Марианна Гончарова

Четвертый звонок

ДЕВУШКА С КОРАЛЛАМИ

Вместо предисловия

Со мной невозможно ссориться лицом к лицу. Если хотите со мной поссориться, лучше напишите. И спрячьтесь. Потому что, чем громче человек на меня орет, тем интересней мне за ним наблюдать. Как будто я сижу в зале, а он — этот, который кричит, — на сцене. И орет. А у меня дух захватывает: молодец! здорово! отлично! О, брови!.. Нет-нет, текста в таких случаях я не понимаю. Как же он бровями-то гневно водит! А поклоны? Ругнется и поклон — рука в кармане брюк. Обзовется и поклон — руку из кармана, взмах над головой. Встал! Сел! Молодец! Ой, вот тут проходка лишняя, неоправданная… А тут врет. Плохо… А теперь вообще спад нелогичный какой-то… все… плохо сыграно, плохо.

Вот уже много лет и во мне живет не мной открытое ощущение, что жизнь — да, театр. И что каждый, как водится, играет свою роль — кто лучше, кто хуже, кто талантливо, кто бездарно…

И везде я готова встретить моего персонажа: из настоящего, из прошлого, из будущего.

Ну вот, например, однажды, когда я работала в черновицком театре «Синтез», мы большой компанией приехали в Кировоград на театральный фестиваль. Был свободный день. Мы пошли бродить и рассматривать. Город тогда производил гнетущее впечатление: низкое свинцовое небо, тяжелый воздух… В кинотеатре шел старый фильм «Граф Монте-Кристо», а в театре — наши спектакли «Естественная убыль» по Льву Новогрудскому, «Мнимый больной» Мольера и «Дуэль» Мара Байджиева. И вот мы брели-брели и набрели на выставочный зал, размещенный в бывшем католическом храме. И там, равнодушно разглядывая поделки местных ремесленников, я вдруг почувствовала, что на меня кто-то смотрит. У самой входной двери в зал в темном, неприспособленном месте висел портрет молодой женщины. Неизвестный крепостной художник. «Девушка с кораллами». Так был подписан портрет. И там, напротив этой девушки, я замерла и даже едва заметила, как дежурная бабушка принесла мне стул и легонько надавила на плечо, чтобы я села. Каким-то седьмым чувством я вдруг отчетливо поняла: а ведь этот вот крепостной художник был отчаянно влюблен в барышню, потому что так нежно были выписаны ее пальчики, такими нервными и живыми были ее губы, как будто вот-вот она расхохочется, так терялась и опять возникала коралловая нитка в ее прическе и чуть вздрагивала и покачивалась под моим взглядом коралловая сережка в ушке. А главное — кружева. Кружевная косынка на груди. Боже мой! Они, эти кружева, трепетали, вздымались и опадали — девушка дышала. Она правда дышала. Я видела. Когда друзья позвали меня с улицы, где они долго ждали, курили и хохотали, в дверях я встретилась взглядом с дежурной бабушкой. Она понимающе кивнула.

Вот тогда я вернулась в гостиницу и написала рассказик про влюбленного крепостного художника. О том, как он вдруг увидел ее, играющую в саду с маленьким братом. Как она брызгала водой из лейки, смешно морщила нос, хохотала звонко и счастливо, закидывая голову в небо. Какой грациозной и пленительной она казалась. И потом, через год, когда муж ее позвал художника рисовать портрет жены, она, чуть отяжелевшая, в мучительной своей тягости бледная и с пятнами на лице, смотрела сквозь него глазами погасшими. И не мил был ей ни портрет этот будущий, ни муж ее, суровый и немногословный, ни яркие коралловые нитки, коими девушки крепостные обвили ее волосы прекрасные и шею.

Художник этот нарисовал ее такой, в какую был влюблен, какую помнил — там, в саду, милую, застенчивую, наполненную светом и юной своей весной…

Тогда я написала этот первый свой, вряд ли хороший, вряд ли удачный, рассказ, а потом он пропал куда-то, выброшен был скорей всего с ворохом ненужных бумаг, когда мы переезжали в свой дом.

Но с тех пор я стала приглядываться, прислушиваться и записывать, записывать все маленькие детали и сценки, нюансы и подробности, разные-разные спектакли, которые преподносит мне жизнь на каждом шагу.

БЕГУЩАЯ ПО ДИАГОНАЛИ

Театральная повесть

Глава первая

Пленники Мельпомены

Каждый год, когда расцветают сначала сирень, а потом пионы, я крепко задумывалась и потом принимала решение: прощально и облегченно помахивая рукой, я говорила, ну все, хватит, я ухожу навсегда. И еще добавляла, что туда больше не вернусь. Не вернусь ни за что и никогда. Даже — как кто-то говорил — если туда кинут мою шапку. Так именно я говорила-приговаривала каждую весну. Но все равно возвращалась. Нет, шапку никто и не думал кидать, но я все равно туда неизменно возвращалась.

И ведь не мечтала об этом, не хотела туда никогда, совсем не хотела. Не любила это. Боялась этого. Не понимаю до сих пор, как вообще я туда попала, как втянулась, как увлеклась. Да настолько, что без этого уже не могла представить своей жизни.

Лара Журавлева, ведущая актриса черновицкого театра, удивительная красавица, которую я ни разу в своей жизни не видела без аккуратной кудрявой прически, однажды на каком-то музыкальном спектакле пела глубоким сочным голосом: «Актерское искусство важнее всех других, и в этом быть не может сомнений никаких». Ну вот еще! Как это никаких сомнений? Такое авантюрное рискованное дело, как актерство? Оно не могло не вызывать подозрений, раздумий и, конечно, сомнений. Я подозревала и уверяла себя, что делаю не то, что могу и умею, что это совсем не мое. Мне там было плохо, неспокойно, тревожно. Что привлекало меня там — точно не премьеры, точно не аплодисменты. Друзья? Общность? Какое-то совместное созидание чего-то? Не знала, не понимала.

Сейчас-то я для себя уже могу сформулировать, что именно меня там захватывало. Этот самый долгий-долгий процесс, завораживающий и по-своему мистический, когда сначала пусто, голо, гулко, ничего и никого, и наконец проходит первый, самый первый неуклюжий рваный прогон спектакля, и мы все вдруг осознаем — вот, придумана и почти создана новая жизнь. И в этой жизни мы любим, ссоримся, мечтаем, умираем и возрождаемся. Не было, не было и — рраз! — есть. Родилось.

Но вообще, как случилось, что я, застенчивая, стыдливая, бука, ярко выраженный, чистой воды интроверт, туда попала? И не просто, например, пришла помогать с костюмами или гримом, «сидеть на музыке» или ассистировать режиссеру или осветителю. Как вообще случилось, что я решилась выйти на сцену и произнести первую реплику: «Ах, няня, няня…»?

Думаю, что многое в театре я поняла еще в детстве.

Например, что, во-первых, это не кино. И при очень остром желании все можно поменять, переиграть. Во-вторых, там нельзя тянуть паузу. А то перетянешь, принимая зрителя за идиота, и будет так, как случилось однажды на моих глазах.

Ужасный ТЮЗ был в этом городе, где мы с родителями часто гостили, просто ужасный. Одно время я даже отказывалась туда ездить. Нет, не в город, город я любила, в ТЮЗ ездить отказывалась. Потому что была уверена: все бесталанные неудачники-актеры были высланы как в ссылку в этот вот самый Театр юного зрителя. Солидные тетеньки играли там Красных Шапочек с нарочито писклявыми голосками, пионерок и Золушек, ну и новогодних зайцев, лисичек, Снегурочек, конечно. А дяденьки-пенсионеры в ужасных париках — принцев, Тимура и всю его команду в шортах и носках на косматых ногах.

Однажды родители повезли нас с сестрой смотреть какую-то сказку.

Там было так. Значит, злая мачеха незваная пришла в гости к падчерице и притащила ей кусок специально отравленного новогоднего торта, вроде как — попробуй дочечка, сама тортик пекла, старалась. Почему именно торт, а не, скажем, как в обычной сказке, яблоко, понятия не имею. Вообще я заметила, что в детских спектаклях по мотивам разных сказок почему-то очень любят скармливать красивым девушкам всякую гадость. Вот и здесь мачеха, и по совместительству вдовствующая королева, в целях избавления от еще одного претендента на богатое наследство, вручила своей падчерице (довольно увядшей девице пожилого возраста, даже я, девятилетняя, это заметила) бутафорский кусок торта из папье-маше или из чего-то там еще скрипучего и еще заботливо предупредила, мол, только до обеда не ешь. Ну это ведь детский спектакль. Это чтобы родители одобрили: мол, вот, видишь, и в театре говорят, чтобы до обеда сладости ты не ел. А эта дура в кокошнике… (И чего это они в кокошниках по дому ходят? С метлой, тесто месят — и все в кокошниках, такие полноватые березки. Там что, в театре, вообще мозгов ни у кого нет, чтобы кокошник с нее снять, когда она спать прилегла, например?) Да, так вот эта падчерица, скорей всего, накануне стукнулась головой, потому что, не дождавшись своих спасителей, села к столу и нет чтобы сначала навернуть с аппетитом борща или щей, котлету с макаронами, компот, так нет же — взяла в руки этот вот огромный, как корабль, кусок, глубоко задумалась, уставилась на него и давай песню петь. А кусок этот самый то поднесет поближе ко рту, то отведет его рукой назад, вроде как выискивает, откуда лучше откусить, чтобы богатырям незаметно было, что она до обеда сладкое жрет. А дети в зале с мест своих повскакивали, кулачки к щеками прижимают, визжат, орут:

— Не ееееееееешь! Не еееееешь!!!

