывали мы ее в иное место, так как официальных 30 килограммов должны были «по-честному» разделить с рекогносцировщиками.

Утром мы с наслаждением уплетали зажаренных на немецких консервах жирных линей, а иных пород рыбы не было.

Терехов рассказал нам, как добыча досталась Разину.

Незадолго до начала войны близ улуса Аршань-Зельмень для орошения степи была выстроена на маленьком ручейке плотина. Образовалось водохранилище. Когда сюда явились немцы, в густых тростниках у Сарпинских озер скрывались партизаны. Тогда немцы взорвали плотину, чтобы спущенной водой затопить тростники.

На месте бывшего водохранилища остались маленькие озерки, битком набитые рыбой. А берега их были пустынны, так как немцы сожгли там все населенные пункты, и до ближайшего жилья считалось не менее 30 километров.

Разин обо всем об этом прознал, нанял двух рыбаков и поселил их в каких-то землянках возле тех озерков. Когда рыбаки пробивали лед, задыхающиеся лини сами лезли в проруби и их оставалось только вычерпывать ведрами.

Терехов послал туда подводу и на следующий день получил еще сто килограммов линей, потом их доставили еще раз на машине, еще раз на подводе, а потом высшее начальство поставило на тех озерках часовых и запретило ловить рыбу. Очевидно, вся оставшаяся рыба задохнулась и погибла.

Мы были буквально завалены линями, меняли их на молоко, на пшено, на постное масло, на муку, на самогон, ели рыбу жареную и вареную и через неделю она нам так осточертела, что даже смотреть на нее было противно.

Рекогносцировщики, которым рыбы доставалось меньше, чем нам троим, сперва брали ее охотно, а потом стали жаловаться, что, питаясь одними линями, они страдают половым бессилием.

Разин тоже менял рыбу на продукты, притом в большем масштабе, чем мы, связавшись с колхозами и с другими местными организациями. К тому моменту, когда подоспели наконец официальные наряды на продукты, мы вышли из положения.

В Уманцеве мы жили сперва втроем, потом Терехов ушел от нас к председателю колхоза. Наша с Гофунгом хозяйка — добродушная рыхлая хохлушка, мать троих детей — давала нам молоко, а мы ей давали линей.

Чистота в доме была абсолютная, полы по субботам мазались глиной. А вот самому мыться приходилось в корыте, позабыв всякий стыд. Вообще во многих областях нашей родины бань не знают и моются дважды в жизни, если не считать крещения и погребения, а именно — мужчины моются перед венцом и перед призывом в армию, а девушки только перед венцом.

И вот, идет гоголевская Оксана с точеным профилем, с длинной косой, с длинными ресницами, черные ее очи сверкают, а воняет от нее козлом за километр.

Кто-то из рекогносцировщиков сострил, что в тех условиях голову помыть легче, нежели головку.

Между прочим, в Уманцеве я воочию убедился, насколько все на свете относительно: хозяйка ежедневно ставила на стол голубой эмалированный ночной горшок с борщом. И наоборот: в углу у дверей стояла опрокинутая немецкая каска со свастикой и орлом и надписью «Gott mit uns». А дети пользовались ею для своих маленьких потребностей.

Когда мы кончили забивать колышки по степи, по садам и по задворкам Уманцева, я отправился вместе с рекогносцировщиками за 18 километров обрабатывать материалы в районный центр Садовое, где был штаб Разина.

До чего же гнусное было это занятие — обработка материалов! Баландин заставлял нас работать с 9 утра и до 2–4 часов ночи, буквально не поднимая головы. Напряжение было такое, что мы путались, а то проливали тушь. И при этом всем нам была ясна бессмысленность и ненужность этой работы, когда фронт успел откатиться в Донбасс за 1000 километров.

Раздражены были все чрезвычайно, и больше всего доставалось стрелочникам-топографам. Я едва сдерживался, приходилось молча сносить окрики людей, стоявших в культурном отношении ниже тебя, но зато имевших в петлицах три кубика.

И с питанием тут было намного хуже. От немецких-то консервов я уехал, а ходил в столовую, где давали только уху и вареных линей.

Разин больше разъезжал, а за него оставался начальником дородный капитан Скворцов, бывший в молодости футболистом, по его словам, очень известным.

Не раз Скворцов заходил в штаб и говорил:

— Товарищи, имейте в виду, что сегодня обеда и ужина не будет. — Говорил он таким тоном, словно предупреждал, что не будет кино или политзанятий, а на возмущенные возгласы отвечал: — Николай Васильевич (то есть Разин) уехал, ничего не могу поделать. Дров не подвезли, топить кухню нечем.

И вообще, кто бы к нему с какой-либо просьбой ни обращался, он неизменно отвечал:

— Николай Васильевич уехал, ничего не могу поделать.

Футболистам, как известно, ума не положено. И такое абсолютное ничтожество продержалось в нашем УВПСе до конца войны, ничего не делая, только получая ордена.

От систематической бессонницы, от напряженной работы мы ходили пошатываясь, мне казалось, что я схожу с ума, а между тем конца этим схемам и ведомостям не было видно.

Однажды вошел к нам в штаб Разин и сказал:

— Товарищи, наш курьер заболел, а машины в отъезде. Необходимо доставить в штаб УОСа срочный секретный пакет. Я не могу его доверить первому встречному. Кто из вас хочет идти пешком?

У меня стукнуло сердце, я оглянулся, все тридцать тружеников склонились над столами. Я поднял голову, мои глаза встретились с глазами Разина. Я вскочил:

— Товарищ инженер-капитан, разрешите к вам обратиться?

Разин кивнул.

— Я пойду.

— Так и знал, что именно ты пойдешь! — воскликнул он улыбаясь.

Баландин кинулся протестовать.

— Ничего, ничего, обойдетесь. Другие начертят.

Я моментально оделся, собрал свое барахло, взял пакет и помчался, не дожидаясь обеда, а то еще чего доброго начальство передумает.

Мне предстояло пройти до Уманцева 18 километров. Там я собирался ночевать, а утром тронуться дальше прямиком по степи за 40 километров до Аксая, где помещался штаб УОС-27.

На следующее утро с банкой консервов в кармане, с компасом в руке я пошел, как сейчас помню, по азимуту 350.

Была половина февраля, но тут на юге уже стояла пришвинская весна света. Солнце ослепительно сверкало на хрустальном насте. Я шел легко, как по паркету, шел в одной телогрейке, дышал полной грудью и наслаждался воздухом, солнцем, свободой, одиночеством. К вечеру, когда снег заалел от заходящего солнца, я увидел вдали пирамидальные тополя Аксая.

Через полчаса я уже стоял в кабинете улыбающегося майора Батищева, который меня знал еще по Саратовскому рубежу. Я вручил ему пакет, а он написал записку в столовую.

Но, оказывается, чтобы пообедать, одной записки было мало: требовалось идти к начальнику отдела снабжения, потом в бухгалтерию, там получить талон, внести в кассу три рубля, потом завизировать талон в отделе снабжения, идти еще куда-то и, наконец, получить в столовой тарелку пустой лапши и вареного линя.

Чтобы устроиться ночевать, требовалось ходить еще больше. Тогда я пошел к рекогносцировщику капитану Паньшину, который (счастливец) обрабатывал материалы не вместе со всеми, а в одиночку в Аксае, где было его БРО.

Паньшин повел меня ночевать к своим соседям, дал немного пшена, дал молока, и я устроился на ночь очень хорошо.

На следующее утро я уже собирался было идти пешком обратно, как вдруг вошел Паньшин и сказал, что сейчас неожиданно прибыл на машине Разин и меня ищет.

Разина я нашел в кладовой УОСа. Он получил розовый кусок лососины, с килограмм.

— Оказывается, тебя можно было не посылать, — сказал он. — Благодарю, молодец, что дошел раньше меня. Машина пришла, и я приехал сюда ночью. Сейчас едем обратно.

Весь день он меня катал по каким-то улусам. На сердце у меня было очень тоскливо, ведь Баландин приказал мне как можно скорее возвращаться в Садовое, на эту проклятую обработку материалов, и сегодня же к вечеру я туда попаду. Неожиданно машина повернула на Уманцево. Приехали. Терехова не было.

Я бросился его искать и тотчас же нашел в сельсовете.

— Николай Алексеевич, ради бога, под любым предлогом оставьте меня у себя.

— Ладно, ладно, сейчас поговорю с Разиным, — басом отвечал он.

Через 10 минут Терехов мне весело подмигнул из-за плеча Разина.

— Ну, прощай, — Разин протянул мне руку, чего даже самое мелкое начальство никогда не делало. — Раз ты нужен здесь — оставайся здесь. — Он сел и уехал в Садовое один.

К большому неудовольствию Гофунга я устроился у прежней хозяйки.

Для чего я был нужен Терехову — ни ему, ни мне было неясно. Он с гордостью мне показал свое удостоверение, в котором было написано, что по приказу начальника штаба такой-то армии старший лейтенант Терехов назначается начальником гарнизона села Уманцева.

Гарнизон этот, кроме него самого и Гофунга, состоял еще из дюжины 16-летних местных допризывников. Таким образом, мое появление увеличивало численность личного состава этого гарнизона.

Каждое утро Терехов выстраивал мальчишек, вооруженных тремя румынскими винтовками, рявкал своим шаляпинским басом сперва «Смирно!», потом «Справа по одному рассчитайсь!», потом бойцы маршировали, проделывали разные упражнения с винтовками и с палками, потом Терехов назначал дежурных по гарнизону, рявкал «Разойдись!». И войско наперегонки разбегалось по домам.

Терехову вручили немецкий револьвер, которым он очень гордился и целыми днями пел басом:

— Парабеллум, парабеллум, парабеллум…

Как начальник гарнизона, он обязан был проверять документы у всех являющихся в Уманцево военных.

Несколько дней я наслаждался свободой и ничего не делал, только все боялся, что Баландин про это прознает и вытащит меня за шиворот.

Однажды пришел я домой и застал Гофунга разговаривающим с двумя черномазыми солдатами в длиннополых рыжих шинелях и в высоких, как башни, бараньих папахах.

— Как вы думаете, кто это такие? — спросил он меня.

— Узбеки какие-то.

— Сказали — узбеки! Это румыны.

В те дни по деревням и улусам много бродило румын, которые искали — кому бы сдаться в плен. Жалостливые женщины их кормили, давали какую-нибудь работу, иногда отдавались сами.

Этих двух в плен взял Терехов и под конвоем мальчишки отправил в Садовое.

Расскажу, что слышал о трехмесячном периоде румынской оккупации.

Зверств они не совершали, но уманцевские жители с презрением рассказывали об их мелких кражах и поборах. Они отбирали всякую мелочь, вроде сковородок, полотенец, рюмочек и рамочек, и все это складывали в мешки. Ездили они на громадных фурах, запряженных парой громадных коней. И эти фуры были доверху завалены мешками с награбленным добром.

С ними был священник, который превратил школу в церковь, и туда ходили молиться и румыны, и местные жители. Он проявил кипучую деятельность — крестил подряд всех детей. Крестными отцами были румыны, после совершения обряда требовавшие от матерей — настоящих и крестных — обильного угощения для себя и для своих друзей. Впоследствии хозяйка меня спрашивала — действительно ли румынское крещение. Я отвечал, что действительно.

Всего в Уманцеве стояло до 200 румын. Однажды ночью человек 25 наших кавалеристов-партизан налетели в село. Паника среди румын поднялась невероятная, в одном белье они выскакивали из хат, бежали кто куда и почти все были изрублены шашками.

Вояки они оказались совсем плохие. В своем поражении под Сталинградом немцы винили не себя, а румын, стоявших на южном фланге, и мадьяр, стоявших на северном. Наше наступление было начато именно с флангов, и операцию окружения Сталинградской группировки удалось осуществить сравнительно легко. Румын тогда было взято в плен великое множество. И чего их черт понес в калмыцкие степи.

Оказывается, должность начальника гарнизона могла стать весьма беспокойной.

Однажды ночью, когда Гофунг уехал в Садовое, а я оставался в хате один, раздался страшный стук в дверь.

Я побежал отворять и увидел Терехова и предсельсовета — инвалида без ноги.

— Голицын, — заговорил Терехов, — немедленно одевайся! В Уманцеве немцы!

В два счета я оделся, выскочил на улицу, там стояло трое мальчишек с винтовками и приехавший из района милиционер.

— Ты стрелять из румынской винтовки умеешь? — спросил меня загробным голосом Терехов.

— Да я и из нашей-то никогда не стрелял, — ответил я, поеживаясь от ночного холода. — Где же немцы-то?

— На вечеринке с девчатами, — прошептал Терехов.

Этот ответ меня совершенно ошеломил. Я ожидал, что враги спустились на парашютах, нас окружают, что надо немедленно драпать или храбро сражаться за Родину — за Сталина… И вдруг такой ответ.

Терехов в двух словах мне объяснил, что из района пришла бумажка — задержать, как опасных диверсантов, младшего лейтенанта и старшину, буде таковые явятся в Уманцево.

И как раз накануне к нам прибыли младший лейтенант и старшина с документами, что они посланы для сбора неиспользованных снарядов. Младший лейтенант — молодой парень — долго с нами разговаривал, а старшина — пожилой человек — все молчал, меня еще поразило его совершенно нерусское лицо. Я решил, что он был по национальности латышом.

Оказывается, настоящие-то посланцы за снарядами были убиты, а их документами и обмундированием завладели пробиравшиеся из Сталинграда предатель-русский и несомненно важный немецкий военачальник. Где они скрывались весь февраль — было неизвестно.

Осторожно, крадучись, окружили мы освещенную хату, из которой раздавалось многоголосое пение девчат и звуки гармошки. Когда на помощь подошли еще двое мальчишек, Терехов дал сигнал к атаке.

В хату ввалились: сперва милиционер, потом предсельсовета на костылях, потом я, потом Терехов, потом мальчишки.

— Девчата, разойдись по домам! — крикнул предсельсовета.

Гармошка в руках младшего лейтенанта смолкла.

— Ваши документы! — басом рявкнул из-за наших спин Терехов.

Младший лейтенант встал.

— Позвольте, — возразил он. — Я же вам днем показывал документы в официальном месте, в сельсовете.

Терехов вдруг поднял свой парабеллум и завопил:

— Руки вверх!

Милиционер наставил свой наган, мальчишки задвигали затворами, предсельсовета поднял костыль, я вынул руки из карманов. Девчата, толкая нас, стали выпрыгивать из хаты. Враги подняли руки. Ура, победа нам досталась без единого выстрела.

Мальчишки обыскали врагов, но оружия не нашли. Терехов забрал их документы и приказал им сесть в красный угол под образа, а двух мальчишек с винтовками посадил на полу у порога.

Упоенные победой, мы возвращались домой, оживленно обмениваясь впечатлениями.

Но в 4 часа ночи оба пленника вдруг вскочили с лавки, высоко подняв руки, якобы с ручными гранатами. Хозяйка на печке завизжала, полусонные мальчишки присели на полу и пропустили мимо себя врагов. А те преспокойно забрали их винтовки и скрылись в ночном мраке.

Только на рассвете дрожащие стражи решились выйти из хаты и разбудить начальника гарнизона.

Терехов их крыл нещадно, назначил им по три дежурства вне очереди и сел строчить донесение в район.

Через несколько дней мы узнали, что враги были пойманы за 80 километров где-то под Котельниковым. Увы, слава их поимки прошла мимо носа храброго Уманцевского гарнизона.

Наряду с крупными политическими событиями той зимы, такими, как разгром немцев под Сталинградом, наше стремительное наступление на Северном Кавказе и на Дону, наступление англичан в Северной Африке, происходили события и более мелкие, но тем не менее живо нас интересовавшие.

Одно из них — это приезд под Сталинград из Саратова большой группы наших стройбатовцев во главе с несколькими прорабами. От одного нашего УВСР-341 прибыло свыше 100 человек. Цель их приезда была — сбор немецких трофеев. Ведь немцы оставили под Сталинградом огромное количество техники, натащенной со всей Европы. К нам в Уманцево прибыли: старший лейтенант Американцев и техник Тимошков.

Другое событие — это приказ Комитета Обороны об отозвании бывших работников треста Моспромстрой в глубокий тыл на разные стройки.

Большинство нашего начальства принадлежало к моспромстроевцам. Уехал наш главный фюрер Богомолец со всеми своими подхалимами, уехали и главный инженер Карагодин, и комиссар Сухинин, и начальник техотдела Итин, и многие другие симпатичные и скверные люди. Зеге уехал на строительство Новолипецкого металлургического завода. После войны я тщетно расспрашивал о нем. Такие выдающиеся люди или становились крупными руководителями, или попадали в тюрьму. Так как я никогда ничего о нем не слышал, думаю, что испорченная анкета привела его на второй путь.

На совершенно заглохшем Саратовском рубеже за начальника остался старший прораб — старший лейтенант Эйранов и с ним несколько работников штаба и человек тридцать бойцов.

Временно в наших рядах наступила полная анархия. Кто теперь будет нашим начальством — мы не знали, и перестали получать зарплату. Давно я не получал ни одного письма. Впрочем, деньги не особенно были нужны, так как местное население их не брало.

Вообще все бывшие оккупированные территории и бывшие прифронтовые полосы давно перешли на натуральный обмен. Военные давали гимнастерки, ватники, телогрейки, сапоги, ботинки, соль и в обмен получали молоко, масло, сало, крупу и самогон. Сперва были две основные валюты — соль и самогон, потом остался один самогон. О колоссальной роли этой живительной жидкости во время войны как финансовой единицы в официальной литературе не говорится ничего.

Однажды Терехов вернулся из Садового возбужденный и сияющий. Он мне показал удостоверение, в котором было указано, что ему поручается сбор трофеев по всему Сарпинскому району Калмыцкой АССР и разрешается конфисковать у местного населения немецкое и отечественное оружие, технику и обмундирование.

В течение всего предыдущего месяца мы наблюдали, как это самое местное население лихорадочно перешивало немецкие, румынские и советские шинели, гимнастерки, брюки, плащпалатки на детские куртки, пальтишки, на женские юбки и куцавейки.

— Что бы вам получить такую бумажку хотя бы на две недели раньше! — горестно восклицал Гофунг. — Как бы мы сами разбогатели!

На следующий день по Уманцеву был издан приказ Терехова: «Всему местному населению немедленно сдать в сельсовет все трофейное имущество».

Мальчишки — бойцы гарнизона — притащили несколько противогазов, пустых гильз из-под снарядов, и все.

Нет, так дело не пойдет! Мы развернули бешеную деятельность. Село было поделено между мной и Гофунгом пополам, и мы с утра, каждый с подводой и с понятыми от сельсовета, разъехались в разные стороны.

В своей жизни я неоднократно присутствовал при обысках, обыскивали и меня лично, шарили и в моем столе. Я хорошо знал, как это производится. Но тут пришлось заниматься этим неблагородным делом самому, и это занятие мне совсем не нравилось.

В сундуки я не лазил, а больше искал технику. В первый же день мне удалось забрать несколько аккумуляторов, кузова автомашин, мензулу, телефонный аппарат, сломанные винтовки и всякую ерунду. Хозяйки беспрекословно отдавали все это.

И вдруг у одной бабки в хлеву я обнаружил станковый пулемет «максим» и к нему две ленты с патронами; ценные трофеи были обкаканы коровой. Стараясь не испачкаться, я ухватился за колеса, а бабка так и напустилась на меня:

— Не отдам, не отдам!

— Бабушка, на что вам станковый пулемет? — уговаривал я.

— Как на что, наши бойцы у меня ночевали, оставили беречь, наказали, чтобы никому не отдавала, что они через три дня вернутся…

С тех пор прошел месяц, и бойцы верно давно уже были за Ростовом. Пришлось мне ухватить бабку под мышки и втащить в хату. Пулемет был взят с бою.

Среди моих трофеев оказалась огромная семитонная грузовая машина чехословацкого завода Шкода, которая сама себя вытаскивала из грязи. Мы ее подвезли на буксире к нашей хате, а через несколько дней обнаружили, что с нее ночью был украден аккумулятор. Так, ценная добыча оказалась бесполезной, и пришлось ее оставить на месте.

В моих трофеях преобладало оружие и техника, а Гофунг сумел разыскать несколько шинелей, плащей и одеял. Хозяйка мне разболтала, что он с Тереховым потихоньку от меня однажды распили бутылку вина.

Но и мне посчастливилось распить без них, да не вино, а крепчайший ароматный ром из Пуэрто-Рико. Вот при каких обстоятельствах это произошло.

Я все продолжал жить вместе с Гофунгом. Нас объединяли общие продукты, а так мы почти не разговаривали друг с другом и в душе взаимно презирали и ненавидели друг друга.

Как-то вечером Гофунг ушел к Терехову, а я сидел у окна и писал очередное письмо, хотя не знал, когда получу на него ответ, да и вообще получу ли. После короткого письма от сестры Кати я уже три месяца не знал, как живут мои родные в Дмитрове и в Коврове.

Сидел я так и писал, а хозяйка, не отходя от русской печки, понемногу подкладывала единственное тамошнее топливо — смолу. На печке сидели трое ребятишек. Хозяйка стала наливать бензин в лампу, сделанную из сплюснутой артиллерийской гильзы.

Вдруг бензин вспыхнул, и вспыхнула солома. Хозяйка и старшая дочка остолбенели и заголосили, подняв руки вверх. Отрезанные пламенем детишки на печке завизжали.

Я вскочил, схватил Гофунгову шубу с барашковым воротником и накрыл ею солому, тут же схватил его же одеяло, стал топтать солому, накрытую одеялом, и быстро сбил и потушил пламя.

Хозяйка, вся в слезах, бросилась мне целовать руки, я их отнимал. Она достала из сундука заветную четвертинку этого самого рома, зажарила линей, и мы с ней распили драгоценную жидкость.

Когда на столе осталась пустая сковородка и пустые стаканы, а мы сидели напротив друг друга и улыбались, вошел Гофунг.

Он молча уставился на сковородку и на стаканы.

— Ты не туда смотри, а лучше погляди на свое пальто, — сказала пьяненькая хозяйка.

Боже, какой он поднял визг, когда увидел прожженный воротник своего пальто, дыру на спине и несколько дыр на одеяле!

Я уверял его, что думал о спасении детишек, о спасении хаты, наконец, о спасении его непомерной тяжести чемодана, который он держал под замком. Я оправдывался, что мой полушубок был слишком короток, а мое одеяло слишком тонкое, швырнул ему 300 рублей — все деньги, какие у меня были… С того дня Гофунг пилил меня каждый день, пока мы жили вместе. А в течение последующих трех лет при встречах он постоянно напоминал мне с кроткими, типично еврейскими вздохами о причиненном ему ущербе.

Когда в Уманцеве все трофеи были нами собраны, или точнее, когда местные жители так их запрятали, что мы ничего не могли отыскать, Терехов и Гофунг отправились по соседним улусам.

Возле одного из них еще в конце января упал транспортный немецкий самолет. Но к тому моменту, когда наши туда явились, весь его груз был растащен, перешит, съеден, выменен или запрятан так, что Терехов и Гофунг смогли привезти лишь пачку сигарет и юбку, перешитую из шелкового парашюта. Гофунг корил Терехова в отсутствии энергии и в неумении обыскивать.

Вскоре — это было 1 марта — поиски трофеев пришлось прекратить.

Поздно вечером мы услышали дикие крики верблюдов и ослов, ржание коней, людской мат. Выскочили на улицу и увидели до 50 подвод, груженных людьми и продуктами.

Оказалось, прибыли за 150 километров 400 человек калмыков, мобилизованных на копание окопов.

Всю ночь мы бегали по селу и размещали прибывших.

Если рекогносцировать Сталинградские рубежи в феврале было глупо, то копать окопы в марте, когда враг давно откатился больше чем за тысячу километров, было просто преступлением, тем более что окопы намечались не в степи, а вокруг хат по орошаемым участкам садов и огородов.

Во время войны я несколько раз сталкивался с подобными дикими фактами. И тот приказ Рокоссовского о рекогносцировке и строительстве оборонительных рубежей, и приказ о мобилизации местного населения, выпущенные в январе, отменить позабыли, а дошел этот приказ до местного населения лишь в феврале. Пока распределяли разнарядку по районам, пока собирали народ, снаряжали, уговаривали, приказывали идти, пока ловили, волокли, гнали, прошло еще две недели. И никто не решился сказать: «Товарищи, против кого вы собираетесь обороняться, когда Сталинградская группировка разгромлена, когда враги за тридевять земель?»

На мой недоуменный вопрос Терехов мне резко ответил, что приказ военного командования обсуждению не подлежит, а его надо выполнять безоговорочно, и все.

Так я заделался прорабом на строительстве оборонительных рубежей.

Выяснилось, что калмыки привезли с собой очень мало инструмента. И на следующее утро мальчишки-допризывники под моим руководством принялись рьяно реквизировать у местного населения лопаты, ломы и кирки, а старший лейтенант Американцев с двумя девушками начали спешно разбивать позиции для пулеметов и ПТР (противотанковых ружей).

К обеду нам удалось поставить на работу до 200 человек. На каждую лопату ставили по два человека, в расчете — один копает, а другой отдыхает. Впрочем, чаще отдыхали оба.

Под моим руководством калмыки рубили яблони, сливы и пирамидальные тополя, копали хода сообщения под огородами и вокруг хат. Люди были удивительно бестолковы: объясняешь, объясняешь им — где копать, где нет, обрисовываешь ячейки, пулеметные столики. Ну, кажется, поняли. А отойдешь к другой бригаде, вернешься… Ай-яй-яй, что натворили: где надо копать — там оставлено, и наоборот; в минометной позиции вместо круглых ям понаделали столики, а выкопано вокруг.

Американцев подходил и с улыбочкой ехидничал:

— А вы им объясняйте понятнее.

— Да что я могу поделать! Их четыреста, а я один, даже сходить пообедать, даже по…ть некогда! — чуть не плакал я.

Я вытирал пот и зло смотрел на калмыцких девчат. Все они были молоденькие, веселые, у всех как на подбор щечки были круглые, румяные, аппетитные, словно детские попки. И все они звонко смеялись, глядя на мои незадачи.

И всех этих веселых девчат, и стариков, и женщин, и малолетних детей через несколько месяцев с неслыханной и бессмысленной жестокостью погнали штыками ни за что ни про что в Казахстан.

Поголовное выселение во время войны некоторых кавказских народностей, выселение калмыков, крымских татар, немцев Поволжья, греков, болгар — является одной из самых позорных страниц нашей истории, о которой никогда не писали в газетах и о которой никогда ни ученые, ни писатели не упоминают.

Пять дней копали калмыки окопы. Американцев учил меня разбивать позиции с таким расчетом, чтобы каждый пулеметный столик и каждая стрелковая ячейка имели бы достаточный обстрел и хорошо маскировались бы на местности.

Я живо заинтересовался этим делом и тогда же решил постараться перейти на производство и отстать от опостылевшей мне топографии.

На шестой день в Уманцево явились сразу две машины. Из одной вылез старший топограф УВСР-342 — Ян Янович Карклин, который мне привез приказ капитана Разина — немедленно выезжать в Садовое со всеми вещами. Из другой машины вылез еще кто-то с приказом Терехову и Американцеву (Гофунгуехал раньше) выезжать в Сталинград.

Сердечно распрощался я с Тереховым, который мне подарил десять килограммов белой муки, а про оставшиеся банки немецких свиных консервов сказал, что их увез Гофунг.

Калмыков мы бросили на произвол судьбы и ничего им не сказали. Наши машины разъехались в разные стороны.

В Садовом я переночевал одну ночь. А на следующее утро 22 человека — 15 рекогносцировщиков во главе с капитаном Баландиным, шофер, снабженец и 5 топографов — выехали в Сталинград на маленьком автобусе французской фирмы Рено.

В пригороде Сталинграда, Бекетовке, мы должны были получить продукты, горючее, вторую машину и затем выехать своим ходом за 1800 километров на рекогносцировку оборонительных рубежей в Воронежскую область.

Глава десятая

Беспримерное путешествие

становились мы не в самом Сталинграде, а южнее, в его пригороде Бекетовке, которая под властью немцев не была и они почти не бомбили ее. Рассказывали, что фон Паул юс щадил этот населенный пункт, так как собирался там зимовать. Но наши не пощадили — половина деревянных домов и все деревянные заборы были по бревнышкам, по тесинам разобраны на блиндажи и на топливо.

Старший лейтенант Липский предложил мне поселиться вместе. Как выяснилось на следующий день, он выбрал меня потому, что принял меня — потомственного дворянина — не более не менее, как за своего соплеменника. Вообще, во время войны меня постоянно принимали за еврея и я бывал жертвой разных трагикомических инцидентов.

Во мне было 180 сантиметров, в Липском 120; когда мы ходили вдвоем, то, очевидно, представляли из себя любопытное зрелище. А ходили мы вдвоем ежедневно — в столовую и на базар. В столовую он отправлялся в шинели или в расстегнутой телогрейке, чтобы все видели его три кубика. Идучи на базар, он наглухо застегивал телогрейку и развязывал уши у шапки и тогда походил на стройбатовца или на бойца из трофейной команды.

У Липского имелось 20 килограммов ячневой крупы, которую он никак не мог выгодно сменять, и я ему был необходим как охранник и как второй носильщик.

Бекетовские базары выглядели очень интересными. Там выменивалось на съестные продукты и на самогон все то, что можно было отыскать на трупе немецкого солдата или офицера..

Бритвы опасные и безопасные, лезвия для бритв в самых разнообразных обертках и без оберток, презервативы всех систем с резервуарами и без оных и также в разноцветных обертках и без оных ножи, ножички, кинжалы, потихоньку револьверы всех систем, начиная от крохотного бельгийского браунинга и кончая громадным вальтером, мыло палочками, кусками и порошками, картинки и фотографии на неприличные и на религиозные сюжеты, одежда всяких покроев, начиная от генеральского мундира с расшитым серебряными дубовыми листьями воротом и кончая застиранными трикотажными солдатскими кальсонами, шинели, кителя, брюки, шерстяные носки, ботинки, сапоги с короткими голенищами, самопишущие ручки, часы, золотые и цилиндровые, и т. д. и т. д. Не было только немецких консервов и других пищевых продуктов.

Я лично выменял часть своей белой муки на безопасную бритву, на лезвия, на мыльные палочки, на туалетное мыло, на зубную щетку и пасту.

На деньги никто и смотреть не хотел, деньги требовались лишь для расплаты в очко и в преферанс.

А дулись мы в преферанс ежедневно до глубокой ночи, и каждый раз Липский, игравший очень плохо, проигрывал мне и топографу Болезнову. Каждый раз он вздыхал, когда Болезнов безразличным голосом называл трехзначную цифру проигрыша незадачливого старшего лейтенанта. За 5 дней мне посчастливилось набрать рублей 500.

А в это же время наши хозяева — молодой безногий инвалид, бывший слесарь тракторного завода, и его жена за другим столом неистово с утра до вечера дулись с гостями в дураки. Более искусной игры я никогда не видывал. Муж и жена неизменно выигрывали. Прослышав о них, к ним являлись десятки военных, которых с этого момента я буду величать солдатами и офицерами. И всегда гости уходили в убытке, так как хозяева брали по 5 рублей за кон. Выигрывали муж и жена не потому, что жулили, а просто так привыкли играть вместе, что через 2–3 хода угадывали карты друг у друга.

В самый Сталинград нам строжайше запрещалось ходить; нас стращали свирепыми комендантскими патрулями, которые могут забрать и отправить тебя в штрафные роты. Впрочем, до Сталинграда, вытянувшегося вдоль берега Волги, было 15 километров.

Однажды на улице Бекетовки я увидел лейтенанта с теодолитом, учившего солдат топографии. Я остановился, с интересом рассматривал трофейный инструмент и вдруг отметил, что у солдата перевернулась и заела ручка от ленты. Лейтенант злился, а солдат никак не мог поправить ручку. Я подошел, нагнулся и сразу выполнил необходимое движение.

— Вы что, имеете отношение к геодезии? — спросил меня лейтенант.

Я объяснил.

Услышав мой рассказ, лейтенант буквально набросился на меня и стал всячески уговаривать оставить свою часть и перейти в его учебную команду, обещая всяческие земные блага. Я отвечал, что без документов не решусь. А тогда было такое время послепобедной анархии и романтики, что документы не считались обязательными, и я мог просто взять свой мешок и, никому не сказав, удрать из своей части, и никто бы этому не удивился.

Я уже упоминал, что многие из нашего УВПС-100 прибыли в эти края и занимались в окрестностях Сталинграда и в самом городе сбором трофеев. Ведь немцы оставили тут огромное количество всякой техники; вся здешняя местность была изрезана глубокими и узкими оврагами, и немцы завалили эти овраги чуть ли не доверху автомашинами всех европейских марок, танками, пушками, минометами и прочим; многое они успели сжечь, подорвать, уничтожить, испортить, но многое оставалось целым или требовало незначительного ремонта. Склады были полны запасами мыла, разных других принадлежностей туалета, обмундирования, медикаментов. На трупах, в вещевых мешках и даже в чемоданах можно было найти много нужных и ценных вещей, которые я перечислял выше, когда рассказывал о бекетовских базарах. Отсутствовало лишь продовольствие.

Большая часть трофеев, в основном техника, сдавалась на интендантские склады, часть техники оставлялась для своей команды, но кое-что переходило в собственный мешок сборщиков.

Массами возвращались местные жители, убежавшие еще летом без теплой одежды. Интендантство им выдавало немецкую одежду и обувь, и жители сами раздевали и разували трупы. Все это перешивалось на женскую и детскую одежду, и гражданское население поголовно ходило в пальто, юбках и куртках грязно-зеленого цвета, цвета вермахта.

Трофейная команда нашего УВПС-100 также усиленно занималась раздеванием и разуванием немецких трупов, о чем я наслушался таких разговоров, что просто жуть. Но не пропадать же добру зря.

Оказывается, самое ценное на трупе и самое трудно снимаемое — это обувь. Ботинки снимались легко, и у наших мертвецов обувь, даже сапоги, снимались без особого труда, требовалось через голенище зацепить проволочным крючком за портянку и постараться ее хотя бы немного навернуть на проволоку. А немцы носили не портянки, а шерстяные носки, и потому сапоги стаскивались с трудом или их вообще нельзя было стянуть.

Кроме вышеописанного «холодного» способа, местные жители употребляли еще «горячий» способ стаскивания сапог. Ноги в сапогах отрубались выше колена, притаскивались в хату или в землянку, на печке их оттаивали, и два человека с помощью веревок с некоторым усилием растаскивали ногу и сапог в разные стороны.

Рассказывали, что один старик с дочкой ежедневно отправлялся на салазках за добычей, рубил ноги, привозил их и оттаивал на своей печке. На задах его усадьбы нашли свыше ста человеческих ног.

Шинель снималась легко. Брюки и кальсоны снимались легче, нежели гимнастерки и сорочки, потому что во втором случае «мешала» голова.

Многие из наших набрали увесистые мешки трофеев, но чего именно набрали — не говорили. О таких вещах не рассказывают, историки и писатели об этом тоже никогда не пишут.

А в Бекетовке трупов не было, и мы продолжали безмятежно играть в преферанс.

На четвертый день пришел приказ капитана Баландина всем четырем топографам отправляться в Сталинград, попросив у хозяев ломы, кирки и лопаты. Нас должен был повезти на грузовой машине снабженец из УОС-27. Мы не знали, что должны были делать, но раз едет кто-то за старшего, в армии рассуждать и спрашивать не положено.

Я смотрел из-за борта машины на приближающийся Сталинград, и волнение в моем сердце нарастало.

Сталинград описывали многие участники великой битвы. Скажу только, что мне довелось увидеть много разрушенных войной городов, но в тех городах высились коробки домов, стояли стены, а здесь были наворочены кучи щебня, битого кирпича, извивались железные двухтавровые балки и арматурины, высились глыбы бетона, перепутанные колючей проволокой. Только кое-где чудом уцелели изглоданные снарядами и пулями остовы стен. В нескольких местах на таких стенах я видел надписи свежей краской: «Мы возродим тебя, любимый Сталинград!»

Кое-где люди — гражданские и военные — таскали на носилках щебень, расчищали бывшие улицы. Казалось немыслимым в течение 10 лет возродить такой прекрасный, совсем погибший город.

Километров 10 мы ехали мимо столь же грандиозных разрушений. На одном остове стены прочли надпись: «Здесь стояли гвардейцы Родимцева, выстояв, они победили саму смерть». По восстановленному мосту проехали через ручей, и я увидел сверху, что текла вода, смешанная с отдельными струями крови.

Не на разрушения глядел я, а на трупы. Ведь уже месяц прошел после разгрома немцев, а сколько же везде валялось мертвецов, притом исключительно немецких, которых сразу можно было отличить по зачесанным назад волосам!

Наступила весна, пришло тепло, трупы вытаскивали крючьями из подвалов, откапывали из-под щебня и проволоки со дворов и из боковых переулков и раскладывали шпалерами вдоль улиц. Эти шпалеры трупов тянулись и по правой и по левой стороне нашего пути. Я видел их десятки тысяч. А сколько успели вывезти на грузовиках, сколько наших похоронили, сколько немецких сожгли. Трупы разутые и полураздетые, оскаленные, улыбающиеся, с глазами выпученными или закрытыми раскинулись в самых невозможных позах. И действительно, я увидел среди них и безногих.

А мимо шли люди, занятые своими делами, и гражданские, и военные, люди торопились, разговаривали между собой; вот прошел офицер под руку с девушкой, оба они оживленно кокетничали, смеялись. Вот побежали два школьника, весело размахивая сумками. Позднее я узнал, что в уцелевших подвалах еще в феврале открылись школы.

Наша машина свернула с главной, расчищенной улицы и поехала к Волге, объезжая не засыпанные воронки. Трупы тут не были убраны в шпалеры и валялись повсюду. По стриженным под машинку головам я узнал и наших убитых.

Наконец снабженец нас доставил к цели. Мы так и обомлели. На берегу Волги — метров на 500 в длину, на 50 в ширину и на 5 в высоту высился сплошной бурт соли. Верно, со времен татарщины она здесь складывалась и постепенно слежалась в единый монолит.

Сперва мы без толку расхаживали, оживленно обсуждая — как нам взять эти несметные богатства, да еще возможно больше.

В Воронежской области прошлым летом соль стоила 100 рублей стакан. Здесь ее было миллиарды стаканов, следовательно, миллиарды миллиардов рублей лежали под нашими ногами. Мы наступаем на них, плюем на них и даже… Очевидно, одни и те же мысли роились в наших головах. Как по команде, мы встали рядком, расстегнули свои ширинки и все пятеро обо….ли миллиарды миллиардов рублей.

А между тем это было историческое место Сталинграда. Именно тут тянулась та самая узкая прибрежная полоса Волги, которую наши войска так и не отдали врагу. Все здесь было изрыто воронками, окопами, переплетено колючей проволокой, нагромождено и навалено обломками и кусками железа, бетона, камня, кирпича. Я нашел сломанную рамку от портрета, положил ее на землю и на прямоугольнике примерно 40x60 насчитал 63 осколка.

Однако надо было приступать к делу. Соляной бурт был до того изгажен и покрыт осколками и всякой дрянью, что брать соль с поверхности оказалось невозможным, а соль слежалась в такую гранитной твердости массу, что ломы ее не брали.

Мы нашли маленький блиндаж, вырубленный в соли и внутри похожий на ледяной или хрустальный домик. Там на фанере прочли надпись: «Здесь жил капитан Блинов. Он так просолился, что если будет убит, труп его никогда не сгниет».

Добывать соль в блиндаже было неудобно, так как приходилось бы ее таскать далеко вверх на гору. Случайно кто-то набрел на большую воронку. Поотбив немного ее края, мы наткнулись на соль, прозрачную, как стекло.

Работа закипела. Снабженец, как и полагается снабженцам, наблюдал сложа руки, а мы — четверо топографов — вкалывали и через два часа до верха нагрузили машину хрустальными глыбами. Разумеется, каждый из нас захватил и для себя столько, сколько смог донести. Я лично взял две глыбины, да еще набил все карманы мелочью, да еще снял гимнастерку, завязал рукава и ворот и тоже набил мелочью.

Нашу добычу мы доставили в Бекетовку и там выгрузили на складе УОС-27.

В тот день капитану Баландину удалось отделаться от неспособного рекогносцировщика Липского, который уехал в Ростовскую область набирать в наш УВПС-100 призывников. А я явился к своему хозяину с солью, уже не застав своего сожителя, подарил хозяйке 10 килограммов, а она мне подарила пустой мешок. На следующее утро я должен был уезжать.

В тот вечер случайно не было игроков в дураки. Мы впервые остались с хозяином вдвоем, разговорились, он встал и неожиданно вытащил большую и толстую книгу в роскошном синем с золотом переплете.

На обложке был изображен орел, сжимавший свастику. Впервые в жизни я держал в руках настоящую фашистскую книгу и с большим любопытством начал ее перелистывать. Это была история авиаполка с названием из германской мифологии, история за периоде 1939 по начало 1941 года. Первую страницу с портретом Гитлера хозяин успел вырвать и сжечь. Со второй страницы шли толстые морды орденоносных холеных генералов и оберстов, их сменили ассы, а затем начались пейзажи войны — бомбят Роттердам, Лилль и Руан, сбоку крыло самолета со свастикой, бомбы падают на мирные города. Дальше пошли жанровые сценки на земле: завоеватели танцуют с француженками, целуют бельгиек, обнимают голландок, щупают люксембуржек. И опять бомбят Белград, Афины, Салоники, снова танцуют с сербками, целуют гречанок, обнимают болгарок, щупают критянок. Вот человек 50 облепило машину, вытаскивают ее из балканской грязи, вот болгарский царь Борис принимает парад, вот сам Геринг награждает орденами…

Я перелистывал книгу до глубокой ночи…

На следующее утро мы собрались выехать в длительное путешествие на двух автомашинах в Воронежскую область.

Когда вся армия фон Паулюса попала в плен, наши войска двух фронтов — Донского и Степного — оказались в глубоком тылу, а железная дорога из Сталинграда на Поворино была единственной, да еще одноколейной, да еще с восстановленными на скорую руку мостами. Движение по этой дороге шло с черепашьей скоростью, в первую очередь перевозили строевые части, а тыловым предложили ждать 2–3, а может быть, и больше месяцев. Начальник УОС-27 полковник Прусс на это не согласился. Тогда нам выделили две трофейные машины — упоминавшийся выше французский автобус Рено и открытую немецкую грузовую машину Man.

Мы были снабжены месячным пайком: мукой, американскими консервами, крупой, сахаром. Кроме того, нам был выдан общий на всю команду аттестат, в котором черным по белому, за многими подписями, было указано, что никакого пайка мы нигде не получали и потому на всех попутных продпунктах нас обязаны снабжать продуктами по общей тыловой норме. Кроме того, каждому из нас было выдано килограммов по 10 начинающих протухать вареных и свежезасоленных линей. Наконец, каждый из нас, тщательно скрывая от других, вез еще свой личный, правдами и неправдами добытый запас продовольствия. У меня была подаренная мне Тереховым крупчатка, 3 банки немецких консервов, перловка и килограммов 30 соли. Свой груз за один прием я никак не мог поднять.

Как видно, мы были снабжены неплохо.

Во «француженку» село 13 человек офицеров-рекогносцировщиков во главе с капитаном Баландиным, туда погрузили соль и прочие продукты. В «немца» погрузили 3 тонны бензина, и на бочки, не защищенные ничем от ветра, сели 5 человек топографов и снабженец. К нам в кабину сел капитан Паньшин.

Итак, мы двинулись в путь. Проехали, однако, метров 200 и встали. Стояли мы полдня. «Француженка» уехала было вперед, но потом вернулась. Шоферы обеих машин и капитан Паньшин, считавший себя специалистом, полдня ее чинили и выяснили, что поломка у «немца» серьезная.

Мы вернулись на прежние квартиры. Еще два дня чинили машину, а я два дня перелистывал фашистскую книгу, на третий — это было 12 марта — мы снова пустились в путь.

Проехали через весь Сталинград мимо шпалер немецких трупов. При выезде из города я увидел немецкий аэродром, заполненный полуобгоревшими самолетами различных типов, со злорадством стал их считать и насчитал около полсотни. Таковы были заключительные страницы истории авиаполка с названием из германской мифологии.

Город кончился, направо и налево, насколько хватал глаз, всюду виднелись мертвые солдатики. Количество брошенной, разломанной и раскулаченной немецкой техники не уменьшалось, глубокие овраги были завалены автомашинами до самых бровок.

Проехав километров 20, мы прибыли на станцию Гумрак, где одно из наших УВСРов занималось сбором трофеев. Баландин и снабженец ушли в надежде, что нам что-либо дадут на дорогу. А мы стали прогуливаться, рассматривая наваленные друг на друга немецкие машины. Я отошел закусить, сел на что-то и начал открывать американскую консервную банку, которую впервые держал в руках, и дивился, как на специальный ключик навертывается жестяная ленточка — до чего просто и никаких усилий.

Я ел сидя и упираясь спиной обо что-то, оглянулся, оказывается, я прислонился к мертвецу с выпученными глазами, с отбитой нижней челюстью. Был он похож на некую гигантскую серо-зеленую лягушку; однако открывание консервов так меня увлекло, что я, не отодвинувшись, приступил к трапезе.

Баландин и снабженец не возвращались. Я побрел в сторону, увидел разваленную, полуобгорелую хату и зашел туда. Там стояла закоптелая детская кроватка, на полу валялись школьные учебники и книжки без переплета. Я поднял одну — «Степь» Чехова, взял с собой и успел за время нашего путешествия перечесть ее раза три. Потом ее у меня выпросили на курево. С тех пор «Степь» стала моим любимым произведением великого писателя, которого наши услужливые литературоведы все стараются превратить в революционера. А ведь был Чехов человеком глубоко верующим и убежденным противником всякого насилия. Читая его «Степь», его «Архиерея», в этом можно убедиться.

Наконец Баландин и снабженец вернулись с пустыми руками. Мы сели и поехали дальше. Трупов и брошенной техники стало попадаться меньше. Через 20 километров опять что-то заело в немецком грузовике. И он встал.

Оба шофера и капитан Паньшин продували, чистили, отвинчивали, завинчивали, стали разбирать мотор, но ничего поделать не смогли.

Топограф Болезнов и я отправились вперед, прошли с километр и вдруг увидели в стороне от дороги немецкую легковую машину «опель». Мы свернули к ней, собираясь из обивки отрезать кусок себе на портянки.

Я хотел открыть дверку и вдруг увидел в глубине машины страшно изможденное закоптелое, небритое лицо и полные предсмертного ужаса черные глаза, заметил грязно-зеленую немецкую шинель…

— Hande hoch! — завопил я в первый и единственный раз в жизни и опустил руку в карман, якобы за револьвером.

Немец сам открыл дверку и вышел, держа обе руки кверху. Мы обыскали его. Он был в шинели, в грязно-зеленой гимнастерке, в брюках галифе и в невиданного фасона ботинках на металлических подошвах с шарнирами. Такие ботинки весили 7 килограммов.

Болезнов по-немецки не знал ни слова. А меня когда-то в школе почтенная Юлия Федоровна научила, как склоняются Der Tisch и Der Stuhl и какие предлоги употребляются с Genitiv, а какие с Akkusativ, и как спрягаются мягкие и твердые глаголы; еще я знал детские стишки «О Tannenbaum» и из Гете первые четыре строчки «Erlkonig'a».

Теперь мои познания немецкого языка предстояло проверить на практике.

Кое-как подбирая слова, по нескольку раз переспрашивая, помогая мимикой и жестами, я вытянул от немца следующее.

Ему 20 лет, он механик по автомашинам, родом из Вены, следовательно, австриец. Звать его Фридрих Штеттина. В армии фон Паулюса он работал в авторемонтной мастерской, попал в лагерь военнопленных, оттуда какой-то наш майор забрал его шофером на свою легковую машину, они доехали до этого места и тут встретили грузовик с офицерами; с ними майор вернулся в Сталинград, обещая через некоторое время приехать. Он оставил Фридриху продукты на три дня и пропал. На следующий день подошли трое наших солдат, отняли у Фридриха все продукты, оторвали сиденье в автомашине, отлили весь бензин, забрали перочинный нож, зажигалку и носовой платок. Три дня Фридрих ничего не ел и, как видно, собрался умирать.

Когда я весь этот рассказ перевел Болезнову, тот сказал:

— Потащим его с собой, он нам отремонтирует и заведет машину.

Так, единственный раз в жизни я взял в плен настоящего немца.

Привели мы его к нашим машинам, и я доложил обо всем капитану Баландину.

Капитан Финогенов сейчас же предложил Фридриху вареного линя. Тот отказался, сказав, что сперва посмотрит автомашину, открыл капот, пошарил немного внутри и сказал:

— Сейчас будет готово.

Мотор обвивало множество красных, синих и желтых проводов. Фридрих стал их быстро перебирать, соединяя одни с другими в определенном порядке, потом повертел гайки одним, другим ключом…

Мы все, затаив дыхание, следили. И через пять минут мотор заработал. Эффект был потрясающий: то возились полдня, а тут немец починил в два счета.

— Возьмемте его с собой, — сказал кто-то из офицеров. Его энергично поддержали другие.

Баландин было заартачился: как это так, немца и с собой? А где же бдительность? А как же паек?

Все сразу заговорили:

— Без него пропадем! Без него не доедем! И продукты для него найдутся.

Пришлось Баландину уступить. Фридриха посадили во «француженку» с самого краю, и мы двинулись дальше.

А мне, как знающему немецкий язык и пленившему немца, Баландин приказал быть у него переводчиком, на ночевках останавливаться вместе с ним и стеречь его как зеницу ока. Я был очень доволен таким приказом.

В тот же день уже к вечеру мы застряли в грязи и тающем снегу на первом же серьезном подъеме. Обе трофейные машины показали полную неприспособленность к нашим дорогам. Они сидели настолько низко, что при глубоких колеях прижимались брюхом к земле и при малейшем подъеме и при самой незначительной грязи сразу же начинали буксовать. К тому же у «француженки» рама шасси была настолько слаба, что при каждом ухабе гнулась, и тогда передние колеса норовили повернуть в сторону. Приходилось останавливаться и дружными усилиями с помощью отрезка металлической трубы, как рычагом, выправлять раму; хорошо, что она выправлялась сравнительно легко.

Пока мы лопатами прочищали дорогу и устилали путь ветками, нас нагнал, похожий на жучка, черный, блестящий, с покатой спиной «опель», там сидели генерал и старший лейтенант.

«Жучок» хотел взять подъем с ходу, но тоже застрял возле нас и неистово зажужжал. Тут подъехал тяжело груженный ЗИС и начал удачно брать подъем. Минуя нас, он собирался выезжать на ровное место. Из «опеля» выпрыгнул старший лейтенант и, подскочив к кабине ЗИСа, стал что-то горячо доказывать сидевшему там. ЗИС, не останавливаясь, продолжал медленно брать подъем.

Тогда из «опеля» выскочил сам генерал и подбежал к ЗИСу с револьвером в руке.

— А ну, вылезай отсюда… твою мать! — раздался громовой генеральский окрик.

ЗИС остановился, и из его кабины вылезла сгорбленная фигура толстоносого и толстощекого еврея главнюка, в военной форме, но без знаков отличия.

— Ты что, не слышал моего приказа? Не слышал? Не слышал?

Дрожащий главнюк что-то бормотал. Генерал размахнулся, и на всю степь раздалась звонкая пощечина. Главнюк залез обратно в кабину, ЗИС начал пятиться задом, подъехал к «опелю», зацепил его тросом, и обе машины торжественно взобрались мимо нас на гору. Мы дружно и шумно одобрили генеральскую пощечину.

Кое-как и наши машины взяли подъем, и вскоре мы нашли ночлег в инвалидном доме слепых, которые были такие несчастные и голодные, что я им подарил своих протухших линей и стакан соли.

Следующий день был 14 марта — день моего рождения, который во время войны я проводил всегда особенно гнусно.

Близ станции Иловля мы пересекли прежнюю линию фронта и далее поехали по местности, никогда не бывшей в руках немцев.

К моему удивлению, немецких полураздетых и совсем голых трупов попадалось не меньше. И всю дальнейшую дорогу мы проезжали мимо трупов, лежавших и поодиночке, и по несколько сразу, иные были с отрубленными ногами. Я понял позорное их происхождение: это были пристреленные военнопленные, но об этом нигде не писалось. И только уже будучи в Берлине, я видел в одном немецком журнале фотографии с самолета — как ведут колонну военнопленных, как остаются сзади нее трупы. Таким образом, наша жестокость не отставала от немецкой.

Мы проезжали через три области: Сталинградскую, Воронежскую и Курскую. И везде местное население всех возрастов было поголовно одето, как в форму, в немецкие грязно-зеленые, в желто-зеленые мадьярские и итальянские, на скорую руку перешитые одежды. Иных расцветок юбок, курток, штанов, шапок не было.

Чем дальше мы ехали на север, тем больше было снегу. Мы двигались от весны к зиме, и в тот вечер 14 марта наш Man прочно засел в сугробе, а «француженка» успела проскочить.

Наступила морозная ночь. Предстояло где-то найти ночлег. Степь была белая, пустынная, только трупы чернели кое-где у дороги.

Шофер и Ян Янович Карклин остались у машины, а капитан Паньшин и другие, сидевшие в кузове Man'а, все мокрые от копки снега, двинулись пешком вдоль железнодорожной линии. Вскоре мы наткнулись на будку, постучали сперва тихо, потом сильно, потом стали неистово колотить в дверь, Паньшин выстрелил.

Из дома послышался старческий голос:

— Некуда, право некуда. Все полно.

Паньшин пригрозил выстрелить в окно, и тогда старик отворил.

Да, действительно, на полу спало вповалку и сидя человек сорок солдат. Кое-как нам удалось очистить два квадратных метра у порога. Паньшин сказал, что в такой вони он спать не может, и вернулся к машине. А мы до утра просидели скрюченные у порога. В ту ночь мне исполнилось 34 года.

Все следующие дни мы двигались вперед с нечеловеческими трудностями — то застревали в грязи, то в снегу. Случалось, что мы волокли машины на своих плечах и за день подвигались на 5, на 10 километров. Был день, когда с утра до вечера мы проехали лишь одну деревню из конца в конец.

Офицеры тянули машины наравне с простыми смертными. У каждого из нас было определенное место, в которое он упирался на борту и «француженки» и «немца», когда их приходилось вытаскивать. Где-то украденными топорами и ломом мы крушили заборы, а случалось, и сараи, и вагами помогали машинам, лопатами расчищали между колеями. За первую же неделю я до кровавого подтека потер плечо и посадил на ладонях мозоли.

Наш шофер Васька пожертвовал свой старый ватник, который в трудные минуты подкладывался под колесо. Случалось, офицеры с «француженки» приходили за этим ватником, но капитан Паньшин строго следил, чтобы они возвращали его обратно.

При буксовке «француженка» плакала жалобно, как комар, а «немец» стонал человечьим тенором.

По утрам мы занимались гимнастикой: всем скопом метров 200 прокатывали «француженку», и тогда у нее заводился мотор. Далее, заведенной «француженкой» зацепляли тросом «немца» и прокатывали его на буксире километра полтора. Это зрелище развлекало местных жителей, но нам совсем не нравилось быть актерами.

Тогда Фридрих взялся исправить положение. Три вечера подряд он мотал разноцветные проволочки на деревянную чурку, потом вставил ее в мотор «немца» и тот ко всеобщему восхищению стал самостоятельно заводиться этим самодельным стартером, а потом брал на буксир «француженку» и заводил ее.

С Фридрихом я очень подружился. Был он мастер на все руки. У него сохранился ящичек с разными мелкими слесарными инструментами. Согласно приказу капитана Баландина, мы останавливались всегда вместе, и я служил у него антрепренером.

Узнав, что в такой-то хате остановился настоящий фриц, туда собиралась толпа взрослых и ребятишек. Фридрих раскладывал свой ящичек и приступал к ремонту часов-ходиков, патефонов, гармошек, швейных машин. А я за это брал дань: масло, яйца, крупу, пышки, самогон. Собирались любопытные, разглядывали Фридриха, расспрашивали его, а тот, действуя своими инструментами, охотно отвечал.

Спрашивали — сколько в Австрии у крестьян коров, лошадей, кур, какова площадь дома, сколько и чего именно можно купить на заработок рабочего.

Ответы, с нашей точки зрения, получались астрономические, никто не хотел верить. И я тоже считал, что Фридрих подвирает. И только два года спустя, попав в Германию, я понял, что он говорил правду.

А тогда, во время того беспримерного путешествия, я впервые услышал вопрос, который так часто задавали наши солдаты, задавал и я сам. И никто никогда не получил на него удовлетворительного ответа.

— Так для чего же он от такого богатства на нас воевать пошел? Чего еще ему не хватало?

К нам для ночлегов присоединился еще топограф Облогин. Был он из стройбатовцев, землемер со Смоленщины, человек пожилой, скупой и тяжелый. Я никак не мог его от себя отшить, пользы от него не было никакой, а вечные его придирки к моему, как он выражался «транжирству», очень меня докучали. Фридрих называл его Johann, а меня Serge.

Питались мы в те дни очень хорошо, и я стремился получше поесть, а не прятать добытые с помощью слесарных способностей Фридриха продукты. Понемногу мы торговали солью, которая по мере нашего продвижения на север все вырастала в цене.

Однажды после очередного пира у Фридриха заболел живот. Не найдя ночью щеколды, он обкакал крыльцо. За ночь все примерзло. И хозяйка, и я ругали Фридриха беспощадно, а на следующую ночь он опять сделал то же самое, а потом, к счастью, выздоровел.

После очередного стаканчика самогону у него развязывался язык и он выкладывал свою самую отъявленную фашистскую идеологию. Я стремился выучиться от него немецкому языку и много с ним разговаривал, но для опровержения его взглядов у меня не хватало запаса немецких слов.

Все германское — литературу, искусство, машины, консервы, девушек — он считал верхом совершенства. Окончил он 9 классов школы с техническим уклоном, и ничему, кроме как о великой Германии и азам механики, его не учили.

— Кто такой был Наполеон? — спрашивал я.

— Это тот, кого мы победили при Лейпциге и при Ватерлоо.

— А ты слышал, что Наполеон завоевал всю вашу Пруссию за 10 дней? О битве при Йене слышал?

— Это неправда. Германию никто никогда не завоевывал.

— А ты слышал, как мы побеждали вашего Фридриха Великого, как мы ваш Берлин брали?

— Это неправда. Фридрих Великий был непобедимый полководец и гениальный правитель.

— А почему мы вас сейчас победили под Сталинградом?

— Это румыны и мадьяры оказались трусами и побежали. Если бы не голод, мы бы никогда не сдались.

— А кто такой был Карл Маркс?

— Это австрийский министр, но его звали Отто.

— А кто такой был Энгельс?

— Не знаю.

— А кто такой был Ленин?

— Это тот, кто изображен на ваших деньгах.

Фридрих не читал никаких книг, он говорил, что от них нет никакой пользы, и, как механик, до войны читал лишь техническую литературу. В театры он не ходил, считал это занятие скучным, но зато часто ходил в кино, потому что там показывают хорошеньких полуголых девочек.

Узнав о том, что он увлекался живописью, я попросил его назвать самых знаменитых художников на свете. Он перечислил десятка два немецких, из коих большинство я никогда не слыхивал. Я попросил его назвать несколько великих художников в Италии.

— Неужели ты думаешь, — гордо ответил он, — раз Италия в союзе с нами, я обязан знать имена итальянских художников?

А однажды, правда после соответствующей порции Russische Schnaps, он мне прямо сказал:

— Как я могу считать тебя равным! Ты славянин, а я германец.

Я понял, что такого махрового не переубедишь, спорить с ним не стал, но продолжал много разговаривать, понимая, что учусь у него немецкому языку.

У пожилых женщин он пользовался большим успехом. Когда они собирались вокруг него, он, смешно жестикулируя, начинал говорить, как заводная кукла: «Мама». Другое слово, которое он знал, было «Катюша», которое он произносил с различными интонациями.

— Сиротинушка бедный, по маме тоскует, — умилялись женщины. И случалось, на столе появлялась четвертинка самогону или кринка молока.

Не меньшим успехом Фридрих пользовался у девчат. Была у него губная гармошка, на которой он исполнял различные немецкие песенки. И еще он подмигивал, улыбался, причмокивал, подщипывал. Девчата хохотали и визжали. Но я строго следил, чтобы ухаживания Фридриха не заходили бы чересчур далеко.

Однажды вечером он пропал. В ужасе я избегался по всей деревне и наконец нашел его в женском окружении, уплетающим яичницу. Его зазвали и угостили.

Дальнейшая судьба его такова: всю войну он оставался механиком при гараже нашего УВПС-100. Шофера отзывались о нем как о расторопном, умелом, добросовестном работнике и веселом человеке. Он не только сам чинил, но учил других, как обращаться с трофейными машинами различных марок. Между прочим, он женился на одной девчонке, и они были очень привязаны друг к другу.

Когда же война кончилась, вновь назначенный начальник Особого отдела решил, что не годится немцу пребывать в нашей части, и приказал отправить Фридриха в лагерь для военнопленных под Берлином.

Если мне посчастливится попасть когда-нибудь в Вену, я постараюсь разыскать человека, которому спас жизнь и который меня выучил немецкому языку.

Кое-как, трудясь неистово, проехали мы 400 километров и добрались до большого села Калмык, находившегося между станцией Поворино и городом Новохоперском. Горючего мы пережгли уйму, и тут стало ясно, что надо остановиться и ждать прихода весны.

Калмык было огромное село с двумя сельсоветами и восемью колхозами. Мы там прожили 12 дней, с утра до вечера играя в преферанс. Единственной нашей работой было ночное дежурство у автомашин.

И тут неожиданно обнаружилось, что наша общая соль — полторы тонны — пропала. Да, полторы тонны из двух тонн исчезли из передка «француженки», где она береглась под личными вещами офицеров. Крику было много, но такое количество соли нелегко было унести. У топографов своей соли было достаточно, не иначе, как не имевшие ее дежурные господа офицеры таскали понемногу с самого первого дня.

Баландин поспешил раздать оставшуюся соль между всеми нами. Офицерам выдали вдвое больше, чем нам грешным. Я получил 8 кило, но тут же обнаружил, что у меня и у Облогина уперли с квартиры не менее пуда. Хозяева говорили, что знать не знают, ведать не ведают.

Наконец по хорошей сухой погоде мы двинулись дальше.

В Новохоперске — маленьком живописном городке — мы сидели 2 дня, так как «француженка» пропала. Только на третий день выяснилось, что она попала за 7 километров на станцию Новохоперск и там застряла в грязи. Начальник над нашей машиной капитан Паньшин ругал «господ офицеров» за бестолковость.

Был он молодой, красивый, высокий, и мне очень нравился. Среди офицеров во второй половине войны росла чванливость и кастовая замкнутость. Вот этого в Паньшине совсем не было. Он обращался к нам как к равным, при очередной буксовке машины энергичнее других хватался за ее борт, первым брал лопату или подсовывал под колесо знаменитый ватник.

До войны он работал в Москве архитектором, в частности, проектировал внутреннюю отделку гостиницы ЦДКА и дома, где жили артисты ЦДКА, откуда после ареста выселили семью зятя моей жены Бориса Александрова. С Паньшиным я встречался, когда война кончилась. Недавно он умер от рака легких.

В Новохоперске я разыскал читальню и набросился там на комплект газет, которых почти не видел в течение последних трех месяцев. Два дня я провел в читальне и читал сводки Информбюро как увлекательный роман.

Мы никак не могли дознаться, где существует переправа через Дон. Сведения от разных встречных и от попутных комендатур мы получали самые различные и потому из Новохоперска повернули на запад на Бутурлиновку.

Не доезжая этого крупного железнодорожного узла, обе машины застряли в очередной грязи. Погода стояла весенняя, жаворонки заливались, солнышко светило, земля ждала плуга… А серые неубранные прошлогодние хлеба и редкие трупы расстрелянных немцев у дороги нарушали идиллию.

Вдруг стая гусей пролетела над нами и опустилась на ржаную копну километрах в полутора от нас. Наши охотники — капитаны Дементьев и Финогенов — схватили винтовки и побежали. А мы издали стали за ними наблюдать. Но Финогенов был человек больной и скоро отстал, а толстяк Дементьев шел быстро, потом прилег, потом пополз, потом застыл, начал целиться. Целился он очень долго, наконец выстрелил, вскочил и побежал. Побежали к нему и мы.

Еще издали показал он нам что-то большое и серое.

— Смотрите! — ликуя закричал он, когда мы к нему подбежали.

В его руках было два окровавленных гуся. Он задыхался, пот катился по его липу, лицо и шинель покрылись грязью. Он весь дрожал мелкой дрожью, ничего не замечал, не помнил — ни Родины, ни войны, ни семьи. Он переживал только удачу охоты.

— Взял прицел на четыреста… нет мало… перевел на пятьсот… нажал… и вот…

И странно, в тот же вечер он тяжко заболел. На другой день его, безжизненного, как огромный мешок, с зелено-бледным лицом мы снесли в Бутурлиновке в военный госпиталь. Врач тут же определил сыпняк.

Случай с капитаном Дементьевым всех нас сильно встревожил. Да. Ночуя каждую ночь на новом месте, мы все завшивели ужасно.

В Воронежской области, как, впрочем, и во многих других областях Великой социалистической державы, отсутствовали не только уборные, но и бани, и мы не мылись уже целый месяц.

А в Бутурлиновке находился работавший круглосуточно военный санпропускник, попытались мы туда попасть, но очередь была такая, что ждать пришлось бы два дня. Капитан Баландин не согласился, и мы поехали дальше. По счастью, больше никто не заболел тифом.

После Бутурлиновки дорога наша пошла совсем хорошая, грязь высыхала, мы смогли поехать быстрее. Путь наш лежал теперь на город Павловск, где якобы существовала переправа через Дон.

Ехали мы, ехали, и вдруг шофер «француженки», увидев впереди лужу, прибавил скорость, рассчитывая перескочить с ходу, и засел в самой середке лужи, да так, что вода пошла внутрь автобуса и стала заливать офицерское барахло.

Лужа была настолько большая, что наш Man не смог подойти ближе, чем на 30 метров, и троса не хватило.

Кругом раскинулось чистое поле с телеграфными столбами, и только на горизонте маячил одинокий сарай полевого стана. Всей командой, вооруженные двумя ломами, мы направились за 3 километра к тому сараю, в два счета разобрали его по бревнышкам и притащили к «француженке» столько леса, сколько смогли унести, потом пошли вторично и снова забрали бревна, потом стали стелить их впереди машины, совали под колеса, пытались важить — «француженка» даже не шевелилась, так глубоко она засела.

Пошли разговоры — не бросить ли ее совсем?

Выручил другой наш охотник — капитан Финогенов: на протяжении километра он перестрелял на телеграфных столбах все до одного стаканчики. Стрелком он оказался очень метким и израсходовал столько зарядов, сколько было стаканчиков. Провода упали на землю, и мы, не думая о том, какие города и веси оставляем без телеграфной или телефонной связи, оторвали весь километр. Потом мы разбились на две партии и, схватившись за концы проводов, долго складывали их сперва пополам, потом вчетверо, потом в восемь проводов и, наконец, в шестнадцать, потом скрутили все 16 концов в единый жгут. Крику и путаницы было при этом не мало. Однако трос получился достаточно прочный. Зацепили им «немца» за задок, а «француженку» за передок, торжественно выволокли ее на сухое место и поехали дальше.

В Павловске нас ждало разочарование. Переправа там была зимой по льду. Нам предстояло возвращаться на юг к Россоши, где якобы у деревни Коровино действовал паром через Дон.

Крюку мы дали километров на 150!

В Коровино приехали поздно, на ночлег устроились с трудом. Тут, по левому берегу Дона зимой шел наш передний край обороны, и потому все было разорено.

Узнали мы тревожные вещи: паром имелся, но настолько малый, что поднимал за раз не больше одной полуторки. Выходило, что «француженку» мы смогли бы переправить, а как быть с «немцем»? Ведь в нем считалось 3 тонны.

Узнали мы и другое, что людей переправляют на лодках, а полуторки, легковушки и подводы дожидаются своей очереди по три дня.

Наши инженер-капитаны предлагали, покуда мы будем дожидаться очереди, нарезать росшие вдоль берега лозовые прутья, связать из них фашины и привязать их к парому как усилители его плавучести. И тогда постараться переправить «немца».

Но оказывается, усилители надо было сделать не из лозы, а из спирта. Во время войны мне много раз приходилось наблюдать чудодейственное свойство волшебной жидкости.

У капитана Баландина хранился тайный НЗ, о количестве которого не знал никто. Он вытащил литр, и взвод понтонеров с лейтенантом во главе начал вне всякой очереди переправлять груз «особого назначения», то есть наши машины, которые мы предварительно разгрузили. Паром под Man'ом сидел действительно очень низко, но погода была тихая и через час наш «немец» очутился на правом берегу Дона.

А с «француженкой» произошла беда. Шофер неловко въехал на паром, и она обоими левыми колесами загрузла в воду. Мы ахнули. Казалось, машина потонет, но, к счастью, место было мелкое, и дружными усилиями всех нас и понтонеров мы вкатили «француженку» на паром, и она через час оказалась на той стороне. Потом мы переправили весь наш груз и наконец переправились сами.

В селе Белозерье на правом берегу Дона у меня нашлось время рассмотреть передний край обороны итальянцев. Сейчас снег растаял, и их минные поля были хорошо заметны. Я с любопытством рассматривал длинные извилистые хода сообщения, ряды путаной колючей проволоки и спиралей Бруно, отыскал несколько искусно замаскированных дотов и дзотов. Всюду валялись противогазы, гильзы от снарядов и пуль, металлические ящики и баки, пустые консервные банки с разноцветными этикетками и прочий хлам. А все, мало-мальски могущее быть приспособленным для хозяйства, уже было растащено.

Кстати, не в пример немцам и мадьярам, итальянцы оставили после себя хорошую память. Крестьянки отзывались о них даже ласково. Они не грабили, не относились к нашим с презрением, а очень хорошо пели и любили танцевать с нашими девчатами.

Переправа наша затянулась до сумерек. Уже солнце зашло, когда мы, нагрузив машины, поехали дальше, переночевали в какой-то деревне, вновь поехали.

Теперь, по сухой хорошей дороге машины показали себя. Но тут надвинулась новая беда: горючего у нас оставалось в обрез, и мы все гадали — хватит ли его или не хватит до ближайшей цели нашего пути — до города Острогожска, где находился штаб УОС-27 и была резиденция нашего верховного главнокомандующего полковника Прусса.

Не доезжая 15 километров, обе наши машины встали. Нам не хватило буквально 10 литров, после того как мы пережгли 3 тонны.

Пришлось капитану Баландину раскошелиться. Последние (так он уверял) пол-литра спирту он сменял у встречной автомашины на 15 литров бензина.

К вечеру мы прибыли в Острогожск. Было это 16 апреля. Итого мы пропутешествовали 35 дней.

Без труда мы нашли штаб УОС-27. Баландин пошел туда один, а мы остались дожидаться его на машинах. Вышел он оттуда весь бледный и смущенный.

— Ох, Борис, верно и покрыл тебя Прусс, — съехидничал капитан Паньшин.

— Он меня не материл, — ответил Баландин глухим голосом.

Полковник Прусс сам вышел к нашим машинам, посмотрел на нас снизу вверх и начал держать к нам речь.

— Ну, если командир у вас такой дурак, — говорил он, — так почему вы ему не подсказали сами? Тридцать пять дней ехать! И это в дни самой напряженной рекогносцировочной работы! Бросили бы машины с двумя-тремя людьми, а сами бы приехали поездом.

Мы, опустив головы, молчали.

Первым осмелился говорить Паньшин. Он сказал, что мы едем голодные, что нам не везде удавалось получить сухой паек и мы ни разу не мылись.

Полковник Прусс всплеснул руками и тут же приказал, кроме законного пайка за 10 дней, выдать нам еще печенья, сыру и конфет, офицерам побольше, простым смертным поменьше. Я лично получил 5 кило печенья, 500 граммов сыра и 50 граммов подушечек.

Если наша вшивость была преуменьшена, то насчет голода Паньшин просто наврал, однако лишние продукты получить никогда не мешает.

В бане мылись мы и парились всласть. Все наши вещи и одежда были прожарены и продезинфицированы до горелого запаха.

Нас поместили в бывшей гостинице. Я заснул на пружинной кровати с матрасом, на ослепительной простыне. Такое я испытывал впервые за войну.

Утром осматривал город, увидел несколько зданий с колоннами, церкви XVIII века. На улицах были еще целы немецкие вывески и надписи, из которых самым частым словом было «Verboten!», то есть «Запрещается!».

Увидел я немецкий склад, доверху набитый знаменитыми Strohschuh. Изо всех немецких изобретений времен войны это было наиболее глупое. В каждом нашем музее следовало бы выставить хотя бы по одной паре этих соломенных башмаков около метра длины, которые немецкие часовые надевали поверх ботинок или сапог. Их изготовляли бедные наши крестьянки.

В Острогожске я расстался со многими, с кем совершил это беспримерное путешествие. Фридриху на прощание отсыпал котелок соли.

Далее, уже на обыкновенной полуторке поехали капитаны Баландин, Сергеевский, Фирсов, старший лейтенант Соколовский и я. До города Старого Оскола было около 200 километров. Переночевали мы в районном центре Репьевке и 18 апреля прибыли в Старый Оскол, в штаб нашего УВСР-341.

Глава одиннадцатая

Старый Оскол

Свой старооскольский период жизни я вспоминаю с большой душевной горечью. До этого времени я никогда не думал, чтобы делать во время войны карьеру. Всю войну я стремился выполнять свою работу добросовестно, потому что вообще так привык работать. И я получал от работы известное удовлетворение, мне казалось, что я, хоть и в малой степени, помогаю Родине в ее трудные минуты.

В Старом Осколе я был свидетелем блистательных карьер людей, еще недавно бывших мне равными или стоявших даже ниже меня по должности.

Пока я был под Сталинградом, у нас переменилось все начальство. Много народу ушло из УВПС-100, в частности, капитан Разин был отозван на свою прежнюю высокую должность в Главгидрострое. Начальник УВПС майор Богомолец ушел было в промышленность, но, к удивлению всех, неожиданно вернулся, оставив своих прежних подхалимов. Впрочем, завести новых не так-то уж было трудно, и Богомолец вновь взял в свои руки громоздкую и многолюдную машину, называемую УВПС-100, вновь стал грозно рычать на подчиненных.

Вместо Зеге к нам прибыл новый начальник УВСР-341 майор Елисеев. Во всем он был полной противоположностью своему предшественнику. Зеге не только руководил, но и сам работал по 16 часов ежедневно, вникал во всякую мелочь, знал наизусть не только фамилии, но и характеры, сильные и слабые стороны своих подчиненных вплоть до бригадиров и знал в лицо половину рядовых, а их у него было до тысячи человек. Он любил собрания и совещания и всегда пространно и красноречиво на них выступал.

Майор Елисеев — тридцатилетний инженер-гидротехник, высокий, с маленькой головкой, держал себя как недоступный олимпиец. Его теория была — хорош тот руководитель, кто сам не работает, а умеет заставить работать других. В штаб он приходил в 12 часов, подписывал бумажки характерной витиеватой подписью, давал общие указания ближайшим подчиненным, быстро читал приходящие бумажки, накладывал на них резолюции и вновь уходил. Говорили, что его указания и резолюции необыкновенно мудры. Он совсем не знал своих подчиненных, редко разговаривал с ними и за всю войну ни разу не собрал совещания с участием простых смертных, ни разу не выступил перед строем. А вот чего он поощрял, так это подхалимство, иначе называемое ж…лизанием. Именно подхалимы сделали при нем блестящие карьеры. С ними он пил ежедневно и проводил за этим занятием многие часы.

Был у нас Макаров, молодой бухгалтер, раньше занимавший самую незначительную должность. Зеге однажды при всех назвал его прохвостом. Теперь Макаров благодаря подхалимству сделался главбухом, хотя в бухгалтерии сидели люди, много достойнее его.

Гофунг, при Зеге бывший только исполнителем, теперь как начальник отдела снабжения так заважничал, что едва отвечал на мои приветствия и ходил подобно индюку, высоко задрав голову.

Самой блистательной была карьера Пылаева. Зеге держал его в черном теле, считая лентяем. Пылаев был весельчак, мастерски играл на гитаре, пел забавные и неприличные песенки. Он оказался однокурсником майору Елисееву по вузу, и поэтому тут же был сделан начальником техотдела и и/о главного инженера, тем самым перепрыгнув всех наших старших прорабов. Старую свою гимнастерку с тряпичными красивыми шпалами, которые когда-то пришила его ППЖ Лидочка, он сменил на новенький китель с четырьмя звездочками на погонах и теперь ходил сияющий.

Когда я приехал в Старый Оскол, там из нашего УВСР-341 находилось всего человек 20. Майор Елисеев, старший лейтенант Терехов и Гофунг прибыли из Сталинграда поездом, некоторые, в том числе Пылаев, Подозеров и Макаров, приехали также поездом из Саратова. Основные наши части двигались эшелонами из Сталинграда и из Саратова и вот уже полтора месяца находились в пути.

Виктор Подозеров передал мне целую пачку писем из дому, которую он добросовестно собирал. У жены в колхозе все было более или менее благополучно, но только теперь, пять месяцев спустя, я узнал наконец подробности о смерти отца, и только теперь, два месяца спустя, я узнал о смерти брата в тюрьме. Эта смерть так меня потрясла, что я ни о чем не мог думать, механически выслушивая приказания, иногда пропуская их мимо ушей.

Как раз на следующий день после моего приезда в Старый Оскол машина во главе с капитаном Баландиным, с несколькими рекогносцировщиками, а также майор Елисеев, старший лейтенант Терехов и я должны были ехать за 80 километров на запад в Боброво-Дворский район на предполагаемые новые оборонительные рубежи.

Мне было поручено подобрать карты и планшеты, собрать инструкции, бланки, чертежные принадлежности и бумагу. Все это сверхсекретное я собрал, упаковал и связал в один рулон и… забыл на столе штаба. Такой проступок являлся явным преступлением.

Я вспомнил о рулоне, когда мы отъехали уже километра два. Баландин и рекогносцировщики набросились на меня с руганью. Елисеев промолчал и только презрительно улыбнулся. Без этих документов ехать было нельзя. Машина встала, а я частью пешком, частью на попутных машинах сумел смотать туда и обратно за один час и взял злополучный рулон.

В тот же вечер Терехов меня упрекнул шепотом:

— Голицын, Голицын, как же ты прошляпил!

А майор Елисеев всю войну помнил об этом случае. Знаю, что он несколько раз меня вычеркивал из списков на получение наград или когда называлась моя кандидатура на ту или иную должность. Уже в 1946 году, когда я демобилизовался и пришел к нему подписывать последние документы, он, вместо напутственного слова, напомнил мне о той моей забывчивости.

Конечно, первое впечатление обо мне было самым неприглядным, но если бы он, если бы другие знали, почему я оказался таким. И всю войну я не решался ни с кем поделиться своим горем.

Попали мы в порядочную глушь. Деревни, сплошь состоявшие из беленьких чистых хатенок, тянулись во фруктовых садах вдоль какой-то речки. Никаких следов войны, за исключением полного отсутствия мужчин и лошадей, тут не было. Сблизившись с жизнью и бытом местных крестьян, я с удивлением убедился, что все они живут несравненно лучше тех, кто не попадал под власть немцев. И коров, и всякой птицы тут имелось в достатке. Объяснялось это тем, что немцы тянули продукты с деревень, расположенных близко от дорог, и терроризировали районы, где было развито партизанское движение. А сюда они почти не заглядывали, и о партизанах тут не слыхивали. Вот почему все запасы продовольствия оставались у крестьян.

Для помощи в работе мне дали некоего Сашку, точнее, Айзика Триллинга — еврея из Люблина, который в 1940 году попал в СССР, а потом в нашу часть. Парень он был ловкий и пройдоха, по-русски почти не говорил и работал у нас чертежником, но потом понравился начальству и в УВПС-100 сделался старшим техником. После войны он узнал, что вся его семья — родители, дед и бабка, братья и сестры — все погибли от рук немцев.

Сашка этот, как мой рабочий, должен был бригадирской саженкой мерить по моему указанию туда и сюда, а я с помощью компаса рисовал на планшете глазомерный план в масштабе 1:10 000. Вскоре я убедился, что расстояния у меня никак не сходятся. Я ругал Сашку, винил его, что он неверно считает метры, а потом понял, что врет компас, который показывает то на запад, то на восток. Оказывается, мы находились в зоне Курской магнитной аномалии. Пришлось выйти из положения с помощью Полярной звезды. На территории будущего БРО ночью в нескольких местах я расставил попарно вешки направлений север — юг.

Ходили мы с Сашкой по деревне Алисово. Какой же там жил хороший народ! Крестьянки то и дело нас зазывали к себе и угощали ледяным молоком с хлебом. В одном доме мы выпили кринку, в следующем другую, от третьей я отказался, а Сашка усадил ее один.

Работа была, как всегда, сверхсрочная, с компасом не ладилось, но больше всего меня подвел Сашка, раз пятнадцать на день я его посылал с ковыльком мерить, а он пропадал надолго и возвращался со стоном:

— С…ть ходил, — говорил он, глядя на меня своими томными глазами.

На следующий день я категорически запретил ему выпивать молока больше, чем кринку.

Дня три мы так с ним измеряли. По вечерам я чертил, и напряженный труд отвлекал меня от тяжелых мыслей, подарил хозяйке стакан соли, а она меня кормила до отвалу.

На четвертый день приехала за нами автомашина. Привезли приказ: рубеж отменяется, возвращайтесь в Старый Оскол, командование наметило создать вокруг города мощный узел обороны.

Тогда Орел, Харьков и Белгород были в руках немцев, а Курск был наш, и на случай успешного прорыва немцев такой узел в тылу признавался необходимым. Нашему УОС-27 было поручено создать тыловой рубеж по линии Касторная — Валуйки.

Походив по улицам Старого Оскола, я снял пристанище в небольшом домике у самого моста через реку Оскол.

Хозяйка мне попалась очень хорошая, но бедная, обремененная многочисленным семейством и без коровы. Я ей отдал часть своих запасов, и она за мной ухаживала. Была она очень измученная недоеданием и голодными детьми, а главное, беспокойством о муже-солдате, о котором ничего не знала.

Чтобы ее утешить, я подговорил хитреца-стройбатовца Можугу, еще с Горьковского рубежа промышлявшего гаданием на камушках, к нам прийти и погадать ей бесплатно и непременно сказать, что он жив. Можуга так и сделал, но с двух соседок взял за гадание изрядные куши.

Прежние мои запасы продовольствия быстро таяли, а в штабной столовой кормили прескверно, и прежнего преимущества в еде не было. В соседней комнате помещалась офицерская столовая, где кормили в несколько раз лучше.

Гофунг привез из Сталинграда несколько тонн соли, добытой из тех залежей, из коих и я в свое время ее добыл. И теперь эта соль успешно менялась с гражданскими организациями, с воинскими частями и просто на базаре на спирт, на мясо и на прочее.

Зеге, конечно, следил бы, чтобы улучшилось питание всех, а майору Елисееву было не до простых смертных. С полудня в офицерской столовой начиналось пиршество, приглашались какие-то девицы, Пылаев пел под гитару.

Появилось у нас новое лицо — капитан Чернокожин — хорошенький, белокурый, бледный юноша, но с мешками под глазами от спирта, от разврата и от триппера, который он тогда поймал и от которого ему не хватало терпения вылечиться в течение всей войны, когда — мерзавец — заражал других.

Другим собутыльником Елисеева был капитан Даркшевич, которого я хорошо знал рядовым инженером в Главгидрострое.

В свое время был он очень симпатичный человек, но теперь чересчур увлекся спиртом и девочками. Слово УОС он расшифровал как «Удобно окопавшиеся саперы».

Оба эти капитана, пока эшелоны с нашими бойцами еще были в пути, не занимали никаких должностей и ровно ничего не делали.

Третий капитан Пылаев был начальником техотдела и также ничего не делал. Неизменный труженик штаба Виктор Подозеров как-то мне сказал про него:

— Вот ведь какой! Ну, хоть бы бумажки приходил подписывать. Все я составлю, все напишу, мне бы только его подпись. И того никак не добьешься.

Офицеров окружали женщины, из них самой колоритной была некая Ольга Семеновна, бывшая буфетчица на станции Сумы. Высокая, статная, по-своему очень красивая, она была официанткой в офицерской столовой, а фактически откровенной давал кой господ офицеров, вместе с ними и пела, и танцевала.

Была еще Ниночка — 16-летняя очень хорошенькая дочка хозяйки майора Елисеева — ученица-чертежница техотдела. Он ее соблазнил, несколько месяцев таскал за собой, а потом, когда она забеременела, отослал ее всю в слезах к маме в Старый Оскол.

Старший лейтенант Терехов, вновь занявший должность старшего прораба и, как всегда, энергичный, занятой с утра до вечера, изредка появлялся в штабе по делам. Он сильно похудел, ходил мрачный и злой. Как-то мы с ним разговорились:

— Эх, Голицын, если бы ты знал, сколько тут творится безобразий! — сказал он мне.

В Старом Осколе я начал рекогносцировать вместе с работником УОС-27 капитаном Фирсовым, которого знал еще по Саратовскому рубежу. В нашем УВПС-100 ни капитан Баландин, ни другие рекогносцировщики его не любили, считая за арапа и халтурщика. Действительно, он расставлял колья очень быстро. У других рекогносцировщиков БРО занимала 7–10 дней, а Фирсов, правда, с моей помощью проводил ее, да еще с обработкой материалов, за три дня, притом в труднейших условиях на городских улицах.

Многие наши работники и я в том числе считали его работу продуманной и логичной. Он умел сразу охватить местность, без колебаний выбирал передний край, располагая роты и взводы и по линии и в глубину, сразу указывая, где ставить ту или иную огневую точку.

Он любил объяснять все, что знал по фортификации, и я от него многому научился. В своих будущих самостоятельных рекогносцировках многим был ему обязан.

Исходили мы с ним весь Старый Оскол, разделенный на 5 БРО — кроме самого города еще 4 слободы — Пушкарская, Стрелецкая, Ямская, Казацкая. Названия эти достаточно красноречиво показывали происхождение города из бывшей пограничной крепости.

Сам город был очень красиво расположен на узком гористом водоразделе между рекой Осколом и ее притоком Осколец. Горы были белые меловые, и церкви, и дома тоже белые, в яблоневых пышно цветущих садах. К сожалению, на главной улице много домов было разрушено.

25 лет спустя мне пришлось вновь попасть в Старый Оскол, я ходил по его улицам и ничего не узнавал. Домика, где я жил, не было, мост там стоял совсем другой, с высокой насыпью, и места домика я не смог узнать. Белые церкви почти все снесли, понастроили гнусные коробки, вырубили фруктовые сады. Почему наши главнюки всегда стремятся уничтожить лицо города и всю его красоту?

Возвращаюсь к своим воспоминаниям.

Подошла Пасха. По улицам разгуливало много нарядных (по тому времени) людей. Впервые за долгий срок я попал в церковь. Так хорошо было забыть настоящее и все свои душевные раны и войну и слушать пение молитв, от которых я совсем отвык. Народу в церкви набралось множество, в том числе солдат и офицеров, но не наших, а из госпиталей.

И вдруг около полудня раздались взрывы один за другим. Земля гудела. Взрывов было столько, что они слились в один сплошной и грозный гул. Поднялся черный столб дыма, показался огонь. Люди, только что радостно встречавшие Великий Праздник, в панике выбегали из домов.

Оказывается, в трофейном складе рвались немецкие снаряды, они взлетали высоко в воздух и падали на большом расстоянии, зажигая дома и калеча людей. Всю эту страшную картину я хорошо видел с другого берега Оскола. Один слух был, что это немецкая диверсия, а другой слух — что кто-то неосторожно бросил окурок. Как бы то ни было, но вокруг склада сгорело или разрушилось до 30 домов, а сколько погибло людей — неизвестно.

Наконец из Саратова и из Сталинграда стали прибывать в наше УВСР-341 эшелоны не только с прежними стройбатовцами, но и с новым пополнением людей, признанных «годными к нестроевой службе», то есть из госпиталей или с какими-либо физическими недостатками — кривых, хромых, глухих и т. д.

Перед тем как направить на работу, всех их мыли в бане, а их одежду и вещи прожаривали в вошебойке. И тут получился скандал — в вошебойке что-то обвалилось, ее шеф этого не заметил, и вещи сотни людей сгорели дотла. Да, сотни людей уселись совсем голышом в центре города. Пока созванивались, пока добывали резолюцию, прошел целый день, и только поздно вечером бедняг одели в рваную списанную одежду.

У нас образовались прорабства, а техников там не хватало. Некрасов сумел удрать из штаба с повышением, его, как члена партии, назначили заместителем к Терехову.

Я очень тяготился штабными порядками и тоже хотел уйти, но Виктор Подозеров, на котором лежала вся тяжесть работы технического отдела, буквально вцепился в меня и не отпустил.

Потихоньку от него я собирался затеять переговоры со старшими прорабами. Но с которым? У Терехова был Некрасов, а попасть в подчинение к человеку, который давно искал случая мне подставить ножку, я не хотел. Капитан Чернокожий был только что назначен старшим прорабом, но он мне был слишком антипатичен, да я его совсем и не знал. Я обратился к старшему лейтенанту Американцеву. Он мне ответил, что с удовольствием взял бы меня, но его отсылали на какие-то курсы.

Оставались еще два старших прораба — Миша Толстов и недавно произведенный в капитаны Сергей Артемьевич Эйранов.

Миша Толстов был юноша без всякого воинского звания, который сам не понимал — почему у кого-то из начальства возникла идея доверить ему руководство тремя сотнями людей, и чувствовал себя калифом на час. Я понимал, что попасть к нему — значит попасть на производство на какой-нибудь месяц, но я все же думал с ним поговорить, как вдруг с Мишей произошла история, достаточно для него характерная.

Был он флегматичный, доверчивый и в производстве совсем неопытный. Как бывший студент строительного института, в технике он кое-что смыслил, но его совершенно опутали всякие снабженцы и прочие придурки.

Был у него завстоловой огромного роста молодой нахальный еврей по имени Моисей, фамилию забыл. И вот, к Мише пришли с жалобой бригадиры, что Моисей плохо их кормит и ворует продукты. Миша, не думая о последствиях, устроил в вещах Моисея обыск. Было обнаружено десятка два банок американских мясных консервов, сахар, мука, еще что-то.

Моисей вопил: «Не имеете права!» Его схватили, поволокли и, яростно сопротивляющегося, заперли в сарай. Миша назначил завстоловой кого-то из бригадиров, а все отобранные продукты отдал на кухню, не взяв себе ни грамма. В прорабстве наступило ликование, качество и количество еды сразу улучшилось и увеличилось вдвое, сразу поднялись цифры выполнения плана, и Миша неожиданно стал очень популярен среди масс.

Но тут в защиту запертого Моисея поднялись все его соплеменники, обвиняя Мишу в произволе и в антисемитизме. А среди соотечественников оказались люди влиятельные, в том числе бывший начальник Сталинградского эшелона, ожидавший нового высокого назначения, капитан Воробейчик, начальник отдела снабжения Гофунг, его заместитель Гуревич и т. д.

Скандал разгорелся такой, что сам майор Елисеев, бросив своих собутыльников, поехал разбираться. Миша остался старшим прорабом, а реабилитированный Моисей переехал в штаб УВСР на должность агента по снабжению.

Очевидно, был он жулик отъявленный, сколько-то времени спустя меня отправляли с ним и с десятью бойцами в командировку на 10 дней, я и он получили продукты на всю команду, и Моисей тут же мне предложил — конфеты не делить на всех, а взять только себе, и очень поразился, когда я решительно отказался так поступить.

Наверное, он был не только жулик, но и сластена. Как-то он получил на целый участок большое количество конфет. Каждая конфетка была трехслойной, по краям коричневая соевая, а середка состояла из розовой помадки. Так Моисей не поленился все конфетки расклеить, розовую помадку взять себе, а два соевых слоя вновь склеить. Его опять разоблачили, но ограничились выговором.

Уйти из штаба мне очень хотелось еще и потому, что мне снизили зарплату с 500 до 300 рублей, чем я был очень оскорблен. Дело в том, что по штатам второй единицы, кроме чертежника, при штабе не было, первую занимал законно Виктор Подозеров, а меня еще при Зеге в бухгалтерских ведомостях проводили как агента по снабжению, а теперь законным агентом стал Моисей. Так я из-за его жульничества остался между двух стульев.

Попросился я к старшему прорабу Эйранову, которого знал давно. Зная его требовательность к техникам и любовь к сухой формалистике, работать с ним многие остерегались. Я поговорил с Сергеем Артемьевичем, он тотчас же согласился взять меня к себе, но Елисеев категорически отказал, так как я был нужен Подозерову в технический отдел. Были мы с Подозеровым давнишними друзьями, но как я его ни умолял, меня отпустить он не соглашался, ссылаясь, что писанины и чертежей столько, что ему и так приходится работать до глубокой ночи. Он говорил: «Найдите себе заместителя, и я вас отпущу».

Так и пришлось мне корпеть в штабе с 300 рублями. Я деятельно искал заместителя или особого случая.

У Эйранова в то время техника не было. Сам он, как инженер-экономист, был больше кабинетным работником, а на производстве руководил его 17-летний сын Виктор, начавший войну после 9-го класса школы. Несмотря на свою молодость, он оказался толковым организатором, умел расставить бригады, потребовать с них работу, да еще успевал с иными поговорить и пошутить. Но техники ему явно не хватало, и он едва умел читать чертежи. Огневые сооружения получались у него корявые и плохо замаскированные.

Следовательно, квалифицированный техник-строитель Эйранову-отцу был нужен до зарезу, но я, как топограф, не очень-то к нему подходил. Мне самому надо было учиться строительному делу.

Продолжая работать при штабе, я не оставлял своего желания перейти именно к Эйранову. В течение нескольких дней я ходил по участкам, составлял исполнительные схемы БРО и в штаб не заглядывал. А потом как-то зашел, а следом за мной по лестнице поднялся хромая какой-то небольшого роста военный в телогрейке и прошел прямо в технический отдел.

Я было не обратил на него внимания и сел на свое место, а военный снял свою телогрейку и повесил ее на гвоздик. И тут я увидел в его петлицах две шпалы, а на груди орден Красной Звезды, что тогда в нашей части было в диковинку.

Я так и обомлел и написал Подозерову на клочке бумаги: «Кто такой?» Он мне ответил также письменно: «Это наш новый главный инженер майор Харламов».

Сперва майор показался мне очень молчаливым — каждое утро являлся вместе с нами, садился за стол, просматривал всю прежнюю документацию и помалкивал. Впоследствии он сам рассказывал, что в первый месяц ничего не решал, а только присматривался к людям и к работе.

И мы к нему присматривались. Прошло дня три, и я, воспользовавшись отсутствием Подозерова, откровенно рассказал ему о себе — и как числился агентом по снабжению, и как меня обидели с зарплатой, и как хочу уйти из штаба.

Майор Харламов выслушал меня внимательно, но ничего не ответил.

Прошло еще несколько времени, явился в штаб наш прораб Никифоров, вернувшийся из какой-то длительной командировки. Майор Харламов предложил ему ехать к Эйранову. Никифоров бурно запротестовал, заявляя, что с Эйрановым невозможно работать, что тот такой и сякой, Харламов уступил и послал его на новое прорабство к капитану Чернокожину. Только Никифоров ушел, я вскочил со своего места.

— Товарищ майор, разрешите к вам обратиться? Пошлите меня к Эйранову.

Подозеров промолчал, и на следующий день с чемоданом, рюкзаком и мешком с продуктами я покатил на попутной машине к Эйранову, участок которого находился за 12 километров в деревне Ивановке.

Эйранов заметно обрадовался, увидев меня, позвал к себе обедать, устроил на квартире у соседки, доверил участок работ — строить дзоты.

Хозяйка моя — одинокая 50-летняя учительница Анна Игнатьевна по утрам угощала меня молоком, а вечером чаем и вела со мной нескончаемые беседы, которые содействовали распространению всяких, ни на чем не основанных, сплетен о наших отношениях.

Она очень тосковала по своей дочери, угнанной в Германию на работы. Немцы сперва призывали оккупированное население ехать к ним добровольно, но так как почти никто не отзывался на их призыв, они стали угонять силой. Об этом, как выразился Молотов в ноте всем державам, «массовом угоне молодежи в рабство» почему-то мало где написано, а ведь это тема для романа.

Иногда я ходил по вечерам посидеть запросто и к Эйранову. Всю первую половину войны ему посчастливилось пробыть не только с сыном, но и с женой Маргаритой Васильевной. Была она милейшая женщина — маленькая, пухленькая армяночка, и работала на участке мужа медицинской сестрой.

Хочется поподробнее рассказать об их сыне Викторе, с которым я провел рука об руку весь дальнейший путь до Берлина.

Был он высокого роста, атлетически сложенный, очень красивый, с большими и черными, как вишни, армянскими глазами, всегда веселый, неунывающий, энергичный. Его любили буквально все, начиная от последнего солдата и кончая самым высоким начальством. Всех он очаровывал своею внешностью и своей горячей и простодушной душой. Впервые я с ним познакомился еще на Горьковском рубеже, но только теперь тесно с ним сошелся. Если можно так выразиться, я был в него влюблен.

И хотя по строительному делу он мало смыслил, но стал моим первым учителем.

— Ты знаешь что? Ведь они плотники, — советовал он мне, — ты дай им размеры, укажи, где ставить дзот и на какую глубину. Они сами все знают. Ты только следи, чтобы поменьше у костра сидели да чтобы материал был вовремя доставлен.

Мои малые строительные познания чуть не окончились крахом.

Из-за нехватки леса дзоты строили только на деревянном каркасе, потолок оплетали лозой, на которую сверху сыпали землю, а стенки обкладывали дерном.

Был в моем подчинении бригадир Лысенко, в прошлом заведующий колхозной хатой-лабораторией, в которой он выращивал хищную козявку теленомуса, уничтожавшего вредителя полей клопа «бздюля». Теперь Лысенко заделался бригадиром плотников, но, как и я, только учился строить дзоты. Впоследствии из него вырос великолепный руководитель — командир отделения плотников. А тогда оба мы были профанами.

Совместными усилиями построили мы такой дзот у самого большака. Однажды оба мы зашли внутрь, я рулеткой стал проверять размеры…

Вдруг раздались шаги, и в дзот ввалился сам майор Богомолец, а за ним майор Елисеев.

Богомолец ткнул палкой в лозу на потолке — посыпалась земля, увидел он торчавший сучок, неправильно забитую скобу и зарычал.

На мое счастье, меня он знал как топографа, поэтому весь его гнев обрушился на бедного Лысенко. Минут 15 он рычал так страшно, словно хотел того съесть, и стены дзота тряслись.

Я стоял ни жив ни мертв. Лысенко молчал и — молодец — не выдал меня.

Далее майоры уехали на передний край, где Эйранов поставил мобнаселение — местных девчат, женщин и стариков копать ходы сообщения. Там командовал некий Харламов Иван Онуфриевич — однофамилец нашего главного инженера.

Ходы сообщения, согласно инструкции, полагалось копать на глубину 120 сантиметров, но, в виде исключения, разрешалось копать и на 60 сантиметров для переползания. Естественно, что так копать было легче и километраж нагонялся раза в три больше, поэтому вставку «в виде исключения» многие руководители, в том числе Иван Онуфриевич, позабывали.

А Богомолец, увидев столь мелкие ходы сообщения, подозвал Харламова и спросил — что это такое?

— А это для переползания.

— А много у вас таких ходов?

— Пятнадцать километров! — хвастливо отвечал Иван Онуфриевич.

— Вот я вас самих заставлю переползти 15 километров! — зарычал Богомолец и в гневе укатил с Елисеевым дальше.

Дня через три мы получили грозный приказ по УВПС-100 об отсутствии технического руководства со стороны Эйранова.

Возвращаюсь к прерванному рассказу.

По совместительству я должен был для штаба УВСР составлять исполнительные схемы БРО не только на участке Эйранова, но и на соседнем, у Миши Толстова, куда изредка ходил и где он меня очень вкусно кормил (очевидно, из запасов, изъятых у Моисея).

Шел я так однажды утром по дну лощины к нему на участок. Погода стояла чудесная, роса блестела на нескошенных травах, кузнечики трещали. Я шел, стараясь забыть и мрак в моем сердце, и окружающую обстановку, и вдруг увидел летящую по ветру цветную бумажку, другую, третью. И сразу все мое настроение испортилось — в мои руки попались немецкие листовки.

В тот день я впервые узнал о генерале Власове, изменившем Родине и формировавшем из таких же изменников воинские части РОА. В листовке он сам передавал свою биографию: сын крестьянина бедняка, участник Гражданской войны, тогда же вступил в партию, окончил Академию имени Фрунзе, был много лет военным советником в Китае у Чан Кайши и Чжу Дэ, потом вернулся и с удивлением узнал, что почти все его соратники оказались «врагами народа», то есть палача Сталина. Когда началась война, в звании генерал-лейтенанта он заменил покончившего самоубийством командующего Юго-Западным фронтом генерала Кирпоноса, получил звание Героя Советского Союза. Когда Киеву грозило окружение, по телефонному приказу Сталина отдал его немцам. Был назначен командующим Волховским фронтом. Весь фронт оказался в исключительно тяжелом положении, так как прекратилась доставка снарядов и продовольствия. Наши войска, голодные и без оружия, были легко разгромлены немцами, и Власов, пробиваясь со своим штабом из окружения, попал в плен и теперь призывал всех переходить на сторону немцев.

Тогда все тылы были буквально забросаны подобными листовками. Официальная печать о Власове ничего не сообщала, а красноармейская писала, и проводились соответствующие политзанятия. История сказала о нем свое слово. Изменников Родины жалеть не приходится. Имя его никогда не пользовалось популярностью, и он не привлек на свою сторону массы.

Вскоре к Эйранову пришла бумажка: немедленно откомандировать меня в распоряжение штаба УВСР. Эйранов отпустил меня без особого сожаления, видимо разочаровавшись в моих технических познаниях.

Подозеров меня встретил со словами, что работать один не успевает никак и потому добился моего возвращения в штаб, но повторил свое прежнее обещание, что отпустит меня, если я найду себе заместителя.

Вернулся я к своей прежней хозяйке, которая вместе с прочими жителями города и окрестных деревень была мобилизована на оборонительные работы. Трудилась она на участке Терехова, и мне удалось ее освободить как мать четырех малолетних детей. Заботилась она обо мне, как старшая сестра, и дети ее меня очень любили. А тут стала поспевать картошка, и хозяйка меня подкармливала, что было весьма кстати, так как в штабной столовой кормили очень плохо, а мои сталинградские запасы кончились.