Но эта, как оказалось, глухая тетеря в бусах продолжает строить глазки ядовитому десерту и думать, откусывать или погодить до обеда. И вот, когда она поднесла этот кусок пенопласта ко рту, и откусила, и хлопнулась оземь (а не тяни, обжора, в рот что попало!), моя шестилетняя сестра Таня вскочила и крикнула:

— Дура! Тьфу на тебя! — плюнула в сторону сцены и мотнула маме головой: — Пошли отсюдова.

Танька с рождения была вольнолюбива и упряма. Она ведь из детского сада сбежала в первый же день. Мы с мамой тогда ее привели в садик, сдали на руки воспитателям, облегченно вздохнули и пошли домой. А Танька огляделась, сама себе сказала: «Не-а!» — и припустила следом за нами. Мы пришли домой, мама достала ключ, мирно отпирает двери, приговаривает: «Сейчас чаю попьем, и я хоть отдохну…» А в это время во двор деловито и сосредоточенно вбегает двухлетняя Танька. И никаких слез. Просто сказала: «Не-а». А ей, между прочим, ведь пришлось пересекать несколько дорог и одно большое шоссе. Причем воспитатели даже не заметили пропажи бойца.

Словом, и в тот раз, в театре, Танька сказала: «Не-а!»

И мы ушли. Пришлось уйти.

И когда бабушка спросила игривым тоном: — А кто вам больше всех понравился в театре, девочки? — Танька, по-орлиному предупредительный послав мне взгляд, четко отрапортовала:

— Буфет. И мачеха.

— А мачеха-то почему понравилась?

— О, классная! Отравила она таки ту дуру в ко… в ку… в ку-кушнике. В ку-кош-нике. С пеееервого раза отравила! И еще красивая очень была. Блестяшки на платье повсюду и корона. С жабой.

Однажды, когда к нам приехал какой-то молодежный театр на гастроли, я вдруг именно тогда, в детстве, поняла, какая все-таки свобода есть в театре по сравнению с кино. То есть это сейчас я знаю, что это называется «импровизация», а тогда у меня просто внутри в районе солнечного сплетения что-то радостное заиграло, как будто я желанный подарок получила. Боже, до чего же мы, люди, в детстве ко всему такому открытые! И ведь ничего такого особенного. Искренне и весело. Просто искренне и весело.

Мы тогда смотрели «Белоснежку и семь гномов». И вот, когда Белоснежка вошла в спальню гномов, где они вповалку спали, зашла, грюкнула чем-то, разбудила и все гномы зашумели, задвигались, стали возмущаться, мол, кто ты такая, один из них, в колпачке и смешной ночной рубашке с кружевцами, быстро, неловко ковыляя, побежал к порталу, схватил угол широкого занавеса, в него закутался и закричал по-детски, в отчаянии: «Отверниииись, девочка! Мне стыыыдно! Я без штанишек!» И зрители зааплодировали. Именно ему, этому милому гному, который, казалось, вот-вот разревется, зааплодировали, потому что почувствовали все сразу, что придумано это было только что. Да так ловко, так изобретательно, легко, и смешно, и честно, что все рассмеялись облегченно, и дальше спектакль покатился веселей, потому что мы, зрители, вдруг им всем поверили. И вроде ничего особенного, ничего сверхъестественного, а получился праздник.

— Понимаешь, это так важно, — сказала мне помощник режиссера народного театра Степанова Татьяна Григорьевна, — чтобы актриса была такой же юной и свежей, такой же наивной и чистой, какой была Татьяна Ларина. Понимаешь?

Я кивнула.

— Она должна быть такой же милой, романтичной, задумчивой.

Я кивнула.

— Она должна быть поэтичной, немного диковатой, отстраненной, вся в себе, в своих переживаниях…

Я кивала, кивала, послушно кивала. Назавтра, поскольку была отличница, я выучила текст.

— «Не спится, няня: здесь так душно! — пискляво и склочно наябедничала я. И приказным тоном добавила: — Открой окно да сядь ко мне!»

— Что?! Таня, что с тобой?! — изумилась — что это за юного крокодила назначили ей в партнеры — известная тогда в Черновицкой области Евгения Николаевна Иванова, актриса, которая еще во фронтовой бригаде пела:

Бей врага где попало,

Бей врага чем попало,

Много их пало,

А все-таки мало.

Мало их пало, надо еще.

Евгения Николаевна была дама интеллигентная, образованная и, как оказалось, очень впечатлительная.

Она, одетая в платок и длинную телогрейку, была в роли няни удивительно правдивая, такая искренняя и красивая, что у меня сердце зашлось — я поняла, что это же, оказывается, еще надо во все, что ты говоришь, верить. А верить у меня не получалось. Мысли о том, что я плохо хожу, тем более, как просила Татьяна Григорьевна, «лечу», не сгибая коленок, говорю металлическим, неестественным голосом и вообще глупо выгляжу, делали меня еще более неуклюжей и неестественной. Да и мешал этот странный несовременный текст. «Дура, дура, — обзывала я Таню Ларину. — Что ты в нем нашла, в этом Онегине, ну кто он такой? Не космонавт, не «Битлз», не Сальваторе Адамо, обыкновенный лишний человек, бездельник, волокита!» — она, понимаешь, втрескалась, а мне теперь вот расхлебывай!..

И я опять выходила как деревянный болванчик, всем существом своим чувствуя смущение Татьяны Григорьевны из-за меня — мол, как же она могла ошибиться, предложив меня на эту роль, — и неудовольствие и разочарование Зигмунда Павловича, нашего режиссера, вот ведь — дочь хороших людей, близких друзей, соседей еще к тому же. И как теперь ее гнать, хоть бы сама взяла и ушла. Так, продвигаясь боком по сцене, стеснительно и робко, насупившись, близоруко щурясь, я читала мысли Зигмунда. Совсем уже на ватных ногах выходила я на авансцену, а уж по диагонали, как просили меня, пробежать сцену — ооо! В меня, верней, в яблоко на моей голове не смог бы попасть самый распрегероический Вильгельм Телль из своего лука, потому что я петляла по сцене как опытный коммандос в джунглях, чтобы быть поближе к кулисам, то есть, не дай боже, не оказаться в центре, на виду. Иногда я просто высовывалась из-за кулисы до половины и, вякнув с колотящимся сердцем свою реплику, побыстрей пряталась.

Евгения же Николаевна, моя названая няня, смотрела на меня с сочувствием, ласково, и, когда я, проникшись ее добром и нежностью, зыркала исподлобья и бормотала себе под нос стеснительно: «Мне скучно, поговорим о старине», Зигмунд, сидящий в седьмом ряду, всем корпусом поворачивался к Татьяне Григорьевне и спрашивал у нее:

— Что она говорит? Что?

Это вообще не означало, что Зима хотел, чтобы Татьяна Григорьевна повторила: «Не спится, няня: здесь так душно…» — это означало, «какого черта ты привела сюда эту юную идиотку и как мне теперь с ней быть».

Это сначала он еще спрашивал. А потом они стали оба терпеливо выжидать, Степанова и Белевич, они стали ждать, когда я все пойму и тихонько сама уйду. И я, конечно, все поняла, но уйти уже не смогла… А вот и не захотела!

Вообще-то это теперь я уже знаю — первым шагам на сцене можно просто научить. Это как будто дать ключ от неизвестного тебе большого темного помещения. И уже потом от тебя зависит, как ты войдешь, не побоишься ли бродить в темноте и найдешь ли в этой комнате выключатель, чтобы зажечь свет. Я же, отличница по своему характеру и воспитанию, сообразила, что, если меня не учат, я должна учиться сама, должна нащупать линию, как нащупывала вдруг решение задачи по математике. Надо было перепрыгнуть через себя, переломить себя и переплавить, чтобы — да! — чтобы остаться. Мне вдруг мучительно захотелось там остаться. Мне казалось сначала, что я не хочу уходить, потому что не привыкла проигрывать и сдаваться. А нет! Меня туда просто начало втягивать и втягивать. Как в зыбучий песок.

Это случилось абсолютно неожиданно. Евгения Николаевна, терпеливая и участливая, сидела в кресле на полутемной сцене, Зигмунд, не ожидая от меня ничего хорошего, вяло скомандовал:

— Ну что, Мариша, поехали…

Я взяла подсвечник с зажженной свечой и на цыпочках пошла легонько из кулис — по диагонали, как мне велели — через всю сцену… Я так устала нервничать, что пошла больше механически, ни о чем не думая, и неожиданно испугалась и вздрогнула, остановилась и оглянулась, как бывает, когда на тебя кто-то смотрит. Из кресла за мной внимательно следила Евгения Николаевна… И вот когда я вздрогнула, замерла, а потом испуганно оглянулась, из пустого зала раздалось мягкое, приглушенное:

— Вот!

Это, стараясь не испугать, сказал Зигмунд. И тихое-тихое одобрительное, ласковое Татьяны Григорьевны:

— Да…

Я поняла, что это мне. И, оправдываясь перед няней, что вот я брожу ночью по дому в одном капоте и меня застали врасплох, объяснила ей:

— Ээээ… Так это… Не спится… няня.

Евгения Николаевна сочувственно покачала головой.

— Тут… это… тут так душно.

Евгения Николаевна согласно кивнула. —

«Ах, няня, няня, я тоскую,

Мне тошно, милая моя:

Я плакать, я рыдать готова!..»

— кинулась я к креслу Евгении Николаевны, пала на колени и, заламывая руки, взвыла, стараясь погромче, чтобы Зигмунд не спрашивал Татьяну Григорьевну: «Что она говорит?»

Зигмунд громко захлопал в ладоши, то ли аплодировал, то ли давал понять, что репетиция этой сцены окончена, и, обратясь к Степановой, как будто точку поставил, разводя руками:

— Ну что ж, не все сразу.

Позже я стала приставать к Татьяне Григорьевне (Зигмунда я побаивалась). Я приставала, выясняя, почему такая у нас свободная интерпретация великого Александра Сергеевича? Наша учительница литературы снижала оценку даже в тех случаях, если в цитате из «Евгения Онегина» кто-то пропускал запятую или писал лишнюю. Почему я сама выхожу к няне, а не она приходит ко мне в комнату, допытывалась я. Там ведь сказано: «Открой окно да сядь ко мне…» Почему у Пушкина «…шептала снова старушке с горестью она», а мне приходится орать: «Оставь меня, я влюблена»?

— Во-первых, — нетерпеливо говорила Татьяна Григорьевна, как будто я просила объяснить очевидные вещи, — законы сцены предполагают специальный, те-а-траль-ный шепот, а он достаточно громкий, чтобы его услышали. Во-вторых, когда ты пытаешься шептать… то шепчешь зло-ве-ще! Как шпион на задании. Ну или орешь на зал, подозревая, будто именно там сидит кто-то, кто мешает… твоему счастию.

Но эти вот уже тогда обожаемые мной подлецы, Степанова и Зигмунд, Таня и Зима, не стали посвящать меня в теорию и практику сценического мастерства. Они кинули меня в воду как щенка и сказали:

— Ну, давай.

И по-прежнему редко душа моя взмывала от счастья к колосникам, когда вдруг во время репетиции из зала вдруг раздавалось ласковое: «Вот…» или радостное: «Да!»

И все-таки как случилось, что Татьяна Григорьевна, Таня Степанова, позвала именно меня?

Принято, что отличницы всегда хорошо читают стихи. Их, отличников этих, учителя выбирали для участия в приветствиях всяких съездов, конференций и давали этим детям «слова». Выбирали так: заводили в пионерскую комнату или пустой класс и требовали, а ну давай, расскажи стишок. И предупреждали, только громко и с выражением. С выражением, то есть подвывая и ритмично педалируя голосом. И если завучу нравилось, как ты вопишь с выражением, тебе давали «слова». Столбик или даже два столбика из разрезанного на фрагменты листка.

В день выступления все было торжественно и очень серьезно. Детей наряжали в красивое, и они сначала маршировали в затылочек через зрительный зал, подымаясь на сцену, а потом каждый читал свой стишок, свои «слова». Причем для чтения стишков про партию декламаторов утверждали особо: дочку секретаря райкома, сына председателя исполкома. Им, бедным, приходилось заучивать громоздкие стихи, где звонкими голосками и чистыми красивыми юными личиками они сглаживали анекдотичные рифмы «двадцать пятый компартии съезд» с «кто не работает, тот не ест». Как сейчас помню, я долго не могла поверить, что это вообще можно читать на людях. Но мне всегда хотелось участвовать в приветствиях, потому что в класс во время урока вдруг вламывалась пионервожатая Нина Ивановна и уводила их, этих вот избранных, в неведомое и прекрасное безурочье. Уводила в пионерскую комнату маршировать под барабан и повторять «слова». И все остальные ученики класса провожали завистливыми взглядами счастливчиков, на которых пал выбор. Ну кто бы не согласился ради этого выучить парочку бессмысленных строчек?

Поэтому, когда наконец во втором классе выбор пал на меня и я была приглашена в пионерскую комнату, где стояли флажки, горны и барабаны, «рассказать стишок, только громко», я уж постаралась. Я орала так, что в двери стали совать свои любопытные головы все кому не лень, чтобы посмотреть, кого бьют.

Меня взяли приветствовать комсомольскую конференцию, там я лихо отбарабанила про достойную красногалстучную смену, и пошло-поехало. Я пополнила ряды школьных декламаторов и стала легитимно прогуливать уроки.

Между прочим, и до сих пор в каждой школе есть группа дежурных чтецов, такие проворные стремительные бойцы специального назначения, которых можно поднять ночью, чтобы за несколько оставшихся до мероприятия часов они выучили стишок к какому-нибудь событию. И все эти бойкие ребята наутро являлись в форме — белый верх, темный низ — и рапортовали, приветствовали, восхваляли или, когда была нужда, драматически причитали, не вдумываясь в смысл. Главное — громко и с выражением. Громко и с выражением.

И гораздо позже, через много лет, когда я приезжала в школу, колледж или вуз набирать детей к себе в театральную группу, я даже не устраивала прослушивания. Я просто старалась не брать штатных декламаторов. А если приходилось брать — такая была у нас установка: «все дети талантливы», — приходилось ломать. Я ведь и сама была из этой касты и хорошо понимала, откуда у детей эти похоронно-торжественные подвывы.

Вот оттуда, из бригады спецназначения, меня и выудили в Народный театр. Почему? — спросила я уже через сто лет помощника режиссера, нашего завпоста Татьяну Григорьевну. И она ответила, что мое чтение выбивалось из общего хора — в нем сквозь автоматику проглядывало чувство. Какое — непонятно, но оно было. (Видимо, я все-таки этих стихов немножко стеснялась.)

Нет, правду сказать, еще был один случай однажды. К Новому году мы все наряжались в маскарадные костюмы, которые, ко всему, надо было еще и «защищать». То есть, если ты одета в принцессу или Золушку, например, ты должна была плясать польку про старого толстого жука. Если в цыганку — отплясывать цыганочку и приставать к людям «позолоти ручку» и «дай, погадаю», если в мушкетера — лихо подкручивать наклеенный ус и сражаться на шпагах. Та еще защита была, то еще испытание. Как жюри выдерживало?.. Помню, одна девочка пришла в роскошном костюме Снежной королевы. Она выучила наизусть чуть ли не всю сказку Андерсена «Снежная королева» и пробубнила ее себе под нос, стоя у елки и не подымая глаз. И зал скучал и шумел — дети хотели играть и водить хороводы вокруг елки, — но никто из жюри не посмел ее остановить, она была чья-то дочка — то ли какого-то работника гороно, то ли еще кого.

И вот за пару недель до новогоднего праздника-карнавала мама принесла домой одолженный где-то мундир с галунами, ментик и кивер — костюм гусара. И я его надевала дома, репетировала и заставляла приятеля, доброго моего дружка Гарика, мне подыгрывать.

Это уже много лет спустя родители рассказывали, как они через застекленную дверь подглядывали и зажимали ладонями рты, чтобы не прыснуть. Картинка была комичная.

Гарик, полный, рыхлый болезненный мальчик в очках с толстыми линзами, с перевязанным черной лентой, как положено, глазом, выставив пузо, подавал реплику Кутузова:

— «КоГнет, вы — женщина?!»

Я, костлявая, выше Гарика на голову, тоже в очках, с красными, примятыми кивером ушами, тоненько верещала в ответ:

— «Врать не имею мочи вам, ваша светлость…»

Наступил день карнавала. Обычно на такой праздник приходят все родственники, все кому не лень. Приводят младших братиков или сестричек, бабушек, дедушек.

— Не бойся, Гарик, — я вошла в образ и шваркала ладонью бедного Кутузова по плечу, — ты, главное, спроси. А я потом отвечу и спою: «Давным-давно, давным-давно, давныым дав-но!»