Наступило время страшной спешки на строительстве рубежей. Наступило время грозной тишины. Было ясно, что немец стремится взять реванш за поражение под Сталинградом и готовит наступление. Где именно? Под Москвой или у нас на выступе Курской дуги? Скорее всего, у нас. Вот почему была такая у нас спешка. Наше командование, каждый день ожидая начала немецкого наступления, торопило строить чуть ли не семь линий рубежей на большую глубину, рассчитывая, что если враг прорвет одну-две-три линии, он все равно захлебнется и будет остановлен.

И в нашем штабе Подозеров и я сидели до глубокой ночи. Понимая ответственность момента, я перестал ворчать и вкалывал наравне с ним. А майор Елисеев для поддержания дисциплины приказывал нам, когда он входит, вставать. А майор Харламов, наоборот, говорил, чтобы мы работали не поднимая головы и не обращали на него внимания.

Возвращаясь поздно вечером домой, я видел, как мимо моего дома через мост с лязгом и грохотом двигаются танки, артиллерия, автомашины. Днем они прятались в небольших дубовых рощах, а с наступлением темноты каждую ночь двигались все туда — на запад, на Курскую дугу.

И каждую ночь немецкие самолеты налетали на Старый Оскол. Налетало их по одному — по два самолета; они вешали на парашютиках голубые и фиолетовые осветительные ракеты, сбрасывали несколько бомб и вновь улетали. Зенитки принимались стрелять трассирующими пулями просто в небо, расстреливали ракеты, но ни одного самолета не сбили. Зрелище было очень красивое, но на нервы людей эти налеты действовали угнетающе.

Хозяйка с вечера забирала младших детей и уходила с ними в бомбоубежище, в доме оставались спать только ее старший сын и я.

Однажды лежал я так рядом с мальчиком на полу, прислушиваясь к треску зениток и глядя на голубой фонарик ракеты, и вдруг услышал вой фугаски. Спасаться было некуда, и я, подобно страусу, закутался в одеяло с головой и мальчика закутал. Оказалось, правильно сделал: фугаска упала совсем близко, с окна посыпались осколки стекла и засыпали все одеяло.

Так прошло недели две в ожидании грозных событий, а события не наступали. Строительство Старооскольских рубежей заканчивалось. И тут был получен приказ: выделить часть людей в помощь отстающему УВПС-94 — на берег Дона.

Майор Елисеев назначил почему-то сразу двух начальников — капитанов Воробейчика и Пылаева — первого над людьми, второго на строительство. Было отобрано с каждого участка по несколько бригад, в том числе и девчачьих, недавно пополнивших нашу часть. Из прорабов отправились Тимошков и Виктор Эйранов, неожиданно для себя получивший такое повышение.

Капитан Воробейчик, появившийся у нас только в Старом Осколе, высокий, голенастый, в очках на крючковатом носу, был похож не на воробья, а на очень тощую хищную птицу. Со мной он всегда очень любезно здоровался, очевидно принимая меня за еврея.

— Кто у вас будет вести техническую документацию? — как-то спросил я его.

— Признаться, я не подумал, — ответил он. — А если вы?

Так, к своему удовольствию, я тоже был назначен на новый рубеж. Подозеров было запротестовал, но мне неожиданно нашли заместителя — старого стройбатовца, прошедшего все рубежи, работавшего «сводником» у Терехова, то есть составлявшего сводки. Заместитель казался много лучше меня — бывший профессор математики одного из вузов Смоленска или Минска — Плешинский, человек сугубо интеллигентный, обаятельный, любивший классическую музыку. Удивляло только, почему Терехов так легко с ним расстался.

Я уже был далеко, когда Подозеров убедился, что Плешинский, хоть и был профессором математики, но никак не мог постичь, что от него требуется, и в конце концов, когда количество лошадей в нашей части прибавилось, был назначен начальником конпарка.

Вообще во время войны люди иногда получали самые неожиданные назначения. Плешинский был сугубо кабинетный ученый, не знавший, как называется та или иная часть упряжи, не знавший, чем лошадей кормят. Он мне сам признавался: «Оказывается, лошадки любят овес и сено, но овес любят больше». Но Плешинский был человеком исключительной честности, он строго следил, чтобы его любимые питомцы были сыты и не использовались бы налево, и потому оказался хорошим конским начальником и пробыл на этой должности до конца войны. Как-то спустя много времени я его встретил в Москве на Театральной площади, с палкой, с портфелем, в фетровой шляпе и в элегантном пальто, он важно вышагивал и очень обрадовался, увидев меня.

Глава двенадцатая

Донские рубежи

Ранним июньским утром мы двинулись в пеший поход за 120 километров в Воронежскую область. Погода стояла чудесная. Нескончаемой вереницей шагали наши люди с котомками и котелками, сзади ехали две подводы, на которых везли слабых. Впереди на автомашине ехал капитан Воробейчик с завхозом, поварами и кухарками, с собой они везли пять овец.

В заранее намеченной деревне назначался ночлег, квартирьеры на каждой хате писали мелом — сколько людей туда можно поставить.

Какие хорошие были жители тех мест! Все они, хоть и обобранные войной, считали своим долгом бесплатно накормить ночлежников, мало того, когда днем мы проходили через деревни, то крестьянки выходили за ворота с ведрами молока и черпаками наделяли им каждого в котелок. Они буквально соревновались в щедрости.

Запомнилась мне одна крестьянка, у которой я ночевал по пути. Муж ее пропал без вести, старшего сына недавно взяли в армию, второй сын — мальчишка — погиб, балуясь с неразорвавшимся снарядом (кстати, в каждой деревне гибли такие мальчишки от снарядов и от мин), хата была разрушена бомбой. И женщина вместе с двумя дочерьми принялась восстанавливать хозяйство. Выручала корова, и старшая дочь ездила на попутных машинах в Воронеж продавать молоко, пробираясь через милицейские заслоны. Но на одном молоке хату не построишь, гнала хозяйка и самогон. В тот вечер, когда я у нее ночевал, она все уговаривала нашего шофера привезти ей из леса ранее заготовленные бревна. Не имея другой платы, она предлагала свое тело. Засыпая, я слышал весь их разговор. Она пыталась кокетничать с шофером, но сквозь кокетничанье слышалась в ее голосе дрожь. Не знаю, за какую плату, но к утру бревна были доставлены. И тогда поднялись новые заботы — а кто же будет их тесать, а кто же будет рубить сруб и за какую плату?

Вся сожженная Белоруссия была восстановлена вот такой энергией крестьянок, у каждой из которых половина семьи погибла.

Много спустя мне пришлось уже в Польше попасть в одну полуразрушенную деревню. И там в подвале я увидел человек 20 женщин, детей, стариков, лежавших под перинами в полной прострации. Они считали, что все погибло, и у них не было сил принести даже воды, даже дров для печки.

В селе Гремячьем, в 20 километрах от Воронежа по понтонному мосту мы переправились через Дон. На его левом берегу как раз УВПС-94 и строило укрепления. Иные наши части повернули вверх по Дону, другие, в том числе и я, — вниз по Дону.

Остановились мы в деревне Голодная Каменка. Со времен коллективизации официально был отменен столь режущий ухо эпитет. Но, увы, в то лето он вполне подходил. Прошлой осенью и зимой тут проходил наш передний край, и у крестьян было съедено все до последней крупицы. Тяжело писать, но за дополнительными продуктами мы посылали на правый, бывший немецким, берег Дона.

Я поселился вместе с комвзвода Ключниковым у безногого инвалида войны. У нашего хозяина были трое малых ребят, коровы, как и у прочих жителей деревни, не было, и семья буквально голодала. Я писал хозяину разные бумажки и в район, и в область, но при мне никакой помощи ниоткуда он не получил, раза три я притаскивал им в котелке остатки супа из нашей кухни.

Между нашими начальниками капитанами Воробейчиком и Пылаевым функции управления не были как следует разделены; первый был больше администратор, а второй инженер. Очень скоро они начали между собой ссориться.

Питались мы плохо, от крестьян помощи ждать не приходилось. Кто-то рассказал Воробейчику, что до войны тут существовала рыболовецкая артель, доставлявшая в Воронеж тонны рыбы. И Воробейчик загорелся, раздобыл где-то невод и пятерых наших старичков назначил рыбаками. Но он не учел, что наши войска в течение нескольких месяцев беспощадно глушили в Дону рыбу. Как старички ни старались, они не сумели поймать ни одного окунька.

Капитану Пылаеву очень не нравилось, что ежедневно пропадает зря пять пар рабочих рук, и он постоянно ехидничал по поводу неудачной рыбной ловли. Но открытый разрыв между обоими капитанами произошел не из-за пяти рыбаков, а из-за пяти овец.

Скудное питание в ИТРовской столовой не многим было лучше питания в общей столовой. Наша главная повариха Ольга Семеновна очень старалась, но из ячневой крупы, маргарина и воблы ничего путного она не могла придумать. По вечерам вместе с капитаном Пылаевым она нередко пела под аккомпанемент его гитары. И однажды, когда капитан Воробейчик уехал на три дня в Воронеж, она между двумя романсами уговорила капитана Пылаева пойти на тяжкое преступление.

Пять овец, которых Воробейчик привез из Старого Оскола, мирно щипали травку под надзором специального пастуха из слабосильных. Воробейчик каждый день ходил на них глядеть, гладил их по бокам, чесал за ухом и даже разговаривал с ними. Для чего он их берег — никто не знал; на все уговоры их зарезать он резко отвечал, что овцы нужны на будущее время, что он никогда не допустит их гибели.

На следующий день после отъезда Воробейчика в Воронеж к овечьему хлеву двинулись заговорщики; впереди капитан Пылаев, за ним Ольга Семеновна с эмалированным тазом, сзади кухонный рабочий с громадным ножом.

В тот же вечер мы, ликуя, уплетали великолепные котлеты из печенки, поджаренные на бараньем сале, а рабочие были очень довольны наваристым супом из двух голов и восьми ног.

Дня через два Воробейчик вернулся как раз к обеду. Ольга Семеновна молча подала ему кусок жареной баранины. Он ткнул свой длинный нос в тарелку, понял все, страшно побледнел, отставил тарелку и встал.

Оба капитана ругались между собой, как две торговки на базаре. Общее сочувствие масс было на стороне капитана Пылаева.

Впоследствии Воробейчик мне изливал свое горе:

— Бедные, бедные создания! Подумать, какая жестокость! Погибли две самые милые овечки!

Я молча и якобы сочувственно кивал головой.

Начальником УВПС-94 был майор Шапиро, начальником отдела снабжения майор Сдун, фамилию которого все несколько переиначивали, добавляя в начале букву Б, дальше шли капитаны и старшие лейтенанты: Рубинчик, другой Шапиро, Гольдблат и т. д., словом, русских там было совсем мало.

Капитан Пылаев еще вдень нашего прибытия острил:

— Вот, евреи со своим рубежом не справились и запросили помощи у русских.

Но потом мы убедились, что дело тут было не в плохом руководстве, а в сыпучих песках.

В Старом Осколе в меловых породах копали траншеи почти с вертикальными стенками, а здесь борта приходилось крепить, иначе песок осыпался. По бокам траншей в дно через каждые 40 сантиметров забивались колья, которые плотно сплетались лозняком.

Следовательно, на каждые 10 погонных метров траншей требовалась уйма материала. Одни бригады рубили лозу, другие молодой сосняк, третьи старый сосняк для дзотов. Три автомашины ежедневно делали по 12–15 рейсов, но работы двигались крайне медленно.

На третий день работ Виктор Эйранов тяжело заболел брюшным тифом, и его увезли в госпиталь. На его место прорабом был назначен я. Так исполнилось мое горячее желание — перейти на живое дело, на производство.

Прорабом был Тимошков — бывший студент 3-го курса строительного института. Молодой, энергичный, но по молодости уж очень чванливый. Он меня все время учил и поправлял, и я старательно прислушивался к его словам. Но его тон превосходства был мне противен; однако, набираясь от него знаний, я прятал свое самолюбие.

Каждый вечер мы с ним вдвоем разрабатывали график наших машин, куда, что именно и к которому часу нужно доставить. И тут я понял, какую решающую роль на производстве играет четкая работа транспорта. И в будущем я всегда обращал основное внимание именно на транспорт.

Две машины были из УВПС-94, а третья наша. Бензин был чужой, и по тайному приказу Воробейчика наш шофер ежедневно отливал его, так получился у нас запас около тонны.

Воробейчик был невероятно суетлив и все время выискивал разные способы, увы, неудачные, доставания продуктов. Как член партии, он донимал и рабочих, и нас постоянными политзанятиями. Ему удалось уговорить двоих рабочих — Богатырева и Минакова показать стахановские темпы.

Я их поставил копать котлован под КП (командный пункт) батальона. За день в сухом песке первый выкопал 34 кубометра, второй 31, это было 400 % нормы.

На следующее утро перед строем Воробейчик торжественно зачитал свой приказ, оба стахановца вышли вперед, и Воробейчик вручил им по маленькому красному флажку. Все пошли колонной на работу, герои дня впереди с флажками, как октябрята. Через несколько дней им также перед строем вручили по гимнастерке. А потом, сколько Воробейчик ни уговаривал, никто по-стахановски работать не стал.

Однажды, идя с одной огневой точки на другую, я встретил Воробейчика, торопливо переставляющего свои длинные ноги. Он возвращался из штаба УВПС-94 и был явно растерян.

— Крупные новости! — еще издали крикнул он мне.

Голос его дрожал, лицо было бледно. Он подошел ко мне и трагическим шепотом сказал:

— Немцы на всем протяжении от Орла до Белгорода перешли в наступление. Идут тяжелые бои.

Он мне показал сводку Информбюро. Его руки судорожно дергали ремешок на сумке, в которую он никак не мог засунуть сводку.

Я произнес стандартно-заученную фразу о том, что наша армия под руководством великого Сталина непобедима. Воробейчик страдальчески махнул рукой, и мы расстались.

Так началась величайшая битва за все время войны, битва на Курской дуге. Много я слышал устных рассказов о тех героических днях, много читал. Ужасно было то, что, привыкнув не доверять сводкам, каждый из нас про себя преувеличивал масштабы немецкого наступления. Но через несколько дней мы возликовали, прочитав о начавшемся нашем наступлении; назывались освобожденные населенные пункты. Таким сводкам нельзя было не верить.

А мы тут, на Дону, продолжали работать, стремясь дать как можно больше кубов вынутой земли и как можно больше погонных метров оплетенных лозой траншей.

Расскажу об одном случае.

В самой деревне на высоком берегу Дона был один белокаменный погреб. У меня родилась идея — переделать его в дзот. Капитану Пылаеву моя идея понравилась. Мы вдвоем принялись обсуждать — как дверь погреба переделать в амбразуру да как подвести ход сообщения. Тут явилась хозяйка погреба и сказала, что ключ нам не даст и скорее разрешит себя зарезать, чем испортить постройку.

— Сейчас же ставь рабочих, — приказал мне Пылаев.

Я привел четверых, и они по моему указанию стали пробивать стенку погреба. Хозяйка продолжала неистово ругаться, оскорбляя меня и Пылаева. Тот обиделся и решил ей отомстить утонченным способом: по инструкции разрешалось подводить к дзотам хода сообщения глубиной 80 сантиметров для проползания, но сверху прикрытые жердями и присыпанные землей.

Дверь погреба мы заложили кирпичом на цементном растворе, оставив узкую щель амбразуры. Чтобы попадать в погреб, на задней стенке мы пробили дыру, к которой и подвели этот крытый ход сообщения.

Бабка очень досаждала рабочим-строителям своей руганью, и они по своей инициативе удлинили ход сообщения до 30 метров. Таким образом, чтобы попасть в погреб за молоком, хозяйке приходилось проползать на животе туда и обратно 60 метров. Жившие у нее наши рабочие говорили, что она проделывала этот путь по три раза в день.

Уезжая совсем из Каменки, мы сдали все огневые сооружения и траншеи сельсовету на хранение. Интересно, сколько еще дней или месяцев бабка заползала в свой погреб.

В конце июля мы закончили строительство рубежа и со всем нашим доблестным войском отправились в соседнее село Олень-Колодезь, где находился штаб УВПС-94.

В нашу честь было устроено торжественное собрание, силами самодеятельности даже дали спектакль.

На следующее утро пешим порядком все двинулись за 80 км вниз по Дону на строительство новых рубежей. А мне Воробейчик с 20 нашими больными и с тремя овцами предложил остаться, пообещав прислать за нами на следующий день машину. Мы получили на три дня сухой паек и расположились под колхозным навесом.

Ни на следующий, ни на третий день за нами никто не приехал. Я собрал менее немощных больных и повел их в лес за грибами. Мы принесли много подосиновиков и сварили их, а хлеб, жиры и крупа у нас кончились.

Я отправился в штаб УВПС-94 к майору Сдуну, который потребовал у меня аттестат или хотя бы справку. Ни того ни другого у меня не было, он меня обругал и сказал, что ничего не даст. Тогда я пошел к майору Шапиро, думая про себя, если и там получу отказ, мне придется пойти на тяжкое преступление — зарезать овцу.

Майор Шапиро меня тоже обругал, но приказал выдать нам паек на 10 дней.

Еще 3 дня мы прожили под навесом, собирали грибы и варили пишу. Наконец за нами приехала машина, мы погрузились, погрузили овец и в тот же день прибыли в штаб нашего УВСР-341, который из Старого Оскола успел перебраться на левый берег Дона в село Икорец, расположенный в 10 км ниже станции Лиски.

Приехав на место, я узнал новости, с нашей точки зрения, весьма важные: наше УВПС-100 теперь стало называться УВПС-25, а наши четыре УВСРа переформировались в три ВСО (Военно-строительные отряды) — 73, 74, 75. Наше стало именоваться ВСО-74. Из четырех прорабств три роты, в каждой роте было четыре взвода и до 400 бойцов.

Нам объявили, что мы превратились в настоящих военнослужащих, рабочих надо называть солдатами, бригадиров — командирами отделения. Командиры рот и их помощники, носившие сложное название «инженеры-фортификаторы», должны были быть офицерами не ниже старшего лейтенанта. Командиры взводов и их помощники должны были носить звание… увы, неизвестно какое, и такая неопределенность продолжалась всю войну.

В Икорце помещалось не только наше ВСО-74, но и УВПС-25. И потому все село было битком набито начальством и простыми смертными. Люди ходили, таинственно перешептываясь, сообщая друг другу разные слухи.

Кто же, кто займет какую должность? Все это решалось на секретных совещаниях в кабинете самого Богомольца. Все, в том числе и офицеры, очень волновались. Наконец по нашему ВСО-74 были объявлены назначения командиров рот. 1-й — капитан Чернокожин, 2-й — капитан Пылаев, 3-й — старший лейтенант Терехов. У нас остались не у дел капитаны Воробейчик и Эйранов-отец, старший лейтенант Американцев.

Воробейчик всем и вся говорил, как его ценит тогдашний всесильный нарком по строительству Гинзбург. Эйранов открыто выражал недовольство и обиду на неблагодарное начальство, но скоро был удовлетворен: его назначили помощником начальника ВСО-74 по снабжению, а Гофунг стал его заместителем и главным заправилой. Американцев — скромный, но самолюбивый — все молчал и стал инженером-фортификатором 1-й роты. Многие офицеры и у нас и в УВПС, в том числе и Воробейчик, остались не удел, часть из них уехала в распоряжение штаба фронта, а иные остались, но вынуждены были снять погоны и превратиться в простых смертных вроде нас грешных. Воробейчик, глубоко возмущенный, поехал в Москву жаловаться своему покровителю Гинзбургу. Больше мы его не видели.

Майоры Елисеев и Харламов остались на своих прежних должностях, а должность замполита ВСО пока никто не занял. Виктор Подозеров стал начальником планового отдела ВСО, но офицерского звания, как бывший дворянин, не получил.

Ну, а мы — простые смертные? Разумеется, мы тоже очень волновались, чувствуя, что где-то решается наша судьба, что наши фамилии, наши знания, способности, слабости, качества и недостатки тщательно взвешиваются и обсуждаются. Волновался и я, думал — не пойти ли мне в УВПС и там попросить капитана Финогенова взять меня в 1-й Отдел, но вспомнил томительные ночи и тупоумного начальника 1-го Отдела капитана Баландина и подумал: нет, лучше ждать — как судьба решится.

И тут я встретил на улице капитана Пылаева. Он спросил меня — хочу ли я к нему в роту пойти командиром взвода.

Я ответил — что хочу. А у самого сердце запрыгало. И дело тут было не в зарплате. На 300 рублей в месяц я мог купить в Воронеже 2 кило хлеба, а теперь на 600 рублей смогу купить вдвое больше. Не в деньгах было главное, а в удовлетворенном самолюбии.

Кроме меня, во 2-ю роту на должности комвзводов были назначены — Виктор Эйранов, Георгий Сысоев и Миша Толстов, должность инженера-фортификатора оставалась вакантной.

Началось формирование нашей роты. Старшиной был назначен рябой, вертлявый ловкач из Одессы Середа, нормировщиком — еврейчик из Львова Кулик — инженер-химик, знавший семь языков, но почти не говоривший по-русски, парторгом стал положительный и умный Ястреб. Пылаеву удалось выпросить на должность завстоловой пресловутую Ольгу Семеновну. В нашу роту была также назначена в качестве неизвестно кого — неизменная, еще с Горьковского рубежа ППЖ Пылаева Лидочка — очень хорошенькая и милая бывшая студентка.

Пылаев собрал нас — четырех командиров взводов. Первый его приказ был весьма оригинален.

Согласно распоряжению свыше, наша рота должна была формироваться из бойцов ликвидируемого УВСР-343 и из недавно мобилизованных, иначе говоря, из людей совершенно нам неизвестных, из коих лучших наверняка успели куда-то забрать.

Так вот, Пылаев предложил нам, пользуясь временной сумятицей и анархией, разыскать известных нам хороших бойцов, в основном плотников, тайком сманить их к себе и временно спрятать.

Сысоев и Толстов сочли этот приказ нелепым и ушли, а Виктор Эйранов и я, наоборот, очень им вдохновились и решили во что бы то ни стало его выполнить и отправились вдвоем «на охоту».

К вечеру мы с ним привели тех людей, которые и составили основной костяк нашей роты.

Помощником командира взвода я выбрал Лешу Могильного, которого знал по Старому Осколу. Был он высокий и мрачный, старший сержант, попавший к нам из госпиталя — осколком ему оторвало половину задницы. Образования у него не хватало — только 5 классов, и не хватало самой примитивной технической смекалки и организационной расторопности. Но я его очень ценил как хорошего строевика. Был он моим личным другом в течение всей войны, но моим помкомвзвода пришлось ему оставаться недолго. При каких обстоятельствах он был снят с этой должности, я еще расскажу впоследствии.

О тех рядовых солдатах-саперах, с кем мне пришлось рука об руку пройти всю войну, я еще буду говорить неоднократно. Сейчас скажу только, что эти скромные труженики — саперы — пронесли свои топоры и лопаты до самого до Берлина. И если наши танки и наши пушки могли вовремя поспевать за пехотой и решали успех боя, то этому успеху наше командование во многом было обязано рядовым саперам, а вовсе не тем, у кого на погонах блестели звездочки.

И про себя скажу: по крайней мере 4 луча своего будущего ордена Красной Звезды я заслужил благодаря солдатам-саперам своего взвода.

В течение всего следующего дня старшина Середа подводил отдельными группами по 20, по 30 человек бойцов. Из них половина были девушки, а половина старики или молодые, но имевшие ранения или те или иные физические недостатки — кривые, глухие, хромые и т. д.

Мы их сортировали, делили, записывали. К вечеру более 300 человек было выстроено на улице Икорца.

Капитан Пылаев, мы — четверо командиров взводов, старшина и парторг — торжественно вышли из только что организованной нашей «офицерской» столовой. Старшина Середа строевым шагом подошел и отрапортовал:

— Товарищ инженер-капитан, вторая рота 74-го ВСО выстроена, всего бойцов столько-то, больных столько-то!

— Здравствуйте, товарищи бойцы! — громко сказал капитан Пылаев, а нам потихоньку шепнул: — А недурная девочка стоит на левом фланге. Я ее возьму к себе в вестовые.

Тоненькая, подтянутая, с чудесными карими глазками, смуглянка Даша была действительно очаровательна и одна из немногих хорошо одета: в пилотке, гимнастерке и юбке. О ней я еще буду рассказывать.

А между тем бойцы нестройно — кто в лес, кто по дрова — отвечали:

— Здравствуйте, товарищ капитан! Здравия желаем, товарищ капитан! — И т. д. Выходило нечто вроде: — Пум-пум-пум!

Выглядели бойцы весьма неважно. Девушки в большинстве были босые, смотрели испуганно и забито, одеты плохо и пестро. Мужчины также смотрели исподлобья, были измождены и худы, на ногах носили ботинки с толстыми деревянными подошвами или лапти, их одежда до того износилась, что из-под лохмотьев выглядывало голое тело.

— Проверить на вшивость! — приказал Пылаев нашей толстой медичке Марусе.

Та подошла к рядам бойцов и почти тут же закричала:

— Товарищ капитан, подойдите, пожалуйста!

Следом за Пылаевым и я подошел и ужаснулся: лохмотья бойцов были усеяны вшами, как тараканами за печкой. А ведь официальные сводки по нашему УВПС неизменно гласили, что вшивость отсутствует.

Наши плотники под энергичным руководством старшины за одну ночь переоборудовали два колхозных сарая — один в баню, а соседний в вошебойку. И в течение следующей недели беспощадного мытья и прожарки вшивость была на 90 % уничтожена.

В первый же день работы у нас произошел великий конфуз.

Командир 4-го взвода Миша Толстов был хорошим художником, и его в тот день временно отозвали в штаб УВПС-25.

Однофамилец главного инженера нашего ВСО-74 помком-взвода Харламов повел своих бойцов на работу один. Чертежей он читать не умел и хотел сразу блеснуть невиданными темпами. Не разобравшись в размерах и никого не спросив, он самоуверенно разбил траншею втрое шире, чем надо. И выкопали бойцы ее такую, что в ячейках для стрелков могли бы спрятаться танки.

К вечеру Пылаев обнаружил ошибку Харламова, все заахали, заохали, но исправлять было уже поздно — не засыпать же заново.

В гневе Пылаев сейчас же раскассировал весь 4-й взвод между другими взводами. Харламова я взял к себе и назначил вторым помкомвзвода.

С того дня, когда к нам на работу являлось начальство, мы всеми способами старались его отвлечь подальше от злополучной траншеи.

Из девушек я сформировал специальное отделение и командиршей назначил самую толстую и самую веселую Марусю Камневу. Впоследствии нашлись охотники до сплетен по поводу моих с ней отношений, так как считалось, что командиру без ППЖ обходиться невозможно.

Линии траншей я разбивал тщательно, следуя рельефу местности. Плотники, из вновь прибывших, хотели показать класс работы и построили один дзот как игрушечку. Я его очень хорошо посадил и замаскировал, а внутри по своей инициативе мы сделали добавления, которые на чертежах не предусматривались: оборудовали вместо одной ниши для патронов еще две для котелков и прочего солдатского скарба, приделали вешалку, в тамбуре поставили столик и скамеечку, а сбоку пристроили прехорошенький сортирчик.

Пылаеву все это очень понравилось. Он привел майора Елисеева, который тоже одобрил мой дзот с добавлениями. Акции мои несколько поднялись.

К моему взводу была прикреплена лошадь из конпарка ВСО с возчиком Генкиным. Это был молодой еврей громадного роста, ранее занимавший должность завстоловой на одном из наших прорабств. Там он проворовался, и тогда его перевели в возчики.

Он возил на мой участок лозу и однажды, уехав в лес, пропал. Работа встала. Я пошел его искать и нашел сидящим под кустом. Вечером я рассказал Пылаеву о лентяе, а тот передал Елисееву, который мне приказал написать о Генкине рапорт. Через два дня бедный еврей попал ко мне же во взвод, но уже как рядовой боец. Я его отдал командиру отделения Качанову, известному своей требовательностью. Но ни Качанов, ни Могильный ничего с ним не могли поделать: копнет он раза три и бросит лопату с жалобой на усталость. Нарисовал я в нашу стенгазету карикатуру: стоят рядом с лопатами два бойца: Черняев — очень хороший работник, но крошечного роста, а рядом — громадный Генкин. Под картинкой была подпись: «Отгадайте, кто стахановец?» Карикатура пользовалась большим успехом, но перевоспитать Генкина было невозможно, и при первом же удобном случае я его сплавил.

Однажды пришел я утром в нашу столовую и старшина мне подал записку такого содержания:

«По случаю своего отъезда в Старый Оскол и/о командиром роты временно назначаю командира 1-го взвода Голицына.

Командир 2-й роты 74 ВСО инженер-капитан Пылаев».

Вот так так! Уехал без предупреждения. Оказывается, еще накануне вечером заехал за ним на легковой машине майор Елисеев.

Подписал я разные заявки и сводки и ушел на работы и после обеда отправился в штаб нашего ВСО.

Я уже давно говорил Пылаеву, что наша рота могла бы выработать гораздо больше, если бы не всегдашняя нехватка материалов. Нам необходимо ежедневно минимум две машины для возки кольев, бревен и лозы издалека, за 5 километров, где их заготовляла 3-я рота Терехова.

А Пылаев неизменно отвечал, что машины получить очень трудно.

Все это я объяснил в штабе ВСО нашему главному инженеру майору Харламову, и тот обещал утром выделить мне одну трехтонку и одну пятитонку.

На следующий день, несмотря на протесты Виктора Эйранова и Сысоева, я снял с траншей человек 20, посадил их грузчиками на машины, сам сел в кабину и весь день возил от Терехова лес. Привез я уйму материалов и был этим очень доволен, хотя сводка выработки поехала вниз. Так возил я еще два дня, а сводка все опускалась. На четвертый день пошел дождь, и майор Харламов меня предупредил, что из-за плохих дорог он машины у меня отберет. А лесу мне все казалось мало.

Вышел я из положения следующим образом.

В 500 метрах от участка работ моего взвода начинался участок 75-го ВСО, где комвзводом была Маргарита Михайловна — единственная на этой должности девушка, которую я хорошо знал еще по Горькому и по Дмитрову. Была она довольно миловидная, но обладала решительным характером, ногой 43 размера и ростом 175 сантиметров.

Маргарита на своем участке запасла целые штабеля леса и кольев, но поставила возле них двух немощных стариков часовых с винтовками.

Взял я с собой Могильного и человек десять молодцов. Мы подъехали к тем штабелям на двух машинах и подошли к часовым будто бы прикурить. Раз-два! Связали их, погрузили лесу, сколько могли увезти, и поехали.

Вдруг я увидел бегущую Маргариту и приказал шоферу поддать газу. А Маргарита встала посреди дороги.

Пришлось остановиться. Я вылез.

— Маргарита, сходите в сторону. Иначе мы вас оттащим. Я не посмотрю, что вы девушка.

Могильный стал на нее напирать.

— Князь, подчиняюсь насилию! — прошептала она, побледнев, и отошла. — Будем разговаривать в другом месте, — добавила она, когда я, помахивая ручкой, проезжал мимо нее.

После этого была кляузная переписка, на меня жаловались в УВПС, но дело об украденных двух машинах леса не поднималось.

Оказалось, Пылаев ездил в Старый Оскол с майором Елисеевым просто гулять с тамошними девицами. Его постоянная ППЖ Лидочка порой ему надоедала.

На пятый день он вернулся. В день его возвращения принесли очередной декадный приказ УВПС-25, где отмечалась работа всех 9 рот. К моему ужасу наша рота была на последнем месте. Пылаев на меня не взъелся, очевидно, поездка оставила у него слишком веселые воспоминания. Но на следующей декаде наша рота очутилась на втором месте, а еще на следующей — даже на первом. Нашему успеху, безусловно, помогло завезенное мною большое количество леса.

Жили мы в то время довольно весело. Фронт откатывался все дальше на запад, и командование вряд ли интересовалось нашим столь дальним тыловым рубежом.

Пылаев тогда еще так не заносился своим капитанским званием. Нередко мы собирались в нашей ИТРовской столовой. Он играл на гитаре и пел вместе с Ольгой Семеновной и Виктором Эйрановым.

Случалось, по вечерам мы ходили в штаб УВПС-25, помещавшийся в том же Икорце.

По инициативе начальника планового отдела капитана Косенкова там был создан джазоркестр. Сам он был дирижером, а музыкантов собрали со всех рот, один играл на скрипке, другой на дудочке, третий на бутылках, четвертый на трубе, пятый на барабане.

Играли вальсы, фокстроты, танго, но гвоздем каждого вечера был фокстрот, сочиненный нашим скрипачом и посвященный самому Богомольцу. Фокстрот был заразительно веселый и оглушительный, со звоном, визгом и пуканьем. Нетерпеливая публика кричала: «Богомольца, давайте Богомольца!» И оркестр начинал играть тот заразительный фокстрот.

Раза два и я решился в своих тяжелых сапогах потанцевать фокстрот. Но моя партнерша Лидочка Пылаева мне однажды шепнула:

— Вы что-то не очень хорошо танцуете.

И с того дня я больше не танцевал.

Мишу Толстова как художника не зря временно отозвали в распоряжение штаба УВПС. Как известно, в нашей стране очень любят праздновать всевозможные юбилеи. Их отмечают пышно, богато, весело. 70 лет со дня рождения великого Сталина, 100 лет со дня рождения Ленина, 50 лет Октябрьской революции, 60 лет не очень маститого писателя. Решили отпраздновать и двухлетний юбилей со дня основания нашего УВПС-100 — УВПС-25.

В местном клубе — бывшей церкви — открылась юбилейная выставка. На стеллажах красовались модели дзотов, дотов и огневых позиций оригинальных конструкций и маскировок с указанием места постройки и фамилии автора конструкции. Увы, мой дзот с сортирчиком не был признан заслуживающим внимания. На стене висела большая карта-плакат с указанием «боевого» пути нашей доблестной части: Москва — Сычевка — Ржев — Горький — Тума — Боголюбово — Дмитров — Задонск — Саратов — Сталинград — Старый Оскол — Донской рубеж. Все стены были обвешаны яркими плакатами: танки и пушки стреляют, самолеты летят, немцы бегут, их танки горят, их самолеты падают. Под самым потолком протянулись алые ленты с цитатами из великого Сталина. Все было украшено стоячими елками и елочными гирляндами.

Словом, наш Миша Толстов постарался вовсю. Выставка имела большой успех. Приезжало самое высокое начальство и воронежские главнюки.

Был дан большой концерт самодеятельности. Джазоркестр имел успех огромный. После концерта для господ офицеров закатили «лукуллов пир», а мы разошлись по домам.

Полуофициально так называемые децзаготовки были разрешены еще на Саратовском рубеже, но только теперь они приняли широкий размах. 20 лучших бойцов пешей роты, главным образом плотники во главе с командиром отделения Кольцовым, работали не на строительстве оборонительного рубежа, а строили крестьянам хаты. Строили за корову, за овцу, за картошку, помидоры, самогон, сметану, яйца и т. д. Быть может, такое строительство было более полезно, нежели траншеи в столь глубоком тылу.

Питание бойцов улучшилось, а уж в нашей ИТРовской столовой Ольга Семеновна приготавливала кушанья изысканные, хлеб с этой поры всегда лежал просто на столе — бери сколько хочешь.

В самом Икорце децзаготовки из-за бедности местных жителей почти не производились, а крестьяне с противоположного правого берега Дона, где в течение нескольких месяцев были немцы, жили несравненно богаче и сумели сохранить и хлеб и скотину. Такова была политика немцев в этих местах, они рассчитывали, что вернутся, отступая, хаты не жгли и стремились оставить после себя относительно хорошую память.

Всеми децзаготовками нашей роты руководил молодой расторопный парень Митя Зимодра, пил он мало и себе в карман клал тоже немного.

Он сделался особо доверенным лицом Пылаева в деле добывания тех или иных плохо охранявшихся предметов. Так, он усмотрел у ночевавших возле Икорца бойцов какой-то воинской части кобылу. Темной ночью ее похитили, привели в сарай и там заперли.

Я ходил ее смотреть. Кобыла была красавица: тонконогая, стройная, очень редкой светло-серо-бурой, так называемой мышастой масти, с белым хвостом и с белой гривой.

Через несколько дней, когда пострадавшая воинская часть ушла далеко на запад, кобылу выпустили, оприходовали, назвали Ласточкой, и она стала получать свой законный овсяно-сенной паек. Вскоре в нашей роте появилось седло. Пылаев вскочил на кобылу и загарцевал. С тех пор в течение года он с ней не расставался и всегда ездил верхом, за что его прозвали «Белохвостым капитаном».

Этот способ, каким были добыты Ласточка и седло, сделался основным способом приобретения благ в нашей роте. Историки об этом не знают, но и в других воинских частях поступали точно так же.

Работая с большим увлечением на траншеях и дзотах, я приглядывался к жизни крестьян. С утра и до 10 часов колхозные бригадиры ходили по хатам и то мольбами, то угрозами звали женщин со своими коровами идти в поле. В то лето дожди выпадали редко, почва была — одни сыпучие пески, без навозу пшеница выросла сантиметров на 30, в колосьях сидело по 5 зернышек.

Крестьянки шли на работу уныло, сознавая, что даже если что и вырастет — все равно отберут, что они работают зря. И так часто слышал я горькие слова, что вот там за Доном живут куда богаче, там у жителей есть и хлеб и просо.

Моя хозяйка — молодая вдова с тремя детьми — жила очень плохо, я ее подкармливал. Расскажу один эпизод.

У нее на пятке сделался большой нарыв. Она не спала трое суток и все стонала. Я привел к ней нашу медсестру Марусю. Та, осмотрев пятку, не решилась прорезать кожу толщиной с покрышку автомашины и ушла.

Тогда я взял лезвие безопасной бритвы и одним махом полоснул по пятке. Гной брызнул в потолок. Я промыл рану и перевязал. Хозяйка легла на кровать и тут же заснула.

А вечером, когда я вернулся с работы, меня ждала четвертинка самогону и соленые огурцы. На шестке хозяйка поджарила яичницу. С того дня я решил, что буду по совместительству заниматься медициной, и выпросил у Маруси бинты и кое-какие медикаменты.

А между тем наступил сентябрь. Наши войска подходили к Днепру, оборонительные рубежи вдоль Дона перестали интересовать командование. Новых траншей мы не копали и дзотов не строили, а совершенствовали существующие, и то больше для практики.

Мы — четверо комвзводов — ходили в УВПС, и там на травке капитан Дементьев читал нам лекции по фортификации; иногда же он переходил на неприличные анекдоты, рассказывать которые был великий мастер.

Усиленно занимались мы также строевой подготовкой, ходили маршировать в УВПС, а Могильный учил босоногих девчат и стариков с холщовыми ботинками на деревянных подошвах.

Наконец пришел приказ: собираться на новые рубежи. От нашего ВСО-74 на двух автомашинах выехали: командир 1-й роты капитан Чернокожин, а с ним 10 бойцов его роты. Представителем 2-й роты был я, представителем 3-й — мой давний соперник, а теперь командир взвода Некрасов.

Получив паек на 15 дней, ранним осенним утром мы отправились на запад.

Глава тринадцатая

Благодатные места

В Лисках мы переехали по деревянному понтонному мосту через Дон. Дорога была хорошая, машина не капризничала, погода стояла теплая и солнечная. Мелькали белые села, поля, засеянные лишь на 30 %. Ехали мы на Репьевку и Шаталовку, к вечеру попали в Старый Оскол.

Я заночевал у прежней хозяйки, которая приняла меня радостно, стремилась угостить получше. От своего мужа она по-прежнему не имела никаких известий.

Утром мы помчались дальше на запад, миновали воспетый Чеховым город Тим, действительно не представлявший ничего интересного, и заночевали прямо в поле, не доезжая нескольких километров до Курска.

Всю ночь я наблюдал, как немцы бомбили город, издали фейерверк зениток, прожекторов и осветительных ракет был очень красив.

В районе вокзала Курск сильно пострадал, а на улицах разрушенные дома попадались лишь изредка. Мы повернули прямо на север по асфальтовому Московскому шоссе и к вечеру прибыли в город Фатеж, где встретились с капитаном Баландиным и нашими рекогносцировщиками. Баландин тут же забрал Некрасова и меня.

В Фатеже мы жили два дня и увеличивали с карт схемы, где пройдет будущий рубеж. Но на третий день выяснилось, что рубеж в этом районе отменяется и нам предстоит проехать еще километров 100 на юго-запад.

Мы уже привыкли к частой отмене рубежей. Не надо забывать, что фронт все время катился на запад. И потому оборонительные рубежи, казавшиеся необходимыми сегодня, через неделю становились ненужными.

Рекогносцировщиками руководили три капитана — представители Управления укрепрайонов фронта — УУР. Они повезли нас на трех машинах. Нашему ВСО-74 отводился отрезок рубежа по речке Вабле в 25 километрах к северо-западу от Льгова. В кабине сидел ууровский капитан, а в кузове наши капитаны-рекогносцировщики Финогенов и Москалев, а также Некрасов и я, а вместо рабочих 6 сержантов из УУР.

Я был очень рад вновь встретиться с милейшим капитаном Финогеновым Афанасием Николаевичем. Мы сидели с ним рядом и рассказывали друг другу о нашей жизни за последние месяцы. У него была карта, по которой мы следили за нашим маршрутом. И вдруг машина стала заворачивать в противоположную сторону. Финогенов постучал по кабине. Машина остановилась, капитан УУРа вышел.

— В чем дело?

— Да мы же не сюда повернули, надо налево.

— Прошу не в свое дело не лезть! — отрезал ууровец, сел в кабину, и мы двинулись дальше.

— Черт с ним, пускай везет куда хочет, — нахохлился Финогенов.

Для интереса мы продолжали с ним следить по карте. У ууровца такая же карта за целлулоидовой планшеткой тоже была, но, очевидно, только для фасона. Петляла машина, петляла, наконец остановилась. Мы все вышли. Капитан Финогенов, указывая на карту, холодно-вежливо сказал:

— Мы сейчас находимся вот тут: видите, церковь, село, лесок, овражек. Если мы повернем сюда, потом сюда через эту деревню и на мост, то к вечеру попадем на место.

Ууровскому капитану пришлось смириться, и далее по пути он сам спрашивал у Финогенова дорогу. Сделав километров 50 крюку, мы прибыли куда нужно.

Не много сохранилось за войну таких уголков, как этот, вдоль Вабли. Деревни, расположенные в стороне от больших дорог, немцев не видели. Лишь однажды проехала легковая машина с каким-то чином, да во время отступления мимо прошло человек 10 мадьяр. О партизанах никто тут не слыхивал. Старосты почти не взыскивали налогов.

Таким образом, крестьянам за два года немецкой оккупации удалось заполнить все свои закрома. Лошадей было мало, но два этих года люди выходили в поле семьями от 8 до 80 лет, пахали на себе и на коровах и засевали столько, сколько хотели, хорошо зная, что все это достанется только им самим.

Когда мы сюда явились, хлеб уже был убран и по жнитву многочисленными стадами ходили гуси, такие жирные, что едва передвигали лапки. У иных хозяев их насчитывалось до полсотни. Вокруг домов зеленели огороды. Каждый хозяин садил, кроме огурцов и помидоров, еще в большом количестве сахарную свеклу, столь необходимую для выгонки самогона — единственной и самой устойчивой тогдашней валюты.

Афанасию Николаевичу и мне досталось рекогносцировать несколько БРО, и потому время от времени мы вынуждены были переезжать из одной деревни в другую. Везде нас кормили и поили совершенно бесплатно. Работы было много, как всегда спешной, но на сытый желудок работа спорилась. Наши два сержанта помаленьку подзарабатывали по вечерам на огородах и также были очень довольны.

Но от сытной еды Афанасий Николаевич, и всегда больной, заболел желудком еще больше и едва ходил. Фактически всю рекогносцировку я провел самостоятельно, а он давал только общие установки.

Чтобы хозяева были щедрее, мы с ним останавливались всегда врозь. В одной деревне хозяином у меня оказался старик с окладистой бородой, похожий на боярина. Его фамилия, так же как и у других обитателей деревни, была Листофоров. Старик гордо объяснил, что все они дворяне и происходят от некоего полковника царя Петра.

Однажды, сидя с ним за поллитровкой самогона, я спросил его:

— Ну, а как вы, дедушка, при немцах-то жили?

У старика от хмеля пот выступил на лбу. Он блаженно закрыл глаза и вздохнул:

— Как при Николае.

Комментировать не буду.

Афанасий Николаевич совсем расхворался. По совету сержантов, чтобы передвигаться на рекогносцировках, он попросил у ууровского начальства подводу.

Но начальство вместо подводы прислало двух пехотных капитанов, дабы Финогенов руководил их рекогносцировками. Вновь прибывшие не внушали нам никакого доверия — лица у них были красные, испитые, взгляд тупой, выглядели они какими-то кладовщиками или снабженцами, случайно одевшими капитанские погоны.

Договорились мы с ними так: они начнут рекогносцировать одно БРО, а через три дня я к ним прибуду помогать оформлять.

Когда я к ним явился за 6 километров, они сидели за столом в одних рубашках, их рожи были заспанные и опухшие. Я взял их схему да так и ахнул: предполагаемого противника следовало ожидать с запада, а они основной огонь повернули на юг, потому что туда было удобнее стрелять. Я взял схему и вышел на местность один, а капитаны сказали, что устали, и завалились спать.

Оказалось, все колышки стояли совсем не по схеме, а в один ряд, многие имели мертвые пространства, а один пулемет стрелял вовсе в сарай. Вернувшись к капитанам, я застал их обоих спящими, забрал схему и пошел к Афанасию Николаевичу, который в тот день лежал с высокой температурой.

Он выслушал мой доклад, рассмотрел схему и схватился за голову:

— Боже мой! Боже мой! Вот олухи царя небесного! Чем они думали?

Было ясно, что рекогносцировку надо начинать сызнова. Но как Афанасию Николаевичу добраться за 6 километров?

В это время отворилась дверь и вошел рослый старший сержант.

— Товарищ капитан, разрешите к вам обратиться? — гаркнул он зычным голосом. — Старший сержант Сахаров прибыл в ваше распоряжение с одноконной подводой.

Мы с Афанасием Николаевичем очень обрадовались, на следующее утро сели на подводу и поехали к тем капитанам.

Афанасий Николаевич хоть и был совсем больной, однако вежливым до приторности голосом стал разбирать капитанскую схему БРО и забраковал ее всю до последнего миномета, которые вообще-то можно было ставить в любом закрытом месте.

Но ведь рекогносцировать-то должны капитаны, а не простые смертные. Договорились, что так оно и будет, но лишь на бумаге, то есть рекогносцировать заново буду я, притом в одиночку, а схему и формуляры подпишут капитаны.

Они очень обрадовались, когда услышали, что в течение нескольких дней им предлагалось есть, пить и спать, но мне не мешать.

— Забудьте о своем самолюбии до конца войны, — утешал меня Афанасий Николаевич.

Я остался в той деревне ночевать, а сержант Сахаров повез Финогенова обратно.

— Мне бы только килограмма два меду, больше ничего не надо, — прощался он со мной, страдальчески морщась.

Поздно вечером Сахаров вернулся с подводой. Мы с ним сразу нашли общий язык: он меня называет капитаном, каждое утро я ему буду отдавать разные приказания, а он на подводе будет отправляться за добычей.

Хозяйка моя видела, что я командую над сержантами, и нисколько не удивлялась, что они меня называют капитаном. Ни погон, ни иных знаков отличия у меня не было, но я сказал хозяйке, что мои погоны остались на шинели. Вранье тут было двойное, во-первых, я являлся простым смертным, а во-вторых, не имел даже шинели.

На следующее утро Сахаров бодрым шагом вошел ко мне и сказал нарочно при хозяйке:

— Товарищ капитан, старший сержант Сахаров отправляется на работу. Что прикажете к обеду — курицу, сало или мясо?

— Курицу, — равнодушно ответил я.

Весь день с двумя другими сержантами я рекогносцировал и к вечеру вернулся усталый.

Сахаров сидел без гимнастерки и ждал меня. Хозяйка с торопливым подобострастием поставила на стол пол-литра самогону, щи, яичницу и курицу.

Дня три я работал таким образом, получая к вечеру угощение.

Здешние крестьяне засадили и засеяли разных культур столько, сколько смогли. Когда немцы отступили, у них отобрали немногих бывших у них лошадей, и возить с полей выкопанную вручную картошку было не на чем. И тут явился Сахаров с подводой. Сколько он оставлял продуктов себе — не знаю, но мне в течение трех дней неизменно приносил самогону и курицу. А меду для больного Афанасия Николаевича никак не мог достать и только все обещал.

На четвертый день он опять бодро вошел и гаркнул:

— Товарищ капитан, что прикажете?..

Я решил его поймать и ответил:

— Сегодня принеси гуся.

— Есть, товарищ капитан, будет гусь! — бодро ответил сержант Сахаров и даже глазом не сморгнул.

Вечером, когда я пришел с работы, Сахарова не было. Хозяйка мне сказала, что он днем забегал, принес пол-литра самогону и вновь скрылся.

— Может, не побрезгуете моим обедом, — сказала она. — Только вы, наверно, не привыкли к нашей крестьянской пище.

— А что у вас?

— Да щи со сметаной, да каша пшенная на молоке. Ну, к винцу огурчиков да грибков из погреба принесу. Вы уж извините.

Я, разумеется, извинил.

К концу обеда явился сияющий Сахаров. На деревянном блюде под вышитым полотенцем он нес уже зажаренного гуся. Из кармана вытащил еще поллитровку. Когда мы с ним кончили пировать, я не помню.

На следующий день случилось несчастье. У нашей телеги сломался шкворень. Слишком много груза наваливал Сахаров на нее. И как мы ни искали, во всей деревне не могли найти ни одного подходящего куска круглого железа.

К вечеру приехала за мной автомашина. Оказывается, и этот рубеж отменяется. Сержанты должны были ехать в одну сторону, а я за 20 километров в штаб нашего УВПС-25 на обработку материалов. Повез я туда целый мешок диких груш, чем заслужил большую благодарность у штабных девушек. А вот больному капитану Финогенову мелу не привез.

Дней 10 все рекогносцировщики обрабатывали только для отчета никому не нужные материалы, а потом Некрасов и я снова вернулись на Ваблю.

К этому времени туда прибыл майор Елисеев с двумя-тремя подхалимами. Он привез с собой человек 20 наших плотников и свою ППЖ Ниночку.

Плотники воздвигали для местных жителей дома, сараи и погреба, а офицеры — Елисеев, Чернокожин, Даркшевич и Американцев — питались гусями, которых им притаскивали плотники, и пили самогон.

Наше ВСО где-то ехало эшелоном во главе с майором Харламовым, направляясь на запад. Немец все отступал, и не было известно, где командование фронта назначит строить новый оборонительный рубеж. И потому нашему начальству пока делать было нечего, оставалось только ждать, когда наше победоносное невиданное по темпам наступление фронта остановится.

Ничего не делали Некрасов и я. Жили мы вместе. Хозяева нас кормили бесплатно, а мы им помогали на огороде. Продукты, полученные нами, мы берегли про черный день. Гофунг расщедрился и подарил нам на двоих живого гуся, которого мы пасли на лужку.

В те дни первого за войну отдыха я задумался о Родине, о судьбе народа русского. Меня неудержимо потянуло написать обо всем, что я видел, что я пережил. Я достал бумагу, стал писать о первых страшных днях войны. Я понимал свою литературную беспомощность, но тогда же решил, что напишу о войне большой роман. Образы теснились в моем сознании, а на бумаге выходило плохо. Тогда печатались книги о войне. Но я видел, что это не то. Увы, мои тогдашние замыслы так до сих пор и не осуществились. Быть может, вот эти так не похожие на напечатанные произведения воспоминания и есть тот мой замысел?..

Возвращаюсь к прерванному рассказу.

Так мы и жили — два не любивших друг друга человека — Некрасов и я. Меня тянуло к творчеству, и я сидел и набрасывал строчки. А Некрасов, хоть и член партии, задумал подработать у местных баптистов, число которых в нашей стране из-за уничтожения православных церквей выросло за последние сорок лет в несколько раз.

Женщины приносили ему бумажные ленты, а он писал на них религиозные изречения для домов баптистов, за что получал какие-то продукты.

А я вздумал прирабатывать медициной. Сперва лечил очень удачно — мазал парижской зеленью болячки на рожицах и на попках малых деток. Когда же хозяйка привела свою пожилую куму, страдавшую какими-то женскими болезнями, я ее отказался лечить.

В это время в штабе 74-го ВСО появилось новое лицо: замполит майор Сопронюк. Я с ним познакомился в бане и успел убедиться, что с точки зрения мужской полноценности он для женщин был мало привлекателен. Вот единственное, что я пока о нем смог узнать.

В середине октября стало известно, что нам предстоит отправиться на Черниговщину, чтобы строить оборонительные рубежи по реке Снов.

Глава четырнадцатая

Все дальше на Запад

Снова отправились мы в путь. В кабину полез мой давнишний знакомец Гофунг. Как он стал важен! На нас и не посмотрел, процедил два-три слова своему холую, льстиво заулыбался капитану Чернокожину, который должен был выехать следом за нами на другой машине. Не такую уж важную должность занимал Гофунг — заместитель помощника начальника ВСО по снабжению, но гонору набрал, как у майора. На свином сале и на самогонке он заметно потолстел и сумел щегольски одеться, хотя о прожженном мною пальто не забывал мне напоминать.

Некрасов полез в кузов, недовольно ворча:

— А почему этот хрен садится в кабину?

Кроме Некрасова в кузове сели гофунговский холуй, медсестра Анечка, человек 5 бойцов 1-й роты, и мы поехали.

Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, а всю заднюю половину кузова занимало наше барахло. Я с удовлетворением поглядывал на свои два громадных мешка и подсчитывал в уме запасы, сэкономленные мною из казенного пайка за счет питания у местного населения: 20 кг круп, 6 кг белой муки, литр русского масла, наконец, гусь, общий с Некрасовым.

Тут мы были свидетелями, как простая крестьянка сумела надуть такого опытного еврея, каким считался Гофунг. По дороге многие люди, в том числе инвалиды на костылях, старушки, женщины с малыми детьми, поднимали руки и просили нас подвезти. Но Гофунг неизменно приказывал не останавливаться. И вдруг в поднятой руке одной женщины он увидел четвертинку. Машина разом встала. Гофунг через окошко кабины взял бутылочку, понюхал пробку, туго свернутую из бумажки, и величественным жестом разрешил грешнице лезть в кузов. Она забралась к нам. Мы провезли ее километров 30, она соскочила, а вскоре настало время обеда. Мы остановились в какой-то деревне, Гофунг отправился вместе с холуем в ближайшую хату, остальные устроились на травке. И через минуту он в негодовании выскочил и начал поносить ту женщину, взывая к нашему сочувствию. Оказывается, только бумажная пробка была обмакнута в самогон, а в четвертинку хитрая женщина налила чистую воду.

Мы помчались дальше. То мелькали луга и узкие полосы полей, то перелески, то деревни, машина то спускалась в овраг, то поднималась в гору, и тогда вид открывался километров на 20, все чаще наша дорога углублялась в лес. Проехали мы город Дмитриев, сравнительно мало разрушенный, миновали город Севск, который пострадал сильнее; тамошний каменный собор, каменные дома на площади лежали в развалинах.

Следы войны попадались все чаще — разбитые танки, орудия, повозки, сгоревшие деревни.

Мы постоянно сбивались с дороги. Гофунг имел на руках точный маршрут, но удивительно бестолково расспрашивал. Некрасов и я помогали ему находить дорогу только тогда, когда он обращался к нам за помощью.

— Не лезь в кабину, коли не умеешь ориентироваться, — ворчал Некрасов.

Вообще за место в кабине порой вспыхивали настоящие ссоры. Ведь сидеть полагалось наиболее важному по званию и по должности лицу, а наши евреи-начальники, большие и малые, всегда стремились по праву и без права занять это почетное место. Впрочем, несколько месяцев спустя их кабинный пыл сильно поубавился, когда машина нашего ВСО подорвалась на мине и сидевший в кабине снабженец Гуревич был убит, шофер ранен, а те, кто находился в кузове, отделались лишь испугом.

Продолжаю рассказывать о нашем путешествии.

Ночевали мы после Севска в деревне Коростове, грязной и бедной, сильно обобранной и немцами и нашими. Ни одной коровы там не осталось. Следующий день ехали мимо разбитых танков и пушек, наших орудий попадалось больше, чем немецких. Спустились к Десне, по временному деревянному мосту переправились, поднялись на гору и попали в город Новгород-Северск. Стоял он со своими древними храмами очень живописно, хотя весь был изрыт немецкими окопами.

Останавливаться ночевать было еще рано, и мы поехали дальше. Следующая деревня оказалась сожженной дотла, следующая тоже. Мы узнали, что и дальше все до одной деревни были сожжены. Начинались те места, где был осуществлен страшный приказ Гитлера: при отступлении уничтожать все. Уцелели деревни лишь в стороне от дороги и то только там, где немцы не успевали выполнить приказ.

Мы проезжали мимо закоптелых рядов высоких и уродливых сооружений — русских печей, мимо обгорелых яблоневых садов. А на пожарищах возились босоногие, оборванные женщины, старики, дети — что-то искали в золе, рубили из свежезаготовленного леса срубы, копали землянки. Хозяйки доили тут же привязанных коров; куры вместо нашестов взлетали на обугленные деревья.

Мы ехали все дальше в надежде найти хату. Становилось темно, миновали одну горелую деревню, другую, наконец увидели в стороне метров за 300 несколько гостеприимных огоньков, но канава помешала нам добраться на машине до тех уцелевших хат.

Гофунг оставил трех солдат — дежурить по очереди у машины, а прочие пошли к хатам. Я взял с собой лишь одеяло и маленький чемоданчик кое с чем. Гофунг с холуем пошли в одну хату, мы остальные — в другую, и залегли все вповалку.

Вдруг среди ночи раздался взволнованно-дрожащий голос Гофунга:

— Скорее к машине! Сторож проспал! Половина вещей украдена!

Мы вскочили, кое-как оделись, побежали. При свете луны все начали яростно ворочать мешки. Иные находили, а я не находил ничего.

Сторож-солдат оправдывался, только залез в кабину, только заснул. Все нашли свои мешки, кроме меня.

Сердце мое упало. Да, пропали оба мои мешка. Не продукты я жалел, а одежду — пропал полушубок, ватник, две гимнастерки, двое брюк, три смены белья. У меня осталось только то, что на мне было надето, и ничего теплого.

Гофунг меня ругал — почему я не взял мешки с собой. Некрасов ругал из-за пропавшего нашего общего с ним гуся. Солдаты дружно встали на мою сторону. Они набросились на сторожа и потребовали, чтобы он отдал мне шинель, которых у него было две, и отдал литр русского масла.

Шинель я взял, а от масла гордо отказался. Мы пошли досыпать ночь. От огорчения я долго не мог уснуть. Я чувствовал, что меня Бог наказал — зачем на сахаровских конях зарабатывал для себя самогон и кур, а больной капитан Финогенов просил только меда, но я и того не сумел ему раздобыть.

Рано утром мы тронулись дальше. Дороги становились все оживленнее. Мы перегоняли многочисленные обозы, шла пехота, ехали машины с военным грузом, тракторы тянули тяжелые орудия. Приехали в районный центр Семионовку; тут наша машина зафыркала и совсем остановилась. Даже неодушевленный ЗИС не устоял перед таким упоительным зрелищем. И другие военные машины тоже все до одной тут останавливались.

Офицеры и солдаты слезали и с узелками под мышкой бежали на базар, иные не раздумывая снимали с себя гимнастерки и нижние сорочки, потом вновь надевали гимнастерки и бежали догонять своих однополчан.

За длинными прилавками стояли женщины. Перед каждой из них была батарея разноцветных немецких бутылок и наших зеленоватых четвертей, литров, пол-литров, четвертинок.

Не молоком, топленым и сырым, не ряженкой и квасом торговали бойкие украинки. Во всех сосудах был лишь самогон — первач, вторик, третьяк, двойной очистки. Денег никто не брал. Цены были без запроса — стакан менялся на носки, на сорочку б.у., пол-литра на гимнастерку, литр на ботинки, на ватник.

Торговля шла оживленная, с прибаутками, с солеными шуточками. Тут же можно было закусить картофельными пряниками, серым дрожащим холодцом, изготовленным неизвестно из каких мослов, солеными огурцами и грибками.

Все наши повыскочили, раздобыли волшебную жидкость. Гофунг чокнулся со своим холуем, солдаты друг с дружкой. Только Некрасов и я мрачно сидели в кузове. Он из скупости, а мне — обворованному — просто нечего было менять.

Дальше поехали очень тихо. Столько на запад двигалось новобранцев из здешних черниговских мест, что наша машина едва пробивалась через толпы людей. А деревни по-прежнему попадались все выжженные, разоренные, с вереницей уродливых черных русских печей.

Пересекли мы железную дорогу. Каждая рельсина, на сколько хватал глаз, и направо и налево, была чуть-чуть подорвана посредине. Я видел это немецкое изобретение — просто маленькая штучка в голубой обертке, похожая на конфетку. Ее подкладывают к шейке рельсы, ударяют молотком на длинной ручке. Конфетка фукает, взрывчик получается маленький, а рельсина лопается пополам.

Ночевали, свернув с большака в сторону, и на следующий день добрались до конечной цели нашего путешествия — в старинный город Городню.

С большим трудом мы нашли штаб нашего 74-го ВСО, расположившийся на самой окраине. Штаб состоял из майора Елисеева, капитана Чернокожина, старшего лейтенанта Американцева и десятка солдат — плотников и холуев, были с ними три девушки.

А все наши основные силы, все три роты где-то продолжали двигаться, или в эшелоне до станции Унеча, или пешком через Брянские леса.

Некрасов и я поселились вместе в маленькой хатенке. Наша хозяйка — немолодая женщина, носившая звучную фамилию Колбаса, сразу объявила нам, что мы можем наших вещей и продуктов не доставать, что пока у нее есть корова и бульба, то есть картошка, она будет нас кормить сама. И правда, хорошо кормила, давала не только молочные продукты и картошку, но также сало и яйца. И перину она нам стелила пуховую, и одеяла давала стеганые.

Была у нее дочка Галя, хрупкая и прелестная девушка 16 лет.

«Неужели эта гоголевская панночка тоже Колбаса?» — думал я, любуясь ею.

Был у хозяйки сын-калека после полиомиелита, чудесно игравший на скрипке. Я давно не слышал такой музыки. Скрипач, играя, закрывал глаза и, наслаждаясь, уносился в далекие грезы… Неужели и он тоже Колбаса?

Майор Елисеев презрительно усмехнулся и напомнил мне о забытых мною в Старом Осколе картах, когда я ему доложил о своем ограблении. Ведь я даже не мог переменить белья.

Но склады наши двигались где-то в эшелонах, и он написал на моем рапорте:

«Нач. УВПС-25 инженер-майору Богомольцу: — Прошу помочь».

Штаб УВПС успел переехать в ту же Городню и помещался на главной площади. Я побежал туда и через час получил резолюцию с магическим овалом, лежащим на боку, и с одним словом: «Отказать».

Но существовали еще пружины тайные. Когда-то во всех отделах штаба УВПС были девушки, и молодые, и постарше, хорошенькие и не очень, симпатичные и не очень. За время войны все они превратились или в чьих-то ППЖ, или в чьих-то законных жен.

Однажды, еще на Воронежском рубеже, я привез этим девушкам целую корзину клубники, а не так давно подарил им мешок лесных груш. И всякий раз, когда я появлялся в штабе, то неизменно любезно приветствовал их.

Самой милой и хорошенькой из них была Клава Монюкова — чертежница технического отдела и законная жена капитана Монюкова — командира 1-й роты 75-го ВСО, который почти всегда отсутствовал, а злые языки говорили, что иногда его заменял сам Богомолец.

И была еще в штабе УВПС-25 так называемая «сводница», то есть составительница сводок — некая старая дева лет 35 Ольга Петровна — сухая и костлявая, как вобла, которую я знал еще в Дмитрове.

И был там еще помощник начальника по снабжению майор Селиверстов, отличавшийся необыкновенной толщиной и таким выпуклым животом, что всегда возил с собой холуя, дабы стаскивать с барина сапоги. Злые языки говорили, что из-за этого своего живота он был лишен наслаждений любви.

По приезде в Городню, на удивление всем, майор Селиверстов женился на этой самой желтолицей Ольге Петровне. Как он исполнял свои обязанности супруга — никто не знал. И как раз у них наступил медовый месяц.

Единственный человек, кому я рассказал о своих пропавших вещах, был капитан Финогенов, тот передал Клаве Монюковой, та побежала шушукаться с Ольгой Петровной. И тайные пружины были нажаты.

Утром с курьером я получил записку от капитана Финогенова немедленно явиться в штаб УВПС-25, имея при себе 550 рублей.

Когда я пришел, он мне вручил оформленный многими подписями ордер и сказал:

— Внесите деньги в кассу и получайте на складе. Но я тут не при чем. Благодарите наших дам.

Через полчаса я, счастливый и растроганный, понес домой сверток со сменой белья и гимнастерку с брюками. Увидев все это, Некрасов от зависти аж зубами заскрипел.

В тот же день к вечеру в штабе 74-го ВСО был получен приказ Богомольца — Некрасову и Голицыну немедленно отправляться в распоряжение 1-го Отдела на рекогносцировки. Я молчал, но Некрасову идти очень не хотелось, он винил меня — зачем показался в штабе УВПС-25, вот нас и поймали.

Дали нам паек на сколько-то дней и отправили. Я снова был прикреплен к милейшему капитану Финогенову.

Рубеж предполагался по реке Снову. Работа, как всегда, была невероятно срочная, офицеров не хватало, поэтому Некрасова и меня впервые собирались выпустить рекогносцировать самостоятельно.

73-е ВСО успело уже частично приехать. Мы выехали в расположение их рот и везли с собой предписание. Каждому рекогносцировщику дать по четыре солдата. Хватило бы и двух, но мы предполагали лишних людей пустить на сторону на «децзаготовки».

Дали нам по три девушки и по одному мужчине. Капитана Финогенова и меня завезли за 50 км в деревню Залесье возле города Щорса, бывшего Сновска. Финогенов должен был рекогносцировать БРО в самой деревне, а я соседний, ниже по Снову, более легкий, но более дальний.

Поместились мы, как всегда, в разных хатах. С солдатами я моментально нашел общий язык, и они тут же отправились на отхожий промысел. А я вечером вышел на свой участок и до темноты успел обойти весь БРО и наметить на схеме расположение рот и взводов, которое капитан Финогенов утвердил без изменений.

Вернувшись в деревню, я узнал от солдат, что отхожий промысел есть. Запасы продуктов у крестьян столь велики, что погребов не хватает, нужно рыть и строить новые погреба. Можно за пивней (петухов), можно за самогон.

Афанасий Николаевич был человеком непьющим, и потому я договорился с бойцами так: капитану Финогенову по пивню ежедневно, а мне через день, а через день пол-литра самогону. Все, что солдаты получат сверх того, идет в их пользу. Этот договор соблюдался неукоснительно.

На следующий день я со своими тремя девочками, Афанасий Николаевич со своими — пошли на работу. Я очень старался, не ленился ложиться на живот, тщательно выбирал каждую огневую точку, стремясь, чтобы и на бумаге выглядело внушительно, и на местности обстрел был бы широкий. Словом, за три дня я наметил на берегу тихого извилистого — «снующего» Снова оборону совершенно неприступную.

А по вечерам меня ждала добрая чарка с огурцом, вареный петух и многое молочное.

Когда я начертил схему и показал ее Афанасию Николаевичу, он меня расхвалил, только заставил один пулемет повернуть на 90°. Я отправился в поле и переставил точку.

Мне предстояло идти километра за три в соседнюю деревню Новые Млины, где рекогносцировал капитан Дементьев, чтобы увязать с ним огонь на флангах.

Пошел я туда после обеда. Где он остановился — я не знал и заглянул в сельсовет. Девушка-секретарша сказала, что она тоже не знает, а надо спросить у председателя и предъявить ему документы.

— А где председатель?

— У аппарата. Я вас провожу.

Я подумал, какая оперативность! Только месяц, как их освободили, а уже налажена телефонная связь.

Я вошел в указанную хату, держа свои документы наготове. Девушка скрылась, а я остановился на пороге, разинув рот.

В чаду, в зловонных сивушных и табачных клубах на полу лежали соединенные резиновыми шлангами две 200-литровые бочки — холодильники, третья бочка — побольше — была превращена в печь и стояла в центре хаты, на ней высилась четвертая с бардой.

Это был не самогонный аппарат, а настоящий завод с трубой, выводившейся через русскую печь. Производительность завода соответствовала его размерам — драгоценная жидкость текла струей прямо в ведро, вокруг которого хлопотала старушка.

На столе под вышитым полотенцем я увидел хлеб, на тарелке соленые огурцы, рядом стояла зеленая бутылка со стаканами.

За столом сидели: сержант, совершенно пьяный, и пожилой однорукий мужчина.

— Пей! — закричал мужчина, не обращая внимания на протянутые мною документы, не слушая, что я его спрашивал… Он мне совал стакан в нос. — Пей! — повторил он зычным голосом.

Залпом я выпил крепчайшего первачу, закусил, а дальше…

Дальше я ничего не запомнил. Куда-то меня поволокли — не то на свадьбу, не то на поминки. Какие-то девчата пели и плясали. И я пел, меня тащили плясать…

Проснулся я на следующий день часов в 10 под красным стеганым одеялом, на красной перине. Где я провел эту ночь, я не помнил, однако против седьмой заповеди как будто не согрешил.

Какая-то старуха дала мне умыться, поднесла чарочку самогона, угостила закуской. Я ее поблагодарил и побежал искать капитана Дементьева, но найти не сумел, так как он с утра отправился расставлять колья. Пришлось мне зашагать на стык наших БРО одному. Без труда по колышкам я разгадал систему огня соседа и нанес на свой план. О своем приключении я не признался Афанасию Николаевичу.

Между прочим, крепко запомнив изобилие продуктов в тех местах, Красильников и я в 1950 и 1951 годах два лета подряд отправляли свои семьи на Черниговщину, на дачу, подкормиться на берегах Снова.

Конечно, к тому времени львиную долю накопленных запасов наши власти уже успели вытянуть у тамошних крестьян и успели посадить всех бывших старост, полицаев, а также их жен и прочих родственников. Но все равно, жилось там привольно и зажиточно, и дети наши осенью возвращались оттуда весьма довольные и поздоровевшие.

Возвращаюсь к прерванному рассказу.

Наступил праздник Октябрьской революции. Хозяйка по такому случаю собралась гнать самогон. А мы с Афанасием Николаевичем собирались потихоньку обрабатывать материалы и мечтали в тишине хорошо провести праздники.

И вдруг в ночь с 5-го на 6-е ноября раздался ужасный стук в дверь моей хаты. А на улице стояла непроглядная тьма, дождь хлестал и ветер выл.

Хозяйка выбежала открывать. При свете ночника я увидел рослую фигуру капитана Баландина.

— Голицын, вставай немедленно! Где капитан Финогенов? — Он говорил прерывающимся от волнения шепотом.

— Он в доме напротив.

— Ступай, буди его, скажи — сейчас едем.

Грязь была такая, что в темноте я еле перешел улицу. Насилу я достучался. А дождь хлестал такой, что я весь промок, пока стучался.

— Да туды его растуды! — стонал Афанасий Николаевич, одеваясь, — чтоб его машине да застрять в овраге! Батюшки, 4 часа утра! А в чем дело — не знаете?

— Понятия не имею.

— Немедленно ехать рекогносцировать рубеж по Днепру! Возможно, придется работать подогнем противника, — объявил капитан Баландин, когда Афанасий Николаевич и я подошли к машине.

— Да послушайте, вы смотрите — какой дождь, все дороги развезло, — говорил Финогенов.

— Товарищ капитан, нам не проехать, сюда еле добрались, — поддержал шофер.

— Приказываю ехать немедленно! — крикнул Баландин. — Я обязан рапортовать, что рекогносцировки начались сегодня.

И мы поехали.

— Этому обалдую хорошо в кабине, — шептал Афанасий Николаевич, ежась от дождя.

Кое-как к утру мы добрались за 13 километров до города Щорса.

В течение первой половины дня Баландину удалось собрать всех рекогносцировщиков, и часам к 10 вечера мы прибыли за 100 километров на берег Днепра в город Любеч. А дождь лил весь день, и мы вымокли до нитки.

В Любече для рекогносцировок были оставлены капитаны Финогенов и Дементьев, а также и Ваня Стахевич. За полтора года из бригадира голодных мальчиков-белоруссов он благодаря своей расторопности и природному уму вырос до старшего техника 1-го Отдела.

В местной комендатуре нам указали на пустую малую хатенку. Промокшие и продрогшие, мы завалились спать на соломе вповалку.

Утром проснулись и обнаружили, что были покрыты вшами. Оказывается, солома на полу буквально кишела ими. Мы хорошо помнили, как прошлой весной капитан Дементьев болел тифом, и потому очень расстроились. Обобрав вшей, отправились рекогносцировать. Афанасий Николаевич и я — южный БРО, Дементьев и Ваня — северный, территорию самого Любеча.

Это был День Октябрьской революции. Дождь лил не переставая. Ничего не было видно. Афанасий Николаевич ругал Баландина, вшей, дождь и меня. Вымокнув до нитки, устроились под навесом обедать, сушили над костром шинели. После обеда дождь перестал, мы опять пошли тыкать колья. Теперь показался правый берег Днепра. Я с любопытством поглядывал туда. Неужели там немцы?

Всю болотистую долину по обеим берегам занимали наши войска, а немцы засели километров за 6 на высоком коренном берегу. Слышалась отдаленная ленивая стрельба из пулеметов, реже из орудий. Вдруг шипя со свистом пронесся снаряд и взорвался за 500 метров от нас.

Город Любеч был ровесник Киеву. Согласно летописям, там родилась Малуша, мать Владимира Святого, и ее брат легендарный Добрыня, а Владимир Мономах созвал там князей — своих родственников и безуспешно пытался их помирить. И еще там родился святой Антоний Печерский.

До войны это был маленький городок, спрятанный в оврагах, раскинутый по горам, покрытым фруктовыми садами. Посреди находилась большая гора, называвшаяся Мазепа. Недавние раскопки обнаружили на этой горе остатки деревянного замка XII века. Выше по течению сохранился большой старый парк имения графа Милорадовича. Барский дом сожгли еще в Гражданскую войну. А теперь немцы сожгли почти весь город, в отместку за подорвавшуюся на партизанской мине легковую машину с офицерами.

Я узнал, как немцы поджигали дома.

Один шел со специальным насосиком и прыскал бензином под крышу, а другой — горящей паклей, намотанной на палку, поджигал.

— Ну, а вы что тогда делали? — спрашивал я женщин.

— Ползали перед ними на коленях, обнимали их за ноги, выли, плакали, детей заставляли ползать. Они нас прикладами отгоняли.

И Любеч и окрестности были битком набиты войсками, но это были вторые эшелоны — понтонеры, саперы, дальнобойная артиллерия, разные хозяйственные и медицинские части.

У всех этих частей чувствовалось праздничное настроение, а мы мокли под дождем, но продолжали забивать колышки.

8 ноября сводки передавали об освобождении Киева. Солдаты пели, кричали «ура». Второй день им раздавали спирт. А мы мокли под дождем и забивали колышки.

Дня через три кончили рекогносцировать и отправились обрабатывать материалы за 40 км в районный центр Репки, куда к этому времени успел переехать штаб УВПС-25.

Дня три мы вкалывали до одурения, почти без сна, красиво начертили на листах ватмана цветные рекогносцировочные схемы.

Ждали начальника УУР (Управления укрепрайона) полковника Овчинникова их утверждать. Когда он приехал, майор — представитель УУР — скомандовал:

— Внимание, товарищи офицеры! — потом строевым шагом он подошел к прибывшему и отрапортовал: — Товарищ полковник, офицеры 1-го Отдела УВПС-25 заняты обработкой рекогносцировочных материалов!

А мы — простые смертные? Почему он нас не помянул?

Полковник был еще молодой, высокого роста, в высокой папахе, в белом полушубке. Он скинул полушубок, и на его кителе зазвенели и засверкали многие ордена и медали. На Курской дуге, когда немцам в одном месте удалось прорвать фронт, его войска грудью сдержали их натиск. А год спустя, став генералом, он погиб на мине, отправившись в портновскую мастерскую штаба армии на примерку новой шинели.

— Здравствуйте, товарищи офицеры! — гаркнул полковник, отнимая ладонь от папахи.

Он сел, и ему стали подносить, как иконы, натянутые на фанерных листах ватманы, и он в правом верхнем углу синим карандашом под словом «утверждаю» ставил размашистую подпись. Мы потом измерили ее длину — оказалось 25 сантиметров.

Одну схему — старшего лейтенанта Усмана и Некрасова — он чуть-чуть не забраковал, потом смилостивился. Схемы были скопированы, и их отправили в 73, 74 и 75 ВСО с приказом немедленно начать копать и строить рубеж.

А нам, только для отчета, предстояло еще обработать никого не интересовавший резервный рубеж по Снову.

Некрасов и я, поддержанные Афанасием Николаевичем, вымолили у капитана Баландина разрешение отправиться на одни сутки в Городню, где у мадам Колбасы хранилось наше барахло, точнее барахло Некрасова, ведь у меня, кроме маленького чемоданчика, ничего не было.

В Городню мы попали на переполненной ранеными попутной машине. Там мы узнали, что штаб нашего ВСО уже успел переехать в Любеч, а через час на последней машине отправлялся туда Гофунг.

Едва успели мы сбегать за вещами и поехали обратно.

Я всегда был дисциплинированным и один на такую штуку не решился бы. Меня подбил Некрасов, а я принял его предложение — проехать мимо Репок, мимо штаба УВПС-25 прямо в Любеч и там в нашем ВСО чистосердечно во всем признаться — дескать, удрали, не хотим возвращаться на писанину и на чертежи, а хотим строить оборонительный рубеж.

Приехали в Репки, когда начало темнеть. Гофунг должен был там что-то получать и поставил машину у самого крыльца штаба.

Некрасов и я не стали слезать с кузова, а наоборот, накрылись брезентом и затихли, будто спим.

И вдруг, стуча сапожками, из штаба выскочила Клава Монюкова. Навстречу ей шел один из наших офицеров, и она начала с ним оживленно кокетничать у самой нашей машины, в каком-нибудь метре от моей спрятанной под брезентом головы. Кокетничала она так минут 20, я едва сдерживался от смеха, а Некрасов сжимал мою руку. Наконец явился Гофунг и мы поехали дальше.

В Любеч мы попали уже ночью. В штабе неожиданно застали майора Харламова и Виктора Подозерова. Недели две назад они покинули едва тащившийся эшелон и, захватив несколько плотников 2-й роты, на машине прибыли в Любеч.

Некрасов и я признались в нашем бегстве. Майор Харламов сперва засмеялся, потом сказал Некрасову:

— Твое дело простое, завтра твоя 3-я рота приходит сюда и начинает работать. Иди в свою роту и все. — Обратившись ко мне, он добавил: — А твое дело сложнее. Ты знаешь, что твоя рота пропала, и мы не знаем, где она находится?

Да, связь со 2-й ротой оборвалась. В штабе ВСО очень беспокоились — куда она делась, выгрузилась ли она на тогдашнем конечном пункте железной дороги — на станции Унеча или томится в теплушках?

У капитана Пылаева была трехтонка, но без единого литра горючего, была одна лошадка белохвостая Ласточка. В роте кончились все продукты, а по чьей-то оплошности аттестата рота не имела. Словом, 150 человек теоретически были обречены на голодную смерть, а им предстояло пройти пешком от Унечи до Любеча 250 километров.

— Ступай пока руководить десятью бездельниками из вашей роты, — сказал мне майор Харламов. — Ступай в деревню Коробки, там будет дислоцироваться ваша пропавшая рота. Пока находите и приводите в порядок помещения.

Я встретил своих бойцов возле штаба. Они действительно томились бездельем и очень мне обрадовались. Забрали они свои котомки, топоры и пилы, и мы отправились за 3 километра вверх по Днепру.

Деревня Коробки растянулась вдоль коренного берега Днепровской поймы на полтора километра. Все хаты были битком набиты солдатами различных частей. С трудом отыскали мы две хибары и там разместились. Ни о каких поисках и оборудовании помещений нечего было и думать. Поселившиеся в Коробках солдаты других частей деятельно что-то строили для своих хозяев. Ведь децзаготовки были широко распространены среди всех видов войск, не находившихся на передовой.

Наши плотники смогли найти работу лишь в соседней сожженной деревне Долгуны — копать землянку за два пуда ржи, и все.

Дня через три я пошел в штаб ВСО доложить как и что, а также узнать — не слышно ли, где моя рота. Открыл дверь и прямо напоролся на рекогносцировщика капитана Паньшина, с кем на одной машине весной проделал беспримерное путешествие из Сталинграда в Старый Оскол.

— А, беглец, отыскался! — крикнул он.

Оказывается, он привез приказ самого Богомольца — немедленно откомандировать на рекогносцировочные работы 2-й очереди Некрасова и меня.

— Зачем приперся, вот и влип, — шепнул мне майор Харламов.

Командир 3-й роты, старший лейтенант Терехов, прислал записку за своей подписью и за подписью медсестры, что у Некрасова высокая температура. Все знали, что это вранье, но формально невозможно было придраться.

Капитан Паньшин выбрал одного меня. Майор Харламов правда оговорил, что если за время рекогносцировок сделается известным местопребывание 2-й роты, он меня пошлет в роту, а не на черчение и писанину.

Капитан Паньшин поднял правую бровь, но промолчал. И я с ним отправился на машине за 15 километров в местечко Радуль. Когда мы проезжали через Коробки, я насилу его уговорил остановиться на 10 минут, чтобы захватить свои вещи и предупредить наших плотников о моем вынужденном отъезде. Паньшин боялся, что я опять удеру. Нет, я считал себя дисциплинированным, тут же вернулся к машине, и мы поехали дальше.

Население Радуля до войны состояло из старообрядцев и евреев, первые остались, вторые убежали, заколотив свои дома. Не знаю, старинный ли был этот населенный пункт. Он уцелел, и из сожженного Любеча туда перенесли районный центр.

В двух пустых еврейских домах, начисто кем-то до нас опустошенных, мы поселились и пять дней рекогносцировали. Капитан Паньшин был со мной холоден и, видимо, все время опасался, что я от него убегу. Закончив рекогносцировку, мы с ним отправились в Любеч пешком. Проходя Коробки, я повидался со своими ребятами и узнал от них интересную новость: минометный полк, занимающий большую часть деревни, сегодня уходит, и, следовательно, надо немедленно захватывать освободившиеся дома.

По прибытии в Любеч я доложил об этом майору Харламову, а тот мне рассказал другую новость: 2-я рота наконец нашлась и подходит к Любечу. Сегодня она должна ночевать в 15 километрах.

Майоры Елисеев и Харламов, несмотря на протесты капитана Паньшина, требовавшего, чтобы я отправился с ним на обработку материалов, приказали мне отыскать свою роту и ближними проселочными дорогами привести ее, минуя Любеч, прямиком в Коробки.

Паньшин сказал, что относительно меня, очевидно, последует специальный приказ Богомольца.

Майор Елисеев его оборвал:

— Хватит ему колышки колотить, надо работать начинать!

Сердце мое готово было выпрыгнуть от радости, когда я передавал Паньшину свою писанину и схемы, объяснял — что к чему. Он отправился на КПП (контрольно-пропускной пункт) дожидаться попутной машины и на прощание едва мне кивнул.

Уже начало темнеть, я отложил свой отъезд до утра и пошел ночевать в штаб нашего ВСО.

Ночь стояла ясная, звездная. Однако было светло. Я поглядел на ту сторону Днепра и ужаснулся.

Вся западная половина неба горела заревом. Там за Днепром начиналась Белоруссия. Днем с нашего берега хорошо различались многочисленные деревни, синели дали правобережья километров на 20. А сейчас той ноябрьской ночью все дали горели ярким огнем, огненными полосами в несколько рядов, и ближе, и дальше, и еще дальше; в бинокль различались горящие снопы, взлетающие кверху.

Наши солдаты и офицеры вышли из блиндажей, из уцелевших хат. Все молча стояли группами и смотрели туда — на запад.

И думал я: «Сейчас там женщины воют, кричат, ползают перед поджигателями на коленях, детей заставляют ползать, обнимать их ноги…»

14 месяцев спустя, когда войска 2-го Белорусского фронта ринулись в Восточную Пруссию, я видел, как наши солдаты поджигали опустевшие немецкие коттеджи, как прикладами разбивали стекла, зеркала, мебель, как выкидывали из окон книги и распоротые перины, как рубили яблоневые и вишневые сады… И мне вспомнилась тогда та звездная ноябрьская ночь, когда немцы без боя начали отступать с берегов Днепра и поджигали все белорусские деревни подряд… И месть наших солдат мне стала понятна. Счастье для немцев, что сами они успели тогда удрать из Восточной Пруссии.

Рано утром я уехал из Любеча на попутной машине и действительно за 15 километров в одной деревне увидел бродивших по улице солдат ставшей мне родной 2-й роты.

Я соскочил с машины и, узнав, в какой хате остановился капитан Пылаев, поспешил туда.

За столом, покрытым вышитой скатертью, сидели: Пылаев, старшина Середа, парторг Ястреб и командир взвода Виктор Эйранов. Передними стояла бутылка самогону, была разложена разная закуска. Ольга Семеновна хлопотала у русской печки.

Мужчины были красные, разомлевшие, веселые; они очень мне обрадовались, с чувством пожали руки, усадили, налили стаканчик.

Я начал было говорить, что мне поручено повести роту на место наших будущих работ в деревню Коробки. Пылаев меня перебил.

— Успеется. Вы меня оставили без единого грамма продуктов, а мы… Идем покажу.

Он встал, повел меня во двор, и там я увидел трех коней: знакомую мне Ласточку, рядом хрустели овсом рыжая кобыла и серый мерин, тут же две овцы жевали сено, а в конце двора висела только что освежеванная туша коровы.

— Какая обида, не смогла дойти! — воскликнул Пылаев. — Стельная на последнем месяце — пришлось прирезать. А я-то мечтал — будет у нас свое молочко, своя сметанка. Ну, ничего, наживем другую. Имей в виду, — продолжал он, указывая на рыжую кобылу, — эту зовут Синица, а серому я еще не успел придумать кличку.

— Иван Васильевич, — спросил я, — а откуда все это?

— Гм, откуда? — засмеялся он. — Разве на войне спрашивают? Ну, идем кончать завтракать. Ольга Семеновна, что будет — котлетки, фрикаделечки, биточки?

— Увидите, сюрприз, — отвечала та.

Но сюрприз оказался неожиданно иным: только что были украдены наши обе овцы. Конечно, их украли солдаты проходившей мимо части. Пылаев начал вопить на незадачливого старичка-стройбатовца, но ничего не поделаешь — назад не воротишь. Веселье завтрака было испорчено.

Я рассказал Пылаеву, как меня все тащат на рекогносцировки и как мне это опостылело. Он ответил:

— Я поеду вперед на машине в штаб. Буду говорить о тебе с майором Елисеевым, а ты веди роту.

На этом мы расстались.

Впоследствии Пылаев любил рассказывать, как прошел 250 километров со 150 людьми, питаясь за счет щедрости местного населения, как они, случалось, не зевали, если что-либо плохо охранялось, как по пути сами гнали самогон, как пили его и меняли на бензин и на другое… И, словом, добрались.

И от наших бойцов я слышал яркие рассказы об этом путешествии. Во время немецкой оккупации крестьяне Брянской и Черниговской областей за три года успели снять три урожая. Сознавая, что работают не в колхоз, а для себя, люди выходили на работу все, от мала до велика, и старались не покладая рук.

Немцы не сумели организовать реквизицию этих трех урожаев, хотя издавали грозные приказы. Они привыкли, что в Германии все приказы исполняются безоговорочно, и полагали, что и у нас встретят такую же покорность.

Но и русские, и поляки сразу начинали думать — а как эти приказы обойти, как обмануть оккупантов? Немцы панически боялись лесов, и там наши прятали скотину, да не отдельных коров, а целые стада. Партизан крестьяне кормили обычно добровольно, ведь девать непривычно обильную продукцию было некуда. Эта добровольность продолжалась и после освобождения.

Когда 2-я рота 20 дней шла от Унечи до Любеча, хозяева везде щедро угощали от чистого сердца. И бойцы по пути охотно помогали хозяевам на огороде и в поле, случалось, хозяйки клали их с собой в постель вместо мужей. Словом, наши вспоминали о том путешествии с восторгом.

Без меня Пылаев снял моего помкомвзвода Могильного, так как у того убежали из взвода три девушки при явном его попустительстве. Теперь помкомвзвода был Харламов — однофамилец майора. Я был отчасти этим доволен. Старший сержант Могильный был исполнительный командир отделения, но технических знаний и инициативы у него не хватало. Сняли его без меня, поэтому он остался моим верным личным другом до самого конца войны.

Итак, я повел роту в деревню Коробки напрямки. Я шел впереди, за мной, звеня котелками, двигались наши завшивленные, грязные, оборванные солдаты. Особенно жалкими выглядели девчата, согнувшиеся под тяжестью своих узлов, личики их были печальные, глаза смотрели с тоской. Большая часть нашего войска шагала в лаптях. Мы медленно передвигались по ужасающей грязи.

Начался новый, чрезвычайно насыщенный событиями период моей жизни.

Между прочим, несколько дней спустя из УВПС-25 пришла грозная бумажка с требованием немедленно меня туда отослать. Майор Елисеев как раз ехал в Репки. Он говорил обо мне с Богомольцем, и тот сказал, что даже если от него придет вторая, еще более грозная бумажка, никуда меня не отсылать. Я и не подозревал, что обо мне поднялось столько споров. В тот момент я действительно был нужен Пылаеву до зарезу, так как у него остался лишь один командир 2-го взвода — юноша Виктор Эйранов. Командир 3-го взвода Сысоев жестоко поругался с Пылаевым и был отослан в распоряжение штаба 74-го ВСО еще со станции Унеча. Где находился командир 4-го взвода Миша Толстов, я еще буду рассказывать.

Глава пятнадцатая

Самогонная пучина

Разместили мы людей в Коробках удачно и скоро и без особой ругани и скандалов. Председатель колхоза, старшина Середа и я заходили в те хаты, где не обитали военные других частей, и, не обращая внимания на хозяев, писали на дверях цифры — сколько хотим поместить человек. Лучшую хату облюбовали для капитана Пылаева, для его Лидочки и для ординарца, вернее ординарки — хорошенькой Даши. На конце деревни выбрали просторную хату для командирской столовой и рядом для кладовой.

Старшина Середа был человек бойкий, но по натуре интриган и все время за кем-то следил, на кого-то доносил. На меня он нашептывал Пылаеву иногда явную клевету, а иногда сообщал истинные мои проделки.

Но в тот момент размещения роты интересы старшины и мои совпадали, и мы были подчеркнуто любезны друг к другу.

К вечеру приехали Пылаев и Виктор Эйранов. Пылаев остался очень доволен своей квартирой и собрал всех своих командиров, то есть старшину Середу, Виктора, меня, наших помкомвзводом, коих тогда было трое — Ярошенко, Герасимов и Харламов, наконец, парторга Ястреба. С собой он привез бумажку за подписью председателя райисполкома в здешний сельсовет с приказом: ежедневно выделять 200 человек местного населения на оборонительные работы.

— Я решил так, — сказал Пылаев. — Все взводы будут копать траншеи под командованием Виктора. А тебе, — сказал он мне, — на, бери эту бумажку, доставай 200 человек и вкалывай.

Не хотелось мне расставаться со взводом, с которым я почти не работал, но спорить не полагалось. Мне удалось только выпросить нескольких стариков специально для вылизывания траншей и для оплетения лозой амбразур. Получил я еще пять молодцов-вышибал по числу деревень в коробковском сельсовете и, наконец, для технического руководства над мобнаселением уговорил отдать мне своего старого друга командира отделения Качанова и командиршу над девочками толстуху Марусю Камневу.

Когда я помянул последнюю, Пылаев, а за ним Середа многозначительно улыбнулись. Дескать, знаем мы, для чего она тебе нужна. Никто не верил, что можно обходиться без ППЖ.

В тот вечер я пошел в сельсовет, достал там от председателя пять предписаний председателям колхозов и на своей квартире собрал 5 молодцов. Я произнес перед ними зажигательную речь, разумеется, помянул товарища Сталина и вручил каждому вышибале по бумажке, указав, куда привести людей.

Виктор мне часто говорил, что я неплохо организовываю работу, но слишком много стараюсь сам и вношу излишнюю суетню. Да, тогда у меня был избыток энергии и я стремился показать именно свою способность организатора.

Ведь кроме нескольких солдат — старых и молодых — Пылаев мне не дал ничего: ни лопаты, ни топора, ни пилы, ни подводы. Впрочем, в ротном хозяйстве всего этого почти не было. 200 человек местного населения я должен был не только поставить копать, но еще потребовать от них выполнения плана и качества работ.

Деревень в Коробковском сельсовете было 6, но одну из них — Долгуны — немцы целиком сожгли, и потому оттуда рабсила нам не выделялась. Остальные деревни назывались: Коробки, Маньки, Пищики, Голубовка, Духовщина.

Вышибалой в Коробках был бывший мой помкомвзвода Леша Могильный. Сперва он работал усердно, не стеснялся стаскивать упиравшихся украинок, молодых и старых, за ноги с печки, размахивал прикладом и матерился замогильным глухим голосом с 5 утра до вечера. Словом, пригонял на работу по 40, по 50 человек. Но с течением времени количество приводимых им людей стало уменьшаться, а рожа у Леши начала пухнуть, глаза наливались кровью. От него за километр несло сивухой.

Несколько раз он приходил ко мне вечером и приносил с собой поллитровку самогона. От чарочки я не отказывался, но строго его предупреждал, чтобы старался.

Однажды он привел на работу лишь трех девчат. Я его снял с должности вышибалы и поставил наблюдать за работой в помощь Качанову. Он стоически пережил свое падение и признал мое решение правильным. Но вскоре Качанов на него пожаловался, что он за четвертинку отпускает прямо с трассы то того, то другого.

Я продолжал терпеливо уговаривать Могильного, беседовал с ним по душам. Мне не хотелось выгонять его совсем. Я его очень любил и чувствовал, что и он меня любит.

Разбивал направление траншей, все зигзаги фасов всегда я сам и никому ставить колышки не доверял. Мы уже накопали километра два и приближались к пригородной слободе Любеча. Однажды Могильный подошел ко мне и спросил:

— Сергей Михайлович, хотите пол-литра с салом?

— Гм…

— Дозвольте, я сам разобью траншею, а вы потом придете поправлять.

Я согласился и встал невдалеке наблюдать за ним. А он постепенно стал заворачивать колышки на фасах будущей траншеи и повел ее прямехонько через двор крайней хаты.

Вышла хозяйка и позвала Могильного к себе. Через 5 минут он вышел на крыльцо и позвал меня.

— Товарищ командир, — обратился он ко мне нарочито официально, — принимайте разбивку.

Я вошел во двор, начал разглядывать колышки. Хозяйка запричитала по-украински, спрашивая: нельзя ли свернуть?

Я молчал.

— Пойдемте в хату, погреемся, — сказал Могильный.

На столе была поставлена шипящая сковородка. Мы чокнулись. А потом траншея, не дойдя до этого двора, свернула и зигзагами-фасами направилась к следующему двору.

История эта с некоторыми вариантами повторялась в течение недели у каждой из семи хат.

Как-то Пылаев и майор Харламов пришли посмотреть на мои работы.

— Чего это ты вздумал так вилять со своей траншеей? То сюда повернул, то туда? — недовольно заметил Пылаев.

— Нет, а мне нравится, — отвечал майор Харламов.

О, если бы они знали!

В конце концов вечное пьянство Могильного стало известно всей роте, и он был снят Пылаевым и отправлен в другой взвод рядовым бойцом. Расставаясь со мной, он плакал. Я ему обещал, когда он исправится, взять его снова к себе.

Больше всего мобнаселения приходило из самой дальней деревни Маньки, вышибалой там был Зуев — молодой, добросовестный парень, но кривой. Приходил выводок девчат, десятка два-три, все грудастые, толстозадые, веселые, румяные, приходили с лопатами, кирками, ломами, каждой отмерялась норма — в 5 погонных метров. С песнями и шутками они вгрызались в проклятую глину и, выполнив за 3 часа урок, так же с песнями, с инструментами на плечах уходили.

А вот с Голубовкой дело не ладилось. Вышибалой там был Пакиж, красивый, рослый парень, в то время любовник Ольги Семеновны. Кичился он тем, что получает лучшие куски в командирской столовой, и держал себя по отношению ко мне независимо, даже нагло. Деревня была разбросанная, он начинал обходить с одного конца, а жители другого конца успевали спрятаться. Кончилось тем, что он одному старику проткнул вилами зад, когда тот спрятался от него в соломе. Во избежание скандала, Пакижа отправили в распоряжение штаба 74-го ВСО.

Самый трудный пост был в деревне Духовщине, и достался он Николаю Самородову.

Самородова я знал еще с Саратова, вместе мы работали в Старом Осколе и на Донских рубежах, но только теперь в Коробках я с ним сблизился.

Перед войной он перенес тяжелую операцию язвы желудка и как годный лишь к нестроевой службе попал к нам в часть. Был он здоровенный широкоплечий парень лет 30, веселый, жизнерадостный, почти не пил вина, за девочками не ухаживал и не матерился, дипломат был тончайший. Впоследствии я его оценил как прекрасного организатора, обладавшего природной технической сметкой, но, к сожалению, малограмотного. И еще он был беззаветно мне предан и искренно меня любил.

С шуточками, улыбаясь своей здоровенной пастью, он каждое утро приводил на работу целый взвод жителей Духовщины. А каждый вечер, часов в 9 раздавался легкий стук в мою дверь. Приходил Самородов, он знал, что к этому времени я кончил все свои дела, побывал у Пылаева и в штабе и собирался ужинать.

Так же улыбаясь своей широкой улыбкой, он вытаскивал из шинели поллитровку и кулек с салом или яйцами. Хозяйка жарила на шестке яичницу, и мы садились ужинать.

Себе Самородов наливал полстакана, полстакана выпивал старик хозяин — деревенский коновал, а большую часть самогона выпивал я. За ужином Самородов рассказывал о всех своих дневных приключениях: как выгонял непослушных, как вытаскивал девчат из клунь и погребов, стаскивал их с печей и чердаков, а где принимал выкуп — самогон и закуску. Потом он брал меня, совершенно посоловевшего, под руку, выводил сперва на крыльцо, снова приводил в хату, стягивал с моих ног сапоги, укладывал на постель и уходил.

А дела мои на работе шли все хуже и хуже. Сводки давались в погонных метрах траншей. Виктор Эйранов с нашими кадровыми стариками и девчатами ежедневно давал по 200 метров. А у меня с гораздо большим количеством народа редко выкапывалось 100. И траншеи у Виктора выходили с ровными и гладкими фасами. А у меня крестьянские девчата выкапывали и вкривь и вкось.

Правда, у Виктора копали кадры квалифицированные, притом в песчаном грунте, а у меня мобнаселение вгрызалось в глину, такую плотную, что ее еле брали кирка и лом.

Качанов, Маруся Камнева и я бегали весь день, иногда сами ровняли лопатами, учили, показывали. А на следующий день являлись новые девчата и учеба начиналась сызнова.

Пылаев был мною явно недоволен и за количество и за качество. Иногда, чтобы вывернуться из положения, я приписывал десяток-другой метров туфты. И туфта эта росла и камнем давила на меня.

В штабе нашей роты сидели двое — нормировщик Кулик и сводник Сериков. Кулик был молодой еврей из Львова, по специальности инженер-химик, знавший семь языков, но не знавший русского и наших порядков и законов. Мы с ним дружили, иногда он рассказывал о прежней жизни в Польше такие вещи, что выходило — не было там ни классовой борьбы, ни угнетения, а люди жили припеваючи, разъезжали как туристы по всему свету, имели по несколько костюмов, квартиры из нескольких комнат и т. д.

По-русски Кулик едва говорил и ударения ставил, как положено у поляков, на предпоследнем слоге, например: «Я вот тут написал». Я говорил ему, что смысл получается совсем иной, и вообще учил его русскому языку. Нормирование он усвоил очень быстро и помогал мне вносить в выработку различные поправочные коэффициенты, за что я его всегда благодарил. Он ушел от нас уже в Германии, его взяли как переводчика в Особый отдел.

Сводник Сериков, в прошлом колхозный счетовод, был востроглазый проныра и хитрец. Расскажу один случай.

Однажды принес я в штаб сводку по своим работам и молча положил ее Серикову на стол, собираясь тут же смотаться. А Пылаев в этот момент сидел в штабе.

— Товарищ капитан, товарищ капитан, — заверещал Сериков, — опять только 90 метров. Что мы будем показывать?

Пылаев многозначительно кашлянул. Когда он сердился, то всегда эдак кашлял. Ничего мне не сказав, он вышел. Я знал, вечером вызовет меня к себе, начнет накачивать. Впрочем, такие накачки часто кончались ужином с ним и с Лидочкой, и мы мирно чокались.

Меня в тот раз взорвало. Как только Пылаев ушел, я подскочил к Серикову и, постучав пальцем по его столу, сказал:

— Слушай, запомни раз и навсегда, ты — сводник, все одно, что этот стол, что тебе показывают, то и пиши. А сколько метров — много, мало — тебя не касается.

Присутствовавший при этом старшина Середа процедил:

— Довольно странно людей сравнивать со столами.

Я гордо вышел, демонстративно хлопнув дверью.

Несколько дней спустя я пришел к Пылаеву, он, посмеиваясь, протянул мне три мелко исписанных листа. На заголовке было написано:

«Об оскорблении штаба 2-й роты ВСО командиром взвода Голицыным, обозвавшим его столом». Внизу стояла подпись, но не Серикова, а Середы. Впоследствии Кулик мне рассказал, что старшина долго уговаривал оскорбленного сводника подписать донос, но тот отказался.

— Дураки, — хохотал Пылаев, — находят время бумагу портить. А ты будь поосторожнее в выражениях, а то еще до Сопронюка дойдет.

Майор Сопронюк был недавно назначенный к нам в 74-й ВСО замполит. По слухам, он отличался высокой нравственностью и неподкупной честностью. Невысокий, плотный, с квадратным подбородком, с глазами навыкате и выдающимися скулами, он был именно таким твердокаменным большевиком, каких очень любят изображать наши писатели, драматурги и киношники.

Он действительно тщательно следил за нравственностью в ВСО. Офицеры могли иметь ППЖ, но командиры взводов и прочие простые смертные ни в коем случае. Он и обо мне неоднократно выведывал, вызвал однажды после наговора на меня старшины Середы и парторга Ястреба. Я клялся, что невиновен. Он меня отпустил, хотя вряд ли поверил.

И еще Сопронюк каленым железом выжигал доставание самогона и других продуктов различными «левыми» путями. Для роты заниматься децзаготовками можно было, но для себя лично — ни в коем случае.