Гарик боялся. Он ужасно боялся, что над ним будут смеяться одноклассники и в последний момент наотрез отказался перевязывать глаз. И вот, когда пришло время защищать наши костюмы, он вышел… Как он вышел… Мелко-мелко семеня. На прямых негнущихся ногах. Как будто у него работали только суставы щиколоток. А остальные части ног — нет. Не дойдя до импровизированной сцены возле елки, Гарик неожиданно вякнул:

— КоГнет, я — женщина! — и немедленно удрал.

— «Врать не имею мочи!» — рявкнула я в ответ и, сообразив, в чем признался Гарик-Кутузов, я растерянно развела руками и добавила: — Так… я ж тоже… ваша светлость…

Зал валялся. До песни дело так и не дошло. А Татьяна Григорьевна как раз случайно была на этом вечере и меня запомнила. Хотя было это давным-давно, давным-давно, давныыым-давно!

Словом, через несколько лет меня взяли в популярный тогда, даже где-то опальный и где-то скандальный, театр Белевича, известный постановками запрещенных тогда пьес Мара Байджиева и Рощина. Поначалу я играла чью-то маленькую дочь — меня закутали в мужской пиджак, на голову накрутили старый клетчатый платок и посадили на телегу. Так я просидела молча всю сцену. И мне так понравилось, что я не захотела переодеваться. И домой шла в этом старом идиотском пиджаке и платке. Мне казалось, что весь город узнает меня и тычет пальцем — это она, она сидела на телеге в спектакле про партизан. Это был мой первый опыт. Потом «ах-няня-няня…» — первая роль «со словами», чем я страшно гордилась и хвасталась. Когда я стала постарше, мне доверили маленькую роль Девушки в какой-то композиции про любовь. Там я, дикая и застенчивая, должна была играть влюбленную печальную девицу, понятия не имея, что такое любовь. Нет, ну, конечно, я много читала… Но боже мой, кому это когда-либо помогло в таких случаях? Ах, полноте, корнет, увольте.

Да что я? И о чем?

Был у нас красавец Женя Ясин, студент первого курса заочного отделения Института культуры. Он в этой любовной композиции играл моего партнера, предмет, так сказать, девушкиной любви… Ну первый курс, че там — Женя был уверен, что уже знал практически все! Знал сценические приемы, умел потрясающе картинно курить и морщить лоб. И вот этот первокурсник Женя получил роль кардиохирурга. Он играл свою роль в сцене операции за теневым занавесом. Под стук сердца. Такой был звукоряд — стук сердца. То есть, вот оно стучит, стучит… А потом замедляет свой стук… тук-тук, тук-тук… И стоп! И потом, конечно, длинный, тягучий электронный писк, когда линия на кардиомониторе становится прямой. Мы тогда и кардиомониторы видели только в кино, но зато как эффектно это смотрелось и слушалось на сцене старого здания, построенного еще по приказу австрийского императора Франца-Иосифа. Но когда спектакль показывали в рамках областного конкурса самодеятельных театральных коллективов, члены жюри — знаменитая Янушевич и другие маститые актеры и режиссеры, — наблюдая, как смазливый, опереточный, уверенный в себе заочник-первокурсник Ясин в белом халате задумчиво и устало выходил из-за теневого занавеса, еле сдерживали смех.

А уж «играть любовь» — это мы с Ясиным не осилили. Какая тут любовь? Я, миленькая, но дикая, по-восточному скромная — очи долу, терпеть не могла слащавого Ясина и не могла этого скрыть. Мне вообще тогда нравился Феликс. Юсупов. (Ну, с портрета Серова, где Юсупов молодой, с собачкой. Ох, и напридумывала я тогда про него!) И Женя, который изображал, именно изображал распущенного, слегка поддатого, видавшего виды опытного «шестидесятника»… Словом, история о любви провалилась. Тем более что музыка использовалась самая неподходящая и в данном контексте даже издевательская. И кто только решил использовать ее, эту прекрасную музыку Нино Рота из «Крестного отца», для истории любви двух деревянных, зажатых подростков, один из которых притворялся доктором?

И вот наконец я получила полноценную роль Марфеньки в «Обрыве» по И. А. Гончарову. У меня было всего две сцены. Тогда я еще не читала «Обрыв», и, когда друзья меня спрашивали, а про что это, я пожимала плечами и, стесняясь, говорила, что там все оба действия один мужчина уговаривает женщину с ним… ну… это…

— Что «это»? — испуганно выкатывали глаза мои благовоспитанные подружки. Они догадались, что — «это», но не могли поверить. — Как? Это? Без свадьбы?!

— Без! — отвечала я и чувствовала себя искушенной девицей, уже посвященной в теорию «этого», и с умным видом, сведя глаза к переносице, повторяла совершенно мне непонятную фразу Зигмунда:

— «Потому что этот Райский одержим страстями! И с этими страстями пристает к разным девушкам».

— А к тебе? Пристает? — замирая, спрашивали подружки.

— Ну… — неопределенно отвечала я, — у меня там другой. Викентьев его фамилия.

В ателье мне сшили розовое платье и розовую шляпку. Я выбегала на сцену, да-да, как просил Зигмунд, по диагонали. Такое у меня намечалось амплуа «травести, бегущая по диагонали». Я выбегала, смеясь, и натыкалась на того самого, одержимого страстями, который уговаривал мою сестру… без свадьбы, ну понятно. В этот раз я придумала себе собак, с которыми я вроде бы перед этим играла. И вот забежала в дом испить водицы, такая вся хорошенькая, миленькая, в сбившейся шляпке. Помню, что даже просила кого-то чуть погавкать мне в спину. И кто-то там с удовольствием художественно лаял.

Во второй сцене «Обрыва» я просто сидела в кресле, вышивала и отвечала на вопросы Бориса Николаевича. Мне очень понравилось. За время репетиций второй моей сцены в этом самом кресле я, правда, не всегда вышивала, а вязала и до генерального прогона связала себе свитер, жилет и шарф.

Остальные фрагменты, где была Марфенька, Зигмунд аккуратно вырезал.

А затем была Туанета в «Мнимом больном» Мольера, Исмена в «Антигоне» Жана Ануя, сначала Наталья, а потом Рашель в «Вассе Железновой», Людмила Александровна в «Естественной убыли» Льва Новогрудского, Ева в музыкальном спектакле «Любовь вчера, сегодня, завтра». И еще, еще что-то в чем-то — такой был у меня небольшой, но довольно симпатичный послужной список. Тем более что к тому времени мы уже вошли в состав профессионального музыкального театра «Синтез». И дальше, дальше — некуда было от этого деться — сезон сменялся сезоном, параллельно мы учились всему, что необходимо было артисту знать и уметь, и выдавали на-гора всего один спектакль в год. Правда, весь этот год мы ювелирно оттачивали каждую сцену, а потом гоняли и гоняли, наращивая и наполняя действие мыслью и чувством под крики режиссера нашего Зигмунда Белевича:

— Да! Да! Вот! Вот!

Глава вторая

О Зигмунде

Зигмунда мы звали Зима. С ударением на первый слог. Он был воистину чокнутый гений. Совершенно не приспособленный к жизни. Абсолютный инопланетянин. Он ничего не знал, кроме театра и кино. Да и там он все видел по-своему. Помню, как во время репетиции он выскакивал из зала на сцену, чтобы объяснить, как надо и что делать, и при этом топтался, возил руками по своему лицу, хватался за голову, мычал, мнякал, жевал нижнюю губу и теребил пальцами бороду, хмурился и причмокивал, пытаясь подобрать слова, которые не находились. Однажды он, переполненный слезами и радостью от ощущения попадания, выскочил к нам на сцену и что-то бормотал, и качал перед лицами нашими щепотью, и бубнил, и подскакивал, такой огромный, нелепый, косматый, как старая горилла, и, подпрыгивая, переступая с ноги на ногу, мотая головой, он пятился-пятился-пятился. Мы не успели его предупредить, потому что были очарованы, заворожены, загипнотизированы этим его полунемым удивительным объяснением. И в полной тишине наш Зима с размаху рухнул в оркестровую яму. Когда мы в ужасе подбежали смотреть на тело, Зигмунд уже стоял на ногах, весь в паутине и мусоре — яму почти никогда не пользовали по назначению, — он встал, отряхнулся и, задрав на нас голову, спросил с надеждой:

— Ну? Поняли?

Мы научились понимать его как собаки. Без слов.

Как актер Зигмунд был катастрофой, стихийным бедствием на сцене.

И правда: он выходил на сцену, дрожа коленками от страха, и тут же забывал свои реплики. Потому что, во-первых, боялся, а во-вторых, сосредоточенно наблюдал в это время игру своих актеров. Когда ему нравилось, он бормотал тихо: «Хорро-шоо-о…» — или выкрикивал: «Да! Да!» Когда не нравилось, фыркал: «Чепухня!» или «Нет!». И потом, чтобы побыстрей смыться, он произносил первую и последнюю реплику своих монологов и удалялся с чувством выполненного долга, попутно переворачивая декорации, цепляясь за бутафорские кусты одеждой, теряя на ходу обувь…

Никогда не забуду, как наш Зигмунд, уже будучи маститым режиссером черновицкого театра «Синтез», в роли Гемона, сына Креонта, в пьесе Жана Ануя «Антигона», вместо двенадцатиминутного наполненного болью, страстью, силой и философией монолога выскочил на сцену, из позиции «сам дурак!» петушиным дискантом склочно вякнул: «Народ тебе этого не простит, отец!» — и быстро смотался, оставив и Креонта, и зрителей в недоумении, кто это был, что это было…

Словом, он страшно всего боялся. Он был чемпионом мира по трусости. Но даровитый — невероятно. Ну есть такой закон природы — кто талантливый, тот обязательно немного чокнутый.

Зима ничего кроме этого своего любимого дела и не умел вообще. Чай заварить. Или вот яичницу. Не мог. И ужасно боялся учиться. Это было выше его понимания. Или, например, гладить вещи. Не говоря уже — стирать. И выпивал. Крепко выпивал. Да, собственно, многие мужчины и некоторые дамы в нашем коллективе умели хорошо выпить.

Однажды Зима в костюме Деда Мороза притащился к нам ночью поздравить моих родителей. Но этот сюжет требует отдельного рассказа.

Мама отпускала меня на репетиции скрепя сердце — ведь они затягивались до полуночи. Но до поры до времени ее успокаивало то, что мы с Белевичем шли домой вместе, он подводил меня к нашей двери, а сам шел еще два этажа наверх в свою квартиру. Но это мама думала, что я там в безопасности. Мол, взрослые люди все-таки. Не обидят ребенка. Тем более что Зигмунд и все, кто приходил к нему в гости, встречая по дороге моих родителей, всегда галантно раскланивались. А уж сам Зигмунд Павлович был с моей мамой очень приветлив, нежен, интеллигентен. Часто, спустившись к нам, он приносил маме почитать самиздат, брал у нас толстые журналы. Словом, все мои новые товарищи по театру демонстрировали перед мамой свою интеллигентность и добропорядочность. Артисты, что тут скажешь. Но в канун Нового года, когда мы с сестрой уехали к деду в Одессу, в квартиру к родителям в 11 часов вечера кто-то стал грубо, беспардонно и настойчиво ломиться: дергать ручку, пренебрегая дверным звонком, тарабанить в двери и пьяно орать веселое и нечленораздельное.

И когда первого января мы с сестрой Таней позвонили родителям, чтобы поздравить их с Новым годом, мамин голос мы узнали не сразу. Он был уставший и перевернутый, как будто она говорила на вдохе, а не на выдохе, как будто она, никогда не пившая алкоголя по причине гипертонии, вдруг напилась и только что, опираясь ладонями на головы гостей, покачиваясь, вышла из-за шумного новогоднего стола. Хотя мы ведь знали, что наша мама не любит шумных компаний и Новый год они с папой планировали встречать вдвоем: чуть-чуть салату, чуть-чуть телевизора, глоток шампанского, кусочек торта, чай с лимоном — и спать.

В ответ на наше поздравление с Новым годом мама голосом диктора, который обычно объявляет о регулярных трагических уходах Генеральных секретарей Коммунистической партии, медленно и торжественно произнесла:

— Вчера вечером к нам в квартиру вломились эти…

Мы с сестрой похолодели.

— Кто эти?

— Дед Мороз и Снегурочка.

Сказала и надолго замолчала. Тут трубку у мамы выхватил папа. И затараторил:

— Больше ты туда не пойдешь! Не пойдешь! Мы-то дууууумали, — кричал папа, — что они порядочные люди! Мы-то дуууумали, что ты там в безопасности! Мы-то дуууумали, что ты там в атмосфере любви к театру, к литературе и классической музыке, а они, а они…

Папа замолчал.

Трубку опять взяла мама:

— Сначала они долго били в двери кулаками. Потом — какой-то палкой. Мы с папой выключили весь свет и залегли в кладовке. Но они… Они… Они стали бить ногами! Нам даже показалось, что в городе немцы. Мы с папой, который на первый стук выскочил из ванной, из-под душа, и стоял мокрый, наспех завернутый в несколько полотенец, мы с ним, таким мокрым, спросили из-за двери, кто там. И оттуда…

— Да, — сказал папа строго, — оттуда ответили совершенно нечленораздельно: «А мрняна дома!»

— Что могло означать только одно, — дополнила мама, она у меня лингвист, филолог. — Это означало: «А Марианна дома?»

— Это был вопрос, — уточнил папа.

— Мы ответили, — продолжала мама, — что тебя нет, что ты уехала, но они не поверили и стали греметь еще громче. И петь ужасными, просто ужасными гнусавыми голосами. И звонить в колокольчик. Мы пожалели соседей и открыли. В квартиру к нам ввалились, нет, они практически попадали прямо нам под ноги… — пожаловалась мама.

— Кто? Кто же это был, мама? Папа?! Алё?!

— Ну… В роли Деда Мороза выступал твой уважаемый режиссер, лауреат, так сказать и прочее, Зигмунд Павлович, абсолютно пьяный, с перекошенной бородой, с разлезшейся по всему лицу кривой улыбкой, в распахнутом кафтане и в носках. Под мышкой он держал один валенок.

— Зато, — продолжал папа, — он пришел с блестящим посохом, которым и разбивал нашу дверь.

— А в роли Снегурочки пришел Сергей Сергеевич, — тяжело произнесла мама.

— Как?! — от кого-от кого, но от Сергея я никогда не ожидала, что он, такой рафинированный, такой образованный, бывший ученик моей мамы, боготворивший ее, осмелится прийти к нам домой, заявится в хлам пьяным. — Он что, был в костюме Снегурочки, да? — с замиранием сердца спросила я.

— Еще не хватало. Я просто так сказала, что он был Снегурочка. Потому что он пришел с Дедом Морозом.

— И что? — Мне было ужасно стыдно за своих старших товарищей.

— Что-что… Зигмунд, который еще кое-как соображал, придерживал Сережу посохом, чтобы тот не упал, а Сережа стоял, назюзюканный, в своем пальто, почему-то прижавшись лицом к стене, и ждал, когда можно будет уйти. Зигмунд Павлович кокетливо прочитал детский стишок, повторяя: «С годым Новом! С годым Новом!» — и, покряхтывая, поерзывая ногами, мерзко, кокетливо хихикая, попросился в ванную.

— Да! — вскричала мама. — Но какими словами! Как он это… беззастенчиво… сформулировал!!! — воскликнула мама.

От греха подальше я решила не спрашивать, как Зигмунд попросился в туалет. Но мама продолжала:

— И когда папа повел Зигмунда в ванную…

— Да-да. И пока я тащил его в ванную, Зигмунд Павлович реготал, тыкал в меня пальцем и дразнился «йога-йога».

— Это потому, — объяснила мама, — что папа был замотан в полотенца, на голове и до пояса снизу. А Сережа почему-то принялся стаскивать башмаки, мыском одной ноги стягивая ботинок с пятки другой. Я ему сказала, — продолжала мама, — что вы, зачем вы, Сережа, не снимайте вашу обувь. Но было поздно. Он молча снял и тоже засеменил в ванную. Но там уже закрылся Зигмунд. И там он закрылся и смолк. Сергей Сергеевич встал рядом с дверью в ванную в привычную уже для него позу, прижавшись лицом к стене, и тоже затих. Даже практически заснул. Я так боялась, что они сейчас пойдут в комнату, лягут спать и мы не сможем их оттуда выкурить.

— Это был жуткий, жуткий вечер, — папа перехватил трубку, — мы еле вытащили Зигмунда Павловича из ванной. Мама… мама — сама!!! — завязывала Сергею Сергеевичу шнурки, а Зигмунду мы дали тапочки, чтобы он дошел до своей квартиры. Заодно позвонили его жене, чтобы она выслала сверху кого-нибудь, чтобы этих двоих встретили на лестнице.

— И все это время, — закончил папа, — я вынужден был бегать по дому полуголый. Как этот…

— Как йога… — Мама тихо захихикала.

Папа рассердился и завершил разговор:

— Всё! Больше ты туда вряд ли пойдешь.

«Вряд ли» — это замечательная фраза, особенно когда ее говорил мой папа. Это «вряд ли» часто было моей единственной надеждой.

Так что, вернувшись домой из Одессы, в первый же вечер я тихонько смылась на репетицию. На обратном пути Зигмунд зашел к нам домой и произнес полный экспрессии покаянный текст, который я ему написала. Наизусть произнес. Мама молчала и скептически улыбалась, папа, чувствительный, наивный и доверчивый, растроганно всплакнул.

У Зимы были мама Дина и папа Павлик. А Зигмунд был поздний, очень поздний послевоенный желанный сыночек. Счастье и радость. Родители от него хотели только одного — чтоб он был здоров, сыт, весел. Всё. Даже надежд на него никаких не возлагали. Просто любили. И после окончания восьмого класса учиться его отправили к родственнику в Черновцы. Чтоб спокойнее… А родственник работал в училище культуры на отделении режиссеров народных самодеятельных театров. Зима проучился сентябрь и неожиданно для себя вдруг понял, что попал туда, куда нужно.