Вот в этом-то пункте я не мог назвать себя неповинным и боялся Сопронюка панически, вызовет он меня и спросит: «Занимаетесь ли вы доставанием самогона в корыстных целях? А чем ваши родители занимались до 17-го года?»

И вот ореол высокой нравственности и неподкупности майора Сопронюка неожиданно потускнел. Майор Сопронюк заболел триппером. А в армии, как известно, медицинских тайн не бывает. Сенсационная новость за два часа облетела все три роты, перекинулась даже в другие ВСО, со злорадством и смехом передавалась от одного к другому.

Капитан Пылаев начал распевать под гитару такие куплеты:

По кораблю шагает шкипер.

Наш замполит имеет триппер.

Это точно, невозможно,

Без комиссара жить нельзя.

Расскажу один случай, в котором майор Сопронюк играл хотя и малую, но решающую роль.

При штабе 74-го ВСО состоял представитель 1-го Отдела УВПС-25 капитан Дементьев. Официально он должен был следить за качеством и фортификационными данными выкопанных траншей. Кроме того, раз в неделю он всем нам давал 2–3-часовые уроки по фортификации и рекогносцировке. Толстый, добродушный весельчак, он-то и был сочинителем многих, не всегда Цензурных стишков про весь наш командный состав до полковника Прусса включительно.

Раз в неделю в Коробки часов в 7 вечера подкатывала машина. Виктор и я залезали в кузов, Пылаев садился в кабину, бережно Держа в руках нечто длинное, завернутое в одеяло.

Мы катили за 4 километра в Любеч, в штаб 1-й роты. Там нас ждал их комсостав, а также представители штаба нашего ВСО капитан Даркшевич и Виктор Подозеров и, наконец, сам преподаватель капитан Дементьев.

Комсостав 3-й роты, ввиду отдаленности расположения, ходил заниматься пешком в другую сторону за 5 км в штаб 73-го ВСО. Поскольку у них аттестатов не было, их там даже чаем не поили.

Минут 40 мы сидели за столами и записывали все те премудрости, о каких наставлял нас шагавший взад и вперед капитан Дементьев. Мы задавали вопросы, он обстоятельно отвечал. С течением времени он начинал останавливаться, прислушиваться к подозрительной беготне в соседней комнате, к сдавленному женскому смеху, к звону тарелок и стаканов.

Во время одной из таких пауз капитан Пылаев потихоньку развертывал одеяло с того длинного, спрятанного на его коленях предмета… И вдруг раздавался мелодичный аккорд по струнам гитары.

— Товарищи, не пора ли кончать? — говорил командир 1-й роты капитан Чернокожин.

Тут двери широко открывались и нам представлялся стол под вышитой скатертью, на столе всевозможные яства, между тарелками лиловые бутылки, а за бутылками пряталось несколько любеческих красавиц, намазанных, накрашенных и, надо признаться, весьма противного и затасканного вида.

Часам к 2 ночи нас кое-как усаживали в кузов, и мы возвращались к себе в Коробки.

Иногда эти занятия происходили и у нас. Тут помещение было тесное, но зато отсутствовали противные бабы, а самое главное — качеством и обилием угощений мы, безусловно, стояли впереди.

В день занятий еще с утра на кухню к Ольге Семеновне назначались девчата-помощницы Даша и Наташа. Сама шеф-повар старалась щегольнуть своим блестящим кулинарным искусством, впрочем, и было из чего щегольнуть — мука крупчатка, куры, яйца, сало, сливочное масло, сметана — чего-чего только не приносилось из кладовой.

Откуда же все это доставалось? И кто за все за это платил?

Пиршества эти никому не стоили ни копейки. В 1-й роте как происходило дело — не знаю. А у нас 22 человека бойцов, из них 16 плотников во главе с командиром отделения Кольцовым, три сапожника, два портных, один жестянщик жили по деревням километров за 8–12: они рубили там скотные дворы для колхозов, хаты и клуни для крестьян, чинили обувь, шили одежду за картошку, за мясо, за масло, за самогон, за кур. Особо доверенное лицо капитана Пылаева — Митя Зимодра ежедневно уезжал на подводе в эти деревни, находил работу, рядился, торговался и привозил к вечеру целый воз картошки, а часто тушу овцы или телки и, разумеется, самогон. При его квартире была особая кладовка-шкаф, где хранился неистощимый запас этой жидкости.

Полуофициальные так называемые децзаготовки для улучшения солдатского стола организовывались во всех воинских частях, кроме стоявших на передовой, да, наверное, и в тех частях тоже посылали время от времени солдат в тыл. Точнее, начальство смотрело на децзаготовки сквозь пальцы.

О децзаготовках бумажки не писались, так же как не говорилось — кто и сколько трофеев приволок с войны. Потому все такое выпало из поля зрения историков войны. По идее децзаготовки были нужны и полезны для обеих сторон: и для армии, и для крестьян. Плохо было другое, что лишь 50 % всех доставляемых продуктов шло непосредственно в солдатский котел.

Однако возвращаюсь к майору Сопронюку.

Слухи о том, что занятия по фортификации идут не совсем по утвержденной программе, какими-то путями дошли до нашего замполита. Однажды у нас в столовке в Коробках, на третьем часу занятий, в самогонном и табачном чаду, капитан Дементьев и Даркшевич, распевая совершенно невозможные частушки, пустились в пляс.

И вдруг, подобно жандарму в последней сцене «Ревизора», на пороге предстал майор Сопронюк.

Немая сцена длилась минут пять. Потом замполит молча проследовал к столу, заваленному куриными огрызками, окурками, заставленному бутылками, щелкнул портсигаром и прикурил папиросу об лампу-молнию.

— Собственно, занятия уже кончились, — заикаясь промолвил капитан Даркшевич, — и мы решили немного поразмяться.

— А я ехал на санках из 3-й роты, зашел на огонек погреться. Ну, до свидания, товарищи. — С этими словами майор Сопронюк вышел.

Попробовали мы было посмеяться, попеть — как-то не клеилось. Гости встали и уехали.

Впоследствии майор Сопронюк вызывал по очереди наших четырех капитанов и накачивал их. Наши занятия с того дня прекратились. Капитан Дементьев уехал в штаб УВПС-25, а затем перевелся в Москву. Знаю, что впоследствии по его инициативе и нам пришла бумажка о переводе меня, как москвича и как расторопного и усердного работника, в Главное военно-инженерное управление (ГВИУ), но начальство УВПС втайне от меня ответило, что я им очень нужен.

Численный состав наших рот в то время был невелик, так как свыше 50 % бойцов находились в отлучке.

Я уже упоминал, что при немцах местное население на Черниговщине сняло за три года три урожая. Немцы брали, когда скрыть было невозможно, а если находился способ скрыть, то крестьяне легко обманывали тупоголовых оккупантов. Немцы писали строжайшие приказы. А когда дело доходило до того, как практически взять хлеб, то старосты им показывали многочисленные скирды с не обмолоченным хлебом и доказывали, что молотить некому, ведь остались одни старики, бабы да дети. Так у крестьян сохранился весь урожай хлеба за три года.

Когда наши войска освободили Черниговщину и военные хозяйственники увидели побуревшие скирды, где в середке сбереглась золотая пшеница, то они сказали:

— Э, нет, нас не проведешь!

И тогда вспомнили о существовании наших доблестных УВПС и был издан приказ по 1-му Белорусскому фронту: «Достать пшеницу!» Начальник тыла фронта генерал Антипенко упоминает об этом приказе в своих воспоминаниях, напечатанных в «Новом мире».

Каждому ВСО дали определенный район и сельсоветы. От 74-го ВСО командовал Тимошков, в число его помощников попал из нашей роты Миша Толстов. Бойцов размещали по хатам по 2–3 человека. И они буквально выколачивали пшеницу цепами. Выколотив в одной деревне, переходили в следующую и т. д. Половина хлеба оставалась хозяевам, половина шла армии. Хлеба заготовили столько, что одно только наше 74-е ВСО обеспечило пшеницей на всю зиму всю 62-ю армию. Тогда на Черниговщине много сохранилось ветряных мельниц, и на них, опять-таки наши бойцы, круглосуточно мололи зерно.

Впоследствии все, кто там был, с восторгом вспоминали о том бесподобном времени, когда они купались в молоке и в самогонке, по несколько раз женились и т. д.

Но к середине декабря молотьба закончилась и наши бойцы стали возвращаться в свои роты.

Это как раз совпало с окончанием срока мандата о мобилизации на оборонительные работы местного населения. Одновременно к нам явились новобранцы из той же Черниговщины, признанные «годными к нестроевой службе».

В нашу роту влился целый взвод таких новобранцев, которых привел Миша Толстов.

Я вернулся в свой 1-й взвод, где под командой помкомвзвода Харламова осталось лишь человек 40 хилых стариков и 15 девчат. Завидуя Мише Толстову, я понял, что надо не зевать. Пришел к Пылаеву, стал ему жаловаться. Как раз в этот момент вошел в штаб с автоматом наперевес наш бывший боец Монаков и отрапортовал:

— Товарищ капитан, разрешите к вам обратиться? Прибыл с молотьбы в ваше распоряжение. Со мной 22 человека.

— Берешь их? — кивнул мне Пылаев.

— Надо посмотреть, — ответил я и вышел на крыльцо.

Передо мной с котомками за плечами выстроились молодец к молодцу — широкоплечие, откормленные, только что мобилизованные ребята.

— Беру. Конечно, беру, — радостно сказал я, вернувшись в штаб.

Впопыхах я не заметил, что половина новобранцев были глухие, половина кривые, но для работы все они вполне годились.

Тут же я всех их повел за два километра в соседнюю деревню Пищики, где размещался 1-й взвод. На другой день и я вместе с Самородовым переехал туда же. Я остановился в лучшем доме, где жил помкомвзвода Харламов со своей пухлощекой законной супругой, которую он называл почему-то Марией.

Ох, Иван Онуфриевич Харламов! Судьба в лице капитана Пылаева соединила меня с тобой на целый год. Коренастый, на короткой шее большая голова, посреди мясистого лица тупой нос, тупой упрямый подбородок, на одном глазу бельмо. Да, конечно, ты умен, расторопен, сметлив, дисциплину держать умеешь. Но почему ты так жаден, так эгоистичен, стараешься выгадать только себе? Почему ты так заносчив с рядовыми бойцами? Как помкомвзвода ты обязан заботиться о них, стремиться улучшать их жизнь, их быт, их еду. А ты думаешь сперва о себе. Вот и сейчас: в Пищиках было всего 12 хат. Бойцов ты разместил тесно, они спят вповалку, а сам поселился в лучшем пятистенке вдвоем с Марией.

Ссориться сразу с Харламовым я не хотел и жилищный вопрос затрагивать не стал, но поселился сам в той же хате, мешая супружеским наслаждениям Ивана Онуфриевича. Ведь женат-то он был всего лишь месяц. К неудовольствию хозяйки там же я устроил свой взводный штаб и свой медпункт, так как ротная медсестра Маруся отказывалась ходить в Пищики. Я сам промывал, перевязывал и лечил раны, ставил градусники. Впрочем, лечить было легко, потому что, кроме марганцовки, никаких лекарств не имелось, а бинты требовалось строго экономить. Занимался я медициной с удовольствием, но за недостатком времени только до работы, по утрам.

Я сразу показал Харламову, что теперь во взводе не он хозяин, а я, и в тот же вечер снял одного из отделенных, а назначил Самородова. Остальные отделенные были все старички, они мне совсем не нравились, и я начал присматриваться к бойцам, подыскивая более подходящих командиров.

Неожиданно один из отделенных Чернобаев погорел. К счастью, это случилось без меня, когда я был на занятиях в Любече. К нам явился начальник Особого отдела старший лейтенант Чернов и предъявил ордер на арест Чернобаева и бойца Косых, которые были мобилизованы под Сталинградом. Их обыскали, ничего уличающего не нашли и отправили под конвоем в Калинковичи. Там состоялся над ними суд, и их, как бывших полицаев, приговорили к 10 годам каждого.

Всего в 1-м взводе теперь набралось 100 с небольшим бойцов, разбитых на 5 отделений.

К этому времени закончились работы по 1-й линии траншей в проклятой глине. 2-й и 3-й взводы — Виктор Эйранов и Миша Толстов — перешли на копку второй линии, а я на копку третьей, проходившей возле Пищиков.

Эх, показать бы на песочке невиданные темпы! Дать бы высокие, как ни у кого в 74-м ВСО, проценты! Да не тут-то было. Подвели проклятые морозы — землю сковало на 50 см.

Все ломы, имевшиеся в роте, давно были поделены между взводами. Я получил 5 ломов и 2 кирки. И это на 100 человек! Меня коробило, когда я видел, как тюкали лопатами по мерзлоте. Даже со всеми зимними и мерзлотными поправочными коэффициентами выходило лишь 20 % нормы.

Пылаев послал двух человек за 40 километров на какой-то взорванный железнодорожный мост в надежде, что из арматуры что-либо удастся выбрать. Но когда те люди вернутся? Ломы мне нужны были сегодня!

На следующий день, когда Харламов и я обходили траншеи, к нам подошел командир отделения Монаков и сказал:

— Самородов ломы достал, но от вас их прячет.

На самом деле на участке Самородова было много выкопано, а когда мы к нему подошли, его отделение сидело и курило. Я пнул ногой в отвалы и сразу обнаружил два спрятанных под песком лома.

— А это что? — заревел Харламов и вытащил еще один.

— Я эти ломы у тебя забираю, — сказал я, — и отдаю в другое отделение. Жулик ты какой! А теперь скажи, сколько у тебя ломов и где ты их достал.

Самородов сперва жалобно запротестовал, а потом признался, что вчера вечером с двумя бойцами он отправился с салазками в Духовщину, походили они по дворам и вот, привезли.

— И что же, вам так с охотой и отдавали?

— А мы и не спрашивали. Пока я с хозяйкой тары-бары — ребята по двору шарили.

Решили сегодня же с обеда выделить от каждого отделения по два бойца и с салазками отправить их по соседним деревням. Я приказал им не возвращаться, пока каждая пара людей не достанет по 4 лома.

На следующий день сводку я подписал с большим удовольствием. То же было и на третий день, а на четвертый выработка опять поехала вниз. Ломы затупились.

Ротная кузница была под боком — в тех же Пищиках. Кузнец и молотобоец носили подходящие фамилии — Коваль и Коваленко, но на самом деле — первый был хилый, трясущийся старичок, а второй — отъявленный лентяй.

Сама кузница, бывшая колхозная, была в самом жалком состоянии, вместо одной стены висела рогожа, а в трех других и в крыше зияли такие щели, что ее всю задувало снегом. Мех был рваный, наковальня полуразбитая, инструмента почти никакого. Каменный уголь, привезенный еще с осени на автомашине, кончался. По инициативе старшины в лесу организовали углежжение, но когда угольную яму открыли, там оказалась одна зола.

Попробовал было я отдавать ломы на оттяжку в кузницу. Но это означало, что они выбывали из строя на весь день. К тому же кузнецы отговаривались, что завалены заказами для нашей столовой и кондвора, и не всегда успевали за день выполнить мой заказ.

Так, в кузницу упиралось все выполнение плана 1-го взвода.

Я пошел к Пылаеву и, несмотря на яростные протесты старшины, добился того, что кузница была передана в мое полное распоряжение с обязательством в первую очередь выполнять заказы для роты.

На следующий день и стены и крыша кузницы, а также мех были отремонтированы, а Самородов приволок из Духовщины наковальню, рашпиль и молот.

Наша рота, как и все другие воинские части, получала посылки от неизвестных нам щедрых черниговцев. Если взять такую посылку да потрясти возле уха, то в иных слышалось бульканье жидкости. Я сам раздавал предпраздничные для нашего взвода подарки как премии и самую увесистую на этот раз отдал кузнецам. В их посылке оказалось, кроме махорки и семечек, еще сало, платочек, курица и четвертинка самогону.

Кузнецы меня сердечно поблагодарили, но тут я им преподнес такое, что они собрались на меня жаловаться старшине. Я им предложил оттягивать ломы по ночам.

Коваль сказал, что он полвека работает кузнецом, но по ночам не работал никогда, и привел, казалось бы, веский довод: ночью темно.

Единственная в деревне Пищики лампа-молния принадлежала моей и Харламова хозяйке и висела в нашей же с ним комнате. Взять эту лампу — значит навлечь многие неудобства для себя лично и поссориться с хозяйкой, которая и так на меня ворчала за толчею бойцов и за мою домашнюю амбулаторию. Харламов тоже протестовал, но все же я пошел на ссору. Лампа повисла в кузнице, а мы стали довольствоваться жалкой коптилкой. Теперь ломы оттягивались по ночам, и не только для 1-го взвода, но и для других взводов.

И опять новая беда — каменного угля осталось на два дня. Я поехал в лес, где разыскал наших старых п…в углежогов. Они мне долго объясняли — почему из первой закладки дров получилась одна зола. В углежжении я ничего не смыслил и из их объяснений понял только то, что наши старички тоже ничего в этом деле не смыслят, а нашли спокойное занятие, когда можно весь день тянуть махорку и варить картошку.

На следующий день я подобрал третьего старичка, который сумел меня убедить, что он большой спец по углежжению. Я его послал в лес, и через три дня небольшое количество угля впервые было получено.

Слухи о том, что у меня около 20 ломов (фактически их было свыше 30), дошли до Пылаева, и он мне прислал коротенькую записку: «Вернуть в кладовую взятые там 7 ломов».

Пылаев со мной поступил точно так, как и я в свое время поступил с Самородовым. Но мне было очень обидно — почему другие командиры взводов не проявили инициативы, не послали за ломами по деревням?

Три дня я тянул волынку, напоил курьера самогоном, уговорив его сказать, что он меня не застал. В третьей записке Пылаев мне пригрозил арестом, и тогда я отдал, да не 7 ломов, а 10. Правда, накануне за 7 километров мне привезли тоже десяток.

Весь 1-й взвод был разбит на звенья по три человека в каждом звене, один — посильнее — бил по мерзлому ломом, двое других орудовали лопатами.

Теперь ниже 150 % плана я не выполнял.

Но успехи продолжались не долго. Опять проценты поехали вниз и вот по какой причине.

Раньше, когда в роту приходила бумажка с требованием направить туда-то столько-то человек, мы старались выбрать людей самых худших из худших. Но начальство скоро разгадало нашу систему отбора людей и приказало передавать бойцов согласно определенному списочному составу без всякого выбора, а прямо целым взводом или отделением.

Пылаев решил начальство перехитрить. Еще никого у нас брать не собирались, а мы заранее отобрали из всех взводов самых некудышных 40 человек и сформировали из них 5-й взвод.

Командиром его Пылаев назначил недавно к нам присланного члена партии бывшего чекиста Лосева и нас прямо предупредил, чтобы мы были с ним начеку, ведь Лосев — осведомитель Особого отдела, и Пылаев искал случая, как бы его куда сплавить.

Между прочим, этот Лосев как-то выпивал со мной и с Харламовым, разоткровенничался и рассказал, как служил в женском концлагере, как туда прислали жен «врагов народа», они прибыли в котиках и в норках, воровки их грабили, а Лосев заставлял работать на лопате.

На мое несчастье этот 5-й взвод, или, как мы его называли, «5-я колонна», вместе со своим командиром попал в мое распоряжение.

Люди там действительно были отборные. Например, у одного бойца после каждого действия желудка выпадала прямая кишка сантиметров на 50. Он начинал ходить раскорякой, и его надо было немедленно отсылать домой, где он сам вправлял кишку, иначе она могла отмерзнуть.

У другого бойца пальцы всегда были зажаты в кулак, якобы вследствие паралича, хотя я подозревал, что он симулирует. Спал он всегда в рукавицах, а на работе убирал щепки с постройки убежищ, таскал их по одной, зажимая между кулаками.

Ну как с подобными людьми выполнять план? Ломами я их обеспечил, ругал ежечасно, но в сумме двух взводов едва вытягивал 100 % плана.

Недели через две их куда-то отправили. И снова против моей фамилии стала красоваться цифра 150. Но Лосев, между прочим, остался, хотя Пылаев решительно не знал, что с ним делать. Он все ходил по траншеям, и когда приближался к сидевшим на перекуре, те сразу замолкали.

Именинником со 150 процентами я не мог ходить долго и понимал, что скоро опять сяду. Все мои траншеи считались принятыми лишь условно, ведь я только землю копал. Вначале на 1-й линии в самих Коробках, когда я безжалостно срубил росшие перед хатами пирамидальные тополя, мне удалось построить два дзота.

А на 3-й линии расстилалось голое поле, а до леса считалось 4 километра. Дзотов тут не было, но все убежища оставались непокрытыми, а самое главное, мне предстояло выстроить 3 КП (командных пункта) — одно батальонное и два ротных.

Котлованы для них я выкопал давным-давно, но о постройке их не смел и мечтать, ведь для этого требовалось 40–50 кубометров леса.

Наши четыре ротные лошадки были всецело заняты на хозяйственных перевозках. Я ходил по работам и все повторял:

— Коня, коня! Полцарства за коня!

Самородов попытался было походить по соседним деревням с предложением обмена: «Возьмите от нас пять стариков, а нам отдайте одну кобылу». Но ни один председатель колхоза на такую комбинацию не пошел.

Виктор Эйранов однажды попытался весь свой взвод отправить в лес. В тот день бойцы его принесли на своих плечах столько бревен, что ими хватило накрыть лишь два убежища. Нет, это не был выход из положения.

Лосев предлагал достать лошадь по способу № 13. Нет, такое возможно было во время похода Унеча — Любеч, но не посылать же людей, хотя бы и во главе с бывшим чекистом, за 40 километров, мимо всяких КПП и комендантских патрулей. Тут такая могла бы завариться каша, что потом не расхлебаешься.

Лошадка у меня появилась неожиданно, как в сказке.

Еще до моего переезда в Пищики помкомвзвода Харламов тайно от всех поселил километров за 15 одного нашего бойца — сапожника Нефедова Алексея. Он мог там делать что хотел, но обязан был через день заработать лично для Харламова литр самогону и курицу.

В 1-м взводе членов партии не было, но имелся один комсомолец, которым мы очень гордились; это был близорукий паренек Федя Бучнев. Харламов отпускал его через день с обеда, и тот отправлялся за нефедовской данью.

Когда я переселился в Пищики, Харламов вынужден был мне во всей этой комбинации признаться. Я всецело одобрил его инициативу, и мы вдвоем через день после работы предавались весьма приятному времяпрепровождению.

Федя знал, что я остро мечтаю о лошадке, и однажды мне сказал, что председателю колхоза той дальней деревни нужно построить скотный двор и за 5 плотников он согласен временно отдать лошадь.

Пылаеву такой обмен очень понравился. И на следующее утро Федя и Самородов повели, правда, не пятерых, а четвертых наших старичков в лаптишках, в подбитых ветром одежонках, за 15 километров.

Когда уже смеркалось, в Пищики привели кобылу. Я вышел ее смотреть. Передо мной стояла маленькая, тощая, понурая гнеденькая лошаденка, безразлично уставившаяся в землю. Вместо уздечки с ее морды свисала гнилая, перевязанная в нескольких местах веревочка, иной упряжи на лошадке не было.

Старые сани и лугу мы сразу нашли в Пищиках. Несмотря на ночь, я погнал Самородова в Духовщину с приказом разыскать к утру, где хочет, хомут и прочую упряжь. Другой боец отправился в Коробки за овсом и за сеном.

Утром до 10 часов мы прилаживали хомут, чинили сани. Наконец запрягли лошадку. За возчика сел Нефедов Павел — брат сапожника. Он тронул веревочными вожжами, лошадка затрусила в лес и за день привезла три воза бревен.

Вечером я покатил на ней в Коробки за фуражом. Увидев лошадку, Пылаев стал хохотать, издеваться над ее действительно невзрачным видом. Он распорядился принять ее лишь на половинный паек, выдавать ей ежедневно вместо четырех два кило овса и очень мало сена.

Присутствовавшая при осмотре лошадки некая Анечка спросила меня — как ее зовут.

Я ответил, что еще не придумал.

— Назовите ее Чилита. Не правда ли, оригинально? — заметила Анечка.

И с того дня все пошло как по маслу. Чилита совершала ежедневно 4 рейса, Самородов со своим отделением ежедневно накрывал 4 убежища, а 4 наших старичка-плотника на Чилитиной родине строили колхозный скотный двор.

Так продолжалось до тех пор, пока из-за 5-го взвода кривая выполнения моего плана не поехала вниз.

Однажды Пылаев мне резко высказал свое недовольство. Я стал оправдываться, ведь еще надо отрабатывать за четырех человек.

— Каких четырех человек? — спросил Пылаев.

— Да тех, что пошли в обмен на Чилиту.

— Немедленно вернуть их обратно!

— А как же Чилита?

— А Чилита как работала, пусть так и работает. Она тебе нужна?

— Очень нужна. — Я не сказал, что успел уже полюбить милую кобыленку. Несмотря на свое тщедушие, она усердно помогала мне выполнять план.

Федя Бучнев на следующий день отправился за очередной нефедовской данью. Ему было поручено сказать нашим старичкам, чтобы они возвращались в Пищики, а в колхозе предупредили бы — дескать, идем за пайком, а через день вернемся.

Следующая неделя прошла благополучно, но на душе у меня кошки скребли.

Настал день, когда, вернувшись с пакетом от Нефедова, Федя Бучнев мне сказал, что председатель колхоза беспокоится, велел или вернуть Чилиту, или вновь послать плотников.

Я пошел к Пылаеву.

— Не отдавать! — воскликнул он. — Ни в коем случае не отдавать! Если явятся за Чилитой, посылай их ко мне.

И Чилита продолжала возить лес. Уже все убежища были накрыты. Самородов приступил к строительству ротного КП.

Однажды в поле ко мне подошел невзрачный, лохматый мужичонка.

— Товарищ начальник, так что я насчет кобылы. Она, говорят, у вас.

— Ничего не знаю. Идите в Коробки, там командир роты, с ним разговаривайте.

Вечером тот же мужичонка явился уже ко мне на квартиру.

— Да где же мне правду искать? — жалобно спрашивал он. — Ваш капитан говорит, что ничего не знает. Где кобыла?

— Я вам повторяю, она в Коробках, — ответил я, а сам подумал, только бы он не догадался сунуть нос во двор, где в этот момент Чилита невозмутимо хрустела овсом.

На следующий день Павел Нефедов ее запряг и, как обычно, поехал в лес. Среди дня я пришел в Пищики обедать и зашел в кузницу.

Кузнецы мне сказали, что сейчас тут проходили четверо мужиков с топорами и дубинками и спрашивали меня.

Я тут же написал коротенькую записку Виктору Эйранову, который со своим взводом недавно переехал в деревню Рудню за 4 километра от Коробков: «Виктор, направляю временно в твое распоряжение Чилиту».

С этой запиской я послал молотобойца Коваленко перехватить подводу по дороге в лес и направить ее кружным путем в Рудню.

Я знал, что Коваленко был растяпа, но другого под руками не было, а самому идти — здравый смысл подсказывал воздержаться. Коваленко вскоре вернулся, сказав, что подводы нигде не нашел.

А через два часа передо мной предстал Павел Нефедов с кнутом в руках. Я выругал Коваленко, выругал и Нефедова, понимая, однако, что одному против четверых вооруженных не устоять. Подлецы забрали чужие сани, хомут, дугу и всю упряжь.

Так кончилось временное пребывание Чилиты в нашей 2-й роте.

Я тут упомянул о некоей Анечке, которая стоит того, чтобы рассказать о ней подробнее.

Как-то вечером, когда я еще жил в Коробках, у нас появилась хрупкая девичья фигурка в сером платочке и с небольшим чемоданчиком в руках. Она приехала из Любеча на подводе, привезшей нам продукты, и подала бумажку, в которой было сказано, что боец такой-то направляется в распоряжение командира 2-й роты.

Анечка поужинала с нами в командирской столовой, мы ее расспрашивали и узнали, что до войны она была студенткой в Ленинграде, что все время находилась в 75-м ВСО, а теперь перевелась сюда.

Пылаев не знал, что с ней делать — в штабе все должности были заняты, послать на лопату хорошенькую интеллигентную девушку казалось неудобным.

Впоследствии мы стороной узнали, что она прибыла в наше 74-е ВСО со строжайшим приказом самого Богомольца направить ее обязательно в роту. И еще мы узнали, что эта самая Анечка так вскружила голову начальнику 75-го ВСО майору Мейендорфу (он был еврей, а не барон), что тот забыл все на свете — написал жене, что больше не хочет ее знать, и совсем забросил дела своего ВСО.

Богомолец, чтобы привести майора в чувство, обманом заманил его в штаб УВПС, а в его отсутствие приказал Анечку схватить и сослать к нам.

Прошло несколько дней. Однажды Пылаев встал в 7 часов утра, а не в 10, как обычно, и отправился проверять ротные порядки.

И вдруг увидел, что бойцы на работу еще не вышли, так как на кухне не хватило дров и завтрак еще не поспел.

В тот же вечер в штабе всем под расписку давали читать переписанный каллиграфическим почерком приказ такого содержания:

«Во время утренней проверки мною было установлено, что бойцы 2-й роты на работу не вышли вследствие нераспорядительности старшины Середы, заранее не озаботившегося о доставке вовремя дров, а также вследствие халатности завстоловой Дыменко (то есть Ольги Семеновны), не проверившей накануне количество и качество дровяного наличия, вследствие чего кухонный котел, долженствовавший закладываться продуктами в 5 часов утра, был заложен лишь в 7.30, когда чересчур поздно запряженная хозяйственная лошадь привезла из лесу сырые, с большими затруднениями загоревшиеся дрова, в количестве явно недостаточном для изготовления пищи. На основании всего вышеизложенного всем вышеупомянутым объявляю строгий выговор и предупреждаю, что при повторении подобных безобразий, непростительных происшествий, буду накладывать значительно более суровые взыскания, вплоть до снятия с занимаемой должности и направления на лопату.

Командир 2-й роты 74-го ВСО инженер-капитан Пылаев».

Неизвестно, как реагировала бедная кобыла Синица на угрозу снятия с занимаемой должности и направления на лопату, но старшина Середа метал громы и молнии, а Ольга Семеновна вся распухла от слез.

На следующий день такой же громоподобный приказ последовал о нашей медичке Марусе за ее бездеятельность и заигрывание с нашими молодыми бойцами. Она была снята с работы и отправлена в распоряжение штаба ВСО, и по совместительству я стал (к счастью, лишь на несколько дней) ведать всей ротной медициной.

На третий день появился еще более длинный приказ о всех наших штабных работниках: бухгалтер Дудка, нормировщик Кулик и сводник Сериков также получили по строгому выговору.

Все затихли, ожидая новых громов. С Анечкой избегали разговаривать, понимая происхождение страшных приказов. Но следующие две недели прошли спокойно. Анечка скромненько сидела в штабе в уголку и помогала кому-то и в чем-то.

В один прекрасный день к нам в роту заехал начальник ВСО майор Елисеев, который только недавно отослал к маме в Старый Оскол свою ППЖ — забеременевшую хорошенькую Ниночку. Сердце майора было свободно.

Пылаев решил его как следует угостить. Когда они вдвоем пировали в столовой, туда зачем-то вошла Анечка. Майор ее увидел и в тот же миг был побежден.

Пять дней он прожил в Коробках в Анечкиной комнате, никуда не выходя, никого не видя.

В Любеч присылались кипы бумаг, другие бумаги писались. Требовалось накладывать на них резолюции, их подписывать. Все застряло. Забыл майор Елисеев и бумаги, и свое ВСО, и войну. О том, что в далекой эвакуации живет его жена, которая пишет ему любящие письма, он забыл уже давным-давно. После войны я ее видел. Она была милой, худенькой, измученной женщиной, приехала с ребенком к мужу, которого ждала шесть лет.

Впоследствии Пылаев нам передал рассказ Елисеева; тот говорил, что никогда не думал о существовании столь неистовой, изощренной страсти, какой обладала худенькая Анечка.

На шестой день майор Елисеев увез Анечку из Коробков в Любеч, и она долго еще оставалась его ППЖ. Уже после войны, пролежав два месяца из-за неудачного аборта в госпитале Варшавы, она вновь появилась ненадолго в нашей роте, вся затасканная, бледная, в старушечьих морщинах, а потом уехала совсем.

Транспортный вопрос в нашей роте наконец временно разрешился. Подействовали наши жалобы начальству и начальства сверхначальству: из райисполкома в коробковский сельсовет пришла бумажка: ежедневно выделять в распоряжение N-ской части в течение двух недель 150 человек и 20 лошадей.

Мы возликовали и воспрянули духом. Все деревни коробковского сельсовета были поделены между взводами. Мне достались Пищики, где было 12 дворов и где я жил, и большая в 200 дворов деревня Духовщина.

С помкомвзвода Харламовым я договорился так: он будет расстанавливать бойцов и мобнаселение, а также следить за работами, а я оставляю за собой общее административное и техническое руководство взводом, но главное, вместе с Самородовым буду заниматься лошадьми и вывозкой леса. Харламов оговорил, что все появляющиеся при этом блага и подношения — самогон, сало, яйца и т. д. я буду приносить домой в общий с ним котел.

Тяжким грузом на мне давно уже висели выкопанные котлованы двух ротных КП и одного батальонного. Люди меня не так интересовали, как лошади. Я понимал, что если в течение этих двух недель не вывезу на КП и на убежища лес, я не закончу строить 97-й БРО.

К 6 утра в Духовщину являлся Самородов. Основываясь на распоряжении райисполкома и на моей договоренности накануне с председателем колхоза, он ходил по дворам, где стояли лошади, выводил их, находил возчиков, находил и налаживал сбрую. Все это он проделывал с шуточками, со смешками и только изредка проговаривал: вот придет начальник Голицын, он вам покажет.

К 8 часам я появлялся в Духовщине. Не менее чем полдня я проводил там. Я никогда не ходил один, меня сопровождал полюбившийся мне паренек Ванюша Кузьмин с винтовкой. Впоследствии один старичок из той деревни мне говорил: «Вас тут всякий мальчишка и всякая собака знают».

Я встречал Самородова, всего обвешанного сбруей и хомутами. Как правило, к этому времени выяснялось, что в лес могут ехать 30–50 % обещанных накануне подвод. То упряжь изорвалась, то возчики спрятались, то кони заболели.

И тогда я отправлялся к председателю колхоза или к бригадиру.

Впоследствии однофамилец моего помкомвзвода главный инженер ВСО майор Харламов говорил в других ротах:

— Берите пример с Голицына: вот кто умеет доставать лошадей, он приходит в Духовщину к бригадирше ночевать и между поцелуями выпрашивает у нее подводы.

Тут, кроме реально доставаемых лошадей, все являлось клеветой, хотя бы потому, что в Духовщине была не бригадирша, а бригадир — лядащий, горбатенький старичишка.

Когда я к нему приходил, он начинал отговариваться, что подвод у него нет. Тогда я кричал на него диким голосом:

— Давай коней! Я тебя посажу, сукина сына! — И тряс его за шиворот.

А Ванюша Кузьмин щелкал затвором.

Ребятишки испуганно лезли на печку, а бригадирова жена принималась жалобно причитать:

— Уж ты, Сеня, дай им коней, а то еще застрелят.

— Да как же, одна в район ушла, две повезли жито сдавать, одна за дровами для школы, одна больна, — еще более жалобно причитал бригадир.

— Десять повод, тебе говорят! — кричал я.

Тут являлся председатель колхоза. 7–8 подвод во главе с Самородовым ехали, наконец, в лес, а я подписывал справку, что получил их десять. Без моей подписи колхозная сводка считалась недействительной.

Тут улыбающаяся бригадирова жена ставила на стол шипящую яичницу на сале, председатель вытаскивал из кармана пол-литра самогону, бригадир разливал его точно на три стакана, мы чокались, выпивали и расходились. Я шел в лес смотреть, как идет заготовка и вывозка.

7–8 подвод делали ежедневно по три рейса, а в других взводах 2–3 подводы делали по одному рейсу, правда, на более длинные расстояния.

Но тут новая пришла беда. Самородов на ночь прятал пилы и топоры в лесу под валежником, и у него украли две взводные пилы.

От злости я готов был разорвать виновника. Как, с таким трудом достаются лошади, а возить нечего! Ничего не напилено! Без ножа зарезал!

Я пошел в Пищики к другому председателю колхоза и заключил с ним следующий устный договор:

— Ты должен давать две подводы и 15 человек. Ни коней, ни людей мы с тебя не потребуем, справки подписывать будем. А ты собери нам со своих 12 дворов 3 пилы, 5 топоров и 5 ломов.

Председатель согласился на такой обмен. Инструментом мы себя обеспечили.

И опять надвинулась беда.

Как-то пошли мы с Харламовым к Пылаеву. Тот спросил нас, как идут дела. Я ответил, что из Духовщины достаю столько-то подвод, столько-то людей.

— Ну, а из Пищиков?

— А из Пищиков ничего не берем. — И я объяснил, что так-то и так-то — сменяли людей и лошадей на пилы и на топоры.

— Вечно у тебя всякие дурацкие фантазии! — рассердился Пылаев. — Завтра мне доложи — сколько людей и лошадей из Пищиков вышло на работу.

— А как же с инструментом? — робко возразил я.

— Да что мне вас учить, что ли? С инструментом как хотите, а подводы и люди из Пищиков чтобы были!

На обратном пути мы договорились: ведь с пищиковским председателем раньше дело имел я, так пусть с утра я уйду, как всегда, в Духовщину, а он — Харламов — с пятью молодцами сумеет выгнать жителей Пищиков на работу, а инструмент решили нипочем не отдавать.

Без меня в Пищиках произошло настоящее побоище с выстрелами в воздух, с бабьим воем, с визгом девчат и с матерной руганью с обеих сторон. Две подводы были захвачены силой, и наши возчики увели их в лес.

Жители Пищиков на работу не шли, требовали возвращения пил, топоров и ломов. Сопротивляющихся выволокли из хат и заперли в нашу ротную баню, находившуюся в тех же Пищиках.

На беду во время побоища предколхоза увидел хранившийся у меня и у Харламова самогонный аппарат.

Отвлекусь на рассказ об этом аппарате.

В свое время Харламову показалось мало нефедовской дани и подношений из Духовщины. С моего разрешения он воспользовался тем, что кузницей мы распоряжались полностью, и соорудил аппарат со змеевиком, с двумя котлами и прочими необходимыми приспособлениями. Мы его еще ни разу не пускали в дело. Мария, жена Харламова, только успела впервые вырастить жито в корыте, спрятанном под ее и Ивана Онуфриевича брачным ложем. Впоследствии, выгнав два-три раза самогон, мы при отъезде из Коробков передали аппарат в роту. Одно время его переделали под выгонку дегтя, потом, когда началось наше великое наступление на Белоруссию и Польшу, вновь вернули ему подлинное назначение. Аппарат смонтировали на подводу, и солдат Никуличев отращивал жито и гнал самогон прямо на ходу и благополучно доехал с нашей ротой до самого до Берлина, потом вернулся в Варшаву, потом в Гомель. Боец Никуличев получил медаль «За отвагу».

Слухи о выстрелах в Пищиках дошли до райисполкома. Майор Сопронюк и какой-то райкомовский главнюк явились к нам и начали производить следствие.

К счастью, мы были предупреждены Пылаевым. Накануне поздно вечером Самородов на салазках увез в Духовщину аппарат и барду, и там в тайном амбаре Мария начала выгонять самогон.

Сопронюк ходил по всей нашей хате, заглядывал в сарай и в хлев, а Харламов и я честными глазами смотрели на него и уверяли, что даже в мыслях у нас не было гнать самогон — совершить такое тяжкое преступление. А председатель колхоза известный пьяница, и ему явно все померещилось. Правда, мы не отрицали, что если изредка нас, как освободителей от немецкой оккупации, угощают, мы не отказываемся от стаканчика-другого. И как раз случайно у нас с давних времен хранится литр для дорогих гостей.

А уж хозяйка несла шипящую сковородку. Мы чокнулись, выпили. Майор Сопронюк крякнул, поморщился и сказал:

— И как такое пьют беспартийные! — Это была его всегдашняя поговорка во время выпивания.

Майор Сопронюк и районный главнюк уехали. Следствие закончилось нашим испугом. А с председателем пищевского колхоза мы заключили мирное соглашение: одна подвода и шесть человек должны ежедневно выходить к нам на работы. Пилы и топоры временно остаются у нас.

Между тем приближался Новый 1944 год, который мы решили отпраздновать весьма торжественно и притом дважды — сперва в 1-й роте, а потом у нас.

К нашему удовольствию все три майора — Елисеев, Сопронюк и Харламов были приглашены встречать Новый год в Репки, в штаб УВПС. Двух штабных работников — Даркшевича и Виктора Подозерова мы пригласили на оба пиршества, как членов жюри, они должны были решить — в какой роте угощение будет лучше.

Вечером на санках поехали в Любеч — капитан Пылаев, Виктор Эйранов, Миша Толстов и я. Свою Лидочку, чтобы чувствовать себя свободнее, Пылаев предпочитал на подобные мероприятия не брать. Перед отъездом он мне передал новогодний приказ майора Елисеева с вынесением благодарностей. Завтра в 8 утра я должен буду его зачитать перед строем всей 2-й роты.

Когда мы прибыли в Любеч в расположение 1-й роты и вошли в зал, стол был убран по-праздничному, человек 20 сидели вокруг, в том числе и любечские затасканные дамы.

Угощение было обильное, но приготовленное без кулинарного искусства. Мы переглянулись — далеко им до нашей Ольги Семеновны — просто нарезанное ломтиками сало, винегрет, огурцы, котлеты. Между тарелками и вазами с пышками при свете трех ламп-молний сверкали поллитровки и литры с розоватым, мутно-белым, лиловатым и, наконец, кристально-чистым самогоном.

И пиршество, вернее, дикое обжорство, началось. Говорили тосты, пили и пели, потом плясали и снова пили и пели приличные и неприличные песни. Пылаев попеременно с Виктором Эйрановым играли на гитаре. Любечских дам обнимали, щипали, щупали, целовали.

Когда я много выпью, то соловею и только жру и потому на обольстительные голые женские плечи внимания не обращал. А в висках у меня все стучал молоточек: «В 6 утра, в 6 утра… Уходи, уходи…»

Неожиданно около двух часов ночи прибыл начальник на молотьбе Тимошков. Он приехал за 150 километров на подводе, весь заиндевевший, и поставил на стол 20-литровую немецкую канистру, наполненную не бензином, а самогоном.

Эффект был потрясающий. Затухшее было пиршество вновь разгорелось. Такой дикой оргии, с таким обилием самогону я никогда не видел. Весь пол был заблеван, заплеван, усеян окурками. На полу вместе с любечскими блядями валялись наши командиры.

В 6 утра я вышел на мороз, засунул два пальца в рот и зашагал в морозной тишине ночи между хрустальными от инея деревьями в Коробки. По дороге весь хмель с меня сошел, и я, придя в роту, громким и торжественным голосом зачитал перед строем новогодний приказ. Никто по моему виду не догадался, как я провел эту ночь.

Через два дня Пылаев созвал совещание с участием командиров взводов, Ольги Семеновны, старшины и ротного доставалы Мити Зимодры. Был составлен весь распорядок праздника и разработано меню. Обретавшийся на децзаготовках по дальним деревням командир отделения Кольцов со своими плотниками должен был заработать все необходимое для пиршества «господ».

У директора школы мы сняли помещение. Гости приехали на автомашине с любечскими бабами.

В 1-й роте были только пышки, у нас пироги и пирожки с капустой, с яйцами, с мясом, с ливером, пирожки с гребешками и гладенькие, румяные и нежные. Паштеты из печенки с зеленым луком были выложены в виде звездочек. Самогонных бутылок стояло несколько меньше, но нельзя же напиваться до бесчувствия.

Две девушки — Даша и Наташа — в белых передничках порхали, как бабочки, вносили новые и новые кушанья, убирали объедки, меняли тарелки. Гвоздь пиршества явился, когда развязались языки. Ольга Семеновна и обе девушки на нескольких противнях внесли 23 штуки — по числу гостей — жареных куриц, с лапками, завернутыми в бумажные кудри. Наш шеф-повар заслуженно заведовала до войны буфетом на станции Сумы. Жюри безоговорочно присудило первую премию нам.

Пиршество продолжалось всю ночь. Я сидел на конце стола, одинокий и грустный, думал о семье под Ковровом, о матери под Москвой — как там они живут, с чем встречают Новый год? Мне нездоровилось, у меня было 38°.

Вдруг подавальщица Даша, вестовая нашей роты — хорошенькая, курчавая хохотушка, опустилась рядом со мной вся в слезах. Она была немножко пьяна.

— Дашок, что с тобой?

— Я не могу смотреть, — плакала она. — Эти бабы с немцами гуляли, а теперь Виктор.

Виктор Эйранов, красный, потный, с глупейшей улыбкой сидел между двух любечских блядей и обнимал их обеих, вращал своими черными армянскими глазищами то на одну, то на другую.

Тут только я понял, почему Даша, самая хорошенькая и веселая в нашей роте, была так скромна и так недоступна. Она без памяти любила Виктора.

Через несколько месяцев, оба невинных и чистых, они сошлись и пронесли свою трогательную большую любовь через всю войну. Эйранов-отец — начальник снабжения ВСО косо смотрел на роман своего сына, Даша свекра боялась панически. Когда война кончилась, она беременная уехала под Воронеж, а оба Эйрановых вернулись в Москву. Виктор стал артистом, но далеко не на первых ролях. Он женился очень неудачно, жена его бросила, оставила ему сына. А будь его женой крестьянская девушка Даша, он бы ее пообтесал маленько, а она любила бы его и были бы они счастливы…

Из-за высокой температуры я ушел до окончания пиршества и завалился спать. А температура у меня поднялась из-за ожога.

Накануне я мылся в бане вдвоем с Мишей Толстовым и нечаянно прислонился плечом к раскаленной плите. Кожа зашипела, ожог получился большой, размером с ладонь. Самородов соорудил мне специальную коробочку, которую я надевал на ожог, чтобы бинты не прикасались к мокрой коже. Я долго мучился с этой гадостью, которая то заживала, то вновь гноилась. Температура у меня то поднималась, то спадала, и я ходил, не надевая шинель на руку. След от ожога остался у меня на всю жизнь.

Впоследствии я как-то сказал Мише Толстову, что вот надо было тут же в бане применить одно безотказно действующее народное средство.

Миша, невозмутимый, инертный юноша, мне на это ответил:

— Почему же ты меня тогда не попросил? Я бы с удовольствием тебя обо…л.

А на встрече Нового года в Репках в штабе УВПС произошел страшный скандал. Сперва все три наши майора там пировали и веселились со всеми офицерами и их женами и ППЖ, потом перепились и в разгаре пира наш замполит Сопронюк ущипнул за грудь Ольгу Петровну, ту, которая не так давно выхлопотала мне обмундирование.

Ольга Петровна при всех дала майору пощечину. Потом у нас рассказывали самые невероятные подробности этого невероятного происшествия.

Однажды приехал к нам в Пищики главный инженер ВСО майор Харламов. Он смотрел, как копают траншеи и как идет строительство КП, куда я сумел с помощью духовщинских лошадей навозить массу леса. Потом я и мой помкомвзвода, тоже Харламов, повели его к себе и угостили курицей с соответствующими добавками.

Майор Харламов был живой и общительный человек, но большой выдумщик. Он предложил нам в виде опыта перейти на «поточный метод» работ: одни копают пулеметные столики, другие ячейки, третьи ломами бьют по верхнему мерзлому грунту, четвертые ровняют отвалы, пятые делают бруствер и маскируют.

Еле подняли мы майора в седло. Уезжая, он мне оставил свои часы, велел все процессы хронометрировать и прислать нарочным данные на следующий день к 20.00.

Вечером я созвал внеочередное совещание командиров отделений, на обычных совещаниях я их крыл и накачивал, восхваляя одного, чтобы другие старались. На этот раз разговор пошел о поточном методе. Отделенные возражали, говорили, что ничего не выйдет. Я отвечал, раз начальство приказывает, надо выполнять.

Утром на траншеях поднялась кутерьма — мы разбивали бойцов на звенья, многие шатались без дела, молчаливые девчата грелись у костра. Я бегал с блокнотом и часами и ругался. Харламов и отделенные тоже бегали и ругались. Вечером я сел за подсчеты и обработку данных хронометража.

Мне жаль было кого-либо посылать поздно вечером в Любеч, за 6 километров. Ведь люди за день устали. И я к обычной своей сводке приколол пакет с надписью: «Майору Харламову срочно» — и все это послал в ротный штаб в Коробки.

Пока я подсчитывал, сзади меня стоял Самородов и все ждал, когда я освобожусь. Нас обоих пригласил председатель духовщинского колхоза на день рождения его супруги. И мы явно опаздывали. Наконец я освободился, отправил курьера в Коробки, и мы зашагали по морозцу вдвоем в ночной темноте в Духовщину.

Пришли, когда в махорочном и самогонном дыму едва можно было разобрать потные и красные рожи мужиков и баб, орущих пьяные песни. Нас усадили под образа, поднесли, а дальше… дальше я ничего не помнил. Кое-как Самородов приволок меня в Пищики и уложил.

Вдруг среди ночи раздался страшный стук в дверь. Харламов побежал отворять. Еле-еле меня растолкали, и я увидел солдата с автоматом, он мне протягивал запечатанный пакет. Я прочел:

«Немедленно дать данные хронометража! Почему не выполняете мой приказ? Инженер-майор Харламов».

Хмель у меня еще не прошел. Что за чушь! Ведь я же в 7 часов вечера отправил пакет в Коробки. И я сдуру написал записку нашим штабным, которые при штабе и жили:

«Немедленно дайте бойцу такому-то мой пакет для майора Харламова».

Этот боец пошел в Коробки, но не зная, где находится штаб, стал неистово колотить в дверь квартиры Пылаева и перепугал хозяев и Лидочку.

Пылаев, разгневанный, что его разбудили среди ночи, снова отослал этого бойца ко мне в Пищики с запиской такого содержания:

«За ваш безобразный поступок я вас посажу на 10 суток.

Инженер-капитан Пылаев».

Боец вторично меня поднял на ноги. Я почувствовал себя плохо и физически и морально, встал и пошел будить Ванюшу Кузьмина.

— Ну, Ванюша, выручай.

Тот вскочил, быстро оделся и зашагал в Коробки. Наши бестолковые штабисты попросту оставили пакет на столе. К 7 утра Ванюша доставил его в Любеч.

Утром я отправился в Коробки. Сперва зашел в штаб и поднял там хай, стучал по столу кулаком и ругался, потом пошел к Пылаеву каяться, признался ему про день рождения. На этом инцидент был исчерпан.

Духовщинские кони столько понавезли лесу, что я смог приступить к строительству всех КП. С председателем духовщинского колхоза я договорился так:

— Давай мне втрое меньше людей, чем тебе положено давать, но чтобы это были не девчата, а квалифицированные плотники.

Самородов со своим отделением и с этими плотниками за несколько дней выстроили прекрасные КП, сооруженные по всем правилам фортификационного искусства. На батальонном было уложено три слоя наката, между рядами бревен проложен слой камня, поверх метровый слой земли. Словом, прямое попадание 120-миллиметровой мины не прошибло бы. К нашей крепости с разных сторон были подведены ходы сообщения.

Пылаеву КП очень понравился, а председатель духовщинского колхоза мне сказал:

— Большое вам спасибо. Я тут по зимам буду картошку хранить.

Неожиданно среди января наступила бурная оттепель. Термометр поднялся до 4–12°, засветило солнце, снег стаял, земля отошла, потекли ручьи.

Батальонное КП было выстроено, как и полагалось, в закрытом низком месте. Предколхоза мне сообщил, что наш «большой блиндаж» затопило. Я пошел глядеть. Еле добрался через овраги и болота, подошел к тому месту, где мы воздвигли КП, и к своему ужасу увидел озеро с мутной водой. Ничто не доказывало, что на его дне скрывается неприступная крепость.

Все погибло, все рухнуло! Столько труда и энергии пропало! Я так гордился КП, называл его подземным дворцом! Да, несчастье должно было произойти. По ходам сообщения, как по канавам, со всех сторон сюда понатекла вода и образовалось озеро глубиной не менее 4-х метров.

Что скажет Пылаев? Как ему признаться? Решил промолчать.

К вечеру похолодало. Наступил легкий морозец. На место катастрофы, тайно от всех, я послал Самородова с лопатой, чтобы хоть преградить новый приток воды по ходам сообщения. Вечером Самородов мне шепнул, что показался верх трубы подземного дворца.

Утром совсем стало холодно. Мы пошли вдвоем. Уровень воды снизился по крайней мере на два метра, видна была не только труба, но и накаты бревен на крыше КП, но внутри помещения вода стояла до самого потолка. Не только Пылаеву, вообще никому мы решили ничего не говорить.

Самородов после работы каждый день ходил смотреть. Дня через четыре отправился и я. КП было почти сухо, и мы смогли туда пролезть. Деревянные стены, обмытые водой, стояли беленькие, чистенькие, ровные, только ступеньки размыло.

Радуясь, как малые дети, мы с Самородовым обнялись, хохотали, шутили. Как он гордился прочностью своей работы!

Выручил нас, во-первых, песчаный грунт, куда с наступлением морозов ушла вода, и, во-вторых, труба на крыше. Не будь ее, напором воды неминуемо выперло бы крышу изнутри и все сооружение рухнуло бы.

Неожиданная оттепель причинила непоправимые разрушения по всему 97-му БРО. Каждый строитель знает, что при земляных работах откосы полагается делать двойными, полуторными, в крайнем случае одинарными. А размеры наших траншей согласно чертежам были таковы: ширина по низу 40 см, по верху 80 см, глубина 110 см. Естественно, что из-за этой оттепели все траншеи рухнули, моя третья линия погибла почти вся, участки других взводов погибли на 70 %. Лучше других сохранился тот участок 1-й линии, который мой взвод с таким трудом грыз в тяжелой глине в начале нашего пребывания в Коробках.

Разрушения эти произошли не только у нас во 2-й роте, но и по всему УВПС. Кто же мог ожидать в середине января такой оттепели?

Начальство приказало 1-ю линию траншей привести в порядок, починить дзоты и КП, а 2-ю и 3-ю линии забросить, считая, что приемная комиссия туда не заглянет. Ведь фронт за эти два месяца успел откатиться далеко на запад и к нашим траншеям пропал всякий интерес.

К 10 января строительство нашего коробковско-пищиковского 97-го БРО было закончено. Исправлять размытые траншеи остался мой один 1-й взвод, а три прочих взвода — 2, 3, 4 — переехали за 4 км в деревню Рудню на строительство тамошнего 96-го БРО.

2-м взводом командовал Виктор Эйранов, 3-м — Миша Толстов, а 4-й недавно привел с собой новый командир взвода, бывший начальник на молотьбе всего нашего ВСО Евгений Тимошков.

Пылаев приказал всему 1-му взводу переселиться из Пищиков в Коробки, где находились штаб роты, кухня, кладовая, конюшня, сапожная и проч., а также квартира самого Пылаева. Я лично вернулся к своему прежнему хозяину.

Нам предстояло не только ремонтировать 1-ю линию 97-го БРО, но и строить РОП (ротный опорный пункт) в чахлом сосновом леску на противоположном берегу Днепровской старицы. Потом Пылаев придумал остроту: «Голицын сидит на РОПе».

Вечером после работы бойцы 1-го взвода должны были вернуться за вещами в Пищики и перейти в Коробки на заранее приготовленные квартиры. Я в это время лежал больной с обожженной рукой в Коробках и на работе бывал только с утра — расставлял людей, разбивал траншеи, осматривал выкопанные накануне, а потом часам к 11 с головокружением, с ознобом, с болью в руке спешил домой.

Как раз накануне переселения взвода Маруся Камнева — бывшая моя помощница над работами мобнаселения, а теперь рядовой боец, подошла ко мне, когда я спешил домой, и сказала, что ей очень нужно со мной поговорить.

В тот день я особенно плохо себя чувствовал и сказал ей:

— Маруся, мне некогда, завтра поговорим.

Переселением бойцов руководил Харламов. Вечером, когда я лежал под хозяйским полушубком и меня знобило, вдруг он вошел, а с ним Кузьмин и Бучнев — оба с винтовками. Заикаясь от сильного волнения, Харламов сказал:

— Девчата убежали — Камнева, Винокурова, Бугрова.

Я так и привскочил, забыв о своей больной руке. Еще с осени, с дороги на Черниговщину из 1-го взвода убежали сперва трое девчат, потом еще трое. За это дело и был снят с должности помкомвзвода Могильный. Убегали девчата и из других взводов.

Это было настоящее дезертирство, за которое полагалось отправление в штрафные роты. Но фактически девчата, миновав все рогатки КПП, на попутных машинах проезжали по 500 километров и благополучно попадали в свои родные деревни Землянского и Нижневедугского районов Воронежской области. В колхозах их принимали с распростертыми объятиями, и они писали своим подругам довольные письма, да еще с объяснениями — как проехать.

Мы знали об этих письмах, знали о настроении других девчат. Харламов организовал за ними тайную слежку. И вот, оказывается, не уследил.

Заикаясь, он рассказывал, как вереница бойцов двигалась с узлами и котелками из Пищиков в Коробки и как на виду у всех три девушки свернули в маленький овражек, поросший кустарником. Никто их не остановил, сочтя такое уединение под кустиками вполне естественным.

Посланная погоня вернулась в полночь с известием, что жители Манькова видели, как три беглянки садились на попутную машину.

Майор Сопронюк, узнав о побеге девчат, сделал мне замечание, что я мало занимаюсь политическим воспитанием бойцов своего взвода. И верно, с бойцами-мужчинами я часто заговаривал о их прежнем житье-бытье, заходил в их квартиры, а на девушек мало обращал внимания.

А им было по 18–20 лет. Одетые в отрепья, обутые в лапти, они знали только, как долбить мерзлую землю да хлебать суп из котелка.

Это было как раз в те дни, когда вся ротная медицина лежала на мне.

Хозяйка, у которой поселилась в Коробках часть девушек, однажды остановила меня на улице и сказала, что они, как залягут спать, так «всю ночь не спят, а чухаются».

А Ванюша Кузьмин мне объявил, что их боится, ведь они «все в коросте».

Пухленькая толстушка Нюра Бахтина пришла ко мне перевязывать палец, и я увидел, что вся кисть ее руки в струпьях.

— Нюра, нас никто не слышит, — сказал я ей, — скажи мне, только не ври — много ли девчат больны чесоткой?

Я знал, что лечить чесотку нужно серной мазью, но ни в нашем ВСО, ни в УВПС ее не было. Я решил достать все составные части этой мази — сливочное масло, серу и деготь и сделать ее самому.

Сливочное масло для такой цели я всегда мог получить из кладовой роты. Деготь мне доставили из той дальней деревушки, откуда происходила блаженной памяти Чилита и где продолжал тайно подвизаться наш с Харламовым данник — Нефедов. Но сера? Откуда ее достать в глухой черниговской стороне в начале 1944 года? Эта проблема мне казалось неразрешимой.

Я не стал говорить с девчатами об их болезни, но попросил Нюру Бахтину передать подругам, пусть потерпят, я надеюсь им помочь.

В Пищиках у нас остались только баня и кузница. Банщиком был Миша Хрусталев, очень скромный, добросовестный молодой парень с искалеченной пулей кистью правой руки. Баня была переделана из деревенского клуба, в свою очередь переделанного из старой деревянной небольшой церкви. Баня была первоклассная, с вошебойкой под колокольней, с раздевалкой в алтаре. Там мылась не только наша рота, но приходили мыться за пять километров и бойцы 3-й роты.

Обычно Харламов всегда провожал бойцов в баню и вместе с медсестрой Марусей следил, чтобы белье и верхняя одежда прожаривались бы самым тщательным образом.

Но Маруся за бездеятельность и за кокетничанье была отправлена Пылаевым в распоряжение штаба ВСО. И мне, как временному медику, пришлось командовать в борьбе со вшами.

Сперва мылись мужчины, я ковырялся в их пропахших потом рваных пиджачках, штанах и белье, заставлял Хрусталева кое-что прожарить вторично. Наконец все мужчины помылись, наступила очередь девчат. Я собирался уходить.

Тут подошел взвод 3-й роты во главе с моим давнишним соперником Некрасовым. Они неистово заколотили в дверь.

Девчата стали умолять меня не уходить. Я понял, что действительно должен остаться. И они, нимало не стесняясь ни меня, ни Хрусталева, стали раздеваться и мыться. Мне ничего другого не оставалось, как сесть у двери и их стеречь.

Да, война переменила все представления о девичьей скромности и стыдливости. Впоследствии я убедился, что стыдились как раз те, которые развратничали. А другие, несмотря ни на что, так и пронесли свою девичью честь до конца войны.

Миша Хрусталев спокойно расхаживал между русалками, а я смог воочию убедиться, насколько страшно телеса иных были покрыты струпьями.

«Где же достать серу?» — думал я, возвращаясь из бани.

Мой хозяин в Коробках был деревенский коновал. За 10 кило селедки он взялся не только раздобыть серу, но и изготовить мазь. От имени председателя колхоза я сам написал бумажку в Райзо, что колхозные лошади сильно истощены и болеют чесоткой, что тоже было правдой. Хозяин съездил в район, сунул там тому-другому-третьему селедки и привез серу.

Старшина потом сплетничал про меня, что во время выпивок я со своим отделением закусываю селедкой.

Клеветать на других и подсматривать было любимым занятием старшины. А на самом деле однажды Харламов с Монаковым принесли мне литр самогону и, зная, что у меня под топчаном хранится селедка, умоляли меня достать хотя бы одну, но я даже хвостика им не дал.

Мой хозяин сделал 3 кило мази, а для большей крепости влил туда еще пол-литра первачу.

Я собрал всех девчат в бане, научил их, как надо натираться, и три дня подряд они туда ходили. На третий все их вещи были прожарены и прокипячены, а сами девчата вымылись.

— Ну как? — спросил я Нюру Бахтину.

— Спасибо вам, мы теперь спим спокойно.

А в других взводах, как медики ни старались, отдельных девчат так до конца войны вылечить не смогли.

Оставшуюся мазь я еще долго берег и уже в Белоруссии вылечил одно семейство, за что получил литр самогону.

Эта история с излечением девчат дошла даже до УВПС-25, и главный врач — капитан медицинской службы — иначе милейшая Софья Ардалионовна Смиренина — при встрече очень меня благодарила.

С того дня личики девушек повеселели, они даже порой стали кокетничать. А Ванюша Кузьмин повадился подолгу стоять у крылечка вместе с белокурой Наташей Мишиной.

И тут как раз впервые за войну в нашей роте были получены вместе с бушлатами и ботинками также и юбки. В мой взвод полагалась только одна, а в списке на получение юбок стояли: Лидочка, Анечка, Ольга Семеновна, Даша и ППЖ старшины, словом придурки. Я пошел к Пылаеву ругаться и сумел вытянуть у него еще две юбки, предназначавшиеся Ольге Семеновне и старшиновой ППЖ, чем вызвал бурю негодования.

Больше никто из девушек 1-го взвода не убегал.

В нашей роте появилась новая медсестра — жена парторга ВСО Проскурникова Инна Константиновна. Была она поблекшая, сухопарая, но чрезвычайно энергичная женщина.

На первых порах я с ней подружился: оборудовал ей прекрасный медпункт и нашел квартиру, где она могла наслаждаться со своим парторгом.

Еще никто не догадывался об особенностях ее характера, жертвой которого впоследствии сделался и я. Она была истеричка, столь бешеная, о каких я и не слыхивал, и чуть что оказывалось не по ней, принималась визжать и лезла в драку. Первая ее драка была с нашим ротным парикмахером Загинайкой, о котором я еще ни разу не упомянул.

А был он личностью примечательной и парикмахерским искусством владел в совершенстве. Он наизусть знал, у кого в роте какой характер имеет щетина на подбородке. У него хранилась целая коллекция бритв, и той, какой он брил меня, он не стал бы брить помкомвзвода Харламова. Для Пылаева у него береглась особая бритва. Работники ВСО, появляясь в нашей роте, обязательно стремились побриться и тщетно заманивали нашего знаменитого парикмахера в свой штаб, но Пылаев ни за что его не отдавал. Могу сказать, что Загинайко не брил, а ласкал подбородки и щеки; такие парикмахеры встречаются очень редко.

Но был он не только парикмахером, а еще и уркой, иначе говоря, высококвалифицированным вором. Как-то за самогоном он признался, что если суммировать все приговоры судов над ним, то наберется лет 40. Несколько раз он бегал из лагерей. Война освободила его, и он из Воркуты попал в нашу роту. Свои блатные замашки он изредка проявлял, таща, что плохо лежит. У моего коробковского хозяина из сеней, запертых на два замка, пропало три гуся, кроме Загинайки, некому было открыть и вновь запереть эти замки.

Однажды мимо Коробков проводили партию пленных немцев. У одного из них, одетого не в зеленую, а в рыжую шинель, были отморожены ноги. И Загинайко договорился с конвойным отдать ему этого немца, которого он, под предлогом показать врачу, увел в кусты и хладнокровно зарубил лопатой, а шинель надел. Всю зиму труп валялся в кустах.

Впоследствии Загинайко женился, взял девушку из ВСО. Потом его жена забеременела и была отправлена на родину. Когда война кончилась, его вытащили-таки в ВСО. Он поехал в отпуск к жене, там с ней рассорился, взял от нее двухлетнего сына и привез в часть. Он трогательным образом заботился о мальчике, кормил его, купал, стирал на него. Когда я демобилизовался и пришел к нему в парикмахерскую побриться в последний раз, юркий малыш все вертелся под стульями и забавлял посетителей. Получив при демобилизации солидную сумму, я устроил при ВСО небольшое выпивание, на которое в числе прочих позвал и Загинайку. Прощаясь, он мне сказал, что был очень тронут моим приглашением, и пожелал мне счастья.

А все-таки, как же Инна Константиновна подралась с Загинайкой?

Придется сперва начать издалека. В начале февраля, в 2 часа ночи, когда я мирно почивал в своей коробковской квартире, вдруг раздался ужасный стук в окно. Я выглянул и увидел нашу вестовую Дашу.

— Скорее, скорее, капитан вас требует.

Я быстро оделся и поспешил к Пылаеву. Там уже сидели помкомвзвода Харламов, старшина и парторг Ястреб. Ждали Инну Константиновну. В кухне стоял с автоматом наперевес курьер из ВСО.

Пылаев, как всегда покашливая, начал читать вслух послание майора Елисеева, в котором объявлялась беспощадная борьба со вшивостью, так как из УОС-27 приезжает главный врач подполковник медицинской службы Хаит (за глаза его называли несколько иначе). Если при обследовании бойцов подполковник обнаружит хотя бы маленького вшиненка, Пылаеву, Инне Константиновне, мне, Харламову и старшине угрожают жестокие наказания. Елисеев приказывал постричь и выбрить, как было написано в бумажке, все «волосистые места».

За другие взводы Пылаев не боялся, они за четыре километра и туда подполковника не повезут. Он приказал: на завтра все работы в 1-м взводе отменить, немедленно послать в Пищики трех бойцов топить баню и вошебойку. Старшине со своими придурками до зеркального блеска вычистить и вымыть стены, полы, потолки и все оборудование столовой, кухни, кладовой и штаба.

Харламов и я решили разделиться. Он остается в Коробках и будет отправлять бойцов в баню по очереди, по отделениям, проследит, чтобы забирали с собой для прожарки все свое барахло. А я с утра, еще раньше Инны Константиновны и Загинайки, пойду в Пищики, весь день проведу в бане и буду проверять, чтобы все бойцы были пострижены и побриты абсолютно везде, чтобы их барахло было прожарено, чтобы, как говорил товарищ Сталин, «классовый враг был бы уничтожен в корне».

Утром в 7 часов я прибыл в баню. К моему удивлению и негодованию ни Инна Константиновна, ни Загинайко не явились.

Когда пришло мыться первое отделение, я задержал всех бойцов после мытья, приказал одежду им не выдавать, а в Коробки послал быстроногого Кузьмина с запиской.

Он вскоре вернулся, принес от Загинайки машинку и бритву, но сказал, что ни тот, ни Инна Константиновна не придут, так как они чуть не порезали друг друга.

Значит, задачу санобработки, возложенную на нас троих, я должен был выполнить один.

Выстроились мои Адамы и стали друг у друга брить и стричь «все волосистые места». А я начал копаться в замасленном, пропотевшем, рваном барахле и белье, заставляя выцарапывать погибших гнид.

В баню мне принесли обед и стакан самогону.

После обеда явилась Инна Константиновна с гримасой страдания на лице, с царапиной на щеке и с заплаканными глазами. Разумеется, я ее ни о чем не спрашивал.

Последними явились девчата. Как стадо испуганных козочек, они жались к стенке. Оказывается, в Коробках весь день над ними смеялись, как их постригут и побреют везде и всюду. Инна Константиновна категорически этого требовала.

Я успокоил девушек и сказал, что в обиду их не дам, спасу не только их честь, но и их косы. И отдал им очень драгоценную по тому времени жидкость — бутылку керосина, и они этим керосином вымыли головы и прочие места, а на другой день Загинайко всех их подстриг «по-модному».

Что же произошло в Коробках в тот день в 6 часов утра?

Инна Константиновна явилась к Загинайке и потребовала, чтобы он шел с ней в Пищики брить бойцов везде.

Загинайко ей ответил, что девчатам побреет с удовольствием, но «хоть режь меня, хоть жги меня, а до такого позора дойти, чтобы мужикам брить там…»

Инна Константиновна, услышав отказ Загинайки, двинула его по уху, он дал сдачи, она дико завопила и умчалась.

Пылаеву тотчас же донесли о сем ЧП. Тот, зная неукротимый нрав Загинайки и одновременно ценя его парикмахерское мастерство, не стал производить следствие, а к драчуну послал Харламова и Ястреба. Дипломатические переговоры кончились тем, что Загинайко отдал нам свою самую плохую бритву для столь презренного употребления.

С того дня за Инной Константиновной прочно укрепилась кличка «Чума». За глаза ее иначе и не называли.

На вшивость она проверяла бойцов просто артистически. Раньше Маруся только смотрела ворот у рубах. Инна Константиновна самолично расстегивала кальсоны и залезала буквально всюду, подчас вытаскивая гниды из самых невозможных мест. Но на следующий день после той грандиозной санобработки она в моем взводе не нашла ни одной вши.

А подполковник Хаит так и не приехал в нашу роту.

Бойцы жили по двое, по трое в хатах. Они понемногу подкармливались от хозяев, но из-за соприкосновения с местными жителями вши неизбежно появлялись вновь.

Богомолец издал строжайший приказ — соединить бойцов в просторные хаты по отделениям и жить изолированно от хозяев.

Вместе с председателем колхоза Харламов и я пошли по коробковской улице выбирать хаты в две комнаты. Подошли к одной большой.

— Тут одинокая старуха живет, — сказал председатель, — но вам квартира не годится.

— Почему не годится?

— Не пустит вас старуха, и все. Мы не можем с ней справиться, и вы с ней не справитесь.

Харламов и я возмущенно переглянулись. «Нет таких крепостей…» — как сказал товарищ Сталин. — Мы подошли к хате, которая была заперта изнутри, постучали — никто не открыл. Сквозь окошки увидели две большие комнаты.

Через полчаса наше доблестное войско — впереди два разведчика, Кузьмин и Бучнев, потом дюжина старичков-лапотников, согнутых под тяжестью своих мешков, потом Харламов, председатель и я подошли к старухиной хате.

Председатель и я остались в стороне наблюдать. Сперва разведчики неистово стучали, но безрезультатно. Тогда Харламов приказал им осторожно, чтобы не разбить стекло, ломом и топорами высадить окно целиком вместе с косяками. Старуха подошла к окну и стала поливать наших бойцов самыми поносными словами. Ванюша Кузьмин с винтовкой в руках вскочил на завалинку и занес ногу в высаженное окно.

— Берегись, как бы она тебя не ошпарила! — крикнул председатель.

Но уже Ванюша оттолкнул старуху и прыгнул в комнату, за ним устремился также с винтовкой Федя Бучнев. Они отодвинули засов изнутри, и все войско во главе с Харламовым вошло в крепость; последним вошел я. Старуха забилась на печку и там начала бесноваться и визжать. А бойцы стали выносить из передней комнаты все вещи и мебель, стелили и раскладывали на полу свои незавидные пожитки.

Был среди них некто Марковский — препротивный еврей из Кишинева, который мне вечно надоедал своими жалобами. Дня через три я зашел к своим переселенцам посмотреть — как они устроились. Было часов 9 вечера, большинство уже лежали, и, к моему изумлению, я увидел Марковского в первой комнате на старухиной постели, она возлежала рядом с ним, и оба блаженно улыбались. Это было явным нарушением приказа Богомольца об изоляции бойцов от хозяев, но я промолчал.

Во время пребывания в Коробках я занялся общественной работой — каждый вечер ходил то в одно общежитие бойцов, то в другое, вел политзанятия, в первую очередь, как приказал майор Сопронюк, прорабатывал доклады и выступления товарища Сталина, а кроме того, читал газеты. Меня слушали с интересом, и у нас постоянно завязывались оживленные беседы.

В День Красной Армии я выступил в школе перед местным населением. Во всем сельсовете меня хорошо знали как энергичного командира вышибал, а тут увидели меня как оратора. Перед выступлением я хватил стакан самогону и стал весьма красочно рассказывать о Сталинградской битве, о мудрости великого Сталина и даже о «собственных подвигах».

В 1-м взводе была слабенькая девочка Паша Харина, я ее устроил помощницей к Инне Константиновне, а по совместительству она мне таскала ужин из столовой. День мой был так загружен работой, что мне просто не оставалось времени еще и на столовую, к тому же дома ждала меня чарочка. Старшина все это усмотрел, всем разболтал, что у меня завелась ППЖ. Донесли майору Сопронюку, тот меня вызвал, стал накачивать. Я ему клялся, что это клевета, но он не верил. Пришлось мне ходить в столовую и по вечерам. Впоследствии Паша вышла замуж за одного нашего бойца, забеременела от него и была отослана на родину.

Я уже говорил, что в 1-м взводе подавляющее большинство были люди пожилые и девчата. Исключение составляло отделение Монакова, молодежь, набранная из той же Черниговщины за 50–80 километров. Они были кривые или глухие, но отличались физической силой и здоровьем, поэтому мы их ставили на самые тяжелые участки работ.

Близость к родным местам этих новобранцев приносила мне и Харламову определенные дополнительные удовольствия. Новобранцев было 22 человека, и Монаков постоянно к нам приходил, таинственно сообщая:

— К такому-то явилась мать, жена, сестра, тетка или кума, вас хотят угостить.

Когда мы приходили, из принесенных торб вытаскивались: курица, яйца, сало, пироги и неизменная бутыль, заткнутая бумажкой. На следующий день счастливец мог не выходить на работу.

Коробковский РОП находился на низком песчаном месте рядом с невзрачным сосновым леском. Песок при копке обваливался, поэтому борта траншей приходилось оплетать сосновыми ветвями, заложенными жгутами за вертикально забитые через 40 сантиметров колья.

Вскоре весь лесок был сведен подчистую. Приходилось притаскивать колья на себе за целый километр. Мандат на колхозных коней давно кончился, о ротных четырех лошадях нечего было и думать. И все же мы время от времени доставали подводы. Самородов приносил председателю коробковского колхоза на дом 3 кг селедки, и весь следующий день колхозная лошадка возила нам колья.

Отделение Монакова выполняло норму до 300 %, и вот каким образом: я договорился с ребятами так: вот вам участок, где грунт суглинок и оплетать траншеи не нужно. Норма 5 погонных метров, а вы копайте по 15 метров и за это получайте дополнительно 500 граммов хлеба на день, а также соответствующее количество крупы и постного масла.

Молодцы стали давать ежедневно такие показатели, что 1-й взвод выскочил на первое место в роте, а за ним и наша 2-я рота оказалась на первом месте в ВСО. А вскоре и в самом УВПС-25 наше 74-е ВСО также заняло первое место. Особенно отличались два двоюродных брата Ремневых, оба глухие. К обеду они успевали выкопать три нормы и шли домой варить дополнительную кашу.

Я чувствовал себя именинником. Приезжающее начальство мне жало ручку и ласково на меня поглядывало.

Каким образом при тогдашнем строгом нормировании продуктов Пылаев так легко мог мне давать селедку, хлеб, крупу и масло?

Прошло уже много лет, и теперь можно признаться.

Я уже упоминал, что у нас 22 человека работали по дальним деревням на децзаготовках, питаясь исключительно крестьянскими харчами. А паек-то им ведь полагался…

Каждую декаду пылаевская ППЖ Лидочка, Митя Зимодра и я грешный левой и правой рукой ставили на раздаточной ведомости 22 подписи. Сахар, сливочное масло и часть селедки шли Лидочке, кое-что забирал Зимодра, хлеб, постное масло, крупу и часть селедки забирал я.

Завистник старшина несколько раз доносил Пылаеву, что я продукты меняю на самогон. Но это была ложь. Пылаев как-то мне сказал о доносе старшины, я ему ответил, перефразируя Остапа Бендера:

— Иван Васильевич, у меня есть 12 способов доставания самогона, если не сумею, изобрету 13-й и все равно достану, а все продукты я честно отдавал своим стахановцам.

Впоследствии Пылаев до конца войны иногда острил надо мной, вспоминая эти 12 способов.

Во второй половине февраля приехал к нам в Коробки майор Харламов. Весь день он ходил со мной и с моим Харламовым по работам, смотрел, расспрашивал, знакомился с командирами отделений 1-го взвода. Вечером его Пылаев напоил, он остался у нас ночевать, а рано утром уехал в Рудню, где находились прочие три взвода нашей роты. К вечеру он вернулся в Коробки и объявил, что созывает «техническое совещание».

Явились все четыре командира взводов: Евгений Тимошков, Миша Толстов, Виктор Эйранов и я, для справок вызвали нормировщика Кулика, председательствовал капитан Пылаев.

Перед совещанием Виктор мне рассказал, что майор Харламов явился к ним в Рудню в 10 утра и застал их всех троих еще в постели. Они встали, вместе позавтракали, как следует выпили, а потом часа два походили по траншеям. По словам Виктора, майор Харламов, кажется, остался всем и всеми доволен.

Евгений Тимошков, кусая свои тонкие губы, потихоньку спросил меня — много ли у меня туфты? На что я удивленно ответил, что туфты нет нисколько. Он не поверил, но отошел от меня.

И правда, если осенью, когда колхозники грызли жирную глину, я вынужден был вписывать несуществующие метры, то теперь, вспоминая политику Эйранова-отца, я все время оставлял резервы погонных метров на случай плохой погоды или еще почему-либо. Так, например, в день той незабываемой санобработки 1-й взвод не выкопал ни одного метра, но показателя я не снизил, а покрыл простой за счет резервов.

Я стремился держать эти показатели в пределах 140–150 %. А в других взводах они колебались вокруг 100 % и то с туфтой.

Первым на совещании пришлось докладывать мне, как командиру 1-го взвода.

Я рассказал, как и где работают отделения, как расставляю людей, сказал, сколько у меня пил, топоров и ломов. Разумеется, количество инструмента я предусмотрительно преуменьшил, а то еще, чего доброго, Пылаев опять отнимет. По предложению майора Харламова я рассказал, как ежедневно провожу политзанятия, как организовал кузницу и углежжение, рассказал, как менял людей на лошадей (как менял селедку на лошадей, я умолчал), рассказал, как вывез 60 кубометров лесу и как выстроил 3 КП, но умолчал, как затопило батальонное КП. О том, как благодаря дополнительному пайку отделение Монакова выполняет 300 % нормы, тоже пришлось умолчать. О том, как из-за январской оттепели рухнули траншеи 3-й линии, пришлось признаться. Но такая беда случилась на всех рубежах нашего УВПС-25.

После меня говорил Виктор Эйранов. Он откровенно признался, что работает плохо, а раньше работал лучше, и во всем винил самого себя.

Евгений Тимошков говорил долго, находил массу объективных причин и всячески старался оправдаться.

Миша Толстов сказал всего два-три слова, но по своему характеру он всегда отличался олимпийским спокойствием и ему было совершенно все равно — хорошо или плохо работает его взвод.

Потом говорил майор Харламов. Он противопоставлял мою работу работе других командиров взводов. Я с семи утра и до конца дня бываю на производстве, инструмента у меня много и в хорошем состоянии, а они и понятия не имеют — сколько у них ломов, я много внимания уделяю транспорту, веду политзанятия и прочее, и прочее…

Это правда, молодые наши командиры взводов оставались в Рудне почти без контроля и действительно распустились — вставали в 10, шли на производство, там инструктировали своих помкомвзводов — истинных командиров над бойцами, через 2 часа возвращались, выпивали, обедали, ложились отдыхать, а вечером дулись в преферанс.

Мне искренно жаль было Виктора, подпавшего под скверное влияние Тимошкова. А у того произошло «головокружение от успехов» на молотьбе, и он почил на лаврах. Ведь мог показать себя великолепным работником, а в этой Рудне оскандалился.

Его болезненное самолюбие было сильно задето, и то совещание он мне никогда не мог простить, например, он постоянно говорил, что ломы мои бойцы украли у его бойцов, что было просто мелкой ложью. Я уже рассказывал, как Самородов доставал инструмент.

У Тимошкова была еще одна противная черта — желание блеснуть своею начитанностью и культурой — эдакий полуинтеллигентский снобизм — он, например, открыто презирал рядовых бойцов и едва ли знал половину из них по фамилиям, для него они были не люди, а существа, умеющие держать лопату и топор.

А фронт между тем остановился далеко на западе, где-то на реке Березине. Слухи о том, что мы скоро отправимся в поход, начали распространяться у нас еще с середины февраля. И пора было, надоела такая жизнь. Я чувствовал, что от ежедневных выпиваний словно погружаюсь в самогонную пучину и когда-нибудь сорвусь. Хоть и работаю я с утра до ночи, но из-за алкоголя дело может кончиться для меня плохо.

Пылаев как-то довольно резко сделал мне замечание:

— Нельзя ли, чтобы от тебя хотя бы до обеда не разило!

«Хватит, хватит пить», — говорил я самому себе, просыпаясь с тяжелой головой.

А вечером, когда улыбающийся Самородов приносил очередную поллитровку, у меня не было сил от нее отказаться.

Требовалась какая-то большая моральная встряска, чтобы выбраться из этой пучины и зажить по-новому.

Глава шестнадцатая

В болотах Полесья

Приказ о выступлении нашей роты был получен в 10 часов вечера. Пылаев послал Дашу за всеми нами. Но я в тот вечер так напился, что меня не смогли растолкать. Все распоряжения по взводу Пылаев передал моему помощнику Харламову: сдать инструмент, после обеда выступить, ночевать за 12 километров в Радуле, где к нам присоединятся остальные три взвода, двинувшиеся из Рудни. С нами едут три подводы с продуктами и кухонными котлами. Только нам — командирам разрешается погрузить на них свои вещи, бойцы все тащат на себе.

Сам Пылаев не ехал. Он был назначен начальником комиссии по сдаче выстроенного рубежа всего 74-го ВСО. Он оставлял с собой всех наших децзаготовителей во главе с командиром отделения плотником Кольцовым, своего уполномоченного Зимодру и пятерых бойцов 1-го взвода во главе с Самородовым.

Только утром узнал я обо всем этом. Пылаев, увидев меня, напустился со скрежетом зубовным за мое вчерашнее поведение. Меня выручил подошедший в этот момент наш кладовщик Кубанев.

— Товарищ капитан, разрешите доложить: принято от 1-го взвода 43 лома, столько-то пил и топоров и один самогонный аппарат.

На эти слова Пылаев не мог не улыбнуться и сменил гнев на милость.

— Наконец-то я узнал, сколько у тебя ломов! — воскликнул он и спокойным голосом повторил мне все, о чем ночью сообщил другим. По приказу майора Елисеева врио командира роты назначается Тимошков.

Мое самолюбие было уязвлено. Я понял, что Елисеев не забыл мою старооскольскую рассеянность с секретными материалами и похищение моего барахла по дороге на Днепровские рубежи. Но потом я сколько раз благодарил небо, что не отвечаю за те передряги, которые нас ожидали в будущем.

3 марта 1944 года старички и девочки 1-го взвода выступили с котомками. Кроме своих манаток, мужчины несли — кто лопату, кто топор, пилу, ведро и т. д. А троих, в чем-то провинившихся, Харламов заставлял нести еще по три лома. Хозяева сердечно со мной распростились, напекли в дорогу пышек, дали вареных яиц. За все время привольного житья-бытья в Коробках я не сделал никаких личных продуктовых запасов, и вещей у меня совсем немного. До Радуля, до встречи с другими взводами нас провожал Пылаев верхом на своей Ласточке.

Утром мы двинулись дальше по мокрой дороге, ноги проваливались в рыхлом снегу, идти было трудно. Наши бойцы растянулись нескончаемой вереницей. Перешли Днепр, там вода выступала поверх льда, и люди, обутые в лапти, совсем вымокли.

На правом берегу Днепра начиналась Белоруссия. Все деревни были сплошь выжжены; старики, женщины и дети жили в землянках, построенных на скорую руку и напоминавших звериные норы. Погорельцы — изможденные, измученные — провожали нас угрюмыми взглядами.

Наш маршрут лежал на северо-запад, в обход Лоева, прямиком на город Речицу. Пройдя еще несколько километров, мы пришли в деревню, наполовину уцелевшую.

— Ну как? — спросил Тимошков. — Дальше пойдем?

И старшина, и парторг Ястреб, и я в один голос ответили:

— 15 километров прошли и хватит. Ведь люди все вымокли.

Только мы развели бойцов по домам и те разулись, стали сушить одежду и обувь, готовить пишу из розданного сухого пайка, как подбежал ко мне старшина.

— Подымайте немедленно людей! Приехал майор Харламов и приказывает идти дальше.

Я отправился объясняться. Навстречу мне торопился Тимошков.

— Немедленно идем дальше! Никаких разговоров! Майор Харламов приказал двигаться по 30–40 километров в день.

Я обошел все хаты, где остановились наши бойцы, и с болью в сердце, но голосом строгим и неумолимым приказал всем обувать мокрые портянки и лапти и выходить. Прошли еще 10 километров и остановились наконец ночевать в тесных землянках.

Никакой необходимости в спешке не было, никто нас не ждал и не собирался давать спешного задания. А просто майор Харламов захотел как можно скорее написать рапорт об окончании похода, чтобы вызвать похвалу высшего начальства.

Вообще такое беспощадное отношение командиров к подчиненным — лишь бы выслужиться — очень было типично для военных лет. Так относился к рекогносцировщикам капитан Баландин. Когда по прихоти желающих выслужиться командиров поднимали солдат среди ночи, это еще было туда-сюда. Но в строевых частях их нередко бросали в бой, губили зря тысячи жизней. Вот что было ужасно! И такое, особенно к концу войны, совершалось постоянно.

Весь этот поход майор Харламов провел с нами и заставил-таки людей в весеннюю распутицу с грузом за плечами делать ежедневные переходы по 30 километров и довел всех нас до полного изнеможения.

Тимошков меня чуждался и разговаривал со мной только по необходимости. В его самолюбивой памяти слишком болезненным оставалось воспоминание о последнем совещании с участием майора Харламова. Он забирал Мишу Толстова и Виктора Эйранова и шел с ними впереди бойцов, иногда отдаляясь от колонны километра на два.

Я шел всегда вместе со взводом, разговаривал с бойцами, подбадривал их то шуточкой, то окриком и ночевать останавливался всегда вместе с ними.

Как технический руководитель Тимошков был безусловно на высоте. Как администратор он совершенно не думал о бойцах, об их быте, об их пище и одежде, предоставив всю эту скучищу старшине, а сам занимался «общим руководством». Он и о себе самом совершенно не заботился и с самого начала совершил такой просчет, который у меня бы никогда не мог произойти: он забыл включить в раздаточную ведомость себя самого и трех остальных командиров взводов. Никаких не выданных на руки продуктов, даже хлеба, кроме 200 килограммов печенья, не оставалось. И мы вчетвером весь поход только этим печеньем и питались, да раза три Тимошков давал на оладьи лично ему принадлежавшую со времен молотьбы белую муку. Впоследствии за это печенье бухгалтерия вычла со всех нас по 150 рублей, выходило, что за 10 дней мы его слопали по 50 кило каждый.

1-я и 3-я роты двигались следом за нами. 73-й и 75-й ВСО со всем своим воинством тоже шли где-то невдалеке.

Не доходя до Речицы, произошло замешательство. Прискакал верхом на рыженькой клячонке капитан Даркшевич, который был только что назначен командиром 3-й роты вместо заболевшего туберкулезом старшего лейтенанта Терехова.

Даркшевич нам объявил, что, кажется, получен приказ возвращаться обратно.

Тимошков остановил роту, мы сели прямо среди поля ожидать событий. Через несколько часов прискакал майор Харламов и приказал немедленно двигаться дальше до одной деревни, где нам забронировали ночлег. Пройдя еще 15 километров, мы разместились уже глубокой ночью.

Оказывается, одной роте 75-го ВСО действительно было приказано повернуть на Гомель, где она благополучно провела всю войну, восстанавливая и ремонтируя здание гомельского вокзала; а в начале 1946 года, после того как ее командир за какие-то махинации попал в тюрьму, восстанавливать вокзал стала наша рота под командованием неизменного капитана Пылаева.

Любопытна судьба двух прочих рот 75-го ВСО. Они продолжали двигаться вперед на запад, но по пути неожиданно пропали. И только полгода спустя обнаружилось, что их переманила к себе какая-то совсем чужая, даже из другого фронта, саперная часть, в которую они и влились в полном составе во главе с майором Мейендорфом и со всеми своими офицерами, стариками, придурками и девчатами.

Узнав о таком уроне, Богомолец взревел, бросился хлопотать, но было уже поздно. Пришлось 600 человек выключить из списочного состава. Урон этот был для нашего УВПС-25 наиболее тяжким за всю войну.

Возле Речицы мы снова подошли к Днепру и повернули на север вдоль его правого высокого берега.

Прошлой осенью Речица была взята нашими войсками стремительным обходным маршем раньше Гомеля, и потому немцы не успели ее сжечь. Мы прошли через этот большой город без остановки. На перекрестках стояли девушки-регулировщицы и направляли движение. А народу двигалось множество.

На запад и на север шли пешие части, ехали подводы и автомашины с грузами, переправлялась военная техника. Нас обогнало несколько танков, на которых сидели бравые молодцы в кожаных шлемах. Чувствовалось приближение фронта.

С этими танками произошло ЧП. Танкисты, проезжая мимо 3-й роты, предложили девчатам их подвезти. Две из них сели, на глазах у всех их силой втащили в люк танка, машины прибавили ходу, и только этих девчат и видели.

Похищение сабинянок очень обеспокоило меня и моего помкомвзвода Харламова. Мы приказали нашим девчатам идти вместе, строжайше запретили им отвечать даже улыбками на заигрывания солдат других частей, я шел впереди девчат, Харламов сзади них; ночевать мы стали останавливаться вместе с ними, причем сами укладывались поперек входной двери.

Вскоре после Речицы мы вступили в район сплошных дремучих лесов и болот, в край, никогда не находившийся под властью немцев. Тут во время войны было партизанское царство со своими законами и порядками. Жители редких деревень сеяли хлеб, разводили скот и кормили партизан — большею частью местных жителей. А партизаны жили по трущобам в землянках, но вреда немцам прочти не приносили — слишком страшна была немецкая месть. За каждого убитого немца эсэсовцы вешали десятки мирных жителей и сжигали деревни целиком — с женщинами, с детьми и со стариками.

Немецкие карательные отряды с пулеметами и пушками появлялись здесь трижды. Все три раза местные жители, вовремя предупрежденные тайными друзьями, успевали, захватив скот и кое-какие пожитки, скрыться в лесах. Все три раза немцы поджигали жилища, в первый раз хаты, во второй и в третий — наскоро сколоченные землянки.

Ночевали мы в этих местах прескверно. С невероятным трудом запихивали бойцов в землянки, случалось, бойцы проводили ночи сидя, за ночь их лапти не высыхали.

Однажды мне пришлось ночевать одному в крохотной землянке. Хозяйка с детьми спала на единственном топчане, а я примостился на двух квадратных метрах пола рядом с теленком, которого предусмотрительно повернул мордой к себе. Несколько раз я просыпался, когда теленок начинал жевать мою одежду, позднее я заснул и не услышал, как теленок повернулся ко мне хвостом и обкакал мои ноги.

Наконец мы выбрались из партизанского края и пришли в деревню Хуторок, уничтоженную только наполовину. Здесь мы остановились на три дня. Тут была оборудованная из землянки большая баня, которая топилась круглые сутки, пропуская проходившие воинские части. Мы помыли бойцов-мужчин, прожарили их одежду, помылись сами. Инна Константиновна мылась в одной группе со мной, а девчат помыть мы не решились. Ожидая очереди, стояли бравые бойцы гвардейской пехотной части и такими голодными глазами глядели на них, что мы просто испугались — ворвутся они в баню к ним, а мы защитить бедняжек не сумеем.

В трех километрах от этой бани находилась станция Жердь железной дороги Калинковичи — Витебск. Туда по приказу майора Харламова Тимошков отправил одно отделение 3-го взвода на разгрузку вагонов.

В этот час на станцию налетели немецкие самолеты. Издали я хорошо видел, как воздушные хищники по очереди пикировали на вагоны. Одна бомба попала в цистерну с бензином. Столб пламени с белым дымом поднялся на 300 метров, начался пожар с черным дымом, а самолеты безнаказанно улетели.

Мы узнали, что на станции погибли несколько человек, в том числе наш командир отделения, а двух бойцов тяжело ранило.

Это были первые жертвы войны в нашей роте. Командира отделения похоронили возле деревни. В его гимнастерке на изнанке бокового кармана обнаружили зашитую иконку, как раз в том же месте, где и у меня всю войну берегся образок Святого Сергия.

Близость к фронту чувствовалась на каждом шагу: на запад передвигались пехотные части. Автомашины целыми колоннами, все больше американские, ехали груженые в одну сторону, а пустые в другую. На западе беспрерывно и не очень далеко громыхало и ухало.

Майор Харламов, три дня где-то разъезжавший, приехал к нам и, собрав нас, командиров, объявил нам, что наш 74-й ВСО входит теперь в состав инженерных войск 48-й армии. Это весьма существенно. То мы были фронтовыми саперами и выполняли тыловые задания 1-го Белорусского фронта, а теперь для 48-й армии будем выполнять задания близ линии огня и даже, возможно, на нейтральной полосе и под огнем противника.

Майор Харламов потребовал от нас, чтобы мы сами подтянулись, отдавали бы честь офицерам, говорили бы так: «Командир взвода такой-то по вашему приказанию явился» или: «Товарищ командир такой-то, разрешите обратиться к такому-то» и т. д.

Майор Харламов потребовал от нас, чтобы мы заставили бы подтянуться своих бойцов. Еще в Коробках половине из них выдали ярко-зеленые, лиловатые или желтоватые бушлаты, часть ходила в шинелях. Теперь всем выдали шапки-ушанки. Однако лыковые лапти, которые носили почти все, красноречиво противоречили тому боевому виду, о каком мечтал майор Харламов.

Уши у шапок должны были быть аккуратно завернуты кверху и завязаны на макушке и — Боже сохрани — чтобы не болтались по ветру. Своих кожаных ремней оказалось очень мало, бойцам были выданы белые тесемки, похожие на ламповые фитили. Требовалось строго следить, чтобы все ходили бы подпоясанными.

На шапки приказано было нацепить звездочки. Для этой цели наш жестянщик Никитин с утра до вечера вырезал их из пустых американских консервных банок. Впрочем, такие самодельные звездочки в то время носили большинство солдат действующей армии. У меня лично звездочка была настоящая, которую я выменял на стакан самогона еще на Курском рубеже.

В течение последующих нескольких дней мой Харламов и я буквально свирепствовали, следя за внешним видом своих бойцов, сыпали нарядами вне очереди направо и налево.

Наконец, всем бойцам были выданы самые настоящие солдатские погоны. Старшина Середа и парторг Ястреб нацепили себе самовольно погоны старшинские. А мы — командиры взводов, а следом за нами и наши помкомвзвода никаких погон надевать не стали. Шинели у нас были сшиты по офицерскому образцу, и потому мы выглядели вроде как офицеры, хотя и без погон.

По всем трем ротам мы тайно договорились между собой так: будем отдавать рапорты лишь в крайних случаях, честь отдавать будем лишь старшим офицерам, начиная с майора. Начальство посмотрело на такое наше самовольство сквозь пальцы и погоны надевать не заставило. Ведь оно само толком не знало — кто же мы такие — командиры по должности, по денежному и вещевому довольствию, но так никогда и не получившие никакого воинского звания.

Мы направились за 10 километров на железнодорожную станцию Шацилки. По дороге проходили через одну деревню, которую немцы не успели сжечь.

На каждой хате висели странные вывески: «голова», «верхние конечности», «нижние конечности», «ягодица», «спина» и т. д. Был первый теплый солнечный день. На крылечках сидели лохматые, обросшие солдаты в одном белье под расстегнутыми шинелями. Это был армейский госпиталь.

Возле Шацилок мы увидели бойцов 1-й роты, которые копали землянки для себя и для штаба нашего ВСО. Нас направили в соседнюю деревню с мелодичным названием Какель.

Начало темнеть. Никакой деревни не было, а чернели одни пожарища и виднелось десятка два землянок, занятых местными жителями и солдатами. Мы набрели на полуразрушенные маленькие землянки, вроде барсучьих нор и полные всякого какеля. Решили тут переночевать.

Оттепель, мучившая нас весь поход, к вечеру прекратилась, неожиданно поднялась метель, стал крепчать мороз. Бойцы принялись раскладывать костры. Но тут подскочил какой-то офицер и закричал:

— Потушить немедленно! Немцы близко. Им все видно, начнут бомбить.

Тимошков приказал раскидать головешки. Тогда бойцы приспособились разжигать совсем маленькие костры в многочисленных воронках от снарядов. Тимошков и я сделали вид, что не замечаем этого нарушения приказа. Надо же дать людям возможность сварить пищу.

Все мы — четверо командиров взводов во главе с Тимошковым — мрачно сели на дне такой воронки. Вестовой Володя Ткач развел маленький костер и стал кипятить чай в двух котелках. Было очень холодно, сыпал снег, но на дне воронки мы сидели защищенные от ветра. Говорить никому не хотелось и спать тоже не хотелось. Сыпал снег.

— Сегодня 14 марта, день моего рождения, — сказал я наконец. — В предыдущие два года этот день я проводил особенно гнусно.

Все засмеялись, потребовали, чтобы я рассказал о тех днях. Виктор Эйранов попросил Тимошкова, чтобы тот, ради такого случая, пожертвовал бы на оладьи свою муку. Котелки вскипели, мы выпили чаю, погрызли печенья, съели по паре оладий.

Нашли землянку, но такую маленькую, что я четвертым втиснуться в нее просто не смог и, беспрерывно спотыкаясь о колючую проволоку, пошел искать свой взвод. Нашел бойцов в двух землянках с потолком высотой меньше метра. От тесноты там было тепло, но я едва залез в дыру, загородив спиною вход.

Поверх ватника и ватных брюк на мне была надета еще шинель, но я замерз до костей и потому почти не мог уснуть.

Утром мы встали. Метель стихла. Оказалось, что мы находились на берегу широкой реки. Это была Березина. У берегов лед просел и поверх льда стояли грязно-желтые лужи.

Тут некоторое время проходил передний край. Все было изрыто, исковеркано, разрушено, сожжено. Словно гигантские черви изгрызли мученицу-землю, проделали хода сообщения. Как хвощи каменноугольной эпохи, торчали кое-где измочаленные остовы черных деревьев. Места, где раньше стояли хаты, угадывались по остаткам печей и по обугленным бревнам. Склон берега весь был перепутан проволокой, и мы увидели вывеску на фанере: «Осторожно, мины!»

По ступенькам, проделанным жителями землянок, я спустился к самой воде и умылся.

Варить было строжайше воспрещено, так как дым могли увидеть немцы, прятавшиеся на высотках на коренном берегу противоположного берега Березины. Бойцы поели только хлеба, а мы печенья, которое нам осточертело с первых дней похода.

Только Тимошков было распорядился начать кое-как оборудовать землянки, как верхом на лошади прискакал майор Харламов.

— Немедленно построить роту и вести бойцов на строительство моста, — приказал он, — вести не стадом, а строем, повзводно, с командирами взводов впереди.

Тимошков заикнулся о необорудованных, грязных землянках, об отсутствии горячей пищи…

— Успеется! — крикнул майор. — Сейчас же всех до одного на работу! — И он поскакал дальше.

Явно в нарушение его приказа, мы оставили от каждого взвода по два бойца, чтобы в землянках вместо дверей сплести хотя бы щиты из елового лапника, затем заткнуть все дыры, выгрести мусор, постлать на мерзлый земляной пол еловых веток. Остальные наши не очень-то ровным строем, с лопатами, ломами и топорами двинулись к строительству моста.

Вдруг, пронзительно шипя и свистя, пронеслось нечто невидимое и шмякнулось среди поля в трехстах метрах от нас. Земля вздрогнула, раздался взрыв. Оказывается, немцы со своих высоток время от времени посылали снаряды, стремясь обстрелять станцию Шацилки, но почему-то все попадали в поле.

Подойдя к строительству моста, мы увидели, как саперы-гвардейцы, одетые в новенькую форму, — все молодежь — под командой подтянутых офицеров, без особых усилий разгружали с подъезжающих американских машин лес, волокли и прилаживали бревна, весело стучали топорами.

Оглянулся я на наших старичков, заросших, лохматых, в лаптях, на наших девчат, хмурых, с тусклыми глазами, в отрепьях и тоже в лаптях… И мне аж страшно стало.

Мы остановились на берегу. Майор Харламов и Тимошков пошли кого-то искать и вскоре вернулись. Вместе с ними подошел пожилой, низенький полковник.

Полковник был командиром Отдельной, ордена Красной Звезды, ордена Отечественной войны 1-й степени, гвардейской Гомельской саперной бригады. Имя гвардии полковника Петрова неоднократно поминалось в приказах Верховного Командования, и к 1945-му году количество эпитетов, присвоенных его части, дошло до двадцати.

— М-м-да! — сказал он, оглядев наше воинство. И из его уст полился целый водопад отборных словечек, произносимых, правда, самым добродушным тоном. Таков был стиль полковника — на 75 % пересыпать свою речь красочными сравнениями и метафорами, которые я не решаюсь, однако, повторить.

Когда полковник кончил, подошли два капитана — командиры саперных рот. Один из них повел два наших взвода в одну сторону, а другой повел Виктора Эйранова и меня с нашими бойцами по строящемуся мосту на противоположную сторону реки.