К слову, потом Зигмунд окончил Щукинку. Или, как он говорил, Щуку. А подавал он туда документы раза четыре или пять. Подаст документы, а перед первым же прослушиванием удирает. И так несколько раз. Однажды мы всем нашим театром ехали из Рязани через Москву. Что-то там в Рязани мы делали… А, вспомнила, мы там дружили. Черновцы и Рязань были помолвлены. В то время города соединяли братскими узами. Собирали дядек партийных в костюмах, тетенек с лакированными вечными начесами из двух городов Союза и обменивались какими-то гигантскими деревянными гербами, символическими ключами от городов и художественными коллективами. Вот так же соединили и эти два города: Черновцы и Рязань. Артисты из Рязанского народного ансамбля поехали в Черновцы. А мы, молодежный театр «Синтез», — в Рязань.

Словом, поездив чесом по городам и весям области, мы из рязанской электрички — самой ранней утренней — прямым ходом всей толпой, ведя Зигмунда под белы руки, отправились в театральный институт имени Щукина. Это было первого сентября, через два дня как раз оканчивался прием документов на заочное отделение факультета режиссеров драмы. По двору уверенно расхаживали очень красивые девушки и юноши, мы сиротливо жались на лавочке, такие разные, такие странные — огромная роскошная Валентина, пожилая маленькая Евгения Николаевна, я — травести, героиня — высокая и суровая Паша Теплова, суетливый всезнающий Миша Сергеев (амплуа — негодяи и привидения) и техники — пьющие Лесик и Гена. И если учесть, что накануне в Рязани праздновали отъезд, а вставать пришлось очень рано, то рожи почти у всех были опухшие и недовольные, что диссонировало со свежими личиками хорошеньких воображуль и ясноглазых парней, студентов института. Наверное, часов пять мы ждали, пока Зигмунд подаст свои документы. Просто дежурили на лавке у входа со двора, сменяя друг друга, только бегая перекусить. И наконец он вышел, растерянный, но довольный: на завтра ему назначили первое прослушивание.

Вечером наша подозрительная компания облегченно погрузилась в поезд, грезя, что вот наконец у нас будет грамотный дипломированный режиссер, а не самоучка из культпросветучилища. И обсуждали, что с его талантом Зигмунду давно пора было выучиться в приличном месте и иметь престижный диплом. Мы до поздней ночи обсуждали наши планы, а когда приехали, то выяснилось, что этот трусливый мерзавец, проводив нас тоскливым жалким взором, оставшись один-одинешенек в Москве, плюнул и пустился наутек. Бежал, обгоняя поезда метро, мчался впереди автобуса, успел на скорый поезд и оказался дома на два часа раньше, чем мы. И когда мы увидели этого идиота на вокзале…

На следующий год с Зигмундом поехали Леня и Аркадий, осветитель и актер театра. Здоровые оба, тренированные, один сидел на той же лавочке у входа в институт, а второй бродил вокруг института, чтобы изобретательный Белевич не сиганул от страха в окно — с него бы сталось. Ленька, великан двух метров и двух с половиной сантиметров, огромный, как Кинг-Конг, и такой же красавец, шевеля губами, старательно переписал расписание вступительных испытаний, и они оба, Ленька и Аркадий, прилежно, практически на веревке, водили Зигмунда на прослушивания, потом на собеседования, на туры, которые, настроившись, Белевич проходил легко и споро, потом уже на экзамены. Бывало, конечно, что он вдруг выскакивал, огромный, полный, рыхлый, попискивая, на улицу, но, сведя глаза к переносице, у которой близко-близко поигрывал Ленькин сжатый кулачище, обреченно разворачивался и под яркий, не всегда цензурный монолог, летящий в спину, шел сдавать следующий экзамен.

Вместе они дошли до второго тура. Наступил решающий день.

В экзаменационной комиссии сидели мэтры, знакомые по кино, прессе и телевидению… Один из них, очень пожилой, полный, косматый, с крупными чертами лица, дремал…

Зигмунд боялся. Очень боялся… Особенно этого, лохматого, спящего…

— Ну? — приветливо обратилась к нему красивая пожилая дама в белой блузе с камеей.

— Ы? — Тупо, по-бычьи наклонил голову в ее сторону Зигмунд.

— Что читаем?

— Гоголь…

— Ну-ну… Пожалуйста… Ну? Не волнуйтесь, э-э… — Дама заглянула в бумаги. — Не волнуйтесь, Зигмунд Павлович. Замечательно! Гоголь! Так… Ну-ну?

— Отрывок! — с надрывом вскричал Зигмунд.

— Так-так… — успокаивала его дама с камеей. — Отрывок… Ну?

— «Вий»… Отрывок… «Вий», — еще немного, и Зигмунд должен был разрыдаться.

— Читайте же, Зигмунд Павлович! Ну читайте! — теряла терпение дама. Она, собственно, привыкла к таким вот странным, талантливым полусумасшедшим людям, но уговаривать этих альтернативно одаренных артистов становилось уже утомительно. — Читайте же, Белевич, читайте! — повысила тон дама.

Зигмунд помялся, кашлянул и завыл, не отрывая взгляда от спящего:

— П-поднимите… Поднимите мне ве-е-еки!!! Поднимите!!!

Спящий вздрогнул, испуганно всхрапнул, поднял тяжелые веки и, не мигая, уставился на Зигмунда бессмысленными сонными глазами.

— Ой, мама… — выдохнул Зигмунд и остановился. — Щас… — прошептал он. — Я щас… Там… Мне… надо… Туда… — Зигмунд, пятясь и кланяясь, кланяясь и пятясь, спиной дошел до двери, тыкая пальцем на выход, не глядя нащупал ручку двери и быстро исчез. Не успели экзаменаторы переглянуться и пожать плечами, как дверь распахнулась и большая твердая рука Леньки Чупака вбросила Белевича обратно в зал. Перебирая и шаркая ногами, как на льду, балансируя руками, чтобы не упасть, Зигмунд вбежал и, отчаянно тормозя, резко остановился перед столом комиссии. Следом просунулась Ленькина рожа, хмуро повела носом, удовлетворенно кивнула, мигнула глазом и исчезла. Дверь плотно и тихо закрылась.

Опять ничему не удивляясь, красивая дама, сложив руки под грудью, призывая к вниманию своих коллег, кивнув вправо и влево, предложила:

— Продолжим!

Ну и потом все пошло как по маслу. Оказывается, иногда для того, чтобы у человека все сложилось хорошо, надо просто крепко дать ему по шее.

Наши все ликовали — Зигмунд поступил. Поступил. В Щуку поступил! Надо же!

Сбежал он уже с первой же сессии. Приехал, пару недель поерзал на лекциях, даже пошел на первый зачет… Подошел к двери. Спросил, как, кто, что спрашивают… Сказал «я щас» и удрал.

Выхода у нас не было — мы обиделись и стали уходить. В течение одной недели ушли все. Мы обиделись. И он понял, что остался один. Главное ведь — терпеть Зигмунда могли только мы. Кто-то дружил с ним с юности, кто-то — такие как я — выросли у него на глазах и привыкли. Он ведь был ужасно неорганизованный, очень зависел от своего настроения, часто отменял репетиции, хандрил, болел, тосковал.

Вообще, характерец у него был еще тот. При его бесстрашии в выборе репертуара, в связях с разнообразными женщинами, в которых он по уши влюблялся, бесшабашности в отношениях с начальством, он был труслив и мнителен как ребенок, когда дело касалось его здоровья или физической безопасности. Например, однажды сын его Генка принес в дом ужонка. Ужонок поползал и под визг Зигмунда был выдворен обратно в озеро недалеко от дома. Но Зигмунда не проведешь! Он еще полгода практически не опускал ноги на пол и передвигался по стульям, столам и тумбочкам. Кот и попугай с недоумением следили за странным поведением хозяина, а потом поняли, что он просто разделил с ними плоскости передвижения по дому. Хозяин прыгал по средней плоскости, попугай по верхней, коту остался пол. Никто не был в обиде. Только мы, когда забегали к Белевичам на огонек, веселились, видя, как Зигмунд, большой, солидный, бородатый, в черном своем неизменном свитере, привычно скачет по предусмотрительно расставленным стульям и тумбам, как мы обычно ходим дома, не задумываясь, по привычному маршруту.

Словом, мы, привыкшие к его чудачествам, узнав, что он сбежал из института, все-таки обиделись на него и ушли. В одночасье.

Делать было нечего. Он обреченно сел в поезд и поехал восстанавливаться. Не знаю, то ли времена тогда были другие, то ли разглядели в Зигмунде талант педагоги института, то ли сыграла роль его уникальная внешность — он ведь был очень похож, да что, похож, он был — одно лицо с молодым Вахтанговым, портрет которого висел в институте на самом видном месте, но его восстановили. Зигмунд свыкся и окончил институт.

Он как-то быстро вдруг стал очеловечиваться. То есть из милого, доброго, странного, растерянного, импульсивного, полусумасшедшего, обаятельного ребенка, которому прощалось всё, который часто забывал свои обещания, опаздывал, бесконечно очаровывался и влюблялся в людей, книги, города, раздавал направо и налево вещи и деньги, он вдруг превращался в цивилизованного, спокойного, расчетливого и даже, трудно поверить, дельного временами человека.

Но это ему не шло.

Пришло время, и он бежал от нас, из театра любительского, театра зависимого, нищего, практически не имевшего будущего, бежал по первому же подманивающему движению указательного власть имущего пальца в государственный национальный театр.

Там он уже делал свой дипломный спектакль, но его модус поведения, его сплины, капризы, перепады настроения, его прогулы, отмены репетиций, его привычки никто терпеть там не стал. У него начались неприятности. Из театра он уволился со скандалом и уехал в Израиль. Мы опять спустя несколько лет собрались в последний раз, чтобы его проводить.

На таможне его обыскивали, потому что не поверили, что у него всего лишь двадцать долларов в кармане. У него не было даже бумажника. Эти двадцать долларов ему сунул в карман на сигареты один из самых лучших, подающих большие надежды артистов — Аркадий, вынужденный после закрытия «Синтеза» уйти в бизнес, который тоже стал у него процветать, но такой высокой радости, как работа в театре «Синтез», Аркадию не принес.

С тех пор с Зигмундом мы не общались. Доходили слухи, что, работая грузчиком на кондитерской фабрике в Нацрат Илите, по вечерам он что-то ставил в местном культурном центре. И что в его любительский театр потянулись бывшие артисты из ведущих питерских и московских театров. Кто-то даже прислал мне фотографию, где Зигмунд кланяется в ряду других актеров в костюмах, видимо, из «Поминальной молитвы». Он в длинной рубахе, черном жилете и кепке — Тевье-молочник. Это порадовало — значит, Зигмунд совсем повзрослел и уже не боялся выходить на сцену. И еще одна была там фотография — Зигмунд сидел в большой компании, расслабленный, но радостный. На нем была та самая рубаха, тот самый свитер и те самые джинсы, которые Аркадий купил ему перед отъездом с ворохом разных мелочей в подарок. На память.

Мы поняли одно: Зигмунд нас не забыл. Или другое: надеть ему больше было нечего.

Самое тяжелое в судьбах тех, кто работал с ним все двадцать лет, было то, что после работы с гениальным Зимой мы — никто из нас — не смогли работать с другими режиссерами. Многие пробовали. И уходили.

Он был для нас всех как первая любовь. Которая никогда не забывается. И ведь он, думаю, со временем понял, что такой преданности, такого послушания, такого доверия и такой благодарной любви, как наша, он нигде и никогда не найдет.

Глава третья

Трудный возраст

И вот, когда он уехал в Израиль, наш Зигмунд, я вздохнула облегченно. Мне казалось, что только долгая, длиной в тогдашнюю мою сознательную жизнь, дружба с Зигмундом и его семьей обязывала меня участвовать в его затеях, в том, что я не любила, чего боялась, что делала через силу. И когда он уехал, вот тогда я и сказала, что даже если туда кинут мою шапку… И еще мы обсуждали с мужем, что меня в этом всем не устраивало. Ведь на репетициях было на самом деле так интересно, что я забывала время, забывала есть и пить. От репетиции до репетиции ходила счастливая, задумчивая, со взором мутным и мечтательным. Но! Все наши с нетерпением ждали премьеры, я же ее боялась и не совсем хотела. Всем надоедало читать и перечитывать материал, разбираться в концепциях пьесы, в ее смыслах, идеях, а я, наоборот, была готова сидеть и копаться-копаться, репетировать и репетировать, особенно наблюдать, как развивается, обрастает жизнью, характерами, событиями, прошлым и будущим новая пьеса. Как не совсем уютно я чувствовала себя на сцене, так комфортно мне было сидеть в зрительном зале, и наблюдать, и придумывать как.

Ну да ладно — много еще в жизни всяких дел, — сказала я себе и занялась английским языком, обустройством нового дома, воспитанием детей. И никогда больше, никогда не вспоминала и не жалела о прошлом, как другие мои друзья, актеры театра Зигмунда, с которыми мы очень сроднились и практически жили одной общей жизнью.

Но так просто это не собиралось меня отпускать. То, что грамотные театральные люди называют драматургией, я стала видеть буквально во всем. В транспорте, в магазинах, на улицах.

Однажды, абсолютно случайно, я вдруг подсмотрела изумительную сценку в Винчестере, в магазине, как турист Зубков Анатолий из моей группы выразительно и талантливо объяснял продавцу, что ему нужен складной многофункциональный нож. Он сначала пилил ребром ладони воздух, и продавец приволок ему огромную коробку с электропилой, тогда Зубков осторожно потыкал указательным пальцем себе в горло, продавец покивал радостно, сбегал куда-то и принес штопор. Толя отрицательно помотал головой, насупив брови, вытянул губы трубочкой и заколол чем-то невидимым, зажатым в кулаке, кровожадно и бесстрашно воображаемого кабана. Продавец испуганно напрягся, а я не могла двинуться, завороженная, наблюдая с азартом и умилением этот театр одного актера, действие которого шло по нарастающей. Продавец позвал еще одного продавца, чтобы вместе разгадывать квест «Что хочет этот русский», и вот-вот должен был вызвать охрану. Мне хотелось вмешаться, но не для того, чтобы разобраться с маньяком Зубковым, устроившим воображаемую резню, а чтобы чуть подправить мизансцену, развернуть Зубкова Анатолия полуоборотом к зрителю, то есть ко мне, чуть ослабить его плечо, увеличить размах руки, в которой был воображаемый, желаемый так страстно, многофункциональный складной нож.

Мой внутренний голос стал настойчиво подсказывать, а что, Маруся, может, ты в этом своем романе с театром выбрала вектор не того направления? Может быть, ты бежишь не по той диагонали? Если тебе интересней не на сцене, а в зале… А?

«В смысле, — переспрашивала я свой внутренний голос, — зрителем, что ли…»

«Да ладно, — отмахнулся от меня внутренний голос, — неужели вот сейчас, в магазине, в толпе и шуме ты не поняла, почему тебе хочется подправить то, что ты видишь?»

Ах, этот внутренний голос, мой верный товарищ, который меня никогда не обманывал. Кто-то из великих сказал: однажды ты поймешь, что твой внутренний голос — это не ты. Мое это «однажды» наступило где-то лет в десять. И тогда я перестала скучать наедине с собой. Мне стало интересно размышлять, то есть беседовать мысленно со своим внутренним голосом. Кто подумает, что это диагноз. А вот мудрый человек сказал, что это просветление… Думаю, ни то ни другое. Может быть, это наконец наступившее повзросление. Именно с тех пор я перестала бегать. И стала ходить.

Иногда оно впрыгивало ко мне в сон, иногда вдруг начинало тоскливо тянуть под ложечкой, например когда мы ездили в театр и спектакль держал и держал в напряжении. Или я вдруг на фоне заигранного, постылого действа, особенно в каком-нибудь провинциальном театре, где артисты двигались, говорили и пели как дрессированные животные в цирке, с пустыми глазами, выполняли свою работу как ремесленники, вдруг видела какое-то красочное, живое, на глазах родившееся коленце в исполнении талантливого актера… Частенько я вдруг видела такое неожиданное и обаятельное — на свадьбах, похоронах, да-да, на похоронах, на юбилеях. И очевидно было, что люди специально продумывали, а иногда и репетировали свой выход, свою выходную арию. А иногда и гениально импровизировали.

Но потом это впечатление постепенно стиралось, внутреннее ощущение сладкой тревоги и беспокойства, которое невозможно было понять, проходило.

Мои дети росли, сын и его друзья перешли в одиннадцатый класс. И как-то мама одного из Даниных друзей, которая работала директором Дома детского творчества, Евгения, позвонила мне. Я в то время уже два года сидела дома, пасла своего младшего ребенка, выгуливала собаку, экспериментировала на кухне, пыталась писать небольшие смешные рассказы. И даже не помышляла о какой-нибудь социальной активности. Она позвонила и сказала что-то вроде того, что нашим ребятам нечем заняться, тут же провинция. И чтобы оторвать детей от компьютеров и прочих искушений цивилизации, надо придумать что-то такое — ууххх! Евгения, мама Даниного друга, говорила мягким, ласковым голосом, рисовала перспективы, как детям будет интересно, весело, хорошо… Она вообще, эта Евгения, милый человек и, к слову, была хорошим настоящим директором. Однажды, когда я пришла к ней кабинет и привела своего сына записывать в какой-то музыкальный коллектив, по коридору вдруг с топотом, криками, смехом промчалась огромная ватага детей. Евгения, прислушавшись, улыбнулась радостно и воскликнула:

— Ну наконец-то! А то все лето тихо-тихо, можно ведь с ума сойти, так было без них тихо…

Так что, доверяя ей, завороженная, я слушала и кивала, кивала, кивала… Словом, что-то пообещала. А мои родители научили меня выполнять свои обещания. Ну и пришлось придумать это «ухх!». Не сразу, конечно, но я придумала. И назвала это Экспериментальный театр тинейджеров «Трудный возраст».