Этот мост строился для движения по нему автомашин, подвод и пешеходов поверх упавших в воду ферм взорванного моста железнодорожного. Саперы устанавливали бревенчатые прогоны, по которым настилали одну к одной выломанные тут же под рельсами шпалы. На 200 метров моста шпал этих требовалось очень много, и нам как раз и поручили их выламывать и таскать.

Однако наши бойцы, утомленные, мокрые и голодные, таскали медленно и едва передвигали ноги. Саперные командиры несколько раз к нам подходили и делали мне полные презрения замечания. Майор Харламов тоже подходил ко мне и шипел на меня. А я и мой Харламов крыли бойцов, не разрешали им присаживаться на перекур. И все равно работа подвигалась крайне медленно.

Среди дня подъехало сразу несколько пар сытых трофейных немецких лошадок. Они остановились, переступая мохнатыми копытами, виляя толстыми, как у старых евреек, задами. Саперам привезли обед в немецких походных двухколесных кухнях. Начищенные до блеска медные котлы были вмонтированы над печами, топившимися короткими чурочками. Тут же на каждой подводе были приделаны разные мелкие удобные и остроумные приспособления — полочки, ящички, крючочки и т. д.

Повара в белых колпаках и халатах развинтили крышки котлов и открыли их. Поднялся пар божественного аромата. Саперы подходили повзводно, повара черпаками им наливали наваристый, с золотыми блестками, суп, а в крышку котелков клали кашу.

Наши бойцы уселись в сторонке, жуя черствый хлеб, а мы — командиры — стали грызть столь опостылевшее нам печенье.

Заметив хмурые лица наших бойцов, саперы предложили им супа. Наши мужчины получили по полчерпака, а наши девушки были так потрясены молодцеватым видом саперов и одновременно так напуганы их заигрыванием, что отказались от супа. Я им шепнул, чтобы не боялись и подходили бы с котелками. А мы — четверо командиров — Тимошков, Толстов, Эйранов и я — гордо встали в сторонке.

Во время обеденного перерыва я пошел осматривать брошенный немцами передний край обороны, тянувшийся вдоль правого берега Березины. Опасаясь мин, я не стал подходить к нему близко и видел такой же, как и на правом нашем берегу, развороченный взрывами, изъеденный ходами сообщения склон; только спиралей Бруно и колючей проволоки немцы напутали больше, чем мы.

Когда-то тут рос густой лес. Огнем нашей артиллерии он был сметен, и только кое-где остались торчать расщепленные, измочаленные остовы стволов деревьев.

Отдельные наши бойцы не побоялись мин и потихоньку от меня отправились в этот лес каменноугольной эпохи и отыскали там несколько трупов наших бойцов. К вечеру кое-кто из нашей роты оделся в солдатские шинели и обул хорошие ботинки или сапоги.

Ночь мы переспали немногим лучше предыдущей, мерзли в землянках и у костров, разведенных на дне воронок, пили чай, который я закусывал все тем же печеньем.

На следующий день только мы было начали таскать шпалы, как на виллисах подъехали сразу несколько полковников и один генерал. Они прошли гурьбой по мосту, возбужденно и злобно, но тихими голосами переругиваясь между собой.

Через полчаса нам объявили, что работы на строительстве моста прекращены. Радостные, мы двинулись к своим землянкам в Какель, а саперы с песнями пошли в другую сторону. Впервые за эти дни нам удалось сварить в котлах суп, и впервые за эти дни я ел не печенье, а горячую пищу.

Несколько дней спустя мы узнали, что же произошло!

В Шацилки явилась железнодорожно-восстановительная бригада во главе с генералом восстанавливать мост. А вновь прибывшие увидели, что мост приспосабливают под автотранспорт. После ругани и споров саперы были вынуждены отступить и вскоре начали невдалеке строить новый большой деревянный мост. Немецкая воздушная разведка вскоре обнаружила восстановительные работы на железнодорожном мосту, налетели юнкерсы и сбросили несколько десятков бомб. Пять человек, в том числе один подполковник, были убиты.

Только два часа оставались мы безработными. Когда спор саперов с железнодорожниками кончился, вспомнили и о нас и направили за 3 километра к большому поселку — Якимовской Слободе, возле которой мы стали переправляться по льду через Березину.

У противоположного правого берега чернела полоса чистой воды, там катер таскал на буксире плот и переправлял людей.

Возле кромки было настлано несколько досок, но до них нам предстояло пройти метров сто прямо по льду. А лед был в трещинах, на нем темнели не то лужи, не то полыньи. Я пошел впереди, за мной гуськом следовала вся рота. Я нес большую картонку с медикаментами, какую из любезности взял у Инны Константиновны.

Уже на подходе к настланным поверх льда доскам моя нога оступилась, я ухнул обеими ногами и повис на одних руках, судорожно держась за крепкий лед и болтая ногами над бездной.

Меня тут же вытащили, я сел в сторонке, разулся, вылил из сапог воду, выжал портянки, вновь обулся и присоединился к нашим бойцам, которые собирались переправляться на плоту.

В момент ЧП я впопыхах поставил картонку с лекарствами прямо в лужу. Теперь из нее текла фиолетовая от марганцовки жидкость. Но Инна Константиновна была далеко в арьергарде, и я успел переправиться через Березину до ее подхода к плоту.

Километра два до деревни Малые Василевичи я почти все время бежал, стремясь согреться, ведь брюки и гимнастерка и ватник у меня намокли и ледяная вода проникала до самого тела.

Эта деревня уцелела, но большинство хат оказалось занятыми. Я, помкомвзвода Харламов и старшина Середа бегали из хаты в хату. Половину роты и кухню удалось кое-как разместить, но большинство бойцов еще стояли, понурив головы. Поднялся ветер, и я от мокрой одежды начал дрожать.

В этот момент ко мне подскочила Инна Константиновна.

— Покажите, пожалуйста, где вы разместили медпункт? — спросила она.

— Погодите с медпунктом. Медпункт в последнюю очередь, — ответил я, стуча зубами.

— Как в последнюю очередь! Как в последнюю очередь! Я на вас рапорт подам самому подполковнику Хаиту.

— Да поймите же, бойцы стоят на улице.

Инна Константиновна, не слушая моих доводов, визжала и кричала. И вдруг она увидела у меня в руках свою истекающую фиолетовой кровью картонку. Ее визг перешел в стон и вопль. Она полезла на меня с кулаками, все повторяя имя подполковника Хаита — главного нашего медицинского шефа.

Увертываясь от нее, я бросил картонку на землю и крикнул:

— Да ступайте вы к вашему подполковнику Хаиту! — В его фамилии я переменил одну гласную букву и оттого получилось вроде ругательства. Я поспешил уйти. И не оборачиваясь, все слушал, как Инна Константиновна мне вслед грозила разными карами, выла и рыдала. Впрочем, через час я к ней явился и сказал, что помещение для медпункта найдено. Мы с ней помирились, и я даже там две ночи спал в уголку.

Не дождавшись, когда мы всех разместим, наши бойцы сами отправились разыскивать себе ночлег. Они не обратили внимания, что на некоторых хатах мелом было написано: «Карантин до такого-то числа. Входить воспрещено!»

Мы — командиры — знали, это значит, что у местных жителей сыпной тиф или, как принято было писать в сводках, — «болезнь форма № 4». В таких хатах мы никого не размещали. А наши бойцы вошли сами и стали устраиваться на ночлег.

Это заметил некий военфельдшер. Он выгнал бойцов из той хаты и куда-то их повел. В это время подошел мой помкомвзвода Харламов.

— Вы их командир? — спросил его военфельдшер.

— Да, я.

Харламов очень любил называться командиром, оставляя меня в тени, но тут со своим хвастовством влип. Подошли двое офицеров, Харламова тоже повели, составили на него акт. Могло загореться подсудное дело с отправкой в штрафные роты, но фактически затянулась длинная и нудная переписка.

Да, в то время сыпняк в армии был серьезной угрозой. Отступая из полусожженной Белоруссии, немцы оставляли среди мирного населения очаги заразы. В нашей роте заболел Леша Могильный и еще двое. Они были отправлены в госпиталь. В штабе УВПС-25 заболели несколько человек, в том числе капитаны Баландин и Финогенов.

Разместив бойцов в Малых Василевичах по хатам, мы стали приводить в порядок несколько старых землянок. Себе я облюбовал одну совсем маленькую. Мне удалось достать дверь и железную печку. Через два дня я туда переехал, решив, что приобрел комфортабельную, хотя и очень низкую квартиру.

В будущем мы научились строить землянки как игрушечки, но та моя первая была прескверная, из щелей дуло, с потолка сыпалась земля, а печка дымила ужасно. Только на третий день я догадался, что какой-то мерзавец засунул в трубу тряпку. А через несколько дней на полу показалась вода, и уровень ее с каждым днем угрожающе повышался.

В Малых Василевичах, когда пройдет лед на реке, собирались организовать паромную переправу для автотранспорта, а наша рота должна была построить на обоих берегах Березины дороги-подходы к этой переправе.

Мы разбивали кюветы, отводили воду, возводили насыпи, а также выстроили два мостика. Майор Харламов приезжал ежедневно и все нас бранил за медлительность. Приступили к работам на противоположном берегу, возле Якимовской слободы, где тогда помещался штаб 48-й армии, и потому всех тамошних жителей выселили. Деревня была оцеплена и туда без пропуска никого не пускали.

По косогору мы должны были выстроить из сосновых жердей лежневую дорогу. Из штаба инженерных войск нам прислали три «студебеккера», которые возили нам лес.

Машины были сильные, с шестью ведущими колесами и почти не буксовали, но их борта не открывались, и потому они совершенно не были приспособлены для разгрузки и нагрузки леса вручную. А какая механизация могла тогда быть в 48-й армии, а тем более в нашей роте? Мы тратили из-за этих бортов массу лишней энергии.

Каждое утро на плоту за 3–4 рейса мы переправлялись через реку, несколько раз наши бойцы вынуждены были купаться. Обед в котлах переправлялся холодный и с опозданием. Домой мы попадали совсем поздно. Словом, причин было много, отчего мы строили и медленно, и плохо.

Как-то вечером после работы командир отделения старик Качанов подошел со своими бойцами к той хате, где жил, и вдруг у двери им преградил путь автоматчик. Барахло бойцов валялось тут же на земле.

Автоматчик заявил, что хата занята и наши старики могут убираться куда хотят. Качанов привел Тимошкова и старшину. Тем после длительных переговоров удалось вызвать на крыльцо двух лейтенантов, которые, не заметив на Тимошкове никаких знаков отличия, вернулись в хату. Отделению Качанова пришлось ночевать кое-где.

На следующий день майор Харламов, узнав эту историю, пошел к лейтенантам и предложил им освободить хату. Те сказали, что через час уходят совсем, и майор Харламов уехал. А лейтенанты со своими автоматчиками продолжали спокойно занимать хату.

Дня через три среди ночи явился для проверки документов капитан в сопровождении нескольких автоматчиков. И тут выяснилось, что в Малых Василевичах живут человек 20 солдат и офицеров совершенно неизвестно зачем. Или они возвращались в свои части, но, имея сухой паек, медлили, или направлялись в другие части и осели, словом бездельничали. На следующий день нам было предоставлено несколько освободившихся хат, в том числе и та, которую занимал раньше Качанов.

Наконец приехал из Коробков на автомашине капитан Пылаев. Он сказал, что Днепровский рубеж был благополучно сдан, хотя 75 % траншей обвалились. Обратившись ко мне, он со злостью добавил:

— Твои траншеи обвалились! А впрочем, сдача происходила в основном не в поле, а за столом, между двумя стаканами самогона.

Ольга Семеновна, чувствуя, что Пылаев привез всякой децзаготовительной снеди, сразу повеселела, а то она все время пребывала в дурном настроении и даже плакала. Пылаев намекнул, что привез с собой не только снеди, но и кое-какой жидкости. И мы собрались впервые за это трудное время попить, послушать гитару и попеть.

И вдруг уже вечером явился курьер прямо от начальника инженерных войск армии полковника Дугарева с приказом:

«Немедленно выступить всей ротой в район большака на Мозырь против деревни Искра. В 7.00 у такого-то мостика вас будет ожидать капитан такой-то. Он вас поведет на работу. Невдалеке есть брошенные немецкие землянки».

Такой приказ мы получали впервые. До Искры было 10 километров. Да, надо было немедленно идти будить бойцов.

Пылаев сказал, что примет командование ротой завтра, и завалился спать. В час ночи мы выступили. Накрапывал дождик. Тьма была кромешная. Направо и налево рос лес. Я шагал впереди с компасом в руках. Подошли к какой-то разрушенной деревне. Никого там не нашли. Верно ли мы идем и какая это деревня — Искра или другая? Двинулись дальше и вскоре вышли на дорогу, идущую по насыпи через болото. Мы поняли, что это и есть большак на Мозырь. Куда идти — направо или налево? Повернули наугад направо и через километр увидели доску с надписью: «Дальше не ходить! Неприятель просматривает». Мы повернули по большаку в другую сторону и в конце концов набрели на брошенные немецкие землянки.

Начало светать. Тимошков взял двух бойцов и отправился еще дальше по большаку искать злополучный мостик и на нем капитана такого-то. А мы приступили к ремонту землянок: поставили предусмотрительно принесенные с собой самодельные железные печки, из еловых веток начали плести щиты для дверей, поправлять нары и настилать поверх них хвойный лапник.

Подъехал Пылаев верхом на Ласточке, выбрал одну землянку почище для себя и для нас четверых командиров взводов. Плотники нам оборудовали из жердей более или менее сносные топчаны.

Посланец от Тимошкова пришел только в 10 утра. Мы немедленно подняли роту и повели ее на место будущих работ. Оказывается, мы должны были настилать лежневку на большаке по осевшей в болото насыпи.

1-й и 2-й взвода мы поставили строить саму дорогу. Земля промерзла, и прорубать ломами долевые канавки для толстых лежней было трудно. Поперек дороги поверх лежней бойцы настилали одна к одной жерди, которые крепились у краев колесоотбойными брусьями, соединенными кое-где железными штырями и скобами.

Впереди с ломами шли наши «богатыри» — братья Ремневы, Секач, Денисенко, Кузьмин, Бучнев. Каждый прорубал свою дорожку, плотники подтесывали лес, остальные подносили бревна и жерди и укладывали их, девушки засыпали песком готовые участки дороги. Помкомвзвода Харламов ходил с палочкой и ругался. Работа спорилась, хотя все излишне суетились.

А 3-й и 4-й взвода заготовляли лес тут же по краям дороги и подносили его. Но лес-то рос по болоту. Для его доставки приходилось настилать специальные мостки, и все равно рубщики постоянно попадали по колена в воду. Тимошков и Толстов предпочитали руководить издали с сухого места.

Днем приехал полковник Дугарев и покачал головой, что мало сделано. Я в это время по оси будущей лежневки расставлял сосновые вешки. Полковник Дугарев подошел к одной из них и надломил у нее макушку.

— Завтра, в 12 ноль-ноль приеду проверять. Чтобы дорога была готова до этой вешки, иначе… — Полковник не досказал, что будет иначе, но мы и без того поняли, что должны выполнить его приказ, как боевое задание.

Кончили мы с наступлением темноты, хотя до надломленной вешки оставалось еще ужасающе далеко. Усталые, мы пошли к своим землянкам.

Предыдущую ночь мы не спали, поэтому Тимошков, Толстов, Эйранов и я, наскоро выпив по стакану самогону, привезенного Пылаевым, моментально уснули.

Утром пошли на работу еще в темноте. Бойцы вкалывали почти не разгибаясь. Лишь один раз мы разрешили им закурить. И все же… О, ужас, ужас! Одиннадцать часов, а до надломленной вешки остается еще метров 40. Что делать? Что делать?

— Может быть, полковник Дугарев еще не приедет? — сказал Виктор Эйранов. Нет, на такое надеяться было нельзя.

— А если… — сказал я и запнулся.

Впоследствии Виктор назвал мою идею гениальной.

— А если… вешку переставить поближе? — промолвил я тихим голосом.

Сказано — сделано. Я решительно подошел к надломленной вешке, выдернул ее и переставил на 37 метров.

В 11.57 подкатил виллис. В 12 ноль-ноль полковник Дугарев вместе со мной и с Виктором подошел к вешке, возле которой наши бойцы настилали жерди. Он многозначительно кашлянул, молча прошелся по всей трассе, ткнул пальцем в двух местах на щели между жердями, молча сел в машину и укатил. Он нам ничего не сказал, но мы поняли, что ему понравилось и качество, и количество работ.

Так был выполнен точно в срок боевой приказ командующего инженерными войсками 48-й армии полковника Дугарева.

Когда мы окончили работу на большаке, нас перебросили на строительство другой дороги перпендикулярно первой, идущей непосредственно на передовую.

Эта дорога шла через лес, росший по болоту. Каждое более или менее сухое место там было занято землянками различных подразделений. Выходила дорога к деревне Ола, от которой до передовой считалось всего 1,5 километра.

В то время в «Правде» было опубликовано сообщение комиссии по расследованию преступлений гитлеровцев о том, что в 1943 году эсэсовцы неожиданно окружили деревни Искра, Мормаль и другие (названия их не помню), арестовали всех их жителей, все больше женщин и детей, привели их в деревню Ола, затиснули в хаты, заперли двери, а хаты подожгли. Тех, которые пытались бежать через окна, расстреливали из пулеметов. Всего погибло до 4000 человек.

Добавлю от себя. Ола была деревня в 20 дворов, затерянная среди лесов и болот Полесья. До ближайшей деревни Искра насчитывалось 7 километров. Жители окрестных населенных пунктов кормили и поддерживали партизан, и за это гитлеровцы и совершили свое страшное преступление.

Когда наступающие части 48-й армии заняли эти места, то нашли горы обугленных трупов. Их похоронили на холме и поставили большой деревянный памятник. Я его видел.

Наша рота должна была через Олу построить дорогу. Мы решили провести ее не по прежнему низкому месту, а повыше, прямо по пожарищам хат. Стали разбирать остатки обугленных срубов, засыпать подполы, мостить полотно кирпичами от разрушенных печей.

Так уж повелось с начала войны, что солдаты в поисках картошки всегда залезали в подполы сожженных домов. Залезли и тут. И в одном из подполов обнаружили несколько обугленных трупов, в том числе и детский — лет шести — не то мальчика, не то девочки. Ноги, туго обвязанные онучами с лыковыми лапоточками, почему-то уцелели. Другие трупы превратились в груду обугленных костей, даже нельзя было сосчитать — сколько же народу тут погибло. Эти кости мы снесли к памятнику и похоронили вблизи него.

Мне пришлось случайно попасть в Олу через месяц, когда весна расцвела, трава зазеленела. Невдалеке от памятника я увидел яблоню. Дерево погибло, обуглилось, уцелела одна боковая ветка, вся осыпанная бело-розовыми цветами. В своей книге «Сказания о белых камнях» 25 лет спустя я описал и эту ветку, и детский трупик с уцелевшими ножками в лаптях.

Возвращаюсь к прерванному рассказу.

Наши землянки представляли из себя целый городок, который выстроили еще немцы. Постепенно мы улучшали свои жилища, оборудовали баню, парикмахерскую, столовую, конюшню. Неизвестно откуда достали доски для дверей и столов, стекло, железные печи, дымоходные трубы.

Наша землянка, в которой помещались Пылаев и мы, 4 командира взводов, была самая комфортабельная. Жердевые, похожие на фортепьянные клавиши топчаны мы заменили дощатыми с изголовьями. Пол был выстлан сосновыми жердями, а стены еще немцы забрали жердями березовыми, поставленными вертикально одна к одной. По вечерам зажигались две лампы, сделанные из гильз 76-миллиметровых снарядов, сплюснутых у конца, фитиль изготовлялся из обрывков старых шинелей, а в бензин, во избежание вспышки, насыпалась соль. От тепла печки березовые жерди начали прорастать длинными бледно-зелеными ветвями. При мерцающем свете ламп наша землянка напоминала заколдованный березовый лес.

Находясь по 12 часов на работе, за день мы очень уставали и ложились спать рано.

Однажды Пылаев нам сказал:

— Подождите ложиться. Возможно, приедет начальство с дамами.

Часов до 10 мы поклевали носами, не дождались и легли, потихоньку от Пылаева договорились не вставать ни в коем случае, даже если явится сам Богомолец.

В 11 часов подкатила машина и в землянку ввалились майоры Елисеев, Харламов и Сопронюк, а также дамы — ППЖ Елисеева небезызвестная Анечка и ППЖ Харламова врачиха нашего ВСО калмычка с приплюснутым лицом Санжиева. У нашего высоконравственного замполита, только недавно отделавшегося от триппера, ППЖ еще не завелась.

Мы лежали, закутавшись в одеяла с головой.

Дамы недовольно фыркали, Пылаев недовольно покашливал, майоры угрюмо молчали. Потом все поднялись и уехали, захватив с собой Пылаева.

С тех пор он никогда не останавливался вместе с нами. Ему строили отдельную землянку, в которой он иногда веселился с господами офицерами, не приглашая нас — беспогонников. Кастовая и классовая отчужденность офицерства обозначалась все резче.

От нашего земляного городка до передовой считалось 4 километра. Фактически, никакой передовой не было, просто труднопроходимое болото шириной в километр отделяло нас от немцев. На высотках сидели немцы, а наши располагались среди кустарника отдельными группами автоматчиков человек по пять, иногда со станковым пулеметом.

Обычно на передовой бывало тихо, только изредка взрывался снаряд или начинал токотать прочищаемый пулемет. Ежедневно высоко в небе безнаказанно пролетал немецкий разведчик — двухвостая «рама» — Фокке-Вульф.

Как-то, в поисках командира одной части, ничего не подозревая, я дошел до самой передовой, но тут меня остановили автоматчики, сказав, что дальше засели немцы.

Раза два я видел, как проводили или провозили немецких пленных — языков. И немцы, пользуясь легкостью перехода через передовую, заходили далеко к нам в тыл и забирали от нас языков. Поэтому по приказу командования по всем земляным городкам расхаживали часовые, а возле нашей командирской землянки бессменно всю ночь стоял часовой, подтапливавший нашу печурку.

К нам в роту прибыло пополнение — выздоровевшие раненые. В 1-й взвод попало 10 человек, из которых мы сформировали отделение во главе с сержантом Пяткиным. В числе бойцов был старик Недюжин с двумя орденами Красной Звезды и двумя медалями «За отвагу». Он заслужил свои награды, вытаскивая раненых с поля битвы. Мы им очень гордились. Четверть века спустя я его вывел под именем колхозного овощевода Ильи Муромца в своей повести «Тайна старого Радуля».

Только мы обжились в своих землянках, как начальству было угодно переправить нас за 4 километра в деревню Искра, а наше место заняла 3-я рота. Переселялись мы со своими дверями, окнами, печурками и прочим, что в мирной обстановке при переездах на другую квартиру оставляется на месте.

В нашей бывшей командирской землянке вскоре произошел несчастный случай. В 3-ю роту зачем-то приехал главный бездельник в ВСО начальник Особого отдела старший лейтенант Чернов. Он сел вечером с командиром 3-й роты капитаном Даркшевичем пить чай, вынул револьвер и стал его чистить. Револьвер выстрелил, пуля попала Даркшевичу немного выше колена и перебила кость. Раненый был отправлен далеко в тыл в госпиталь, а после выздоровления демобилизовался и вернулся работать в Главгидрострой.

Когда в 1946 году я демобилизовался, то зашел в то учреждение, где и я также служил до войны, и встретил там Даркшевича, хромого с палочкой. Мы многое с ним вспоминали, но он меня попросил, чтобы я не проговорился, как его ранило; он всем рассказывал, что был ранен во время «инженерной разведки» на нейтральной полосе.

Обычно при таких несчастных случаях, как с Даркшевичем, Особый отдел производит следствие, выясняет, как и при каких обстоятельствах произошло, да какое социальное происхождение обвиняемого и т. д., а тут дело сразу прикрыли и все. Пылаев с нами потом иронизировал на эту тему и даже пытался сочинить песенку, но, видно, побоялся.

И. о. командира 3-й роты был назначен инженер-фортификатор Крылов, которого вскоре сменил выздоровевший старший лейтенант Терехов. К сожалению, он не смог ужиться с майором Елисеевым и вскоре был переведен в штаб УВПС-25, где в звании капитана пробыл всю войну на кабинетной работе. Так поступили с человеком, который благодаря своей энергии, порядочности, знаниям мог бы стать крупным руководителем. Недавно я его встретил на улице. Он стал доктором технических наук, преподавал в вузе.

Возвращаюсь к прерванному рассказу.

В Искре привезенные с собой окна и двери пригодились для ремонта пустых домов. Из жердей и досок мы оборудовали нары и поселились более или менее сносно.

Жителей там не было, их сожгли немцы в Оле. Чудом уцелели только двое мальчишек, живших в погребе. Я к ним подходил, пробовал с ними заговаривать, но никакого толку не мог от них добиться. Они так одичали, что едва ворочали языками и не смогли назвать своих имен. Виду них был страшный — покрытые корой грязи, все в лохмотьях и болячках, усыпанные вшами. В том погребе оставалась картошка, они ее пекли и ели. Интересно, что с ними потом сталось?

И наши бойцы раскапывали в Искре картофельные ямы. Эта картошка служила нам хорошим подспорьем, хотя мы получали полный фронтовой паек. Продукты, кроме круп, были исключительно американского происхождения — свиная тушенка, сушеные, так называемые «рузвельтовы», яйца, совсем не сладкий тростниковый сахар. Все это нам осточертело еще больше печенья. О децзаготовках в этих разоренных краях нечего было и думать. Иногда в командирскую столовую попадала свежая рыба, которую глушили наши бойцы в недалекой Березине.

Возле Искры мы опять строили жердевые лежневки. Работать было легче — и бойцы применились, а главное, наступила весна, оттаяла земля, засветило солнце, и можно было сдать ломы в кладовку.

В самый день Пасхи, встав утром, мы увидели разбросанные повсюду красного цвета мины с крылышками. Мы еще посмеялись, вот дураки немцы скинули их с самолетов, а они не взорвались.

Мы отправились на работы, и вдруг среди дня поднялась ожесточенная стрельба. Оказывается, эти немецкие штучки были мины-бабочки замедленного действия, которые принялись рваться.

В нашей роте двое бойцов были ранены и погиб кузнец Клюшников, которому осколок попал в лицо. Клюшников к нам в роту попал недавно, но мы его сразу оценили за кузнечное мастерство, за энергию и за веселый характер. Только за три дня до своей гибели он сумел разыскать в болоте разломанную немецкую походную кузницу, починил ее и стал ковать для лежневок скобы и штыри. Этот ценный, столь необходимый для саперов станок на ножном приводе прошел с нами всю войну, и мы много раз вспоминали покойного кузнеца.

В 20-х числах апреля меня неожиданно вызвали в Шацилки в штаб нашего ВСО на рекогносцировку новых рубежей. На этот раз я пошел с большим удовольствием — очень уж осточертело однообразное и напряженное строительство лежневок. Взял я с собой трех молодых бойцов — Ваню Кузьмина и Федю Бучнева из 1-го взвода и Пашу Жаркова из 3-го.

В Шацилках нам предстояло получить на 10 дней продукты. Я отправился к помначу ВСО по снабжению капитану Эйранову. Выпросить у него что-либо лишнее было совершенно невозможно, он бы и сыну родному отказал. Я осмелился только попросить заменить «рузвельтовы» яйца и крупу бочкой соленых огурцов. Эйранов разрешил, но потребовал с меня 5 рублей залогу за бочку. Зная бабскую любовь к соленому, я на эти огурцы твердо рассчитывал.

Во всей 48-й армии такого лакомства ни у кого не было, а ВСО им обладало, и вот откуда.

Еще на Саратовском рубеже по инициативе Зеге удалось приобрести в районе города Баланды целый совхоз. Назвали его «Подсобное хозяйство Победа», отправили туда для кормления нескольких начальственных жен, нескольких слабосильных и всех желающих обрести тихое пристанище.

Фронт двигался к западу, в подсобном хозяйстве пахали, сеяли, жали и собирали в житницы. Раз в месяц туда переводилась зарплата. Дважды, еще на Донском рубеже, мы получали по несколько вагонов гнилых из-за месячного пути соленых огурцов, которые тут же выбрасывали. Расстояние до подсобного хозяйства с каждым месяцем увеличивалось, и мы все, кроме бухгалтеров, о нем уже успели забыть.

И вдруг сюда в Полесье на станцию Шацилки наряду с вагонами, доставившими в 48-ю армию снаряды, мины, войска, бензин, американские продукты, пушки и танки, прибыли в адрес 74-го ВСО два вагона с солеными огурцами и притом отличного качества.

Отправившись на рекогносцировку, я очень быстро сменял у крестьян огурцы на картошку из расчета котелок огурцов на ведро картошки, у солдат мы меняли их на свиную тушенку и на хлеб, а пустую бочку выменяли на большой кусок сала.

Вернувшись в ВСО по окончании рекогносцировки, я встретил майора Елисеева. Тот меня упрекнул — почему я к нему не подошел, когда получал продукты, он бы сумел дать нам кое-какой добавок.

Я ему рассказал, как менял огурцы. Он меня подробно расспросил, однако в шутку предупредил, чтобы комбинация с бочкой не дошла бы до Эйранова. В тот же день он издал приказ организовать в широком масштабе обмен огурцов с местными жителями и с воинскими частями.

Рекогносцировкой руководил мой давнишний знакомый по Старому Осколу работник УОС-27 капитан Фирсов. Рекогносцировать, на этот раз совершенно самостоятельно, должны были представители нашего ВСО: старший лейтенант Американцев, Некрасов и я. Каждому досталось по два БРО.

Мне пришлось ехать на крайние южные. Забрав необходимые материалы, соленые огурцы и прочие продукты, я выехал со своими тремя бойцами за 8 км в деревню Затон.

Мы начали в самый разлив Березины, и вся территория обоих БРО, за исключением нескольких островов, была залита водой. Работы мы начали с постройки плота, который сооружали два дня. У нас не было ни одного гвоздя, и все бревна мы связывали лыком. Спустили плот в воду и шестами принялись отпихиваться.

От острова до острова расстояния я определял на глаз, направления азимутов брал по компасу и размещал огневые средства на незалитых высотках. Плавание на плоту по протокам занимало много времени. Первые три дня мы плавали без особых приключений, только что застревали на мелях и в затопленных кустах. На четвертый день как раз посреди широкой протоки лыковые связки на плоту неожиданно лопнули, бревна разошлись и мы очутились по грудь в воде. Держа над головами топоры и бумаги, мы побрели к берегу, выбрались на травку, кое-как обсушились и принялись сооружать второй плот.

Жили мы вчетвером в одной хате. У хозяйки было пятеро своих детей и шестой восьмилетний приемыш, у которого немцы повесили мать. Я разговорился с мальчиком, он рассказал, что видел свою мать на виселице.

— У мамы сапог с ноги упал, — говорил он, — и мы его не нашли, а другой сапог бабушка сама сняла и принесла домой.

К 1 мая я закончил рекогносцировку и вернулся обратно в роту. Рота без меня переехала из Искры и обосновалась в лесу в двух километрах от Шацилок.

За несколько дней наши выкопали целый земляной городок — свыше 30 землянок. Пылаев сам все распланировал. Землянки располагались крестом по четырем улицам, согласно четырем взводам. На перекрестке высилась отдельная роскошная капитанская землянка, в которой Пылаев наслаждался со своей Лидочкой, недавно приехавшей из Коробков.

Дорожки были вычищены, посыпаны песком. У главного входа под красивой аркой, сплетенной из молодых сосенок, стоял часовой. Всюду к деревьям были прибиты указатели с надписями.

Помкомвзвода Харламов мне приготовил отдельную маленькую землянку, в которой было бы очень хорошо жить, если бы не комары. С наступлением тепла они набросились на нас неисчислимыми полчищами, налетали сотнями, тысячами, миллионами и доводили нас до исступления. Большие дымные костры из хвои, разводившиеся между землянками, помогали мало. Приходилось беспрерывно отмахиваться. Вечером перед тем как лечь спать я быстро отворял дверь в свою землянку, вскакивал внутрь и еще быстрее захлопывался. Однако десятка два комаров успевало за мной влететь, и я засыпал спокойно лишь после их уничтожения.

Рота занималась устройством траншей на только что отрекогносцированных рубежах. Грунт был песчаный, и потому все траншеи приходилось оплетать хвоей. Они получались очень красивыми.

Я подошел к «Доске показателей» и с огорчением увидел, что 1-й взвод стоит на последнем месте. Без меня Харламов показывал только погонные метры траншей, не учитывая всякие поправочные коэффициенты — подноску леса свыше чем на 50 метров (попробуйте-ка проверьте!), выравнивание бруствера и многое другое. На следующий день показатели взвода начали подниматься, и вскоре он занял первое место. Словом, надо уметь составлять сводки.

В роте была организована выгонка дегтя для нужд всей 48-й армии. Гнали на бывшем моем самогонном аппарате круглосуточно путем сухой перегонки березовой коры. В день прибытия в роту я с большим интересом осмотрел все производство.

И тут у меня произошел спор с тремя другими командирами взводов. Когда я пришел к ним в землянку и поделился своими впечатлениями о дегтеперегонном заводе, они меня подняли на смех, дескать, ничего тут нет интересного, и они даже не видели установку.

Я ответил, что надо интересоваться всем, чего не знаешь, и всегда стремиться учиться.

А они возражали, что практически знать о перегонке дегтя им совершенно ни к чему, и так и не пошли поглядеть на завод.

Спор этот перешел на принципиальную основу и дошел до майора Харламова, который всецело меня поддержал. Вообще-то в жизни знание производства дегтя мне пока еще не пригодилось. А может быть, я когда-нибудь вставлю описание перегонки в свою новую повесть или проконсультирую другого писателя.

Недолго мне пришлось руководить взводом. Числа 10 мая снова меня вызвали на рекогносцировки уже 2-го тылового рубежа.

На этот раз Пылаев мне дал 8 бойцов, в том числе трех плотников во главе с одним из наших лучших мастеров Алешиным. Одновременно с рекогносцировками я должен был попытаться организовать по деревням децзаготовки.

Капитан Фирсов поручил мне самостоятельно отрекогносцировать БРО № 118 Еланьг и два отсечных. Когда мы с ним проходили, намечая передний край, неожиданно выскочил заяц. Фирсов выстрелил в него из револьвера, и заяц, кувыркнувшись, упал мертвым. Выстрел был исключительный: перебив заднюю ступню, пуля вошла в ляжку, вновь вышла, вошла в живот и вновь вышла из шеи. Заяц был зажарен на сале, и все мои бойцы, капитан Фирсов и я с удовольствием его уничтожили.

Из всех моих рекогносцировок БРО № 118 получился самым удачным. Фирсов возил схему в УОС-27, и там особо отметили размещение рот и всех огневых средств.

Впоследствии этот БРО строил не я, а Тимошков. Каждый вечер после работы мы ходили с ним вдвоем, уточняя посадку позиции и направление отдельных фасок траншей. Все наше начальство приезжало любоваться фортификационными достижениями, но не моими, а Тимошкова.

Я не зевал с добыванием продуктов. Мои бойцы меняли огурцы на картошку. Плотники за молоко выполняли разные мелкие работы. А вскоре в соседней деревне Хуторок удалось подрядить строительство хаты за телку, за картошку для роты и за полный стол с молоком и с мясом для всех нас восьмерых.

Мы переехали в ту деревню. Строили хату пятеро, а я с Ваней Кузьминым и Пашей Жарковым ходили за 7 километров рекогносцировать рубежи. После трудового дня жирный хозяйский борщ казался особенно вкусным.

Материалы я обрабатывал в том же Хуторке, дважды отправлял подводы с картошкой, со второй подводой ушел обратно в роту, а плотники еще оставались на стройке.

Вышел приказ командующего 48-й армией генерал-лейтенанта Романенко об откомандировании в распоряжение 74-го ВСО целого 92-го Запасного полка, солдаты которого должны были под нашей командой копать траншеи.

Запасные полки формируются из вновь мобилизованных и из солдат, вернувшихся из госпиталей. Месяц-другой их обучают, затем направляют в строевые части. Поэтому состав солдат и сержантов в Запасном полку все время меняется, а состав офицерский остается более или менее постоянным.

Командир 92-го Запасного полка полковник Лошаков был толстый, усатый, вроде Тараса Бульбы, и славился как хозяйственник, он возил с собой настоящий скотный двор с коровами и овцами и даже птичник. Возле расположения его штаба паслось стадо и ходили куры и гуси, поэтому кормили в его полку очень хорошо.

Пылаев поручил Тимошкову с ротой пулеметного батальона Запасного полка строить 118-й БРО, а мне с двумя ротами минометного батальона строить соседний БРО — № 117. В помощь мне был дан помкомвзвода Цурин.

Я привел 400 бойцов в деревню Еланы, на автомашине были доставлены лопаты и топоры. У Тимошкова сразу завязались дружеские отношения со старшим лейтенантом командиром роты, они и поселились вместе. А мой комбат — капитан, как увидел меня беспогонника, так повернулся ко мне спиной и не стал даже разговаривать со мной.

А ведь я вместе с Цуриным должен был руководить работами, расставлять чужих бойцов, и офицеры должны были меня слушаться беспрекословно. Замполит и старшие лейтенанты — командиры рот тоже со мной не считались. Все четверо на двух пролетках с утра уезжали в соседнюю деревню к каким-то бабам.

Ну, а следом за командирами и бойцы, совсем не желавшие копать в комарином царстве, относились к работе просто с ненавистью. Только два молодых лейтенанта — командиры взводов и старший сержант — парторг — слушали мои указания. С их помощью была сооружена доска показателей, в которую я каждый вечер вписывал цифры выработки по взводам. Эти цифры заставляли командиров взводов кое-как поддерживать дисциплину и невольно подстегивали их.

А вот с кем я сразу сдружился, так это со старшиной. Выручили меня все те же соленые огурцы. Я ему дал 10 килограммов, а он меня поставил на довольствие в офицерскую столовую, где обеды были просто превосходными. Свою свиную тушенку и «рузвельтовы» яйца я спрятал про черный день.

Копали солдаты плохо: и вкривь и вкось. Я предвидел нагоняй от Пылаева. Тут явилось новое лицо — вновь назначенный к нам в роту инженер-фортификатор лейтенант Ледуховский, которого я немного знал раньше в штабе УВПС-25.

Поджарый, постоянно болевший желудком и поэтому раздражительный, да еще самонадеянный и недалекий, был он раньше железнодорожником, с высшим, однако, образованием. Под его нудным руководством мне пришлось провести всю войну.

Придя на работы, он не стал слушать моих жалоб на ненормальную обстановку, не пошел смотреть траншеи, а моментально увел меня вглубь леса, хотя я предупреждал его, что без меня копать будут еще хуже.

— Пустяки, Цурин один справится, — отвечал он.

Чем дальше мы углублялись с Ледуховским в чащу леса, тем непроходимее становилось болото. Мы вскоре убедились, что Некрасов, рекогносцировавший БРО № 117, испугавшись болота, самым бессовестным и преступным образом сжулил и начертил траншеи только на бумаге. А фактически расстояние до следующего БРО № 116 оказалось не 300 метров, как на схеме, а не менее двух километров. Надо было немедленно, не дожидаясь приказа свыше, заполнить новой рекогносцировкой образовавшуюся брешь между двумя БРО. И естественно, Ледуховский, не знавший этого дела, не мог с этим справиться один. Два дня ходили мы с ним по невероятной трущобе и болотам, выбирая передний край нового БРО — № 117а. Выбрали, и, не дожидаясь утверждения, я поставил бойцов на работу. Но копать в воде было невозможно, поэтому через 200–300 метров мы воздвигали земляные крепости — пулеметные позиции со стрелковыми ячейками, забранные сосновыми жердями. А перед этими позициями на протяжении всех двух километров я приказал устроить лесной завал шириной в 50 метров.

10 гектаров великолепного строевого сосняка сокрушили солдаты за несколько дней. Треск и шум стояли в лесу, когда падали деревья. Солдаты их валили с азартом, с яростью. Русская душа любит крушить и разрушать.

Много раз после войны я вспоминал: сколько же за те годы и притом совершенно зря погубил я лесу!

Дня через три прискакал на своей Ласточке Пылаев и сейчас же набросился на меня за плохие траншеи и начал ставить в пример работу Тимошкова.

Я оправдывался, говорил, что Ледуховский уводил меня на рекогносцировки.

— А зачем ты такого дурака слушаешь? — кипятился Пылаев. — Ты знаешь, твое место здесь. Пускай бы он один и забивал колышки.

Я пожаловался Пылаеву, как комбат, замполит и оба комроты наплевательски относятся к работам. Отсюда и плохое качество и низкие темпы.

Пылаев при мне написал рапорт майору Елисееву. А через два дня в Еланы приехал подполковник — начальник штаба Запасного полка. Он попал как раз в санитарный день, когда все мылись в бане и стирались, а на работу никто не вышел, а господа офицеры гуляли в соседней деревне. Он выгнал бойцов из бани, отыскал комбата пьяного и устроил настоящий разгром. Комбат был снят с должности, замполит и оба комроты получили выговоры.

В тот же вечер явился новый комбат — капитан, который сразу вызвал меня к себе и спросил:

— Скажите, кто вам мешает и что вам мешает?

Я ему рассказал все откровенно, однако похвалил двух лейтенантов и парторга. Он тут же вызвал всех офицеров и приказал им выполнять фортификационные работы, как боевое задание, а мои приказы исполнять беспрекословно.

На следующий вечер, припомнив все, что знал, я прочел офицерам лекцию по фортификации. Меня слушали с большим интересом, задавали много вопросов. Беседа затянулась до глубокой ночи.

Темпы работы сразу резко повысились, и отношение ко мне переменилось. Но так продолжалось лишь три дня. На четвертый, только мы было приступили к работам, как прискакал верховой с приказом немедленно уходить.

— Как, что, почему? — спрашивал я.

— Уходим совсем. Прощайте, — отвечал, улыбаясь, комбат.

А уже взвода строились. На меня никто не обращал внимания.

Я побежал в расположение своей роты и прямо направился в землянку к Пылаеву. Там сидели все наши командиры.

— Ну вот, и второй тут, — засмеялся Пылаев.

Оказывается, только что явился Тимошков с таким же известием.

— Но почему так неожиданно? В чем дело? Что за безобразие? — горячился я.

— Дай-ка ухо, — сказал Пылаев. Я нагнулся. — На днях начнется наше наступление, — шепнул он мне.

Я так и прикусил язык.

В тот же вечер пришел приказ майора Елисеева — всей роте двигаться по определенному маршруту на север километров за 80 под город Рогачев. В другом конверте была бумажка от майора Харламова — откомандировать меня в расположение штаба 74-го ВСО для сдачи Березинского рубежа.

Я аж зубами заскрежетал.

— Ладно, — сказал Пылаев, — мы завтра рано утром стронемся с места, а записку о тебе будто бы и не получали.

В 6 утра двинулись мы в поход, прошли километров 15 и остановились на дневку. В ожидании обеда я разлегся под кустом. Вдруг меня вызвал Пылаев. Тут же стоял, держа под уздцы коня, верховой из штаба ВСО. Пылаев протянул мне бумажку. Я прочел: «Вторично приказываю вам немедленно направить командира взвода Голицына в расположение штаба 74-го ВСО для сдачи рубежа». И подписал ее майор Елисеев.

— Ничего не могу поделать, — сказал Пылаев. — Оставляй вещи у нас, поезжай сдавать и поскорее возвращайся.

Понурив голову, поплелся я обратно в Шацилки пешком и застал в штабе ВСО только пом. начальника по снабжению капитана Эйранова и нового начальника штаба старшего лейтенанта Семкина, а также двух чертежников. Столы были завалены исполнительными схемами и ведомостями по тем БРО, какие наши успели выстроить.

Семкин был детина огромного роста, 110 килограммов весу, громогласный и самоуверенный инженер. Впоследствии почему-то с него сняли погоны, не за социальное ли происхождение? Он был назначен начальником сдаточной комиссии, а я членом. Он мне показал на груду бумаг. Придется сверить формулярные ведомости со схемами, проверить пояснительные записки, все проинвентаризировать, а листов было больше тысячи…

Ужас, ужас! Я схватился за голову. С двумя помощниками я просижу тут минимум неделю. Я понимал, что запоздаю, что пропущу самое-самое главное и захватывающее.

Стиснув зубы, я принялся за писанину и просидел над бумагами до глубокой ночи. Утром встал рано и опять углубился в цифры.

В обед вместе с обоими чертежниками я отправился на часок с котелком за земляникой. Тут же в мелком сосняке оказалась ее целая россыпь, притом такой крупной, что котелок мой стал быстро наполняться.

Было жарко, солнышко светило, но откуда-то доносился трупный запах. Я оглянулся и увидел среди земляники труп нашего солдата, одетого по-зимнему. Он потерял весь человеческий облик и кишел червями и жуками. Я пожалел, что его новые валенки совсем испортились, и пошел дальше собирать ягоды.

Полный котелок я принес капитану Эйранову, который жил в той же землянке, где и я, но в другой комнате.

— Сергей Артемьевич, я хочу вас угостить тем, чего у вас нет.

— Благодарю, и я вас тоже угощу, — ответил он и встал.

Я затрепетал, решив, что он собирается угостить меня спиртом. А я так давно не пробовал никакого алкоголя.

Увы, он поставил на стол сахар и банку американского сгущенного молока. Мы сделали чудесную кашу из давленой земляники.

Разговорились, вспоминая, сколько времени находимся вместе. Я ему сказал, что его сын Виктор самый близкий для меня человек.

Когда после войны мы с женой пришли к Эйрановым, Сергей Артемьевич напомнил мне о том разговоре и сказал, что был тогда очень тронут. Несколько лет назад он скончался.

А тогда доели мы с ним землянику и разошлись. Он обещал после сдачи рубежа доставить меня на автомашине в роту.

Вечером из штаба 48-й армии прибыл капитан Фирсов и сказал, что надо немедленно везти туда все материалы. Наши рубежи сейчас никого не интересуют, и сдаточный акт подпишут не читая.

Оставалось только сложить все бумаги и перевязать их веревочкой. Фирсов и Семкин поехали в Якимовскую слободу. А я? Я был свободен! Ура!

Побежал я к Эйранову. Он мне сказал, что на следующее утро едет машина в ту деревню, где расположился штаб ВСО.

Мы выехали в 5 часов утра. Ветер шевелил мне волосы. Я сидел в кузове машины, глядел на зеленые березовые рощи, на синюю Березину. На душе у меня было легко…

К обеду приехали на место. Оказалось, что до нашей 2-й роты было еще 25 километров, она расположилась где-то у самой передовой. Мне бы, расспросив дорогу, тут же двинуться пешком, а я встретил майора Сопронюка, который сказал, что пешком идти нечего, что он на следующее утро едет к Пылаеву и меня захватит.

Утром я проснулся рано. И сразу понял, что непростительно прозевал, что опоздал на несколько часов.

Лесные дали на западе покрылись багровыми тучами, и там вдали гудело, гремело и перекатывалось. Но это не был беспорядочный хаос отдельных, не связанных между собой звуков. Нет, слышалась стройная, могучая и радостная симфония…

Мы не стали завтракать. Майор Сопронюк приказал ехать как можно скорее. Мы сели — он в кабину, я в кузов, и машина помчалась.

Мощные звуки артиллерийской подготовки нарастали, близились. Ну почему я не там? Издали было плохо слышно, а из-за сплошного темного дыма я ничего не видел.

Тут новые богатырские аккорды раздались сзади на востоке. Я оглянулся. Как в Москве на Первомайском параде, только грандиознее и внушительнее, ровными десятками летели на запад эскадрильи бомбардировщиков. Одни девятки скрывались в дыму, другие появлялись с востока. Сбросив свой смертоносный груз, самолеты возвращались обратно, вновь летели. Я попытался считать — одна, две, три эскадрильи… двенадцать… пятнадцать… двадцать одна… Если помножить на девять, сколько это будет? Ого, больше двухсот! И это только вблизи меня!

А дымный запад гремел, колыхался и дрожал, радостно и призывно, как невиданный оркестр в тысячу различных музыкальных инструментов.

Так, 23 июня 1944 года, ровно через три года и один день от рокового часа нашествия гитлеровских полчищ, началось наше историческое наступление на Бобруйск, Минск и далее на Западную Белоруссию и на Польшу.

Глава семнадцатая

Вперед по дорогам Восточной Белоруссии

Действительно, оборвал на самом интересном месте!

Сейчас вспоминаю — почему бросил. Соблазнил меня глубокоуважаемый мною человек, одна из самых светлых и благородных личностей, каких я знал. Это — доктор филологических наук, театральный критик, бывший священник и бывший, как это ни удивительно, лишь до ежовщины заключенный и ссыльный, а позднее благополучно поселившийся в построенной его энергичной женой даче в Болшеве.

Таков был Сергей Николаевич Дурылин, который мне пообещал помочь пробиться в большую литературу и сулил мне «лавровые венки» и «золотые горы».

Стал я в немногие свободные часы после работы или на рассвете писать комедию «Московская квартира», писал в условиях командировок, в гостиницах и на частных квартирах, в ущерб сдельным и срочным заданиям, отказываясь от книг, карт и даже выпивок. Мучился я с этой комедией ужасно, носил разным важным или знаменитым дядям, по десять раз переделывал сцены капризов жены, желавшей остаться в московской квартире, и монологи благородного мужа, стремящегося то на строительство гидростанции, то в отстающий колхоз, то в передовой леспромхоз. Важные дяди поощрительно и любезно жали мне руки, многое обещали. Да попало мое затисканное детище в полосу бесконфликтности, а потом скончался дорогой и любимый Сергей Николаевич, и все полетело прахом, а я на этой «квартире» потерял целых восемь лет.

Далее пять лет в тех же невероятных условиях я работал над «Сорока изысканиями» и, наконец, кое-как выбрался на литературную дорогу, стал детским писателем, но военную тему не забывал, все время держал в запасе и сейчас вытащил на свет Божий.

Сел я за стол, а от военных времен прошло целых 28 лет, да незаметно подкралась ко мне старость, а с нею, как установили врачи, «атеросклероз сосудов головного мозга», а это значит, что я безнадежно забыл имена, события, очередность событий, названия географических пунктов, даты.

А сколько раз мой покойный дядя Александр Васильевич Давыдов и мой зять Всеволод Степанович Веселовский убеждали меня, что мои военные воспоминания — это самое лучшее, что я создал, и когда-нибудь ими будут зачитываться.

Но делать ставку на XXI век меня не устраивало, я хотел прослыть писателем при жизни. А в результате — сейчас не могу вспомнить и четвертой части того, что пережил во время самого насыщенного событиями последнего периода войны. Однако беру авторучку, сажусь за стол и попытаюсь углубиться в прошлое.

Остановился я, если читатель XXI века не забыл, на исторической дате — 23 июня 1944 года.

Майор Сопронюк и я еле отыскали нашу роту в шалашах, в кустарнике. Пылаев мне заметно обрадовался, говорил, какую великолепную симфонию артиллерийской подготовки, начавшейся ранним утром, я прозевал.

За первые два-три дня наступления на этом участке фронта наши войска почти не продвинулись. Наша рота проводила дорогу через болото. Лесу там не было, а рос сплошной непролазный лозняк. Гибкие прутья никак не поддавались топору, их приходилось срезать ножами. Плели фашины, то есть туго связывали прутья в длинные пучки, толщиною в талию. Пучки укладывали прямо в грязь, машины тотчас же втопляли их в трясину; мы валили новые и новые фашины, колеса их тотчас же забивали вглубь. Один из взводов помогал машины вытаскивать. Бойцы облепляли борта со всех сторон и под крики «раз-два — взяли!» — тащили.

Транспорт двигался туда и сюда, вскоре образовалась неимоверная пробка. Мы старались самозабвенно и неистово, проходившие воинские части тоже набрасывались на машины, но все же наш труд назывался «мартышкин».

Приезжавшее начальство материлось, но матом не всегда поможешь. Наконец догадались копать осушительную канаву, прибыла саперная часть и за два часа выкопала на целый километр в сторону. Впрочем, помогло и жаркое солнышко; словом, к вечеру пробка кое-как рассосалась.

Мы работали под неумолчный и грозный аккомпанемент нашей артиллерийской канонады; самолеты — также исключительно наши — летали стаями, однако далеко не всегда возвращались стройные девятки. Где-то на западе и не очень далеко, в воздухе и на земле шел беспрерывный бой. На запад двигались машины со снарядами, с таинственным грузом под брезентом, обратно возвращался порожняк или везли раненых.

Я лично работал на трассе лишь один день. В тот решительный для всей нашей страны момент я ужасающе не вовремя заболел. Сказалось огромное физическое напряжение того дня и моральное облегчение — наконец-то началось наше давно ожидаемое наступление.

Беспощадный озноб свалил меня, началась малярия, которая не была у меня с первых дней войны. К ночи поднялся сильнейший жар, потом пот. Наша «Чума» хотела меня отправить в госпиталь, а это означало, что я рискую свою часть потерять и попасть в какую-то совсем чужую. Я энергично воспротивился. И целых три дня пролежал в шалаше совсем один.

Пылаев объявил так называемую «тотальную мобилизацию», то есть все ротные придурки — портные, сапожники, кладовщики, все девчата, в том числе разные ППЖ, словом, все, за исключением трех-четырех работников кухни, были отправлены «на трассу».

Я так ослабел, что не мог даже головы поднять, мне все время хотелось пить, а некому было подать воды. И как всегда при малярии, меня охватило гнетущее состояние тоски из-за своей беспомощности, ненужности. «Все меня оставили, все покинули…» А комары вились вокруг моей закутанной головы тучей и не давали высунуть носа.

Между тем артиллерийская канонада все гремела и раскатывалась, небо гудело от множества самолетов.

К ночи наши приходили, валясь с ног от усталости. Верный Самородов уговаривал меня проглотить хоть что-нибудь, а я только с жадностью пил горячий чай из земляничных листьев, а от всякой еды отказывался.

На третий день малярия меня отпустила. Наши снимались с места. Был получен приказ двигаться дальше. Шатаясь, я побрел пешком вместе со взводом. Мы прошли мимо того болота, за три дня набитого фашинами и осушенного канавой и солнцем, переправились по понтонному мосту через Березину, прошли через город Рогачев. Населения там не было, до передовой считалось всего два-три километра, и людей заранее эвакуировали. Дома, маленькие и большие, были разрушены, иные сгорели. Мы прошли еще немного кустарником и попали на пойму реки Друть, где еще два дня назад шла передовая. Кустарник кончился, и на километр растянулся заливной луг, весь изрытый воронками, наполненными водой. По ту сторону луга текла маленькая речка Друть и высоко поднимался противоположный берег, так недавно бывший немецким.

Понятно, что наши долго не могли взять в лоб эту вражескую линию обороны. Несмотря на многие тонны снарядов, обрушенные на немцев, какой-нибудь один пулеметчик мог бы задержать целую дивизию, наступавшую по открытому лугу. Оборона была прорвана не здесь, а севернее и южнее, в частности, левофланговая 65-я армия прорвала через Искру и Олу.

Наша рота перешла Друть вброд, так как вода едва достигала щиколоток. Поднялись на изрытую ходами сообщения, перелопаченную многими воронками гору. От слабости я сел и вздохнул полной грудью.

Тут воздух был хоть и смешанный с гарью, дымом и трупным запахом, а все же вроде свежий. И самое главное, исчезли комары. Да, да, я сидел, и ни один меня не кусал. Это избавление от комаров, столь мучивших нас последние два месяца, действовало животворно. И я чувствовал, как силы вливаются в мои мускулы. Впервые за последние дни я поел с аппетитом и выздоровел, выздоровел бесследно.

Ауже наши бойцы рыскали по бывшей немецкой твердыне, шарили, копали в раздавленных дзотах, в уцелевших ходах сообщения, в воронках. Но, кажется, ничего существенного никто не нашел, слишком перемолота была земля, да и до нас бойцы передовых частей успели тут пошарить.

Дальше, дальше на запад. Всюду валяется искореженная немецкая техника, специальная команда убирает мертвецов. К вечеру набрели на деревню, к удивлению, отчасти уцелевшую и с жителями — все больше женщинами и детьми, которые во время последних боев хоронились в лесах, а сейчас возвращались и тотчас же начинали разыскивать припрятанный скарб. Мои хозяева, где я остановился ночевать, откопали самогонный аппарат и спешно стали его монтировать. Утром они явно дожидались нашего ухода, чтобы начать гнать самогон.

Рота двинулась дальше. Никакого приказа не было, но здравый смысл подсказывал идти вперед, а не сидеть на месте, идти на неведомый запад, куда двигалась вся 48-я армия.

Самое интересное на войне это, конечно, наступать, но добавлю — наступать во втором эшелоне, да еще позади минеров, более или менее добросовестно расчищавших полосу вдоль дорог. Будь у меня тогда блокнот, я мог бы записывать каждый час все новые, ранее неизведанные и очень интересные впечатления.

Настали дни, вошедшие в историю под названием «Бобруйский котел», на правом фланге от нас наступала 3-я армия 2-го Белорусского фронта, на левом фланге — 65-я 1-го Белорусского, та, которая сменила нас в районе Шацилок. Военные историки лучше знают, как армии пошли наступать, как и где окружили немцев. Мы тогда ничего этого не знали, видели только, что все воинские части устремились вперед.

Сейчас в моей голове удержались только ничтожные обрывки впечатлений от первых трех дней наступления, когда наша рота прошла через Бобруйск, вышла на шоссе Бобруйск — Минск и, не дойдя до Осиповичей, свернула прямо на запад. Вот эти обрывки, отдельные запомнившиеся эпизоды, в каком они порядке следовали — не помню.

Немецких трупов все больше и больше. Погода жаркая. От трупов смрад. Наших убитых не видно, их успели уже похоронить. Машины, подводы двигаются вперед, многие части, в том числе и мы, идут пешком. Строжайше запрещаем бойцам отбегать в стороны — дескать, подорветесь на минах. Однако никто не подорвался, и бойцы отбегают в кусты, случается, выходят оттуда обутые в сапоги, засовывая что-то в свои котомки. Самородов мне принес консервную банку, я читаю: «Португальские сардинки», кричу: «Это яд, выкинь сейчас же!» Он невозмутимо достает кусок хлеба, открывает ножом банку, и мы с аппетитом съедаем.

Труп толстого немецкого офицера в фуражке с высокой тульей, в расшитом серебром мундире, но без брюк и кальсон. Мертвец лежит оскаленный, бесстыдно раскорячив белые ляжки, его яйца раздулись как футбольный мяч. Целая дивизия проходит мимо, кто хохочет, кто отворачивается.

Навстречу идет группа немцев, человек тридцать, впереди офицер с белым платком на палке. Останавливаются, спрашивают — кому сдаваться, мы направляем их дальше на восток.

На крытом грузовике везут четырех пленных немецких генералов. Машина с трудом пробирается навстречу нескончаемому потоку, поэтому я успел их разглядеть. У заднего борта два наших автоматчика, а в глубине темные фигуры с черно-белыми крестами на шее и груди. Один генерал худощавый, горбоносый, с выпученными белесыми глазами, другой маленький, толстый, в очках, остальных не помню.

В стороне от большака, в старом карьере гора немецких трупов. Видно, неохота было вести пленных, и конвойные с помощью проходивших бойцов всех их перестреляли.

Ведут пленных под конвоем. Сколько их? Вереница нескончаема, несколько сот или тысяч, лица грязные, небритые, мрачные, одежда вся в пыли. Месяца два спустя я видел кино, как вели через Москву подобных, попавших в плен при нашем наступлении на Белоруссию.

Проходим через Бобруйск. Девушка-регулировщица направляет нас по боковой улице. Город горит, но пожары уже заканчиваются. Говорят, наши успели захватить в складах несметные запасы продовольствия. Местного населения почти не видно. Отдельные люди, все больше женщины, копаются на пожарищах, две из них проволокли бревно.

За Бобруйском заметно больше брошенной немецкой техники. Ее настолько много, что двигаться машинам почти невозможно. Ведь в первые дни наступления была перерезана дорога на юго-запад — Бобруйск — Слоним, тогда немцы бросились по большаку Бобруйск — Минск, идущему через болота по высокой дамбе. Однако в районе Осиповичей наши танки этот большак тоже перерезали. Побросав и отчасти спалив и уничтожив всю технику, немцы кинулись пешком в сторону болота, сплошь заросшего лесом.

Чего только не валялось и на самой дороге, и у обеих подошв дамбы! Машины грузовые разных марок, автобусы разных размеров, машины легковые, набранные со всей Европы, телеги и фуры, наконец, орудия и минометы разных калибров, пулеметы станковые и ручные, автоматы, револьверы, кинжалы и прочее, и прочее, способное убивать. Все это было отчасти подожжено, отчасти испорчено выстрелами из автоматов, но остались и целые, валявшиеся на шоссе и возле шоссе.

Многое было нужно непосредственно для нас — скажем, обивка в автобусах и легковушках, две походные кухни, которые мы захватили даже с супами, увы, прокисшими. Кухни были еще лучше тех, какие мы с завистью усматривали в саперной бригаде полковника Петрова. Впоследствии они честно прошли с нами весь исторический путь до Берлина и обратно. Захватили мы еще кузницу, большое количество слесарного инструмента. Помню автобус, набитый медикаментами. Но немецкая тотальная мобилизация действовала вовсю, поэтому бинты были из бумаги, а лекарства с неизвестными нам названиями было приказано закопать. Всюду валялось много кусков мыла, но из глины, находили банки с медом, но из еловой смолы, словом, сплошные эрзацы. Однако пакетики с концентратами, вроде коричневого порошка «Jagersuppe», нам очень понравились. Еще было разбросано много игральных карт, хотя и не с такими мастями и фигурами, как у нас; бойцы их собирали охотно и в свободные минуты у костров, молодые и старые, садились играть в дураки и в очко, в последнее на гитлеровские деньги, также разбросанные повсюду. Если бы мы знали, как впоследствии они ценились в Польше и в Германии, мы бы их прятали. Всюду валялось много разных штабных документов, каких-то списков, приказов, карточек, возможно, иные из них представляли ценность для начальства или для будущих историков, но никто из нас не обращал внимания на эти бумажки. Видел я целую картотеку, на каждой карточке фамилия, имя и номер убитого немца, и кроки, где он похоронен, видимо, рассчитывали впоследствии перенести останки nach Vaterland. Было много разбросано книг, большею частью дешевых с веселыми и фривольными картинками и стишками, но дважды я находил и карманные издания «Mein Kampf». Попадался мне сборник карикатур, перепечатанный из газет и журналов Франции, Англии и США за время до 1941 года. Две богини «Франция» и «Англия» с поднятыми мечами сражаются против усатого немецкого бога, а в стороне на скале кондор, с лицом нашего «великого». Еще такая: за забором три нежных козленочка со страдающими мордочками — это Эстония, Латвия и Литва, а впереди волк с лицом «великого», с оскаленными зубами и с портфелем под мышкой, а на портфеле надпись: «Пакты о ненападении». Еще одна: во весь лист наш «великий» — рябой, низенький — прыгает в одних трусах, а крохотный рыцарь на коне на всем скаку вонзает ему копье в зад. На плаще рыцаря надпись: «Suomi», а внизу подпись: «Современные Давид и Голиаф». Разыскав эту книжечку, я запрятался в кусты, внимательно ее перелистал, а потом утопил в болоте. К сожалению, мое малое знание немецкого языка не позволило мне разобрать большую часть подписей под карикатурами, a «Mein Kampf» я совсем не мог прочесть и очень жалел, что у меня не было словаря.

Еще помню книжечку, предназначавшуюся для немецких солдат: «Краткая история России». Там, сколько я мог понять, на каждой странице доказывалось, что вся культура и могущество России пошло от немцев, а славяне были дикими и свирепыми. Норманны — Рюрик и его братья — установили государственную власть, а уж Петр Великий и шагу не мог ступить без немцев, а все революционеры были евреями, и Октябрьскую революцию совершили 12 евреев, 1 грузин и 1 русский, и сейчас в Москве сплошная еврейская власть, перечислялись имена, последним в списке стоявших у власти оказался бедный Илья Эренбург, который в течение 20 лет жизни все трясся, как бы его не посадили.

Немцы разбрасывали листовки, казалось бы, более красноречивого содержания, нежели раньше. Вот некоторые из них:

«История православной церкви». Там говорилось, что патриарх Тихон перед смертью назначил трех местоблюстителей-митрополитов — Петра, Иллариона и еще кого-то, при патриархии был поставлен Советской властью администратор — заместитель местоблюстителя Сергий. Три митрополита были посажены, отправлены в ссылку и там один за другим скончались, но перед смертью каждый из них назначил преемника из епископов. Этих преемников тоже сажали, но они, в свою очередь, успели назначить преемников, последний из них, чуть ли не пятнадцатый по счету, епископ Гдовский, когда его спросили на допросе, кто его преемник, ответил, что Христос. Таким образом, Сергий, официально стоящий во главе православной церкви — самозванец, да еще лгун, он на весь мир объявил, что церковь в Советской стране не преследуется, когда половина священников была посажена.

Еще листовка: «Судьба маршала Блюхера». После Хасана его — командующего ОКДВА — Особой краснознаменной Дальневосточной Армией — вызвали в Москву для доклада. Он поехал со своей свитой в отдельном вагоне, прицепленном к пассажирскому поезду. Встречать на Ярославском вокзале собрались командиры, был выстроен почетный караул. Когда открыли дверцу вагона, вагон оказался пустым.

Еще листовка: «Переходите к нам». Там подробно рассказывалось, как нужно симулировать различные болезни, что надо брать с собой для перехода к немцам.

Еще листовка: имитировался секретный приказ Политуправления, в котором предписывалось, что нужно беречь воинов евреев, снимать их с передовых частей и как способных снабженцев зачислять на службу тыла, чаще раздавать им награды вплоть до Героев Советского Союза. И подпись стояла под приказом: «Л. Мехлис».

Листовок разбрасывалось так много, что к ним привыкли. Какое они производили впечатление — не знаю. Их подбирали, читали, но как всегда в нашей стране, люди помалкивали. На каждой листовке стояло: «Прочел — передай другому». На самом деле их или бросали, или сворачивали из них козью ножку, или подтирались ими.

На второй или на третий день наступления мы поняли, что в спешке и в панике немцы не успели поставить мины и ничего не успели отравить, следовательно, бродить повсюду было вполне безопасно и очень интересно: ходишь, ищешь по кустам, словно грибы, и находишь — то восьмерку пик, то красивую банкноту с изображением Гете или Дюрера, я лично так набрел на банку рыбных консервов, а кто-то на бутылку вина.

Так мы подвигались по шоссе, сваливая с дамбы все то, что мешало движению. Подскочил ко мне один наш боец и, показывая на громадный немецкий автобус, сказал, что в нем полно тяжелораненых фрицев. Я подошел, открыл дверцу, увидел измученные, воспаленные лица, один из раненых расстегнул китель, и моим глазам представилась черная дыра на груди и розовая пена, выступающая при каждом выдохе. Я приказал командиру отделения сержанту Пяткину вынести всех раненых и положить их на обочине.

— Товарищ командир, я не выполню вашего распоряжения! — твердо отрубил тот.

Я весь закипел от негодования, что-то брякнул. Пяткин мне ответил, что у него немцы убили сына и сожгли дом. Я так и прикусил язык. Кто-то предложил опрокинуть автобус вместе со всеми ранеными. Иные из них успели кое-как выползти самостоятельно. А остальные… — «Раз-два — взяли!» — И автобус покатился с дамбы, а мы отправились ликвидировать следующее препятствие на дороге. В тот же вечер я попросил у Пяткина извинения за свою грубость.

Мы подошли к тому месту на шоссе, не доходя до Осиповичей, где наши перерезали путь отступающим в панике немцам. Тут их трупов оказалось множество, а если отойти чуть подальше от шоссе, можно было наткнуться и на убитого нашего, которого не успела закопать специальная команда. Немцев мы не хоронили, а наших хоронили. Как сейчас помню иных из них. Вот молодой капитан, на его выцветшей гимнастерке след от ордена Красной Звезды, сапоги сняты, лицо потемнело, во рту, в глазах черви, от него идет смрадный запах. Пересиливая брезгливость, лезу к нему в один, в другой карманы гимнастерки, в карманы брюк, чувствую рукой мокрое и дряблое бедро, но не нахожу ничего. Значит, однополчане взяли обувь, документы, но в пылу боя похоронить не успели. Закапывая на глубину метра, из двух палочек сбиваем крест, своей недавно раздобытой самопиской я пишу на затеске: «Неизвестный капитан».

Еще мертвец — старшина — огромный, раздутый, с выпученными глазами, в карманах опять пусто, а рядом вещмешок с каким-то тряпьем и фотокарточка — мужчина в пиджаке, с галстуком и женщина с маленьким мальчиком на коленях, сзади девочка в школьной форме. На всех лицах любовь, счастье. Я сравниваю лицо мужчины с лицом мертвого старшины. Это он…

Еще мертвец: девушка с санитарной сумкой, в гимнастерке, в юбочке, в туфельках, и крохотная дырочка на виске со струйкой запекшейся крови. Кто-то предлагает снять юбку и туфли, ведь наши девчата одеты очень плохо. Я энергично протестую. В карманах находят только зеркальце, на обороте процарапано — «Маруся». Опускаем труп в могилу. Кто-то держит за плечи, я держу под коленями. Потом на кресте пишу — «Неизвестная Маруся».

Еще мертвец: с винтовкой в руках молодой парень, вокруг несколько трупов немцев. В карманах гимнастерки парня нашли письмо от девушки с обращением «дорогой Коля» и подписью «Валя» и записную книжку с адресами. Письмо это я потом несколько раз читал вслух, наши девчата подходили ко мне и просили повторить чтение. Какая-то Валя писала Коле, что она перед ним виновата, что она любит только его, вспоминала, как они вместе слушали «Кармен», и давала слово после войны быть его женой. Из письма было понятно, что оба влюбленных москвичи, а в записной книжке я нашел один более или менее подходящий адрес: единственная буква «В» — Серебряный переулок, дом № такой-то, квартира такая-то». — По этому адресу я и послал письмо с просьбой мне ответить. Я писал, что Коля умер героем, а письмо девушки нашел на его груди. Но ответа я не получил и, увы, не оставил у себя адреса. А ведь это тема для рассказа.

Я никогда не был охотником и ни одной дичи не убил в своей жизни, но в течение последних 9 месяцев войны мне пришлось участвовать, и притом весьма деятельно, в трех небывалых охотах. И первая охота случилась в те дни Бобруйского котла.

Бросая технику, немцы, если успевали, ее уничтожали. Бросая лошадей, они их пристреливали. И конских трупов было навалено на шоссе множество. Их мы тоже спихивали с дамбы, но, видимо, немецкие солдаты не всегда успевали выполнить приказ своего командования, а может быть, у иных сохранилось чувство жалости к благороднейшим из животных. Словом, в лесах и болотах прятались обезумевшие от страха после боя кони. Пылаев снял мой взвод с расчистки шоссе и потихоньку от начальства послал нас охотиться за лошадьми.

Воспоминания о том, как мы мучились без коней на строительстве Днепровского рубежа, были слишком свежи в нашей памяти. И потому с совершенно неистовым азартом мы принялись выполнять поручение командира роты.

Ловить напуганных коней оказалось не так-то легко, но нас было много, через час уже три лошади были пойманы, потом еще сколько-то обнаружены запряженными попарно в фуры. Словом, к вечеру весь наш взвод прибыл в расположение роты или сидя на пароконных подводах, или верхом. Я лично гарцевал в седле на самой смирной темно-бурой кобылке, а рядом бежал жеребеночек. Кажется, именно тогда мы привезли две походные кухни, кузницу, подводы с упряжью, коляску, десятеричные весы и многое другое для роты и для себя. Но самым ценным нашим трофеем была корова. Пылаев пришел в восторг и приказал нам во что бы то ни стало раздобыть еще две, обещая, если мы раздобудем четвертую корову, то предоставит ее в полное распоряжение нашего взвода.

На следующий день мы поймали еще сколько-то лошадей, одну увидели тонущую в болоте по шею и спасли ее, вытащив за голову и за хвост. Поймали мы и трех коров. Последняя из них, то есть четвертая по счету, большая серая и комолая, честно прошла с нашим взводом пешком до Берлина, и лишь после войны уже в Варшаве ее у нас отобрали. Она ежедневно давала нам молоко, я пил, пили помкомвзвода Харламов со своей ППЖ Марией, она и была дояркой, пили командиры отделения и по моему указанию наиболее слабосильные бойцы.

Возбужденные охотой на коней и поисками трофеев, мы возвращались в расположение роты поздно, валились где-нибудь под кустом, а утром не шли, а ехали на пароконных подводах за новой добычей. Остальные взводы, продолжавшие расчищать шоссе, ляскали зубами от зависти. Лично Пылаеву мы привезли пролетку и привели пару отборных коней, он пересел со своей белохвостой Ласточки и далее следовал на запад уже не в седле, а развалясь на мягком сиденье. Ему было жалко видеть Ласточку впряженной в телегу, и он приказал ее обменять с какой-то войсковой частью на другую лошадь. Ледуховский выбрал высокого серого коня и катался на нем дня три, видно, набил задницу и пересел к Пылаеву в пролетку. По этой же причине и я покинул седло и пересел на пароконную подводу к Харламову и его Марии. Харламов выбрал пару коней примечательных. Он вместе с Самородовым обнаружил их припрятанными у одного старика в хлеву и по законам военного времени просто взяли их под уздцы и привели ко мне. Вороного мы назвали Коршуном, темно-гнедого — Соловьем, возчиком себе взяли гордость нашего взвода, дважды орденоносца, из-за ранения переведенного в нашу часть усатого бойца Недюжина.

И покатили мы на запад, время от времени доставая еще коней, трофеи для роты, трофеи для себя. Я лично нашел в кустах планшетку, о которой давно мечтал. Она до сих пор у меня бережется. Еще я взял себе колоду карт, хрустальную чарку и несколько тюбиков зубной пасты.

Один из наших бойцов где-то раздобыл штуку английского дымчато-голубого сукна. Пылаев узнал о трофее и отобрал. Но такой произвол не пошел ему впрок. Сшитую из этого сукна шинель через неделю он прожег, греясь у костра.

В газетах были опубликованы результаты нашей победы. Кроме Бобруйского котла, наши устроили немцам котел в Борисове и еще где-то, также в Белоруссии. Были опубликованы цифры — сколько немцев взято в плен, сколько убито, сколько уничтожено танков, пушек, минометов, сколько захвачено лошадей и прочее, и прочее.

На каждом подбитом немецком танке и на каждой пушке мелом писали «учтено», т. е. их количество в победной реляции было проставлено правильно. Куда, в какую цифру — убитых или взятых в плен попали пленные, а впоследствии расстрелянные немцы, не знаю. А вот количество захваченных лошадей — 30 000 было явно преуменьшено. Пусть будущие историки это учтут. Когда в нашу роту пришла бумажка — указать, сколько мы поймали лошадей, Пылаев приказал написать 19, хотя на тот день их было 38, а то, еще чего доброго, отберут. Правда, овсяный паек нам давали на 19, но вокруг везде столько можно было раздобыть и не только овса, но и гороху, пшеницы, хлеба, такая всюду буйная росла трава, что особенно заботиться о пропитании коней не требовалось.

В течение ближайшего месяца количество лошадей у нас в роте увеличилось до 50–60, мы иногда их меняли, плохих просто бросали. Позднее, уже в Польше, такса установилась такая: одна лошадь на один литр самогону. Все воинские части добывали лошадей, но в сводках все, не сговариваясь, количество их уменьшали вдвое.

И люди наши приоделись. Сапоги или ботинки все раздобыли сами, наконец пришло обмундирование и для девчат — гимнастерки и юбки. Лапти была заброшены навсегда.

Словом, мы преобразились в настоящую, хорошо оснащенную саперную часть и все сели на подводы. Утомительные пешие переходы прекратились.

Дальше, дальше на запад. Специально отмечу четкую организацию тыла. В теории считалось, что одним натиском, без передышки больше двухсот километров пройти невозможно, нужно подтягивать неизбежно отстающие тылы.

А служба тыла это нечто грандиозное: у каждой дивизии или у каждого полка были свои пекарни, прачечные, почтовые отделения, типографии, разные многолюдные финансовые, снабженческие, портновские, сапожные, медицинские, похоронные, юридические и прочее, и прочее, совершенно необходимые команды или службы, да плюс еще политотделы и Особые отделы, которые имелись в каждом батальоне; а вот их численный состав мог бы быть без всякого ущерба уменьшен раз в пять.

С Бобруйского котла все эти службы тыла — так называемого второго эшелона — пересели на подводы и ехали так же, как и мы, отставая от передовой не более чем на сутки. В нашей роте был, например, НЗ сухарей, но мы ни разу не открывали его, а ежедневно получали свежеиспеченный хлеб.

В некоторых службах преобладали девчата, отдельные немногие мужчины — старшины и сержанты чувствовали там себя, как султаны в своих гаремах.

Еще были штабы, которые переезжали не на подводах, а на легковых, главным образом трофейных машинах. Там тоже было много девчат, многие из которых становились ППЖ разного высшего и старшего комсостава. И эти молодые ППЖ, получившие звания сержантов и старшин, были великим злом последнего года войны, они интриговали, ссорились, ссорили между собой своих пожилых мужей, у которых где-то далеко в тылу жили законные, но тоже пожилые жены. После войны появилась целая серия анекдотов про глупых, чванливых и богатых генеральш.

Через неделю после начала наступления Пылаев позвал нас — командиров взводов, старшину и парторга. Он нам объявил, что начальник инженерных войск полковник Дугарев лично ему приказал подать наградные листы на лучших бойцов и командиров. На долю нашей роты приходилось 7 орденов Красной Звезды и 20 медалей «За боевые заслуги». Улыбаясь, Пылаев добавил, что сам составит характеристики на нас — четырех командиров взводов, на старшину и на парторга для награждения нас орденами Красной Звезды, а сам он получит орден Отечественной войны 2-й степени.

Ликуя, мы отправились писать эти характеристики. Я выбрал из своего взвода: Самородова, Харламова, Монакова, Могильного.

Впоследствии, по вине Пылаева, из этих наградных листов получился конфуз. Он разболтал о них в штабе ВСО, а там возмутились: «Как, какие-то беспогонные командиры взводов да рядовые солдаты представлены к наградам! Мы — офицеры, нас первыми должны наградить». — Составили новые наградные листы. А в штабе УВПС возмутились еще больше: «Нас должны первыми наградить!» — Кончилось тем, что один Пылаев получил «Звезду», а мы — командиры взводов — по медали «За боевые заслуги». Но я и этим остался очень доволен, до того у меня была лишь одна медаль — «За оборону Москвы».

Нам было поручено строить мосты. Наша рота шла по определенному маршруту следом за определенным полком или дивизией. Маршрут этот пересекал речки и ручьи. Впереди роты, километра на два, ехала наша «инженерная разведка» — инженер-фортификатор лейтенант Ледуховский с двумя-тремя связными. А мы ехали следом за ними и гадали: успеют ли немцы при отступлении взорвать очередной мост или не успеют? Не успели — хорошо! Мы осматривали его, прикидывали больше на глазок — выдержит ли он наши 60-тонные танки KB, и если мост казался слабым, крепили его дополнительными бревнами, а то ставили стрелки, предлагая танкам сворачивать и преодолевать ручей вброд, а сами ехали дальше.

На 30 подводах с двумя кухнями, с кузницей, с капитанской коляской, с самогонным аппаратом, смонтированным на подводе, с коровами, число коих порой доходило до десяти, наша рота растягивалась чуть ли не на полкилометра и представляла собой не очень боевое зрелище. Ведь большинство солдат были пожилые, да еще девчата. И хоть все приоделись и обулись, однако выглядели пестро и разнообразно.

Однажды какой-то генерал, перегоняя нас на «виллисе», остановил машину возле коляски Пылаева и начал материться, сравнивая нашу роту с кочующими цыганами.

Если немцы успевали мост взорвать, мы должны были строить другой, временный, но не на том же месте, а на сколько-то метров ниже или выше по течению, притом мост низкий, всего на полметра — на метр над уровнем воды. Требовались два условия: максимальная быстрота постройки и прочность из расчета нагрузки до 60 тонн.

Мы были саперами армейскими — 48-й армии. Назначение выстроенного нами моста являлось — в максимально короткие сроки пропустить всю армейскую артиллерию, все танки и автомашины. Позднее являлись саперы фронтовые и строили постоянный мост на месте взорванного, мост высокий, добротный и красивый.

Но ни наши офицеры, ни бойцы никогда мостов не строили и не умели забивать свай. И не все офицеры и командиры умели читать чертежи, но, естественно, никто из них не желал сознаться в своем невежестве.

Первые дни мы благополучно подвигались вперед, немцы мостов не взрывали, а драпали быстро. Мы собирали трофеи, ловили лошадей и ехали, делая по 20–25 километров в день. Лейтенант Ледуховский был трусоват, проводя инженерную разведку, он был обязан следовать непосредственно за передовыми частями, а на самом деле нарочно отставал от них и в конце концов, имея на руках великолепную карту-километровку, то есть в одном сантиметре один километр (1:100 000), ухитрился сбиться в сторону и завел нас в густой лес.

Дорога едва заметно проглядывалась и все заворачивала. Пылаев послал меня вперед спросить едущего в авангарде Ледуховского — туда ли мы едем? Я догнал Вячеслава Алексеевича, взял у него карту и сразу убедился, что не туда. Но Ледуховский начал на меня кричать, чтобы я не мешался. Он был чрезмерно самолюбив и никогда не признавался в своих ошибках.

Солнце клонилось к закату. Мы набрели на брошенную избушку лесника и собрались ночевать.

Вдруг показались… С перепугу мы решили, что немцы. На поляну вышли человек сто вооруженных. Иные из них были действительно одеты в немецкую форму, а большинство кто как сумел — в наши гимнастерки, в гражданские рубахи и пиджаки, все в сапогах, наших и немецких.

Оказывается, партизаны. Три года они прятались по лесам и болотам, а теперь, в дни наступления, вышли к своим, и командование на первых порах не стало их расформировывать, а так как они хорошо знали местность, поручило им прочесывать леса, вылавливая пробирающихся небольшими группами немцев и власовцев. Заметив колесные следы, они пошли за нами и нагнали нас.

Помню одного молодого партизана. Он спрашивал — нет ли среди нас москвичей. Сам москвич, студент и радист, он был сброшен в первую военную зиму на парашюте со своей рацией. Меня с ним свели. Ночуя эту ночь вместе, он расспрашивал меня о Москве, где у него остались родители, о бомбежках Москвы, о тыловом пайке и напоследок угостил меня из своей фляги самогоном. Вряд ли я многое мог ему рассказать, но зато он рассказывал очень интересно о трудной жизни и быте в лесу, о трех страшных карательных экспедициях немцев.

Партизаны нам показали тропу, как нам выйти на главную дорогу. Оказалось, мы сделали километров 20 крюку. Еле выбрались из болот. И тут выяснилось, что надо было строить мост, правда маленький, а мы пропали и вместо нас его выстроила 1-я рота.

Двинулись дальше догонять всю армию, успевшую уйти далеко на запад. Двигались весь день и всю ночь, наконец догнали, и как раз на речке, где немцы успели мост взорвать.

Пехота пошла дальше, а танки и пушки были направлены в обход через другой мост, который 1-я рота успела выстроить, а грузовые машины в обход по бездорожью не смогли пробраться и встали, попрятавшись от возможных налетов немецкой авиации по ближайшим лесам.

Таким образом, нам прямо с ходу предстояло выстроить наш первый мост в елико кратчайшие сроки. Ведь задерживались грузы целой дивизии. А свай-то забивать мы не умели.

Решили строить мост на ряжах. Ряж — это вроде сруба от маленькой избушки, который опускают на дно реки и набивают его камнями и песком, а уж на него кладут прогоны будущего моста. По военно-инженерной науке ряжевые мосты рекомендуются лишь при твердом каменном грунте, когда сваи забить невозможно, но такие мосты более трудоемки, и ряжи стесняют русло.

И все же мы решили строить мост ряжевый. Все понимали неумолимую ответственность и срочность работы. Начали натощак, не накормив людей. Два взвода поехали в лес заготовлять стройматериал. Мне поручили измерить ширину и глубину реки. Поручение, казалось бы, пустяковое, но весьма ответственное, ведь пока неизвестна ширина реки, невозможно заготовлять прогоны, а пока неизвестна глубина, нельзя знать, во сколько венцов рубить ряж.

Единственная рулетка в нашей роте была тесмяная и принадлежала она мне чуть ли не с начала войны, но первые два ее метра давно оторвались, а остальные цифры, хотя и неоднократно подновлявшиеся химическим карандашом, так выцвели, что только я один мог их едва-едва различить. На сборе трофеев Бобруйского котла было специально приказано — найти рулетку, другие части находили из нержавеющей стали, прецизионной точности немецкие рулетки с автоматическим выбрасывателем, но нам такое богатство не попадалось.

Ледуховский и Пылаев вопили: «Скорее, скорее!» — Самородов и еще кто-то поспешно разделись, деревянным метром сразу измерили глубину, в середине оказалось 1 м 20 см. А с измерением ширины реки дело обстояло сложнее. Стоя на берегу и держа конец искалеченной рулетки, я передал всю тесьму стоящему по пояс в воде Самородову, затем тот передал конец другому бойцу, переправившемуся на ту сторону.

Конечно, мне следовало бы самому раздеться и самому фиксировать все расстояния по обрывкам рулетки. Но я всю жизнь остро ненавидел воду и вообще купание, считая эту жидкость холодной и мокрой. И потому предпочитал командовать с берега, а рулетка намокла и цифры, написанные химическим карандашом, смылись.

— Скорее, скорее! — вопили лейтенант и капитан.

— 11 метров 60 сантиметров, — ответил я, сложив в уме три цифры, которые мне продиктовал Самородов.

Тотчас же была дана команда: отпиливать прогоны по 6 метров длиной.

Вспоминая теперь прошлое почти 30-летней давности, я, как сейчас, слышу мелодичный звон множества топоров. Люди работали без завтрака, но никто не ворчал, все старались, не поднимая голов. Все понимали — как нужен мост, наш мост. И музыка рубки звенела, словно симфония. Будь я хоть мало-мальски музыкален, я бы если не написал, то хотя бы напел композитору ту, ни с чем не сравнимую, поднимающую настроение, зовущую к победе, разудалую мелодию. Плотники рубили и тесали ряж, в отличие от сруба избушки не квадратный, а прямоугольный, из толстых бревен тесали прогоны, из жердей тесали настил. Подводы одна за другой подъезжали из леса, другие подвозили камни для ряжа, один взвод копал и подготовлял на обоих берегах подходы к будущему мосту, богатырь-кузнец Синица на походной кузнице весело ковал скобы и костыли. А в стороне стояли обе наши походные кухни, играя на солнце медными котлами, и пар поднимался из-под обеих крышек.

Но Пылаев не давал команду на завтрак. Все знали, что ввиду исключительного случая зарезана свинья, которую мы накануне случайно поймали в лесу, знали, что завтрак предстоит мировой, но все знали, что оторваться на завтрак не просто невозможно, а даже преступно. Никакие агитирующие лозунги восхваления «великого вождя» не требовались; искренний энтузиазм простых людей и без того горел; все понимали, что они вносят свою лепту в предстоящую победу.

Наконец ряж был готов, венцы скреплены между собой скобами, предстояло опустить сруб в воду, установить на середине реки, набросать внутрь камней и насыпать песок. Разделись и полезли в воду сразу пятеро молодцов из отделения Монакова, моего взвода. Они дотянули сруб до середины реки, начали его ставить вертикально, кидать внутрь первые, самые тяжелые, камни. Но течение было быстрое, и сруб, повинуясь законам физики, тонуть не хотел, вырывался, а камни, наоборот, тонули.

Пожилые бойцы не хотели раздеваться. Кое-как я загнал в воду еще троих, а проклятый сруб все вырывался, не хотел становиться.

Тут подъехал верхом на коне майор Харламов, сразу спросил — почему мост не на сваях? Пылаев и Ледуховский, глазом не сморгнув, ответили, что предварительное геологическое обследование показало: раз дно реки каменное, значит, забивать сваи невозможно. Разумеется, никакого геологического обследования не производилось, но ведь нельзя же было признаться, что мы не умеем забивать сваи.

А между тем сруб никак не устанавливался, уже уйму камней утопили мимо сруба. Офицеры ругали меня: дескать, твои бойцы м…и. Я вспомнил, что в решительную минуту атаки командир должен быть впереди, должен показывать пример. Презрев свою ненависть к воде, я моментально разделся и бросился в реку. И правда, через минуту ряж встал, начали быстро набивать его камнями. Я вылез. Майор Харламов мне поощрительно кивнул.

Но не прошло и десяти минут, как все три офицера набросились на меня с матерной руганью.

Бойцы стали укладывать прогоны от нашего берега до ряжа и от ряжа до противоположного берега, и тут выяснилось, что прогоны коротки. Ледуховский, карабкаясь по ним, сам измерил ширину реки новой рулеткой, которую привез майор Харламов. И тут все узнали, что я ошибся на целых 1 м 60 см.

— Задрипанный топограф! — крикнул майор.

Вообще оправданий у меня не было никаких. Я был кругом виноват. На мое счастье у противоположного берега оказалось мелко, и там поперек будущего моста положили толстое бревно и уже на него стали класть концы прогонов, а роковой последний отрезок моста просто завалили камнями и песком.

Такова была моя самая страшная ошибка во всей моей долголетней топографической практике.

Через два часа мост был готов. Сидевшие вблизи телефонисты и радисты передали команды своим частям. И вскоре через мост потянулись одна за другой нескончаемой вереницей грузовые машины, все туда, на неведомый запад.

Мы смотрели, как двигаются машины, а сами уплетали давно ожидаемый великолепный завтрак, изготовленный столь искусной поварихой, какой являлась Ольга Семеновна.

Кажется, на следующий день Пылаев, Ледуховский и мы четверо командиров взводов — Тимошков, Толстов, Эйранов и я — отправились километров за десять в расположение нашей 3-й роты, где майор Харламов собирал техническое совещание.

Он ругал комсостав всех трех рот, да еще отдельно иных из нас, мне попало за злосчастную ошибку, кроме того, он обрушился на нашу роту за «сваебоязнь» и категорически приказал нам все следующие мосты строить только на сваях.

После совещания был обед, и старшина осрамился, подав нам какое-то подгорелое блюдо, за что его жестоко изругал своим шаляпинским басом командир 3-й роты старший лейтенант Терехов. Никакого алкоголя не было, и мы, разочарованные, разъехались — разве так угощают гостей?

Немцы продолжали удирать, однако не столь панически, и на своем пути успевали взрывать все мосты подряд. Второй мост нам предстояло строить чуть ли не на следующий день, к тому же на сравнительно широкой реке.

Никто не думал о том, что еще накануне тут стоял высокий мост, разбросанные обугленные бревна которого еще дымились, а мы должны строить рядом другой. Задача предстояла неимоверно срочная и важная, ведь пехота на ту сторону реки перебралась, а танки, артиллерия и автомашины встали. И от нашей роты, от нас — командиров и бойцов одной только нашей роты — зависело, насколько успешно пойдет дальнейшее наступление целой дивизии.

В военно-инженерном наставлении было написано ужасающе непонятно, как строить мосты на сваях. Но то ли кто-то из наших бойцов когда-то строил такие мосты, то ли подсказал простой здравый смысл, но мы строить начали.

Лейтенант Ледуховский, гордо отстранив меня, сам измерил ширину реки новой рулеткой, которую ему, а не мне, подарил майор Харламов. Для этого Ледуховский загнал бойца в воду, подал ему конец рулетки, а сам, перебежав на ту сторону по взорванному немцами мосту, определил ширину реки по другому концу рулетки.

Для скорости разрешалось разбирать сараи и в крайнем случае дома. Но домов мы никогда не трогали. А тут как раз оказалась вблизи деревня, в которую только возвращались из лесов жители. Не обращая внимания на протестующие крики, мы разобрали несколько сараев, да еще наши подводы потянулись за бревнами в ближайший лес.

И опять зазвенела победная симфония многих топоров.

Концы свай полагалось затесывать на три грани. Для их забивки заготовили две бабы из толстых обрубков с четырьмя ручками и два «самолета». Самолет больше всего похож на крышку от деревенского сортира. Это дощатый помост с круглым отверстием соответствующего диаметра; к двум сторонам помоста прибиваются концы двух параллельно идущих длинных слег. И самолет готов.

Через отверстие продевается вертикально поставленная в воду свая, возле макушки которой временно врезают две планки, это чтобы самолет не оседал. На помост забирается четверка молодцов, они начинают бить бабой по макушке сваи: «Раз-два — взяли!» Свая забивается в грунт или на третью часть длины, или до «отказа». В каждом ряду забивают 5–8 свай, в зависимости от их диаметра и ширины будущего моста. Если мост высок, сваи крепят дополнительными укосинами. Забив один ряд свай, переходят на следующий. А самые опытные плотники равняют их макушки, долотами выбивают шипы и насаживают на каждый ряд поперечные насадки. А наверх насадок вдоль моста укладываются прогоны, на которые крепится поперечный настил из подтоварника или жердей. Потом по краям настила устанавливаются колесоотбойные брусья и перила. Одновременно возводятся насыпи на подходах к мосту.

Словом, работы всем хватало. К стуку топоров присоединялись крики забивающих сваи, короткие команды командиров. Мата не было. Все понимали важность работы и так дружно старались, что ни о каком понукании и речи не могло быть.

Пылаев, скинув свой щегольской кремового цвета китель, тоже было залез на помост забивать сваю. Но он был толст, и сердце у него пошаливало, и он, весь раскрасневшийся, довольно быстро слез на землю.

Подъехал майор Харламов и встал в стороне. Я видел, как раза три подъезжали «виллисы» с офицерами, разговаривали с Харламовым и Пылаевым, вновь уезжали, связисты с разных мест подтягивали телефонные провода.

Наконец, когда мост заканчивался, Пылаев встал на его середине и громко сказал:

— Я обещал командованию, что мост будет готов через час.

В ответ раздался еще более звонкий стук топоров.

Через час, когда плотники кончали долбить дыры в колесоотбойных брусьях для установки перил, показались танки. Они медленно, грозно лязгая гусеницами, спускались с горы один за другим с открытыми люками, бойцы сидели на танках, выглядывали из люков. Танки остановились…

Все мы сошли с моста, и первый танк, красавец KB, медленно въехал на мост, проехал по мосту… И тут я увидел, как под его тяжестью правый дальний угол моста разом осел сантиметров на десять. Потом танк медленно съехал с моста, поднимаясь в гору, прибавил ходу. За ним так же медленно спустился на мост второй танк и прошел благополучно. Мост больше не оседал.

И пошли танки один за другим, сперва KB, потом Т-34, всего их было около 50. Мы смотрели как зачарованные. Потом на полчаса пришлось движение прервать, потребовалось спешно закрепить расшатавшийся настил, заменить отдельные жерди.

На тракторах поехали тяжелые орудия, потом орудия меньшего калибра на автомашинах, потом нескончаемая вереница автомашин грузовых, все больше американских, иногда легковые, поехали подводы…

Вскоре вдали послышалась орудийная канонада.

А мы отправились обедать. О том, что мост под первым танком чуть осел на один угол, Пылаев велел молчать, да мало кто и заметил эту заминку, в частности, майор Харламов не заметил, и, глядя на мост, трудно было обнаружить перекос. А если бы каждый проходящий танк вдалбливал бы угол моста еще на десять сантиметров?.. А если бы… Страшно было подумать…

Впоследствии парторг Ястреб нам говорил, что видел, как Пылаев в тот, могущий стать гибельным для него момент пошатнулся, побледнел и схватился за сердце.

А уже прибыли фронтовые саперы с заданием возвести постоянный высокий мост на месте взорванного. Через три-четыре дня он будет готов, и тогда надобность в нашем низком и некрасивом, построенном за несколько часов мосту отпадет, и с первым же подъемом воды, хотя бы на полметра, он будет снесен. Но роль свою наш мост выполнил с честью.

Так мы и ехали все дальше на запад, постоянно строя подобные мосты длиною не более 20 метров, разумеется, на сваях. Научились мы их строить с быстротой поразительной, за несколько часов, случалось, строили в дождь, случалось, ночью, случалось, по два моста вдень. И все знали, пока не кончим, отдыхать и обедать нельзя. Но полезность нашей работы была так реальна и наглядна и особенно в сравнении с бесполезностью прежней, на оборонительных рубежах, что никто не жаловался на усталость, не ворчал, хотя случалось, мы ночами не спали или работали в мокрой одежде.

Помнится, уже в Польше один ксендз мне сказал:

— Немцы строили здесь мост целых две недели, а вы выстроили за шесть часов.

Забыл, что я ему тогда ответил, сейчас хочется написать: «Вот потому-то мы и победили!»

Глава восемнадцатая

Наступление продолжается

Чем дальше мы двигались на запад, тем чаще и тревожнее заходили разговоры о минах. Минеры двигались впереди нас и всюду расставляли предостерегающие таблицы — «Разминировано на полосу 20 м», «Осторожно, мины!»

В какой-то части один боец, чтобы доказать безопасность противотанковой мины для отдельного человека, вскочил на нее и стал на ней прыгать. А мина взорвалась, и погибло несколько солдат. Были жертвы в других ротах нашего ВСО. Командующий инженерными войсками полковник Дугарев с тремя офицерами объезжал на «виллисе» колонну грузовых автомашин. «Виллис» наехал на мину, взорвался, и все погибли. Начальник 73-го ВСО капитан Фрапчук, не в пример нашему олимпийцу майору Елисееву, редко когда вылезавшему из своего трофейного «мерседеса», был человек энергичный, деятельный, подвижный. На строительстве моста он отошел на несколько шагов в сторону и наступил на противопехотную мину. Она взорвалась, раздробила у него бедро и расколола одной яйцо. Я видел эти мины — маленькие длинные ящички, вроде школьного пенала. Наши евреи-снабженцы были весьма чванливыми и старались обязательно сесть в кабину рядом с шофером, хотя среди пассажиров оказывались иной раз и офицеры. Так, снабженец ВСО Гуревич забрался в кабину, а лейтенант Ледуховский и еще кто-то полезли с большим неудовольствием в кузов. Грузовик налетел на мину, Гуревич был убит, шофер тяжело ранен, а все те, кто сидел наверху, попадали на землю и отделались испугом. Ледуховский нам потом весьма красочно рассказывал об этом происшествии. С тех пор евреи перестали ездить в кабинах.

В нашей роте жертв пока не было. По нашему маршруту все время впереди шел взвод минеров под командой лейтенанта Немцова. Мы ехали, и по пути нам постоянно попадались предостерегающие таблицы на кольях за подписью этого офицера. Еще у нас острили — «За немцем едем». Несколько раз мы нагоняли минеров, и я запомнил фигуру их командира — долговязого, очень худого, загорелого, в очках лейтенанта. Я видел, как он был требователен к своим бойцам, как заставлял их тщательно прочесывать местность. И уже в Польше мы наткнулись на группу бойцов, хоронивших своего командира лейтенанта Немцова. Он ошибся только один раз в жизни, неосторожно перепрыгивая через кювет. Вечером того дня погиб на мине первый наш боец — очень добродушный богатырь узбек, забыл его фамилию. И тогда мы в роте вспомнили Немцова — а скольких людей спасла его казавшаяся чрезмерною требовательность.

Однажды Пылаев позвал нас — командиров взводов, старшину и парторга — в свою трофейную палатку, которую только что расставили ему и Ледуховскому, и объявил нам, что завтра поутру мы пересекаем старую нашу до 1939 года границу и попадаем в Белоруссию Западную, жители которой за год и 10 месяцев не успели как следует вкусить всех прелестей и преимуществ социалистического строя и потому «будьте бдительны».

Граница эта, как мы убедились на следующий день, была просто зелененькая лощина, правда, с остатками заржавленных проволочных заграждений.

В Белоруссии Восточной жители обитали в деревнях, часть которых была сожжена немцами, оставшиеся хаты были маленькие, с подслеповатыми окошками, зачастую с соломенными крышами. Здесь дома были просторнее и добротнее, иногда с соломенными, иногда с тесовыми крышами. И стояли они все больше отдельными хуторами. Переход этот от одной местности в другую был разителен, особенно бросалась в глаза добротность ухоженных хат, окруженных многочисленными сараями, хлевами, амбарами. Пожарища попадались редко. В Белоруссии Восточной я несколько раз видел повешенных полицаев, здесь виселицы не попадались.

Как-то так случилось, что в течение нескольких дней мы мостов не строили, не помню — то ли их вообще не было, то ли немцы их не взорвали.

Ледуховский после испуга, перенесенного из-за взрыва мины, говорил, что плохо себя чувствует, и вперед в инженерную разведку ездил я, а он пересел в коляску к Пылаеву.

Удивительно разные были они. Пылаев из тверских крестьян, инженер-гидротехник по образованию, весельчак, балагур, любивший сам острить и находить смешное в любых драматических ситуациях, любивший петь под гитару неприличные песенки, иногда их сам сочинявший. А гитару свою он берег, как мать новорожденного ребенка, всю войну таскал с собой завернутой в специальное одеяло. Любитель выпить, хорошо покушать, лентяй, он подражал своему бывшему однокашнику и командиру майору Елисееву, старался перевалить работу на других. В карты он никогда не играл, но девочек любил чрезмерно. Отправив из Шацилок свою забеременевшую ППЖ Лидочку, он перепробовал нескольких наших девчат, но пока еще ни на одной не остановился. Отвратительной его чертой была жадность ко все увеличивающимся трофеям. Его доверенный холуй Зимодра специально их для него подыскивал. Целая подвода ехала с нами и везла под брезентом какие-то его собственные вещи.

Ледуховский был старше всех нас. В прошлом железнодорожник, он, я ручаюсь, скрывал свое дворянское, а может быть, даже графское происхождение — из польских графов. Человек он был мрачный, страдавший желудком и потому желчный и злобный, к женскому полу совершенно равнодушный, пивший умеренно, болезненно самолюбивый, презиравший всех, стоявших по должности ниже его, и завистливый к тем офицерам, которые сумели выдвинуться выше него по званию. Одна страсть владела им — это карты, вернее, преферанс. В карты и я любил поигрывать, особенно с неумелыми игроками, карты были моей дополнительной статьей дохода. Мы научили Виктора Эйранова премудростям преферанса и в свободные минуты садились втроем за стол или за пенек. Если Ледуховский выигрывал, но пулька не кончалась, он предлагал расписывать, а Виктор и я расплачивались, если же он проигрывал, то прятал лист записей и говорил, что в следующий раз доиграем, и терял лист. В конце концов преферанс мне до того осточертел, что я просто бегал от Ледуховского, и с тех пор никогда не сажусь за эту, несомненно, умную игру.

Однажды вся наша рота была взбудоражена чрезвычайным происшествием.

Ольга Семеновна — гордая красавица, статная, пышногрудая повариха нашей командирской кухни, привыкла кокетничать с гостями-офицерами и презирала простых солдат; Ольга Семеновна, бывшая буфетчица на станции Сумы, готовившая нам действительно изощренно вкусные блюда, если, правда, было из чего готовить, славилась как великолепная певица под гитару Пылаева; позванивая своими золочеными серьгами, она сводила с ума господ посторонних офицеров и изредка им отдавалась. Пылаев ее очень ценил как повара и как певицу и сквозь пальцы смотрел на ее любовные шашни на стороне. Но тут она переборщила: оставила нас без обеда, и нам пришлось довольствоваться общей солдатской кухней. А новый наш солдатский повар Леша Могильный готовил не очень хорошо — просто сыпал в трофейные котлы все, что попадалось съестного. Другой раз она оставила нас без обеда, потому что где-то по соседству «гуляла» с посторонними офицерами. Старшина Середа, любивший на всех доносить, донес и на нее. И Ольга Семеновна была снята «на лопату». Ее направили в 1-й взвод ко мне.

Так уж у нас повелось: всех проштрафившихся направляли ко мне на перевоспитание. Я сказал своему помощнику Харламову, чтобы он ее поставил куда хочет. И Ольга Семеновна с заплаканным лицом, позванивая серьгами и позабыв попудриться, на пару с одной из девушек таскала целый день на носилках землю и в обед вместе со всеми стояла в очереди с котелком к трофейной немецкой кухне.

В тот день мы расположились в нескольких сараях и сеновалах богатого хуторянина, а Пылаев и Ледуховский у него в доме. К вечеру пошел сильнейший дождь. Все попрятались. И в тот же вечер Ольга Семеновна пропала. Стали выяснять. Кто-то видел, как она в самый ливень выходила с двумя чемоданами из сарая. Пылаев не велел ее разыскивать. «Надоела она мне», — говорил он. Поставили поварихой Шуру — ППЖ пылаевского доверенного Мити Зимодры, но готовить она совсем не умела.

Куда Ольга Семеновна делась, какого офицера прельстила — неизвестно. Но, конечно, она не пропала, не такой была, чтобы пропасть.

Мы двигались все дальше на запад. Крестьяне нас встречали настороженно, когда случалось ночевать в хатах, принимали нас без особой приветливости, но и без вражды. Строжайше было приказано ничего у них не забирать: ни коней, ни птицу, ни строительные материалы для мостов. Однако жуликоватый Самородов несколько раз приносил мне курочку. Я возмущался, бранил его, а курицу съедал.

Самыми зажиточными были хуторяне. Поневоле у каждого из нас возникала мысль: вот что значит жить не в колхозе, а единолично, да еще под «гнетом» польских панов. Партизан тут не было, но позднее, когда в нашу часть влились бывшие военнопленные, я слышал не один рассказ, как местные жители предавали в первые дни окруженцев, пробиравшихся небольшими группами на восток. Когда мы располагались ночевать, каждый взвод выделял на ночь вооруженную охрану. Никаких происшествий не случалось. Но все же мы двигались по местности, жители которой без особого энтузиазма встречали своих освободителей.

Попадались помещичьи усадьбы, но без владельцев, или они удрали с немцами, или наши еще в 1939 году успели их упрятать в разные отдаленные местности.

Однажды мы узнали, что в одном имении немцы откармливали свиней, поехали туда старшина и я на нескольких подводах и к ужасу своему увидели сотни две дохлых свиней. Оказывается, немцы при отступлении их успели отравить.

В другой раз мимо нас карьером промчалось штук триста обезумевших от страха овец. Они неслись так быстро, что наши не успели сесть на коней, и овцы наверняка достались другой воинской части.

Наш маршрут привел нас в городок Несвиж. Мы устроили дневку на его окраине. После обеда все легли спать, а я пошел осматривать достопримечательности. Городок живописно расположился по одну сторону запруженной речки, а по другую на горе, окруженной вековым парком, высился великолепный замок, выстроенный в незнакомом мне вычурном стиле, как мне потом сказали, в начале XVIII века.

Это было родовое гнездо знаменитых в истории Польши и Литвы магнатов князей Радзивилл, а городок построили потомки их крепостных крестьян.

Я вошел в сильно запущенный парк, поговорил со стариком рыболовом на берегу пруда. Он мне сказал, что никого тут нет и некому мне запретить разгуливать по парку и можно даже проникнуть в замок, где немцы устроили госпиталь.

Я не преминул воспользоваться советом рыболова и вошел во двор замка. Тишина стояла вокруг. Сразу бросилась в глаза огромная клумба. Но немцы видимо, выздоравливающие раненые, цветы уничтожили и выложили на клумбе белым и черным — известью и антрацитом — свой любимый крест. Никого не было, через распахнутую дверь я вошел внутрь здания. Сквозь разбитые оконные стекла проникал ветер, но он не смог уничтожить едкого запаха различных медикаментов, исходящего из валявшихся на паркетном полу разбитых бутылей. Просторные залы следовали один за другим. В полном безмолвии я переходил из одного в другой, отворяя высокие, все в инкрустациях, двери. Стены залов были тщательно выбелены известкой, а до высоких потолков кисти равнодушных немецких маляров не могли достать, и там виднелась живопись — богини, амурчики — голые и полуголые; искусный художник XVIII века изобразил различные сцены из греческой мифологии. В самом большом двухсветном зале немцы не добрались до верхнего ряда окон и простенки между окнами остались с живописью и скульптурой, с теми же богинями и амурчиками. Мебели совсем не было. Очевидно, немцы сперва вывезли всю обстановку замка, а совсем недавно все имущество госпиталя, вроде коек, тумбочек и т. д. И только в одном коридоре я увидел роскошный, огромных размеров, весь резной шкаф XVIII века. Я заглянул внутрь, но там было пусто.

На второй этаж я не пошел, спешил вернуться. Старик-рыболов все еще сидел со своими удочками. От него я узнал, что последний владелец князь Радзивилл, когда наши танки в 1939 году ворвались в Несвиж, успел убежать, по слухам, живет в Англии.

Между прочим, теперь в Варшаве живет один князь Радзивилл, занимается переводами с русского языка. Он перевел мои «Сорок изыскателей» под названием «Niepodpisany portret». Я ему писал дважды, он, мерзавец, даже не ответил. А книга моя выходила в Польше в трех изданиях. Узнал, что его зовут «Красным князем».

На всех дорогах, на перекрестках и ответвлениях были поставлены столбы, на которых каждая проходившая часть прикрепляла фанерную или дощатую стрелку и писала на ней — куда надо ехать, чтобы ее найти. Случалось, на оживленном перекрестке одного столба не хватало и ставили другой. По дюжине и больше стрелок сидело на каждом столбе, подписи зашифровывались, их понимали только воины данной части, иногда писалась фамилия командира части с добавлением слова «Хозяйство». Наша рота, например, обозначалась «хозяйство Елисеева-2». Иногда на столбе писали отставшему командиру подразделения так: «Иванов, сворачивай направо». Никаких номеров частей, названий географических пунктов писать не разрешалось.

Мы следовали за войсковой частью, ставившей нам стрелки с определенным шифром, и были спокойны, что не заблудимся. Однако вскоре после Несвижа то ли мы прозевали стрелку, то ли какой-то дурак не так ее прибил, но мы сбились с дороги. Карты у нас не было, потому что наш маршрут заехал за край планшета, и новую карту мы еще не получили. Ехали мы, ехали, все ждали нужной нам стрелки и не скоро поняли, что заблудились. Наконец добрались до одной деревни, по ту сторону которой расстилался, насколько хватал глаз, сплошной лес. Следов войны тут совсем не попадалось.

Куда же мы заехали? Оказывается, перед нами находилась знаменитая с древних времен Беловежская пуща.

Крестьяне этой деревни нам взмолились, никакого нет спасения от кабанов. Столько их развелось за время войны, что они уничтожают половину посевов. Нам предложили организовать облаву.

Пылаев дал согласие, но сказал, что сам не пойдет — слишком устал. Ледуховский загорелся, объявил себя опытным охотником и сказал, что возглавит охоту. Кликнули желающих, набралось человек пятнадцать бойцов с винтовками или автоматами, и я тоже решил пойти, хотя и без оружия. Ведь за всю войну я ухитрился так ни разу не выстрелить.

Солнце клонилось к закату. Старик крестьянин повел нас к лесу. По дороге мы и вправду убедились, как страшно перекопали кабаны ржаное поле. Мы вошли в лес, пошли по просеке.

Такие сосны я раньше видел только на картинах Шишкина. Толщиною как вековые дубы, они устремляли свои бронзовые, идеально прямые стволы чуть ли не под облака. Под соснами рос густой лиственный подлесок.

Старик нам сказал, чтобы мы все встали один за другим на просеке через 50–60 шагов, чтобы мы не курили, не разговаривали, а стояли бы смирно. Загонщики вскоре должны выгнать на нас кабанов.

Я встал на одном номере с бойцом 1-го взвода Ванюшей Кузьминым. Вскоре подошел к нам Ледуховский с искаженным от злобы и возбужденным лицом; шепотом он приказал нам отойти от просеки метров на тридцать дальше, а, не доходя до нашего прежнего места, на номере встал мой командир отделения Монаков.

Сперва было совсем тихо. Солнце заходило. Я весь отдался красоте окружающего векового леса и наслаждался столь редкой на войне тишиной. Ванюша, сжимая свою винтовку, вглядывался в начинающую темнеть чашу леса. Монаков, стоя невдалеке с автоматом, сонно позевывал. Вдруг где-то раздался одиночный выстрел, потом издали послышался шум, вроде отдаленной и частой пулеметной стрельбы. Шум приближался, перешел в трескотню, мы поняли, что это двигались со своими трещотками загонщики.

Вдруг я услышал треск в другой стороне. Тут подлеска почти не было. И в сумерках я различил, как выходят возле Монакова один за другим — сперва огромный, почти черный кабан, за ним другой, серый, поменьше, потом два подростка еще поменьше, потом, теснясь один к одному, побежала целая стайка совсем светлых, но с черными продольными полосами малышей. С азарта мне показалось, что их было штук 20.

А Монаков, опустив автомат, зевал, ничего не видел и не слышал. Я начал ему делать энергичные знаки обеими руками. Он встрепенулся, но поздно, вся стая кабанов карьером пронеслась мимо него через просеку, но ни ему, ни Ванюше нельзя было стрелять — рисковали попасть друг в друга. Монаков пустил очередь вслед. Я видел, как один из двух подростков перекувырнулся. Далее все пропало.

Мы подбежали к месту происшествия. Тут подошли загонщики. Мы шарили, шарили по кустам, никакого убитого кабана не нашли. Совсем стемнело. Подошли все наши охотники. Пришлось нам возвращаться ни с чем. А по дороге мы перегнали неизвестных нам капитана и старшину, которые с трудом несли подвязанного ремнями к палке большого кабана.

Эх, если бы Ледуховский нас не переставил, кабаны вышли бы прямо на нас. Винтовка — это не автомат, меткая пуля Ванюши Кузьмина наверняка поразила бы одного зверя. И на следующий день в нашей командирской столовой было бы великолепное блюдо, и самому охотнику Ванюше и его друзьям досталась бы половина туши.

Такова была моя вторая небывалая охота за последний год войны.

Наутро, не зная куда ехать дальше, мы расположились на дневку. Пылаев разослал в разные стороны конных вестовых, чтобы найти правильную дорогу. Один из вестовых наткнулся на нашу 3-ю роту. Оказывается, и она тоже заблудилась. К нам приехал ее командир старший лейтенант Терехов, чтобы вместе с Пылаевым обсудить — куда же нам двигаться? Карты не было ни у него, ни у нас.

Казалось бы, нужно идти на запад. Но на западе раскинулась непроходимая, необозримая и, возможно, небезопасная Беловежская пуща. Гула войны не было слышно. Расспрашивать офицеров других частей не хотелось — просто совестно было признаваться, что заблудились.

Выручил неожиданно приехавший верхом майор Харламов. Он изругал обоих командиров рот за бестолковость, но зато привез нам новые планшеты и показал на них, как дальше идти каждой из рот.

Хочу специально отметить четкую работу картографов. Если год назад лучшими картами были немецкие, хотя и трудночитаемые, например, Щучье писалось Schtachutachje, то теперь стали великолепны наши километровки, очень точные, с коричневыми горизонталями, с синими реками, ручьями и озерами, зелеными лесами и черными названиями, с сеткой координат. В Москве их вычерчивали на основании недавних аэрофотосъемок, немецких и старых, еще царских карт; сотни девушек, работая по 12 и больше часов в день, портили себе глаза и жили на скудном пайке.

Мы приближались к той линии, которая с 1939 года была нашей границей. Там в первые минуты войны, возможно, несколько дней или несколько часов стойко сражались и сложили свои головы наши пограничники, а имевшие легковые машины старший комсостав и политсостав удирали во все лопатки.

А может быть, тут никто не сражался. Ведь в наши только что возведенные доты еще не успели поставить пушки и пулеметы, а немцев было во много раз больше, чем наших. И побежали бойцы, покинутые своими командирами, врассыпную — кто куда, а потом местные жители передавали их в руки немцев.

Впоследствии я слышал от бывших военнопленных несколько жутких рассказов о первых часах и первых днях войны.

Границу перешли немного южнее Барановичей. Я видел один грандиозный взорванный дот с несколькими, смотревшими в разные стороны, амбразурами.

Майор Сопронюк приехал к нам в роту, собрались все и сели на травку. Сопронюк, потрясая кулаками, хриплым голосом нам сказал, что мы вступили в пределы дружественной державы. Мы — освободители — и должны быть с населением вежливыми, относиться с уважением к их обычаям, порядкам, религии, под страхом всевозможных кар ничего у них без спроса не брать и ни в коем случае не вступать с их женщинами и девушками в половые сношения, так как на 50 % они больны венерическими болезнями.

Сопронюк уехал в другие роты, а через два часа меня таинственно позвал Самородов и предложил мне вареную курицу. Я его отругал, он оправдывался, что курица была беспризорная, бродила по кустам. Обсасывая косточки, я предупреждал его, что в конце концов о его проделках узнает майор Сопронюк и тогда… Страшно было подумать, что означало это «тогда».

Чуть ли не на следующий день Сопронюк опять приехал к нам в роту. Мы подозревали, что эти частые его посещения связаны вовсе не с налаживанием политработы, а с самогоном, который ему неизменно подносился.

Мы остановились в одной польской деревне. За обедом Сопронюк благодушно о чем-то рассказывал и после чарочки был в самом лучшем настроении.

Вскоре после обеда ко мне подошел наш взводный вестовой Куковицкий, он был самым старым, шестидесятилетним бойцом нашей роты, когда-то его сняли с должности повара и направили ко мне «на лопату». Но мы с помкомвзвода Харламовым его пожалели и оставили при себе вестовым, то есть попросту «денщиком», хотя это слово в Советской Армии не употреблялось.

Куковицкий мне шепнул, что у одного поляка украли овцу, поляк пожаловался Сопронюку, тот повел следствие, и какой-то боец из другого взвода сказал, что видел, как Самородов и еще кто-то эту овцу волокли. А сейчас Сопронюк вызвал обоих преступников.

Надо было действовать немедленно. Узнав, что овца еще жива и спрятана на сеновале, где остановилось отделение Самородова, я побежал к поляку, сказал ему, что из-за его доноса двум солдатам грозит расстрел, убедил его идти сейчас же вместе со мной к разгневанному майору, заверили его, что овцу отдадим.

Поляк был старый и набожный и по-русски говорил плохо. Призывая на помощь Деву Марию, он пошел со мной к Сопронюку и стал его убеждать, что произошла ошибка, что овца найдена.

А уже Самородов и его сообщник сидели без ремней в каком-то брошенном погребе под арестом, рожи их распухли, потому что майор Сопронюк в гневе двинул своим кулачищем им в зубы.

Я освободил овцу, а Сопронюк освободил обоих арестантов. Но с тех пор несколько раз Пылаев представлял наградные списки на своих бойцов, а майор Сопронюк каждый раз фамилию Самородова вычеркивал.

Однажды остановился я в хате у одного поляка. Старики поляки все хорошо разговаривали по-русски. Поляк поставил маленькую скляночку бимберу — это ихний самогон, — и мы повели откровенную беседу.

Поляк мне говорил: как хорошо, что русские их освободили от немцев! А впрочем, немцы, несмотря на свою жестокость, были поразительно доверчивы, их ничего не стоило обмануть. Они издавали строгие приказы и считали, что их будут исполнять беспрекословно, а поляки находили тысячи уловок, как эти приказы обойти. Словом, мой польский собеседник был очень доволен, что немецкое иго кончилось. Но вот он чего опасался — так это колхозов, потому что наслушался о колхозах всяких ужасов, будто бы там детей с пяти лет отнимали у матерей, и женщины принадлежат многим мужчинам, и никто работать не хочет, и оттого в стране постоянный голод.

Я решительно опроверг всякие небылицы и постарался в стиле наших учебников истории партии рассказать о преимуществах колхозного строя.

Поляк слушал-слушал, а потом сказал:

— Это совсем нехорошо, что у меня коней отнимут.

Кажется, в тот же вечер я пошел к Пылаеву, который остановился у ксендза. Я застал нашего капитана, развалившегося в кресле и попивающего вместе с ксендзом кофе с домашними печеньями. Ксендз был очень толстый, с красным лоснящимся от жира лицом, в черной длинной сутане и с белым жабо на груди, на его макушке блестела тщательно выбритая тонзура.

— Вот, его преподобие меня спрашивает, — обратился ко мне Пылаев, на его губах кривилась чуть заметная саркастическая усмешечка, — почему в новом польском правительстве два министра еврея, а два министра женщины (одна из них была истеричка и дуреха Ванда Василевская)? Его преподобие говорит, что в Польше никогда раньше не бывало подобного правительства.

Я ответил газетной фразой, что прежде министры были ставленниками капиталистов и помещиков, а теперь правительство выбрано самим польским народом, хотя о каком народе могла идти речь, когда за 10 дней лишь один польский город Хелмно был освобожден. Разумеется, всех этих новоявленных министров подсунули мы, но этого я не говорил.

Едва ли мой ответ удовлетворил ксендза.

Набожность поляков поражала нас, отвыкших от религии грешников! На перекрестках дорог и у входа в каждую деревню стояли или распятия или часовни со статуями Богородицы и с надписями: «Matka Boska, smilujsia nad nami». У подножия статуй всюду лежали еще не завядшие цветы, на распятиях висели полотенца.

Однажды мы ехали мимо костела и, как обычно, сидя на телегах, горланили песни. А было воскресенье, и шла обедня. Капитан — советский комендант данного села выскочил и стал нас крыть за неуважение к религии.

В будние дни поляки-крестьяне усердно работали на полях и одевались в рубища, все ходили босиком, а по воскресеньям одевали костюмы, повязывали галстуки, женщины надевали лучшие платья, шляпки с вуалями и вели своих нарядных деток в церкви. Для нас такое зрелище было совсем непривычным.

Как раз в воскресенье мы вступили в первый польский город — Острув Мазовецки. Нигде разрушений не было, на улицы выходили мужчины, женщины, дети — все нарядные, веселые. Мы ехали на подводах, иные шли пешком. Нам подносили цветы. Самые проворные польки, выбрав кого-нибудь из бойцов помоложе, тут же кидались им на шею и их целовали.

И такие публичные поцелуи были для нас совсем непривычны.

После Острува Мазовецкого нашей роте приказали свернуть в сторону и направиться в лесной массив, там расположиться и ждать секретного пакета с «особым заданием» командования.

Слухи о том, что наступление скоро, возможно, приостановится, распространились по всем частям. Впереди, километров за 50, находилась широкая река Нарев, и будто бы вдоль его берега немцы, согнав десятки тысяч людей, строят оборонительный рубеж невиданной неприступности.

Мы прибыли к условленному месту и встретили там неизвестного капитана и двух сержантов, приехавших на «виллисе».

Капитан упрекнул нас за опоздание на сколько-то минут и, вручив Пылаеву пакет, заявил, что хочет сказать нашим командирам несколько слов величайшей секретности.

Собрались — Ледуховский, Тимошков, Эйранов, я, парторг Ястреб и старшина Середа. Миши Толстова среди нас уже не было, его к этому времени, как художника, УВПС отозвало на постоянную работу в свой штаб.

Капитан нам сказал, что на Нареве действительно немцы строят неприступный рубеж, но наше командование решило овладеть тем рубежом прямо с ходу, а для этого нужно изготовить несколько сот лодок. В необходимый момент эти лодки будут незаметно ночью подвезены к берегу Нарева, и тут же ночью наши части переправятся на них через реку. Нашей роте доверено почетное и ответственное боевое задание — дать армии лодки в невероятно кратчайший срок! Как их делать — научат сержанты-инструкторы. К вечеру сюда прибудет пилорама, гвозди, гудрон и паклю подвезут позднее.

Капитан добавил, что боевая операция разработана в штабе фронта и сводки об изготовлении лодок будут посылаться самому Рокоссовскому. И еще капитан добавил, что нужно изготовить одну лодку особого назначения, так сказать флагманский корабль для самого Рокоссовского и его штаба, изготовлять такую лодку намечено не здесь, а в Оструве Мазовецком, и просил для этой цели выделить двух плотников и командира.

Пылаев сказал Тимошкову, чтобы тот ехал и взял плотников из своего взвода — каких хочет. Тимошков последнее время не ладил с Пылаевым, вместе с плотниками он прихватил как кухарку еще свою ППЖ, и очень довольный укатил вместе с капитаном, и в нашу роту больше не вернулся. О том, какой построил он флагманский корабль, я расскажу позднее.

А мы в ожидании пилорамы с азартом принялись крушить и разделывать высокие, как свечки, сосны.

Наконец прибыла пилорама с двумя солдатами-мастерами. Всю войну изготовление досок было узким местом в наших работах. Всю войну два бойца — вершник и нижник — знаменитый гадальщик на картах Можуга, а другого не помню — долго и нудно пилили доски продольной пилой. А тут как заработал, запыхтел движок, как поехали подцепляемые крючьями одно за другим бревна, как завертелись круглые диски нескольких пил с невиданной формы зубьями — только успевай подавать бревна, только успевай принимать чистенькие, янтарного цвета, дивно пахнущие душистой смолой доски… Мы смотрели на пилораму с таким же восторженным упоением, как теперь смотрят на космический корабль.

Каждый взвод сперва установил штук по пять идущих один за другим столов-верстаков. По мере изготовления лодка переносилась с одного верстака на другой, на пятом девчата ее конопатили, заливали гудроном и для маскировки всю целиком окрашивали в черный цвет, только название писали красной краской. В моем первом взводе на всех лодках ставилось «Ласточка», как именовались лодки других взводов — не помню. К вечеру подъезжали грузовые машины, на них укладывали особым способом лодки, и машины их увозили.

Работа спорилась. Уже на второй день были выполнены нормы, а дальше на доске соревнований пошли цифры 150 %, потом чуть ли не 500 %, и сержанты-инструкторы смогли спокойно уехать в свою часть.

Вместо Толстова и Тимошкова к нам прибыл из 3-й роты новый командир взвода Пугачев Алексей Андреевич.

Впоследствии мой давнишний соратник и соперник, также командир взвода 3-й роты Некрасов, встретившись со мной, мне говорил, что когда у них в роте узнали о переводе Пугачева, то они на радостях распили свой НЗ спирта.

В первый же день прибытия Пугачева я с ним поругался вдрызг. Наши бойцы научились так быстро изготовлять лодки, что пилорама не успевала снабжать нас досками. Получались простои. Рвемся победить в соревновании между взводами, а не можем — нет досок.

Самородов поступил очень просто: вместе с бойцами своего отделения упер доски, предназначавшиеся взводу Пугачева. Тот подскочил ко мне и — маленький, худенький — размахивал своими кулачками и брызгал слюной, начал при всех меня честить, правда, без матерной ругани, но обидные словечки, вроде подлость, нечестность, гадость, воровство, так из него и сыпались.

Я ему ответил, послал куда подальше, потом повернулся и ушел, приказав, однако, злополучные доски вернуть.

Вечером я пожаловался на Пугачева Пылаеву, но, оказывается, и Пугачев успел на меня пожаловаться.

Пылаев мне сказал, что Алексей Андреевич знает в десять раз больше, чем я, чтобы я прислушивался бы к его словам, учился бы у него, а доски воровать прекратил, со своей стороны Пугачев обещал меня больше при всех не крыть.

Странный был человек Алексей Андреевич. По образованию техник-строитель с большим стажем, он являлся действительно великолепным специалистом-практиком. Но характер у него был просто невозможный. Он все время ворчал, критиковал других, вечно был всем недоволен, остро завидовал господам офицерам, которые носили погоны, командовали им, но практических знаний имели куда меньше, чем он. Он был абсолютный бессребреник. Я, случалось, хватал трофеи и, как правило, их быстро терял или прокучивал. Пугачев, если бы увидел, скажем, брошенный костюм, скорее наступил бы на него, чем поднял и положил в свой крохотный вещмешочек. Казенной одежды и обуви нам выдавали мало, но каждый из нас старался раздобыть обмундирование где-то на стороне. Пугачев ничего не добывал и поэтому ходил в старой замызганной, чересчур для него длинной шинели с бахромой на поле и в стоптанных солдатских ботинках. А большинство бойцов успело к этому времени достать сапоги.

Он был москвич, старше меня года на два, в нашу часть попал еще в Дмитрове, но долгое время его держали чуть ли не на лопате, пока не поняли, что он специалист высокого класса, и эту обиду он не мог простить никому. Из-за своей неуживчивости он был очень скрытен и одинок. И впоследствии, когда я понял, что действительно многому могу у него научиться, я смирился, спрятал свое самолюбие. И пожалуй, я был единственный, с кем он пускался иногда в разговоры по душам.

Солдаты его не любили, кухонные работники остро ненавидели, Ледуховский его терпел, а Пылаев уважал и очень ценил.

После войны я с женой были у него однажды, еще во времена карточек. Он угостил нас на славу, потому что жена его была акушеркой и как раз она только что приняла младенца у супруги или ППЖ самого маршала Конева и получила за это какой-то особенный паек. Детей у него не было, жил он в бараке, встретил нас еще в старой застиранной военной гимнастерке, мы посидели, выпили, много вспомнили, но больше ни разу не встретились.

На наше строительство лодок каждый день приезжало какое-нибудь начальство. Действительно, весело и интересно было смотреть со стороны, как на четырех конвейерах рождаются одна за другой черные лодки.

Своих бойцов не хватало. На подсобные работы мобилизовали поляков из соседних деревень. Явилось больше женщин, чем мужчин. Кокетничали они с нашими бойцами, даже с пожилыми, напропалую.

Однажды явились две наши докторши: Смиренина из УВПС и из нашего ВСО — калмычка Санжиева, которая была ППЖ майора Харламова. Оказывается, проверить — нет ли у кого венерических болезней.

Под соснами поставили столик, табуретки, и все наши бойцы должны были подходить, расстегивать ширинки, вытаскивать, нажимать на кончик и отходить. Стоявший рядом старшина отмечал галочкой в списке — кто показал, а кого надо тащить показывать. По счастью, мы — командиры — были избавлены от этой процедуры.

Обе докторши сидели с каменными лицами, а полячки покатывались со смеху.

Майор Харламов приезжал каждый день, майоры Сопронюк и Елисеев приезжали реже. Стало ездить начальство из УВПСа, УОСа и штаба инженерных войск армии. Был Богомолец и не рычал по-львиному, как обычно, а, басовито покашливая, улыбался, приезжал новый начальник инженерных войск армии, сменивший погибшего на мине полковника Дугарева, полковник — забыл фамилию — кажется, Иванов или Николаев.

Все приезжавшие были довольны, все благодарили Пылаева, который стремился угостить начальство на славу. Ротный самогонный аппарат работал круглосуточно.

Полковник Иванов неожиданно приехал вторично и сказал, что на следующий день привезет самого командующего 48-й армией генерал-полковника Романенко. Вместе с Пылаевым они наметили — куда подъехать машинам, разработали маршрут — как провести генерала между верстаками, куда вывести. Иванов научил Пылаева — где встретить, как отдавать рапорт, а уж показывать, отвечать на вопросы, объяснять будет он сам.

И на следующий день, точно в установленный час подъехали. Впереди на «виллисе» полковник Иванов, далее на бронетранспортере несколько автоматчиков, далее на трофейной легковой машине сам генерал-полковник с адъютантом, далее второй бронетранспортер тоже с автоматчиками. На первом бронетранспортере стоял станковый пулемет дулом вперед, на втором — дулом назад.

Пылаев, красный от волнения, в своем кремовом кителе подошел и негромким голосом отдал рапорт. При этом он сделал роковую ошибку: ему надо было во все время произнесения рапорта держать правую руку у виска, а он, начав говорить, тотчас же ее опустил.

— Салонный капитан! — тихо бросил генерал, обращаясь к полковнику, но некоторые наши, стоявшие вблизи, эти слова услышали.

Полковник Иванов повел процессию между верстаками. Два автоматчика следовали за генералом по пятам, остальные оцепили всю строительную площадку.

Я хорошо рассмотрел командира. Было ему лет сорок, плотный, среднего роста, холеное лицо, холодные, маловыразительные глаза. Побыв у нас минут десять, он отбыл со всей своей свитой.

Несколько часов спустя полковник Иванов снова приехал. Отозвав Пылаева в сторону, он долго и выразительно ему выговаривал и за неправильный рапорт, и за то, что суетился и лез вперед, когда объяснения должен был давать сам Иванов, а главное, зачем мы привлекли к работе поляков, ведь среди них мог оказаться шпион.

Вскоре генерал Романенко был смещен, за что — не знаю. Он получил направление на курсы усовершенствования при Академии им. Фрунзе, а несколько лет спустя я прочел в «Красной звезде» его хвалебный некролог. Позднее из воспоминаний начальника тыла фронта генерала Антипенко я узнал, что генерал Романенко отличался нетерпимостью к мнениям других, был высокомерен и груб.

Должен сказать, что тогда на строительстве лодок мне лично, да, наверно, не только мне, было очень обидно: как это командующий армией оказался таким формалистом и солдафоном и не заметил ни нашего энтузиазма, ни нас самих, ни наших лодок, которые мы считали и столь прекрасными, и столь необходимыми для будущей победы.

Из каждой партии наших лодок выбирали по одной и испытывали их на каком-то пруду, и пять процентов из них через полчаса утонуло. Это сочли удовлетворительным, так как переправа через Нарев должна была занять всего несколько минут.

На строительство флагманской лодки тоже приезжало много начальства. Она была запроектирована какой-то особо изящной конструкции. Долго обсуждали — как ее назвать, не помню — как в конце концов окрестили. Одновременно ожесточенно спорили, что написать под названием — ВСО-74, УВПС-100 или УОС-27. Споры разрешил приехавший на место сам полковник Прусс, приказавший остановиться на последнем обозначении.

С этой лодкой получился скандал. Когда ее спустили на воду, она тотчас же затонула. Счастье, что ее заранее испытали, а вот был бы номер, если бы одного из лучших наших полководцев, самого маршала Рокоссовского, да выкупали бы в холодных водах Нарева!

А впрочем, операцию с водным десантом почему-то отменили, не знаю — потому ли, что не решились, или потому, что и без наших черных лодок боевым частям 48-й армии удалось закрепиться на плацдарме на правом берегу Нарева.

Так наши труды пропали даром, но к этому мы уже привыкли за время войны, а наши черные лодки растащили поляки, и позднее, время от времени, они нам попадались на глаза по берегам Нарева.

Заканчивая эту главу, мне хочется рассказать еще об одном весьма характерном эпизоде.

По окончании строительства лодок мы должны были вернуть столь восхитившую нас пилораму. Но нам так не хотелось с ней расставаться. Возник и был разработан в мельчайших деталях заговор, душой которого являлся главный инженер нашего ВСО майор Харламов.

Еще за несколько дней до ликвидации работ два машиниста пилорамы были отправлены в свою часть. Дескать, «спасибо вам, товарищи сержанты, вы научили наших бойцов, как обращаться с пилорамой, а теперь прощайте». Снабдили их дополнительным пайком, поднесли по стаканчику самогону, и они очень довольные уехали.

Вспоминали, что за сотни верст на Бобруйском котле видели подобную пилораму, но подорванную немцами, искореженную, безнадежно погибшую. Майор Харламов послал за ней команду чуть ли не на двух грузовиках. Тем временем близ Острува Мазовецкого нашли подходящую воронку от авиабомбы, то ли немецкой, то ли нашей. Привезли останки пилорамы, свалили их в воронку, для маскировки кое-где присыпали землей. Майор Харламов сам поехал в штаб инженерных войск и бил себя в грудь, рассказывал — вот какое несчастье, когда везли к вам пилораму, налетел немецкий самолет и разбомбил ее; к счастью, обошлось без человеческнх жертв. В штабе не поверили, послали офицера, который поехал на место происшествия на машине Харламова.

Офицер своими глазами убедился: да, вот какой немецкий летчик меткий, действительно разбомбил пилораму.

Тем временем другая пилорама, действующая, под покровом ночи была увезена и где-то спрятана. Пока наше наступление не приостановилось, ее перевозили только по ночам, а днем прятали. Позднее, когда фронт встал, ее укрыли в каком-то сарае в той деревне, где расположился штаб ВСО. Там она и работала, снабжая досками и брусьями все наши три роты.

Но ведь движок-то работает достаточно громко — пых-пых-пых! Словом, потом вспомнили, что видели, как мимо штаба ВСО три раза проезжали на «виллисах» неизвестные офицеры, и те же офицеры, заезжая на наши стройки, спрашивали бойцов — откуда у вас доски?

Прошел целый месяц, и в один прекрасный день всех троих наших майоров — Елисеева, Харламова и Сопронюка вызвали под каким-то предлогом в штаб инженерных войск. Тем временем к сараю, где находилась пилорама, подъехали на двух грузовиках человек 15 автоматчиков. Работавшие на пилораме наши бойцы не сразу поняли — в чем дело. Их окружили, загнали в угол сарая. Пилораму начали погружать в грузовики. Поднялась тревога, из штаба выскочили все беспогонные придурки во главе с начальником штаба Семкиным и Виктором Подозеровым, подбежали двое охранников с винтовками.

Командовал налетом начальник снабжения инженерных войск майор Рыбак. Несмотря на свою украинскую фамилию, он, как и писатель Натан Рыбак, автор «Переяславской Рады», был чистокровным евреем. Сейчас, потрясая наганом, он кричал:

— Не родился еще человек, кто сумел бы обмануть майора Рыбака!

Пилораму увезли. Наши майоры приехали, горестно вздохнули, но промолчали. А по всем трем ротам начали налаживать козлы и точить продольные пилы, которые, как известно, точатся полукруглыми напильниками.

Глава девятнадцатая

Наревский плацдарм

Прежде чем перейти к событиям, непосредственным участником которых мне пришлось быть, я хотел бы остановиться на событиях значения исторического, тем более это необходимо, что даже историки XXI столетия вряд ли будут их касаться.

Позднее, когда я подолгу жил в Польше и общался со многими поляками, мне рассказывали то, о чем современные наши историки умалчивают.

Летом 1944 года командующим 1-м Белорусским фронтом вместо маршала Рокоссовского был назначен другой наш полководец маршал Жуков, а Рокоссовский перешел на должность командующего 2-м Белорусским фронтом вместо генерала армии Захарова, назначенного начальником Военной академии им. Фрунзе.

Почему произошли эти перемещения, наши военные историки почти не объясняют, пишут — дескать, 1-й Белорусский фронт был более важным и этому фронту «великий провидец и стратег» предназначал будущую наиболее ответственную задачу — взятие Берлина и потому поручил эту задачу лучшему нашему полководцу Жукову.

Кто из двух маршалов был выше — вопрос спорный, да и нельзя сравнивать оба столь различных таланта.

Причина для перемещения была иная: наше самое блистательное во время войны наступление, казалось, неудержимо приближается к Варшаве. Польское патриотическое подполье прислало в ставку Рокоссовского двух доверенных лиц, затем Рокоссовский тайно послал какого-то капитана Калугина в Варшаву с обещанием, что мы поддержим восстание, которое поляки готовили. Тогда в составе фронта была целая польская армия во главе с генералом Берлингом.

Имел ли Рокоссовский полномочия давать такие обещания или не имел, видимо, навсегда останется исторической тайной. Восстание в Варшаве, которое возглавил польский офицер граф Бур-Комаровский, поднялось. Еще одно, притом небольшое усилие, и наши войска, уже приблизившиеся к Висле, могли бы ее перейти и, соединившись с повстанцами, взяли бы Варшаву и погнали бы немцев дальше.

О генерале Берлинге наши газеты сперва писали много, давали его фотографии, о польской армии, возглавлявшейся им, часто передавали по радио; поляки ждали своего избавителя. И якобы эта армия, не получив приказа Рокоссовского, а может быть, и получив его приказ, начала переходить Вислу южнее Варшавы в районе Виланува.

И в тот же момент неожиданно для Рокоссовского[5] прилетел к нему в ставку Жуков с приказом его сменить. Наше наступление было тотчас приостановлено, не дойдя до Варшавы, а в иных местах войска даже отступили. И наши солдаты и офицеры, ясно видя зарево над Варшавой, стояли на месте. А в те дни с неслыханной жестокостью немцы подавляли варшавское восстание, гибли десятки тысяч людей и горел один из красивейших городов мира.

Вот как поступил Сталин, не желавший, чтобы помимо марионеточного, в Польше образовалось бы свое некоммунистическое правительство. Он предпочел, чтобы погибли не только повстанцы, но и наши многие солдатики приняли бы смерть, когда несколько месяцев спустя пришлось им лезть на вновь возведенные позиции немцев вдоль Вислы. А Рокоссовский предвидел, что при поддержке восставших поляков наши переправятся через Вислу буквально с ходу и устремятся дальше и дальше к самому логову зверя. Но из-за политики Сталина этим гениальным планам не суждено было сбыться.

Уже после войны десятки поляков передавали мне об этой, очень темной странице истории СССР и они же меня все спрашивали — куда делся генерал Берлинг, такой у них популярный и вдруг бесследно исчезнувший? Поляки в те времена еще не боялись спрашивать и, не приученные молчать, откровенно выражали мне свое негодование.

А я молчал или говорил «не знаю». Я-то хорошо знал, как у нас постоянно случалось: газеты захлебываются — «верный ученик», «любимый соратник», и вдруг бац! Подобно генералу Берлингу, верный ученик исчезает, портреты его поспешно снимаются, предприятия, названные его именем, переименовываются, словом, от соратника не остается ни ножек ни рожек.

Как я мог такое объяснить полякам! Да они, привыкшие к капиталистическому строю, никогда не слыхивали, что известные люди могут превращаться в пар, и мне просто не поверили бы. И потому я молчал.

И остановился фронт в непосредственной близости от Варшавы. 48-я армия встала севернее, как крайняя правофланговая всего 1-го Белорусского фронта. Теперь вместо Романенко ею командовал генерал-лейтенант Глебов.

Висла повернула на запад, а перед нами протекала широкая река Нарев — приток Западного Буга, в свою очередь впадавшего в Вислу. В одном месте, где Нарев огибал луку, нашим удалось закрепиться на правом его берегу. Так образовался Наревский плацдарм на площади сперва 8x10 километров, позднее — 10x12 км.

Сюда и была направлена наша 2-я рота. Мы переехали через Нарев со всеми нашими подводами по утлому временному мосту, который построила гвардейская саперная бригада генерала Петрова. Тут же в это время она строила мост более или менее постоянный на высоких, до 10 м сваях. Сваи эти наращивали, стояли они часто, да еще их скрепляли несколькими укосинами на болтах. Мост был длинный, метров на полтораста и выглядел очень внушительно. Народу — и солдат и поляков работало на нем много. Нам такого моста строить не приходилось. По обоим берегам у моста были расставлены зенитки.

Первой нашей работой являлось строить по сыпучему песку дорогу в глубь плацдарма. Попалась нам канава, которую Ледуховский мне приказал просто завалить землей. Я было ему возразил, по канаве вода хоть и едва-едва, а все же течет. Он на меня заорал: «Не твое дело!» Я покорно засыпал, а на следующий день образовался обширный пруд, и все равно нам пришлось сооружать мостик.

Когда мы на нем работали, мимо нас промчались два танка, потом они вернулись. А в тот день на горизонте было особенно беспокойно, на западе поднялась ожесточенная канонада, несколько эскадрилий наших самолетов пролетело над нами, вернулось, снова пролетело бомбить. А почему вернулись танки — мы не понимали. Закончив работу, подошли к временному мосту через Нарев и ахнули: на большом, только сегодня законченном мосту, в каше поломанных прогонов и свай застрял провалившийся чуть ли не до воды танк.

Оказывается, в тот день по вине строителей моста была сорвана операция по расширению плацдарма. Самолеты полетели, артиллерия открыла огонь, пехота пошла было в атаку, а танки не поддержали. Пришлось отступить. Я видел, как хоронили наших убитых. Привезли на грузовиках навалом, как дрова, несколько десятков мертвых тел в одном белье, побросали, тоже как дрова, в большую, заранее вырытую яму, засыпали яму землей, водрузили на холмике заранее сколоченный из фанеры утлый монумент со стандартной надписью: «Вечная слава и т. д.», потом пальнули несколько раз из револьверов, сели на грузовики и уехали.

А несколько дней спустя нам прочли приказ: скольких-то офицеров из саперной бригады Петрова понизить в должности, двоих отдать в штрафные роты.

Пылаеву какими-то путями удалось оформить отпуск; захватив с собой своего доверенного холуя Зимодру и несколько тюков и чемоданов с неизвестным содержанием, он укатил в Ленинград. Вместо него командовать ротой остался лейтенант Ледуховский.

Первым его делом было снять старшину Середу, который своими вечными доносами давно нам осточертел. Снят он был обманом: просто к нам пришла бумажка — «перевести такого-то в 3-ю роту». Середа уехал, думая, что будет там тоже старшиной, а неожиданно попал «на лопату». Я видел, как он там вкалывал лопатой в своих хромовых сапогах и нарядном кителе. Впрочем, друзья скоро его вызволили, и он перешел на весьма хлебную должность зава офицерской столовой в УВПС. Уже после войны на очередном представлении к наградам я составлял на него характеристику, описывая его совершенно фантастические «подвиги». Он получил тогда орден Красной Звезды.

Не помню, чем 2-я рота занималась сперва, чем потом. Разместилась она на плацдарме, сперва подальше от передовой, потом поближе, километра за 2 до немцев в густом сосновом лесу, который приказано было в целях маскировки щадить, а то немцы, чего доброго, начнут обстреливать.

Землянку мне оборудовали как игрушечку. Спал я один. Стены были забраны душистой сосновой щепой, столик стоял, висела на гвоздиках полочка, высился топчан. И весь наш лагерь был в идеальном порядке. Новый старшина из простых бойцов Минаков — молодой, высокий, энергичный, старался вовсю. На первых порах мы им были очень довольны, но майор Сопронюк нам приказал ему не доверять, так как тот побывал в «оккупированной зоне». А этот изъян к тому времени начали считать еще хуже, нежели дворянское происхождение.

Питание наше с каждым днем становилось все более скудным, мы зарезали одну за другою нескольких коров, оставив лишь четыре, зарезали пару жеребят, на стороне доставать что-либо было почти невозможно, слишком много войска сгрудилось на небольшой территории. В основном перешли на казенный паек, опять на столь ненавистную нам американскую свиную тушенку и на сушеные «рузвельтовы» яйца. Однажды привезли нам моркови, и что-то очень много. Морковки чуть-чуть в супе или в винегрете — это вполне приемлемо. Но когда в течение недели ее дают все три раза в день — это просто ужасно. Наши бойцы взвыли и стали хуже работать.

А работа была нудная — прокладка в разных направлениях лежневок, хорошо нам знакомых по Березинскому рубежу.

Пришел боевой приказ: отрекогносцировать и строить оборонительные рубежи по переднему краю, ну не по самому переднему краю, а близ второй линии траншей, вырытых бойцами строевых частей.

Намечать новый рубеж Ледуховский послал меня с двумя солдатами, хотя, конечно, чтобы ознакомиться с местностью, в первый день он должен был бы пойти сам.

Когда до немцев оставалось с километр, мы остановились. Предстояло перейти по открытой местности метров двести. Идти или не идти? Невдалеке стояла батарея, тщательно замаскированная хвойными ветками. Можно было бы, конечно, обойти кругом, но нам обход показался далеким. Айда, пошли! Мы зашагали быстро. Я посмотрел направо, неужели на том, поросшем кустарником холмике немцы? Поле было сплошь изрыто воронками, брошенными ходами сообщения. И вдруг засвистело. Неужели в нас?

Мы залегли в воронке, я хотел вдавиться животом в рыхлую землю, инстинктивно закрыл ладонями затылок. Упало и взорвалось совсем близко. Над нашими головами просвистели осколки. Тоской защемило сердце. Мы вскочили, побежали, достигли спасительного леса. Нет, тут и рекогносцировать невозможно, а не то что строить.

Вернулись в расположение роты. Я показал Ледуховскому на карте — как, по моему мнению, надо провести рубеж, отступя еще на полкилометра, и вторично предложил ему пойти посмотреть на местность. Он опять отказался и, взяв мою карту, уехал утверждать намеченную мною только по карте линию будущего оборонительного рубежа. Я попросился поехать с ним, но он меня не взял. А впоследствии я узнал, что, рассказывая о рекогносцировке, он назвал только себя — будто бы он сам ходил и попал под обстрел.

На следующий день я вышел рекогносцировать по новому рубежу. Тут было более или менее безопасно, но если подняться на гряду холмов, угадывался передний край немцев.

Ходил я дня три. Видел, как наши танки, с автоматчиками, сидевшими вдоль бортов, мчались в атаку. Впереди каждого танка был прикреплен вращающийся металлический вал с шипами. Когда эти шипы стукались об мину, взрыв раздавался перед гусеницами, а сам танк продолжал ехать дальше. Один подбитый завертелся на месте, потом застыл неподвижно. Бойцы стали из него выскакивать, тут в башню угодил второй снаряд, и танк вспыхнул, но, кажется, все успели спастись.

Несколько раз мимо меня проносили раненых. Одна девушка, раненая, красоты была необыкновенной, с лицом белым, как у статуи.

Орудийная канонада и пулеметная стрекотня то затихала, то разгоралась. Немецкие снаряды рвались, но все вдалеке. А в общем, эти дни я провел интересно, но уж чересчур тревожно.

Я начертил схему, составил формулярную ведомость БРО, показал ее Ледуховскому. Он стал ее смотреть с видом знатока и вдруг завопил:

— Ты что, вредитель? Эту схему в Особый отдел! — и показал на крайний намеченный мною дзот. — Если немцы его захватят, они будут в нас стрелять!

Действительно, рельеф местности так заворачивал, что я, руководствуясь правилом «ты защищаешь соседа, сосед защищает тебя», наметил амбразуру на юго-восток. Спорить я не стал, а с помощью резинки и карандаша повернул директрису градусов на 30, хотя сознавал, что защита соседа от этого ослабнет. Схему и ведомость подписали так: «Рекогносцировал л-т Ледуховский и топограф Голицын», хотя первый, кроме поворота злополучного дзота, никакого участия в рекогносцировке не принимал.

Упоминание Особого отдела меня встревожило, тем более что Ледуховский не впервые грозил мне сим полутаинственным и противным учреждением. Еще, чего доброго, вызовут, начнут спрашивать: «А что делали ваши родители до семнадцатого года?» Пылаев уехал в Ленинград, посоветоваться было не с кем. И я решил применить контратаку. В следующий раз, когда Ледуховский на меня набросился, я, набравшись смелости, решил взять его на пушку и сказал ему, что знаю о его прошлом такое, чего никто не знает.

И вдруг Ледуховский побледнел и прикусил язык. С тех пор между нами установились хотя и холодные, но вполне корректные отношения.

Меня направили рекогносцировать, а затем и строить оборонительный рубеж на левом, восточном берегу Нарева. Жаль было расставаться со своей землянкой-игрушечкой и со взводом, но уж очень мне осточертел Ледуховский; кроме того, я надеялся, что, живя в тылу, сумею доставать дополнительные продукты. Дали мне в помощь двух старичков да Ванюшу Кузьмина. Захватили мы на 10 дней сухой паек и отправились.

Устроились мы в одной деревне, где размещался госпиталь, квартиру нам отвел майор-комендант, он же зам. нач. госпиталя. Ему было предписано мобилизовать польское население на строительство рубежа. Ссылаясь на свою занятость, он доверил все это дело мне.

Польша тогда разделялась на воеводства-области, поветы-уезды, гмины-волости. Во главе гмин стоял войт, во главе села с окружающими хуторами староста-солтыс.

Сперва шло очень хорошо. Войт — толстый, усатый поляк — при мне разослал солтысам распоряжения — сколько и кто должен мобилизовать населения. И первые два-три дня поляков, и старых и молодых, явилось несколько сот. Мы четверо бегали, разбивая траншеи, отмеряя каждому урок — по 5 метров траншей. А потом поляки поняли, что русских можно обманывать с такой же легкостью, как и немцев, и с каждым днем народу являлось все меньше и меньше. К тому же пошла полоса беспрерывных осенних дождей. Несколько раз я ходил жаловаться и к майору-коменданту, и к войту, а народу являлось все меньше. Среди копавших была одна полька, одетая в хорошее плюшевое пальто. Ее муж служил при немцах каким-то начальником и бежал. Все поляки со злорадством смотрели, как она копает, как гибнет ее пальто.

Медсестры и врачи госпиталя устраивали для раненых концерты самодеятельности. Иногда показывали кино. Я несколько раз ходил, видел, например, документальный фильм — как пленных немцев ведут через Москву, и другой фильм «Борьба за Украину». Там были трофейные, захваченные у немцев кадры с Гитлером и Герингом. Текст, который произносил наш диктор, совершенно переиначивал агитацию, преподанную немцами. Однажды я присутствовал на многолюдном польском митинге. Выступали представители ППР, то есть рабочей партии, то есть коммунистов. Их зажигательных речей я не понял, но заметил, что поляки хмурились и крутили усами. А потом завели патефон, поставили пластинку — старый польский гимн «Еще польска не сгинела». И тут слушатели зашевелились, некоторые, в том числе старый ксендз, вынули платки, начали плакать.

По вечерам к моему хозяину собирались соседи; покуривая трубочки, старики расспрашивали меня. Наверное, майору Сопронюку очень бы понравилась моя правоверная агитация за колхозы, чего больше всего поляки боялись.

Жили мы все вчетвером вместе, хозяйка нам варила из казенного пайка и добавляла свою картошку. Спали мы в теплой кухне на полу, а хозяева отправлялись в нетопленые первые две комнаты. Там стояли две невиданной ширины кровати, на которых хозяева спали все подряд на широких перинах и укрывались столь же широкими перинами.

Морозы сковали землю. Поляки совершенно перестали ходить на работы. Я бегал к войту и к коменданту, возмущался, настаивал. Но все от меня отмахивались. Началась деятельная подготовка к новому наступлению, строительство оборонительных рубежей никого не интересовало. Меня отозвали, и я, бросив недоконченные траншеи, вернулся в свою роту и вступил в командование взводом.

К этому времени вернулся из Ленинграда Пылаев вместе со своим холуем Зимодрой. Мы и раньше слышали всякие ужасы о ленинградской блокаде, но как-то не очень им верили. А тут Пылаев обрисовал перед нами картину такой трагедии сотен тысяч людей, с такими подробностями рассказывал, как они гибли, что поневоле голова моя клонилась. Да, неизмеримо долготерпение многострадального народа русского.

Пугачев, дождавшись Пылаева, развернул передним свой план реорганизации роты: дать во 2-й взвод всех плотников, остальные два взвода должны быть на вспомогательных работах. Ко мне в 1-й взвод вместо Харламова был назначен помкомвзводом Ярошенко. А бедный Виктор Эйранов расстался со всеми своими плотниками и стал командовать 3-м взводом.

Харламовым я давно тяготился, уж очень он был жаден и все ссорился с командирами отделений, особенно с Самородовым и Монаковым. И потому я расстался с ним без сожаления, хотя знал, что работник он сильный и дисциплину с помощью угроз и нарядов держит крепко. Уходя во 2-й взвод, Харламов потребовал, чтобы с ним перевели и нашу комолую корову, и, главное, коней — Коршуна и Соловья, да еще с возчиком, дважды орденоносцем Недюжиным.

Нет, не отдам! Я буквально вцепился во взводных животных и в возчика. Харламов любил обоих коней, но я их любил еще больше, возвращаясь в роту после отлучки, старался увидеть их как можно скорее, оглядывал, протягивал им хлеб.

И они любили меня, тянулись губами к моему плечу. А корова — это же дополнительное питание, когда одно казенное довольствие и почти ничего нельзя достать на стороне. А возчика, дважды орденоносца нет во всем ВСО. Да это же марка! И Пылаев мне уступил.

Словом, ушел Харламов из взвода злой, захватив громадный тюк трофеев да свою ППЖ Марию.

Слабость нового помкомвзвода Ярошенко я почувствовал с первого дня. Во 2-м взводе он управлялся, уж очень там сильные были командиры отделений плотников, лучшие бойцы нашей роты — Кольцов, Лысенко, Качанов, Датченко. Последний был послабее, но зато член партии. Все четверо из стройбатовцев, они прошли с нами с Горьковского рубежа.

Ярошенко был неизменным участником нашей самодеятельности, хорошо пел арии из «Наталки-Полтавки» и «Запорожца за Дунаем», но как пом. командира взвода оказался слишком мягким, нерасторопным и безынициативным. Так, 1-й взвод сразу съехал с первого места. Тогда Пылаев мне разрешил подыскивать Ярошенко замену.

Нас выгнали с насиженного места поближе к передовой, и мы нашли свободный от землянок других воинских частей участок леса. Мы расставили для Пылаева палатку, начали в дождь и холод копать. Копали, не докопали, наступила ночь. Виктор Эйранов и я забрались под густую сосну, одну шинель расстелили, другой накрылись с головами и залегли. Дождь на нас капал — кап-кап-кап, а мы лежали и разговаривали: вот, оба мы москвичи, будем и после войны встречаться… А вот, не встречаемся. Тогда в самом разгаре был у Виктора трогательный роман с ротной вестовой Дашей. Долго она издали любила молодого и красивого юношу, наконец они сошлись и переживали медовый месяц. Почему ее не было в ту ночь с нами — не знаю, наверно, девчата еще оставались в старых землянках.

Я поселился в одной землянке вместе со всем взводом. Наступили холода, и жить одному было хлопотно из-за печки. Помещение получилось огромное, в два ряда нар. Наше ночное пребывание там скрашивал пожилой боец Пономарев. Такого сказочника и рассказчика я не знал никогда. Бесконечны были его рассказы о всевозможных комических эпизодах на 1-й мировой войне. Например: Пономарев раненый лежит в госпитале, ожидается посещение самого царя. Начальство в страхе суетится, стелятся на койки чистые простыни, вносят тумбочки, на которые кладут белые булки и пачки папирос, но есть и курить до прихода царя запрещено. Является царь, проходит между койками и удаляется со всей свитой. Вбегают санитары с ящиками и забирают булки и папиросы. Этот же эпизод описан в «Тихом Доне».

Другой рассказ-сказка, которую можно было бы озаглавить: «Необычайные приключения жениха, все время безумно желающего покакать, но по самым различным причинам не могущего выполнить свое желание». Наконец, на третий вечер повествования терпеливые слушатели узнали, как в брачную ночь молодожен бросился на свою суженую, не выдержал и затопил всю кровать и любимую.

Задание нам было: строить во всех направлениях лежневки. Пробирались мы и к самой передовой. Теперь, имея подводы, работать было легче. 1-й и 2-й взводы заготовляли, разделывали и подвозили сосновые хлысты, а тесал и укладывал их 2-й взвод под командой Пугачева. Алексей Андреевич суетился, тыкал палочкой, бранился, но под его руководством дороги получались, как железнодорожные рельсы. Некоторые участки дорог немец просматривал с не очень далеких высоток. Мы выходили по ночам и эти участки загораживали, сооружая вдоль дорог сплошные заборы из молодых сосенок. Выпал снег, и тогда мы стали просто втыкать в него сосенки.

Мне случалось много ходить по окрестностям. Я видел, как с каждым днем все больше и больше прибывало на плацдарм войск. Там и сям располагались батареи пушек и расчеты минометов, ближе к передовой мелкокалиберные, подальше покрупнее. Каждая часть старалась разместиться по-хозяйски, строила теплые землянки. Лесу не хватало, а деревья возле обжившихся земляночных поселков рубить запрещали.

И тогда начальство стало смотреть сквозь пальцы, как солдаты многих частей начали разбирать у поляков не только сараи, но и жилые дома, сгоняя несколько семей в один дом. Случалось, крали у поляков скотину. Однажды обезумевшая женщина промчалась мимо нас с криком: «Крова, крова!» — Мы подумали, что кого-то убили и она кричит «кровь, кровь», оказалось, у нее из-под носа украли корову.

Мне пришлось набрести на единственный отчасти уцелевший среди нескольких хуторов дом. Его нетопленый подвал был битком набит поляками. Многие — старые и малые, мужчины, женщины, дети — лежали подряд на полу на перинах и под перинами в полной прострации, никто не хотел подняться, чтобы приготовить пишу или принести воды. Как они не были похожи на энергичных, несмотря на великие страдания, белорусов.

Да, готовилось наступление, которое все ждали с таким нетерпением. Сознавали это и немцы. Но теперь их самолеты-разведчики «рамы» не могли летать столь безнаказанно, как год назад, чуть поднимется, с разных сторон начинают лупить по нему зенитки, и он медленно заворачивает обратно, однако ни разу не пришлось мне увидеть, чтобы его сшибли.

Однажды я шел и услышал крики. По всему полю бегали бойцы и ловили бедного зайчонка, каким-то образом забежавшего между батарей. Человек сто участвовало в облаве, наконец поймали беднягу живьем.

Кажется, в тот раз я издали услышал резкий, дребезжащий звук. Кто-то крикнул: «Ложись!» Все поле и раньше было изрыто воронками, ходами сообщения. Спрятаться ничего не стоило. Резкий звук приближался, нарастал. Я юркнул в воронку. Вдруг раздался страшный взрыв — далеко ли, близко ли — не понял. Завизжали над головой осколки, потом все стихло. Я поднялся. Только что недавно выпавший снег прикрыл землю, и поле было белое-белое. А тут сразу на целом гектаре снег исчез. Сколько народу погибло? Люди поднимались, оглядывались… У одной батареи убило лошадь, привезшую походную кухню, у одной пушки разбило прицельный прибор. И только. А все люди на столь обширной площади остались целы.

Такой снаряд называли у нас «Ванюшей». Говорили, что это большой, медленно летящий ящик, при падении из него разлетаются несколько десятков бомбочек, каждая из которых разрывается на части. Поражается большая площадь, а люди успевают спрятаться. Словом, типично немецкое изобретение, вроде соломенных сапог. Не чета нашей прославленной «Катюше».

В нашей роте произошло ЧП. Было у нас отделение минеров, не подчиняющееся ни одному из командиров взводов. Еще год назад несколько бойцов прошли специальный курс обучения, и теперь перед началом работ они всегда осматривали площадку, проверяли, щупали местность и, в общем, находились на привилегированном положении. Их командиром был энергичный, пожилой и бывалый сержант, большой бабник, Клюшников. В самих работах он не принимал участия и под разными предлогами уводил куда-то свою команду.

Однажды мы услышали невдалеке страшный взрыв. Мы не удивились. Разрывы артиллерийских снарядов были нередки, то и дело поднималась пулеметная трескотня. И к выстрелам люди привыкли. А тут приковылял один из бойцов Клюшникова, весь закопченный, с обгорелыми бровями и шинелью. Мы побежали и тут же в лощине увидели дымящуюся яму, почувствовали едкий запах хлора. Клюшникова не было, два наших бойца охали в кустах. Они рассказали, что их командир нашел мину неизвестного образца, стал ее разбирать. Вдруг вспыхнул ослепительный свет, раздался страшный взрыв, и Клюшников исчез. Его разорвало на мелкие куски, тот боец, кто стоял ближе, весь закоптился взрывом, но уцелел, а те двое, какие находились подальше, были ранены несколькими осколками.

С питанием становилось все хуже. У полков ничего достать было невозможно. Еще выручали наши коровы, которых поместили в центре нашего земляночного поселка и стерегли ежесуточно. Американская свиная тушенка и «рузвельтовы» яйца все опротивели. Самогонный аппарат давно стоял на приколе.

Пылаев организовал поездку Зимодры в тыл на подводе за продуктами. Каждый из командиров дал какое-то количество денег, которые поляки, жившие в тылу, принимали охотно.

Через три дня Зимодра вернулся. Он рассказал, что в городе Оструве Мазовецком только что произошли взрывы мин замедленного действия: разрушено несколько лучших зданий города, среди мирного населения много жертв. Он привез сала, мяса, польского самогона-бимбера, и мы устроили пир.

Среди зимы привезли к нам кино. Никогда не забуду ту кинокартину, американскую, под названием «Ураган», озвученную нами. Наяву высокие сосны, ночь, снег, вдали погромыхивает, между двумя соснами протянута белая простыня экрана. Мы стоим, поеживаясь от холода, а на экране пальмы, океан и полуголые дикарки целуются взасос, обнимаются ногами и руками, прижимаются всем телом к обалдевшим от сладострастия американским солдатам. Среди зрителей слышались стоны зависти. Возвращаясь, Пылаев сказал: «Самая прелесть фильма, что тут нет ни одного танка». — Время от времени нам показывали фильмы, но все наши и непременно с танками, которые и воочию нам опостылели.

Приближался Новый год. Пылаев уехал встречать его в штаб ВСО. Собрались четверо: Ледуховский, Пугачев, Эйранов и я. Ледуховский был не в духе, обиделся, что его не позвали в штаб, Пугачев откровенно зевал, Виктор, очевидно, спешил к своей Даше. Кроме холодной свиной тушенки, был хлеб, чай и по 100 граммов спирта. В 12 ночи Ледуховский встал, пробормотал несколько безразличных слов. Мы чокнулись кружками, выпили, сели. Разговор не клеился, и все разошлись. Я возвращался в свою землянку грустный, вспоминая таких неимоверно далеких сыновей, жену, мать.

Вскоре после Нового года Пылаева вызвали в штаб ВСО. Он вернулся оттуда ночью, сразу потребовал командиров взводов, парторга, старшину. При тусклом свете лампы, сделанной из расплющенной на конце гильзы от 76-миллиметрового снаряда, он разложил на столе карту-километровку, на которой красным карандашом была проведена линия переднего края немецкой обороны.

Пылаев под страшным секретом нам сказал, что на днях сразу несколько фронтов двинутся в невиданное в истории наступление. О дне и часе наступления знает только великий Сталин. Задача нашей роты… Пылаев показал на карте наш маршрут и ткнул пальцем в город Пшасныш, находившийся в сорока километрах в глубине немецкой обороны. Пока для нас это был конечный пункт. Но и сорок километров нам казалось очень много. Мы считали: враг, сознавая, что война приближается к его границам, будет сопротивляться все ожесточеннее, и конец войны нам мерещился еще неведомо далеко.

Посреди этого сорокакилометрового пути текла река Ожиц, приток Нарева, на реке находился мост, который немцы то ли успеют взорвать, то ли не успеют. Пылаев говорил, нужно учитывать первый вариант. Задача нашей роты в елико поспешные сроки построить там новый мост. По данным авиаразведки, ширина Ожица 20–25 метров, какова глубина — неизвестно, предполагается два метра. Будем заготовлять материал с запасом на длину 30 метров, на глубину 2,5 метра, заготовлять заранее и полный комплект — сваи, прогоны, насадки, настил, даже перила. Прибудут семь «студебеккеров», на них все это погрузить в определенном порядке и ждать сигнала, будет сигнал — самим погрузиться и ехать строить мост. Атакой длины мостов мы еще никогда не строили.

В заключение Пылаев сказал, что велено всех бойцов помыть в бане, одеть в чистое белье. И чтобы ни одного вшиненка, ни одной гниды не было! Должен добавить, что баню мы оборудовали столь великолепную, что не только мы, но и бойцы других частей приходили к нам мыться, а однажды приезжали два генерала и в благодарность подарили Пылаеву пол-литра спирту, но я лично его не пробовал. Моясь и меняя белье раз в декаду, наши бойцы повывели всех вшей, и санобработка особых хлопот нам не доставляла.

Прибыли «студебеккеры». На них погрузили все части будущего моста. И груженые машины встали, готовые в любой час отправиться в путь. Их водители бездельничали и наперегонки заигрывали с нашими девчатами, чем доставляли немало хлопот блюстителям их нравственности, таким как я и наши помкомвзводами.

Чтобы наши бойцы не сидели без дела, Ледуховский придумал для них удивительную работу: на сухом месте упражняться, как с самолета забивать сваи. Все понимали, что труд этот типично мартышкин, стукали бабой кое-как, Ледуховский злился, я покрикивал, хотя в душе не был сторонником столь бессмысленной работы.

Пылаева опять вызвали в штаб, он вскоре вернулся и позвал на секретное совещание сперва только Ледуховского и Пугачева, через некоторое время вызвали Виктора Эйранова, парторга Ястреба и меня. Пылаев нам объявил, что артиллерийская подготовка начнется завтра в 10 утра и будет продолжаться 2 часа 15 минут. Ледуховский отправится в инженерную разведку с тремя бойцами, Пугачев, все плотники и еще человек 20 будут отдыхать, Виктор Эйранов останется со «студебеккерами» и, когда получит сигнал от Ледуховского, немедленно повезет части моста на место будущей стройки. А я вместе с помощником командира 3-го взвода Цуриным завтра в 13.00, не дожидаясь сигнала Ледуховского, поведу остальных бойцов роты вперед по маршруту, расставляя по пути столбики со стрелками, засыпая воронки, окопы, словом, расчищая путь машинам и орудиям целой дивизии, и дойду до куда мне укажет Ледуховский. В заключение Пылаев мне сказал:

— Тут к нам прислали «на лопату» какого-то проштрафившегося снабженца, присмотрись к нему, мне он понравился.

На этом мы разошлись.

Глава двадцатая

Самый незабываемый день в моей жизни

Наступило долгожданное утро 13 января 1945 года. Я вскочил рано, когда еще было темно. Бойцы поднимались до подъема. Все были возбуждены, зная, что сегодня начнется. Разбирали лопаты, кирки, ломы. Кто-то с кем-то спорил, кто-то кого-то хоронил. Возбуждение усугублялось еще ожиданием ста граммов спирта. Я подумал, что этого количества мне мало, надо выпить еще порцию одной из наших девчат, и дал соответствующую команду Самородову. Спирт будет раздаваться перед ранним обедом в 11 часов утра. А пока я ходил по городку, совещался с Цуриным, вновь возвращался к бойцам своего взвода, осматривал компас, в пятый раз вынимал из планшетки карту, изучал будущий маршрут. Больше всего меня интересовал двадцатый километр — точка пересечения нашего маршрута с синей извилистой линией реки и двумя черточками — условным знаком моста.

Ледуховский, взволнованный, побледневший, дал мне какое-то последнее указание и ушел с двумя бойцами вперед в инженерную разведку. Как я ему в тот момент завидовал!

Прибыл на «виллисе» майор Сопронюк. Он тотчас же прошел в землянку Пылаева и вскоре вышел оттуда покрасневший, облизывая губы. Не трудно было догадаться, что наш капитан заранее поднес ему боевые сто граммов.

Много лет прошло, а я, как сейчас, помню кургузую плотную фигуру нашего замполита в коротком, сшитом по особому заказу зеленом полушубке с каракулевым воротником. Светает, он ходит по поселку, постукивая хромовыми сапожками, аппетитно попукивая. Я знаю, сейчас к нему подходить нельзя, он думает о напутственных словах, которые скажет перед строем, думает о великом Сталине.

9.30 — дается команда построить роту. Все строятся. Мы — командиры — окружаем Пылаева.

9.45 — майор Сопронюк начинает речь, говорит с подвыванием, рычанием, имя незабвенного вождя склоняет во всех падежах.

9.55 — майор Сопронюк кончает, смотрит на часы, ждет. И все ждут… Через пять минут начнется артиллерийская подготовка.

Опять возвращаюсь к прежде названному сравнению: вот нет у меня никаких музыкальных способностей, ни слуха, ни знаний музыки, а нашу артиллерийскую подготовку я могу сравнить лишь с симфонией Бетховена.

Первой просигналила жестяным резким звуком «Катюша», и за нею, точно по взмаху невидимой, но гигантской дирижерской палочки, загремело, заухало, завыло и вблизи и вдали. Находясь посреди заснеженного леса, мы ничего не видели, только слушали, как палили ближайшие батареи, время от времени раздавалось низкое уханье более дальних, но более крупнокалиберных орудий, минометы гремели с каким-то адским подвизгом.

Заранее было расписано — куда, в какой квадрат, на глубину до 10 километров, с координатами точностью до 10 метров — какой батарее, какой пушке вести огонь. За последние дни эти батареи и минометные расчеты встали везде, по всему плацдарму, а самые мощные и на дальнем берегу Нарева. И каждая пушка и каждый миномет посылали свой смертоносный груз с той скоростью, с какой солдаты способны были заряжать.

Невозможно было вообразить, что в тот момент делалось у немцев. И только потом я увидел, как было перепахано, перемолото, вздыблено все то, что до 13 января 1945 года называлось передним краем врага. Сперва, в первые минуты артиллерийской подготовки немцы попробовали было отвечать, ухнуло где-то недалеко, потом чуть дальше, в богатырскую симфонию ворвались было посторонние, робкие звуки, но вскоре замолчали. И только она, мощная, то нарастающая, то спадающая, перекатывалась, гремела та музыка, которую мне не забыть никогда.

Мы стояли как зачарованные, бойцы в строю, командиры впереди кучкой, все слушали и глядели в небо. Сейчас должны полететь самолеты, но их не было. Молочно-белое небо нависло над нашими головами. «Наверно, самолеты летят либо правее, либо левее, а за громом артиллерийской подготовки их не слышно», — подумал я.

Пылаев дал команду разойтись. И началась обычная, самая будничная, как всегда перед выходом на работу, суетня. Разве что бегали с котелками быстрее. Я пошел в нашу командирскую столовую завтракать и как раз поспел вовремя, когда все стояли и майор Сопронюк, держа кружку со спиртом, кончал свою речь здравицей за величайшего, мудрейшего, гениальнейшего и прочая, и прочая.

Мы торжественно чокнулись и сели завтракать. Майор Сопронюк, когда садился, опять пукнул. Разумеется, в такой сверхпатетический момент все сделали вид, что не услышали этого постороннего в час артиллерийской подготовки звука.

После завтрака я побежал в свой взвод. Самородов мне поднес вторые сто граммов, я вторично позавтракал, и тут ко мне подошел щегольски одетый, в хромовых сапогах, в новенькой офицерской (но без погон) шинели молодой, толстоморденький, белокурый боец и, назвавшись Литвиненкой, сказал, что прибыл в мое распоряжение.

Я его оглядел с головы до ног, и то ли от двухсот граммов, то ли от особо приподнятого настроения, но Литвиненко мне сразу очень понравился.

— Давайте его ко мне в отделение, — шепнул Самородов.

— Подожди, — ответил я и приказал Литвиненко отнести личные вещи к Самородову, а самому находиться возле меня неотступно.

И тут все разом стихло. Этот переход от громоподобной симфонии к абсолютной тишине был поразителен. Я знал, что в этот час по всему тысячекилометровому фронту поднимаются солдаты и младшие офицеры, встают во весь рост и цепями, перебегая от рытвины к воронке, от воронки к окопчику, устремляются вперед навстречу подвигам или смерти.

Артиллерия после короткого перерыва снова загремела, перенеся огонь куда-то дальше в глубь немецкой обороны.

Нам ждать еще полчаса.

Все построились, перезванивая котелками, постукивая лопатами. Сейчас пойдем. Вышел майор Сопронюк, до того красный, что я начал считать — сколько же граммов спирта им поглощено. Он нам ничего не сказал, Пылаев махнул рукой, и мы пошли. Я впереди с Литвиненкой и Ванюшей Кузьминым, далее 1-й взвод, далее 3-й взвод, который ведет помкомвзвода Цурин.

Настроение у меня такое приподнятое, что сердце хочет выпрыгнуть. В этот час я готов броситься со связкой гранат под вражеский танк, закрыть своей грудью вражеский дзот.

Мы идем все вперед и вперед. Вышли из леса. И только теперь я понял, почему не полетели самолеты. Мы попали в такой густой туман, словно окунулись в манную кашу. Но пока дорога знакомая, мы идем по выстроенной нами лежневке. Туман должен, очевидно, скоро рассеяться. А грохот кругом стоит невероятный. Пушки лупят откуда-то из тыла, а впереди слышна сплошная пулеметная трескотня, и где-то ухают разрывы снарядов.

Я вынимаю компас, вынимаю из планшетки карту, нахожу точку, где мы стоим.

Айда, вперед!

Навстречу едет грузовик, везет раненых. Слышим стоны. Надо спросить — сколько линий немецких траншей взято, но грузовик не останавливается. Идут два наших раненых. Еле отвечают, говорят, что вражеские укрепления не взяты, что немец палит какими-то неизвестными смертоносными снарядами.

Вдруг из тумана выплывает тощая фигура лейтенанта Ледуховского, вся его шинель и даже небритая щека в песке. Он бледен, идет шатаясь, за ним три наших молодца с винтовками, те, как видно, пообчистились, смотрят возбужденно и даже весело.

Ледуховский неожиданно обнимает меня за плечи, с его рукавов сыплется на меня песок.

— Сережа, если бы ты знал, что я пережил! — со стоном восклицает он.

Я пытаюсь его расспрашивать. Ведь он же возвращается с передовой, с инженерной разведки, я должен получить от него указания — до каких пор мне идти. Он должен мне сказать — на сколько километров продвинулись наши войска, или атака захлебнулась, и немцы выстояли.

Ледуховский со стоном отвечает: «Не знаю, неизвестно» — и, шатаясь, скрывается в тумане вместе со своей охраной.

Хорошо, что, пока я пытался выудить у Ледуховского хоть какие-то сведения, Самородов и Литвиненко расспросили его спутников. Оказывается, их накрыл «Ванюша», но они успели спрятаться. Но где немцы — неизвестно, кажется, первая и вторая линия их траншей нами взяты, а на третьей пехота остановилась. После залпа «Ванюши» Ледуховский почему-то приказал повернуть обратно.

Проклятый туман не дает мне никакой возможности самому решить — идти ли дальше или ждать. А чего ждать? Мое настроение таково, что хочется идти только вперед.

Решаю двигаться дальше. Будь я один, так бы и дошел до самых немцев. Закрадывается впервые сомнение. Ведь я веду больше сотни бойцов, я не имею права подвергать их напрасной опасности.

Веду их потихоньку. Лежневка кончилась. Теперь совсем недалеко передовая. Появились воронки. Несколько человек остаются их засыпать. Проклятый туман, который никак не рассеивается. А впереди пальба такая, что ничего не слышно. Я иду по компасу. Заглядывать в карту бесполезно: видимость сто метров и никаких ориентиров нет, да даже если бы они и были когда-то, все равно близ нашей передовой все сметено, все смешалось.

Иду, считаю шаги, верю только в компас. Сознаю ответственность задачи, неожиданно свалившейся на меня, проклинаю Ледуховского. Ну почему не меня послали в инженерную разведку? Знаю почему — у него две звездочки, а у меня вообще нет никаких погон. Но я бы не струсил, так бы и попер следом за атакующей пехотой. И сигнал бы дал вовремя, когда можно нашей роте начать двигаться.

Идем дальше. Я смотрю на компас, считаю шаги. Мои бойцы закапывают воронки, ровняют рытвины.

Мой новый помкомвзвода Ярошенко был не только хорошим певцом, но и хорошим художником. Сейчас я ему поручил расставлять столбики со стрелками-указателями. На каждой стрелке шифр вроде А-1-Б; это значит, что такая-то дивизия должна следовать точно по маршруту, который я ей указал. Да, для расстановки столбиков Ярошенко хорош, но как командир…

Как видно, ответственность пала на мои плечи огромная. Ледуховский струсил, Пылаева нет, нет никого из иного старшего начальства. А туман не расходится, и я иду, целиком доверяя компасу. Не будь тумана, я бы легко сориентировался по карте и был бы спокоен. А если компас врет? От ужаса у меня выскочил весь хмель.

Из тумана неожиданно выныривает приехавший с передовой «виллис», из него выпрыгивает неизвестный мне инженер-подполковник, спрашивает моих бойцов — где их командир. Я подбегаю, отдаю рапорт. Подполковник меня спрашивает, что мы тут делаем. Я объясняю. И вдруг он мне задает такие вопросы:

— А знаете ли вы, куда в таком тумане выйдет ваш маршрут? А знаете ли вы, что через полчаса по вашему маршруту двинется вся артиллерия дивизии?

Я решаюсь признаться, что не совсем уверен — туда ли я иду. Не видно никаких ориентиров. Сплошной туман, целиком доверяюсь компасу.

Подполковник мне отвечает, что он только что сам удостоверился — наши войска взяли первую и вторую линии немецких траншей и собираются атаковать третью, кажется, самую главную, которая идет через деревню Н. Маршрут, нанесенный на карту, — это грунтовая дорога мирного времени. Но сейчас дорогу не различить, вся земля сплошь зияет воронками, перекопана множеством ходов сообщения, опутана колючей проволокой, а возможно, и заминирована. Подполковник мне указывает путь, откуда он только что приехал. Надо взять правее, свернуть прямо по полю. Земля везде мороженая, и любые машины легко пройдут.

Он повел меня одного прямо в туман. Прошли мы с ним метров триста, далее он указал перстом: «Вот так держите».

Подполковник уехал. Я вернулся к своим бойцам. Закопали мы в землю еще один столбик с указателем, тем самым отклонившись от маршрута.

Судя по карте, до деревни Н. было километра три, но там еще сидели немцы. По приказу подполковника там мы вновь свернем на официальный маршрут.

Между тем сзади загремело, заскрежетало. Это поехали тракторы и автомашины с пушками и минометами, какие-то грузовики, подводы. Все они свертывали у нашего указателя и перегоняли нас.

А впереди-то мы еще не успели расставить указатели. С несколькими бойцами Ярошенко и я побежали вперед. В мерзлую землю столбики не шли, мы долбили ямки ломами, укрепляли столбики камешками, бежали дальше. Тут кончились заранее заготовленные указатели, к счастью, у нас были с собой столбики и дощечки. Ярошенко малевал надписи, а я с бойцами побежал дальше, оставив 3-й взвод Пурина расчищать путь.

А машины и артиллерия все перли и перли неизвестно куда. Одни выныривали из тумана, другие исчезали в тумане неизвестно куда. Некоторые, видно по собственному усмотрению, благоразумно сворачивали вправо или влево и останавливались, ожидая дальнейших приказов, а некоторые проезжавшие офицеры крыли нас — почему нет указателей.

Словом, кутерьма пошла невероятная. Машины все ехали. Ну куда нам, пешим, их догнать со своими указателями, которые мы еще тащили под мышками. Я успокаивал себя, что правее овраг, левее — утвержденный, но брошенный мною по приказу подполковника маршрут, а впереди немцы. Авось машины не заблудятся, поедут, поедут и встанут, тем более что впереди, и притом совсем близко, усилилась стрельба. И несколько раз я слышал, как где-то рядом слева ухали разрывы немецких снарядов.

Вдруг из тумана вынырнул опять «виллис». Рядом с солдатом-шофером разлегся неизвестный мне тщедушный полковник с мышиным личиком, а сзади сидел недавно произведенный в майоры заместитель начальника 1-го Отдела УВПС-100 Лев Николаевич Паньшин. Я его давно знал по прежним совместным рекогносцировкам и просто как порядочного человека.

Я догадался, что полковник этот был недавно назначенный новый начальник УВПС-100 Уральский, сменивший Богомольца, отозванного в тыл на должность начальника какого-то крупного строительства.

Уральский впоследствии оказался исключительно бесцветной личностью и прославился своим неслыханным женолюбием — где только можно и где нельзя добирался он до девчат и их насиловал.

— А, маленький полковник, который девочек любит, — знаю такого! — как-то мне сказал офицер из другой части.

В нашу роту вскоре попала, сосланная «на лопату», красивая статная девушка, бывшая до того официанткой в офицерской столовой. Говорили про нее, что она понесла обед в резиденцию полковника Уральского, а тот на нее набросился и будто бы она дернула его за самый чувствительный мужской орган. Но сама она никому не рассказывала, в чем состояла ее вина, и держала себя независимо, скрытно и недоступно.

А полковник Уральский месяца за два до окончания войны из-за своей невоздержанности заболел туберкулезом горла, был демобилизован и вскоре, по слухам, умер.

Но в тот незабываемый день, 13 января, маленький полковник Уральский спокойно дремал в «виллисе». А майор Паньшин выскочил. Я подбежал к нему за советом, за помощью, за указаниями.

— Почему вы свернули с маршрута? — шепотом, чтобы никто не слышал, спросил меня Паньшин.

Я объяснил, что так приказал инженер-подполковник.

— Какой подполковник, как его фамилия?

— Не знаю.

— То есть как это не знаете? Неизвестный подполковник вам приказывает и вы изменяете утвержденный в штабе армии маршрут дивизии? А если он немецкий шпион? Я сейчас должен написать рапорт, что у вас увидел. Что я напишу? — Паньшин говорит слова очень страшные, но голос его не страшный, а скорее тревожный и сочувственный.

— Наверное, подполковник из штаба инженерных войск, — неуверенно говорю я.

— Кашу заварили, а мне расхлёбываться, — говорит Паньшин. Он сажает меня в «виллис». Мы едем вперед. При дремлющем полковнике Уральском молчим. Паньшин развертывает карту, тыкает карандашом туда-сюда, пожимает плечами. Где мы? Черт его знает. Где-то перед деревней Н.

— Но она еще у немцев, — робко говорю я.

Проехали с километр до переднего края врага. Тут вся земля была точно гигантским плугом перепахана или экскаватор бессмысленно копал и отбрасывал грунт туда и сюда. Обрывки колючей проволоки, искореженное, скрученное железо, измочаленные бревна, части человеческих трупов, разное тряпье и земля — все перемешалось. Машины сами прокладывали себе дорогу через эту кашу, вязли и буксовали. Некоторые батареи догадывались сворачивать направо и налево и располагались где-то невдалеке. А впереди трещали пулеметы, словно горох рассыпался по множеству железных листов, а слева опять я слышал разрывы снарядов. Возвращающиеся пешие легкораненые подтверждали, что третью линию траншей наши никак не возьмут, все атакуют, а немцы в развалинах домов деревни Н. засели, укрепились насмерть, скашивают пулеметами подчистую целые батальоны.

— Тут вам рабаты хватит, — говорит Паньшин.

Мы поворачиваем, едем обратно. Возле бойцов своей роты я вылезаю. Прощаясь, спрашиваю потихоньку Паньшина, что он будет писать в своем рапорте?

— Уж что-нибудь навру, — улыбаясь, говорит он. «Виллис» с дремлющим полковником Уральским и майором Паньшиным исчезает в тумане.

Веду бойцов вперед к немецкой траншее. Нас перегоняет меньше машин, чем два часа назад. Кони везут походные кухни, грузовики везут снаряды и мины, а навстречу едут грузовики, полные раненых. Уже больше десятка машин проехало. Люди стонут, матерятся, но большинство молчат.

Вдруг из тумана показалась легковая. Я сразу узнал «мерседес» майора Елисеева. Он сидит рядом со своим шофером Колькой, который только что получил благодаря своему шоферству медаль «За отвагу». У майора шинель и китель расстегнуты, шея из-за чирьев перевязана и бинты торчат из-под ворота. Он дремлет, видно, у него высокая температура. Машина останавливается, из нее выскакивает весь красный Пылаев и с ходу начинает меня крыть, энергично размахивая руками.

В армии полагается, когда старший командир желает пропесочить младшего командира, он должен отвести его в сторону, чтобы солдаты не слышали, и там его чихвостить вовсю. А тут Пылаев как начал при всех орать:

— Заблудился? Задрипанный топограф! Доверили такое ответственное, боевое задание, а он… — И через каждое ругательство по матушке. — Мы тебя два часа ищем. Почему свернули? Почему на свертке не поставил указателя?

Спасибо Самородову, видя, в какой переплет попал его командир, он увел бойцов подальше.

А Пылаев, сверкая своими живыми свиными глазками, все крыл и крыл меня, брызгая слюной, не давая мне сказать ни слова оправдания.

Наконец я успел вставить: «По приказу подполковника».

— Какого подполковника? Как его фамилия?

— Не знаю.

— Как не знаешь! — И опять посыпалась из капитанских уст трехэтажная матерщина. — Врешь, никакого подполковника не было! — И еще, и еще, как из пулеметного дула.

— Все подтвердят — был подполковник, а указатель, наверное, сшибли, — в отчаянии бормочу я, чувствуя, что сегодня, в первый же день наступления, буду снят с должности, еще хорошо, если «на лопату» поставят, а то в штрафную роту. А если в Особый отдел?..

Майор Елисеев с забинтованной шеей полулежал на откинутом сиденье и смотрел на меня прищурясь. Или из-за высокой температуры, или из-за своего великого ко мне презрения, он молчал. Его тонкие губы кривились. Но я знал, он все слышит и не забудет.

Наконец «мерседес» уехал. Бойцы и без моей команды ушли вперед; я их догнал. Они начали расчищать путь поперек той развороченной снарядами полосы, где еще утром был передний край немцев.

Горько мне было на душе. Все мое утреннее приподнятое настроение исчезло. «Не оправдал доверия, осрамился», — шептал я самому себе. И перед бойцами было стыдно: они ведь видели, как крыли их заблудившегося командира. А тут еще есть как хочется! Бойцы молчали и работали вовсю ломами и лопатами, но я знал, что они есть хотят еще больше моего.

И тут неожиданно вынырнула из тумана пара огромных, как у Ильи Муромца, коней-першеронов, тех коней, какие ежедневно съедали по 12 кило овса. На высоких козлах походной кухни восседали в белых халатах повар Леша Могильный и его помощница толстушка Нина Бахтина. Она была из Землянского района Воронежской области и приходилась дальней родственницей моей жене.

— Леша, как же ты нас нашел?! — воскликнул я.

— Да как же своего бывшего командира не найти! — радостно отвечал Могильный, отвинчивая крышку от котла. — По указателям сразу нашел, да и машины все сюда едут.

А я подумал: вот, два офицера с высшим образованием два часа нас искали, а этот только три класса окончил и сразу нашел. Кстати, на самом ответственном месте, там, где я свернул с маршрута, указатель действительно был сшиблен, но колеи от автомашин и при густом тумане ясно виднелись, значит, можно было догадаться, повернуть, и найти нас не так уж было трудно.

Между тем туман рассеялся. Я сразу увидел овраг справа с отвилками и смог узнать по карте свое местонахождение. Однако впереди стоял такой дым, что никакой деревни Н. не было видно.

И полетели самолеты. Летели голубокрылые красавцы, как на параде, ровными девятками, скрывались за горизонтом, их встречали черные облачка зениток (у наших зениток облачка белые). Самолеты гудели, вдали гремело, поднимались клубы дыма, самолеты возвращались, вновь летели с низким и грозным гулом.

Когда стемнело, я повел бойцов обратно в расположение роты. На душе у меня было очень тяжко. Привел, доложил Пылаеву, что задание выполнено. Он сухо и молча кивнул. Я пошел в землянку своего взвода и завалился спать.

Не далее как через час меня разбудили. Требует капитан. Подходя к его землянке, я слышал веселый голос Пылаева. Зная его склонность все видеть в смешном свете, я был уверен, что он сейчас рассказывает о моей сегодняшней оплошности. Открыл дверку. Меня встретило полное молчание. На кровати Ледуховского лежал больной майор Елисеев в одной рубашке с только что перевязанной шеей. Позже я узнал, что у него на шее было пять огромных фурункулов, а Ледуховского с «легкой контузией» отправили в маленький наш госпиталь при штабе ВСО. И тогда и теперь я знаю — не контузия была у него, а самая низкая трусость.

За столом сидели Пылаев, Виктор Эйранов и парторг ВСО Проскурников — муж нашей «Чумы» — медсестры. Он нередко приезжал в нашу роту проводить политзанятия, а заодно исполнять по ночам свои супружеские обязанности. Все трое, кажется, немного выпили.

— Берите отделение Должикова и идите продолжать вести маршрут с того места, где сегодня кончили, — Пылаев сказал эту фразу очень сухо и обратился ко мне непривычно на «вы». Отсюда я понял, что дела мои плохи. — Хочешь спирту? — неожиданно спросил он.

Я подумал, если собираются снимать с должности, то выпить не предлагают. Митя Зимодра налил граммов сто. Я выпил, запил водой, закусил корочкой и, не садясь, вышел искать Должикова!

А Должиков был командиром того отделения 3-го взвода, которое оставалось в роте, как подсобное при плотниках — будущих строителях будущего, пока еще не взорванного моста.

Пошли в темноту и в мороз. Не дойдя до нашей передовой, увидели огонь, выходящий из трубы одной землянки. Зашли покурить, погреться и передохнуть. И неожиданно увидели там человек десять пленных немцев с двумя конвоирами. Все они очень дружелюбно пересмеивались, похлопывая друг друга по плечам, объясняясь знаками.

Я подумал, вот видел и не один раз расстрелянных пленных немцев, каждый номер наших газет полыхал ненавистью, а тут так запросто беседуют. Узнали, что я немного разговариваю по-немецки, попросили задать пленным разные вопросы, те отвечали, я переводил, потом мы двинулись дальше в тьму.

Не знаю, почему начальству пришло в голову послать двадцать человек ровнять дорогу в полной темноте, да еще послать с ними меня, который и без того устал после двенадцатичасового столь насыщенного событиями дня. Но раз послали, надо вкалывать, тем более что тьму постоянно прорезали осветительные ракеты, близкие и дальние взрывы бомб, и тем более что я чувствовал себя проштрафившимся.

Бойцы ворчали, тюкали ломами, не зная, с толком ли тюкают или без толку. А тут: «Ложись!» — Бомбы упали в стороне, но очень близко, и нам показалось, что стреляют в нас. Поработали еще с полчаса, и опять залп совсем рядом, даже осколки завизжали над головами. И потом тишина, никого вокруг нас, только на западе сверкают фейерверки.

Почти ничего не видно, тюкают бойцы ломами, ворчат, слышу разговорчики: «На смерть нас послали». И опять визг снарядов, и, честное слово, прямо в нас. Плохо, тоскливо лежать на твердой, мороженой земле без укрытия, когда земля вздрагивает от ударов бомб и осколки визжат, действительно, над самыми нашими головами.

Встали. Должиков — маленький, коренастый, подошел ко мне. Я его давно знаю как хорошего, но жуликоватого командира отделения.

— Ну что нам тут делать в темноте? Ведь это случай, что никто не накрылся. Какой от нас толк?

Я и взаправду вижу. Прийти завтра утром и в 10 раз быстрее можно разровнять дорогу. К тому же я чувствую, что устал смертельно, так бы и лег и уснул на морозе.

— Давай команду собираться, — говорю я Должикову.

Мы идем быстро. А идти предстоит километров пять. Пришел, начальству докладывать не стал, забрался в землянку, упал на солому, постланную поверх дощатых нар, и тут же уснул.

Так закончился самый незабываемый день в моей жизни.

Глава двадцать первая

От берегов Нарева до Восточной Пруссии

Пойдет рассказ о последующих двух-трех или четырех днях — сейчас не помню, сколько их было на самом деле, ну да будущие историки разберутся. А сколько было за эти дни событий, и развивались они стремительно, сменяясь, точно кадры кинокартины. И все наше наступление на Восточную Пруссию было так насыщено событиями, что я мог бы тогда каждый день заполнять по блокноту.

Увы, за тридцать лет я успел многое позабыть…

Несмотря на грандиозность артиллерийской подготовки и на подавляющее превосходство в пушках, танках, самолетах и людях, наши с ходу взяли только первые две линии траншей, а перед третьей застряли. Рассказывали о единственном уцелевшем немецком пулеметном расчете, который засел в доме и в течение суток сдерживал наступление целой нашей дивизии. Знают ли немецкие историки о подвиге своих героев?

Плотники, а также Пугачев и Эйранов продолжали отдыхать, ожидая, когда передовые части продвинутся на 20 километров вперед и наша рота сможет начать строить мост через Ожиц, если, конечно, немцы успеют его взорвать.

Ну, а я и комвзвода Цурин со всеми не имеющими специальности бойцами ежедневно ходили к бывшей нашей передовой и на отвоеванный у врага следующий четырехкилометровый отрезок пути. Мы засыпали воронки, окопы, ровняли дорогу, ставили дополнительные указатели. Работали мы не на той дороге, которая была показана на карте, а на той новой, по которой я свернул по приказу неизвестного подполковника.

Кстати, на той настоящей, которая проходила на 500 метров левее, вообще нельзя было работать, потому что немцы, заранее ее пристреляв, время от времени посылали туда откуда-то издалека снаряды и мины. Словом, если бы я не свернул, большие жертвы в наших частях были бы неминуемы.

Это сейчас я пришел к такому выводу, а тогда тяжелым камнем лежали у меня на сердце мысли о моей оплошности — как это я не решился спросить подполковника, кто он такой?

Мы вкалывали, а взрывы на той оставленной нами дороге следовали один за другим, снаряды и мины рвались, не причиняя никакого вреда.

Подъехал в коляске Пылаев, отвел меня в сторону, заговорил голосом спокойным, даже несколько добродушным:

— Я тебя крыл, и крыл за дело. Больше всего меня раздражает твое фантазерство. Ну почему выдумал какого-то подполковника, вместо того чтобы откровенно сознаться: заблудился в тумане?

— Иван Васильевич, клянусь вам! Был подполковник!

— Ах, оставь! — начиная сердиться, ответил Пылаев, повернулся и пошел к коляске.

Дня через два я был, казалось бы, полностью реабилитирован. В штабе инженерных войск армии прошло совещание, на котором присутствовал Пылаев и на котором председательствовал как раз тот самый подполковник; оказывается, он был представителем штаба не армии, а фронта, поэтому никто его не знал.

На том совещании, в частности, разбирались и действия наших рот. Оказывается, в 3-й роте Некрасов, который должен был указывать путь соседней дивизии, поступил как раз наоборот, чем я.

Еще до того момента, как он подошел со своими бойцами к начальной точке, какие-то машины свернули с пути, за ними последовали другие, и стихийно образовалась другая дорога. Тогда опоздавший Некрасов, поставив указатели, направил вереницу всех следующих машин на дорогу, нанесенную на карте. Ее бомбили, сколько-то людей погибло, сколько-то машин было разбито.

На совещании пришли к выводу, что в будущем нельзя беспогонникам доверять столь ответственные задания, а нужно поручать их тем, кто имеет на плечах звездочки (а не голову).

Эти дни и на земле и на небе творилось нечто невообразимое: наши самолеты летали эскадрильями беспрерывно, пушки ухали, канонада то затихала, то вновь с остервенением возобновлялась. Немцы отвечали, но с каждым часом все слабее, их самолетов почти не было видно.

Однако позднее немецкий воздушный разведчик, видимо, донес, что машины у нас двигаются не по ранее пристрелянной, а по новой дороге. Несколько снарядов упало там, где мы только что прошли, подбило сразу две полуторки. Один боец взвода Цурина отстал, и осколком мины его ранило в живот. Тут же недавно назначенный в помощь Чуме молодой фельдшер Мозоль его перевязал индивидуальным пакетом и отправил с сопровождающим на попутной машине в тыл.

Мимо нас проходила какая-то воинская часть. И как раз послышался вой приближающегося «Ванюши». Мы его не очень боялись, летал он медленно; если земля оказывалась изрытой, обычно все успевали спрятаться. А тут по сторонам дороги как раз так было перекопано, что и мы, и солдаты той части сразу спрыгнули в воронки, в ямы, в окопы и притаились.

А один их молодой лейтенант остановился и начал закуривать. Его буквально изрешетило осколками. Он был убит наповал.

Я видел, как подбежала к нему девушка-санинструктор их части, как с помощью солдат она стащила с него шинель, задрала гимнастерку… Она закричала, ее глаза наполнились слезами. Смерть любимого командира, неожиданная и нелепая, видно, страшно поразила его солдат, они стояли, как ошалелые, а девушка, поднимая мертвую, обезображенную совсем юную голову, плакала навзрыд.

Через несколько минут солдаты той части подошли к нам просить ломы и лопаты и начали копать могилу.

Я эту историю, как пример безрассудного ухарства, а вовсе не храбрости, иногда рассказываю.

Наконец тот немецкий пулемет был подавлен, третья линия траншей была взята и войска двинулись в прорыв. Повел и я с Цуриным наши 1-й и 3-й взводы. Теперь предстояло ходить подальше от родимых землянок, километров за шесть, и Пылаев разрешил нам ездить на подводах.

На следующий день село нас человек по 10 на каждую из них, я сел на козлы рядом с дважды орденоносцем Недюжиным, и мы отправились в путь.

По дороге нас стала обгонять кавалерийская воинская часть.

Ехали всадники молодец к молодцу, все на рыженьких лошадках, то шагом, то рысцой, позванивая уздечками. Вдруг возле одной нашей подводы некоторые из них остановились, остановили подводу, окружили ее. Предвидя недоброе, я застопорил весь наш обоз, подбежал к группе.

Лейтенант, сидя верхом, мне объяснил: все они на рыжих лошадях и наша одна лошадь тоже рыжая. А у них есть лошади других мастей.

— Так давайте меняться — вы нам рыжую, а у нас берите любую, — говорил он. Я выбрал гнедую, несомненно, покрепче нашей рыжухи.

Оба войска остались очень довольны обменом. Всадники пришпорили коней и поскакали догонять своих.

Это была конница генерал-лейтенанта Осликовского, свой путь начав с Кубани, они отправлялись в последний боевой поход. И они прорвались и ринулись в Восточную Пруссию, сея там жуткую панику среди мирных жителей, разрушая линии связи, взрывая железнодорожные и шоссейные мосты. Они с ходу проскакали через Алленштейн — второй по величине город Восточной Пруссии и, кажется, добрались даже до Балтийского моря. Но мне рассказывали, что немцы напустили на них какое-то количество танков и танки, гоняясь за рассеявшимися в разные стороны всадниками, причинили немалый урон.

Теперь вроде бы во всех армиях мира кавалерии нет, и кони — краса и гордость былых полков — вынесшие многие тяготы во всех войнах, начиная с незапамятных времен и исключая лишь последнюю, оказались малопригодными перед быстроходной техникой…

На следующий день нам пришел боевой приказ: мост через Ожиц взорван, немедленно приступить к строительству нового моста. В инженерной разведке был зам. начальника 1-го Отдела УВПС майор Паньшин. Он-то и послал к нам ординарца с донесением, что немцы отступают и строить мост можно в относительной безопасности.

Согласно приказу я продолжал со своими бойцами двигаться вперед, кое-где ровняя дорогу, расставляя указатели.

Мимо нас проехало несколько «студебекеров», груженных готовыми сваями, прогонами и насадками будущего моста, наверху сидели наши плотники, в кабинах я увидел Пылаева, Виктора Эйранова, Чуму, обоих парторгов — нашего и из ВСО — Ястреба и Проскурникова; из одной кабины выглядывал Пугачев, которому в тот день я завидовал больше всего на свете.

Пылаев остановился. Приказал Пурину взять свой 3-й взвод и два отделения моего 1-го взвода, мчаться во весь опор на подводах; отделение Монакова разместилось на «студебекерах». Все они будут помогать плотникам на подсобных работах и на разгрузке.

Ну, а я с дюжиной бойцов должен буду продолжать свой пеший путь — расчищать полотно, засыпать воронки и, сверяясь по карте, ставить указатели.

Вскоре порожние «студебеккеры» возвратились. В одной из кабин сидел Виктор Эйранов. Он остановил машину, сказал, что строительство моста началось, что ему поручено руководить вторым и третьим рейсами машин — возить лес для моста. Я спросил его — передал ли что-нибудь для меня Пылаев. Нет, ничего не передал.

Вскоре мимо нас проехали подводы с нашими придурками и девчатами, проехала кухня. Мы остановили ее, наскоро пообедали. На желудке стало как будто легче, а в душе было по-прежнему очень тяжело.

Так мы и двигались с лопатами, с ломами и указателями на плечах. Ярошенко нес кисть и краски, я шел рядом с Литвиненкой и расспрашивал его о прежней жизни. До войны он был продавцом в магазине в Черниговской области, какими-то судьбами попал в наш УОС, но за что там проштрафился — отвечал неопределенно, говорил, что пострадал за преступления своих начальников. Мне он все больше и больше нравился, и я твердо решил взять его к себе помощником командира взвода вместо слишком мягкого и нерасторопного Ярошенки. Опять мимо меня проехал Виктор Эйранов на нескольких «студебеккерах», груженных деталями будущего моста.

А я со своими бойцами все шел, засыпая воронки, ставя указатели.

Острая зависть у меня была не только оттого, что я не участвовал в большом и почетном выполнении «боевого приказа», как тогда выражались, но предвидел, что буду обойден наградами. А я знал, что за успешное строительство моста обещаны ордена и медали. А нужны мне были награды не столько для удовлетворения самолюбия, сколько чтобы украшать мои будущие анкеты.

Еще перед началом нашего наступления Пугачев поставил твердое условие: раз строительство моста доверяется ему, то пусть будет на строительстве его полное единоначалие, чтобы никто из офицеров не вмешивался. А то, действительно, на всех прежних работах разное начальство, приезжая, считало своим долгом совать всюду носы, приказывало подчас вразрез с предыдущими приказами, чем вносило в работы сумятицу.

Майору Харламову условие Пугачева понравилось, и он всецело его поддержал. Пылаев, любивший заниматься общим руководством, также поддержал Пугачева. Основными сователями носа были сам Харламов и в особенности лейтенант Ледуховский, который тогда лежал в госпитале. Но условие Пугачева своим острием было направлено и против Эйранова, и против меня. Пылаев, зная скверный характер Пугачева, опасался, что и Виктор и я, как равные по должности Пугачеву, оказавшись в его подчинении, обязательно с ним перегрыземся.

Виктору нашли почетное и необходимое дело — сопровождать «студебеккеры» с деталями моста, ну а я, все ближе и ближе подходя к строительству, совершенно не знал, что буду делать через несколько часов.

Картина передо мной развернулась незабываемая.

На четырех «самолетах» стояли по четыре бойца, которые четырьмя бабами забивали сваи, в каждом из четырех рядов уже по нескольку свай было забито, и плотники ровняли их размочаленные макушки, вырезали шипы, прилаживали к шипам насадки. Не имеющие специальности бойцы подавали бревна, подсыпали подходы на обоих берегах. Начальство — майор Харламов, капитан Пылаев, парторги Проскурников и Ястреб, выполняя условие Пугачева, стояли в стороне.

Я подошел к Пылаеву, спросил, что должен делать дальше?

— Отойди, отойди, не до тебя! — отмахнулся от меня Пылаев.

Я отошел. Камень в моем сердце стал вдвое тяжелее. Последних бойцов у меня забрали на подсобные работы, Ярошенко стал писать и развешивать на деревьях лозунги, прославляющие великого Сталина.

А герой дня низенький Алексей Андреевич в ботинках с обмотками, в задрипанной шинелишке, держа в руках неизменную палочку, бегал, суетился, кричал, брызгая слюной. Вот он подскочил к огромному Самородову, замахнулся на него палочкой.

Я знал, что Никола не выносит ругани и сразу балдеет. Он стоял, как тумба, глядя сверху вниз выпученными, ничего не понимающими глазами на крывшего его Пугачева. Я хотел было подскочить, спросить Пугачева — что ему нужно, и спокойно объяснить Самородову, но самолюбие заставило меня остановиться и наблюдать сцену издали.

Я стоял один, наблюдая и страстно желая принять хоть какое-либо участие в строительстве. Пусть Пугачев и на меня кричит — я все стерплю. Но я был не нужен, не нужен…

А строительство подвигалось; новые и новые сваи забивались; слышалось разудалое: «Раз-два — взяли!» — и сразу глухой стук; а топоры стучали звонко, мелодично, весело.

От нечего делать я подошел к парторгам, узнал, что ширина реки оказалась 27 метров, а максимальная глубина полтора метра. Значит, было всего на 3 метра уже предполагаемой ширины… Неужели так и буду стоять?

Через час я решился вторично подойти к Пылаеву с предложением: забираю двух бойцов и иду с ними вперед — посмотрю, что там делается, может быть, удастся ухватить что-либо для кухни или ценные трофеи.

Пылаев сразу оживился. Правда, неизвестно было, где впереди находятся немцы, а приказ был построить мост и ждать следующего приказа, но мое предложение показалось Пылаеву и нужным и полезным.

Вместе с Литвиненкой и Ванюшей Кузьминым я перешел по утлым жердочкам на ту сторону Ожица и направился по дороге вперед.

А наши самолеты все летали, а пушки гремели, канонада слышалась со всех сторон.

Мы прошли по речной пойме километра три, высматривая — нет ли недавно убитой и, следовательно, съедобной лошади, но нигде ничего для нас интересного не видели, да и следов войны как-то мало было заметно.

Дорога поднялась в гору, на которой раскинулось село с большим костелом из красного кирпича на краю обрыва над рекой. Мы подошли ближе да так и обомлели. Ожиц, крутясь по долине, подобрался петлею к самому костелу, оказалось, что обрыв был срыт и на пространстве в 10 метров ширины на месте дороги зияла яма, да такая, что в нее могла бы спрятаться половина костела.

Я моментально сообразил: мост построят, вся техника целой дивизии ринется вперед, а тут неминуемо застрянет. Танки сумеют подняться на гору и обойдут село, а пушки и машины встанут.

Надо немедленно засыпать яму. Я взволновался, чувствуя, что эта яма поможет мне добыть «Красную Звездочку».

Писать донесение было некогда, Кузьмина я оставил с собой, а Литвиненку послал назад. Он должен был доложить Пылаеву обстановку, рассказать в самых красочных тонах об огромности препятствия и попросить выделить максимальное количество бойцов с лопатами, ломами и носилками.

Литвиненко мне потом рассказывал, что Пылаев ему не поверил и прямо спросил:

— Это ты у Голицына уже успел научиться фантазировать?

Однако человек 30 бойцов он все же выделил.

Тем временем я с Кузьминым остался ждать. Обошел всю яму, на самом деле напоминающую кратер вулкана, прикинул — откуда и каким путем таскать землю. Будущая работа осложнялась тем, что во время копки или взрыва земля сбрасывалась прямо в реку и почти все отвалы были снесены течением; предстояло заложить резервы на некотором отдалении.

Тут подошел какой-то лейтенант с несколькими бойцами, остановился и решил начать ликвидировать препятствие, но никакого шанцевого инструмента у него не было. Я предложил ему попытаться раздобыть лопаты у местного населения. Он оглянул меня с ног до головы и, не увидев на мне никаких погон, попросту послал меня на х… Я проглотил оскорбление, а он повел своих солдат на гору в село. Через пять минут они вернулись с бревнами на плечах. Я опять подошел к лейтенанту и сказал ему, что бросать бревна в яму нельзя, а надо ее засыпать землей. Он опять послал меня на х…

Тут выручили поляки. Нам ведь строго-настрого втолковывали политработники: нужно вежливо обращаться с местным населением, внушать всем, что мы освободители от фашистского ига и собираемся помогать строить социализм. А тут освободители в две минуты польский сарай на бревна разобрали.

Прибежало человек десять поляков, у самого усатого была красно-белая повязка на рукаве, Гвалт они подняли ужасный. Лейтенант поспешил увести своих солдат. Я подошел. Усатый хорошо говорил по-русски, я ему объяснил, что лейтенант еще молод, а я дорожный инженер и попросил помочь организовать засыпку ямы.

Усатый оказался солтысом, то есть сельским старостой, и сразу мне поклонился так низко, как в наших театрах крепостные мужики барину кланяются. Он назвал меня «пане инженере». Позднее я узнал, что звание инженера поляки ставят очень высоко. А через полчаса человек тридцать поляков явились с лопатами, кирками, ломами и носилками, мало того, приехали четыре пароконные подводы. Вытащили из ямы бревна, и работа закипела.

Только подводы не такие, как у нас, они дощатые, очень узкие и длинные, с колесами на резиновом ходу, впереди дышло, по сторонам которого впрягаются кони, упряжь не похожа на нашу, хомут совсем другой, нет дуги и чресседельника.

Поляки наваливали на подводу много земли, и работа подвигалась успешно. Ну да, конечно, они старались не только для нас, но и для себя.

К тому моменту, как прибыл Литвиненко со взводом Цурина, яма была засыпана более чем наполовину. А еще через час, хорошенько все утрамбовав и подровняв, мы отправились обратно.

Наступали сумерки. И тут навстречу нам двинулась техника — танки KB и Т-34, потом пушки и минометы различных калибров, которые везли тракторы, автомашины и кони, потом ехали автомашины грузовые, американские и наши, с солдатами или прикрытые брезентом, потом машины штабные легковые с командирами и их ППЖ, потом подводы и походные кухни, а за всем за этим шагала пехота. Так много двигалось техники, что нам трудно было пробираться навстречу потоку.

Я понял, строительство моста закончилось.

Мы подошли к новенькому мосту. Девчата убирали щепки. Мне показали, в каком именно доме раскинувшейся на горе деревни остановился Пылаев. Я пошел, чтобы доложить об окончании своего «боевого задания». Но оказалось, что Пылаев спит. И почти все командиры и бойцы тоже спали или укладывались спать.

Я догадался, что командиры отпраздновали невероятно быстрое окончание строительства моста доброй чарочкой и теперь почили на лаврах. А я в этом празднестве участия не принимал. И никто на засыпку «моей» ямы не обратил ни малейшего внимания.

Читая впоследствии различные военные мемуары, я наткнулся на заметки о том, что немецкое командование бывало всегда ошеломлено той быстротой, с какой наша техника неожиданно появлялась впереди взорванных мостов. Немцы совершенно не могли постичь — как мы успевали так скоро восстанавливать мосты.

Ранним утром мы поехали дальше на подводах. По пути не видели следов боев, мостов вообще не было. Поляки в деревнях и на хуторах встречали нас ликующими криками. От них мы узнали, что немцы драпали быстро по дорогам, идущим на север к границе Восточной Пруссии. Мы предвидели, что бои предстоят тяжелые, что грудью встанет весь немецкий народ на защиту своего отечества. Мы считали, раз немцы показали себя вообще-то умелыми, дисциплинированными и стойкими вояками на чужой территории, то уж на своей земле они будут драться как львы.

Мы проехали через хорошенький, мало разрушенный городок Пшасныш. Он стоял на том же Ожице. Два городских железобетонных моста были взорваны, но их успели восстановить с помощью бревен и досок переброшенные вперед саперы бригады генерала Петрова.

Дальше, дальше. У каждого развилка, у каждого перекрестка я останавливал подводу, по карте высчитывал расстояния. Мы выскакивали, ставили указатели со стрелками. Ярошенко быстро писал масляными красками: до такого-то населенного пункта столько-то километров, до такого-то столько. На иных указателях приходилось ставить несколько стрелок в разные стороны.

Закопали? Пошел! Недюжин хлестал коней кнутом, и мы мчались догонять роту.

Вперед, вперед! Вся 48-я армия с юга приближалась к Восточной Пруссии. Что-то нас ждало впереди?

Остановились в какой-то деревне. Тут нас догнал на «виллисе» майор Сопронюк. Рота выстроилась. Майор Сопронюк стал читать приказ о наградах по 74-му ВСО, по всем трем ротам «За успешное выполнение боевых заданий», иначе говоря, за успешное строительство трех мостов.

Ордена Отечественной войны 1-й степени получили майоры Елисеев, Харламов и Сопронюк, 2-й степени получили командиры всех трех рот, в том числе и Пылаев, орден Красной Звезды получили инженеры-фортификаторы всех трех рот, в том числе и лейтенант Ледуховский, а также несколько штабных — Эйранов-отец, лейтенант Семкин, Виктор Подозеров, бухгалтер Макаров, еще кто-то; по ротам получили «звездочки» почти все командиры взводов, в том числе Пугачев и Эйранов-сын. Многие были награждены медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги», в том числе разные придурки, вроде снабженца Гофунга и личного шофера майора Елисеева. В нашей роте медали получили только три плотника — Кольцов, Лысенко и Алешин, а также парторг Ястреб.

Ну, а я получил шиш. Впрочем, я сознавал, что не за что было меня награждать, тем более что о засыпанной яме никто и не знал. Ну, а Ледуховского за что наградили? В первый же день наступления он струсил и попал в госпиталь. Обидно мне было и за многих наших рядовых бойцов, которые начали свой боевой путь с первых дней войны и показали себя с самой лучшей стороны.

К сожалению, так в армии нередко делалось: в первую очередь ордена получали командиры, и притом не столько строевых частей, сколько штабные, политработники и т. д.

Ледуховский вернулся к нам в роту. Здороваясь с ним, я нарочно при всех громко поздравил его с «заслуженной наградой». Он меня поблагодарил, но, кажется, затаил в душе обиду. Впоследствии я узнал, что наградные списки на «господ офицеров» были составлены еще до начала наступления. Вот почему в списки попал Ледуховский. Ну, а если бы наступление сорвалось? А если бы немцы не успели взорвать мост и, следовательно, наша рота осталась бы без «боевого задания»?

Вскоре после Пшасныша мы попали в странную местность: лесов не было, всюду расстилались сплошные пески, редкие деревни были пусты. Нас постоянно обгоняли польские подводы, груженные разным скарбом и людьми. Мы узнаем, что вся окружающая местность радиусом чуть ли не в 50 квадратных километров была превращена немцами в полигон для каких-то секретных испытаний и жители еще два года тому назад были выселены за 24 часа. Теперь они возвращались на родные пепелища или в уцелевшие дома.

Ехали мы еще дня два или три. Проехали через пустынный и страшный своей пустотой город Янов. Я все ставил указатели со стрелками, другой работы для роты не было.

Пылаев издал приказ: помощником командира моего 1-го взвода он назначил Леонида Литвиненко, а Ярошенко стал «ротным художником». Жалко мне было Николу, хорошим человеком считался и всю войну прошел в нашей части. Но интересы дела неукоснительно требовали — мой ближайший помощник должен быть бойким и расторопным.

Я ехал на подводе, а в руках держал карту масштаба 1:100 000 и следил по ней. Скоро, скоро… Мы приближались к той границе, которая пятьсот лет тому назад была границей между Пруссией и Польшей, потом между империями Германской и Российской, потом между республиками Германией и Польшей…

Вдоль границы тек все тот же Ожиц, но мы узнали, что немцы почему-то не успели взорвать через него мост. Значит, делать было нечего, и мы могли двигаться дальше. Насколько дальше? Где та неприступная новая «линия Зигфрида», которую уготовил нам враг? Ведь за него весь немецкий народ встанет.

Так думали мы, читая немецкие листовки.

— А почему наши самолеты летали реже? А почему артиллерийская канонада не была слышна? — в то же время недоумевали мы.

И вот еще о чем мы думали: на территории дружественной Польши мы должны были быть исключительно вежливыми с поляками и под страхом жесточайших кар не смели брать у них ничего, что «плохо лежало», и ни в коем случае не смели заводить с полячками романов; нас стращали, что многие из них больны венерическими болезнями, а наши, непривычные к этим чуждым социалистическому отечеству хворям, очень тяжело их переносят. И к польской католической религии мы должны были относиться с уважением. Политработники давно нам твердили обо всем этом.

Ну, а на вражеской территории? Как мы должны вести себя по отношению к гражданским немцам, к их детям, к их имуществу, к их жилищам?

Меня спрашивали об этом мои бойцы, я спрашивал парторгов Ястреба и Проскурникова, наконец, спросил майора Сопронюка. Но вразумительного ответа ни от кого не получил. Очевидно, наступление наше развилось столь стремительно, что политотдел фронта не успел спустить соответствующую инструкцию в политотделы армий, а те спустить еще ниже. Ну, и само собой разумеется, проявить какую-либо инициативу политработники 74-го ВСО не посмели.

До границы оставалось каких-нибудь 3 километра. Песчаная, безлесная низменность кончалась. На той стороне Ожица, на высоком берегу виднелся сплошной лес.

Наш обоз остановился на обед. Я посоветовал Ястребу провести краткие политзанятия: ведь мы подходили к границе, к логову зверя. Тогда всюду, в газетах, военных и центральных, на политзанятиях и даже просто в разговорах часто цитировались мудрые слова Сталина о «логове зверя».

Говорил Ястреб, говорил Пылаев, пообедав, мы поехали дальше. Мы приближались, приближались к границе. И тут как раз оказался перекресток. Я остановил подводу. Ярошенко начал писать на стрелках указателей название ближайших населенных пунктов. А у меня береглась карта всей Великой Германии. Мне нетрудно было выяснить, каково расстояние до Берлина. Сейчас уж не помню — сколько я насчитал. Мои бойцы, очень довольные, начали устанавливать стрелки с указанием километража до самого главного логова.

И тут как раз подъехал Ледуховский в коляске. Он меня подозвал и с искаженным от злобы лицом приказал немедленно убрать берлинский указатель.

— Это политически неверно. Если Сопронюк увидит, он тебя под арест посадит, — шипел Ледуховский, но так тихо, чтобы никто не слышал.

Он уехал. В этот момент на нескольких грузовиках мимо нас проезжала какая-то воинская часть. Солдаты, заметив указатели «До Берлина столько-то километров!», закричали: «Ура!»

Я подумал, подумал и сказал своим бойцам, чтобы садились на подводу. Во все время войны я очень редко не выполнял приказов старших командиров, но в тот раз не выполнил сознательно.

Недюжин хлестнул по лошадям, мы поспешили догонять свою роту. Тут были верховья того же Ожица, мост через речку оказался совсем маленьким, мы переехали через него. Вот она, Восточная Пруссия!

А на земле и на небе стояла тишина, которая казалась зловещей…

Глава двадцать вторая

Восточная Пруссия

Много лет спустя после воины я прочел эпопею о войне предыдущей и узнал, что примерно тем же путем, как и я, в августе 1914 года пошла в наступление на Восточную Пруссию царская армия генерала Самсонова, а в январе 1945 года, где-то рядом со мной, в составе той же, что и я, 48-й армии, может быть, даже через те же мосты, ехал безвестный артиллерийский капитан, впоследствии ставший писателем, равным Толстому, Достоевскому, Чехову. И читая в 1973 году его гениальную эпопею, я узнавал наименования знакомых мне населенных пунктов и знакомый пейзаж…

Первое впечатление о Восточной Пруссии подарила нам белая с черным корова, которая бежала в километре левее нас по заснеженному лугу на другой стороне незамерзшего ручья.

Тотчас же по приказу Пылаева наш обоз был остановлен, а добровольцы с винтовками и автоматами кинулись наперерез корове. Луг оказался болотистым, а ручей был глубиной около метра, но эти препятствия не остановили охотников.

Сперва я стоял и наблюдал вместе со всеми. Корова, видимо кем-то испуганная, бежала быстро, охота затягивалась, и я, взяв с собой Ваню Кузьмина и одного пожилого бойца, направился к кирпичным строениям хутора, выглядывавшего из-за соснового леса правее дороги.

Мы вошли во двор, увидели двухэтажный дом, сараи, хлев, птичник, другие надворные постройки. Стены были кирпичные, высокие крыши — красные, черепичные. Все отличалось добротностью, построенной на века. На снегу мы заметили следы крови, две черно-белые коровьи шкуры и вороха птичьего пуху и перьев. Было тихо. Сквозь распахнутые двери мы вошли в дом, прошли через три или четыре комнаты, поднялись на второй этаж. Нигде никого не было. А дом имел такой вид, точно какой-то великан схватил его, поднял на воздух, перевернул, потряс изо всех сил и опять поставил на место. Столы, стулья, кровати валялись перекувыркнутые, шкафы стояли раскрытые, весь пол был усеян разным тряпьем, осколками фаянсовой и стеклянной посуды, осколками зеркал, разными бумагами, фотографиями и всем тем, что бывает теперь в любой благоустроенной московской квартире.

Мне нужен был ножик, все равно: перочинный или столовый. Я очень тяготился, что мне всегда приходилось просить ножик у других. Я искал, ворошил тряпье и осколки. Вилок был много, ложек и ножей я не находил.

Ваня Кузьмин спросил меня:

— Сергей Михайлович, не царь ли тут ихний жил или министр?

— Тоже сказал! Такой же крестьянин, как и ты, — ответил я.

— Так чего же он от таких богатств пошел на нас войной! — воскликнул пожилой боец.

Никто никогда толком не мог ответить на этот вопрос, который много раз задавали на войне и после войны, задавали мне, задавали нашим политработникам, да и в книгах подчас поднимался все тот же лишенный ответа вопрос…

Когда мы вернулись, охота на корову уже была закончена, тушу с торжеством разделывали на куски. Все предвкушали — какой у нас будет великолепный ужин и завтрашний обед. Американская тушенка и «рузвельтовы» сушеные яйца всем осточертели до последней степени.

Тронулись дальше. Проезжали через деревни, мимо отдельных хуторов. И везде дома были кирпичные или каменные, в один и в два этажа, непременно с черепичными крышами, а сзади домов стояли сараи, хлева, курятники. Все было неизменно солидно, и везде по заснеженным дворам виднелись лужи крови и вороха птичьего пуху и перьев. Время от времени на домах попадались приклеенные на больших листах объявления с краткой надписью: «Rote Todt geht» — «Идет красная смерть».

А внутри домов все было вывернуто, перетрушено, разбито, разорвано, опрокинуто.

Мне попался отрывок немецкой газеты. Крупными буквами было напечатано, что давно ожидаемое наступление красных войск началось, на четырех фронтах прорвана оборона, враг несет неисчислимые потери…

Военные историки пишут, что по настоянию наших западных союзников мы начали наступление на две недели раньше, чем собирались; возникла острая необходимость ослабить демарш фельдмаршала Рундштедта в Арденнах. Тогда нам о более ранних сроках наступления не говорили. Готовились мы давно и тщательно и, на мой взгляд, к 13 января могли успешно обрушиться на Восточную Пруссию.

Остановились ночевать в одной деревне, как и все предыдущие, безлюдной. На другом ее конце остановилась какая-то воинская часть. Пылаев послал меня зачем-то к их командиру.

И тут я впервые увидел маленькую старушку. Ее окружили солдаты, она хлопала себя по груди и все повторяла:

— Полька, полька — мазурка! Гитлер капут! Немцы тьфу! — и красноречиво плевалась.

Я объяснил солдатам, что мазуры — это одно из польских племен, живших здесь до завоевания Пруссии псами-рыцарями.

Солдаты оставили старушку в покое.

Командир той части предупредил меня, что по окрестным лесам бродят местные жители и поэтому надо выставить на ночь усиленные караулы. (Это была излишняя предосторожность — ни о каких нападениях немцев я не слышал.)

Вместе со старшиной Минаковым и парторгом Ястребом я распределял бойцов по перетрушенным домам, везде искал ножик, бойцы искали что-либо съестного, но, кроме картошки, ничего не находили.

Я обратил внимание, что в полу всех кухонь были вмонтированы колонки для забора воды, но так как электрического тока не было, мы ходили за водой на ближайший ручей. А в нашей стране я нигде не видел таких скважин в домах.

На задворках рос молодой яблоневый сад, каждое крошечное деревце было старательно укутано соломой. Пожилой боец Кузьменко ходил вдоль рядов деревьев и со злобным кряканьем подрубал их все топором.

Я чуть не бросился к нему, чтобы остановить его руку, потом вспомнил, ведь он совсем недавно узнал, что немцы спалили его хату, а два его сына убиты на войне. И я отошел.

Утром, когда мы собирались дальше, я зашел в один дом и обнаружил там сидящую на корточках девушку из моего взвода, она раздувала возле деревянной перегородки костер.

— Маруся, что ты делаешь? — закричал я.

— Сергей Михайлович, у меня немцы хату спалили и брата убили, — отвечала она.

И я опять молча отошел.

Весь следующий день мы двигались вперед, по дороге я ставил указатели, все мосты оказывались целыми, и работы нам никакой не было. Кроме нас двигалось много воинских частей, все больше принадлежащих ко второму эшелону, то есть хозяйственных.

Проезжали мимо железнодорожной станции. Тут был большой населенный пункт, с домами в два, в три этажа, с киркой, с магазинами, везде двери были распахнуты, многие окна разбиты. Сквозь двери и окна виднелась все та же знакомая нам перетруска мебели, посуды, тряпок. В одном доме я увидел двух солдат, которые с остервенением били прикладами по шкафам, окнам, зеркалам. На одной улице горели дома. Наши лошади никак не хотели идти, пришлось им закрывать морды шинелями и проводить под уздцы. С нами ехали воза с сеном, сено от домов загорелось, мы его раскидали, На самой станции горели платформы, груженные круглым лесом и досками. Бывало, с каким трудом мы добывали лесоматериалы, а тут вот жгут. Кто жжет? Ведь фронт ушел далеко вперед. И везде висели объявления-плакаты с крупными буквами: «Rote Todt geht».

Расклеивая такие плакаты, фашистские пропагандисты были правы. Счастье для мирных немцев, что они слушались этих страшных предостережений и удирали очертя голову. Восточная Пруссия была пуста, и весь гнев народный за миллионы убитых и замученных, за сожженные города и деревни, гнев, не сдерживаемый инструкциями политуправлений, обрушился на эти добротные дома с черепичными крышами, на мебель из ореха и дуба, на железнодорожные платформы, груженные лесом, на молоденькие яблоньки, на весь достаток и богатства тех, которые неизвестно зачем поперли завоевывать нашу страну…

Пора было останавливаться на ночевку. Мы свернули с большой дороги и вскоре попали в старый парк с липовыми аллеями. Открылась большая барская усадьба, вроде нашего Останкино, но значительно вычурнее, в стиле рококо. Мы очутились на широком дворе с фонтаном посреди, со статуями по сторонам. Главный дом находился в центре полукруга, по сторонам располагались флигеля поменьше, разные хозяйственные постройки.

Главный дом занимала какая-то воинская часть, мы расположились в правом крыле во флигеле, в хозяйственных постройках.

Устраивая бойцов на ночлег, я забежал в каретный сарай.

И тут меня точно ударило. Я остановился, не мог дальше идти. Я глядел во все глаза, вдыхал запах. Передо мной выстроились огромные старинные кареты с затейливыми фонарями, роскошные коляски, маленькие высокие шарабаны. Пахло старой кожей и конским потом.

Не знаю, как у других людей, но я очень памятлив на запахи. Ведь тогда прошло почти три десятка лет со времени революции, а меня просто ошеломил знакомый и милый с поры самого моего раннего детства запах конюшни. На несколько секунд я забыл и войну, и все на свете и вдыхал тот для меня ни с чем не сравнимый и родной запах…

Сам я с Литвиненкой и еще с кем-то устроился в одной из перетрушенных комнат флигеля. Там стоял с проломленной крышкой рояль, сиденья огромных кресел были распороты, на полу валялось много книг. Я стал их поднимать, перелистал несколько историй войн, несколько книг по искусству. Все они были толстые, большие, в кожаных тисненых переплетах. Теперь, наверное, каждая из них в московском комиссионном магазине стоила бы рублей по 20. А тогда мы ими устилали пол, чтобы мягче было спать.

Только в том флигеле я видел такие роскошные издания, а обычно в немецких домах бывало много хорошей мебели, и старинной и современной, вроде нынешних румынских гарнитуров, «стенки», белой кухонной. Тогда на все это невиданное мы смотрели с удивлением, но проходили мимо. Попадалось много самой различной посуды, фотографических альбомов, игрушек, разных документов, писем, а вот книг мы находили мало и то все больше школьные учебники. Словом, рядовые немцы отличались не столько своей культурой, сколько цивилизацией.

На следующий день нам впервые стали попадаться пароконные подводы, на каждой из них сидело по несколько человек мужчин и женщин с узлами и чемоданами, на дышле обязательно торчал маленький флажок — чехословацкий, польский, голландский, французский. Пешком шли девчата, все грудастые, толстощекие, с огромными узлами сзади и спереди.

Ба! Да ведь это нашенские! Их остановили, начали расспрашивать, кто-то один ущипнул, та взвизгнула. Оказывается, были они смоленские, брянские, черниговские, в свое время угнанные в рабство и жившие у «бауеров» в батрачках. Все они отличались упитанностью и на рабынь не очень походили. Но морально, конечно, они являлись именно рабынями, хозяева их хорошо кормили, но могли бить и били, я видел, где им устраивали постели — не в домах, а в скотных дворах и на чердаках. А сейчас хозяева их удрали в одну сторону, а они, подождав дня три, направлялись в другую, в надежде добраться домой.

Ехали подводы во все страны Европы. Одна с чехословацким флажком остановилась, из нее вылез пожилой усатый чех, стал расспрашивать у нас дорогу. Он хорошо говорил по-русски, так как в предыдущую войну жил в России военнопленным. Я с ним разговорился. Он с гордостью показал бумажку — справку о том, что он «содействовал успехам Советской Армии». Внизу справки стояло: командир воинской части — полевая почта и номер, капитан — непонятная закорючка вместо подписи.

На мой вопрос — в чем выразилось его содействие? — чех с гордостью ответил, что он показал капитану, где в стену погреба его бывший хозяин замуровал несколько ящиков с вином.

Пылаев, узнав об этом факте, приказал впредь тщательнее осматривать все погреба, но никаких винных запасов наша рота не сумела обнаружить. А штабные УВПС-100 месяц спустя разыскали чуть ли не сотню бутылок французских сухих вин, к которым наши воины, однако, отнеслись с величайшим презрением.

Встретилась нам группа в желто-коричневых шинелях, оказалось, бывшие военнопленные французы. Я закричал:

— Vive la France!

Меня окружили, бросились расспрашивать. Они даже не знали, что Франция была освобождена и во главе ее стоял генерал де Голль. Они мне искренне жали руки, даже пытались чем-то угостить, их будущее было ясно. Сперва проторчат в каких-то лагерях, а после победы поедут на родину. Позднее я несколько раз встречал эшелоны с бывшими военнопленными французами, англичанами, американцами.

Сколько помнится, мы ехали на север еще один день, а потом нам было приказано остановиться и ждать дальнейших распоряжений. Почему остановиться? Тогда не спрашивали об этом, а сейчас я думаю, просто нам нечего было делать, мосты оставались невзорванными. А наши войска наступали столь стремительно, что очень быстро вышли к Балтийскому морю между Кенигсбергом и Данцигом, между Данцигом и Штеттином. Немецкие войска были разрезаны на несколько группировок и оказались запертыми в районе Кенигсберга, в районе Тильзита, еще где-то. Фактически почти вся Восточная Пруссия, эта многовековая цитадель и гордость Германии за какую-нибудь неделю (историки уточнят даты) оказалась нами захваченной ошеломляюще быстро, упорная борьба не на жизнь, а на смерть за каждую пядь земли развернулась не на широком фронте, а вокруг отдельных городов.

Мне думается, что быстрое поражение немцев, и не только в Восточной Пруссии, но и на всех других, более южных фронтах, было неожиданным не только для нашей роты, но и для всего Верховного Командования вплоть до самого Сталина.

И тогда великий вождь приказал своему штабу в кратчайшие сроки разработать планы дальнейшего нашего наступления, чтобы опередить союзников и в кратчайшие сроки только нам, только нашими силами сокрушить гитлеровскую мощь, не жалея людей. Но о том, скольких миллионов жертв стоили все последующие наши весенние наступления, советские историки не очень распространяются…

Я забежал вперед, возвращаюсь к дальнейшим передвижениям нашей роты в дни последней декады января.

Хорошо зная, что близ большой дороги останавливаться беспокойно, мы отошли на восток километров на 12 и обосновались в деревне под названием Бурдунген и стояли там, сколько мне помнится, дня три.

Дома и тут, и в ближайших деревнях и хуторах не были столь основательно перетрушены, как вдоль большой дороги, и мы стали снаряжать экспедиции еще дальше на восток и на север. Ездил в эти экспедиции и я, но нигде местных жителей не видел.

И только однажды при мне наши бойцы забежали в дом и вывели оттуда двух стариков и старушку, позвали меня. Я подошел в тот момент, когда все трое стояли, окруженные нашими бойцами, и старушка, показывая то на себя, то на одного из стариков, все повторяла:

— Муж — жена! Муж — жена!

Оба старика были высокие, с густыми белыми усами, оба похожие на Бисмарка и очень древние, губы их тряслись, лица сделались серыми. А старушка была маленькая и бойкая.

Я попытался с ними разговаривать, но тут подскочил откуда-то взявшийся лейтенант, с ним были два солдата.

— Какого черта ты с ними треплешься! — вскричал он, выхватил у одного из солдат автомат… — А ну расступись!

Наши бойцы невольно отошли, а лейтенант, не поднимая автомата, пустил очередь по всем трем несчастным справа налево и слева направо. Они рухнули без стона, а лейтенант со своими солдатами ушел.

За границей много болтают о наших неслыханных злодействах на территории Германии. К сведению историков: это было единственное и действительно бессмысленное злодейство, которое произошло на моих глазах, позднее я видел еще два трупа подобных стариков. И все. Напоминаю читателям, что в Оле я принимал участие в раскопках сожженных хат; по позднейшим официальным цифрам, там было обнаружено 1878 трупов, из них 950 детских. А всего в Белоруссии гитлеровцы уничтожили вместе с жителями 296 деревень.

Наши экспедиции совершались и по распоряжению Пылаева, и по собственной инициативе бойцов, которые ходили потихоньку. Одежду брали, но мало. Я лично не один раз распахивал шкафы с дамскими и мужскими пальто, костюмами, бельем. «Мы же только вступаем в Восточную Пруссию, еще успею», — рассуждал я сам с собой. И еще у меня было чувство гадливости. На мебель, действительно великолепную, на ковры, на хрустальную посуду никто из нас не обращал внимания. Я искал ножик, но нигде не находил, попадались разные фигурные, для резки сыра что ли, но для меня не пригодные.

Самой главной добычей для нас были продукты, но не всякие, и живность, но тоже не всякая. Крестьянские дворы были полным-полны. В каждом дворе мы обнаруживали по нескольку коров, притом исключительно белых с черными пятнами, по нескольку свиней, больших, средних и поросят, овец попадалось мало, а лошадей совсем не было, на них удирали жители. По двору расхаживали куры, реже утки, гуси, цесарки, индюшки и непременно павлин с двумя павами. И все это, оставаясь по нескольку дней без еды и без питья, разными голосами выражало свое недовольство.

Любопытно, что на каждом животном в ухе и на каждой птице под крылом была бляшечка с длинным номером. Оказывается, из-за тотальной мобилизации вся эта живность была зарегистрирована и хозяева имели право резать птицу лишь на Рождество, на Пасху и на зимнего Николу.

Везде в кирпичных или каменных хлевах и курятниках полы были бетонированные, навоз смывался шлангами, жидкость стекала по канавкам в огромную бетонированную яму, откуда распределялась на поля. Коров доили на электродойках, в каждом хозяйстве были сепараторы, по нескольку разных сельскохозяйственных машин, по полям тянулись узкоколейки, стояли вагонетки, видимо приспособленные к конной тяге.

Словом, и теперь, 30 лет спустя после Победы, мы отстаем от тогдашней Восточной Пруссии.

Кладовые, амбары и погреба были завалены зерном, крупами, картофелем и другими овощами. На эти запасы мы обращали мало внимания. Но зато по шкафам береглись консервы домашнего приготовления, мясные и фруктовые, а также варенье всех сортов. Вот это было настоящее лакомство!

Сперва наши бойцы не разбирали, что лучше, что хуже. Иные набросились было на павлинов, видимо рассуждая, чем птица красивее, тем она должна быть вкуснее, но, ощипав, обнаруживали черное, как у вороны, мясо и выкидывали трупы.

Вскоре все поняли, что самое вкусное — это индюшки, маленькие поросята, фруктовые консервы и варенье. И началось дикое обжорство, у поросят ели только задние ноги, а варенье жрали ложками, как манную кашу, уничтожали в один присест по большой банке.

В ротной кухне готовили обеды, и очень хорошие, но почти никто их не брал. Так и приходилось выливать.

В один из дней этого обжорства решили устроить баню. Облюбовали дом, вытащили из комнаты мебель, затопили печь, натаскали воды, и началось мытье.

В тот же вечер меня позвал парторг Ястреб.

— Пойдемте, что я вам покажу, — суровым тоном сказал он и повел меня в соседнюю с баней прачечную.

Были у нас еще с Воронежских рубежей две девушки — прачки. Они непостижимым для меня путем знали наизусть белье всех наших двадцати командиров и придурков, а у каждого из нас было по три смены.

Зайдя в прачечную, я увидал этих девушек плачущими и почувствовал страшную вонь.

— Вот, кальсоны вашего взвода! — патетически воскликнул Ястреб и показал мне на полу кучу белья, сплошь обгаженного. — А это нашего капитана, — показал он на отдельно лежащие голубые трикотажные кальсоны и также все обгаженные.

В тот же вечер я проводил политзанятия и обрушился на своих бойцов за их жадность.

Я упомянул, что почти никто не интересовался такими трофеями, как ковры, посуда, дамская одежда и обувь. Простой боец просто не мог много взять с собой, а вот отдельные командиры и прежде всего Пылаев очень всем этим интересовались. Но сам он таскаться по домам не мог по своему званию, он послал старшину Минакова и своего особо доверенного Митю Зимодру километров за 25 в город Ортельсбург на подводе, и посланцы привезли ему и Ледуховскому по три чемодана, полных барахлом, и ковры. Случайно я к ним зашел как раз в тот момент, когда они все это вытаскивали и шумно выражали свою радость.

Оба они нисколько не стеснялись меня, будучи уверенными, что раз я раньше так ловко доставал для роты лошадей и лесоматериалы, то уж сейчас-то себя не забыл и верно трофеев набрал уйму.

С того дня в нашей роте появилась подвода с таинственным грузом, тщательно прикрытым брезентом и увязанным, это были трофеи капитана и лейтенанта.

На четвертый день после обеда пришел нам приказ двигаться к городу Красносельцу, находившемуся на юго-востоке от нас на пограничной реке, все том же Ожице, но уже на польской стороне.

Отъезд был назначен на следующее утро. У нас в запасе оставалось часов 18. Необходимо было за этот срок успеть захватить максимальное количество трофеев, живности, сладости.

Пылаев разослал в разные стороны подводы с наиболее расторопными бойцами, на трех подводах поехал и я забирать прежде всего кур и прочую птицу, кроме, разумеется, павлинов.

Мы поехали; мои бойцы с топорами в руках заходили во дворы, ловили по курятникам кур и тут же их казнили. Заехали мы куда-то далеко, обнаружили отдельный хутор. К нам неожиданно вышли два поляка. Они сказали, что являются батраками, а их панна немка очень добрая, просили ее пожалеть, так как накануне приезжал китаец с женщиной, он немку изнасиловал, а женщина сняла прямо с руки часы.

Бойцы остались во дворе ловить и казнить кур, а я пошел к панне.

Увидел молодую, очень испуганную и жалкую немку, к которой прижался маленький мальчик, и ее успокоил, сказал, что мы только заберем кур и уедем. С ее слов я понял, что к ней приезжала наша медсестра Чума и с нею наш боец казах, а не китаец. Чума как раз утром хвасталась этими часами. Подобрать часы на полу пустого дома или снять их с мертвеца и я бы не постеснялся. Но с руки… Да ведь это был настоящий грабеж, а совершила его жена парторга ВСО Проскурникова.

Между тем смеркалось, пошел густой снег. Мы повернули назад с возами, наполненными куриными трупами. Тут попался еще один хутор. Бойцы остались шарить во дворе, а я, заметив в доме тусклый огонек, вошел в него.

В большой кухне за столом сидели человек 15 и пировали. Некоторые были в гражданском, некоторые в немецких шинелях, тут же сидели и женщины.

Я не испугался, просто потому, что не успел испугаться.

Двое или трое встали. Один подошел ко мне, низко поклонился и на польском языке пригласил меня ужинать.

Я отказался. Выяснилось, что все они поляки — бывшие батраки у немцев, едут на родину и здесь остановились на ночлег. Я пожелал им счастливого пути и ушел. Мы вернулись в Бурдунген уже в полной темноте.

Я пошел к Пылаеву доложить. И тут он мне предложил ехать вторично. Ведь утром возвращаемся в Польшу, трофеев больше не будет. Самое портативное и самое питательное — это куры. Я обещал привезти еще два воза.

Снег продолжал все идти; мы раздобыли двое саней и двинулись в путь. Со мною поехали Самородов и трое бойцов с винтовками, топорами и фонарями. Сперва ехали по знакомой дороге, потом свернули с нее и вскоре попали в лес. Ехали, ехали все лесом, а снег все падал, падал, проезжали мимо каких-то озер. Может быть, дома и были где-то в стороне, но из-за темноты мы их не видели. Дорога едва угадывалась в лесу.

В конце концов она привела нас к одинокому хутору на берегу озера. Стояла тишина. Снег все падал и падал, во дворе лежали и дремали коровы, не кормленные, не поенные, не доенные. Бойцы с фонарями стали шарить по надворным постройкам. Самородов подошел ко мне и сказал, что тут кур столько, что можно наполнить ими наши два воза доверху.

Сквозь распахнутую дверь я вошел с фонарем в дом и сразу убедился, что до меня тут побывали — шкафы стояли открытые, одежда валялась на полу, я прошел в следующую комнату, еще следующую. Это была спальня. Я поднял фонарь, осветил кровать и увидел на ней покойника. Старик лежал, как принято укладывать покойников, со скрещенными на груди руками. Я постоял, постоял, освещая бледное лицо, и повернулся обратно.

Мне хотелось раздобыть варенья. Лопал я эти дни от пуза, а ни одной банки в запас не взял. Отыскал кухню, нагнулся с фонарем и увидел несколько банок. Протянул руку, чтобы взять самую большую, поскользнулся и чуть не упал. Я думал, о пролитое варенье поскользнулся, посветил в другую сторону и обнаружил старуху с проломленным черепом, лежащую в луже крови. Ее рот был оскален, глаза выпучены, пальцы на руках скрючены. Словом, жуткая была старуха, вроде ведьмы.

Я поднял банку и с банкой в одной руке, с фонарем в другой пошел к выходу.

А во дворе работа шла вовсю, одни снимали дремавших кур с нашестов, другие рубили им головы. Я рассказал бойцам об убитых стариках. Никто из наших в дом не пошел — видно, побоялись.

Поехали обратно. Поднялся ветер, закрутила метель. Но было тепло, верно около нуля. Ехали мы, ехали, и тут я понял, что мы заблудились. Я испугался, к утру мы должны обязательно вернуться. Ехали, наверное, еще часа два в полной тьме, из-за метели ничего не было видно, мы сбились с дороги, вновь набрели на дорогу. И вдруг увидали сквозь метель едва мерцающий огонек. Направились прямо к нему по полю и вскоре подъехали к небольшому одинокому хутору. Стали стучать в ворота, огонь сразу потух. Застучали сильнее. Мне показалось, что за окном мелькнул кто-то в белом. Нет, не уедем! Стучали топорами, Самородов дал выстрел.

Ворота открылись, показался маленький старичок, дрожащий, бледный, в пальто, накинутом на белье. Я ему сказал, что нам нужно в Бурдунген. Старик стал объяснять дорогу, я не понимал, хоть и оказалось, что туда было всего 8 километров. Самородов предложил забрать старичка — пусть покажет нам дорогу. Вышедшая на разговор старушка запричитала, схватила мужа за рукав, Самородов потянул старичка в другую сторону.

Вспомнив чеха, показавшего, где находится замурованное вино, я сказал старичку, что дам ему справку, он сразу обрадовался, пошел домой одеться, вернулся, и мы поехали вместе с ним. По дороге он нам рассказывал, что является социал-демократом, Гитлера ненавидит, живет тут недавно, поселился, когда правительство распределяло пустующие земли.

Он вывел нас в соседнюю с Бурдунгеном деревню, я его отпустил, отдав ему бумажку с надписью, что он «содействовал успехам Советских войск».

Прибыли мы в Бурдунген около 6 утра. Я завалился спать, но через час был «подъем». Ехать нам предстояло уж не помню сколько километров на юго-восток, пересекая основные дороги. Путь предстоял тяжелый, по заваленным снегом дорогам, а почти все наши подводы были на колесах.

Пылаев куда-то уехал, командовать ротой остался Ледуховский. Мы везли с собой много груза — несколько подвод было загружено курами и коровьими тушами, у многих командиров втрое утяжелилось личное барахло, да еще одна подвода везла имущество Пылаева. Вот почему Ледуховский приказал бойцам идти пешком. Я лично, как командир взвода, мог бы ехать на подводе, но из солидарности тоже пошел пешком.

Ледуховский ехал впереди, развалясь один в коляске. Двигались мы медленно. Карта была у Ледуховского, и тут я стал замечать, что мы все заворачиваем влево. Я сперва подумал, раз у него карта, ему виднее — куда ехать.

На одном повороте он свернул еще раз влево. Выходило, что мы едем вовсе назад. Это сообразили и бойцы, начали ворчать. Бегом я догнал коляску, остановил ее.

— Вячеслав Алексеевич, мы не туда едем! Не туда!

Он ответил что-то вроде «не твое дело!»

Командирам приказано подчиняться беспрекословно. Однако простой здравый смысл требовал в данном случае протестовать. Ледуховский, кинув мне две-три исполненных презрения реплики, приказал своему кучеру тронуть вожжи. Но тут подоспел Ястреб.

Всегда уравновешенный, спокойный, Ястреб был хорошим парторгом и пользовался в роте большим и вполне заслуженным авторитетом. Как раз такими идеальными, с точки зрения советской литературы, парторгами наши писатели и киношники начиняют свои произведения. Пил он мало, в своих выступлениях упоминал Сталина умеренно, зато его речи всегда были наполнены конкретными фактами и предложениями. Правда, он почти никогда не говорил о себе; был ли он женат, где работал до войны — никто не знал. Но ведь и я почти ни с кем не делился о своем личном — слишком оно было мне дорого, и некоторые другие военные тоже рассказывали о себе очень мало.

В тот момент, когда чуть ли не вся рота начала роптать на бестолковость своего временного командира, Ястреб прямо и решительно сказал Ледуховскому:

— Мы не туда идем!

— Дайте карту на минутку, — попросил я.

Скорчив исполненную презрения гримасу, Ледуховский подал мне молча карту.

Снег к этому времени перестал идти: местность была открытая, с несколькими деревнями и хуторами. Я развернул карту и сразу нашел точку, где мы находимся. Да, крюк мы дали порядочный, хорошо, что я вовремя поднял тревогу.

— Пусть Голицын поедет с вами, — сказал Ястреб.

Ледуховский молча подвинулся. Я сел рядом с ним. Бесконечный, растянувшийся чуть ли не на километр обоз тронулся. Всю дорогу мы оба молчали.

Ночевать устроились в какой-то совершенно пустой деревне. До нас все дома тут были изрядно перетрушены, скотина и птица отсутствовали.

На следующий день к вечеру мы переехали по временному низкому мосту через Ожиц и очутились в Польше, в небольшом населенном пункте Красносельц.

Глава двадцать третья

Немцы, поляки и мы

В Красносельце размещались наше 74-е ВСО и 1-я рота, которая там строила через все тот же Ожиц высокий постоянный мост на месте взорванного. А движение осуществлялось через низкий временный мост.

Выяснилось, что снегу и здесь, и далее на восток выпало столько, что по всем дорогам было парализовано движение. Нашей роте предстояло расчищать главную шоссейную магистраль Млава — Красносельц. Пылаев нас встретил и оставил в Красносельце лишь мой 1-й взвод, а с остальными взводами поехал дальше на восток, остались тут под моей командой и почти все девчата, специально, чтобы ощипывать привезенные нами куриные тушки.

28 километров дороги от Красносельца на восток было приказано расчистить мне, и, само собой разумеется, в сверхкратчайшие сроки. В моем распоряжении было человек сорок бойцов мужчин, из коих многие страдали желудочными болезнями.

А снегу намело столько, что, как говорится, старожилы не запомнят, в отдельных местах навалило чуть ли не до двух метров; такие заносы я видел только в Сибири.

Но у меня были бумажки от руководства повета (уезда) двум войтам (волостным старшинам), а те должны были направить другие бумажки солтысам (сельским старостам). От каждого населенного пункта приказывалось выделять на расчистку дороги определенное количество людей с лопатами.

Собрал я своих бойцов и произнес перед ними пламенную речь, разумеется несколько раз помянув имя Сталина. Это сейчас в наших газетах смеются, что китайцы шагу не могут ступить, не сказав хоть несколько слов восхваления Великому Мао, а за 30 лет до того мы сами точно так же превозносили до небес мудрость нашего любимого вождя.

В своей речи я высказался и совершенно конкретно о том, что боец взвода превращается в командира и его дело — как собрать, как организовать местное население, лишь бы дорога была вычищена в кратчайшие сроки.

В тот же день на польских санях выехали мои ребята. В каждой деревне я оставлял по два, по три бойца, знакомился со всей трассой до конца и, признаться, испугался.

На следующий день достал я у поляка лошадку и маленькие санки. Два дня я носился так, что дух захватывало, никогда в жизни так не ездил. Санки с волчьей полостью были точно игрушечные, а лошадка оказалась просто прелесть. Поляк, сидевший рядом со мной, только трогал вожжами, и она мчалась как вихрь с сугроба на сугроб.

По всей трассе я видел толпы, народу работало, наверное, несколько тысяч. Я применял метод Пылаева — как командовать. Подъезжал к одной группе, отыскивал своего бойца и начинал его крыть, указывая — насколько на соседнем участке больше расчищено и как там умело организованы работы. Я уезжал и точно в таких же выражениях крыл бойца на следующем участке.

На последнем руководил Самородов. Крыть его не приходилось, народу у него было всегда больше, чем у других. Он вел меня в ближайший дом, где меня ждал обед с добрым стаканчиком польского самогону, который назывался «бимбер». Кучер поляк ужасался, как русские могут пить стаканами, сам он выпивал из крошечной чарочки грамм на 50. После обеда мы мчались обратно. По пути опять я нещадно крыл наших бойцов, хотя расчистка дороги проходила успешно.

На второй день к вечеру мой кучер взмолился: его лошадка была очень резва, но ведь ей приходилось отмахивать по 56 километров ежедневно. Он привел ко мне другого поляка, но у того лошадка была посмирнее.

Так я и ездил, один день на резвой лошадке, другой день на смирной. За неделю дорогу вычистили, но придется признаться, что тут помогла нам неожиданная оттепель с солнцем, снег быстро сошел на дорогах и на полях.

Главный инженер нашего 74-го ВСО майор Харламов нашел мне другую работу: доставать у поляков лошадей — возить землю на подходы к строящемуся мосту.

За такое дело мои бойцы, предвидя всевозможные подношения, взялись с энтузиазмом. Три дня ездило до 40 подвод. На третий день на мосту собралось множество народу: почти вся 1-я рота, подводы подъезжали и отъезжали, местные жители с интересом смотрели, как спорится работа у наших бойцов.

Срок окончания моста был назначен на вечер, а то крутые спуски к временному низкому мосту из-за оттепели стали совсем непроезжими, машины застревали, их вытаскивали с трудом. К закату солнца мост был закончен.

На следующий день вся 1-я рота мылась в бане, мылся и мой 1-й взвод. Я лично здорово парился вместе с инженером-фортификатором 1-й роты старшим лейтенантом Американцевым.

С Дмитрием Павловичем я был знаком еще с Горьковского рубежа, и хоть вместе работали мы редко, но встречались с ним постоянно.

Я пригласил его после бани к себе на обед, у меня береглись куры, варенье и добрая чарочка.

Жил я один у очень любезной польки. Забежал на минутку заказать ей обед через час и пошел вместе с Американцевым смотреть готовый мост.

Чистенькие сосновые бревна сверкали, два старичка бойца стругали перила. Мы прошлись по мосту туда, прошлись обратно, пошутили с бойцами.

— Сергей Михайлович, ну что по-вашему тут еще нужно добавить? — спросил меня Дмитрий Павлович с улыбкой.

— Да ничего не нужно, мост просто чудо, — ответил я.

Мы отправились на мою квартиру. Хозяйка нам поставила бутылку, разную закуску, жареную курицу. Мы чокнулись, выпили, вспоминая прежние совместные походы и разные эпизоды. Словом, у нас представилась редкая возможность провести время как нельзя лучше.

Вдруг мы услышали недалекий взрыв, потом другой. В доме задребезжали стекла. Да мало ли где взрывается, сидеть нам было так хорошо, а к взрывам мы за войну успели привыкнуть. Выпили по второй чарке…

И тут увидели за окном, что по направлению к мосту бегут наши майоры Елисеев и Харламов.

Американцев встал, за ним вскочил и я. Что-то случилось на мосту. Одели шинели и побежали, не докончив трапезы.

Картина нам представилась страшная. На обеих насыпях при подходах к мосту зияли две глубочайшие воронки, а сам мост, который час назад мне казался таким красавцем, был весь перекорежен взрывными волнами, часть бревен прогонов переломилась как спички, сваи покосились в разные стороны. Вокруг моста собралось много наших бойцов и поляков.

— Где? — закричал Американцев, называя фамилии старичков-плотников, час тому назад строгавших перила. Их не было. Вскоре далеко в стороне нашли солдатский ботинок со ступней внутри, а в другом месте обрывок кишок…

Американцев весь почернел. Ведь это он послал бойцов на мост.

Мы поняли, что немцы поставили у концов моста две мины замедленного действия. А если бы взрывы произошли накануне? Страшно подумать — сколько бы народу погибло. А если бы мины взорвались час тому назад, пожалуй, моя книга не была бы написана. Кстати, в тот же момент такие же взрывы произошли на трех или четырех других мостах. К счастью, жертв почти нигде не было. Немцы ошиблись в расчетах. Мосты мы умели строить быстрее, чем указывалось в их военных справочниках.

Прибыли минеры и с помощью миноискателей определили, что работать можно совершенно безопасно.

Майор Харламов сказал мне, что меня задерживает с 10 бойцами по моему выбору. Я должен опять мобилизовать польские подводы, чтобы подвозить землю засыпать воронки.

Ощипанных кур у меня отобрали в склад ВСО, за что меня впоследствии ругал Пылаев: почему не догадался заранее устроить второй тайный склад. Девчат и половину взвода я отправил под командой Литвиненко на нескольких подводах на соединение со всей нашей ротой, которая двигалась куда-то на запад, минуя Красносельц.

Оставил я при себе подводу с орденоносцем Недюжиным и лошадками Коршуном и Соловьем. Я любил этих лошадок нежно, постоянно кормил их хлебом. И они меня любили, когда я к ним подходил, они тыкались в меня мордами и ржали.

Ах, зачем я оставил их при себе, а не отправил с Литвиненкой?..

На следующее утро удалось мобилизовать множество польских подвод. Поляки, понимая серьезность обстановки, безоговорочно прибыли на место работы. А возить землю приходилось метров за 300. Нагружали воза мои бойцы, разгружали и трамбовали бойцы 1-й роты, и к вечеру обе воронки были засыпаны.

Я доложил майору Харламову, что боевой приказ выполнен и готов ехать догонять свою роту.

Майор сказал, что меня задерживает для выполнения другого боевого приказа, и велел мне вечером прийти в штаб ВСО.

К сведению будущих историков.

Попадутся им в военных архивах копии командировочных предписаний с надписью «направляется такой-то туда-то для выполнения особого задания командования военной части — полевая почта № такой-то». Историки, конечно, головы поломают, потому что никаких разъясняющих документов о таких особых заданиях они нигде не найдут.

Майор Харламов вручил мне подобное таинственное командировочное предписание и планшет части Восточной Пруссии.

Что же, собственно говоря, я должен был выполнить?

Красным карандашом майор очертил на планшете кружок; там благодаря энергии штаба ВСО содержалось энное количество коров. И еще он очертил на планшете, на линии большой дороги два синих кружка, где находились КПП, то есть контрольно-пропускные пункты, через которые не пропускались из Восточной Пруссии никакие стада, никакие другие трофеи, заготовленные, так сказать, «неорганизованными» способами, и все эти богатства отбирались.

Так вот, мне поручается пригнать трофейных коров, минуя КПП, по второстепенным дорогам в Красносельц.

Я едва скрыл свое ликование. Возвращаюсь в Восточную Пруссию! Костюмы, пальто меня мало интересовали — как я с ними буду таскаться? И до Берлина еще далеко — успею набрать. Но зато индюшки, поросята, банки с вареньем — вот чего загребу столько, сколько найду.

Вдвоем с Харламовым мы разработали маршрут, и я ушел, с тем чтобы на следующее утро выехать выполнять «особое задание».

Помощником у меня был Самородов, всех остальных подобрал молодец к молодцу. Возчик Недюжин кичился своими богатырскими конями, на другой подводе ехал хороший старик-боец.

Вышли нас провожать майоры Харламов и Сопронюк. Я тогда не придал значения — почему наш замполит разговаривает с Недюжиным и оглядывает коней.

Совсем недавно мы покинули Восточную Пруссию. Теперь, вернувшись, я обнаружил вокруг себя большие изменения, и не только из-за того, что сошел снег. Все предыдущие дни мы видели на севере по ночам зарева, теперь воочию я убедился, что часть деревень, мимо которых еще так недавно проезжала наша рота, стойки в пожарищах. Запомнился мне один хутор, там в амбаре мы раньше обнаружили огромные закрома с горохом навалом, посмотри ли мы тогда на эти неисчислимые запасы и поехали дальше. А теперь вместо этого хутора и этого амбара я увидел одни пожарища. Да, да, конечно, месть местью, но жечь железнодорожные платформы с лесом и амбары с горохом было безрассудно; да наверное, и дом не нужно было уничтожать. А впрочем, политработники спохватились: всюду рядом с объявлениями «Rote Todt geht» были приклеены и наши не менее лаконичные лозунги: «Относитесь ко всему по-хозяйски». А как относиться к самим бывшим хозяевам — политработники не писали; очевидно, инструкция с верхов еще не была спущена. А впрочем, хозяев-то почти не оставалось.

Ехали мы теми второстепенными дорогами, по каким нам предстояло гнать стадо. Я присматривался — как и где погоним, не угрожает ли опасность натолкнуться на неизвестный майору Харламову КПП. По дороге мы проезжали мимо хуторов и деревень, где видели коров и кур, но в значительно меньшем количестве, чем две недели тому назад.

Через два дня прибыли на место назначения в брошенное Юрское поместье, где командовал коровами мой старый знакомый Гофунг.

Передавая мне коров, он сказал, что знает, сколько их штук, но мне не скажет, и предупредил, что в Красносельце он же их будет от меня принимать. Словом, я должен буду доставить стадо в целости и невредимости. Кроме коров, Гофунг передал мне еще четырех девушек-доярок.

Отправились мы в обратный путь. Мои бойцы с кнутами в руках окружили стадо, я ехал впереди на подводе рядом с Недюжиным, другая подвода замыкала путь. На подводах сидели девушки и лежали наши не очень объемистые пожитки, а также куры, банки с вареньем, копченым салом; индюшек и поросят достать не сумели.

Двигались мы настолько медленно, что я вскоре слез с подводы, предпочитая идти пешком впереди стада и показывая дорогу.

Сколько дней я исполнял обязанности главного пастуха сейчас не помню. А дело было весьма хлопотливое. Резвые телята постоянно отбегали в сторону, их приходилось пригонять. С первого же дня коровы начали падать. Ведь они привыкли к содержанию в стойлах, а на асфальтовых и булыжных шоссе разбивали до крови копыта и ложились на землю. Впрочем, я не особенно беспокоился, потому что в каждом населенном пункте мы доставали коровью замену, такой же бело-черной масти, предпочитая забирать бычков, телок и телят, как более выносливых. В одном хуторе мы забрали несколько овец и тоже присоединили их к стаду, с тем чтобы в Красносельце оставить себе. Встретилась нам машина-цистерна. Рядом с водителем сидел старшина. Я думал, везут бензин, и не обратил на нее внимания, но заметил, что она остановилась близ конца стада.

Вдруг меня догнал Самородов.

— Сергей Михайлович, у них спирт. Предлагают котелок за овцу.

— Скажи, мало. Два котелка, — ответил я.

Обмен совершился. Обе стороны, очень довольные, разошлись в разные стороны. В тот же вечер мы устроились ночевать в одном большом хуторе в стороне от дороги. Пир мы организовали лукуллов, но Самородову я приказал отлить отдельно бутылку спирта и хранить ее как НЗ.

В том же хуторе ночевала группа поляков, возвращавшихся из немецкой неволи, мы и их угостили спиртом. А одна полячка вызвалась быть у нас кухаркой и сумела изготовить из баранины необыкновенно вкусное кушанье. Она рассказывала нам о той панике, которая охватила местных немцев, когда им пришлось удирать ночью на подводах. Старик поляк, знавший по-русски, нам переводил ее рассказ.

Так мы и двигались с криками, с матерной руганью, хлопая кнутами. Девчата на стоянках доили коров, чаще прямо на землю. Одни коровы падали, но являлись другие. Несколько раз я пытался сосчитать — сколько же их было штук. Шли они шли, одни обгоняли других, телята вовсе отбегали. Так я и не мог их сосчитать, выходило что-то около двухсот.

Не помню на какой день мы наконец благополучно прибыли в Красносельц. Тут сплоховал Самородов, он не успел отогнать овец во двор моей бывшей квартиры. Все стадо ринулось по главной улице прямо к штабу ВСО. Выскочивший оттуда Гофунг повел его к заранее приготовленному обширному двору, запер ворота, а коров пропустил через калитку, на ходу считая скотину. Их действительно оказалось двести с небольшим, даже на несколько голов больше, чем я принял, да плюс еще овцы.

Тут ко мне подскочил вестовой из штаба.

— Вас требует майор Сопронюк!

Ох, как мы все боялись, когда кого-либо из нас вызывал замполит ВСО! Я шел с тяжелым сердцем, припоминая — о каких таких моих грешках Сопронюк сумел дознаться.

— Товарищ майор, по вашему приказанию командир взвода такой-то явился, — отрапортовал я, держа пальцы у виска и глядя прямо в выпученные рыбьи глаза Сопронюка.

— С сегодняшнего дня Недюжин будет моим кучером, — сказал Сопронюк. Он и моих любимых коней Коршуна и Соловья отбирал и — равнодушный к моим чувствам — приказал мне отправиться в своей коляске за 80 километров на запад, куда переезжал штаб ВСО. Сам он собирался ехать на автомашине. А Самородов с бойцами пусть догоняют роту.

— Есть отправиться в вашей коляске! Разрешите идти? — отчеканил я, повернулся и ушел.

На душе у меня было очень горько.

На следующий день перевод Недюжина в состав штаба ВСО был оформлен. Выписали ему и мне на неделю продукты, посмотрев ведомость, мы гордо отказались их получать.

— Фу, свиная тушенка и ячневая крупа! — Мы взяли только хлеб.

И я отправился в последнюю поездку с Недюжиным, Коршуном и Соловьем. В кармане у меня было командировочное предписание, разумеется, «для выполнения особого задания», для вящего веса, кроме Сопронюка, документ подписал еще наш уполномоченный Особого отдела старший лейтенант Чернов — для всех личность бесцветная и загадочная. К нему время от времени доставлялись немногие остававшиеся на местах старики немцы, и он с помощью переводчика — бывшего нормировщика нашей роты Кулика их допрашивал. В Особом отделе опасались немецких партизан. Но, насколько я знаю, нигде никогда никаких партизан в Германии не было — слишком немцы привыкли беспрекословно исполнять приказы любой власти.

Если бы, конечно, не приказ Сопронюка о Недюжине и конях, путешествие в коляске было бы очень приятным. Я сидел, развалясь, как некогда сиживал мой дед, погода стояла солнечная, теплая, начиналась весна. Мы ехали по Западной Пруссии, где население было смешанным — поляки и немцы. Последние в большинстве своем не убежали отсюда, и поляки их оберегали и даже прятали. Были ли злодейства с нашей стороны — не видел и не слышал, но о подобных поступках не рассказывается. А дома оставались целыми.

Путешествуя в коляске, я твердо решил и себе непременно добыть легкий экипаж и пару лошадей, притом обязательно белых.

По дороге нас обогнали танки, их было больше сотни, наверное, целый танковый корпус. Они мчались из Млавы на запад. Впечатление от мощных KB, наверху которых размещались молодцы воины, было большое; машины победно гудели, гусеницы скрежетали, за танками следовали грузовые машины. А потом впечатление смерклось, когда поехали машины легковые со штабным начальством и ППЖ этого начальства.

Расстался я в пункте Н. с Недюжиным и лошадками самым сердечным образом и на попутной машине догнал свою роту.

Пылаев меня выругал за то, что упустил кур, упустил овец и самое главное — упустил Недюжина с Соловьем и Коршуном и вообще ничего ему не привез, кроме двух банок варенья.

Оказывается, без меня рота занималась ремонтом и укреплением маленьких мостиков, раздавленных нашими танками, иногда строила новые мосты. Бойцы понимали, что работа эта не столь сверхспешная, как в дни начала наступления, когда танки и пушки задерживаются из-за недостроенного моста. И работали бойцы явно вполсилы. Пылаев все это мне высказал и добавил, что очень недоволен Литвиненкой; без меня он плохо командовал взводом.

Я, разумеется, обещал поднять дисциплину. Меня обеспокоило отсутствие Самородова, который выехал из Красносельца за день раньше меня. Вообще отыскивать свои воинские части было нетрудно, потому что везде на развилках и на перекрестках каждая часть ставила свои указатели со стрелкой. Наши указатели — «Хозяйство Елисеева-2» стояли повсюду. Почему же Самородов заблудился?

Через два дня он явился со своими бойцами на немецкой подводе и на немецких лошадях, а их шинели вместо воинских ремней были подпоясаны какими-то эрзацами. Оказывается, по дороге они забрались в немецкий хутор и стали там в присутствии хозяев шарить по шкафам и курятникам. Их накрыл какой-то лейтенант с солдатами и забрал, угрожая судом военного трибунала за мародерство. Их посадили в погреб, забрав коней, подводу, ремни и мою бутылку со спиртом. Но в ту же ночь они убежали. Самородов уверял, что все обойдется, так как допроса с них не снимали, не спрашивали их фамилии и из какой они военной части.

И еще Самородов мне рассказал, что в то же утро он с бойцами забрался в другой немецкий дом, конфисковал там пару лошадей и подводу, наверное, еще кое-что и вот явился в роту, как говорится, «цел и невредим».

Случай этот заставил нас впредь заниматься мародерством осторожнее, хотя тогда все воинские части второго эшелона занимались этим «позорящим советского воина» делом не менее рьяно.

Кстати, передислокация всего нашего 74-го ВСО из Восточной Пруссии связана была со скандалом в 1-й роте, когда их бойцы были задержаны как мародеры и новый командующий 48-й армией генерал-лейтенант Глебов отказался от всего нашего ВСО, то есть попросту нас прогнал. Так из армейских саперов мы вновь стали саперами фронтовыми, выполняющими те или иные строительные и другие работы по заданию штаба инженерных войск 2-го Белорусского фронта.

Продвигалась 2-я рота медленно, от моста к мосту. Пылаев продолжал посылать своего холуя Зимодру с двумя-тремя бойцами за разными «трофеями», но с предупреждением — брать только из пустых домов, а если встретятся немцы, относиться к ним повежливее и конфисковать у них лишь имущество, которое можно было назвать «военным», то есть лошадей и повозки.

Я спохватился, а у меня-то никаких трофеев нет, и еще я мечтаю о паре белых лошадей и коляске.

Однажды наша рота строила совсем маленький мостик, и я отпросился у Пылаева поехать в сторону километров за 15. Взял Литвиненко, Самородова, Кузьмина, еще кого-то, и мы поехали.

Тут деревень не было, а все хутора. Мы заезжали в хутора польские, спрашивали — где немецкие, и ехали дальше. К этому времени все пустые немецкие жилища были уже изрядно пообчищены, в шкафах и комодах оставалось лишь разное тряпье. Наверное, тут до нас действовали не столько наши военные, сколько местные поляки. В одном пустом доме я увидел ножную швейную машину и решил ее взять в подарок жене. И еще я увидел половник. У меня с женой в довоенном хозяйстве половника не было, а разливать суп столовой ложкой оказалось очень хлопотно. Дуршлаги, то есть те же половники, но с дырочками, до войны продавались всюду, а вот половник без дырочек мы нигде не могли купить. Взял я его и сунул в свой вещмешок.

Забегая вперед, скажу, что швейная машина мне впоследствии причинила немало огорчений, я ее поместил на подводе под брезентом, но брезент протекал и весь механизм так проржавел, что пришлось машину выбросить. А половник я привез в Москву и с торжеством подарил жене. Это был мой единственный военный трофей. А вот ножик, сколько я ни искал, так и не мог найти, ни в Белоруссии, ни в Польше, ни в Германии.

Возвращаюсь к прерванному рассказу. Расспрашивая поляков о том, не стоят ли где в немецких хуторах лошади, особенно белые, мы заехали довольно далеко. Одну белую лошадь видели, да такую старую, что пришлось от нее отказаться. Тогда я решил отказаться от своей мечты о белых лошадях и сказал, что хочу коней любой масти и хочу коляску. В конце концов, в своей же роте я всегда сумею обменять лошадей на более подходящих по масти и по резвости.

Поляки нам указали один хутор, где, по их словам, немец хозяин не успел убежать и прячет двух лошадей. Поехали. Я пошел прямо в дом, мои спутники стали заходить в надворные постройки. Старик-хозяин выскочил, прошел мимо меня.

В большой комнате я застал женщину с двумя детьми. Она смотрела на меня испуганным, измученным взглядом.

— Kein Angst? Kein Angst? — повторил я несколько раз.

Она села, трехлетний мальчик забрался к ней на колени и уставился на меня недетскими, ненавидящими глазками, старшая девочка лет семи по приказу матери подошла ко мне, сделала книксен, я ее погладил по головке.

Женщина предложила мне кофе, я отказался и, с трудом подбирая немецкие слова, заметил, что раньше, наверное, нашим военнопленным она вряд ли давала хотя бы картофельные очистки. Она что-то ответила — я не понял. Потом она сказала, что старик — это ее свекор, а муж на фронте во Франции.

Вообще, где бы я ни разговаривал впоследствии с немками — везде их мужья, отцы, братья и сыновья сражались только на Западных фронтах. Они лгали из страха перед нами.

Вошли старик-немец, Литвиненко и Самородов.

— Сергей Михайлович, старик плачет, не хочет коней отдавать, а кони, как птицы, и коляска есть мировая, — сказал Литвиненко.

Я встал, погладил по головкам детей и пошел вместе со всеми в конюшню. Старик плача говорил, что кони молодые, им только по три года, их никогда не запрягали. Самородов тотчас же полез коням в пасть. Все убедились, что зубы были сточенными.

Я дотронулся до автомата Вани Кузьменко и, погрозив старику пальцем, стал его хлопать по спине.

Кончилось тем, что мы запрягли коней в коляску и поехали. А старику в утешение я оставил записку, что он «содействовал успеху Советских войск».

По дороге мы еще прихватили у немцев пару коней и подводу, в пустом доме разыскали овец, несколько кур и сало и с торжеством въехали в расположение роты. С того дня я стал ездить в коляске. Кучером назначил нашего дневального (денщика), старика Куковицкого.

Надо сказать, что тогда и в других воинских частях широко практиковалась конфискация лошадей у немцев. Иногда этим злоупотребляли, забирали коня, а за несколько километров меняли его у поляков на литр бимберу — такова была неофициальная такса.

А вот как однажды при моем непосредственном, но невольном участии мы забрали коня у поляка.

Во время одной из экспедиций за конями разговорились мы с поляком-хозяином хутора. Он сам предложил нам сменять своего коня на одного из тех, которые были запряжены в мою коляску. Он вывел не коня, а прямо Сивку-бурку игреневой масти с сединой по бокам, звездочкой на лбу. Я поглядел на нее и пришел в восторг.

— Сергей Михайлович, тебе нравится? Только нам не мешай, — сказал Самородов, он повернулся к поляку и предложил ему испытать резвость его коня.

И тут же Самородов вскочил на польского коня и поскакал, а Литвиненко вскочил в коляску, взял у Куковицкого вожжи и тоже помчал во весь опор.

— Да ты что? Ведь мы освободители! — кричал я, дергая Литвиненко за рукав.

— Потом, потом, — отмахивался Литвиненко и хватил кнутом по лошадям.

Фигура отчаянно размахивавшего руками поляка постепенно уменьшалась.

С того дня игреневая лошадка запрягалась в мотоколяску справа от дышла.

К себе в коляску я позвал Пугачева. Уже давно мне пришлось признать его техническое превосходство, а он простил мои на него прежние нападки. Мы сделались друзьями и во время этих поездок много разговаривали по душам.

К сожалению, не более недели пришлось нам ездить вдвоем в коляске.

Однажды ехали мы впереди роты и остановились возле одного немецкого хутора. Зашли вдвоем в дом, заказали немке сварить нам кофе, а я разложил провизию и стал угощать Пугачева. Всегда угощал я, Алексей Андреевич был такой удивительный бессребреник, что никогда никаких запасов не держал.

Куковицкий распряг лошадей пастись и присоединился к нашей трапезе. Тут мы услышали шум и увидели, что мимо дома промчалось, поднимая пыль, несколько танков Т-34.

Когда же мы после обеда вышли наружу, то вместо коляски увидели сплошное месиво из деревяшек и железок. По гусеничному следу мы поняли, что один из танков свернул с дороги, переехал через кювет и нарочно раздавил наш экипаж. Пришлось нам дожидаться ротного обоза.

С тех пор я никогда в жизни не ездил в коляске.

Остановились как-то ночевать в одном помещичьем имении. К этому времени я научился хорошо понимать по-польски, сам разговаривал неуверенно, однако поляки меня понимали. Разговорился с бывшими батраками помещика — немецкого барона, который успел убежать с семьей.

Все наши учебники истории и политграмоты, основываясь на цитатах из классиков марксизма, твердят о классовой ненависти, об эксплуатации, но вот любопытно — сколько раз мне приходилось беседовать с поляками-батраками, и везде они превозносили своих господ, даже если те оказывались немцами. Поляки говорили, что быть батраком гораздо спокойней, чем крестьянином, не нужно заботиться о сбыте продукции, о топливе, о налогах, помещик предоставляет тебе дом, дрова и жалование платит.

В том имении, где мы тогда остановились, поляки, собравшись кучкой, единодушно высказывали свои прямо противоположные марксизму взгляды и окончательно убедили меня в своей правоте.

Однажды мы задержались — строили заново мост. Вернее, строился он взводом Пугачева, а все остальные занимались подсобными работами: заготовляли и подвозили лес, насыпали подходы к мосту.

К вечеру мост был закончен. Усталые, мы разместились в деревне, в бывших немецких опустевших домах. В той же деревне жили и поляки.

Дом, который занял 1-й взвод, был большой, двухэтажный. Литвиненко, Самородов и я выбрали спальню с широкой — человек на пять — кроватью, с пышными перинами, сложили вещи и пошли на кухню ужинать при свете единственной нашей лампы, сделанной из гильзы снаряда.

Тусклый ее свет плохо освещал мерцающим огнем просторное помещение. На огромной плите бойцы жарили какие-то свои яства. Стоял чад от подгорелого сала. Втроем мы сели за стол, собираясь распить по чарочке самогону.

Куковицкий поставил на стол сковороду с салом, Литвиненко разлил самогон, мы чокнулись, выпили, собрались выпить по второй…

А надо сказать, что наши бойцы, останавливаясь ночевать в пустом доме, тут же начинали его обшаривать от подвала до чердака, иногда находили что-либо ценное из съестного. Так, не сразу мы догадались, что дымоход на чердаке нередко проходил через специальный металлический шкаф, в котором коптились окорока и грудинка. Впоследствии, когда разрешено было отправлять домой посылки весом до 6 кило, я отправил копченое сырое сало, но не жене и сыновьям в деревню, а матери в голодную Москву, она его разделила между всеми родными, а мне написала, как все были довольны.

В тот же раз мы закусывали жареным салом, и вдруг раздался непонятный шум.

Вбежал один боец с криком:

— Трех человек в подвале нашли!

— Ведите их сюда, — приказал я, продолжая ужинать.

И они предстали перед нами. Молодая девушка — писаная, как мне тогда показалось, красавица, девушка-подросток и пожилая женщина. Их окружали наши бойцы.

Оказывается, забрались они шарить в подвале, набрали там сколько кому требовалось картошки на ужин и увидели в углу кучу перин. Кто-то дернул одну из перин за угол и обнаружил под нею этих трех немок.

Я смотрел на них, они на нас. Очевидно, так же смотрела на разбойников Стеньки Разина пленная персидская княжна со своими рабынями. Мерцающий свет лампы-гильзы, наверное, усугублял их ужас…

— Разденем их догола, — сказал Литвиненко.

— Ну да, нам с тобой на двоих старшую, Сергею Михайловичу младшую, а старуху Куковицкому, — согласился Самородов.

— Не хочу старуху, — проворчал Куковицкий.

И тут я увидел, что пожилая женщина вся дрожит мелкой-мелкой дрожью. Я вспомнил, что так когда-то дрожала моя мать, когда пришли арестовывать моего отца и моего старшего брата…

«Черт знает что! — подумал я, — их надо спасти во что бы то ни стало».

Кое-как подбирая слова, я начал их расспрашивать по-немецки. Пожилая так дрожала, что не могла произнести ни слова, она вытащила из-за пазухи пачку документов, передала их старшей девушке, та выступила вперед! Весь разговор пошел у меня только с нею. Она смело глядела мне в глаза, смело отвечала на вопросы.

Я узнал, что пожилая — это ее мать, младшая девушка ее сестра, ей самой 18 лет, сестре 15, их отец находится на Западном фронте (разумеется, на Западном). На мой вопрос, почему они спрятались, она отвечала скоро и многосложно, я ничего не понял, все протягивала мне документы.

Я их взял, стал читать, оказалось, что это нечто вроде наших паспортов с фотографиями. Я прочел «Folksdeutsch». Мне было известно, что по гитлеровской терминологии это значит неполноценные немцы с примесью крови низшей расы, в данном случае польской.

— Ребята, они ненастоящие немки, их бабушка была полькой, — сказал я.

Но мои слова никого не удовлетворили.

В это время опять раздался шум и в комнату ворвался пожилой поляк с бело-красной повязкой на рукаве — солтыс.

Он быстро-быстро стал тараторить, говорил, какие немцы хорошие, как полякам помогали.

Один из наших бойцов затряс перед его носом автоматом. Я резко оборвал бойца, но решительно не знал, что делать с несчастными полукровными немками.

Тут примчалась Даша — вестовая Пылаева.

— Вас вызывает капитан, — крикнула она мне.

Я не знал, то ли один из моих недоброжелателей успел на меня донести Пылаеву за немок, то ли это был обычный вызов чисто делового порядка.

Я заколебался, что лучше — оставлять ли немок на попечение бабника Литвиненко или вести их с собой к бабнику Пылаеву. Решил повести с собой. Повел под конвоем двух бойцов; сзади увязался солтыс.

Пылаев остановился неподалеку от меня в таком же пустом доме вместе с Виктором Эйрановым. Я вошел к нему один. Оба они сидели в одних нижних рубашках и ужинали, на столе стояли пустые стаканы.

— Что ты там с немецкими девочками сделал, — спросил меня Пылаев.

— Ничего не сделал, вот к вам привел, — ответил я.

— Они тут! Ого! — воскликнул Пылаев и тотчас же вскочил, надел свой китель с погонами и орденами, его примеру последовал и Виктор. — Давай их сюда.

Я было стал объяснять, что они полунемки — полупольки, что спрятались под периной. Пылаев не стал меня слушать. — Давай, давай их скорее! — говорил он.

И они предстали. Сзади столпились конвойные, солтыс, Даша, другие девчата.

А надо сказать, что, отправив забеременевшую Лидочку в тыл, Пылаев не имел постоянной ППЖ и удовлетворялся разными другими связями, от случая к случаю.

Он уставился на старшую девушку.

— Переведи ей, что я зову ее с собой ужинать, — были его первые слова.

Я перевел. Мать обняла девушку, закричала диким голосом. Пылаев вскочил, наставил на мать револьвер, крикнул что-то. Она притихла, а дочь очень спокойно поблагодарила Пылаева и сказала, что совсем сыта.

Когда я перевел ее слова, он усмехнулся, сказав, как она может быть сыта, когда вместо ужина пряталась под периной. Я ей перевел. Она снова повторила, что сыта. А мать опять задрожала мелкой дрожью, у младшей девушки потекли по щекам слезы.

Но, верно, в тот день, после многочасового стояния на мосту во время строительных работ Пылаев устал, да и от самогону разомлел, может, просто жалость еще теплилась в его душе. К тому же Виктор все время гадливо морщился.

— Да ну их к черту! — сказал Пылаев. — Пусть идут — куда хотят. А ты их не смей портить.

Я ответил, что, наоборот, хочу их спасти. Выйдя с ними из дому, я объяснил солтысу, что несчастных необходимо спрятать в любом польском доме, хотя бы на несколько дней. И все четверо скрылись в темноте…

Я описал этот случай так подробно, как он запечатлелся в моей памяти. Может быть, и те три немки также его не забыли, если только в течение последующих дней, вплоть до изгнания с родной земли, не обрушились на них такие ужасы, которые затмили в их памяти переживания того вечера.

На другой день мы двинулись дальше на запад. Пришел нам приказ идти как можно скорее на строительство моста через Вислу в городе Кульме.

Не помню уж — почему. Кажется, заехали мы за рамку планшета, а местные поляки указали нам неверное направление. Словом, приперлись мы к Висле намного выше по течению и, сделав крюк километров на 50, подошли наконец к старинному немецкому городу Кульму.

Глава двадцать четвертая

Кульмский мост

Город Кульм был основан немецкими рыцарями, завоевавшими в XIII веке эту часть Польши. Дома с высокими черепичными крышами теснились один к одному по узким улицам. На опустошенных магазинах всюду висели вывески на немецком языке.

Девушка-регулировщица направила наш нескончаемый обоз в объезд к реке.

Я впервые увидел Вислу, она поразила меня своей шириною, как Волга в Ярославле или Костроме; большие волны ходили, ветер дул.

Здесь мы должны были строить мост длиною свыше полутора километров. Начали его строить еще немцы и воздвигли самое основное — около 20 каменных быков, которые выстроились рядом островков поперек реки. На обоих берегах немцы запасли несметное количество лесоматериала — штабеля бревен из вековых сосен, доски и брусья разных размеров, а также всевозможные железные детали — гвозди, болты и прочее. Пыхтело несколько лесопилок. Множество народа виднелось на берегу. Если я не ошибаюсь, строительство было доверено двум УОСам — нашему 27-му во главе с полковником Пруссом и еще какому-то, а также саперам генерала Петрова, были еще приданные части — водолазы, понтонеры и прочие. По сторонам торчали пушки зенитных батарей. Машины подъезжали и отъезжали. Войска набралось до 5 тысяч.

Все это я успел рассмотреть, ожидая на берегу Вислы, когда нашу роту со всеми бойцами, девчатами, подводами, лошадьми и разным имуществом переправят на левый берег.

Только на следующий день, и то благодаря энергии майора Харламова, в несколько рейсов мы переправились на пароме, который тащил маленький пароходик.

Нашему 74-му ВСО, а также 73-му ВСО было поручено строить по широкой низменной, перерезанной старицами пойме Вислы весь левобережный подход к мосту, длиною метров семьсот, длиннее самого моста. Это сейчас в таких случаях экскаваторы и бульдозеры возводят насыпи, а тогда почти никакой механизации не было, и потому решили строить высокую, до 7 метров высоты, деревянную эстакаду на сваях.

Наконец переправились. 2-я рота выстроилась, майоры Сопронюк и Харламов выступили. Речи их были сверхзажигательные, чуть ли не сам Сталин внимательно следит за строительством моста, от нашего усердия и энтузиазма зависит победа над гитлеровской Германией, а мы заблудились, опоздали на три дня, 1-я и 3-я роты давно приступили к работам, нам надо их догонять, сроки ужасающе спешные и т. д. и т. д.

Нашей роте был отведен определенный участок эстакады, сейчас уж не помню — сколько метров длиной. Работать начали с ходу, сложив на земле пожитки и даже не пообедав. Однако Пылаев послал квартирьеров — разыскать помещения, где бы мы смогли устроиться. И хоть сам Сталин следил за строительством моста, но вся обстановка достаточно красноречиво доказывала, что застряли мы тут надолго.

Устроились мы неплохо: за километр в немецкой деревне, где большинство домов оказались пустыми, а также в старинном женском монастыре, откуда монахини убежали, и лишь в отдельных помещениях жили поляки — бывшие монастырские батраки.

1-й взвод поместился в монастыре, там же оборудовали кухню, баню, кузницу, склад и разместили наших лошадей, которых к этому времени было уже свыше полсотни, и наших коров, которых набралось до двадцати.

Я лично вместе с Литвиненкой облюбовал себе комнату на втором этаже каменного дома, внизу жила польская семья, в соседних комнатах разместились наши бойцы.

Оказывается, мы выбрали себе келью молодой монахини, по словам поляков, святой жизни и красавицы. Келья была просторная, с плитой в отдельном помещении, на стенах висели картинки религиозного содержания, на полочках стояли фарфоровые барашки с ленточками, церковные книги, распятие висело в углу, посреди стояла широкая, человек на пять, кровать с периной, у окна стол, два кресла, у одной стены кафельная печь. Всем была бы хороша келья, но снарядом отшибло один из ее верхних углов и в образовавшуюся дыру протекало и дуло. Заткнули мы ее периной, а все равно было очень холодно, хотя мы топили постоянно.

Начали мы на эстакаде забивать сваи. Грунт попался тяжелый. С нескольких «самолетов» били бабами — «Раз-два — взяли!», сваи еле шли, их макушки стягивали железными кольцами, а они мочалились, трескались. Словом, работы затянулись. А мост проектировался широченный, по 12 свай в каждом ряду, а ряды намечались через каждые 1,5 метра.

Ярошенко развешивал лозунги с именем Сталина, Ястреб поднимал энтузиазм зажигательными речами, Пылаев не жалел коров для супа, я матерился, а проклятые сваи ну никак не шли. И бойцов у нас осталось совсем мало — одни превратились в возчиков, других забрало ВСО, сколько-то за время наступления заболело желудочными болезнями. Словом, выход мы видели один: надо мобилизовать местное население — поляков.

Опыт на такое предприятие у нас набрался достаточный, каждый из взводов начал ежедневно отправлять по два-три бойца с винтовками и автоматами по окрестным населенным пунктам. Но предписаний солтысам у нас не было, приходилось действовать уговорами и угрозами. А полякам, наверное, надоело помогать «освободителям», приведут их охранники, а чуть зазеваются, так пленники удирают, запирали их на ночь — все равно убегали. Спрашивается, чем их кормили? Ведь на каждого бойца роты полагался определенный паек. Но по дороге из пустых домов столько мы забрали продуктов, которые сыпались в ротный котел без счету, что ни о каком пайке тогда и не думали, к тому же время от времени мы резали коров. Словом, все были сыты.

От первого взвода отправлялся за поляками Самородов. Он приводил по 5–6 поляков и приносил бутылку бимберу. Поляки поднимались на самолеты и били сваи, подпевая на польском языке, но работы все равно подвигались медленно.

В 3-м взводе у Цурина был боец по фамилии Белый, бойкий, вроде нашего Самородова. Однажды он привел человек 40. Пылаев принялся ругать меня и Виктора Эйранова:

— Вот у кого учитесь! А вы не сумели организовать! — стыдил он нас.

Виктор и я пошли к Цурину «учиться». И узнали, что Белый пригнал свадьбу, да-да, целиком всю свадьбу, с женихом, невестой, родителями законными и посаженными, дружками, шаферами, свахами, гостями.

Мы увидели, как они стояли группой, тревожно переговариваясь, — все нарядные, мужчины в хороших пальто, в фетровых шляпах, женщины накрашенные, напудренные.

Оказывается, проходил Белый с бойцами мимо костела, когда там происходило венчание, подождали они, подождали — ведь к религии поляков надо относиться с уважением. А как вышли молящиеся на паперть и остановились фотографироваться — тут-то их всех и забрали и повели сваи забивать.

— А где жених и невеста?

Нам их показали: он — худенький, с галстуком-бабочкой, она — заплаканная, в пальто, из-под которого торчала фата.

Мы знали — после работы и обеда всех их втиснут в подвал спать вповалку на соломе. Вот так брачная ночь! Виктор и я возмутились, обратились к Цурину:

— Петр Константинович, отпусти их сейчас же.

Жених с невестой не поверили своему счастью. Они пошли, сперва потихоньку, потом быстрее, он взял ее под руку. Сейчас она, наверное, уже бабушка, рассказывает внукам о своей невероятной свадьбе, может быть, вспоминает о двух хороших русских, которые за них заступились.

А нарядные гости, с виду похожие на капиталистов или профессоров, подгоняемые нашими бойцами, забрались на самолеты и давай стукать бабами; запомнился один из них, в расшитом серебряными лубовыми листьями парадном мундире лесничего.

Однажды Самородов привел человек десять, оказались бывшие наши военнопленные. Они содержались в каком-то лагере возле Данцига, немецкие охранники погнали их на запад, они шли, не получая в пути никакого питания, потом немцы их бросили, и они повернули на восток. Наши передовые части их накормили, направили дальше. Они шли, отдыхали, опять шли, пока, наконец, не встретили Самородова.

Так «неорганизованным» порядком наша рота пополнилась молодыми, но в первые дни очень уж истощенными бойцами. Я слушал их рассказы об ужасах немецких лагерей для военнопленных, но повторять эти рассказы не буду: они и без меня известны нашим историкам и читателям. Вот только не любят у нас вспоминать — как попадали в плен наши солдаты и младшие командиры, покинутые командирами старшими. Среди новичков был один с высшим образованием, преподаватель истории Картавцев, который мне много рассказывал тяжелого о себе, о жизни в плену, я жалел его, посылал на более легкие работы.

Самородов совершал ежедневные походы. Он привел еще одну партию бывших военнопленных. А потом началось…

Я уже рассказывал, что во время войны был участником трех невиданных охот: около Бобруйска ловил лошадей, в Беловежской пуще участвовал в облаве на кабанов, а теперь около Кульма, правда, не участвовал, но деятельно организовывал охоту на… девочек. Главным ловчим был Самородов.

Тогда валом повалили из Померании угнанные со всей Европы в рабство юноши и девушки. Представители различных национальностей двигались на подводах с флажками на юг и (доколе позволял фронт) на запад, а наши направлялись на восток. Самородов говорил, что наших девчат издали можно было узнать, они отличались размерами грудей.

Я требовал, чтобы Самородов приводил парней, а девчат только в крайнем случае, он приводил их в пропорции — 2 парня на 5 девчат. За короткое время, вместе с нашими прежними, у нас набралось девчат 70.

Я их записывал, регистрировал, распределял по взводам, впрочем, Пугачев категорически отказался принять к себе во взвод хотя бы одну девчонку. Сразу начались романы, Литвиненко выбрал Аню, Самородов Таню, Пылаеву понравилась Вера и т. д. Только Ледуховский, Пугачев и я остались холостяками.

Впоследствии о нашей роте так и говорили: «Ах, это та рота, где много девочек!»

Пылаев вызвал меня и Литвиненко и спросил, к счастью, именно спросил, а не приказал:

— Как вы думаете — не организовать ли нам отдельный взвод девочек под вашей командой?

Литвиненко плотоядно ухмыльнулся, а у меня затряслись колени — это значит гарем, это значит быть все время в девичьем обществе, разбирать их ссоры, искать вшей в их головах и в прочих местах, купать их, а самое главное — следить за их нравственностью, чтобы они по ночам никуда не убегали и чтобы к ним никто не забирался. Ужас, ужас! К счастью, Пылаев внял моим мольбам, и такой взвод не был сформирован.

Тут произошел случай, который мог бы стать сюжетом отдельной повести. Одна из девушек, приведенных Самородовым, встретила на строительстве своего родного отца, который с начала войны был стройбатовцем, но служил не в нашей части, а в 73-м ВСО. По просьбе командира той роты девушка и две ее подруги были немедленно переведены от нас.

Самородов все приводил новое, в основном девичье, пополнение. По вечерам я ходил к ним разговаривать, расспрашивал их. Это тоже тема нескольких повестей — жизнь в немецкой неволе или у бауеров, как они называли немецких крестьян и помещиков, или работая на немецких заводах.

Девушки привезли с собой настоящий фольклор — песни и частушки, сочиненные в неволе, и пели их по вечерам, у одной из них я видел целую тетрадку записей таких песен. Сейчас, наверное, этой тетрадке цены бы не было.

Работавшие на военных заводах рассказывали о тайной организации, в которой принимали участие отдельные немцы. В снаряды сыпали песок. Не потому ли они так часто не взрывались?

Одна бывшая батрачка рассказала, как хозяин ее избил за подохшего поросенка, она в слезах убежала в сад и стала там при свете луны со злости срывать яблоневые цветы.

Они там даже ухитрялись слушать наше радио через самодельные приемники.

Привел Самородов очередную группу, в которой была еврейка лет сорока. Она вдруг кинулась ко мне, начала быстро тараторить по-еврейски. Я ей резко ответил, что я русский и ничего не понимаю. Она мне ответила по-русски:

— Как печально, что находятся евреи, которые стыдятся или боятся принадлежать к своей нации и забыли свой язык.

Я ей еще более резко ответил, что я русский. Она мне показала на свою спутницу, совсем молоденькую, бледную, словно фарфоровую, еврейку и сказала, что ее собирались расстреливать в группе других евреев, но она за секунду до выстрела упала в обморок у стенки и потому уцелела. Немцы расстреляли всю ее семью, а она стала почти помешанная. Ей нужен покровитель, а то каждый может с ней сделать все, что захочет.

Молодую я взял к себе во взвод. Через несколько дней она совсем оправилась, повеселела, а уж после войны вышла замуж за одного нашего шофера, забеременела и была отправлена в тыл.

Ату пожилую, упорно принимавшую меня за еврея, я тогда же при первой возможности сплавил в другую часть.

Целый месяц мы строили мост. Для меня настал самый напряженный за все время войны период жизни. Бывали и раньше работы с утра до ночи, ну на три дня, на неделю. А тут изо дня в день было изнуряющее недосыпание, постоянное дерганье старших командиров.

Работа двигалась очень медленно, сваи в грунт никак не шли. К тому же погода завернула убийственная — постоянные дожди с ледяными ветрами. Шинель и одежда не успевали просыхать.

Дали нам копер — дизель-бабу, чтобы забивать сваи механическим способом. Мотор находился в самой бабе. При копре было специальное отделение закоперщиков. Виктор Эйранов стал забивать сваи в дневную смену, я в ночную.

Когда сейчас услышу где-либо на строительстве характерный щелчок, снизу дергают за веревку, и сразу начинается не менее характерный стук, так и екает у меня сердце — вспоминаются те ветреные, дождливые ночи, когда при свете фонаря — летучей мыши я указывал старшему команды закоперщиков, где забивать сваю. Мои бойцы ее поднимали, закоперщики закрепляли, дергали за веревку, и начиналось — фук-фук-фук… Я следил, когда будет «отказ», говорил — «стоп!», и копер передвигался к месту следующей сваи. За ночь успевали забивать свай 20.

Утром я шел на доклад к Пылаеву, докладывал — сколько забил свай. Пил он тогда вместе с майором Елисеевым. Я приходил к ним в девятом часу, оба они еще нежились на немецких перинах, но их ППЖ — у Пылаева Вера, у Елисеева — не помню как звали, но не его прежняя Анечка — уже хлопотали, готовя господам завтрак.

Я называл число забитых свай, докладывал — как прошла ночь, Вера мне подносила стакан самогону, выпивал залпом, чем-то закусывал и шел в келью монашенки спать.

Однажды ночью внезапно налетели немецкие самолеты, они бомбили, навели панику, но безрезультатно. А один немецкий самолет был пойман нашими прожекторами, с разных сторон понеслись к нему разноцветные нити трассирующих пуль, и он был сбит.

Утром, когда я пришел с докладом к начальству, у них сидел неизвестный мне лейтенант с бутылкой немецкого шнапсу в руках.

— Тебя только и ждем, — сказал Пылаев и объяснил, что лейтенант из подразделения прожектористов, ему нужна справка — откуда светили первые поймавшие немецкий самолет лучи прожекторов.

Я сказал, что прожекторов было очень много, они по всему небу плясали и который из них первый засветил вражеский самолет — нельзя было понять. Однако наши командиры выдали лейтенанту справку, что засветили прожектора с севера. Лейтенант, очень довольный, предвкушая награды, уехал, оставив бутылку шнапсу.

Забивка свай пошла так успешно, что взвод плотников Пугачева не успевал их ровнять, наращивать, ставить по рядам насадки. Вскоре все сваи были забиты. Ночные работы прекратились, но в моем взводе не было плотников, и потому нас назначили на подсобные работы; с помощью болтов крепить сваи бревнами — укосинами, и так и эдак получались сплошные буквы «X».

Болты нам выдали, но, чтобы их ставить, требовалось вертеть в сваях дырки, а у нас был лишь один бурав. Начальство материлось, из-за нашего отставания стопорилась вся работа.

Выручил Самородов: на соседнем участке 73-го ВСО под навесом он усмотрел десятка два буравов. Я пошел и убедился: да, лежат несколько связок небесно-голубого цвета. Как же их достать? Послать бойцов мужчин я побоялся — еще чего доброго, их поймают, изобьют. Послал трех девушек с пустыми ведрами, будто за водой. Они сперва сделали жалобные личики:

— Да как же это, да мы не умеем…

— Я вам приказываю! — завопил я.

И они пошли и принесли бурава. Но небесно-голубой цвет слишком заметен — в 73-м ВСО хватятся, скандал поднимут, если обнаружат у нас свою пропажу. Тот же Самородов догадался бросить бурава в костер. И через полчаса наши бойцы спокойно вертели дырки в сваях с помощью буравов черного цвета. Работа у нас сразу пошла на лад.

А между тем на фронтах началась смертельная схватка на западе, на берегах Одера. Тут в тылу мы видели только эскадрильи самолетов и напряженную работу паромов, днем и ночью переправлявших автомашины с грузом. И беспрерывно слышалась артиллерийская канонада. Это в 25 километрах в городе Грауденце заперся немецкий гарнизон и, несмотря на полную безнадежность своего положения, яростно защищался.

Однажды днем немецкий самолет на большой скорости пролетел над мостом очень низко, поливая свинцом строительство, и так же быстро и неожиданно улетел. Жертв, кажется, не было. Последний раз в жизни я видел врага, притом так близко. Зенитки застрекотали со всех сторон, но, кажется, прозевали, и безумный храбрец скрылся.

В те же дни в последний раз мы видели немецкие листовки. Они были разбросаны повсюду, их подбирали, читали. «Берегитесь, — грозили листовки, — мы изобрели такое страшное оружие, что все вы будете немедленно уничтожены, не поднимайтесь в атаку, как вам приказывают ваши командиры, вас ждет неминуемая смерть».

Мы смеялись, не верили ни единому слову, видели, что войне скоро конец. А ведь доля правды в этих листовках была. Много позднее я узнал, что немцы лихорадочно спешили изобрести атомную бомбу, но не успели.

Я сейчас не помню, какой именно приказ Сталина и какая именно цитата. А его сочинение в ковровской библиотеке мне выдать отказали, но смысл слов великого вождя был тот, что на войне каждый показал себя — кто за нас, кто против нас. Отсюда все имевшие скверное социальное происхождение усмотрели: раз мы на войне храбро сражались за родину (не за Сталина, конечно) или усердно трудились в тылу, значит, мы полностью реабилитированы и нас перестанут попрекать за дворянское происхождение. Но я понимал, что для полной моей реабилитации (а за какие вины?) мне еще нужно заработать орден. А здесь на строительстве моста я предвидел, что могу заслужить награду, если только в чем-либо не оплошаю, как в случае с подполковником. Ну и конечно, мое самолюбие было уязвлено: по всем трем ротам я остался единственным командиром взвода без ордена.

И опять я оплошал.

Я раньше рассказывал, что свои дни рождения проводил на войне особенно гнусно. Приближался еще один мой военный день рождения — 14 марта.

К этому времени только плотники Пугачева остались доканчивать верх эстакады, а мой взвод и взвод Пурина были переброшены на строительство пирса. Пирс — это деревянная на сваях дощатая пристань на берегу Вислы, с которой должны были с помощью двух буксирных пароходов подавать сшитые из многих толстых бревен прогоны на промежутки между быками моста. Работа, конечно, была сверхсрочная, нас стращали карами, если опоздаем, и обещали награды, если выполним в срок или досрочно. Говорили, что сам Сталин следит не только за окончанием строительства моста, но и за окончанием строительства этого злосчастного пирса. А сваи забивать приходилось вручную, так как для тяжелого копра требовалось бы строить специальный помост над водой.

Взвод Цурина должен был работать днем, мой взвод опять ночью. Начал новую работу Пурин. Принимая от него вечером смену, я с ужасом увидел, что он в течение дня забил лишь две сваи.

Наверное, указав нам место будущего пирса, командование не измерило глубину воды, которая под самым берегом оказалась свыше 5 метров, и течение тут было очень быстрое.

Забралось четверо молодцов на самолет и подняло семиметровую сваю, с боков которой болтались две укосины, каждая на одном болте. Все это нелепое и тяжелое сооружение требовалось быстро поставить вертикально на дно реки и сразу начинать стукать по машине бабой. Было, наверное, не менее 10 попыток, а сильное течение все сбивало наши попытки. К тому же дул сильный ветер, задувавший наш единственный фонарь.

Словом, за ночь мы забили всего три сваи.

Следующие дни все же удалось кое-как приноровиться — за смену дневную и ночную забивать по пять, по шесть свай. Но такая работа обошлась роте дорого: двое бойцов с грыжами на брюшине были отправлены в госпиталь.

Настал день моего рождения, о котором я никому ничего не сказал. А погода в тот вечер поднялась такая, какую описывал Шекспир в «Короле Лире». К сильному, пронизывающему ветру добавился дождь, да еще со снегом. Скользкие сваи из-за сильного течения никак не слушались, одну мы вовсе упустили в Висле. После двух часов упорной борьбы со стихией, насквозь мокрые, полностью измученные бойцы забили первую сваю, да и ту не на место. К тому же то и дело гаснущий на ветру фонарь с трудом удавалось зажигать.

И тогда я, промокший до нитки, стуча зубами, нарушил приказ Сталина — «Ни шагу назад!» Я сказал:

— Пойдемте домой.

И надо же было случиться такому совпадению, что на следующее утро главный инженер УВПС-100 подполковник Самгин, объезжая в 7 часов объекты строительства, никого на будущем пирсе не обнаружил. В наше 74-е ВСО поползла ядовитая бумажка с приказом — виновника выяснить, наказать, арестовать, об исполнении доложить.

А я, в то утро немного поспав, явился к Пылаеву и все ему откровенно рассказал. Ксчастью, майора Елисеева в тот день не было. Пылаев мне ничего не сказал, но и очередную чарку самогону не поднес.

А та ядовитая бумажка несколько дней спустя приползла в нашу роту. Но время тогда было суматошное, Пылаев, решив, что Самгин забыл о бумажке, не стал на нее отвечать, а попросту подтерся ею. Так по крайней мере он мне сказал. А могло бы дело дойти до Особого отдела, и не видать бы мне никаких орденов, а может быть…

Следующие дни, к счастью, настали теплые, и ветер стих. Работа на пирсе пошла успешнее.

Расскажу еще один случай: о том, как меня приняли за еврея, и в тот раз я этого не отрицал.

Однажды ночью Самородов отвел меня в сторону и сказал, что командир понтонеров зовет меня к себе в гости. А устроились понтонеры тут же невдалеке в землянках.

Я, разумеется, тотчас же пошел. Оказывается, понтонеры, увидев мой длинный нос, приняли меня за еврея, а командиром взвода у них был младший лейтенант Коган, который очень скучал без своих соплеменников. Спустившись в крохотную землянку, я увидел молодого кудрявого офицера — брюнета с печальными еврейскими глазами, который сердечно пожал мне руку. Он тотчас же взял тонкий резиновый шланг и поднял доски со своей постели. Под ними я увидел лежащую на боку железную бочку. Он вышиб из нее пробку, сунул внутрь шланг и с помощью него нацедил мне целую кружку трофейного спирту, добытого какими-то путями.

Он так берег этот спирт, что спал на бочке. Следующие три ночи подряд я приносил ему копченую грудинку, и мы с ним выпивали. Он мне все жаловался, как ему трудно приходится одному среди русских.

Однажды Пылаев увидел мою чересчур веселую физиономию. Пришлось мне признаться. Пылаев захотел познакомиться с Коганом, пришел к нему, позвал в гости, но Коган, боясь оставить свой трофей, идти отказался, а увидев широкое русское лицо Пылаева, спиртом его не угостил.

Наконец подлинно героическими усилиями пяти тысяч воинов мост был закончен. Как сейчас помню — стоял я внизу возле эстакады, когда поверху прошествовала группа генералов и высших офицеров. Я узнал маленького еврейчика начальника УОС-27 полковника Прусса и еще более маленького русского начальника УВПС-100 полковника Уральского.

Впереди всех шагал высокий стройный генерал. Это был прославленный на весь мир полководец, командующий 2-м Белорусским фронтом маршал Рокоссовский, который в тот же вечер вручал награды наиболее отличившемуся на строительстве моста высшему комсоставу.

Ордена и медали посыпались, но штабные работники не зевали и задерживали их для себя, для своего начальства. В нашей роте второй орден Отечественной войны получил Пылаев, вторые ордена Красной Звезды получили Ледуховский и Пугачев и свой первый орден Красной Звезды получил я. Да, я, я — бывший князь, бывший лишенец, который почти 20 лет подряд боялся, что его посадят, которого не один раз выгоняли с работы, которому не давали учиться, и вдруг получил «Звездочку». Ну как же этому не радоваться, как не гордиться? Честное слово, я этот орден заслужил!

В нашей роте получили медали парторг Ястреб, три или четыре плотника и больше никто.

Пугачев ко второму ордену отнесся равнодушно. Он продолжал ходить в ботинках с обмотками, в насквозь выгоревшей гимнастерке, в такой страшной шинелишке, какие носили только бывшие наши военнопленные. Но начальство сочло неудобным, чтобы он в таком задрипанном виде ехал бы получать награду. По распоряжению майора Елисеева в роту прибыл из ВСО портной. Он снял с Пугачева мерку. А через кратчайший срок нашему бессребренику была доставлена новая гимнастерка и новая шинель, переделанная из английской, а также сапоги. Доставили это ему прямо на строительство моста.

Пугачев тут же переоделся и переобулся, а его старое обмундирование было торжественно брошено в Вислу.

Несколько дней спустя поехали мы, награжденные, за 50 километров в город Бромберг, где тогда размещался штаб ВСО-74.

Кто и как вручал нам награды — я не помню, а торжественный обед, не отдельный, для господ офицеров, а для простых смертных, я не забыл. Каждому было выдано по 100 граммов спирту. Я сидел рядом со старым знакомцем снабженцем Гофунгом, также получившим Красную Звезду.

— Моисей Соломонович, маловато 100 грамм, — начал я его подзуживать, — может быть, по нашей прежней дружбе… — хотя этой дружбы никогда у меня с ним не было.

Он встал, ушел на кухню и принес две кружки, наполненные волшебной жидкостью. Мы с ним чокнулись, выпили. И который раз за время войны он мне сказал:

— А помните, как под Сталинградом вы мне пальто прожгли?

Но на этот раз не было в его голосе злобы, а только одно умиление, что вот и он — старый еврей, бывший завмаг — тоже удостоился награды.

Глава двадцать пятая

Последняя военная весна

1-я и 3-я роты нашего 74-го ВСО остались возле нового моста. Гусеницы танков так жестоко стирали дощатый настил, что половые толщиной в 5 сантиметров доски приходилось менять беспрерывно. Говорят, танков прошло через мост неисчислимое количество.

А 2-я рота отправилась за 35 километров в город Бромберг, теперь Быдгощ. Наше высшее начальство подружилось с Военно-морским управлением, и мы должны были выполнять различные работы по расчистке рек и каналов от временных деревянных мостов и от взорванных частей мостов металлических, чтобы Дунайская и еще какая-то флотилии смогли бы по Бугу, Висле и каналам добраться до Одера, а в перспективе до Шпрее и Эльбы.

В Бромберге мы остановились в пустых немецких домах на одной из окраинных улиц «на отдых».

В общем-то отдых был вынужденный, поляки недодали баржи, на которых мы собирались подняться вверх по Висле до города Плоцка.

Дня три мы отдыхали, чистились, приводили в порядок имущество и инструмент, мылись в бане, я, как всегда, вместе с парторгом Ястребом проводил политзанятия; наконец, мы просто отсыпались.

Воспользовавшись свободным временем, я исходил все улицы старинной цитадели немецкого рыцарства, основанной в XIV веке. Древняя архитектура — моя вторая любовь с юношеской поры, и я с интересом осматривал высокие, с красными черепичными крышами дома пятисотлетней давности, готические кирки со шпилями. Видимо, гитлеровские войска собирались тут засесть надолго — на некоторых улицах были сооружены баррикады из трамвайных вагонов, наполненных камнями, и бетонных надолб, но разрушений попадалось мало, и значит, город нам достался легко. Дома стояли или пустые, или были заселены поляками и немногими напуганными немцами, избегавшими выходить на улицу. Прохожих встречалось мало.

Поляки, как известно, народ предприимчивый, но лишь там, где надо проявить частную, для себя лично, для семьи, а не для государства или для социализма инициативу и коммерческую сметку.

Один такой поляк явился к Пылаеву и попросил его помочь оборудовать не более не менее как пивной бар. От нас для этого дела требовалось немного: четыре плотника срочно принялись оформлять зал, Ярошенко начал украшать и писать вывеску. Наши подводы доставили из беспризорных немецких домов мебель, краски, доски и прочее необходимое; от какого-то столь же предприимчивого деревенского поляка привезли сколько-то бочек с пивом. Не знаю, дал ли поляк Пылаеву что-либо, но для нас — командиров — была обещана бочка пива.

Работали всего несколько часов, с энтузиазмом не меньшим, чем на строительстве мостов. А на следующий день уже с утра Пылаев, Ледуховский, Ястреб, старшина Минаков и все командиры взводов со своими помощниками явились в пахнущий свежей краской зал и расположились на немецких креслах, сели за дубовые немецкие столы. Так началось распитие пива из высоких кружек с гербом города Бромберга — медведь идет по зубцам крепостной стены.

Выпив две кружки, Пугачев, по привычке ворча, ушел. После трех кружек ушел хронически страдающий желудком желчный Ледуховский. А прочие остались. Пили, ходили отливать на задворки, опять пили; обедать нам принесли в пивную. Снова мы пили и отливали, то молча, то переговариваясь о чем-то. Сколько я выпил кружек — не помню, начал было считать, да со счету сбился. К вечеру бочка опустела, и мы разошлись спать. Наверное, и сейчас наследники того владельца бара процветают. А начало того процветания положила 2-я рота 74-го ВСО.

Висла текла не в самом Бромберге, а за несколько километров.

Баржей, принадлежавших частникам-полякам, было подано, кажется, четыре. Буксир всех их собирался тащить вверх по Висле до города Плоцка.

На трех баржах ехала одна из рот 73-го ВСО под командой капитана Чернина, на одной, самой большой, барже часть нашей роты под моей командой. Пылаев, все прочее ротное начальство, взводы 2-й и 4-й Пугачева и Эйранова должны были следовать на подводах в тот же Плоцк. Со мною ехал еще 3-й взвод Пурина, хозяйственники подкомандой старшины и все наши коровы.

Грузились целый день. С собой забрали много продуктов; один из трюмов загрузили картошкой из немецких подвалов, в другом трюме оборудовали хлев. Коров подцепляли поперек живота веревкой, и р-раз — не успевала корова испугаться, как с помощью блока перекидывалась на палубу.

Рядом на другие баржи шла такая же лихорадочная погрузка под командой капитана Чернина.

Подъехал на грузовике майор Харламов, подозвал меня, и мы с ним прошлись несколько раз по берегу. Сперва он меня все расспрашивал — сколько людей идет, сколько и каких продуктов взяли, понимаем ли мы важность задания: начать расчистку русла Вислы выше Плоцка. Когда все деловые разговоры кончились, он заговорил о скором окончании войны, о скорой победе. Он был москвич, и мы договорились с ним встречаться и в будущем. Потом он не по-военному пожал мне руку и уехал. А на следующий день его нашли мертвым, с грудной клеткой, проломленной баранкой автомашины. Он задумал учиться водить машину, сел за руль, шофера посадил рядом и, выпив стакан самогону, поехал, налетел на дерево и был убит на месте, а шофер отделался тяжелыми ранениями.

Как всякий крупный руководитель, главный инженер ВСО-74 Александр Алексеевич Харламов имел и недостатки, и положительные качества. Он был проще и доступнее многих господ офицеров вроде олимпийца майора Елисеева. У него в Москве оставалась семья — жена, дети, а здесь он завел ППЖ — отвратительную калмычку докторшу Санжиеву, которую в армии спасли от участи всех калмыков, сосланных в Казахстан неизвестно за что. После смерти Харламова Санжиева сумела прельстить плановика Виктора Подозерова, который почти всю войну тосковал по своей жене и по своему маленькому сыну, оставшимся в Ленинграде, а под конец не выдержал.

Погрузка на баржи была закончена вечером. Ночью вести баржу опасались, и я собрался идти отдыхать, как пришел вестовой звать меня к капитану Чернину. Я пошел.

Первое, что он мне сказал, были комплименты — как энергично я руководил погрузкой, особенно ему понравилось, как мы грузили коров. Этот способ погрузки через блоки он перенял от нас. Затем он меня спросил — не хочу ли я принять участие в пульке.

Проиграв часа два в каюте на барже Чернина, партнеры сели ужинать, и за ужином, чокаясь чаркой, Чернин прямо спросил меня — не хочу ли я перейти в его роту. Он обещал устроить перевод через начальника УВПС-100 полковника Уральского.

Чернин был еврей, и я понял, что он и меня принимает за еврея и потому зовет к себе. Я отказался, сказав, что привык к своей роте, где у меня много друзей.

Глубокой ночью я вернулся к себе на баржу с неплохим выигрышем в кармане, и больше Чернин меня не звал играть в преферанс.

Путешествие это я вспоминаю с наслаждением. Плыли мы не меньше трех дней, только днем, на ночь где-то останавливались у берега. Командовать, в сущности, было нечего. Все лежали на нарах, спали, вставали для еды, опять ложились спать, бродили по палубе, кто-то о чем-то рассказывал…

Я перешел спать в комфортабельное помещение хозяина баржи на кровать под периной. Хозяину я носил продукты и молоко, хозяйка готовила великолепные польские блюда. Вечерами я беседовал с хозяином, учился у него польскому языку.

Помню, проплыли мимо города Торна, где выстроились один к одному старинные, еще времен Коперника, дома, вычурная готика собора меня поразила. Но, к сожалению, все это архитектурное великолепие я успел рассмотреть лишь мельком, так же как и развалины нескольких замков, высившихся на трех или четырех горах над рекой. Висла текла широкая, спокойная, величественная.

В Плоцке мы высадились. Я разыскал Пылаева и получил от него задание: со своим 1-м взводом отправиться на подводах еще километров за сорок, где зимой был выстроен временный деревянный мост. Его разобрали, сваи выдернули, но теперь требовалось проверить — не остались ли где под водой отдельные части моста, которые могли пропороть корпус миноносца или канонерки Дунайской флотилии.

В Плоцке я успел рассмотреть старинную крепость, костелы, дома. Город мало пострадал от войны.

На нескольких подводах 1-й взвод отправился в путь. Что должны были делать остальные взвода — не помню, да наверное, также проверять дно Вислы на местах бывших мостов.

Мы ехали. День был воскресный и солнечный. Там и сям позванивали колокола. Поляки всегда отличались набожностью. Из костелов толпами выходил народ. Те крестьяне, которые в будние дни одевались в отрепья и нередко ходили босиком, теперь, после молитвы, шествовали расфранченные, надменные, с виду смахивавшие на капиталистов.

Было совсем тепло. Расцветала последняя военная весна, распускались листья на деревьях, всюду виднелись ранние цветы. Мы остановились ночевать просто на опушке леса. К нам подходили поляки, нет, не для обмена трофеев на бимбер, а просто им хотелось поболтать с нами. Тут, в этих местах война только едва коснулась своими ужасами. Народ по хуторам и деревням жил хорошо.

А вечером молодые парни, все в новых костюмах, в белых рубашках с галстуками, пришли звать нас на свою вечеринку.

Молодых бойцов было у нас мало. Я и Литвиненко взяли с собой не более трех, и мы пошли.

Хата оказалась большой, зал просторный. Несколько элегантных молодых людей таскали накрашенных девиц туда и сюда, танцуя фокстрот. А на патефоне крутилась не более не менее как наша «Катюша», но с какими-то препротивными, визгливыми джазовыми присвистами. Танцуя, курили, подпевали, целовались, но не по-нашему — однажды, зато крепко, а взасос, мелко-мелко перебирая губами.

И неужели это была война, где-то на западе шли на Одере страшные, судя по сводкам, бои?

Наши тоже стали танцевать — Литвиненко, Ванюша Кузьмин, еще кто-то. Я стоял у стены. Мой орден и медали, видно, производили впечатление. Молодая нарядная дама — хозяйка дома, сама меня пригласила. Я неловко сделал несколько шагов, наврал, что недавно был ранен в ногу. Меня усадили.

Дама куда-то скрылась. И вдруг ее нестарый муж позвал нас в соседнюю комнату, сказав, что поляки хотят угостить своих «освободителей».

Мы пошли и увидели стол, сервированный так красиво, как только поляки умеют сервировать — с зеленью, с кушаньями на маленьких тарелочках, с крохотными рюмочками. Я был очень тронут.

Нас стращали: по лесам бродят банды националистов, убивают наших. А тут оказалась такая сердечная встреча. За стеной стонала «Катюша», а я, подбирая польские слова и помогая жестами, рассказывал о Сталинградской битве, в которой (якобы) тоже участвовал.

Нас проводили с фонарями уже в полной темноте, время от времени поддерживая под локотки.

На следующее утро я был разбужен на рассвете. Выбежал на лужайку и увидел толпу поляков. Двое держали в руках охотничьи ружья, двое держали мертвых гусей. Толпа окружала двух наших бойцов, растерянных, напуганных.

Поляки галдели, перебивая один другого. Один все кричал: «Вот они, наши освободители!» Я не сразу понял, а когда до меня дошло — ужаснулся.

Оказывается, двое наших бойцов еще вечером забрались к поляку в курятник и задушили там двух гусей. Бойцов поймали, всю ночь продержали в погребе, а теперь привели к нам.

Меня охватило чувство омерзения. В тот час, когда нас так доверчиво и гостеприимно угощали, эти негодяи отправились грабить. И еще я сразу понял — в ближайшем городе находится наша комендатура, дойдет дело до нее — скандалу не оберешься. Надо преступников забрать себе.

Я постарался успокоить поляков, сказал, что арестую и сам накажу грабителей. Поляки видели, как мы спешно, без завтрака снялись с места и поехали. Все сели на подводы, а эти двое зашагали между подводами пешком, без ремней, с опущенными головами. Обычно, когда мы ехали, многие пели, переговаривались; на этот раз ехали молча.

Километров через 10 мы прибыли на место будущих работ. Нашли на берегу Вислы пустой хутор и расположились в нем. Все выстроились «покоем», Литвиненко и я встали перед строем, конвойные вывели обоих преступников.

— Здравствуйте, товарищи бойцы! — гаркнул я.

Мне отвечали нестройным «пум-пум-пум». Я заговорил горячо, грозился при повторении таких позорных случаев отдавать мародеров под суд военного трибунала, напомнив о миссии освободителей, не преминул помянуть и великого Сталина. А в конце своей речи я сказал, что сажаю преступников под арест на хлеб и на воду, до того дня, пока мы не окончим работы на этом месте. Зная, что оба молодца успели избрать из новых девчат ППЖ, я добавил:

— Если кто даст негодяям хотя бы кусок хлеба, я и того посажу.

На хуторе был большой погреб. Я сам отвел преступников и сам запер их на замок. В тот же день обе девчонки ППЖ были пойманы, когда через решетчатое окошко передавали своим кавалерам обед. Я их тоже запер, но в другой погреб. А им передали ужин их подруги Таня и Аня — ППЖ Самородова и Литвиненко. Но ведь невозможно же посадить обеих возлюбленных моих помощников. К тому же на работах недоставало мужчин. И тогда я также торжественно перед строем «простил» всех преступников. На этом инцидент был исчерпан.

Место, где раньше стоял мост через Вислу, легко угадывалось по насыпи на подходе к нему. У нас с собой было метров сто стального троса, мы разрубили его на двадцатиметровые отрезки, достали у поляков лодки и с каждой пары лодок стали водить тросом по дну реки на месте прежнего моста. Многие оказались плохими гребцами, а Висла текла быстро. Шарили до дну тросом, шарили — никаких скрытых свай не обнаруживали. Я стоял на берегу и сигналил, указывая флажками — где шарить.

Под моей командой было человек сорок мужчин и столько же девчат. Мужчины усердно старались в лодках, а девчатам решительно нечего было делать. А я знал, что ничто так не развращает, как безделье.

Сколько-то их чистило ежедневно картошку и рыбу, придумал я ежедневно делать пельмени, но и на пельменях больше десяти девчат не займешь. Еще они стирали, чинили одежду. Попробовал я предлагать их окрестным полякам на прополку огородов, на другие работы. Поляки охотно брали у нас лошадей на свои полевые работы и давали за это картошку, сало и, разумеется, бимбер, а от девчачьей помощи отказывались. Я злился, вот набрали в роту девчат, а занять их не можем.

Одна из них — Маруся — особенно меня беспокоила — у нее очень быстро увеличивался живот. Когда под Кульмом Самородов приводил девичье пополнение, всех их проверяла медсестра — Чума. Но она умела определять лишь вшивость и чесотку, а не беременность. И в результате мне, который в те дни по совместительству занимался медициной, кажется, предстояло стать акушером. Я расспросил всех девчат, но никто из них никогда не рожал и не присутствовал при родах. А Маруся все толстела. Особенно было страшно за нее на марше, когда, спускаясь с горок, кони пускались вскачь и телеги начинали трястись. Каждое утро я с опаской поглядывал на Марусю, но пока она по-прежнему чистила картошку, пела с подругами и куда менее, чем я, беспокоилась о своем будущем.

Поваром у нас был Леша Могильный. Готовил он с увлечением, но не очень умело, в свободные часы ходил по хуторам, доставал у поляков различную зелень для приправы.

Однажды он с таинственным видом отвел меня в сторону и сказал, что в одном хуторе поляки прячут немецкую семью и, по слухам, дочка там писаная красавица.

В тот же вечер отправились на хутор Литвиненко, Могильный и я, будто предлагать наших лошадей для пахоты.

Вошли в дом, хозяин поляк казался растерянным. Тут вошел старик. Я сразу понял, что он немец, заговорил с ним, узнал, что хозяином хутора был раньше он, а поляк батраком, теперь их роли поменялись. Я сказал, что хочу осмотреть весь дом и, не ожидая разрешения, вместе с Литвиненкой прошел в следующую комнату, открыл дверь в третью. Там сидели обнявшись мать и дочь. Дочь была лет 18, рослая, с большой светлой косой, действительно — красавица. В глазах обеих чувствовалась такая мука, что я тотчас же закрыл дверь. Сказав поляку, чтобы заявил о немецкой семье в город, в нашу комендатуру, а не прятал, я ушел со своими спутниками.

Тут на берегах Вислы мы усердно занимались рыболовством. Надо сказать, что все воинские части еще с Белорусских озер и рек в свободные часы нещадно глушили рыбу, несмотря на строжайшие запретительные приказы. Ведь нет-нет то в одной воинской части, то в другой кому-либо отрывало пальцы или руку. В нашей роте таких несчастных случаев не бывало.

Бикфордов шнур и тол мы доставали у подрывников или минеров за самогон. Шнур экономили, прикрепляли к похожим на мыло кускам тола совсем маленькие отрезки, особенно наловчился глушить рыбу Литвиненко. И почти ежедневно к нашему командирскому столу подавался то судак, то щука или лещ.

Однажды на Висле появился маленький пароходик и остановился против бывшего моста. От пароходика отчалила лодка и прямо направилась к нам. Матрос принес мне письмо за подписью майора Баландина немедленно прибыть с докладом о проделанных работах.

Зная любовь начальника 1-го Отдела УВПС-100 к хорошей кухне и к спиртному, я тут же забрал только что сваренного великолепного судака, литр бимберу и вместе с нашим поваром Лешей Могильным отправился на пароходик.

В каюте я увидел Баландина и неизвестного мне моряка, капитана 3-го ранга. Отрапортовал Баландину и тут же стукнул об стол литром, а Могильный поставил блюдо с судаком, обложенным всякой зеленью.

У Баландина загорелись глаза, а моряк сухо сказал:

— Мы вас вызвали для доклада.

Я развернул свои схемы. Показал, где, согласно инструкции, сбоку расставил створы вешек (я был все же геодезист по специальности), объяснил, как сигнализировал флагами, как систематически, метр за метром с помощью троса проверялось дно реки, где раньше был мост…

Моряк, видно, остался доволен моим докладом, он сразу повеселел, но на всякий случай приказал мне вторично проверить дно реки. И мы занялись обедом. Тут Баландин рассказал о гибели майора Харламова. Кусок никак не шел мне в горло, я был искренно огорчен, что не стало того офицера, который так недавно провожал нас на берег Вислы.

И еще Баландин рассказал, что Пылаев работы заканчивает, а наша рота должна следовать куда-то за Варшаву. На этом мы расстались.

Отправляя меня из Плоцка, Пылаев приказал выдать взводу сухой паек на 10 дней и сказал, что в случае, если придется двигаться куда-либо дальше, он мне даст знать. Прошло 10 дней, а от Пылаева не было ни слуху ни духу.

Я начал беспокоиться, тайно приказал Могильному уменьшить выдачу в общий котел муки; остальных продуктов у нас было пока достаточно.

Прошло 11, затем 12 дней. Работы мы закончили. Наши лошади усердно помогали полякам на их участках. Я приказал брать плату картошкой, мукой и салом, но не бимбером. Прошло 13 дней. Я беспокоился ужасно, но о своем беспокойстве не признавался даже Литвиненко. Чтобы как-то занять бойцов, вторично организовал баню и стирку.

К вечеру 13-го дня явился боец 3-го взвода, молодой, щеголеватый, наглый, подвыпивший, с автоматом на шее. Он подал мне записку от Пылаева, примерно такого содержания:

«Немедленно ускоренным маршем идти на соединение с ротой. Такого-то числа будем проходить через пункт N. Предстоят спешные инженерные работы на Висле выше Варшавы». Подпись и число.

Прочитав записку, я был ошарашен. Пункт N находился в 30 километрах от нас, а Пылаев проходил через него три дня тому назад. Где его теперь искать? Продуктов у нас оставалось совсем мало; вместо хлеба мы пекли лепешки: добавляли продукты, раздобытые у поляков с помощью лошадей, но на марше лошади подводы тянут, а не пашут, не боронуют.

— Почему ты четыре дня нам нес письмо? Где ты шлялся?! — заорал я на автоматчика.

Тот нагло ответил, что мне не подчиняется и отвечать не намерен.

Я — командир взвода и услышал такое. Я тотчас же приказал арестовать автоматчика. Сняли мои молодцы с него офицерскую портупею, отобрали автомат, скрутили сзади руки.

— Сейчас же отвечай, где ты шлялся четыре дня! — заорал я, размахивая кулаком возле его рожи.

— Вы не имеете права меня арестовывать, я не вашего взвода, — отвечал он. А был у него великолепный кудрявый чубчик, торчавший из-под лихо заломленной пилотки.

Я пригрозил обрить его голову наголо, если только он не скажет, где был четыре дня.

И тогда он признался, что, отправившись в путь, зашел в один хутор попить воды и там пронаслаждался все эти дни у молодой вдовы.

Я приказал немедленно собрать весь взвод. Выстроились. Опять мое: «Добрый вечер, товарищи бойцы!», опять нестройное: «Прум-пум-пум!»

Вывели этого мерзавца без портупеи, без пилотки, с взлохмаченной шевелюрой.

Я объяснил положение: нам надо спешно догонять роту, продуктов у нас — одна картошка, во всем виноват вот он — я показал на арестованного, который четыре дня блаженствовал у полячки.

Вышел вперед Литвиненко и, держа в руках общие мои с ним продукты — сало и муку, отдал все это Могильному. Зная, что у большинства бойцов-мужчин есть свои продуктовые запасы, я предложил им последовать нашему примеру. Отдал сало Самородов, еще кто-то. Остальные угрюмо молчали. Я услышал ворчание: «С какой стати мы будем с девчатами делиться?», «Набрали их, а мы расплачивайся».

Да, продуктов у девчат не было нисколько. И все знали, что именно я организовывал в свое время охоту на девчат.

В ту ночь я плохо спал, понимая, какая на меня легла ответственность: вести 80 человек неизвестно куда и без продуктов.

Повернуть к пункту N — означало делать крюк, да и Пылаев давно оттуда увел роту. Так что же делать?

Утром я отправил лошадей на 2–3 часа зарабатывать у поляков картошку, а сам с Самородовым переправился на правый берег Вислы, где, по слухам, в большом селе находилась советская комендатура. Я собирался объяснить коменданту наше положение, постараться с его помощью связаться по телефону с другими комендатурами на нашем будущем пути, чтобы узнать, куда же Пылаев ведет роту, и, наконец, попытаться получить продукты.

Мы переправились. Увидели здание, где находилась комендатура. Я вошел. Какой-то солдат, узнав, что мне нужен комендант, скрылся и, вернувшись, сказал, что комендант занят и примет меня через два часа.

Я ответил, что у меня дело сверхспешное и сверхсрочное, и просил принять меня немедленно. Солдат провел меня, и я увидел офицера — грузина в одной рубашке, который сидел за столом и завтракал.

— Ваши документы! — искоса взглянув на меня, сухо сказал комендант.

А надо сказать, что печать была лишь в нашем 74-м ВСО, а в роте печати не полагалось, поэтому постоянно возникали всякие недоразумения, вплоть до ареста. И сейчас я не мог показать коменданту никаких бумажек, так и путешествовал со своими 80 бойцами по всей Польше.

Узнав, что документов у меня никаких нет, и не заметив на моем ватнике погон, комендант, не интересуясь — зачем я явился, тотчас же приказал меня арестовать.

— Я командир восьмидесяти голодных бойцов! — успел я крикнуть.

Но уже два солдата подошли ко мне. Я расстегнул ватник, чтобы показать коменданту хотя бы записку Пылаева.

Тут он увидел мой орден и мои медали и наконец догадался спросить — зачем я к нему явился.

Как можно короче я объяснил наше ужасное положение. Он ответил, что левый берег Вислы не в его подчинении, что продуктов у него нет, телефонной связи тоже нет, но добавил, что в 30 километрах выше по течению раньше тоже находился временный мост, и по моей карте указал точку.

Так я и ушел ни с чем. Спасибо, хоть не посадили.

Вернувшись, опять выстроил я взвод, сказал, что будем теребить личные вещи и подводы — искать и отбирать продукты. Я добавил, что мне очень неприятно исполнять такую операцию, но иного выхода у меня нет.

Литвиненко, Самородов и я перетрусили все мешки и все подводы, действительно обнаружили килограммов 20 сала, сколько-то сахарного песку и американской тушенки. Все это, несмотря на протесты, мы отобрали. Вместе с картошкой и мукой дня на три мы были обеспечены.

Решил ехать к тому пункту, где раньше находился мост. У меня была надежда, что там проверял русло капитан Чернин, с которым я недавно познакомился за пулькой, и, может быть, он, считая меня за своего соплеменника, мне поможет и выдаст продукты.

Выехали мы после обеда и в тот пункт прибыли среди ночи. От ночного часового я, к счастью, узнал, что по домам расположилась воинская часть под командой капитана Чернина. Он указал мне дом, где остановился их командир, но окна там не были освещены, и я решил отложить визит до утра.

На войне время от времени со мной случались мелкие неприятности, когда меня принимали за еврея, — не сажали на попутную автомашину, насмехались и т. д. Но в данном случае мне здорово повезло.

Я пришел к капитану Чернину, когда он со своим бухгалтером пили утренний кофе с трофейным коньяком. Встретил он меня чрезвычайно любезно, усадил, угостил. Я ему откровенно объяснил, в какую передрягу мы попали. Он тут же приказал бухгалтеру оформить выдачу мне сухого пайка на 80 человек на 10 дней, с тем чтобы в будущем какие-то лимиты были переданы из 74-го в 73-й ВСО. О Пылаеве он сказал, что ему поручено вместе с двумя ротами 73-го ВСО строить «коровий мост» за 30 километров выше Варшавы. Он указал мне на карте населенные пункты на том и на другом берегу Вислы, возле которых будет строиться этот самый мост. Так как 73-й ВСО дислоцируется на правом берегу реки, очевидно, рота Пылаева должна расположиться на левом. И следовательно, мне следует ехать через Варшаву дальше вдоль берега.

На мой вопрос — а что такое коровий мост, Чернин мне объяснил, что по всей Восточной Германии из опустевших немецких хозяйств изъято несметное количество коров, которых собираются гнать своим ходом в СССР. Но было сочтено, что через столицу дружественного государства вести стада неудобно, а потому и решили строить мост в обход Варшавы.

У меня был солидный опыт с коровами. Я сказал, что еле-еле провел их за 80 километров, а 1800 они не пройдут никак.

На это Чернин мне ответил, что высшее начальство всегда умнее низшего. А наше дело не рассуждать, а выполнять приказы.

На этом мы расстались. Через два часа, получив продукты, взвод направился дальше. Большую часть отобранного я вернул владельцам.

Не помню, сколько дней мы ехали до Варшавы. По асфальтовому шоссе в ту же сторону двигались на подводах или пешком возвращавшиеся на родное пепелище поляки — мужчины, женщины, дети. Пешие везли на велосипедах и в детских колясочках свои вещи. Мы иногда подсаживали самых усталых, а также детей.

Запомнился один старый поляк, которого я посадил на свою подводу. Он был очень стар и хорошо говорил по-русски. В тот день мы должны были проехать через Варшаву. Окрестности ее уцелели, но чем ближе мы подъезжали к центру города, тем больше нам попадалось разрушенных домов. А после какого-то перекрестка — подряд все дома были сожжены, разрушены; стояли одни коробки — остовы домов, закопченные, страшные. Старый поляк стонал. Он говорил, что семьи у него нет, он едет в родной город умирать, говорил, что Варшава была красивейшим городом в мире, и ужасался при виде разрушений. Он не мог смотреть и лег ничком на телеге.

Я его утешал, говорил, что у нас много разрушено городов, а в таком прекрасном городе, как Сталинград, разрушений куда больше, чем в Варшаве.

В тот раз, не видя Вислы, я не смог оценить подлинной красоты и величия большого города на широкой реке. Но разрушения в центре, где все дома стояли закоптелыми коробками, были действительно ужасны. Мы ехали, кажется, по Маршалковской.

Тогда я еще не знал, а позднее мне неоднократно рассказывали поляки, что в этих разрушениях косвенно были виноваты мы. Ведь 1-й Белорусский фронт почти подошел к Варшаве и наши войска заняли Прагу — ее правобережное предместье. И тогда поляки подняли в Варшаве восстание, а мы, вместо того чтобы помочь восставшим, по приказу Сталина предательски отступили, потому что Сталин не желал образования в Варшаве правительства Бур-Комаровского. И немцы потопили восстание в крови, сожгли и разрушили польскую столицу. Сейчас историки обеих стран скрывают эти факты.

Через пригород Мокотув мы выехали из Варшавы, где-то остановились ночевать. А на следующий день я увидел великолепный дворец посреди векового парка. И хоть рано было, я приказал остановиться на обед, а сам пошел ко дворцу.

Дворец был выстроен в стиле барокко, с вычурными колоннами, с бельведером и флигелями. У входа я встретил старика сторожа. Он мне сказал, что дворец называется Вилянув и был построен в XVII веке как резиденция короля Яна Собесского, позднее он перешел к графам Браницким, а в последнее двадцатилетие был государственным музеем. Старик повел меня смотреть. В первом зале стояло рядами прямо на полу множество портретов XVIII века — все надменные вельможи в огромных париках и оголенные дамы с высокими прическами. Под портретами были подписи громких польских фамилий — Радзивилл, Сангушко, Потоцкие и прочие.

Подошел какой-то господин, сказал, что смотреть нельзя. Я извинился, объяснил, что люблю старину и старое искусство и преклоняюсь перед теми поляками, которые в эти страшные годы сумели сохранить такие ценности.

Господин размяк, показал еще два зала. К сожалению, мне нужно было уходить.

Подъехав на следующий день к берегу Вислы, мы узнали, что никаких советских воинских частей тут нет. Однако в бинокль я разглядел на другой стороне какие-то копошащиеся фигурки, явно забивающие сваи. Достали лодку. Я послал Литвиненко на разведку.

Часа через два он вернулся, разыскав нашу роту на той стороне. Пылаев приказал немедленно нам переправляться на польских лодках, а подводы направить кружным путем через мост в Варшаве. Да, куда было бы проще нам сразу там переехать. Но тогда я не увидал бы великолепный Вилянув.

Переправлялись мы до самой ночи. Я рассказал Пылаеву, как путешествовал. Оказывается, он в разные стороны посылал гонцов, но те, не находя нас, возвращались ни с чем. А того мерзавца автоматчика Пылаев тут же приказал арестовать на 10 суток и сбрить ему чубчик.

На следующее утро 1-й взвод присоединился к строителям временного коровьего моста. Наша рота строила подход к мосту и по воде сколько-то метров. Далее по мелководью занимали роты 73-го ВСО, строили на скорую руку, облегченной конструкции; ведь мост предназначался не для танков, а для коров. На глубине, на середине реки и до самого левого берега собирались установить понтоны.

Как забивали сваи, где заготавливали лес, я сейчас не помню. Но отлично помню то волнение, которое ежедневно охватывало меня, когда доставлялись польские газеты.

Я был единственный в роте, который с грехом пополам научился читать по-польски; прочитывал сперва про себя, а потом пересказывал перед строем основные газетные сообщения.

Настала последняя декада апреля, когда на подходах к окруженному Берлину, а потом на берлинских улицах развернулись невиданные по ожесточенности бои. Не жалея солдат и младших офицеров, наше командование бросало все новые и новые подразделения. Одни гибли, их сменяли другие. Мы, а не союзники, должны занять как можно быстрее и как можно больше территории, занять Берлин — так призывали маршалы Жуков и Конев, а им приказывал Сталин.

1 Мая праздновали торжественно. Перед строем я прочел газету, потом выступал Пылаев. Потом он, Ледуховский и Виктор Эйранов уехали праздновать в штаб ВСО, который находился недалеко в городе Отвоцке, а я с Литвиненкой устроили для своих командиров отделений и их ППЖ пир на той квартире, где остановились.

2 мая был взят Берлин. По этому случаю мы снова устроили пир, а вечером Марусю увезли в госпиталь рожать. Она родила мальчика.

Гитлеровская Германия доживала последние дни. Наши войска отхватили порядочный кусок ее территории, но дальше на запад путь нам был закрыт — на Эльбе встали союзники.

Нам пришел приказ собираться. Коровий мост должно было закончить 73-е ВСО. А нам предстояло ехать поездом на запад в Германию. Забегая вперед, скажу: мне рассказывали, что немецкие стада до коровьего моста не дошли. Везли ли коров поездами или они дохли по дороге — не знаю. Эшелоны на восток шли тогда переполненные один за другим: везли раненых, везли бесчисленные трофеи — мебель из пустых немецких домов для всякого рода главнюков, везли содержимое бесчисленных немецких складов, продовольственных и других, а самое главное — везли целые демонтированные заводы.

Демонтажом по всей занятой нами Германии и в Берлине спешно занимались многие подразделения нашего 27-го УОСа, но не наша рота. Года три спустя мой знакомый инженер по керамике рассказывал, как свалили под Москвой прямо на землю все оборудование прославленного на весь мир Мейсенского фарфорового завода. Я лично видел под Краснодаром защищенные лишь навесами сотни заржавленных станков Лейпцигского завода тонких сукон.

9 мая мы прибыли в Варшаву. Переезжали через Вислу по временному деревянному мосту. Кроме наших подвод, ехали туда и сюда военные автомашины, многочисленные польские подводы. Теснота была невообразимая, люди кричали, ругались по-нашему и по-польски. Мы ехали медленно. С моста я мог разглядеть Варшаву, разрушенную, страшную; глядя на почернелые остовы зданий и костелов, я мысленно представлял себе — как прекрасен был раньше этот древний город на берегу широкой реки.

Переезжал наш длиннейший обоз, наверное, целый час. Переехали. И тут я увидел, как поляки прямо на обгорелых коробках домов вывешивают кое-как сшитые красно-белые флаги. Один старичок семенил со свертком бумаг, с банкой клея и кистью. Он остановился у ближайшей развалины и наклеил на закоптелых кирпичах небольшой плакат. Я прочел размашистую надпись: «Niemcy Scapitulovaly!»

Я тотчас же соскочил с телеги, подбежал к старичку. От него узнал: только что передавали по радио — в Берлине подписан акт о безоговорочной капитуляции. Прохожий поляк, потом офицер подтвердили известие.

Я встал и, пропуская мимо себя наши подводы, говорил сидевшим на них: «Мир, мир подписан!» Ястреб тоже соскочил с телеги, и мы решили, как приедем на вокзал, сразу выстроим роту.

Нам показали на вокзале — где разгружаться, к какой платформе подадут состав. Подводы подъезжали одна за другой. На вокзале стояла суетня. Сновали поляки с вещами, у всех были радостные лица, встречаясь, обменивались известиями. Щеголеватые польские офицеры с киверами в виде четырехугольника тоже ходили радостные. Девочка с сумкой, наполненной бутылками, бегала и весело кричала: «Лимонада кому нада!» Женщина с двумя термосами еще веселее повторяла: «Кава, грунза кава!» Солидный мужчина шел с ящиком и, смеясь басом, гудел: «Леды, леды!» И все разговоры, крики, смех были самые радостные.

Ну как же не радоваться? Ведь — Победа — Победа!!!

Выстроили роту. Пылаев сказал несколько слов. Говорил Ястреб. Потом все кричали: «Ура — великому Сталину!»

Эх, простым солдатам надо кричать ура, русскому народу надо кричать — ура… тьфу!

Подали эшелон. Прямо с подвод начали погрузку в товарные вагоны. Сперва грузили имущество казенное: разные инструменты, кузницу, самогонный аппарат, продовольствие, разные трофеи — личные и ротные, подводы, лошадей, коров. Ну, а мы как поедем? Я заглянул в два вагона, предназначенные для 1-го взвода. Да как же мы в такой тесноте и грязи поместимся? Девчата стали усердно мыть пол и стены. Надо нары делать, а из чего? А тут Литвиненко куда-то пропал.

Подошел ко мне Самородов и таинственно сказал:

— Я знаю, где достать доски, пойдемте.

Мы с ним пошли и вскоре в боковом переулочке увидели хорошенький домик, весь в цветущих вишневых деревьях, за высоким дощатым забором. Вошли в калитку потихоньку. Нас не интересовали ни дом, ни сад. Мы осмотрели забор. К столбам гвоздями были прибиты жерди, к жердям доски. Я насчитал 8 столбов. Если привести 16 бойцов с 16 ломами?.. Одна жердь прибита у подошвы столба, другая у вершины. Каждый боец за две секунды должен успеть оторвать их ломом. План похищения забора был составлен, оставалось его выполнить.

Через 15 минут бойцы потихоньку зашли в сад, у каждого столба встало по два бойца. Я остался на улице, свистнул в свисток, и через 15 секунд 16 бойцов понесли 8 звеньев забора, еще через час в наших двух вагонах были оборудованы великолепные дощатые, на стойках из жердей нары.

Нашему примеру последовали и прочие взвода, но доставали они заборы в других переулках.

Рассказывали о какой-то старушке, которая бегала по улицам и отчаянно кричала. Вот ведь, всю войну пережила благополучно, Варшавское восстание пережила, а забора своего лишилась в самый радостный день, в День Победы.

Вечером мне удалось достать экстренный выпуск польской газеты. Опять выстроили всю роту. Под огромным заголовком «Niemcy Scapitulovaly!» был напечатан текст капитуляции.

Переводя про себя знаменательные слова, я стал громко и раздельно читать о прекращении военных действий на земле, на море и в воздухе.

И опять все кричали: «Ура-а-а великому Сталину!»

Когда стемнело, в разных частях неба поднялись снопы разноцветных ракет. Это был первый салют, который я видел, он выглядел менее эффектным, чем нынешние салюты, но тогда на всех и на меня произвел большое впечатление.

Наконец явился Литвиненко в дым пьяный. Рассказал, что его встретили прямо на улице две полячки, зазвали в какой-то подвал, оборудованный под квартиру, и там угостили, подробностей он не помнил.

По случаю Дня Победы я его не стал бранить.

А ночью подали паровоз, и мы поехали в Германию.

Глава двадцать шестая

Последняя военная весна

Сейчас не помню — до какой станции мы доехали за одни сутки. Тогда все железные дороги Польши спешно перешивались с западноевропейской колеи на советскую, на 9 см шире. Не помню — Познань мы проезжали еще в вагонах или уже на подводах. Видел там бесформенную громаду со стенами двухметровой толщины, всю в выбоинах от снарядов и еще в дыму пожаров. Такова была старинная крепость, откуда только что капитулировал немецкий гарнизон.

Проезжали мы через город Ландсберг — весь в гусином пуху, улицы были точно снегом засыпаны. Так наши молодцы отводили свой гнев, распарывая подряд широкие и пышные перины. Тогда ехало к фронту много различных частей второго эшелона, и улицы Ландсберга были ими запружены. По мостовой двигались автомашины, а по тротуарам подводы. Ехали сплошным потоком. Немки, поняв, что русских можно не очень бояться, с любопытством выглядывали из окошек.

Дальнейшее путешествие на запад, на подводах, мне запомнилось больше всего по цветущим яблоням. Яблони цвели по садам, дороги шли между их рядами. И белый цвет поднимал настроение, внушал надежду.

Войны больше никогда не будет. И в нашей стране произойдут большие реформы: уйдет в прошлое страшный деспотизм диктатуры — не пролетариата, конечно, а одного человека, который станет не только мудрым, но и добрым. Победители всегда добрые. И колхозов больше не будет.

Так надеялся не только я. Еще в марте наши политработники, очевидно получив инструкции свыше, поднимали солдатский энтузиазм доверительными беседами об уничтожении колхозов. Думается, что этот факт для историков XXI века весьма важен.

Скоро домой, домой, на мирные работы, надеялись мы, сидя на подводах и глядя на белые яблони.

Запомнились по дороге отдельные эпизоды.

Остановились мы в польском поместье. И при нас как раз приехал хозяин поляк. Как же обрадовались батраки! Они подходили к нему, низко кланялись, прижимая руки к груди, женщины делали ему книксен. А он стоял и только милостиво кивал головой. Так где же классовая борьба?

Другой эпизод рассказал нам со смехом Пылаев.

Как-то он остановился вместе с Сопронюком у одной полячки, которая принялась напропалую с ними кокетничать. Она окончила Познаньский университет и хорошо говорила по-русски. Втроем они сидели, обедали и выпивали.

— Я русских совсем не боюсь, — говорила полячка, — я большевиков боюсь.

Подвыпивший Сопронюк повернул к ней голову и брякнул:

— Я — большевик!

— Пан майор, — ответила полячка, — какой же вы большевик? Вы интеллигентный офицер.

Вот уж кого нельзя было назвать интеллигентом, так это Сопронюка, обладавшего рыбьими глазами и широченной красной рожей партийного руководителя районного масштаба.

Еще один эпизод. Поляки, как правило, женятся очень поздно. И разница в годах между мужем и женой в двадцать лет у них обычна.

Однажды я с Литвиненкой остановился у старого, лет 70 поляка, увидели мы там девушку лет 18, думали его внучка. Оказалось, что это была его жена, правда, четвертая по счету. Я сказал ей:

— У нас, у русских, считается — первая жена от Бога, вторая от людей, третья от черта. Так от кого же четвертая?

— А четвертая жена опять от Бога, — нашлась она ответить.

Подъехали к Одеру. У-у, какой он был узкий в сравнении с Вислой! Неужели так трудно достался нам штурм рубежа вдоль него? Или наши газеты преувеличивали?

На противоположном берегу находился город Кюстрин, но мы не стали переезжать через мост, а повернули вдоль реки к северу, проехали километров 30.

Нам предстояло по заданию Военно-морского ведомства разбирать выстроенные в марте-апреле временные деревянные мосты через Одер. На близком расстоянии один от другого стояло три таких моста.

Мы — командиры — прошлись по берегу, рассуждая, как разбирать, где складывать лесоматериалы, как через блоки выдергивать сваи. А на следующее утро отправились работать. После обеда к мосту прибежала пылаевская вестовая Даша и прямо ко мне:

— Вас немедленно требует капитан, за вами приехал другой капитан.

Торопясь в расположение роты, я гадал — зачем меня требуют. И ворчал про себя: «Вот, только устроились, и куда-то ехать».

А надо сказать, что устроились мы тогда неплохо: немецкая деревня была наполовину пуста, и я выбрал себе с Литвиненкой дом с хорошей мебелью и уютной отдельной спальней.

У Пылаева сидел капитан Финогенов. Как же мы друг другу обрадовались! Не виделись целую вечность, чуть ли не с берегов Березины. Но присутствие Пылаева нам мешало высказывать свои чувства.

Афанасий Николаевич сказал, что от Академии имени Фрунзе пришло срочное задание: для изучения системы немецкой обороны необходимо проехать вдоль всего рубежа противника по левому берегу Одера и западнее на глубину до 30 км, все линии обороны нанести на карту масштаба 1:100 000, а наиболее сильные узлы обороны заснять глазомерным путем в крупном масштабе, кроме того, оригинальной конструкции доты и дзоты сфотографировать и составить по ним чертежи.

Афанасий Николаевич показал мне карту. Выходило, что мы будем ездить вдоль Одера, начиная с Губена на юге, через Фюрстенберг, Франкфурт-на-Одере, Коттбус и до Зеелова. Нам предоставляется грузовая машина. Командиром экспедиции назначен он, я — его заместителем; кроме нас в экспедиции участвуют: фотограф из УВПС-100, шофер, три охранника-минера и девушка-кухарка. Все они ждали меня возле своего грузовика.

— Поезжай, завидую тебе, — сказал Пылаев. Наверное, про себя он думал, что я много наберу трофеев.

Я выговорил, что возьму еще четвертого охранника-минера Ванюшу Кузьмина.

Получив сухой паек и даже не простившись со своим взводом, я присоединился к экспедиции, и мы поехали — Афанасий Николаевич в кабине, все остальные со своими вещами наверху в кузове.

Эта экспедиция продолжалась дней 15, не более, и вспоминается она мне в виде отдельных эпизодов. Что следовало раньше, что позднее, я уж не помню. Видел я много, одни населенные пункты были разбиты жесточайше, другие уцелели, я видел страшные трагедии и начинающуюся мирную трудовую жизнь.

В ту весну почти все поля оставались незасеянными, и выросли на них сплошные сорняки, почему-то все больше маки. Издали казалось, точно кровь текла по земле. Яблони отцветали. Людей всюду было много. Многие немецкие семьи, бежавшие перед началом нашего наступления, теперь возвращались в свои дома, таща свое имущество в детских колясочках, на велосипедах, на телегах, запряженных ими самими. Те, кто жил западнее Одера, благополучно добирались до своих жилищ, если они оставались целыми. Те, кто жил восточнее Одера, добирались только до мостов, дальше их не пускали часовые — польские солдаты. И беженцы покорно, без уговоров, без мольбы поворачивали и вновь двигались на запад, навстречу другому потоку беженцев.

Вот почему наша автомашина двигалась медленно, постоянно останавливаясь.

На Зееловских высотах мы застряли на целый день. Высадившись из машины, пошли пешком. Согласно приказу свыше впереди меня все время шли два вооруженных минера с длинными пиками в руках, которыми они изредка тыкали в рытвины, казавшиеся им подозрительными. В руках у меня была карта-планшет, прикрепленная к листу фанеры, на которую цветными карандашами я наносил линии окопов. Сзади меня шел еще один минер.

Но все эти предосторожности являлись излишними, за время экспедиции мы ни разу не наткнулись на мины, а минные поля я зарисовал издали.

На Зееловских высотах я вел глазомерную съемку крупного масштаба. Эти высоты представляли из себя небольшие пологие песчаные холмы, расположенные грядой, несколько отступая от Одера.

Когда-то тут росли деревья, стояли дома. Изредка попадались обглоданные, измочаленные, расщепленные остовы деревьев и кучи кирпича вместо домов. Вся местность, насколько хватал глаз, была изрыта воронками от наших снарядов, мин, авиабомб; линии окопов едва угадывались.

И вся эта черная, закоптелая земля, полосой в несколько километров шириной, была усеяна обгорелыми, разбитыми, искореженными нашими танками. На небольшом, сравнительно, пространстве их распростерлось несколько сот, а может, тысяч. Тут немцы впервые применили новое страшное оружие — фаустпатроны.

Мы обнаружили несколько сотов (скрытая огневая точка) в виде колодцев из бетонных колец, закопанных заподлицо с уровнем земли; внутри колодцев находились убежища для стрелков и для этих самых фаустпатронов.

Я впоследствии видел эти штуки. Больше всего они напоминали огромный, диаметром 40 сантиметров клистир, состоящий из металлического шара, от которого отходила металлическая трубка с кольцом у ее основания.

Держа сзади под мышки шар, стрелок чуть высовывался из сота и направлял трубку на приближающийся танк и дергал за кольцо. На 50 метров выбрасывалась из трубы огненная струя какой-то невероятной температуры, и танк сжигался за несколько секунд.

Сколько-то времени спустя Литвиненко, Самородов и я нашли такой фаустпатрон, привязали к нему толовую шашку с бикфордовым шнуром, бросили эту штучку в небольшой пруд, а сами спрятались за вековые ветлы, росшие вокруг пруда, и стали ждать. Взрыв раздался такой страшный, оглушающей силы, что земля под нами заходила, ветлы закачались, а вода из пруда исчезла. Если и была в нем рыба, то она вся рассеялась в виде молекул.

Страшное побоище разыгралось на Зееловских высотах. Одни танки гибли, другие шли, опять гибли. Вдоль бортов танков сидели автоматчики, но они не видели замаскированных сотов, и танки поражались неожиданно.

Неисчислимыми потерями достались нам эти высоты. Но к тому моменту, когда я с минерами прибыл туда, трупы были похоронены и только остовы бесчисленных танков оставались немыми свидетелями побоища.

А вот еще эпизод: заехали мы в большой лесной массив. А надо сказать, что леса в Германии простирались на большие пространства и поражали нас своей благоустроенностью: всюду и так и эдак шли просеки, сухие сучки и шишки были собраны в кучки, время от времени попадались специальные кормушки для оленей и диких коз.

Мы попали к леснику, который нас принял скрыто испуганно и настороженно гостеприимно. Так обычно принимали немцы. Он предложил нам кофе. Жена, дети стояли, настороженно глядя на нас. Мы отказались от кофе, поблагодарили, объяснили, что торопимся. Тогда он предложил нам поохотиться на оленя.

О, это совсем другое дело! Забыта всякая спешка.

— Где?

— Да совсем недалеко. Недавно тут проходило стадо.

И мы, оставив машину, заспешили — капитан Финогенов вынул револьвер, минеры зашагали с автоматами наготове, за ними фотограф с аппаратом, замыкал колонну я со своей полевой сумкой.

Красавец-олень промчался по лесной поляне мимо нас. Мы подняли стрельбу, но все мимо. На этом охота и кончилась. Мы собирались ехать дальше, как вдруг на поляну въехало сразу два грузовика, наполненных нашими солдатами-автоматчиками. Из кабины выскочил капитан с револьвером, направился прямо к нам.

Недоразумение разъяснилось. Эта воинская часть расположилась недалеко. Заслышав беспорядочную стрельбу, там подняли тревогу — фашистские партизаны напали.

Показав друг другу документы, мы разъехались. Не было никогда немецких партизан. Побежденные сразу склонили головы, покорились. Покорность какой бы то ни было власти являлась одной из характерных черт немцев. В те дни мы могли разъезжать по всей Германии, где хотели, и совершенно спокойно. Я слышал, что нашлись любознательные офицеры, которые без всяких препятствий добрались до Франции.

В одном большом населенном пункте (забыл название) мы жили три дня. Остановились в доме кустаря столяра. Хозяев не было.

Во дворе находилась мастерская: просторный зал, наверху на стеллажах выдерживались брусья и доски разных пород дерева. Внизу стояло несколько станков: строгальный, токарный, сверлильный, маленькая пилорама — все на электрической тяге. Использовался каждый квадратный метр площади, станки, ящики с ручным инструментом, с красками, точило, пилы и т. д., все было расставлено продуманно, все было под рукой.

Отсюда, из этой мастерской расходилась по всей округе та мебель, которая нас так восхищала своей солидностью, продуманностью отдельных деталей и строгой красотой.

В перетрушенном, растерзанном старинном доме еще можно было разгадать прежний продуманный порядок, созданный поколениями столяров. В кухне остались полки с посудой разного размера и назначения, в комнатах, в шкафах висели многочисленные плечики от одежды. На полу везде валялось много писем с марками, я пытался их разбирать, — кажется, писали клиенты столяра. Марки были старинные, еще времен Вильгельма, а также 20-х годов с цифрами миллиардов и миллионов и последние, с изображением Гинденбурга и Гитлера — Гитлер зеленый, красный, коричневый, серый, Гитлер в профиль налево, в профиль направо и т. д. Много валялось фотографических альбомов, по которым можно было проследить историю династии столяров со времен изобретения фотографии. Фотокарточки — групповые, похоронные, свадебные и другие. По этим карточкам угадывалась все возрастающая зажиточность семьи. Вот только я не нашел в доме никаких книг, кроме школьных учебников.

Впоследствии мы рассказали в штабе УВПС о мастерской. На двух грузовых посланцы поехали, забрали все оборудование. Потом я видел станки валяющимися под открытым небом на складе нашей части, все заржавело, испортилось и при отъезде было брошено.

Попали мы в имение на берегу Одера. Старый липовый парк почти погиб от огня нашей артиллерии, старинный дом был почти разрушен. Мы узнали, что это бывшее имение фельдмаршала Паулюса. После Сталинградской битвы сюда приехали эсэсовцы и всю его семью — жену и детей — куда-то увезли.

А вот, что больше всего мне запомнилось из нашей экспедиции, так это выселение немцев с той территории восточнее Одера и его притока Нейсе, которой в X столетии владел польский король Болеслав Храбрый.

Наши историки подсказали Сталину, где проходила древняя граница Польши, и он, отнимая у поляков восточную часть их государства с Брестом, Гродно и Молодечно, отдал им лакомый кусок земли, в некоторых частях наполовину заселенной немцами, а в некоторых частях, особенно в городах, сплошь немецкой, отдал такие искони немецкие города, как Штеттин и Данциг.

Ведь это все равно, что нам отдать финнам Ленинград, а полякам Киев.

Случайно ли так вышло, или нарочно наше командование подстроило — выселение было поручено польским воинским частям.

Не помню — зачем капитан Финогенов приказал переехать через Одер на его восточный берег, и мы могли наблюдать, как польские жолнежн (солдаты) являлись в какую-либо немецкую деревню, начинали заходить подряд во все дома и давали 24 часа сроку на сборы.

Покорно, без единого слова протеста, без слез, без просьб женщины, старики, дети собирались, бросая почти все имущество и скот. В Белоруссии и на Смоленщине, когда немцы выселяли жителей, те плакали, молили, упрашивали. А эти молчали, опустив глаза. В этом молчании сказывалась обычная покорность любой власти и одновременно таилось презрение. Немцы с молоком матери усвоили, что принадлежат к «высшей расе», и с потрясающей для нас гордостью молча переносили свои несчастья.

Я видел, как несколько немецких семей, нагрузив доверху разным скарбом огромный воз, отправились на запад на двух лошадях. Польские солдаты подскочили с руганью, распрягли лошадей и увели их. А женщины остались, тихо переговариваясь между собой — что им делать дальше.

И еще я видел все те же нескончаемые вереницы женщин, стариков и детей с велосипедами и детскими колясочками по всем дорогам будущей Польши и поверженной Германии.

Где-то в опустелой деревне мы остановились ночевать. Вечером Ванюша Кузьмин прибежал за мной, оказывается, в одном большом сарае устроилась на ночлег большая партия выселяемых немцев, которых конвоировали польские жолнежи.

Я пошел смотреть и остановился у порога. Жолнежи подошли к нам и со смехом сказали, что отдают нам на час или на ночь любую девушку, указали кладовку, куда мы с Ваней можем отвести этих двух любых.

Жолнежи нас подзуживали, указывая пальцами на одну, на другую, на третью, «рекомендовали» — какую выбрать.

И Ваня и я глядели молча. Их было больше тридцати — молодых женщин, девушек, девочек. И они глядели на нас молча. И только если всмотреться в их глаза, угадывалась скрытая мука. Для них и жолнежи и мы были нечто вроде гигантских мокриц, которых невозможно презирать и бояться — значит, у них оставалось лишь чувство гадливости.

И я знал, если укажу на эту или на ту, она молча встанет, пойдет за мной потрясающе покорно и я смогу с ней сделать все, что захочу… Ведь для нее я — мокрица.

Постояли мы с Ванюшей минуты три и ушли, провожаемые удивленно-насмешливыми репликами жолнежей.

И еще я видел, как несколько дорог сходились у моста через Одер и по всем этим дорогам шли с велосипедами, тачками и детскими колясками нескончаемым потоком выселяемые немцы.

На мосту образовалась пробка из людей. И жолнежи, вооруженные палками, торопили, гнали женщин, детей, стариков, понукали их криками, руганью ускорить шаг, а иногда били палками.

Наша машина еле двигалась в людской каше, и я видел, как один жолнеж с криком набросился на маленького, лет трех, мальчишку, которого держала за руку мать. Малыш, видно, устал, еле шел, жолнеж раз-раз-раз — начал бить его по спине, а он только прятался за свою мать. Негодяй и ее стукнул.

За мост поляки не переходили. Там были наши, и там беженцев ждало избавление.

Обширное поле после моста сплошь пестрело людьми с их скарбом. Люди сидели, новые пришельцы опускались рядом в изнеможении. Они понимали, что тут можно передохнуть. И не только передохнуть, но и попить и поесть. Для этого нужно было только подняться и встать в очередь к ближайшей походной кухне.

Не менее десятка кухонь подъехало на лошадях, повара и поварихи в белых колпаках или косынках, в белых халатах раздавали еду и чай.

Наверное, и сейчас тот мальчик, теперь взрослый, рассказывает своим детям — какие поляки были негодяи и какие русские были хорошие. В числе городов, где мы исследовали немецкую оборону, был Франкфурт-на-Одере, в котором помещался штаб УВПС-100. Помнится, лазили мы по подвалам, отыскивая замаскированные огневые точки, солдаты комендатуры принимали нас за мародеров, но у капитана Финогенова были столь солидные документы, что нас сразу отпускали с извинениями. Помнится, забрались мы в бывшую типографию, где увидели штабели чистой бумаги. Я потом очень жалел, что взял тогда не больше 500 листов: несколько следующих лет эти немецкие трофеи меня выручали во время моих малоудачных сочинительств.

Во Франкфурте, в штабе УВПС мы остались заниматься камеральной обработкой. Жили мы с Ванюшей в брошенном немецком коттедже пригородного рабочего поселка. В нижнем этаже три комнаты занимали майоры Баландин и Паньшин, а я и Ванюша устроились на втором этаже.

Невдалеке помещался штаб УВПС, куда я ходил заниматься, а Ванюша целый день валял дурака и числился у нас денщиком.

Тут произошел случай, о котором я иногда рассказываю, желая насмешить публику.

Еще с самых первых дней вступления в Германию во многих частях занялись кладоискательством, иногда успешным. Бежавшие немцы закапывали чемоданы и ящики с разным добром, прятали в поленницах дров, на чердаках, в погребах и т. д. Закапывали обычно неглубоко.

Чтобы обнаружить клад, требовались рапира или студенческая шпага, которые легко можно было раздобыть. Командирам подобные поиски явно не полагались, но зато рядовые бойцы на отдыхе, вооружившись упомянутым оружием, потихоньку пробирались вокруг домов и тыкали им в землю на глубину до 80 см. Насколько поиски были успешными — не знаю. Находки тщательно скрывались, и никогда никто ими не хвастался, а то еще командиры могли отобрать.

У Ванюши была такая шпага, и он ходил вокруг нашего коттеджа с утра до вечера и все тыкал. Однажды, когда я пришел после работы, он с таинственным видом отвел меня в огород и показал место, как раз под верандой, куда выходила комната майора Баландина.

Я потыкал шпагой туда и сюда и убедился — да, на глубине 80 сантиметров таится прямоугольник размером примерно 2x1 метр. Разумеется, это крышка от сундука!

Зная, что майор каждую ночь уходит играть в преферанс, мы с Ванюшей решили начать копать, как стемнеет, а пока пошли в огород лопать клубнику размером с детский кулак, но довольно безвкусную. Ваня раздобыл две лопаты.

Как стемнело, майор ушел и мы принялись за работу. Грунт попался тяжелый, глинистый. Копали мы, копали часа два, наверное.

И вдруг в доме послышались тяжелые шаги сапог. Майор Баландин явился раньше обычного. Он тотчас же прошел на веранду и распахнул окно, как раз над тем местом, где Ванюша и я спрятались на корточках. Я понял, что сейчас майор забрызгает нас теплой водичкой. Нет, такого позора вынести нельзя — когда вернемся в роту, Ванюша всем разболтает.

И я встал.

— Что, что такое? — испугался майор.

По всем правилам я отдал ему рапорт, держа пальцы у виска.

— Товарищ майор! Командир взвода Голицын и боец Кузьмин ищут клад.

— Где? Где? — Майор выпрыгнул в окно, схватил шпагу, немного потыкал ею, потом схватил лопату и с азартом сам стал копать.

В соседних домах тоже обитали военнослужащие УВПС-100, и потому по улице ходил часовой. Услышав шум, он подкрался и предстал перед нами.

Стали копать четверо.

А через полчаса на глубине 80 сантиметров мы обнаружили 6 сколоченных между собой досок, а вовсе не крышку от сундука…

Я еще не кончил переносить на чистые планшеты линии немецких окопов, как меня вызвал в свой кабинет майор Баландин. Рядом с ним сидели майор Паньшин и капитан Финогенов.

— Мне сказал Афанасий Николаевич, что ты хорошо говоришь по-немецки, — начал Баландин.

Предчувствуя какое-то интересное поручение, я скромно опустил глаза и подтвердил мнение капитана Финогенова, хотя едва-едва умел составлять фразы.

— И еще мне сказал Афанасий Николаевич, — продолжал Баландин, что на тебя можно вполне положиться. Ты выполнишь задание добросовестно и нигде не будешь болтать лишнего.

Я снова скромно опустил глаза и подтвердил:

— Да, конечно.

Сейчас подобное задание может показаться удивительным, а в то неопределенно-анархическое время оно было вполне естественным.

Все три офицера вручили из своих личных запасов несколько банок американской тушенки, которые я должен был выменять на фотоаппараты. Баландин дал бумажку с фамилией и адресом хозяина фотомагазина. Я прочел, и у меня дух захватило от настоящего телячьего восторга. Фамилию я сейчас не помню, а адрес не забыл: «6 Lipeiner Gasse, Danziger Strasse, Berlin».

Берлин! Я еду в Берлин! Да, завтра идет машина в Берлин. Она меня захватит. Срок мне давался два дня. На этой же машине я должен вернуться обратно.

Я только оговорил, что поеду не один, а с Ванюшей Кузьминым.

На следующее утро, вооруженный командировочным предписанием, что такой-то едет в Берлин «по особому заданию воинской части, полевая почта № такой-то», я с Ванюшей поехал по автостраде Франкфурт-на-Одере — Берлин. В кабине сидел снабженец, а мы с Ванюшей тряслись наверху. Тряслись, потому что автострада была прямая, широты и сейчас для нашей страны невиданной, а мчались со скоростью для нас совсем непривычной. Через каждые 10 километров стояли большие щиты: Berlin 90 км. Berlin 80 км. 70, 60, 50… Эти цифры еще больше будоражили наше нетерпение.

И вдруг: «Стоп!» Вокруг Берлина при Гитлере была построена автострада — внешнее кольцо. Наше командование приказало транзитные машины в город не пропускать.

Офицер на КПП долго вертел наши документы, но он не имел права допытываться — что это за «особое задание», и — пропустил нас.

Кончились бесконечные корпуса заводов и уютные коттеджи пригородов. Мы прибыли в Берлин, в логово зверя. Разрушений попадалось сравнительно мало. Дома нас поражали своей мрачностью — все были темно-серые, почти черные.

Предстояла задача отыскать Danziger Strasse. Мы останавливались у перекрестков, подзывали прохожих немцев, и они тотчас же подхалимски услужливо, гурьбой подбегали к нам, наперерыв стараясь как можно подробнее объяснить дорогу.

В Берлине было такое же кольцо улиц, как и в Москве «Кольцо Б». Danziger оказалась на этом кольце. Тут же выходил и Lipeiner Gasse.

Заржавленная вывеска фотомагазина сразу бросилась нам в глаза. Я отпустил машину, она приедет за мной через день утром.

А через полчаса Ванюша и я уже сидели за старинным дубовым столом, дружелюбно беседовали с хозяином — старым немцем в очках, в ермолке, в вязаном набрюшнике — и пили черный ячменный кофе с довольно противными на вкус сухими галетами; мы с Ванюшей поставили на стол и наши продукты — свиную тушенку и прочее. Хозяйка — уютная старушка — всплеснула руками, она давно не пила кофе с сахаром, им выдавали только сахарин. Оба супруга были милы, любезны, гостеприимны и даже сердечны. Вот так недавние враги!

За 6 банок консервов я выменял 6 фотоаппаратов, все разные, неизвестных мне систем, да еще со всякими, тоже неизвестными мне принадлежностями, да еще с солидными запасами фотопленки и фотобумаги. Хозяин мне долго объяснял устройство фотоаппаратов, разные хитроумные приспособления. Я ничего не понимал, ну да господа офицеры сами разберутся.

Ура, весь следующий день мы с Ванюшей были свободны. Нам очень хотелось осмотреть Берлин. Не надо мне фотоаппарата, я лучше отдам свои консервы тому, кто завтра с утра до вечера будет нас водить по берлинским улицам. Хозяин сам бы с наслаждением пошел, ноу него — я не понял какая — была болезнь, подагра что ли, вечером он обещал познакомить нас с соседом — старым учителем, который очень хорошо знает Берлин и все нам покажет.

А вечером опять хозяева и мы пили ячменный кофе с галетами и ели кашу из нашей крупы, потом начался тщательный осмотр семейных фотоальбомов. У хозяина были два сына. По альбомам просматривалась вся их жизнь, начиная со дня рождения. Они росли, пошли в школу, в техническое училище, в армию. Теперь они обретались на фронте, разумеется на Западном, но давно от них не было никаких известий, и это ужасно угнетало родителей. Я их успокаивал, говорил, раз сыновья на Западном фронте, значит, они скоро вернутся.

В этих многочисленных альбомах мы увидели всю жизнь самого владельца магазина фотопринадлежностей и его жены, жизнь счастливую, безмятежную, кроме самых последних дней, жизнь в довольстве и комфорте.

Явился маленький яркий старичок-учитель, восторженный, любезный. На его вопрос — что мы хотим видеть в Берлине? — я ответил, что памятники выдающимся деятелям и лучшие архитектурные здания. Ванюша ответил — зоопарк.

Старичок нам обещал все-все показать.

Ночь Ванюша и я провели на умопомрачительно пышных перинах, под пуховым одеялом, а на следующее утро, захватив с собой сумку с завтраком, отправились в путь.

Наш гид — учитель — оказался очень разговорчивым. К сожалению, говорил он чересчур быстро, и я плохо его понимал.

Тогда Берлин еще не был разделен на зоны, и мы везде ходили беспрепятственно.

Внутри «Кольца Б» город был сильно разрушен. И чем ближе к центру, тем больше попадалось разрушений. В сущности, все дома темно-серые, мрачные, с вычурной архитектурой — с мощными кариатидами, с аляповатыми гирляндами каменных цветов и каменными вазами превратились в полуразрушенные коробки, без крыш, без перекрытий между этажами. Щебень с улиц убрать успели, а внутри коробок и дворов высились целые горы.

Две недели спустя я вновь попал в Берлин, и воспоминания об обеих поездках теперь у меня слились в единое целое. Припоминаю, что я тогда видел: просторный Alexander Platz с огромным черным остовом универсального магазина. Стесненная пышными зданиями улица Unter den Linden с крошечными обшарпанными липками. Памятник Бисмарку — огромный усатый дядя из бронзы, окруженный символическими полуобнаженными богинями. Другие бронзовые памятники — все конные, то рыцари в латах, то курфюрсты в потрясающе кудрявых огромных париках, то сердитые, надменные полководцы. Памятник Фридриху Великому был заклинен в бетонный ящик, и в щелку я едва разглядел лишь копыта его коня. Огромных размеров колонна, увенчанная золотой крылатой богиней в память победы на войне 1870 года. Бранденбургские ворота — ряд тяжелых черных колонн, а наверху бронзовая квадрига коней, управляемая каким-то божеством. Но в квадригу двинул наш артиллерийский снаряд, и вся она была перекорежена, вывернута. Многие известные в истории архитектуры здания — университет, театр, еще какие-то, все темно-серые, со множеством богинь и богов, кое-где старинные готические соборы со шпилями. В окрестностях я увидел дворец Сан-Суси, изящный, когда-то белый, выглядел светлым цветком среди нагромождения темно-серых тяжелых зданий. Темно-красная, почти без окон громада тюрьмы Моабит стояла на берегу узкой, немногим шире нашей Яузы Шпрее. А вот конструкторское бюро всемирно известной электротехнической фирмы Сименс и Гальске. Мы вошли внутрь. Огромный зал. Вереница столов с кульманами, на полу вороха чертежей и бумаг, остатки готовален. Я там подобрал логарифмическую линейку, которая до сих пор у меня цела, и пакетик со стерженьками карандашного графита Johann Faber, который у меня вскоре украли. Надо было бы все карманы набить этими бесценными пакетиками, а я не догадался. Вот небольшой магазин, превращенный в развалины, видна металлическая вывеска с большой железной почтовой маркой. Тут лет семьдесят подряд царствовала известная всем филателистам мира торговая фирма «Gebruder Senf». Видели мы мраморные памятники Шиллера и Гёте, такие маленькие и скромные в сравнении с монументами королей и полководцев. А полководцев было понаставлено множество. В изрытом окопами и воронками парке Tier Garten мы прошли по настоящей аллее поверженных или гордо стоящих памятников полководцам.

И наконец, громада рейхстага на широкой Konigsplatz.

Здание это своею пышностью, количеством статуй и других аляповатых украшений превосходило все другие. Поражала толщина его стен — больше метра. Оттого-то, несмотря на сокрушительный огонь нашей артиллерии, так тяжело досталось нам взятие этой твердыни. Нижние два метра стен были испещрены подписями известкой: фамилия и откуда родом, без всяких званий и наименований части.

Сейчас историки утверждают, что расписывались участники штурма рейхстага. А вернее, они первые начали ставить подписи, потом стали расписываться все те, кто побывал на площади. И мы начертали: «С. Голицын из Москвы и И. Кузьмин из Рязани».

Тогда политотделы организовывали экскурсии воинских частей в Берлин, и все считали своим долгом также расписываться на стенах рейхстага. Таким образом, подлинных подписей участников штурма насчитывалось немного.

Тогда вся Konigsplatz была наполнена народом. Ехали подводы с флажками — бывшие роты всех национальностей, двигались изгнанные немцы с детскими колясочками и велосипедами, машины везли щебень, разные грузы, сновали прохожие — немцы и наши военные, в нескольких местах стояли наши походные кухни и к каждой тянулась очередь сумрачных немок и их детей с кастрюлями, бидонами и термосами, наши повара в поте лица своего раздавали черпаками супы и каши. В одном углу наш боец играл на трофейном аккордеоне «Катюшу», а в круге разноплеменных, кроме немцев, зевак шаркал в фокстроте высокий, в когда-то щегольском костюме, в одном, тоже когда-то щегольском, ботинке изящный молодой человек. Нашептывая по-французски комплименты, он прижимал к своей груди очень смущенную нашу девушку-сержанта. К нему подскочил бравый усатый старшина и, резко его оттолкнув, сам ухватил девушку и крикнул гармонисту, чтобы тот заиграл плясовую. И пошел старшина вприсядку, звеня медалями, притоптывая сапогами, а девушка-сержант поплыла, восторженно улыбаясь, размахивая платочком.

Ванюша все тянул в зоопарк. Я говорил старику-учителю: «Tier Garten, Tier Garten», — он возражал, ведь мы там уже побывали, наконец понял: «А — ZOO» — и повел нас смотреть уцелевших животных.

Как это ни покажется странным, но мне — любителю старинной архитектуры — в Берлине больше всего запомнился зоопарк.

У входа нам встретились два слона, которых уводили наши солдаты. Подошли к клеткам с обезьянами, увидели невозмутимых черных шимпанзе и рыжих орангутангов, множество крикливых мартышек. К нам подскочил старик-сторож; оживленно жестикулируя, плачущим голосом он стал объяснять, что его подопечные обезьяны некормленые, непоеные. Мы только сочувственно закивали головами и пошли дальше, увидели еще слонов, разных мелких зверюшек.

Женщины и дети, под предводительством старика без одной ноги, взявшись за руки, стремились загнать в угол великолепного, с ветвистыми рогами оленя. Нагнув голову, олень прорывал цепь, и снова цепь соединялась и безуспешно наступала на возможную свою еду.

В большом высохшем бассейне лежала огромная туша бегемота. Животное умирало, медленно закрывая и открывая свою усеянную мухами пасть. Писатель К. Симонов описывает в своем дневнике, что видел бегемота мертвым.

Очевидно, он пришел в зоопарк на два-три дня позже меня.

Увидел я стрелку с надписью: «Zum Gorille», пошли мы по ее направлению, увидели другую, третью такие же стрелки. Гориллы в нашей стране никогда не было. Я пробирался через окопы с нарастающим интересом. Но вместо клетки с редким животным обнаружили глубокую воронку от авиабомбы. Гориллу разбомбили наши союзники или мы.

На территории зоопарка высилась гигантская, диаметром метров 30 бетонная башня противовоздушной обороны. Я сразу ею заинтересовался — ведь только что изучал передний край по Одеру. Дверь в башню была открыта. Мы с Ваней поднялись по винтовой лестнице. На балконах нескольких этажей за бетонными укрытиями стояли зенитки; поднялись на самую крышу. Вид оттуда расстилался обширный. Легкая дымка скрывала разрушения. Мы спустились. И тут я увидел, как из подвалов немцы вытаскивали упакованные в ящики со щелями между досками плоские прямоугольники из мрамора. Я всмотрелся через щели, увидел барельефы каких-то фигур. Тогда я не знал, что это такое, теперь знаю — это были барельефы с Пергамского алтаря, когда-то увезенные из Греции.

Таких башен в Берлине было несколько. Хорошо защищенные бетонными укрытиями зенитки успешно с них поражали самолеты — наши и союзников.

Вспоминаю, что еще я увидел в Берлине за обе поездки.

Станции метро и входы вниз. Везде заложение было неглубокое, и потому после попаданий авиабомб движение еще не восстановилось. Никаких, даже самых примитивных украшений, лишь полуразбитые стекла, простые металлические перекрытия, бетонные стены и все. Словом, сплошное убожество в сравнении с нашими подземными дворцами.

Автобусы были уже пущены. На каждой остановке стояли длинные очереди. Чинные немцы, когда подходил автобус, не торопясь влезали в него один за другим, без толкучки, без суеты. Не то что у нас или в Польше, когда обе дверцы трещали от штурма толпы.

На главных улицах наши девушки-регулировщицы направляли движение, на второстепенных перекрестках их заменяли немецкие полисмены в зеленых, с высокой тульей фуражках. Однако наши водители не очень-то их слушались и ехали, как кому вздумается.

На следующий день я вернулся во Франкфурт.

Майоры Баландин и Паньшин поблагодарили меня за фотоаппараты, но без особого энтузиазма. Зато капитан Финогенов мне сказал, что даже не думал о существовании подобных великолепных фотоаппаратов, особенно его восхитило в те годы нам неизвестное приспособление — фотографировать самого себя.

Все три офицера очень удивились, когда узнали, что для себя я ничего не привез, а одну банку консервов подарил владельцу фотомагазина за гостеприимство, другую старому учителю, за то что тот показал мне и Ванюше Берлин…

Во Франкфурте мне поручили одну любопытную работу: я уже упоминал о дружбе между нашим командованием и Военно-морским ведомством. Дружба эта была не только деловой. Рядовые бойцы всего УОС-27 старательно расчищали русла рек и каналов в Польше и в Германии. Но на почве чисто деловых отношений у начальства выросла дружба иная: моряки привезли с собой право награждать орденами и медалями всех тех, кто особенно рьяно проявил себя на расчистке. А в складах УОСа и УВПС-100 береглись трофеи — одежда, обувь, белье, посуда, настенные часы и многое, многое другое. Соглашение было устное, а не письменное: «Вы нам трофеи, мы вам ордена».

Но к чему награждать рядовых бойцов, когда в УВПСе окопалось множество придурков, жаждущих наравне с офицерами получать ордена.

Так вот, мне и поручили писать наградные характеристики. Все же какие-то писательские способности у меня были. Писал я разными стилями, упоминая всевозможные «подвиги». Написал на двух бухгалтеров, двух снабженцев, на бывшего старшину 2-й роты Середу, ставшего в УВПСе зав. офицерской столовой, и на других.

Писал примерно так: «Командир взвода — сержант такой-то на расчистке русла канала имени короля Фридриха-Вильгельма III неоднократно проявлял беззаветную инициативу, под его командой взвод ежедневно выполнял не менее 200 % нормы, досрочно расчистил 20 километров русла, он сам вел политзанятия, организовывал соцсоревнование, лично выдергивая сваи, показывал пример подлинного мужества и коммунистического отношения к любому заданию, политически грамотен, морально устойчив, дисциплинирован и прочее, прочее…»

Такие характеристики недрогнувшей рукой я строчил на тех, кто свай и не видывал, а всю войну костяшками щелкал или, как тот же Середа, старавшийся получше накормить господ офицеров, и то не всех, а особо избранных.

Намекнул я, что и мне было бы невредно получить второй орден, но майор Баландин ответил, что я числюсь не у них в УВПСе, а в роте 74-ВСО. А когда во 2-ю роту пришла бумага: дать список, правда весьма умеренный, для награждений, Пылаев меня не включил, я же почти не участвовал на расчистке русел.

Закончив камеральничать, капитан Финогенов и я поехали в штаб УОСа сдавать материалы. Штаб этот помещался в дачном поселке километрах в 30 к востоку от Берлина (забыл название), а Ванюшу Кузьмина я отпустил в роту.

Устроились мы с Афанасием Николаевичем в одной немецкой семье. Помнится, подружился я с мальчиком Клаусом, он все к нам бегал, мы ему давали кое-какую еду, которую он добросовестно относил матери, а мне подарил, наконец, ножик, да еще в 12 лезвий. К сожалению, я его очень быстро потерял.

УОС организовал экскурсию в Берлин. Я тоже поехал и неожиданно стал гидом, водил группу по улицам поверженной столицы. У меня сохранилось несколько фотографий того дня: мы на фоне Бранденбургских ворот, на фоне памятника Бисмарку, в зоопарке на фоне слона и т. д.

Не помню уж — чем я занимался в 1-м Отделе УОСа: что-то чертил, и Афанасий Николаевич тоже что-то чертил. Обстановка была простецкая, офицеры держались непринужденно, работали вообще-то «шаляй-валяй», обязательно кто-либо что-то рассказывал. Начальник 1-го Отдела подполковник Куликов отличался любезностью, изящными манерами, культурой. Однажды он меня вызвал, стал расспрашивать — где я раньше работал, заинтересовался, что я москвич, и стал ко мне присматриваться. Я тогда не знал, что он сам собирался переводиться в Москву в ГВИУ (Главное Военно-Инженерное Управление) и подбирал себе сотрудников, а то бы отвечал ему более пространно и более толково.

Капитан Финогенов мне шепнул, что подполковник Куликов собирается меня переводить к себе и спрашивал мнения Афанасия Николаевича, который дал обо мне блестящую характеристику. Я решил, что Куликов хочет меня переводить в УОС, куда мне совсем не хотелось. Заниматься канцелярщиной было не в моей натуре и очень мне надоело. Я задумал попросту удрать в роту.

И только много позднее я понял, что свалял тогда дурака. Не надо было мне удирать, через месяц я очутился бы в Москве, соединился бы с семьей на год раньше и получил бы квартиру.

Я удрал на УВПСовской машине во Франкфурт, а оттуда в штаб ВСО и в свою роту, которая, закончив расчистку Одера ниже Кюстрина, перебралась расчищать канал имени короля Фридриха Великого между Вислой и Одером.

В свое время немцы взорвали железнодорожный и шоссейный мосты через канал, а теперь наши бойцы вытаскивали из воды части металлических ферм и куски бетона. В роте находились два водолаза, которые под водой привязывали тросом мостовые фермы, а два автогенщика резали эти фермы. Ну, а наши бойцы гурьбой тянули за трос. Особой сметки тут не требовалось.

Вот где можно было выполнять 500 % плана, разумеется, по сводкам! Попытайтесь-ка проверить — сколько вытащили железа из воды — 10 или 100 тонн. Словом, Пылаев подписывал блестящие сводки.

Местность эта была заселена исключительно немцами. Но 1000 лет тому назад здесь находились владения польского короля Болеслава, о чем на полном серьезе убеждали наши газеты, и потому территория должна была отойти Польше.

Мне рассказывали, как выселяли немцев, как польские жолнежи гнали несчастных, побросавших все имущество. В нашей роте пользовались этим погромом, и как только хозяева покидали свои жилища, так наши устремлялись туда и забирали главным образом одежку. Все наши девчата приоделись, приобулись, у каждой завелось по чемодану или узлу. С помощью студенческих шпаг было найдено несколько кладов.

Литвиненко мне предложил организовать экспедицию специально для меня, ведь все равно, если мы не возьмем, так достанется полякам. Я отказался.

В это время в 1-й роте нашего ВСО произошли два ЧП, о которых стоит рассказать подробнее.

Там тоже искали трофеи с помощью шпаг и без их помощи и раздобыли бидон, как им показалось, спирту. Несколько человек, в том числе старшина и разные ротные придурки, собрались выпить компанией, сели за стол, чокнулись кружками и опрокинули содержимое кружек в глотки. Один из них — Козловский, которого я давно знал как ловкого снабженца, мне впоследствии рассказывал, что ему сразу ударило в голову, точно молотком, и в его глазах потемнело. Он ослеп. Двое умерли в тот же день, двое, в том числе Козловский, совсем ослепли, а нескольких удалось откачать.

Другое ЧП было связано с романами. Как ни старались наши политорганы стращать наших солдат и офицеров различными карами и венерическими болезнями, романы между изголодавшимися без мужей немками и польками с нашими молодцами разыгрывались вовсю. Я много раз наблюдал — встретятся, поболтают на разных языках и через пять минут она его ведет в дом или он ее в кусты.

Пылаев передавал нам рассказ одной легкомысленной польки: «Поляк придет ко мне, медленно развяжет галстук, медленно снимет пиджак и брюки, все это аккуратно развесит на стульях, потушит лампу и т. д. А русский офицер — сапоги в одну сторону, китель в другую и кидается, как лев…»

Так вот, в 1-й роте одна полька или немка за три дня заразила сифилисом семь человек — все придурки хозвзвода. Их фельдшер — забыл его фамилию, хотя знал его с первого года войны — решил лечить заболевших своим способом. Вылечить не сумел, все были отправлены во фронтовой госпиталь номер такой-то, который оказался страшнее тюрьмы, а командир роты капитан Чернокожий и фельдшер получили по 10 суток ареста, то есть им за 10 суток не уплатили жалования.

Приказ этот нам прочел майор Сопронюк, который в свое время один из первых заразился триппером, но к 1945 году благодаря таблеткам синего стрептоцида, стоившим 20 рублей штука, он совсем исцелился. В нашей роте за все время было не более пяти случаев заболеваний…

Когда все металлические части обоих мостов через канал были вытащены, в нашей роте наступил на несколько дней отдых, иначе говоря, усердные поиски по пустым домам трофеев. Наконец пришел приказ собираться в дорогу, опять куда-то на восток.

Мы должны были погрузиться в вагоны где-то километров за 50. Забыл название станции. Пылаев с Ледуховским уехали вперед хлопотать о вагонах, а мне было поручено возглавить весь наш нескончаемый обоз. И еще я получил приказ пошарить по пустым деревням и забрать в подвалах сколь возможно больше картошки.

Так мы и сделали: дня через два прибыли на станцию с возами, загруженными картошкой. Время еще у нас было в запасе. Опять поехали добывать картошку и завалили ею станционные платформы. Тут пошел дождь. Шел он, шел не переставая и мочил наши картофельные бурты. Раздобыли мы доски и нарезали их по размерам вагонов для будущих нар. А дождь все шел, мелкий, противный.

На станции находился наш госпиталь. Не помню уж, зачем я туда пошел. Он расположился в большом здании школы. По двору передвигались раненые после ампутации ног. Те, у кого оставалась одна нога — учились ходить на костылях, а безногие катались в колясках. Среди них было много совсем молодых. Я с ними заговаривал. Они рассказывали о страшных боях под Берлином и в самом Берлине, когда мы несли ужасающие потери… Бедные, бедные молодые солдатики! Они тогда не очень еще сознавали о своем ужасном будущем, шутили, смеялись…

Наконец подали нам состав. Грузились мы в дождь, нары сооружали в дождь, загрузили мокрой картошкой три вагона. Поехали прямиком в столицу дружественной Польши, в Варшаву.

Было это в первых числах июня. Прощай, поверженная Германия!

Глава двадцать седьмая

Варшава. Flory, 7

Поездка эта мне вспоминается смутно, ехали мы быстро, питались главным образом картошкой. Она же подмокла, начала гнить; всякие другие продукты — крупы и лапшу мы оставляли про запас, зато картошку на суп и на второе варили без счету.

Помнится, везде по дороге мы видели траурные флаги. Вся Польша была тогда погружена в траур. Скончался Рузвельт, и поляки, без какого-либо приказа свыше, начали искренне горевать, сознавая, что скончался их защитник — мужественный, благородный и единственный. Радость первых дней освобождения от немецкого ига постепенно заменялась тревогой: как бы освободители не стали распоряжаться бесцеремоннее поработителей. И эта тревога, предвидение худших времен впоследствии целиком оправдались.

На одной маленькой станции мы что-то долго стояли. И тут выяснилось, что у нас украли… паровоз. Пылаев рвал и метал. На паровоз специально были посажены двое наших бойцов-часовых. И они прозевали.

— Посадить их! — кричал Пылаев.

Но сажать было некуда. Каталажку не догадались оборудовать в вагонах.

Вообще такие случаи в тогдашней Польше бывали. Слышал, что однажды украли даже танк, принадлежащий одной из наших дивизий.

Положение казалось глупейшим. Стоит состав товарных вагонов, рота снабжена продуктами на ограниченное число дней, а паровоза нет. Пылаев вызвал меня и, зная, что у меня много друзей в УВПС-100, приказал мне ехать с первым же пассажирским поездом вперед, в городок Пабянице — это не доезжая Лодзи. Там дислоцировался штаб УВПС-100, там мне помогут достать паровоз.

В ожидании поезда я прогуливался по платформе, как вдруг ко мне подошли две польки — пожилая и молодая.

Они меня стали спрашивать о том о сем. К этому времени я уже с грехом пополам мог разговаривать по-польски. И женщины взмолились: оказывается, молодая вышла замуж за нашего лейтенанта, они венчались в костеле, и свадебное пиршество отпраздновали, но потом лейтенанта, как они говорили, вызвали в Лодзь. И теперь молодая полька собралась ехать его искать. Но билетов не дают. Словом, польки меня умоляли провезти молодую жену лейтенанта под видом моей жены и совали мне за услугу пачку злотых.

Я тотчас же понял, что лейтенант попросту удрал. Ведь существовал строжайший приказ — ни под каким видом не вступать с польками ни в какие связи, а о женитьбе не могло быть и речи. Но обе наивные женщины так красноречиво меня умоляли, что я дал согласие, от денег отказался, а о возможном коварстве лейтенанта умолчал.

В те времена ездили на поездах совсем не так, как теперь. Ни о каких билетах никто и не думал, а ездили вовсе не в вагонах.

Когда подошел поезд, я полез на крышу, молодая полька с громадным узлом за мной. Погода стояла солнечная, вагоны были битком набиты поляками, а на крышах возлежало несколько наших военных и много поляков; поездка предстояла самая приятная.

Поехали. В городе Калише патруль польских солдат с винтовками начал сгонять людей с крыш.

— Пане капитане! — умоляли изгоняемые, молитвенно складывая руки, когда вовсе не офицеры, а простые польские солдаты начали угрожать им прикладами.

Я читал польскую газету и даже не повернул головы. Полька ко мне прижалась и обняла за шею руками. Патруль прошел мимо нас.

В Пабянице я слез, а польке предстояло проехать еще 30 километров до Лодзи. На прощанье мы с ней расцеловались. Ничего не знаю о ее дальнейшей судьбе.

Пабянице был маленьким городком, штаб УВПС-100 я сразу нашел. Но еще на улице встретил майора Баландина, которому рассказал о нашей беде.

Он очень участливо ко мне отнесся, обещал тотчас же доложить полковнику Уральскому, а вдобавок позвал меня ночевать к себе на квартиру и повел к своим хозяевам полякам, у которых он жил вместе с майором Паньшиным.

Я был польщен и тронут, что начальник 1-го Отдела так по-простецки отнесся ко мне — беспогоннику. А наверное, уже тогда в его голове созрел по отношению ко мне коварнейший план.

Хозяева меня устроили в темном чуланчике на диване. Баландин ушел. Солнце клонилось к закату, и я собирался ложиться спать.

Через час Баландин вернулся и сказал, что полковник Уральский требует меня немедленно к себе на дом для доклада.

Зная, как страшно принимался ругать в таких случаях предшественник Уральского Богомолец, я шел на дрожащих ногах.

Полковник Уральский вместе с начальником снабжения толстяком майором Селиверстовым сидели за столом в одних рубашках в самом благодушном настроении и ужинали. Передними стоял графинчик с прозрачной жидкостью. Две миловидные девушки в фартучках им прислуживали.

Я доложил о себе. Только собрался произнести оправдательную речь, как полковник Уральский, не глядя на меня, сказал, обращаясь к майору Селиверстову:

— Очень неприятная история! Надо их выручить. Выпиши ему спирту.

Я получил бумажку, на которой стояло буквально следующее: «В-2», а внизу непонятная закорючка вместо подписи. Это расшифровывалось как «выдать два литра спирту. Майор Селиверстов».

А через полчаса с изящной маленькой немецкой канистрой в руках я поднялся по лестнице на квартиру Баландина и Паньшина.

Оба майора сидели за накрытым столом и, видно, меня ждали. Третий куверт и третий стакан стояли перед пустым стулом, он предназначался для меня.

Сели, чокнулись, выпили, закусили водой, потом еще чем-то.

Майор Баландин мне рассказал, что УВПСу-100 поручено строить «Памятник Освобождения» в польских городах — Варшаве, Лодзи, Познани, Люблине, еще где-то. Наша рота будет строить в Варшаве. Памятники проектируются грандиозные, высокохудожественные, из бетона и гранита, рассчитанные на вечную дружбу двух соседних государств.

Мелькнула радостная физиономия трезвенника капитана Финогенова, узнавшего, что я приехал. О чем у меня с ним шел разговор, я и тогда не помнил и вскоре завалился спать.

Утром майор Паньшин и я должны были ехать в Лодзь в Управление железных дорог доставать паровоз и везти туда спирт для подмазки.

Майор Баландин сказал, что достаточно полякам и пол-литра. Я робко взмолился, майор Паньшин меня горячо поддержал. Достали литровую бутылку, налили ее почти полную и повезли.

От Пабянице до Лодзи ходил трамвай за 30 километров. Лодзь была разрушена сравнительно мало. Жизнь в городе кипела. По улицам сновали прохожие, одетые или очень хорошо, или, наоборот, совсем плохо, много попадалось военных, наших и поляков. Я не успевал отдавать честь. Здания почему-то были черного цвета и очень мрачные, нижние этажи занимали магазины. Словом, никак нельзя было подумать, что война кончилась лишь полтора месяца тому назад.

Майор Паньшин был высокий, представительный, красивый. В приемной к какому-то высокому железнодорожному чину сидело в ожидании много народу. Паньшин отпустил секретарше какой-то комплимент, та улыбнулась, и мы прошли вне всякой очереди.

Важный поляк с густыми усами сидел за столом в просторном кабинете. Его мундир железнодорожника был расшит золотом, увешан значками и медалями.

Паньшин начал было, запинаясь, говорить по-польски. Железнодорожник перебил его, сказал, что хорошо знает русский еще со времен дореволюционных. Паньшин заговорил убедительно о необходимости срочного строительства памятников освобождения и об украденном паровозе.

Поляк отрицал, говорил, что никогда не слышал об украденных паровозах, что такое преступление в Польше невозможно. Оба горячились, спорили. Тут Паньшин меня легонько толкнул. Я выступил вперед и с резким стуком поставил литр на стол.

Важность у поляка точно ветром сдуло. Как нашаливший школьник, он пригнулся, быстро схватил бутылку и спрятал ее под стол.

По его звонку вошла секретарша. Тотчас же вернулась к нему важность. Он приказал вызвать кого-то. Вошли несколько железнодорожников с меньшим количеством знаков отличия. Они заговорили по-польски все вместе, очень быстро, я едва их понимал. Летучее совещание кончилось тем, что главный начальник дал нам слово: завтра среди дня паровоз прибудет.

Не рассчитывая больше на угощение Баландина, я сказал, что поеду к своей роте вперед, предупрежу о паровозе. Паньшин обещал проследить за отправкой паровоза.

До Пабянице мы с ним доехали на трамвае, дальше я поехал на поезде, разумеется, опять на крыше вагона и к вечеру благополучно, без всяких приключений прибыл к осиротелому составу, в котором помещалась наша рота.

Застал я там настоящий базар. Поляки со своими женами прибывали на подводах, и начинался обмен натурой. Поляки давали сало, яйца, молоко и, разумеется, бимбер, наши бойцы — трофеи, ценные и не очень ценные: одежду, обувь, разное тряпье, какое сумели раздобыть на военных дорогах.

У меня трофеев не было, но меня наши угостили как следует.

К вечеру следующего дня прикатил паровоз, и за несколько дней мы прибыли в Варшаву, проехали через нее и выгрузились в ее пригороде Праге, на правом берегу Вислы.

Советская комендатура разместила нас в определенном квартале, в нескольких многоэтажных домах по польским квартирам. Наших лошадей и коров устроили где-то далеко за городом.

Я поселился один в маленькой комнатке, в квартире польского милиционера, у которого было несколько маленьких прехорошеньких детей и молодая, замученная недоеданием и заботами о детях жена.

Я им отдал кое-какие свои продукты и сразу подружился со всеми детьми. По вечерам что-то им рисовал, что-то рассказывал. Ложась спать, все они, в том числе и милиционер с женой, одевались в длинные белые ночные рубашки, босиком становились на колени, зажигали свечу и начинали молиться перед распятием. Молились долго, то милиционер читал вслух, то все они пели, держа перед лицом ладони. Кудрявые дети были похожи на ангелочков. Милиционерова жена занималась домашним хозяйством, по совместительству — гаданием на картах, для чего держала большого черного кота. К ней приходили девушки и женщины.

Командовать ротой было неудобно, бойцы разместились по многим квартирам, кухня стояла посреди одного из дворов, конпарк находился далеко, собирались долго, нужного человека трудно было найти.

3-й взвод Цурина сразу отделился от нас и переехал километра за два. Там, уже за городом, был отведен участок под кладбище.

Бойцы его взвода должны были по всем окрестностям откапывать недавние могилы павших воинов, переносить останки на кладбище и ставить небольшие бетонные памятники с надписями.

Работа была тяжелая, копали с повязками на рту и на носу. Каждому бойцу взвода полагалось в день по 100 граммов спирта. Но знаю, что никогда ни сам Цурин, ни его бойцы не получили ни капли. Все оставалось начальству ВСО, и кое-что перепадало Пылаеву.

2-й взвод Пугачева получил задание весьма почетное: на одной из площадей Праги будет строиться «Памятник Освобождения». Проект пока еще не готов, но скоро должен быть закончен. А пока требовалось подготовить площадку, выкопать котлован и т. д.

4-й взвод Виктора Эйранова должен был работать на подсобных работах — оборудовать кухню, кладовку, конный двор, коровник и прочие хозяйственные помещения.

Моему 1-му взводу предстояли работы в самой Варшаве. Требовалось подготовить площадку для будущего второго «Памятника Освобождения». Но проекта тоже еще не было, и, по слухам, разрабатывался он очень медленно.

Группа офицеров, наших и чужих, отправилась в Варшаву на грузовике смотреть площадку, взяли и меня.

Площадка находилась на улице Уездовская Аллея, в том месте, где кончался переулок Шопена. Дома или, вернее, зияющие коробки домов стояли лишь по одной стороне Аллеи, а на другой был старый парк. Тут стоял раньше памятник Шопену, но немцы саму статую или куда-то увезли, или уничтожили, а из гранитных плит постамента соорудили грандиозный бункер-бомбоубежище.

Работы моему взводу хватало еще до всякого проекта: предстояло разобрать забетонированные плиты бункера, сложить их поблизости, а котлован засыпать.

От нашего местожительства в Праге сюда было не менее 7 километров, на машине через единственный мост (другой, недавно восстановленный, обвалился) мы пробрались лишь через 2 часа. Было ясно, что моему взводу нужно поселиться где-то поблизости, на левом берегу Вислы. Но где? Ведь везде стояли одни развалины.

Пылаев мне приказал найти подходящее помещение за 3 дня.

На обратном пути наша машина помчалась. Тогда никаких светофоров не было, и на нас налетел другой грузовик. Он стукнул в кузов как раз против того места, где я сидел. Меня подбросило кверху, и я шмякнулся о мостовую спиной.

Встать я не смог, боль в пояснице была страшная. Офицеры меня ругали. За что, спрашивается? Меня положили в кузов, и мы поехали. В квартиру меня внес на руках наш повар Могильный, бывший когда-то моим помкомвзвода. Он сказал, что будет за мной ухаживать. И действительно, каждое утро приносил мне еду и водил первые два дня в уборную. Я даже вставать не мог от боли в пояснице. Но, кроме здорового синяка, у меня ничего не было.

На третий день я стал ходить. Могильный мне принес немецкую палку, обитую несколькими медными медальками и с головой оленя.

В эти дни Виктор Эйранов и его отец Сергей Артемьевич собрались в отпуск в Москву. Виктор зашел ко мне, я ему дал письмо к своим сестрам. А недели через две пришла в ВСО бумажка, что и сын и отец в связи со второй стадией туберкулеза подлежат демобилизации.

Вот-те на! Виктор — такой румяный здоровяк и, оказывается, серьезно был болен, да и у отца его никаких признаков болезни не замечалось.

Когда более чем год спустя я демобилизовался и с искренним волнением переступил квартиру Эйрановых возле метро «Сокол», я узнал, какой туберкулез был у них — просто брат Сергея Артемьевича служил главным врачом туберкулезной больницы.

Виктор стал актером в театре им. Гоголя, но на второстепенных ролях, женился, потом жена его бросила, он воспитывал сына и много пил. Мы с ним встречались всего раза три, притом случайно. Отец его скончался в 50-х годах. Словом, жизнь Виктора сложилась не очень удачно. А во всем нашем ВСО не было человека, кто бы отзывался о нем плохо. Все его любили и считали счастливцем.

Но я отвлекся от Польши. А ведь начиналась страница моей жизни — интересная, наполненная многими событиями. Далеко не всегда я вел себя порядочно. Но еще в предисловии я обещал откровенно рассказать обо всех своих поступках, хороших и плохих, ничего не скрывая.

Я продолжал лежать в постели, возился с детьми. Как-то зашел Пылаев. Договорились, что он мне даст коляску (их в роте было две) и я буду ездить в Варшаву в поисках помещения для взвода.

Ездил я так с Ванюшей Кузьминым дня 3 подряд. На главных улицах было безнадежно искать, там стояли одни коробки, а в некоторых кварталах даже проезды оказывались заваленными. Ванюша иногда вылезал из коляски, заходил во дворы. Поляки устраивали свои жилища в подвалах, иногда в первых этажах домов. Но то, что кое-как можно было приспособить для одной семьи, никак не годилось для 70 человек.

Жутко был разрушен столь прекрасный город, его здания и костелы еще средних веков. А между развалинами кипела жизнь: люди шли пешком, ехали на подводах, что-то несли, что-то везли.

Нам сказали, что южная часть города более или менее уцелела. Поехали туда. Несколько раз разведчик Ваня меня высаживал, и я, опираясь на палку, вылезал из коляски и с трудом шел во двор какого-либо здания. Нет, все не то. Ведь мне надо было разместить не только людей, но устроить кухню, баню, уборную, каталажку, кладовку, конюшню на пару лошадей. И еще у меня была с Бобруйского котла собственная взводная корова, серой масти, которая совершила с нами большой путь на запад и теперь двигалась на восток. Мне часто приходилось отлучаться от взвода, своих лошадей я упустил, но за корову держался, и Пылаев, помня данное мне когда-то слово, не отбирал ее. И для коровы тоже требовалось помещение.

Наконец мы подъехали к президентскому дворцу Бельведеру, где жили тогдашние правители Польши — президент Берут, генеральный секретарь ППР (Польской рабочей партии) Гомулка, премьер-министр Осубка-Моравский, военный министр Роля-Жимерский, заместитель премьер-министра — ставленник американцев и англичан — Миколайчик. Судьбы всех их в ближайшие два года сложились по-разному.

Белый с колоннами великолепный дворец был только что отреставрирован. Он находился в глубине двора. Везде стояли часовые в польской форме. Впоследствии я узнал, что все они были нашими чекистами.

Свернули мы в ближайший переулок, в котором многоэтажные дома более или менее уцелели. Заехали в один двор, в другой, в третий. Везде квартиры занимали поляки.

Наконец нашли. Вот адрес: переулок Flory, 7. Двор был тесный, окруженный высокими темными домами и напоминал колодец. По многим разбитым окнам я понял, что не во всех квартирах жили поляки.

Я оставил Ванюшу одного с винтовкой в руках на ночь в этом дворе. Пусть стережет, а то еще поляки займут. В ближайшей kawiarnia (кафе) купил ему пирожных и поехал в Прагу.

На следующее утро совершилось переселение 1-го взвода на многих подводах. Мы заняли две пятикомнатные квартиры на 6-м этаже в доме во дворе и несколько квартир на первом этаже в доме, выходящем в переулок. Пылаев одобрил, только корову не дал, сказал, что ее могут украсть. На шестом этаже разместились бойцы и девчата, для себя я оставил маленькую отдельную комнату. Везде уцелел паркет, уцелели обои, только стекла были разбиты и крыша текла. В квартирах первого этажа расположились хозяйственные помещения, там жили наши кухарка, кладовщик, конюх. Кладовых, по примеру Пылаева, я оборудовал две, одну — официальную с основными продуктами, которую можно было показывать начальству и бухгалтерам, и другую — тайную, ключ от которой хранился у одного моего особо доверенного бойца, забыл его фамилию.

Не сразу мы приучили обеих наших лошадок преодолевать те несколько ступенек, по которым они попадали в квартиру.

Один поляк мне впоследствии сказал:

— Раньше из этих окон выглядывали молоденькие немочки, а теперь ваши лошадки.

Их у нас чуть не отняли. Приехал начальник ротного конпарка Чижов — разбитной малый из бывших военнопленных, попавших к нам под Кульмом. Подозревая, что мы используем лошадей не по назначению, он, по-начальственному задрав нос, мне сказал, что напишет рапорт Пылаеву и их у меня отберет.

Среди наших девчат была хохлушка Маруся (Марусь было несколько), на которую Чижов заглядывался, но дальше случайных перемигиваний у них дело не шло. Я ему предложил: забирай Марусю к себе, а лошадей оставь мне. Так и сменялись, Маруся продолжала числиться у меня, паек я на нее получал, а жила она тайно за 15 километров в конпарке у Чижова. А обе лошадки продолжали выглядывать из окон первого этажа нашего дома.

Ездили на них один раз в три дня за продуктами в Прагу, иногда я на них отправлялся куда-либо по делам. А иногда они использовались действительно «не по назначению».

Раз в три дня, под вечер, Литвиненко, Самородов и еще два молодца с винтовками уезжали куда-то за город и возвращались среди ночи. Они привозили кур, картошку, однажды привезли воз капусты, а как-то даже улей, и потом на следующее утро поляки — жильцы нашего двора — все удивились, откуда в их квартиры в центре Варшавы налетело столько пчел. Потом наши молодцы догадались захватить гаечные ключи и принялись отвинчивать от польских телег колеса на толстых резиновых шинах. Эти колеса они достаточно выгодно продавали в Варшаве некоему Ойгениусу, владельцу механической мастерской.

В такие ночи до их приезда я не мог спать и в ожидании их гулял по ночному переулку.

Конечно, это был настоящий грабеж. Я говорил Литвиненко, что, если они попадутся, я скажу, что знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Но я понимал, что в общем-то был соучастником.

А во второй, тайной, кладовой у меня всегда стоял какой-то запас бимберу, разной снеди, и перед сном я ежедневно выпивал по стакану горючего.

Мы ходили на работу на площадку будущего памятника. Требовалось разобрать бункера. Но гранитные плиты были накрепко забетонированы одна к другой. Взрывать в центре города категорически запрещалось, да и взрывчатки у нас не было. А если бы и достали, то мы использовали бы ее на глушении рыбы. Словом, кувалдой и клиньями, с великим трудом мы отделяли плиты одну от другой и оттаскивали их. Работа была тяжелая, только для сильных мужчин, а в моем распоряжении было много стариков и, самое главное, много девчат.

Как их занять? Они работали на кухне — чистили картошку, лепили пельмени, днем охраняли помещения, кое-чем занимались на площадке, стирали, штопали, мыли полы. Однажды я заставил их выбелить все помещения.

Ежедневно я посылал сводки. Наши плановики придумали некую «единичку». Если нормы выполнялись меньше чем на 1.00, это было плохо, требовалось подогнать хоть чуть-чуть больше. Но пельмени в производительный труд никак не поставишь. Так я и высасывал из пальца: оттаскивание плит за 100 метров, подъем их на трехметровую высоту; сейчас уж не помню, какие еще придумывал несуществующие работы, но единичку выводил на 1.02–1.03. И Пылаев был доволен.

Время от времени он приезжал, я вел его домой, и одна из моих многочисленных Марусь, умевшая очень хорошо готовить, подавала нам разные по тому времени деликатесы, разумеется, с бимбером. Раньше он Виктору изливал свою душу, теперь мне иной раз говорил такие вещи о нашей политике, за которые ему бы не поздоровилось.

Приезжал он иногда с майором Сопронюком. Тогда разговоры велись или на скабрезные, или на ура-патриотические темы.

На самостоятельной работе я был и прорабом, и хозяйственником, и медсестрой и вел политзанятия и, по мнению Сопронюка, должен был особенно следить за нравственностью своих подчиненных.

Я клялся, что создал два монастыря — мужской и женский и каждый вечер после отбоя проверяю все комнаты. Словом, он может быть спокоен. Бойцы других частей по вечерам хотя и собирались против нашего дома в переулке, но во двор я не велел их пускать, а нашим девчатам разрешал выходить к ним только на беседы.

Однажды Пылаев меня предупредил, что на следующий день привезет майора Елисеева.

Была организована генеральная уборка. На топчанах (да, да, у нас у всех были отдельные топчаны) постелили чистые простыни и одеяла.

Возле строительной площадки рос кустарник, очень густой и колючий. Обследуя территорию, я в самой чаще обнаружил сырую и тенистую поляночку, на которой росли шампиньоны. Раз в три дня я их собирал, но мало, выходило лишь на маленькую сковородку. Вот этими шампиньонами, жаренными на сметане, я и угостил майора. Он остался очень доволен не только обедом с бимбером, но и всем производством и хозяйством взвода, ходил по комнатам и зачем-то поднимал на девичьих топчанах простыни.

Вообще он был большим гурманом и очень любил хрен, который ни в Польше, ни в Германии не рос. Так для его стола специально привозили этот деликатес из Белоруссии. Враги Елисеева прозвали его за это «хреновым майором».

Как видит читатель, я был очень занят. Правда, днем оставлял на работе Литвиненко и уходил домой обедать, составлять сводку и на два часа спать. А вставал я ежедневно чуть ли не в 5 утра и садился за стол.

Во мне проснулась давнишняя страстная жажда творчества. Война кончилась, и мне казалось, что я осилю подвести ее итоги: я решил добиться — чего бы это мне ни стоило, — стану писателем, напишу роман, нечто вроде «Войны и мира». В течение двух утренних часов я творил. Теперь, 30 лет спустя, должен признаться, что замахнулся тогда чересчур самонадеянно высоко. Не было у меня такого уж большого таланта, да и простой технической сноровки, а обладал я лишь недюжинным упрямством и терпением.

Уцелели тогдашние мои письма к матери, в которых, сохраняя военную тайну, я не мог писать о своей работе, а вот о своих творческих планах расписывал на многих страницах. В течение следующего 1945–1946 года я написал несколько первых глав. Они у меня хранятся, кое-что в них заслуживает внимания. Но все это сырой материал, а не начало романа. Не знаю, хватит ли у меня сил теперь, тридцать лет спустя, взглянуть на события как бы издали и довести свой самый заветный замысел до конца.

Письма мои к матери тех месяцев были переполнены не только жаждой творить, но и страстным желанием демобилизоваться. Начальник техотдела нашего ВСО беспогонник Семкин сумел, правда путем многих хлопот, демобилизоваться по болезни. Жена мне писала тревожные письма — сидит в деревне, в Москву не пускают, все спрашивала — когда я вернусь.

Я решил попытаться симулировать, говорил, что очень болит поясница, и все ходил с палочкой. Написал рапорт, попросил отправить меня на медицинскую комиссию. Пылаев и Сопронюк очень резко меня отчитали, говорили, что стыдно жаловаться на болезни, когда мне доверено такое почетное задание, как строительство «Памятника Освобождения». Без какого-либо медицинского освидетельствования я был признан вполне здоровым.

Однако я продолжал ходить с палочкой и все жаловался на давно канувшую в прошлое боль в пояснице. Самородов в утешение подарил мне другую палочку с двумя дюжинами медных бляшек и с несколькими оленьими головами. Он ее выхватил на полном скаку у одного возницы из под мышки, когда тот, сидя на козлах, ехал и дремал, а Самородов промчался мимо него в другой телеге. Впоследствии я подарил палку своему двоюродному брату Владимиру Трубецкому, потерявшему на войне ногу.

Я тогда был действительно очень занят. Кроме всего прочего, я исполнял обязанности медсестры — перевязывал раны, вылечивал чирьи и расстройства желудка. Впрочем, лечить было не так уж трудно, так как почти единственным медикаментом была марганцовка — чудодейственный дезинфицирующий раствор. Было лишь два серьезных случая: у одной девушки три дня держалась температура до 39°, ее пришлось отправить в госпиталь, у нее оказался брюшной тиф. У одного пожилого бойца вскочил на животе карбункул размером с девичью грудь. В госпиталь он не хотел отправляться, скоро предстояла демобилизация, и он боялся, что окажется вычеркнутым из списка. Тогда я сам решился сделать ему операцию. Положил его на стол, промыл марганцовкой опухоль, свои руки и лезвие безопасной бритвы. Одна из девушек мне ассистировала. Раз-два! Двумя быстрыми движениями я разрезал опухоль на сантиметр крест-накрест. Гноя вышло с чайную чашку. Через час температура у больного спала, а через три дня он вышел на работу.

Много времени отнимало у меня доставание разных материалов, вроде цемента, кирпичей, досок.

В поисках материалов я добирался до главной конторы BOSa — Buro odbudowania Stolitzy — Бюро восстановления столицы, — а там однажды я попал к главному архитектору, профессору Ляхерту. Был он важный, пожилой, восседавший один в непривычно роскошном кабинете, у его ног лежал огромный дог. Он мне сказал, что учился в гимназии Адольф в Москве, и когда я назвал нескольких людей, которые там учились, сразу оживился и выписал мне цемент, но стекла, сколько я ни хлопотал, нигде не мог достать. Так мы и жили с открытыми окнами. А впрочем, стояло лето.

Мне удалось добиться, что к нам и ко всем живущим в нашем дворе полякам было проведено электричество и водопровод. За это некоторые из соседей-поляков звали меня к себе на рюмочку бимберу, но, поскольку рюмочки эти объемом были не более 20 граммов, меня подобные встречи не так уж интересовали.

Помнится, во время этих хлопот произошел со мной один инцидент: отправился я в райкомхоз, разговаривали там со мной пожилые чиновники по-русски и для чего-то им понадобилась моя фамилия. Я назвал.

Чиновник опешил, спросил — не князь ли я?

Я подтвердил:

— Да!

Чиновник еще более опешил и воскликнул:

— И вы не в тюрьме?

Никак не укладывалось в его голове, что русский князь может оказаться в Советской Армии, да еще орденоносцем, да еще командиром, хотя и без погон. Словом, для поляков я являлся живым доказательством гуманности советского строя и лживости капиталистической пропаганды. А в результате свет и вода были к нам проведены чуть ли не на следующий день.

Между тем подготовка к демобилизации по всем воинским частям шла полным ходом. Подлежали демобилизации солдаты, сержанты и старшины старше 1905 года рождения. Следовательно, меня это не касалось. Проверялись списки, готовились документы. В числе других должен был демобилизоваться и наш парторг Ястреб.

Он неожиданно явился ко мне и сказал, что забирает от меня Самородова. Я было стал возражать. Он ответил, что таков приказ капитана, и воскликнул: «Забудьте о Самородове!»

На следующий день действительно ко мне пришла бумажка за подписью Пылаева — «Откомандировать Самородова!»

Самородов собрал свои манатки и уехал, сердечно со мной распрощавшись. А дня через два, к моей радости, он вернулся и сказал, что Ястреб уехал один.

Кажется, на следующий день явился ко мне Пылаев и во время застольной беседы, покатываясь от хохота, рассказал мне под строжайшим секретом такое, что я чуть не упал со стула от удивления. Распишу этот секрет по порядку.

Еще когда стало известно, что Виктор Эйранов в роту не вернется, Пылаев назначил его помощника Михальского командиром 4-го взвода, а взвод выполнял подсобные работы на строительстве «Памятника Освобождения» в Праге. Пугачев часто жаловался Пылаеву на тупость Михальского, но с последним считались, так как он был членом партии. Пылаев мне и раньше говорил, какой Михальский дурак, но снять его с должности не находил повода. А тут как раз подвернулась демобилизация, Ястреб уезжал, и Пылаев предложил кандидатуру Михальского в ротные парторги. Сопронюк дал согласие. Михальский был избран единогласно «ввиду его полной бестолковости», как мне в свое время сообщил на ухо обрадованный таким ходом дел Пылаев. 4-й взвод был расформирован. Ястреб стал сдавать дела. Вот тут и произошло то, от чего я чуть не упал со стула.

Оказывается, Самородов был нужен Ястребу, чтобы сопровождать его к месту постоянного жительства, помочь везти трофеи, или, точнее, один трофей-монстр: ковер в виде скатки двух метров высоты, 70 сантиметров в диаметре, неизвестной длины. Я видел этот грандиозный цилиндр весом кило на сотню.

Ястреб благополучно сдал партийные дела и подал Михальскому свой партбилет, чтобы сняться с учета.

И тут Михальский совершил то, что в течение двух лет не догадался сделать ни один бдительный партийный руководитель. Он сунул нос в партбилет Ястреба и прочел… другую фамилию. В чем дело? Ястреб признался, что был беспартийным, а чужой партбилет подобрал еще под Сталинградом.

Беспартийный парторг! При этом очень хороший, идейный, умный парторг. Но такого — ни в одном романе не было и не будет. Самозванец в течение двух лет зажигал энтузиазм, принимал в партию, славословил Сталина. Такое кощунство не лезло ни в какие ворота.

Михальскому приказали молчать. Ведь за это дело попало бы парторгу ВСО Проскурникову — мужу нашей медсестры Чумы, а он вместе с женой тоже демобилизовывался, и попало бы нашему замполиту майору Сопронюку.

Ястребу наскоро оформили демобилизационные документы и сказали: «Катись ко всем чертям!» Вот почему Самородов вернулся ко мне во взвод. Остается только неизвестным — каким образом Ястреб доставил к себе на родину трофейный ковер.

Разомлевший от бимбера Пылаев смеялся и над нашими партийными руководителями, и над уполномоченным Особого отдела старшим лейтенантом Черновым, который всюду рыскал, разыскивая шпионов и диверсантов, а в данном случае прошляпил.

В эти же дни ко мне явилась группа девушек из расформированного 4-го взвода, так как Пугачев категорически отказался принять их к себе во взвод.

Дня через два меня вызвали в комендатуру. Солдат, приехавший за мной, сказал, что комендант капитан — забыл его фамилию — очень на меня сердит.

Вообще-то с этим капитаном у меня были хотя и строго официальные, но хорошие отношения. Тогда в Варшаве существовало несколько комендатур в разных ее районах. Раза три я посылал туда плотников что-то оборудовать, один раз капитан мне помог достать доски, раза два он вызывал меня, когда мои бойцы и девчата шатались без дела по улицам Варшавы. В тот раз я шел ни жив ни мертв, опасаясь, что дознались о наших ночных похождениях за тележными колесами.

Оказывается, нет. Но произошло не менее ужасное: одна из моих девушек заразила триппером солдата комендатуры. Капитан на меня орал, грозил всякими карами. Кончилось тем, что с двумя его солдатами я вернулся к себе на Flory, 7, вызвал всех наших девушек во двор, построил их, и оба солдата, не сговариваясь, показали на Марусю из 4-го взвода.

Я приказал ее арестовать и посадить в каталажку. Был у меня такой тесный чуланчик, но почти всегда свободный.

После ужина я велел привести Марусю на допрос. О ней я и раньше слышал, что она была, как говорится, «слаба на передок», и мне предстояло дознаться, кто же в нашей роте пользовался ее слабостью.

Отправив конвойных, я положил перед собой на стол бумагу и карандаш и вперил в Марусю испытующий взгляд.

А была она прехорошенькой 18-летней девушкой с Полтавщины, тоненькой, нежной, точеной, вроде Офелии или Корделии.

— Признайся, кому ты в роте за последние две недели давала? — спросил я ее.

Она без всякого стеснения и колебания назвала человек шесть.

Я записал. Первым в списке стоял новоиспеченный парторг Михальский, далее шли: бухгалтер, кладовщик, сводник, два сапожника, словом, ротные придурки.

— Как тебе не стыдно! — воскликнул я.

— Так они же меня просят, — оправдывалась Маруся, глядя на меня своими черными, как вишни, невинными украинскими очами.

Я поступил с ней, не на йоту не отступая от инструкции по борьбе с венерическими болезнями. Ночь она просидела в каталажке. На следующее утро под конвоем двух особо доверенных девушек я отправил ее в роту с рапортом на имя капитана, с официальным письмом нашей медсестре Чуме и с приложением черного списка.

Как известно, триппер у мужчин распознается легко, так сказать визуально, а у женщин лишь путем анализа. Чуме через два дня предстояло демобилизоваться, но она начала действовать также по инструкции, притом со свойственной ей неугомонностью. Мне потом рассказывали, как она ворвалась в штаб роты и потребовала, чтобы все штабные работники расстегнули свои ширинки и показали ей то, что ее интересовало. Все исполнили ее приказ покорно. Не обнаружив ни у кого никаких внешних признаков болезни, Чума бросилась ловить парторга. Тот был глубоко возмущен и сказал, что подчиняться ей не будет. А тут Маруся подтвердила, что давала ему много раз. Не знаю, добилась ли Чума, чтобы парторг перед нею унизился, или нет. Марусю отправили в спецгоспиталь. А Михальский на следующий день помчался ко мне.

Когда был он помкомвзвода, притом не моего, а Виктора Эйранова, я мало обращал на него внимания, а теперь он стал для меня вроде начальства. Он начал мне говорить весьма заносчиво о подрыве его авторитета, о важности политработы, о несгибаемых большевиках, о великом Сталине. А я ему показал инструкцию, по которой действовал. Кончилось тем, что я не пожалел пол-литра бимберу, мы хорошо пообедали вдвоем и полностью помирились. Я всегда щадил своих лошадок, но в тот раз отправил полусонного парторга на подводе в Прагу. С того дня мы сделались друзьями. У меня хранится наша общая с ним фотокарточка.

Дня через два неожиданно ко мне явилась Маруся и с торжеством подала бумажку — официальную справку из госпиталя, что у нее никаких венерических болезней не обнаружено. С этой справкой я отправился к коменданту, и тот имел мужество признаться, что чересчур со мной погорячился. Так, в его глазах не только Маруся, но и другие девушки моего взвода были реабилитированы. На прощанье комендант сердечно пожал мне руку. А солдата его взвода заразила полька, и тот не хотел в этом признаться.

Так Маруся осталась в моем взводе. Я следил за ее поведением и ни разу не поймал ее. При встрече со мной она молча опускала свои невинные черные очи и легкими шагами проскальзывала мимо меня.

Настал день отправки наших бойцов старших возрастов. Много среди них было у меня друзей, с которыми я прошел рука об руку еще с Горьковского рубежа. Разлучаться мне с ними было очень тяжело, тем более что сам-то я оставался в роте. Пришла бумага за подписями Пылаева и Михальского с приказом прибыть всему взводу на торжественные проводы, оставив на Flory, 7 лишь охрану.

Я отправил взвод под командой Литвиненко. Остался сам вместе с молодоженами Сашей Кузнецовым и Ольгой Бугаевой.

Оставив Сашу у ворот с винтовкой и Ольгой сторожить и целоваться, я пошел к себе. Наверное, это был мой самый грустный день за все время солдатчины. Жену в Москву не пускают, мать и сестры в Москве голодают, будущий мой роман меня не удовлетворяет, и я сжег целую главу. Вдобавок на сердце у меня кошки скребут из-за наших ночных грабежей. И по душам не с кем теперь было поговорить. Капитан Финогенов был далеко. Еще мог бы я кое в чем излить свою горечь столь же одинокому и тоскующему по своей жене Пугачеву. Но мы с ним почти не виделись. Со строительством памятника в Праге у него многое не ладилось, он изнервничался до последней степени.

Залпом выпив два стакана бимберу и кое-как закусив, я завалился спать.

Взвод пришел ночью, когда я спал. Утром Литвиненко рассказывал, что выдавали спирту, девушки рассказывали, как они лихо плясали с Пылаевым и с самим Сопронюком. Я всех послал на работу.

А впрочем, нашелся у меня на безрыбье, правда, не друг, а приятель. Как-то на строительной площадке подошел ко мне польский офицер в чине, соответствующем нашему старшему лейтенанту. На чисто русском языке он сказал, что давно уже следит за мной, как я вожу взвод на работу, как энергично распоряжаюсь, и хочет со мной познакомиться. Его фамилия Новиков, он русский, инженер, какому-то начальству вздумалось превратить его в инженера того польского батальона, который строит тут же на Уездовской Аллее здание Советского посольства. И еще он сказал, что в Москве его ждет невеста, о которой он очень тоскует, а сейчас среди поляков чувствует себя одиноким. Тогда много наших офицеров служило в польских частях.

Я его позвал к себе в гости. За чарочкой он продолжал жаловаться на судьбу, щелкал по эмблеме — орлу на фуражке, с презрением называл его курицей. С тех пор он время от времени ко мне приходил по вечерам. А года через полтора я гулял на его свадьбе.

Возможно, мой читатель XXI века начнет меня подозревать: наверное, автор кое-что скрывает. Вон сколько в его подчинении было девушек, неужели ни к одной не склонилось его сердце?

Ледуховский, видимо, страдал половым бессилием, Пугачев был явный женоненавистник. А я очень много думал и беспокоился о своей семье, много думал о своей, так, даже 30 лет спустя, и неосуществленной эпопее о войне и слишком уставал на чересчур напряженной, хотя постоянной и бесполезной работе. Ну, по-видимому, можно добавить и то, что я придерживался определенных принципов, которые побеждали мои плотские желания.

А теперь придется признаться: появилась девушка, которая мне очень нравилась. Вот эта самая, упомянутая на предыдущей странице, Ольга Бугаева — поэтичная, черноглазая, веселая, толковая. Она попала в немецкое рабство с десятилетним образованием. А в Варшаве я сделал ее своей секретаршей. Ведь у меня велось делопроизводство по всем правилам: надо было переписывать и подшивать разные бумажки, хранить копии накладных на полученные продукты, составлять сводки. Ольга быстро сообразила, как подгонять выполнение норм к упомянутой мной выше «единичке», как составлять наряды и т. д.

Словом, постоянно мы с ней оставались вдвоем, но занимались не только канцелярщиной. Она рассказывала, что у нее есть мать в Витебске, с которой деятельно переписывалась, а отца никогда у нее не было, и потому, при закрытых дверях, она называла меня «папкой». А я, втихомолку любуясь ею, потому что была она прехорошенькая, смотрел сквозь пальцы на ее трогательный роман с веселым и бойким пареньком из бывших военнопленных Сашей Кузнецовым. Устроил я им свадьбу, которая совпала с днем рождения Ольги. Просто поздно вечером за хорошим ужином мы втроем распили пол-литра бимберу, а потом я ей передал подарок, который не велел при мне разворачивать. Может быть, теперешнему читателю подарок этот покажется отвратительным, но в те времена молодоженам он был просто необходимым. Я ей подарил 6 штук презервативов, которые купил в польской аптеке.

Вообще, я тщательно следил за нравственностью во взводе. Но делал и исключения. В соседней комнате спали Литвиненко, Самородов и Монаков со своими ППЖ. Каждый вечер после отбоя я обходил с фонариком спальни девушек и ясно видел на Ольгином ложе фигуру, закутанную с головой в одеяло, но делал вид, что не замечаю.

Когда позднее всем девушкам предложили — хотите оставайтесь в роте, хотите уезжайте на родину, Ольга уехала к матери в Витебск, а Саша остался. Она обещала мне писать, ну, естественно, и Саше должна была писать.

И как отрезало! Ни он, ни я не получили от нее ни одного письма. Он очень страдал и беспокоился, я шептался с ним несколько раз, утешал его. Потом Сашу, как квалифицированного слесаря, перевели в автобазу УВПСа, и я потерял его из виду.

Года два спустя, когда я уже работал в блаженной памяти Текстильпроекте, один мой сослуживец уезжал в Витебск. Я просил его через адресное бюро разыскать там Ольгу. Он справлялся, ему ответили, что таковая не проживает. Что могло с ней случиться? Неужели…

Старшие возрасты были демобилизованы, поползли слухи, что будут демобилизовать следующие сколько-то возрастов. Я писал рапорты на имя майоров Сопронюка и Елисеева, говорил с Пылаевым, написал письмо капитану Финогенову, просил его за меня похлопотать. Но все мне отвечали, что демобилизовать будут солдат, сержантов и старшин, а офицеров не будут.

— Да какой же я офицер! — восклицал я. — Я же беспогонник!

Мне отвечали, что я ИТР и приравнен к офицерскому званию, получаю офицерский паек и денежное довольствие и потому должен покориться судьбе.

Людей у меня во взводе осталось совсем мало, в основном девушки. Немецкий бункер мы разобрали, теперь предстояло засыпать котлован от бункера. Для этой цели в ближайшем переулке Шопена на развалинах домов девушки мельчили щебень, который на единственной подводе доставлялся на площадку будущего памятника. Таскали песок и на носилках (по сводкам) свыше чем за 100 метров. Работа не требовала никакой квалификации, только следи, чтобы люди зря не болтались. Котлован был огромный, и конца работе не предвиделось.

Изредка я давал подводу хозяину ближайшей забегаловки, которая называлась «Kawiarenka Skromna». От него получал я кое-какие продукты для взвода и имел там неограниченный кредит, то есть мог прийти с кем-либо выпить и закусить, и все это записывалось на мой счет, но пользовался я этим правом редко, считая, что как командир взвода должен показывать пример, и пил обычно лишь после отбоя, когда мне подавался отдельный ужин.

Между тем в августе пошли дожди, да такие обильные, что нас на 6-м этаже совсем залило под дырявой крышей. Пришлось нам кое-как оборудовать еще две пустые квартиры на первом этаже. Но там не было ни пола, ни стекол на окнах, ни печей. Я несколько раз говорил Пылаеву, что зимовать тут невозможно, нужно всерьез заняться подготовкой помещений, нужно много разных стройматериалов, которые в Варшаве тогда ценились на вес золота. Пылаев только отмахивался, дескать, успеется, за нас думает начальство. Но я подозревал, что никто за меня не думает. Надо находить выход самому. Пошел я к коменданту, рассказал о своих тревогах, тот мне ответил, что помочь ничем не может, но пообещал, что «будет иметь в виду».

Неожиданно пришел приказ Пылаева: откомандировать Литвиненко и Самородова для поездки в Германию за новым пополнением. Уезжали они радостные. Рассчитывая, что к нам прибудет молодежь-новобранцы, я специально наказал своим ближайшим помощникам отобрать во взвод бойцов отменных.

Через несколько дней они вернулись и привезли с собой человек сорок. Нет, это не были новобранцы, а бывшие военнопленные, которых освободили американские войска. За четырехмесячное пребывание у союзников они хорошо подкормились, выглядели удовлетворительно, только их одежда — потрепанные офицерские шинели и кители — производила неприятное впечатление.

Литвиненко мне передал две бумажки. В одной Пылаев писал официально: «Направляется в ваше распоряжение согласно прилагаемому списку» и т. д., а в другой я прочел: «Среди нового пополнения находится горный инженер Уткин, приблизь его к себе».

Я выстроил всех в нашем дворе «покоем». Стал проверять по списку. Читал фамилию, каждый выходил впереди говорил — какой год рождения, какая специальность. Стоявшая рядом со мной Ольга записывала. Потом я произнес речь, объяснил, какой объект мы в Варшаве строим, назвал номер полевой почты, назвал часы завтрака, обеда, ужина, подъема и отбоя, а также сумму денежного довольствия согласно выработке, предупредил, чтобы никуда дальше нашего переулка Flory не ходили, что во взводе много девочек, разговаривать с ними разрешается, но чтобы чего-нибудь еще — ни-ни, на то у нас есть каталажка, и показал полуподвальное, заделанное решеткой окошко. Напоследок я произнес привычное славословие великому Сталину.

А девчонки между тем теснились у ворот и пялили глаза на вновь прибывших, из коих многие были молодыми, видными. Из окошек выглядывали польки.

Я очень обрадовался, когда один из новых — грузин по национальности — сказал, что он парикмахер. А то у меня все время были стычки со старшиной Минаковым, неохотно отпускавшим к нам в Варшаву ротного парикмахера-еврея Офштейна.

Понравился мне бравый вид отдельных бойцов, а вот инженер Уткин показался мне чересчур подавленным, забитым и невзрачным.

Потом я отвечал на разные вопросы. К этому времени был готов обед, для которого я не пожалел лишней солонины из тайной кладовой. Обедали прямо во дворе. Потом все отправились в баню, которой я очень гордился. Она была просторная, но холодная, однако с вошебойкой, и занимала целую квартиру нижнего этажа.

Ольга успела мне шепнуть:

— Когда вы с ними разговаривали, вы были важный, как генерал.

Весь вечер я провел с ними. Подсаживался к одной группе, к другой, рассказывал о политических событиях последних месяцев. Ведь я не забывал наказ майора Сопронюка, что я в своем взводе являюсь не только командиром, но и политработником.

Когда наступил отбой и все начали укладываться спать, я, как обычно, собрался ужинать и велел кухарке Марусе накрыть в моей комнате два прибора под скатертью, принести какую-то особую снедь и поставить два стакана. Я сказал Самородову, чтобы он направил ко мне из вновь прибывших Уткина и чтобы ко мне никто не входил.

Впоследствии Уткин мне говорил, что он очень испугался вызова командира взвода. И никак не ожидал увидеть накрытый стол, вазу с цветочками, тарелки, вилки, скатерть, бутылку. Ведь пять лет он не сидел за столом. И еще он мне говорил, что был очень тронут той теплотой, с какой я встретил его тогда — забитого, униженного, женившегося в день объявления войны и прямо со свадебного пира ушедшего на фронт и через неделю попавшего в плен.

Многое он мне рассказал в тот вечер. А после первого стакана он признался, что, находясь в разных немецких лагерях, он каждый день думал о своей любимой не то жене, не то невесте и не знает ничего ни о ней, ни о своих родителях.

Приглашая Уткина ужинать, я следовал не только совету Пылаева. Предвидя, что Литвиненко скоро демобилизуется, я стал расспрашивать Уткина, пытаясь выяснить — годится ли он, чтобы занять должность помкомвзвода.

И в тот же вечер я убедился, что он был восторженный, порывистый, мягкий интеллигент. А мне требовался помощник твердый, бойкий, напористый. Словом, Уткин мне не подходил, но и на общие работы он тоже не годился. Вскоре я рекомендовал его в штаб роты писарем.

Позднее, встречаясь со мной, он всегда улыбался, и знаю со слов других, что он считал меня самым хорошим человеком в роте.

Несколько месяцев спустя наша рота восстанавливала вокзал в Гомеле, я ожидал приезда своей семьи, и мне выделили комнату на втором этаже этого здания, но жил я в ней пока один. Приехала из Донбасса к Уткину его милая, прелестная, очаровательная жена, притом еще девственница. Я их позвал к себе жить, мы втроем посидели за бутылочкой и за гостинцами из Донбасса. А ушел я спать в общежитие. Брачную ночь они провели на моей кровати. Жена Уткина мне сказала, что она всю войну его ждала и была убеждена, что он жив. Она привезла с собой бумажку из Угольного управления с просьбой демобилизовать Уткина как высококвалифицированного горного инженера.

Вскоре он уехал. На прощанье мы с ним обнялись, договорились переписываться. Долго ждал я от него письма, сам дважды ему писал. Он молчал. Неужели?..

Возвращаюсь к прерванному рассказу.

Утром узнал, что один из вновь прибывших по фамилии Разумный исчез. Потом меня майор Сопронюк упрекал в недостаточной моей политподготовке. Я оправдывался, что не успел за один вечер всех подковать политически. Впоследствии солдаты из комендатуры мне сказали, что задержали одного подозрительного во фрицевой одежде, который бродил по улицам и не сумел объяснить, как он попал в Варшаву, какой воинской части, тогда его отправили в Особый отдел. Ну, а из Особого отдела известно — куда попадают. Долго Разумный числился в моем взводе, и я все должен был писать о нем объяснения, пока не заручился официальной бумажкой из комендатуры.

Я продолжал ходить по вечерам ко вновь прибывшим. Слушал их рассказы о том, что они делали в плену, как жили. Об этом существует много письменных сведений. А вот о том, как они в плен попадали, об этом у нас не пишут. А подавляющее их большинство попало в первый месяц войны, когда старшие командиры бросали их на произвол судьбы. Тогда появилось в русском языке новое слово «окруженцы». Пробирались солдаты и младшие командиры на восток группами, их ловили, их предавали местные жители, они сами выходили — голодные, измученные — и сдавались, попадали в немецкие ужасные лагеря. А многих из тех, с которыми я беседовал по вечерам в Варшаве, года через два-три ожидал еще более ужасный лагерь — советский.

Работа на стройплощадке закипела. Вскоре мне выделили два трактора, один из них гусеничный, а другой с прицепной тележкой. Бойцы нагружали прицеп измельченным кирпичным щебнем. Трактор его доставлял на площадку, и щебень ссыпался в котлован от бункера. Гусеничный трактор ездил в котловане взад и вперед и трамбовал щебень.

Вообще-то работа на стройплощадке начала оживляться еще за несколько дней до прибытия пополнения и прибытия тракторов. А началось все с одной польской пароконной подводы. Приехал на пустой подводе один поляк и спросил меня — не нужен ли нам песок и щебень. Я ответил, что нужен. Через час он привез целый воз. К вечеру уже пять подвод возили, а на следующий день десять. А через три дня началось буквально нашествие лошадей. Я расставил регулировщиков, которые отгоняли подводы с кирпичами и направляли в разные концы котлована подводы со щебнем и песком.

Во всех частях Варшавы велась расчистка развалин от мусора, и частные подводы нанимались вывозить его за город. А тут им предлагают сваливать прямо в центре города. Выгода для возчиков была ощутительная.

Можно себе представить, какая поднялась на стройплощадке сумятица, особенно с того дня, как появились у нас оба трактора, из коих колесный оглушительно пыхтел. Лошади их пугались, вставали на дыбы, сваливали щебень — где попало. Крики, шум, русский мат и польская, более деликатная ругань оглашали окрестности.

Я ликовал, нормы ежедневно выполнялись чуть ли не на 2000 %, но с какой стати я буду показывать такое невероятное перевыполнение плана! Я продолжал в сводках выводить «единичку» не более чем на 1.05, а себе оставлял грандиозные резервы за счет польских подвод.

У входа на огороженную колючей проволокой стройплощадку стоял часовой, и посторонним зевакам к нам ходить запрещалось. Мне сказали, что польский милиционер хочет со мной поговорить. Я вышел за ворота и увидел своего бывшего квартирохозяина в Праге. Радостно поздоровались, я спросил о здоровье его жены и детей. Он ответил и сказал, что пришел ко мне по важному делу.

Оказывается, в пригороде Варшавы, Мокотуве, на конечной остановке еще не восстановленной трамвайной линии находится деревянная беспризорная трамвайная будка, и милиционер просил погрузить эту будку на тракторный прицеп и перевезти в Прагу, к его дому. Он превратит ее в кавяренку, в которой жена его будет торговать. За эту, не совсем законную, операцию он мне предлагал весьма солидную сумму.

От суммы я отказался, но пусть он поставит исполнителям два литра бимберу с закуской.

Я отправил с ним Литвиненку осмотреть будку и место, где она стоит.

Литвиненко скоро вернулся. Выделить трактор на посторонние работы можно было без всякого ущерба для дела — так много польских подвод нас обслуживало.

Литвиненко взял человек шесть из наших ветеранов. Они поехали, а поздно вечером вернулись сильно навеселе. Литвиненко мне доложил, что операция похищения трамвайной будки прошла вполне благополучно. Будка оказалась очень тяжелой, но собравшиеся поляки никак не могли подумать, что совершается злое дело, и дружно помогали грузить.

Уже зимой, будучи случайно в Праге, я обнаружил кавяренку нежно-голубого цвета, зашел туда и увидел свою прежнюю хозяйку. Помещение было нетопленое, пустое и очень неуютное. Хозяйка мне налила стопку и с грустью поведала, что дело идет у нее очень плохо, посетителей мало и она собирается будку продать, чтобы вновь вернуться к более прибыльному занятию, к гаданию на картах. О дальнейшей судьбе милиционерова семейства я ничего не знаю.

В один из этих суматошных дней мне сказали, что у входа на стройплощадку меня ждет какой-то молодой поляк и хочет со мной поговорить.

Молодой франтоватый человек отрекомендовался корреспондентом польской газеты, сейчас не помню какой. Он сказал, что хочет взять у меня интервью.

Первый раз в жизни я давал интервью. Позднее оно возымело разные последствия и связалось со многими обстоятельствами тогдашней жизни в Варшаве. Об этих последствиях и обстоятельствах придется рассказывать подробно, а глава получилась и так чересчур длинной, поэтому я решил рассказ о своем интервью перенести в следующую главу.

А эту закончу приходом ко мне солдата из комендатуры. Он явился вечером и сказал, что на следующий день к такому-то часу меня вызывает комендант.

Шел я к нему с тяжелым сердцем. Только на днях он меня вызывал по неприятному делу: Литвиненко, Самородов и Минаков прогуливались несколько навеселе под ручку со своими ППЖ по улицам, относящимся к другой комендатуре. Их забрали, мне пришлось их вызволять, и у меня был очень неприятный разговор с комендантами обоих районов.

Я шел со своей неизменной палочкой, с дрожью в коленях, думал о похищенной трамвайной будке и шептал про себя: «Попался!»

Глава двадцать восьмая

Варшава. Финские домики

Вспоминая 30 лет спустя тогдашнее время, я думаю о том, что было тогда самое главное в настроении народов. И я не ошибусь, если скажу, что самое главное — это было разочарование, охватившее всех русских и всех поляков, кроме, разумеется, привилегированной группы главнюков.

После Победы наступили мирные месяцы ликований и надежд. Во время войны было плохо. Война кончилась, и ждали улучшения. Прошло три месяца, а оказалось — лучше не стало.

В нашей стране все основные ресурсы были направлены не на восстановление разрушенных городов и сел, не на ослабление диктатуры правящей верхушки, не на ослабление колхозной системы. Наоборот, крепче сжималось ярмо власти, росло число арестов, уменьшались нормы выдачи продуктов. В чем же дело? Газеты ссылались на неурожай. И не догадывались тогда простые люди, что Политбюро задачей № 1 считало: изобрести атомную бомбу — чего бы это ни стоило. У американцев она была, у нас ее не было. А не имея атомной бомбы, наши вожди не могли пытаться исполнить свое самое заветное желание: завоевать весь мир. И люди нашей страны голодали, жили в ужасных условиях, трудились не покладая рук, чтобы львиная доля их энергии в конечном итоге шла бы на бомбу.

Наиболее сильным разочарование было у демобилизуемых, особенно у офицеров. На фронте они подчас забывали свою прежнюю специальность, а когда возвращались домой, то видели, что отстали от тех, кто всю войну трудился в тылу. У многих офицеров никакой специальности не было, а в армии они привыкли командовать. И возвращаясь на родину увешанные орденами и медалями, подчас бывали вынуждены превращаться в чернорабочих. Естественно, что росло недовольство бывших военных, которое иногда принимало крайние формы. Знаю, как в Краснодаре Герой Советского Союза возглавил бандитскую шайку. Недовольных отставных командиров, случалось, арестовывали. Им пришлось притихнуть, затаить свой протест.

Разочарование у поляков было иным: первые три месяца после победы поляки ликовали, что сброшено ненавистное иго завоевателей, открыто презиравших все польское, издававших строжайшие приказы. Но этих заносчивых завоевателей легко можно было обмануть. И в сущности, простым полякам в течение 6 лет ига не так уж плохо жилось, по крайней мере до Варшавского восстания. Так мне говорили многие поляки.

А потом началось разочарование. Поляки начали постепенно сознавать, что в их вольнолюбивой стране хозяйничают те, кого на радостях первых месяцев они считали освободителями. Приближалась зима, цены непомерно росли, одни люди наживались на спекуляциях, другие начинали голодать. В Варшаве жили в ужасных условиях.

Тогда самым популярным в Польше человеком был Миколайчик — заместитель премьер-министра — ставленник американцев, его газета раскупалась нарасхват. О нем говорили, на него надеялись. Но он был бессилен перед ставленниками Сталина. Глухое недовольство в Польше росло.

Помню листовку с карикатурой: сидит на корточках очень похожий Сталин, спустив брюки, и какает, а из него вылезают маленькие фигурки — Берут, Гомулка и Осубка-Моравский, и надпись: «is jednoy dupki (otwor) trzy osubki (czlowiek)» — то есть — из одной задницы три человечка.

Помню в отделе юмора Миколайчиковой газеты были нарисованы — старушка с корзинкой и молодой человек, между ними шел разговор:

— Бабушка, почему ты с рынка идешь без покупок? — спрашивает молодой человек.

— Хотела веревку купить, да не могла, — отвечает старушка.

— А зачем тебе веревка?

— Чтобы повеситься. Но и то не могу. Веревка стоит 150 злотых, а пенсию я получаю 100 злотых.

И вот в Варшаве, разрушенной, голодной, нищей, где люди ютились в подвалах и землянках, в помещениях, мало приспособленных перед наступающей зимой, жили мы и начинали строить, но не жилые дома, а огромный и роскошный «Памятник Освобождения». Нелепость этого строительства была очевидна для каждого, кто мог хотя бы немного думать, а не слепо выполнять приказы.

Естественно, думал об этом и я, наблюдая окружающую меня обстановку. Разумеется, я беспокоился и за ближайшее будущее своего взвода, живущего в комнатах без печей и с открытыми окнами в нескольких квартирах на Flory, 7…

На мое счастье, не для очередного нагоняя вызвал меня комендант районной советской комендатуры. Он сказал, что есть шансы получить нам жилье.

Оказывается, профсоюзы Финляндии подарили профсоюзам Варшавы какое-то количество разборных финских домиков. Первые семь домиков почти готовы. Так вот, в тот вечер будет заседание Президиума Варшавских профсоюзов, мне надо на него пойти и убедить его членов отдать домики моему взводу. Среди членов есть советский коммунист, который обещал провести нужное для меня решение.

Комендант дал мне в провожатые солдата. Мы пошли. Недалеко от полуразрушенного дворца Лазенки, возле уцелевшего памятника Яну Собесскому, на территории бывших казарм Уланского полка еще царских времен, разбомбленных в 1939 году, я увидел семь прехорошеньких деревянных домиков. Зашел в один, в другой, в третий. Везде работали поляки — слесаря, маляры, монтеры. Они красили полы и стены, монтировали санузлы, проводили электричество. В каждом домике было по три комнаты, кухня и уборная.

Я ликовал, верил и не верил.

Вечером пришел в Президиум профсоюзов по указанному адресу. Со мной разговаривал некий чин на чисто русском языке, велел подождать, сказал, что меня вызовут и я должен буду по-русски, а не по-польски, как можно убедительнее доложить о нашем деле, он будет переводить.

В заключение он обнадеживающе похлопал меня по плечу.

Так все и было. Меня вызвали. За столом сидели несколько человек. Я говорил, убежденно размахивая руками, как необходим полякам «Памятник Освобождения» — символ дружбы двух братских славянских народов. Потом я вышел. Через дверь слышал горячие споры. А через час, с бумажкой в руках, адресованной Управлению BOS, я вышел, переполненный радостью и гордясь самим собой. Какой я молодец оказался. Домики достал! Правда, не семь, а шесть. Седьмой обещали бухгалтеру строительного управления, который с двумя маленькими детьми ютился где-то на лестничной площадке.

Думается, что профсоюзы Финляндии, узнав — кому достался их подарок, вряд ли остались бы довольны.

На следующий день я развил бешеную энергию: в 6 часов утра повел четырех молодцов с винтовками к финским домикам со строжайшим приказом — если какие-либо поляки прибудут их заселять, гнать переселенцев в три шеи.

Возле крайнего домика суетился поляк, хорошо одетый — в пальто и в шляпе, с изящными усиками на тонком лице. Познакомились. Он представился — бухгалтер BOS Йозеф Павловский.

— Будем соседями и будем друзьями, — сказал он по-польски, прикладывая руку к сердцу и вежливо улыбаясь.

Я ему ответил, что он может не беспокоиться, мы его домик не займем. Вернувшись на Flory, 7, я отправил Пылаеву с курьером рапорт о приобретении домиков и просил несколько подвод.

На работу послал лишь половину взвода. Все остальные принялись выламывать доски на недавно настеленных полах, перегородки в кладовой, двери. Я хотел переселить взвод сегодня же и собирался увезти с собой все, до последней доски.

Приехали подводы, и приехал в коляске Пылаев. Мы с ним покатили к финским домикам. Сперва ходили от одного домика к другому, заглядывали внутрь. Он, как всегда, когда бывал доволен, только покашливал. Потом он остановился, оглядел меня, наконец улыбнулся и сказал:

— Поедем на площадку.

На площадке смотреть было нечего: немногие польские подводы возили щебень, немногие бойцы и девчата лениво его ровняли. Мы отправились в «Kawiarnia skromny», услужливый хозяин подал нам бимбер и закуску, мы чокнулись. И только тут Пылаев сказал:

— Ну, молодец!

Несколько дней я больше занимался устройством взвода на новом месте, строили дощатую кухню, конюшню для пары лошадей, другие подсобные помещения. Я ходил именинником. Но вскоре мне пришлось склонить голову. Моей репутации помешало интервью, которое я дал корреспонденту одной из польских левых газет.

Еще с самого начала наших работ на площадке строительства к нам постоянно подходили поляки, спрашивали бойцов, спрашивали меня — что мы собираемся строить.

Мы неизменно отвечали, что «Памятник Освобождения».

А поляки надеялись, что будут восстанавливать памятник Шопену, который раньше стоял на этом месте. Им всем очень хотелось, чтобы он был восстановлен, и потому, услышав ответ, они отходили молча и, видимо, разочарованные. Помнится, один старый поляк мне даже сказал:

— Последняя война — это глава из истории. А Шопен — это вечность.

Как-то Пылаев мне сообщил, что видел эскизный проект памятника — на огромном постаменте огромная фигура советского воина. Я тогда же его спросил — могу ли я на очередных политзанятиях рассказать нашим бойцам об этом проекте.

— Да, конечно, — ответил он.

И вот, явился корреспондент — вертлявый молодой человек. Явился он в один из тех горячих дней, когда добрая сотня польских подвод возила на площадку щебень, а тракторы пугали коней.

Мне настолько было тогда некогда, что мой обед принесли на площадку и я ел и одновременно отвечал на вопросы корреспондента о памятнике и о себе.

А через несколько дней в газете появился подвал, в котором вокруг ядра правды были накручены целые клубки лжи и преувеличений.

«Бреду задумчиво по переулку Шопена…» — так начиналась статья. И уже это было неправдой: передние стены домов на обеих сторонах переулка упали на проезд и так его загородили, что проходить там можно было только перепрыгивая с глыбы на глыбу. А прыгать «задумчиво» никак нельзя.

Корреспондент увидел меня с палочкой, распоряжающегося, кого-то бранящего. На моей груди он насчитал несколько боевых орденов и понял, что перед ним стоял герой. Потом «герой» сел обедать и сказал, что первое ранение он получил еще под Сталинградом. К нему подходили с улыбками хорошенькие русские девушки, работающие на площадке. Он им что-то покровительственно отвечал. Наверное, для них он являлся отцом-командиром. Далее шло описание будущего памятника, значительно более подробное, чем я рассказывал корреспонденту: гранитная фигура русского солдата-богатыря ростом с пятиэтажный дом будет крепко сжимать винтовку, а на постаменте на барельефах будут изображены сцены битв, как русские и польские солдаты колют штыками немцев… И как это здорово, что огромный русский воин-освободитель будет выситься на том месте, где раньше стоял памятник Шопену… Прощаясь с корреспондентом, герой скромно прижимал руку к груди и просил о нем писать как можно меньше…

Словом, корреспондент хорошо на мне заработал.

А несколько дней спустя, когда мы уже переселились, явился к нам майор Сопронюк. Но вместо одобрения моей, честное слово, великолепной инициативы с финскими домиками, он отвел меня в сторону и злобно прохрипел:

— Кто вам разрешил давать интервью?

По его словам, дело с интервью дошло до польского Совета министров и до нашего посольства. Впервые я узнал, что на составление проекта памятника был объявлен конкурс. Первую премию получил проект польских архитекторов и скульпторов — колоннада, по концам которой высились две фигуры воинов — слева советского, справа польского. А проект наших архитекторов и скульпторов — фигура одного советского воина, но большая, был жюри отклонен. Вопрос оказался принципиальным: кто освобождал Польшу — советские и польские войска вместе или только советские. Вообще-то объективный историк будущего, наверное, присоединится ко второму мнению, хотя оно и оскорбляет чувства польских патриотов.

Словом, вокруг площадки, где под моей командой трудился 1-й взвод, а польские подводы валили щебень, кипела борьба, о которой я и не подозревал. Мне говорили, что проект не готов, а на самом-то деле было два, правда, эскизных проекта — наш и польский. И своим интервью я выболтал намерения наших властей: пока идут споры, начать строить по нашему проекту.

Были даже разговоры вообще прекратить работы, потом решили — пусть щебень насыпают: при всех вариантах проекта, чем выше памятник будет стоять, тем он будет выглядеть эффектнее.

Я получил приказ — выложить бетонными плитами всю площадку. Плит с разобранного бункера не хватило, стали разбирать два других немецких бомбоубежища и возить плиты на площадку. А котлован под самый памятник пока не копать.

В плане — польский вариант памятника выглядел как плавно изгибающаяся дугой лента, советский вариант — как квадрат. Таким образом, сразу можно было догадаться и без котлована — какой вариант собираются строить.

Я получил приказ — начать выравнивать всю площадку и по всей территории выкладывать бетонные плиты. А размеров квадрата мне не дали умышленно.

Кроме Сопронюка, меня никто не ругал, Пылаев, наоборот, иронизировал на тему борьбы между проектами. Борьба велась действительно в самых верхах, а я был слишком мелкой сошкой, чтобы сваливать на меня вину за «разглашение тайны», которую никак нельзя было назвать «военной».

Тогда еще существовал в Совете Министров Миколайчик, и с ним, хотя бы в таких второстепенных делах, как «Памятник Освобождения», считались. Год спустя наши бы гаркнули: «Цыц!» — и баста. А тогда поляки еще осмеливались высказывать свое мнение и даже спорить. Но, конечно, больше всего им хотелось восстановить памятник Шопену.

В крайнем домике поселился бухгалтер BOSa Йозеф Павловский, а в следующем поселился, в маленькой комнате, я, в соседней — Литвиненко и Самородов со своими ППЖ, а в третьей, самой большой, несколько девушек.

С Павловским я действительно подружился. В первый же вечер он меня позвал к себе в гости. У него была прехорошенькая жена пани Зося и две девочки трех и четырех лет, вроде очаровательных ангелочков.

Все у него было маленькое: сам он маленький, худенький, с маленькими усиками, жена — изящная, маленькая, дочки миниатюрные, даже графин со спиртом он поставил крошечный, а уж рюмочки выстроились вовсе по 10 граммов.

И первый вопрос Павловского, после обмена любезностями, был — где генерал Берлинг?

Вообще для поляков, привыкших к капиталистическому гнету, было непонятно — как это так — до ноября 1944 года в листовках, в польских газетах, в передачах радиостанций — на весь мир трубили: польские и советские войска побеждают, приближаются к Висле. Имя главнокомандующего польскими войсками генерала Берлинга было тогда в Польше самым популярным. Еще в некий четверг его славословили, а начиная с пятницы вот уже год, как о нем нигде ни слова.

Этот вопрос — куда девался генерал Берлинг? — меня просто замучил, не мог же я растолковывать полякам, что мы в нашей свободной стране давно привыкли ко внезапному и необъяснимому не только для простых людей, но и для историков исчезновению вождей, полководцев, всяких начальников, директоров и просто близких родных.

Но мой ответ: «Понятия не имею», — никак не удовлетворял вопрошавших.

Я зачастил к Павловскому. Нет, спирту он не ставил на стол. Я, правда, иногда приносил бимбер, но чаще приносил селявки, то есть селедки, еще какую-нибудь снедь. Мне просто было приятно сидеть у интеллигентного человека и у его любезной жены и слушать его рассказы о довоенной Польше, как он, будучи рядовым бухгалтером компании швейных машин Зингер, путешествовал по всему миру, только в Австралию не успел попасть. Он перечислял, сколько в его квартире было комнат, какая мебель там стояла, сколько костюмов, сколько пар обуви было у него, как часто он ходил в театр…

Вообще-то, повидав покинутые немецкие дома, я догадывался о благополучии жизни среднего служащего при капитализме. Но тут мой собеседник рассказывал так доходчиво, что поневоле приходили на ум грустные сравнения.

Иногда к Павловскому являлись его сослуживцы, тоже вспоминали о довоенной жизни как о некоем земном рае. Предупрежденные Павловским, они меня не спрашивали о судьбе генерала Берлинга и о трагедии в Катынском лесу на Смоленщине, когда в 1941 году наши отступающие войска уничтожили десятки тысяч офицеров и солдат интернированного Войска Польского.

Но гости Павловского откровенно высказывали свое мнение о строительстве «Памятника Освобождения». Им бы очень хотелось, чтобы мы восстановили памятник Шопену.

Познакомился я у Павловского с ксендзом из костела, который восстанавливали прихожане на свои средства и работали там безвозмездно по вечерам и в воскресные дни. Ксендз был молодой, но, видно, очень ученый. К его словам посетители Павловского относились с почтением, но я плохо понимал чересчур мудрые поучения. Он выработал какое-то свое богословие, кстати, ревизовавшее католицизм и критиковавшее Римского Папу.

Дважды я водил жену Павловского в кино. Тогда в Варшаве, кажется, был один кинематограф, и поляки становились в очередь с самого утра. Я брал пани Зосю под руку и, расталкивая всех, пробирался с ней без очереди. Один раз я видел польскую комедию Niezapomniana melodia — такую смешную, что с первых кадров проливал от смеха слезы, другой раз я видел великолепный, но остронационалистический фильм по романам Сенкевича.

Павловский устраивал новоселье. И меня пригласил. Я принес в подарок бимбер и селедку. Народу набралось множество. Дети спали. За обедом, не столько вкусным, сколько высокохудожественно сервированным, произносились высокопарные тосты, потом начались танцы. Ксендз снял свою сутану и, оказавшись в великолепном костюме, тоже пустился передвигать ноги в фокстроте и танго и прижимал к своему жилету даму. Ушел я от Павловских очень поздно.

Расскажу несколько случаев из тогдашней нашей жизни.

Была в моем взводе девушка Катя, годами постарше подруг. Все они давно уже успели связаться со своими оставшимися дома родными, шла у них деятельная переписка, все охотно мне рассказывали о родителях, о братьях и сестрах. А Катя не получила ни одного письма. Писала она много раз в свою белорусскую деревню к родителям и другим родственникам, потом, отчаявшись, стала писать подряд всем соседям. По моей просьбе за подписью майора Сопронюка на официальном бланке пошла бумажка, сперва в сельсовет, потом другая в райисполком, потом третья в райком. Ниоткуда не было ответа. И наконец пришло письмо примерно такого содержания:

«Дорогая Катя, пишет тебе такая же девушка, как ты. Я почтальонка. Напрасно ты пишешь, убиваешься. Больше нет твоей деревни. Фрицы ее сожгли вместе со всеми жителями».

Вот, из райкома, из райисполкома решили не отвечать, а простая девушка-почтальонка сжалилась и ответила.

Катя, и всегда молчаливая, перенесла свое горе стоически. Нет, она не плакала, только стала еще молчаливей. Когда же нашим девушкам предложили решать — ехать или оставаться, я ей посоветовал остаться. Она мне ответила, что все же поедет, хочет своими глазами убедиться, что сталось с ее родной деревней. Она уехала и никому в нашу роту не писала, что ее встретило на родине.

В числе вновь прибывших бывших военнопленных ко мне во взвод попал боец Козюличев. Верно, на третий день пребывания у нас он ко мне подошел и сказал, что на первом построении неправильно назвал свою профессию, он не портной, а кузнец, и предложил, если мы оборудуем кузницу, он будет ковать польских лошадей, и обещал нам «златые горы». Его предложение мне показалось заманчивым. Я посоветовал Литвиненко во время очередного ночного набега на польские деревни разыскать кузницу и доставить ее нам.

А через несколько дней позади строительной площадки, на той тайной поляне в чаще колючего боярышника, где росли шампиньоны, уже возводился навес. Под руководством Козюличева там ставилась наковальня, подвешивались мехи, он сам раскладывал по полочкам инструменты. Молотобойцем я назначил Сашу Кузнецова. Воз каменного угля просто украли на задворках варшавской товарной станции железной дороги.

Начали ковать подковы и ухнали — ковочные гвозди. Я залюбовался, как ловко кузнец и молотобоец играли молотками, как быстро получалась у них «ценная» продукция.

Подковы и ухнали ковали русские, подковали мы своих лошадей. Поляки приходили. Козюличев, со свойственным ему умением заправлять арапа, убеждал их, что русские подковы и русские ухнали несравненно удобнее, практичнее и прочнее польских. Но поляки-возчики оказались закоренелыми консерваторами, ни один не доверил Козюличеву ковать своих лошадей. Так вся наша затея с тайной кузницей пошла прахом, и мы ее продали тому же приятелю Литвиненки Ойгениусу.

У этого Ойгениуса, ставшего владельцем маленькой механической фабричонки, которому Литвиненко сбывал тележные колеса, я побывал только однажды и попал на некий церковный праздник — не помню — на Преображение или на Рождество Богородицы. Я видел, как Ойгениус ходил от станка к станку и раздавал пачки злотых — кому побольше, кому поменьше — премиальных, сверх всякой зарплаты. И каждый рабочий, прижимая руку к сердцу, низко и радостно ему кланялся. Никак не вязались такие доброжелательные отношения между хозяином и рабочими с мудрой теорией великого Карла Маркса о классовой ненависти.

Погорев на кузнице, Козюличев не унывал. Отведя меня в сторону, он под страшной тайной мне поведал, что, работая на маленькой фабрике в Саксонии, он видел, где его хозяин перед бегством закопал золотые вещи, и брался их достать и привезти нам.

Я рассказал обо всем этом Пылаеву, тот непосредственно ответил: — Чем черт не шутит. — Однако записал имя и фамилию кладоискателя. А дня через три Козюличева с сухим пайком на 10 дней и с командировочным предписанием в кармане — «по особому заданию командования такой-то части…» за подписью майора Елисеева и с приложением печати — отбыл на запад.

Пропадал он не 10 дней, а 15, что делал за это время — неизвестно, вернулся без золота, но зато привез рыболовную сеть. Он клялся, что вместо клада обнаружил раскопанную яму, и, чтобы оправдаться, стащил где-то сеть, а сейчас, называя себя искусным рыболовом, предлагал послать его на Вислу — ловить рыбу, большую и маленькую, чуть ли не центнерами.

В третий раз я ему поверил. Дня через два он мне принес две щуки. А потом несколько дней подряд возвращался пьяный и без рыбы. Я понял: даже если и бывал у него улов, то весь шел куда-то на сторону. Я посадил Козюличева, поняв наконец, что он старается отвиливать от общих работ и водит меня за нос.

Тут пришел приказ — откомандировать несколько человек в распоряжение другой воинской части; я отобрал самых худших, в том числе и очковтирателя Козюличева. Больше ничего о нем не знаю.

Между тем настало время демобилизации следующих возрастов. Попадал под демобилизацию и я, но когда я попытался заикнуться, Пылаев на меня накричал и пожаловался Сопронюку. Тот меня отвел в сторону и долго мне втолковывал о важности доверенного мне задания, о непатриотичности желания, о том, что я приравнен к офицерскому званию; раза три он помянул Сталина и отпустил ни с чем.

Демобилизовалось у нас в роте народу немного, в том числе Литвиненко и Самородов. Никаких торжественных проводов не устраивали; просто вручили документы и все. Я поехал на вокзал провожать своих ближайших помощников. Правил лошадьми ротный повар Могильный. По дороге мы заехали в кавяренку, выпили на прощанье в последний раз вместе, на вокзале расцеловались и все. Возвращался я с тяжелым камнем на душе.

Рядом с нашими финскими домиками возводился целый городок таких же домиков. Как-то Пылаев мне признался, что роте в преддверии зимы жить в Праге неудобно, и приказал отправиться в Президиум Совета профсоюзов просить передать нам еще 15 домиков.

Я подумал, что Пылаеву самому бы следовало пойти вместе со мной по столь важному для всей роты делу. Но он потребовал, чтобы я шел один. Мне оставалось только подчиниться.

Прежде чем пойти, я решил посоветоваться с Павловским. Тот сказал, что всего домиков Финляндия подарила 40 штук, а заявлений от поляков, бездомных, отягощенных малыми детьми, подано несколько тысяч.

Однако я пошел, поговорил с тем профсоюзным боссом — ставленником Москвы, тот обещал помочь.

И через несколько дней дело было улажено. Штаб роты, 2-й взвод Пугачева, ротные придурки, медпункт переехали в 15 домиков. В Праге остался 3-й взвод Пурина, занимавшийся перезахоронением павших бойцов, остался конный двор и наши коровы, числом 5 штук.

Пылаев занял целый домик. В ожидании приезда жены и маленькой дочки он был озабочен отделкой домика получше.

И еще он был озабочен желанием скрыть от жены крупный скандал, который с ним произошел перед самым переездом.

Последней его ППЖ была тоненькая беленькая Наташа, которая еще шестнадцатилетней попала к нам в роту под Воронежем и, как говорила медсестра Чума, в числе других пронесла свою девичью честь до самой Варшавы. А тут она забеременела от Пылаева. Он хотел ее отправить потихоньку на родину. А она, когда однажды в роту приехал Сопронюк, подошла к нему и с истерическим плачем при всех стала кричать, как Пылаев ею овладел, и просила защиты. О чем говорили с глазу на глаз Сопронюк с Пылаевым — не знаю. Знаю только, что Пылаев вручил Наташе 1000 рублей и какие-то трофейные тряпки и отправил ее в Воронежскую область.

Как только рота переехала, я позвал к себе старшину Минакова, мы с ним выпили и поклялись в дружбе. Я сказал, что добровольно передаю ему свои хозяйственные работы. Если он захочет со мной посоветоваться о чем-либо, я всегда буду готов ему помочь. А сам я остаюсь командиром взвода и хочу пребывать только на этой должности.

До переезда роты столько у меня набралось обязанностей и забот, что я совсем забросил свою творческую работу над военной эпопеей. А кроме того, наползало уж очень много искушений, постоянно подходили ко мне поляки, просили то подводу, то лесоматериалы, то рабочие руки. Особенно меня тяготили ночные поездки раз в три дня за тележными колесами. Литвиненко и Самородов уехали, теперь ездили головы не столь осторожные, наоборот, отчаянные, и я чувствовал — кончатся эти грабежи крупным скандалом. И еще я решил прекратить пить. Ведь пил я ежедневно, нередко по два-три раза в день.

Словом, я поступил почти как император Карл V — добровольно отказался от власти, но в монахи не постригся. Однако, отказавшись от проведения различных махинаций, я лишил сам себя источника поступления бимбера.

И с того дня я пил только, когда угощали.

В первой же поездке попались молодцы. Минаков назначил ехать своих доверенных, уже совсем неопытных. А оказывается, чуть ли не два месяца польские zolnierzy (солдаты) пытались поймать наших «колесных воров», везде были расставлены посты, но мои подручные оставались неуловимыми. А этих новеньких поймали, избили и отобрали у них лошадей. Когда же их спросили, какой они части, они назвали Пылаева и Минакова, а я вышел сухим из воды.

Дело дошло до Варшавской комендатуры, да не районной, а самой главной, во главе которой стоял генерал. Пылаев и Минаков ездили туда. Они выручили и бойцов, и лошадей, но вернулись весьма смущенные. Что им говорили в комендатуре, чем стращали — не знаю. Но с того дня поездки за колесами прекратились.

А тут новый начальник снабжения ВСО капитан Чканников, сменивший Сергея Артемьевича, отца Виктора Эйранова, оказался вроде чистой метлы. Он нагрянул к нам в роту со своими агентами. Они переписали наших лошадей и коров и перевесили все наши продукты. А оставались у нас запасы, потому что в роте потихоньку занимались децзаготовками, то есть чего-то полякам строили, перевозили, сбывали лесоматериалы. Лучшие куски попадали Пылаеву и его холуям, но много и в общий котел, а часть оставалась в кладовой.

Лошади, коровы и продукты были оприходованы. Лошадей оставили, коров отобрали и увезли в ВСО, а когда наши отправились получать законный паек, им показали шиш: дескать, у вас же есть запасы, вот они кончатся, тогда приезжайте.

Помнится, уже позднее, в Белоруссии, капитан Чканников подставил Пылаеву ножку таким образом: был отправлен из роты в ВСО акт за многими подписями — постное масло прогоркло, в пишу не годится. Доверчивый Эйранов в таком случае начертал бы резолюцию «списать», и все было бы улажено. А Чканников тут же послал бумажку: «Немедленно пришлите испорченное масло, оно пригодится для подмазки противней в пекарне». А уже масло успели разделить между всеми подписавшими акт.

А тогда в Варшаве сели мы на бобах. Стали питаться строго по нормам, да еще тыловым. У меня хранились кое-какие свои запасы, а бойцы взвыли.

Как раз наступил праздник Октябрьской революции. Сопронюк издал приказ: просто пьяных не трогать, а уж если сильно буйствует, то тогда сажать. Да не с чего было напиваться. Только нам — командирам — выдали по 200 граммов спирту, а пир устроили относительно скромный. От имени Пылаева я позвал Павловского, но без жены. Он было обиделся, однако пошел один. А увидев, как хлопают спирт стаканами, как неистово пляшут, чуть не проламывая пол, как песни горланят, как девок щупают, он мне сказал, что не представляет свою Зосю в этой обстановке.

— Вы были как гунны, — ужасался он.

Демобилизовали наших девушек. Осталось их в роте не больше десяти. Хотели остаться две сестры Николаевы — Таня, бывшая ППЖ Самородова, и ее младшая сестра Маруся, почтовая цензура засекла письмо к ним от их матери, писавшей об аресте их отца, и обеих сестер по этой причине отправили силком на родину в Брянскую область. Уезжая, они обещали писать оставшимся подругам, но не писали. Неужели?..

Зачастил в нашу роту уполномоченный Особого отдела старший лейтенант Чернов. Ему отвели маленькую комнатку в доме, где помещался штаб нашей роты. Что он там делал — не знаю. Как-то Сопронюк мне сказал, чтобы я следил за бывшими военнопленными, и если кто что выболтает, то сообщил бы ему или Чернову. Я сказал «хорошо», но, разумеется, приказа не выполнил.

Взвод Пугачева ежедневно ходил пешком через Вислу в Прагу. У него был новый помкомвзвода вместо демобилизованного Харламова, фамилию забыл.

Этот помкомвзвода, из бывших военнопленных, всегда шел впереди взвода. И вдруг однажды подскочил к нему старик-поляк и стал вопить:

— Я его знаю, он был полицейским в лагере, он скрывается, вяжите его!

Тот в испуге отнекивался, кричал: «Ты обознался!»

В тот же вечер, когда мы сидели в командирской столовой, явился вместе со старшиной Минаковым Чернов.

Минаков вышел вперед, велел этому помкомвзвода встать. Тот в ужасе взмолился, уверял, что поляк обознался, наклеветал на него. Чернов вытащил револьвер. Минаков приказал помкомвзвода снять ватник. Так и увели его в одной гимнастерке неизвестно куда.

Пугачев был очень подавлен этой историей. Он говорил мне, разумеется потихоньку, что помкомвзвода был прекрасный, исполнительный работник, по образованию техник-строитель и как человек — хороший. И конечно, все это сплошная клевета. Однако арестованный не вернулся.

Пылаев мне шепнул:

— Советую тебе меньше общаться с поляками.

А как раз накануне этого разговора Павловский мне сказал, что в BOSe арестованы два работника. С того дня я к Павловскому почти не ходил.

Наконец в Праге мы закончили памятник. Сейчас уже не помню, какая фигура высилась на постаменте. Помню только, что памятник выглядел действительно внушительно. Очень высокий гранитный постамент выстроил Пугачев, он же отделал окружающую площадку. А саму фигуру вылили чуть ли не в Москве из гипса или еще из какого-то материала. Знаю, что Пугачев горячо предупреждал любое приезжавшее к нам начальство, что фигура больше года не простоит и непременно развалится. От него отмахивались, ему отвечали, что в течение года ее заменят на медную, а сейчас важно устроить торжественное открытие памятника и сдать его польским властям.

Я не был на этом открытии, когда чуть ли не сотня музыкантов польского духового оркестра играла гимны и марши и произносились высокопарные речи на русском и на польском языках. Потом поляки закатили шикарнейший банкет, на который едва-едва пропустили главного строителя беспогонника Пугачева.

А через неделю пошел дождь, потом ночью подморозило, потом опять пошел дождь, и фигура на памятнике стала трескаться, осыпаться. О дальнейшей судьбе памятника ничего не знаю. Когда я его видел, он выглядел весьма печально.

А в Лодзи почти готовый памятник был взорван неизвестными лицами.

Ну, а с моим варшавским памятником неопределенность продолжалась. Я все ждал, что мне предстоит сдать дела квалифицированному специалисту Пугачеву, который закончил пражский памятник, сидел, почив на лаврах. Я очень хотел остаться у него помощником, повел его на свою площадку, угостил в кавяренке. Но начальство пока помалкивало.

Теперь у меня был новый помкомвзвода Афанасьев — бывший пограничник, взятый в плен в первые дни войны, парень рослый, молодой, расторопный, веселый. Во взводе народу осталось немного. Работу приходилось выдумывать: мы ровняли площадку, проводили канавки, сажали деревья, настилали газон…

А где-то в верхах шла борьба — по какому же проекту строить памятник. И наверное, раздавались робкие голоса о восстановлении памятника Шопену. Словом, была полная неизвестность.

В эти дни с большой помпой, с несколькими духовыми оркестрами улица Уездовские Аллеи была переименовала в Аллею имени Сталина.

— Вот кому надо поставить памятник до самых облаков! — восклицали наши наиболее ретивые польские друзья и подхалимы, напоминая, что и наше, вновь возведенное посольство красовалось на этой же улице.

Словом, было ясно, что, пока лучшие скульпторы и архитекторы Москвы будут выдавливать из себя проект нового гениального памятника гениальному вождю, делать нам в Варшаве нечего. Пошли слухи, что пора собираться в дорогу.

Так я и не знаю, кому же был в конце концов поставлен памятник на том месте, где под моим командованием выросла целая гора щебня. Знаю только, что 12 лет спустя, к большому удовольствию поляков, улица обрела свое прежнее название.

С Пугачевым мы тогда очень сблизились. У него была такая же маленькая отдельная комнатка, как у меня. То он приходил ко мне, то я к нему. Оба мы тосковали о своих женах, плакали друг другу в жилет, что вот не демобилизуют, и просто разговаривали по душам. Моя жена с детьми получила пропуск. Они вернулись после 4,5 лет отсутствия в Москву на старую квартиру. Пропуск устроила ее сестра Наталья Михайловна Кубатович, которая работала управделами в Главторфе и, использовав свои связи, достала нужные документы.

К Пылаеву приехали его жена Ирина Николаевна с десятилетней дочкой Ирочкой. В то время наконец опомнились — какое зло для армии эти ППЖ. Многие из них поехали «в отпуск» на родину, а в Бресте устроили заставу и обратно в Польшу и в Германию их, в том числе даже генеральш, не пускали. Жену и дочку Пылаева провезли через границу на грузовике, спрятанных под ватниками и брюками-инкубаторами, предназначавшимися нашей части. От переживаний и от тепла Ирина Николаевна чуть на задохнулась и приехала настолько больной, что пришлось вызывать польского врача.

Когда же она выздоровела, Пылаев позвал меня и Пугачева на чашку чая. Жена его была красива, но крупные черты лица казались неприятными. Между прочим, она сказала примерно так:

— Знаю, что муж мой бабник, но не хочу слушать о его похождениях.

Когда она выздоровела, я повел все семейство показывать Варшаву. У меня хранятся фотографии, посвященные той прогулке.

Тут произошел любопытный случай.

Я постоянно разговаривал со сводником Картавцевым. Он был из военнопленных, попавших к нам в роту еще под Кульмом. По специальности — преподаватель истории, он окончил Нежинский педагогический институт, в котором когда-то учился Гоголь, и считал себя интеллигентом и знатоком истории.

Как-то с апломбом он мне сказал, что Борис Годунов был сыном Ивана Грозного.

Я опешил, попытался опровергнуть его, он настаивал, потом заколебался.

— Чему тебя учили? — воскликнул я.

— Как чему? Марксизму-ленинизму, истории партии, диалектическому материализму, историческому материализму, политической экономии, экойомической политике, — с апломбом отрапортовал он.

— А, ну тогда все понятно, — сказал я. — Где же ты мог успеть узнать — сколько сыновей было у Ивана Грозного и как их звали.

Как известно, белые подворотнички полагается подшивать к вороту гимнастерки так, чтобы они торчали на полтора миллиметра. И я добавил:

— Сейчас пишу рапорт капитану, что у тебя подворотничок торчит на два миллиметра. Тебе капитан даст наряд на кухню. Так знай, это не за подворотничок, а за Ивана Грозного.

Но я был милостивым и простил историка.

А через несколько дней он ко мне подошел и радостно объявил:

— Я вспомнил, Борис Годунов был незаконным сыном Ивана Грозного.

— Сейчас пишу рапорт капитану, что у тебя подворотничок торчит на один миллиметр, — в гневе воскликнул я.

В дальнейшем мы с Картавцевым почти не разговаривали.

В декабре пришел наконец приказ — собираться. Едем в Белоруссию, что там будем делать — неизвестно.

Я встретил Павловского. Он на меня накинулся — почему перестал к нему ходить. Я говорил, что очень занят, не мог же я ему ответить, что боюсь. Павловский мне сказал, что есть способ крепко заработать — в костел провести электричество. Тот молодой ксендз даст много злотых. Предложение мне показалось заманчивым, тем более перед самым отъездом, но идти к ксендзу, хотя тот жил от нас в двух шагах во дворе костела, я отказался и уполномочил Павловского вести переговоры, пообещав ему за комиссию 10 %.

Через день я рискнул пойти к Павловскому на дом. И пани Зося и девочки, привыкшие ко мне, очень мне обрадовались, чем-то стали угощать. Павловский назвал огромную сумму — 12 тысяч злотых, по официальному курсу это составляло 6 тысяч рублей. Но Павловский меня успокоил, сказал, что ксендз получает большие пожертвования, и мы «ударили по рукам».

Был в моем взводе боец из военнопленных по фамилии Дорожко, по специальности монтер. Взял он себе помощника; кабель, провода и прочее дал ксендз. Ночью мои молодцы подсоединили кабель в тайном месте к нашей сети, провели его под землей метров на 200, а весь следующий день подвешивали провода внутри храма.

Павловский передал мне всю сумму, я отдал ему 1200 злотых, ребятам дал тысячу, сколько-то мы пропили. Встал вопрос — как реализовать выручку? Перевести деньги семье я не мог, спросят — откуда у меня такая сумма. Что-либо купить? Я не знал, что нужно семье. И тут меня выручил опять-таки Павловский. Он разменял злотые на рубли, но по курсу, существующему на черной бирже, — 5 злотых за рубль. Впоследствии, уже приехав в Белоруссию, я перевел деньги жене.

Это была моя последняя не совсем честная операция за время моей службы в армии.

А в наших домиках к неудовольствию всей роты вдруг электричество стало гореть так тускло, что даже читать было невозможно. Но я помалкивал.

Павловский мне сообщил, что в костеле устраивается торжественное богослужение, а после будет банкет у ксендза на квартире. Приглашают и меня. Мне очень хотелось идти, но я отказался, сославшись, что в этот вечер у меня совещание по важному делу.

Потом Павловский мне рассказывал, какие утонченные яства и вина подавались на банкете, какие торжественные тосты произносились, а я только губы облизывал.

Появился приказ: в ночь с 15-го на 16-е декабря будет подан эшелон. Мне и старшине Минакову было приказано ехать с утра на вокзал с бойцами оборудовать товарные вагоны. Стройматериалов мы привезли достаточно и целый день возводили нары, стойла и прочее, на подводах перевезли все ротное имущество. Вечером я успел забежать к Павловскому на 10 минут. Расцеловался с ним, с пани Зосей и с девочками. Павловский умолял меня дать ему мой московский адрес и никак не мог понять — почему я отказываюсь. Не мог же я ему объяснить, что еще до войны плохое социальное происхождение наши правители стали считать меньшим грехом, чем сношения с иностранцами и наличие заграничных родственников.

Первому взводу было отведено два вагона. Разместились мы на двухэтажных нарах тесновато. Согревала печка. Маршрут предстоял через Брест — Лунинец — Калинковичи на станцию Макановичи Мозырьской области, находящуюся на боковой ветке Василевичи — Хойники. Ехали мы около 10 дней.

Заканчивая эту главу, расскажу о приключениях, случившихся с нами по дороге.

На некоторых станциях мы стояли долго. Я увидел, что бойцы, разместившиеся во втором вагоне моего взвода, едят яйца, пьют молоко, словом, насыщаются. Я подумал, что они, наверное, наменяли трофеи, и порадовался за них, потому что наше питание по пути было очень скудным.

— Посмотрите, какая у нас фабрика, — сказал один боец.

Я взглянул в вагон да так и обомлел: тогда многие автомашины были переоборудованы на газогенераторы, двигатели работали не на бензине, а на деревянных чурочках. И наши бойцы догадались выдалбливать в таком кубике ямку, туда для весу засовывали камушек и замазывали его глиной. А потом на специальном верстаке на кубик натирался слой мыла толщиной в микрон. Так получался кусок деревянного эрзац-мыла, очень похожий на настоящий. Он обменивался на продукты, в первый момент к удовольствию и наших бойцов, и доверчивых поляков.

Помнится, ночью мы стояли на какой-то станции, нас разбудила винтовочная стрельба. Я и несколько бойцов выскочили. И вдруг видим, идут наши возчики и конюхи и кого-то несут. Потом выяснилось.

Воспользовавшись ночной остановкой, они отправились грабить в курятник польского двора и уже потащили кур и гусей, как их встретили несколько человек вооруженных поляков.

Был кучером у Пылаева молодой, с девичьим хорошеньким личиком Колька из военнопленных, парень веселый, симпатичный. Поляки убили его наповал выстрелом в грудь. Так бесславно он погиб, благополучно вернувшись из немецких лагерей. Мы похоронили его на одной из станций, когда переехали границу.

Следом за нами шел другой эшелон, который время от времени нас нагонял. Ехали в нем молодые пехотинцы. Они играли на гармошках, пели, заигрывали с нашими девчатами и почему-то нередко бывали пьяными.

Когда тот эшелон подъезжал на соседний путь, мы отправлялись дальше. Однажды пехотинцы подъехали как раз в тот момент, когда наши девчата стояли с котелками в очереди к кухне. Несколько из тех солдат слезли, они подошли к девчатам, начали перекидываться с ними озорными словечками, вдруг окружили одну девушку из моего взвода, разом подняли ее и перекинули в открытую дверь своего вагона. Она завизжала невообразимо отчаянно.

Я стоял невдалеке, бросился к их командиру и под непрекращающийся визг девушки стал ему, задыхаясь, объяснять.

Он вызволил ее, она выпрыгнула из вагона вся пунцовая, стала оправлять платье. Я кинулся к ней.

— Платье разорвали, штаны разорвали! — кричала она.

— А еще чего?

— Больше ничего.

Я облегченно вздохнул.

С того дня, когда тот эшелон нас нагонял, мы закрывали двери вагонов.

А однажды нас нагнал совсем иной эшелон. В плотно закрытых товарных вагонах что-то глухо ворчало, шумело, ухало, сами вагоны трещали. Из отверстий под каждым вагоном ручьем текла моча. Забегали охранники с винтовками. Кричали нашим:

— Отойдите! Отойдите!

Нетрудно было догадаться, что везли заключенных. Вагонов было несколько десятков. Сколько в них набили несчастных, скрюченных, задыхающихся? Да ведь не менее двух-трех тысяч!

Поспешно прошли охранники с собаками, обступили один вагон как раз напротив нашего, стали его открывать.

Оттуда выскочили одна за другой девушки, много девушек. Никуда не оглядываясь, они сразу начали глубоко дышать, глотая морозный воздух. Они напоминали наших девушек, такие же молоденькие, только наши успели растолстеть, разрумяниться, а у этих лица были цвета картофельных ростков из погреба, а глаза смотрели с невыразимой тоской. Наши девушки, глядя на них, вздыхали, стонали, слезами наливались их глаза.

Был дан сигнал — тому эшелону отправляться, тех девушек загнали в вагон, заперли его, охранники с собаками поспешили в свой вагон. Эшелон, пропущенный без очереди, покатил дальше.

Если когда-нибудь я буду писать эпопею о войне, то, наверное, закончу свою книгу этой страшной, символической картиной.

В следующую ночь в Бресте мы пересекли границу. Здравствуй, Россия моя родная!

Глава двадцать девятая

Подводя итоги

О последних моих месяцах на военной службе постараюсь рассказать как можно короче: уж очень уныло и неинтересно они протекали.

После переезда границы Пылаев послал меня на пассажирском поезде сдвумя-тремя бойцами вперед в качестве квартирьера. Мы доехали до станции Василевичи, где располагался штаб УВПС-100. Капитан Финогенов позвал меня к себе. Проговорили с ним всю ночь.

Узнал, что нашей роте сперва собирались поручить строительство так называемых гофманских печей для обжига кирпича, с тем, что в дальнейшем мы их будем эксплуатировать. Но затем задание было изменено: нам поручается в том же Василевичском районе Мозырьской области возле деревень Макановичи и Защебье вести лесозаготовки — валить дубы для производства паркетных дощечек.

Тогда в окрестностях Москвы и других больших городов началось массовое строительство дач для всякого рода главнюков, военных и гражданских, а значит, паркетные дощечки были нужнее кирпича, предназначавшегося для восстановления разрушенных войной городов.

Меня поразила бедность обеих деревень, а ведь они не были сожжены немцами. В годы оккупации все жители от мала до велика пахали, сеяли и собирали в житницы за неимением лошадей просто на себе, мололи на ручных мельницах и накопили немалые запасы продовольствия. Потом явились наши власти. Были восстановлены колхозы и почти подчистую отобраны эти запасы, якобы незаконно приобретенные. А за последние два года все, что давала колхозная земля, тоже отбиралось, на трудодни колхозники не получали почти ничего, и у людей, трудившихся фактически бесплатно, опустились руки. Скотины и птицы в деревнях почти не было и не было хлеба. Да, да, питались колхозники одной картошкой, собранной с усадебных участков, а хлеб превратился в редкое лакомство.

Помнится, позднее, на Пасху, зазвал меня один белорус в гости и угостил белыми пышками, объясняя, что пшеничная мука у него случайно уцелела еще со времен немцев.

Колхозных коров и лошадей было немного, от бескормицы они еле ходили. Со всех сараев, хлевов, амбаров, сеней сгребали старую солому и только ею кормили скот.

Тогда по деревням арестовывали то одного, то другого за «связь с оккупантами», и люди, напуганные и подавленные, покорно смотрели, как разоряются их дворы.

И вот, в такие нищие деревни с тесными избами попали мы, посаженные на тыловой паек.

Переход от в общем-то сытой жизни за границей к строго нормированному питанию на Родине ощущался всеми нами достаточно остро. Даже Пылаев со своей женой и дочкой положили зубы на полку.

Эшелон прибыл через неделю после меня. Рота разместилась в большой деревне Макановичи, мой взвод отдельно за три километра в маленькой деревне Защебье.

Опять на меня навалились хозяйственные заботы. Я должен был тщательно наблюдать, чтобы ни один грамм продуктов не шел на сторону, и сам питался наравне с бойцами. Девчат осталось во взводе совсем мало, и все они успели выйти замуж за того или иного из ротного начальства; следовательно, за их нравственностью я мог не присматривать, носато я превратился в медсестру не только для взвода, но и для деревенских жителей, за что они меня угощали вареной картошкой.

Ах, какие мы тогда валили дубы! Отдельные могучие красавцы достигали двухметровой толщины. Они высились там и сям среди березняка и осинника. Наши пилы их не брали, мы поменялись с местными жителями на более длинные и крушили великанов безжалостно. А два или три так и не сумели взять. Они, наверное, и сейчас там красуются на удивление случайных прохожих.

Сваленный лес мы разделывали на кряжи и вывозили на железнодорожную станцию Макановичи. Первое время наши лошади работали усердно. Но их тоже посадили на тыловой паек. Овса не хватало, а сено кончилось. Лошади грызли осиновую кору.

Тогда завконпарком Чижов на нескольких санях отправился в соседний район. Где-то они усмотрели колхозные стога, погрузили на сани и поехали. Их поймали, лошадей отобрали, Чижова захватили, и он попал в мозырьскую тюрьму.

Скандал разразился на всю область. Через неделю лошадей вернули, вернулся и Чижов. Я его случайно встретил по дороге. Он шел, шатаясь, неузнаваемо исхудавший, заросший, с кровоподтеками на лице.

А лошади, с трудом выволакивая кряжи, тощали на глазах, некоторые пали.

На встречу Нового 1946 года Пылаев с женой и дочкой отправился на соседнюю станцию Бабичи, где размещался штаб ВСО. А я встретил Новый год вместе с Ледуховским, Пугачевым, Цуриным и Михальским очень скромно, лишь с полулитром спирта. Кажется, это был единственный случай, когда я в те месяцы выпил.

Председатель Защебского колхоза звал меня на каждое заседание правления, видимо надеясь получить от меня какую-либо выгоду. А я сидел, слушал и помалкивал, ужасаясь в душе — какое же безнадежное положение в колхозе: лошадей всего две, коров несколько, семян для сева нет, скотина голодная, люди голодные. Предстоит сеять, но райисполком отказался дать трактор. Школьники вместо учебы ходили с учителями по дворам, собирали золу на удобрение, а на замерзшем болоте они же косили сухую осоку и камыш на корм скоту…

Видя, что от меня ничего не получишь, в начале весны председатель объявил мне войну: подал на меня в районную прокуратуру сразу три заявления.

Обе колхозные лошади болели ящуром, и был объявлен карантин. Поэтому наша ротная кухня не доезжала до Защебья метров двести, далее пишу доставляли в ведрах. Однажды возчик оставил лошадь одну, и она сама приплелась в деревню. Председатель ее увидел, распряг и спрятал в сарае под замком. Замок не был заперт, а только накинут. Возчик вызволил лошадь и уехал.

По мнению председателя, я совершил два преступления: взломал замок и нарушил карантин, уведя лошадь заражать ящуром макановических лошадей.

Третье преступление совершили мои рубщики, когда свалили росший у большака дуб и оборвали телефонные провода. А председатель в своем малограмотном заявлении назвал меня вредителем, нарочно оборвавшим провода перед самыми выборами в Верховный Совет.

На мое счастье, прокурор не стал производить следствие и я отделался испугом.

На этих первых послевоенных выборах наша рота должна была голосовать отдельно от местных жителей. Председателем ротной избирательной комиссии являлся парторг Михальский, а я одним из членов. Выбирали какую-то молодую доярку по фамилии Брель. Когда поздно вечером вскрыли урну, то обнаружили 6 бюллетеней с вычеркнутой ее фамилией. Так и запротоколировали и послали протокол в райцентр, в Василевичи.

Потом примчался Сопронюк и жутко распушил Михальского, а заодно и нас — членов избирательной комиссии. Оказывается, чуть ли не на всю область только у нас были голоса против. Опозорили все УВПС. Мы оправдывались, ссылаясь на конституцию. А надо было сжульничать.

В УВПС-100 было назначено новое начальство вместо заболевшего раком горла полковника Уральского.

Подполковник Юдин сразу повел дела весьма круто. Он поднял дисциплину, уволил в отставку нерадивых, в частности, майоров Баландина и Скворцова, разогнал всех незаконных ППЖ и даже — это, между прочим, всем показалось самым удивительным — стал ходить обедать в офицерскую столовую, где садился за общий стол.

Он собрался и в нашу роту. В Макановичах готовились его принять. Из ВСО прислали пол-литра спирту. Пылаев не пожалел свою старую гимнастерку и сменял ее на какие-то деревенские продукты. Готовился по тому времени небывало роскошный обед. Я со страхом собирался демонстрировать начальству свои лесозаготовки и штабели кряжей. На мое счастье, ко мне в Защебье Юдин не приехал, а в Макановичах осмотрел, как взвод Цурина валит дубы, и осмотрел ротное хозяйство. Когда же Пылаев предложил ему зайти, как он выразился, «попробовать солененьких грибков», Юдин ответил:

— Спасибо, я уже обедал у себя, а ужинать еще рано.

С тем он и уехал. А мы целую неделю ждали результатов его поездки. Так и не узнали — понравилось ли у нас начальству или не понравилось.

Командир 3-го взвода Цурин так же, как и я, страстно желал демобилизоваться. До войны он работал мастером по отделке станций Московского метро. В частности, мозаика на станции метро «Маяковская» — его рук дело.

После переезда границы мы с ним стали получать всего по 600 рублей. За вычетом денег на продукты мне оставалось только на пол-литра молока через день. Семье я ничего не посылал. Осточертело мне в армии до крайности. А нас все держали.

Мы решили подать заявление в ГВИУ — Главное Военно-Инженерное Управление. Написали как можно жалостнее и убедительнее, послали прямо по почте и стали ждать.

Наступила весна. Вся рота уехала в Гомель на восстановление тамошнего вокзала, а я с 20-ю бойцами остался ждать железнодорожных платформ, чтобы грузить дубовые кряжи на паркетную фабрику.

Платформы не подавались. Время у меня было свободное, и я с новым рвением принялся писать свою эпопею о войне.

Неожиданно приехали представители паркетной фабрики и отказались принять кряжи. Дубы лежали на солнышке больше месяца и все потрескались. Оказывается, их надо было держать под навесом, да еще прикрытыми соломой, а торцы полагалось покрасить краской. Ничего этого сделано не было. Я оправдывался, что не знал, сваливал на многочисленное приезжавшее ко мне начальство, наше и лесничества.

Кряжи действительно потрескались так, что никакие паркетные дощечки из них не могли получиться. Словом, погубили мы дубы совершенно напрасно.

Много лесу я сокрушил во время войны, но гибель защебских дубов была наиболее бессмысленной. А что я вообще сделал полезного за время войны? Разве только построил два-три моста и провел несколько километров дорог. Все остальное, начиная с противотанковых рвов на Смоленщине и в Горьковской области и кончая горой щебня в центре Варшавы и этими мертвыми красавцами дубами, — все было сплошной бессмысленной растратой энергии, времени и природных богатств. Пять лет моей жизни было растрачено зря.

А вся война разве не такая же бессмыслица, притом увеличенная в несколько миллионов раз?

Ну да что обо всем этом писать! Будущего историка заинтересуют в моих воспоминаниях не рассуждения, а факты, которые я привожу.

А факты были таковы: побросали мы лубовые кряжи возле железнодорожных путей и уехали в Гомель. Я передал Пылаеву 20 бойцов, а сам попросился в отпуск. Было это в конце апреля.

Дали мне всего 10 дней. Я поехал в Москву, с собой повез муку, которую берег еще с Варшавы, и еще кое-какие продукты.

В Москве приехал на Киевский вокзал и сразу попал в объятия чекистов, которые забрали половину пассажиров. Но мои документы оказались в порядке, и меня отпустили.

Добрался я до улицы Красина часа через полтора, так как на Тишинском рынке теснилась многотысячная толпа продавцов и покупателей всех тех товаров, которые производились в нашей нищей и голодной стране, в Германии и даже в Америке.

Встретили меня жена, оба сына, тесть и теща. Не забуду я тех гордых взглядов, которыми обменялись мои мальчики, когда я снял шинель и блеснули мои награды.

Жена тогда работала в какой-то еврейской артели. Она распарывала трофейные парашюты, получая за это деньги, но не хлебную карточку. Тесть получал пенсию, на которую мог купить разве что веревку, а теща числилась на его иждивении. Кое-что подбрасывали им дочери.

Радостны были мои встречи с матерью, с сестрами, со всеми моими многочисленными родными и друзьями. Лица у всех были изможденные, угощения подавались скудные. Ведь продукты тогда выдавались по карточкам самыми мизерными дозами.

За время отпуска я побывал в юридической консультации, где юрист составил мне заявление о незаконности задержки меня в армии. Побывал я и на своей прежней службе в Гидропроекте, где получил бумажку за подписью зам. главного инженера Семенцова с просьбой меня демобилизовать как высококвалифицированного геодезиста.

Был у меня офицерский аттестат на получение продуктов. Но на офицерском продпункте не обнаружили на моих плечах погон и показали мне шиш. Потом, уже в Гомеле, я сумел получить задним числом полагающийся мне паек.

Вернулся я в Гомель в боевом настроении, собираясь демобилизоваться. Ведь я же не офицер, а бесправный беспогонник — доказывал я и Пылаеву, и в ВСО майорам Елисееву и Сопронюку.

Мне было приказано не рассуждать, а принять взвод. Пугачеву зарплату прибавили, до 700 рублей, иначе говоря, он мог купить на рынке на килограмм хлеба больше, чем я. А я со своими 600 рублями положил зубы на полку.

Гомельский вокзал восстанавливался уже давно. Пылаев стал начальником строительства, сменив отданного под суд капитана Сомса. Техническим руководителем работ был беспогонник инженер Маслюков, человек порядочный, высококультурный и, не в пример нашим офицерам, деликатный и никогда не повышавший голоса.

Как специалиста его очень ценили. Пугачев сразу стал у него правой рукой, Пурин — как мастер-отделочник — тоже нашел себе место. А я в строительном деле не очень-то разбирался. Первый взвод под моей командой стал использоваться на подсобных работах: мы разгружали вагоны и разбирали развалины, а Гомель тогда наполовину состоял из развалин. И еще мне доверили строительство камеры хранения рядом с вокзалом.

К этому времени вокзал был почти восстановлен, заканчивались его штукатурка и отделка, бойцы приводили в порядок внутренние помещения. Железнодорожники принимали работы по актам, на основании которых выплачивалась строителям зарплата. Но работы шли медленно, механизация почти отсутствовала, материалов не хватало, неумелые мастера постоянно портили работы, многое приходилось переделывать. И без того мизерная наша зарплата нередко задерживалась.

Я решился вызвать семью, тем более что Пылаев выделил мне комнату на втором этаже западного крыла здания вокзала.

Как только начались каникулы, жена и мои мальчики приехали. Жена поступила в роту портнихой и стала получать кое-какие деньги, а главное, законный, хоть и скудный, паек.

Мои бойцы сложили в комнате плиту, и я приходил домой обедать. Но было много бытовых неудобств: уборная находилась за 300 метров и приходилось становиться в очередь, паровозы беспрестанно гудели, особенно один маневровый обладал пронзительным визгом и будил нас среди ночи, вся площадь перед вокзалом была наполнена толпой жаждавших попасть на поезда пассажиров, и стояла удушливая пыль. Вдобавок еще нас обокрали — украли у меня шинель и брюки, у жены костюм, у сыновей какую-то одежонку.

Сыновьям, однако, было весело, они сновали между строителями, даже им помогали, старший сын ходил в читальню.

Так провели мы лето. За это время в роте были арестованы двое или трое из бывших военнопленных. Пылаев перестал откровенно разговаривать со мной и с Пугачевым, а я однажды ему прямо заявил: если меня к осени не демобилизуют, напишу самому Сталину.

И вдруг пришел приказ из УВПС — демобилизовать Голицына и Цурина. В приказе была приписка, в которой выражалось недовольство — почему мы через головы ближайшего начальства обратились прямо в ГВИУ. Вот те раз! Да мы всем уши прожужжали, что считаем наше дальнейшее пребывание в армии незаконным.

Договорились с Пылаевым, что к сентябрю я отправлю семью обратно в Москву и закончу строительство камеры хранения, а тогда меня демобилизуют.

Через начальника вокзала я достал билеты жене и сыновьям в купированный вагон, но, когда подошел поезд и я хотел забрасывать вещи, проводница не пустила моих пассажиров, ссылаясь, что все места переполнены. Спасибо, что начальник вокзала нас провожал и в последнюю минуту уговорил начальника поезда. Мои сели и поехали.

Потом мне жена прислала письмо, в котором в трагических тонах описывала, как они ехали на полу в тамбуре перед уборной, вставали, когда кому-либо требовалось туда идти, и она не спала всю ночь. В конце письма была приписка от сыновей: «Дорогой папа, мы доехали хорошо».

Чтобы демобилизоваться, мне требовалось сперва поехать в Бабичи, в штаб ВСО, там получить какие-то бумаги, затем поехать в Гродно в штаб УВПС, затем поехать в Брест в штаб УОС, оттуда обратно в Гродно, снова в Бабичи и, наконец, снова в Гомель.

Из этих странствий мне запомнился Вильнюс, где из-за несоответствия поездов я просидел почти сутки. Я успел осмотреть город, в общем мало разрушенный, помолился святой «пане Божьей Матери Остробрамской», которая находилась над воротами. Все военные, когда проходили под ними, снимали фуражки, а некоторые осеняли себя крестным знамением. И еще я побывал в музее Чюрлениса, который на меня произвел неизгладимое впечатление. Позднее музей перевели в Каунас. Ночевал я на горе Гедимина — моего предка…

Моя демобилизация проходила невыносимо медленно. Штабные придурки, когда я к ним являлся, смотрели на меня как на чудака, мешающего их занятиям, и везде меня морили по два-три дня.

Наконец я получил свыше двух тысяч денег, облигации займа, хороший паек, нужные документы, устроил прощальную выпивку и выехал в Москву.

Остается подвести последние итоги, рассказать о дальнейшей судьбе некоторых моих однополчан.

Многие беспогонники, вроде меня, всеми силами стремились демобилизоваться, а большинство офицеров, наоборот, стремились остаться в армии, понимая, что, имея погоны, они будут чувствовать себя на привилегированном положении.

Цурин демобилизовался еще раньше меня и вернулся на работу в Метрострой. А Пугачев вернулся в Москву на старое место работы лишь через год после меня. Майор Паньшин, как квалифицированный архитектор, предпочел снять погоны и стал работать в одной из московских архитектурно-проектных мастерских. Я с ним встречался несколько лет подряд, но в 50-х годах он умер от рака легкого. Умерли офицеры Баландин, Елисеев, Богомолец, Уральский, Прусс — все от рака. Майор Сопронюк уехал партийным руководителем на Западную Украину. Юдин, уже в звании полковника, стал начальником строительства крупнейшего завода искусственного волокна в Калинине, и я его там однажды видел. О Викторе Эйранове и о его отце, так же как о некоторых других, я уже рассказывал. Дальнейшая судьба многих мне неизвестна.

Пылаев еще несколько лет восстанавливал вокзал, потом попал под суд, сидел, Верховным Судом был оправдан, вновь вернулся на военную службу, теперь живет в Ленинграде. Бывая там, я что-то не имел желания с ним встретиться.

Единственный однополчанин, с кем я не потерял связи, — это капитан Финогенов. Он работал в Ленинградском проектном институте, женился вторично, ушел на пенсию, купил домик на Псковщине. Мы с ним переписываемся, изредка видимся, при встречах многое вспоминаем и не можем наговориться…

В течение следующих лет мне несколько раз приходилось проезжать через Гомель. Тамошний вокзал действительно очень красив. А вот моей камере хранения не повезло: к моему возмущению, ее перестроили в общественную уборную. Когда же я в последний раз был в Гомеле, то на ее месте обнаружил гладкий асфальт. Выходит, что меня так долго не демобилизовывали из-за сортира, и то временного.

Вот еще один пример бесполезности моей военной службы.

И самые последние итоги — о себе.

В Москве я отправился в райвоенкомат. Офицер долго изучал мои документы, потом понес их полковнику — райвоенкому. А тот поставил красным карандашом резолюцию: «Демобилизовать солдатом!» Наверное, большего я за пять с лишним лет военной службы и не заработал. Получив военный билет, а затем и паспорт, я отправился поступать на работу.

На прежнее свое место в Гидропроект не пошел, хотя к Министерству внутренних дел сие учреждение больше не относилось — слишком живы у меня оставались воспоминания о работе по 12 часов в день, да еще среди заключенных.

«Судим я не был, я — участник Отечественной войны, орденоносец, — рассуждал я, — мое княжеское происхождение вызывает скорее интерес чисто исторический, а вовсе не ужас и отвращение». Правда, за границей у меня десятки родственников. Но все же я считал себя чистеньким и потому поступил в Текстиль-проект. Сперва я работал в качестве и. о. инженера-геодезиста, потом начальника изыскательской партии.

Разъезжал я по всей стране и одновременно всеми силами стремился стать писателем. Только 14 лет спустя, в 1960 году, выпустив первую книгу, я бросил работу и превратился в писателя-профессионала. За 16 лет выпустил еще 10 книг и, получив пенсию, решил прекратить писать для печати. Мой долг: для родных, для будущих историков написать воспоминания, начав с самого детства и до начала войны, а может быть, и до последних лет. Если же Бог даст мне силы, примусь за военную эпопею, о которой замыслил еще с 1941 года…

А сейчас ставлю точку.

КОНЕЦ.

1946–1976

Примечания

1

Издание книги, как предполагал М. С. Голицын, в 90-х годах прошлого века не состоялось. Отрывки из нее публиковались в журнале «Наш современник», 1995, № 7, 8. Книга издается впервые. (Примеч. ред.)

2

Интересно, что А. Фадеев в первом издании «Молодой гвардии» примерно так же рассказал о бежавших милиционерах. Как видно, они только в борьбе с мирным населением выглядят храбрецами. В последующих приглаженных изданиях этот эпизод Фадеев, к сожалению, убрал.

3

Тут автор ошибается, это слова из другой песни — «Броня крепка, и танки наши быстры…» (Примеч. ред.)

4

Некоторые категорические суждения С. М. Голицына издательство не разделяет, но не считает возможным делать какие-либо купюры и исправления, чтобы не нарушать цельности и правдивости изложения. (Примеч. ред.)

5

То, что перемещение маршалов было для них неожиданно, я знаю точно, об этом передавали в своих воспоминаниях генералы на вечере в ЦДЛ, посвященном памяти Рокоссовского.

Content

Сергей Михайлович Голицын
Записки беспогонника

Предисловие

Добавление к предисловию

Глава первая Начало

Глава вторая Первые рубежи

Глава третья «Яростный поход»

Глава четвертая Горьковский рубеж

Глава пятая На перепутье

Глава шестая Дмитров

Глава седьмая Под Воронежем

Глава восьмая Саратовский рубеж

Глава девятая Калмыцкие степи

Глава десятая Беспримерное путешествие

Глава одиннадцатая Старый Оскол

Глава двенадцатая Донские рубежи

Глава тринадцатая Благодатные места

Глава четырнадцатая Все дальше на Запад

Глава пятнадцатая Самогонная пучина

Глава шестнадцатая В болотах Полесья

Глава семнадцатая Вперед по дорогам Восточной Белоруссии

Глава восемнадцатая Наступление продолжается

Глава девятнадцатая Наревский плацдарм

Глава двадцатая Самый незабываемый день в моей жизни

Глава двадцать первая От берегов Нарева до Восточной Пруссии

Глава двадцать вторая Восточная Пруссия

Глава двадцать третья Немцы, поляки и мы

Глава двадцать четвертая Кульмский мост

Глава двадцать пятая Последняя военная весна

Глава двадцать шестая Последняя военная весна

Глава двадцать седьмая Варшава. Flory, 7

Глава двадцать восьмая Варшава. Финские домики

Глава двадцать девятая Подводя итоги

Примечания