Ну что можно сделать с коллективом шестнадцатилетних-семнадцатилетних, когда есть репетиционный зал, есть сцена, совершенно нет денег, есть много старых станков из ДСП, из которых можно выстроить что угодно? Что можно сделать с коллективом довольно продвинутых ребят — это было одно из последних поколений, которые читали без принуждения и с удовольствием, иногда тайно ночью, иногда прямо на уроке, держа книгу на коленях? Ну что — фантастику, конечно. Ясно, что надо было ставить фантастику. За лето я написала «Солнечный синдром» — пьесу по мотивам рассказа Рея Брэдбери «Все лето в один день». Правда, мотив там был еле-еле слышный, но был. Я специально его напела детям, этот мотив. Чтобы эта шестнадцатилетняя орда мне поверила.

Родители актеров обрадовались, хотя некоторые говорили, мол, мы не совсем понимаем, что это такое будет, но это классно. Начальник ГАИ, папа десятиклассницы Кати Даньковой, проникся и оделил нас крутыми серебристыми комбинезонами, присланными по гуманитарной помощи от Канадской службы спасения. Отец еще одного парня сделал нам большие разноцветные кубы, которые как будто были разбросаны по всей сцене каким-то великаном. Все остальное я добывала и выпрашивала сама. С помощью той самой Евгении, директора Дома детского творчества.

В сентябре мы собрались в репетиционном зале, уселись на пол в круг, зажгли свечу и, передавая ее по кругу, рассказывали, во что верим, чего хотим, чего ждем и на что надеемся. Потом я прочла пьесу и после двух месяцев подготовительных учебных занятий роли были распределены и репетиции начались.

Интересно, что пьесу эту я ставила трижды, с разными поколениями детей. И каждый раз я ее переписывала. Переписывала специально для новых участников с учетом их характеров, внешности, их умений и талантов.

Короче, там, в этой моей пьесе, было так. Пятнадцать детей, пятнадцать гениальных пяти-шестилетних детей были отобраны из тысяч оставшихся на негодной для жизни Земле и перевезены на ближайшую к Земле планету, чтобы там развивать их способности. На планете дети живут вместе, но каждый в своем боксе, встречаются только на лекциях.

Каждый ребенок — понятно, что именно каждый ребенок — личность штучная, ценная для генофонда Земли, — каждый ребенок учился той науке, которой собирался заниматься всю свою сознательную жизнь. Каждого ребенка готовили практически к подвигу во имя возрождения человечества. И если вдруг оказывалось, что, взрослея, ребенок не давал тех результатов, которых от него ждали взрослые, ниоткуда появлялись так называемые чистильщики, туманные существа в черных длинных плащах с огромными капюшонами, без лиц, ни хорошие, ни плохие, стерильные, словом, ни-ка-ки-е. Появлялись ниоткуда, из глубины сцены, как будто всегда там стояли — так оно и было, они действительно стояли там, сливались с задником, а потом отделялись от него (я выставила там дополнительные световые прострелы, именно они давали эффект ниоткуда появляющихся теней). Эти ни-ка-ки-е, бесчувственные, не зная, не ведая ни жалости, ни сострадания, холодные, в абсолютном смысле слова, существа-тени равнодушно, дисциплинированно, аккуратно уводили детей за плечи к себе — в ни-ку-да, безошибочно и точно определяя кого. Многие, кто смотрел эти спектакли, и до сих пор спрашивают, куда чистильщики их уводили. Что там с детьми происходило, как там было — никто не знал, даже не догадывался. И дети, живущие на этой планете без имени, под каким-то условным номером, чистильщиков очень боялись. Пьеса была написана в 1998 году. И только потом, когда спектакль в 2005-м игрался уже третьим составом, мои дети, прочитавшие к тому времени «Гарри Поттера» Дж. Роулинг, стали между собой называть чистильщиков дементорами — зыбким воплощением страха, лишающим воли и памяти одним своим взглядом и леденящим дыханием. Возможно, и наши чистильщики были как раз из этой же братии чудовищ и монстров, только не сказочных, а скорей фантастических, призванных на службу новой цивилизацией. Ведь говорят же, что все, созданное нашим воображением, должно где-то существовать.

На планете, где находился учебный центр, все время шел дождь. Только раз в пятнадцать лет, всего на несколько часов, дождь прекращался и выходило солнце.

Каждый раз накануне такого вот дня ученые были встревожены, солнце, верней его излучение, могло повлиять на психику детей, на их поведение, вызвать неадекватные реакции, агрессию. Или наоборот — депрессию, умственную слабость… Назвали они эти симптомы «солнечный синдром» и на общем сборе в центральном прозрачном ассамблей-холле, где обычно детей собирали на конференции, симпозиумы, встречи с героями космоса и оставшимися в живых, сохраненными программой выдающимися людьми, полезными для дальнейшего развития человеческой цивилизации, ученые сообщили детям о солнечном синдроме, но успокоили, что, как только солнце уйдет, как только опять начнется дождь, все симптомы бесследно исчезнут.

Однако — предупредили они детей — среди вас есть один мальчик, который прибыл на проект всего пять лет назад, и он помнит солнце. Ему эти симптомы не грозят. Зачем это было сказано — вряд ли по ошибке, вряд ли это была неосторожная оговорка. Скорей всего это была продуманная провокация, желание изучить поведение подростков в экстремальной ситуации.

Результаты не заставили себя ждать. Как только ученые удалились, при этом зритель видел, что за детьми продолжают наблюдать, дети вдруг разволновались и стали выяснять, кто. Кто прибыл на станцию всего пять лет назад? А нужно сказать, что дети между собой были знакомы мало, группы менялись и перетасовывались, все встречались только на лекциях или в зале ассамблей, чаще всего были погружены в себя и, как казалось взрослым, не обращали внимания на себе подобных. Для того чтобы лишить детей какой-либо внешней индивидуальности, их одевали в одинаковые удобные, влагоотталкивающие костюмы, сразу после прилета под видом борьбы со следами земной радиации и вирусно-микробной флорой, у них отобрали все, что дали им на память их родители. У кого-то плюшевого мишку, у кого-то старинный фотоальбом, у кого-то поношенную бейсбольную перчатку, у кого-то — шкатулку с пуговицами, бусинками и другим ценным для ребенка скарбом, у кого-то маленькую флейту или маленькую гитару укулеле. Детей лишили семейной фамилии, в виде исключения оставив лишь имена, добавив к ним номера, выбитые на их комбинезонах. Словом, определить, кто же из большой компании, примерно человек около пятидесяти, видел солнце, было практически невозможно. Но никто не оценил особенных возможностей этих гениальных, по сути, детей — один из них, глядя на шахматную доску, беспорядочно переставляя и нервно отбрасывая фигуры в сторону, а потом спохватившись, вернул их на место и вдруг выкрикнул:

— Это Бруно! Бруно прилетел сюда пять лет тому назад.

Ученые-наблюдатели ахнули от досады, они и сами не учли, что, во-первых, дети примутся решать эту задачу, во-вторых, что так быстро появятся симптомы солнечного синдрома, хотя солнца еще нет и в помине. Единственное, что хоть как-то успокоило ученых — это что дети пошли по ложному пути: Бруно, как выяснится потом, действительно прилетел на проект пять лет тому назад, но не с Земли, а с колонии, выстроенной на искусственном спутнике Земли. Бруно, который родился и жил в колонии, под искусственным светом всю жизнь, был тут совсем ни при чем, никакого солнца он не видел и на просьбы подростков, признаться, грубил, за что и ударили его один раз, потом второй, а затем стащили с подиума, на который он забрался, и стали колотить чем попало, его били бы в ярости еще долго, но раздался вдруг девичий звонкий голос. Сначала тихо, потом громче и громче, а затем уже истерично, отчего все остановились в растерянности:

— Отставьте его, идиоты! Это я! Я! Я прилетела с Земли пять лет тому назад. С Земли. И я видела солнце.

Нет, дети не стали набрасываться на девочку Маршу, которая видела солнце. Нет. Но то, что случилось дальше, было еще хуже, чем стихийная драка. Сначала они все, как дикие звери, как волки зимой, медленно, собранно и расчетливо окружили девочку и уже, казалось, готовы были ее растерзать. Но Джон, авторитетный Джон, ироничный и сдержанный, убедительный и самый перспективный, остановил их.

— Стойте, — сказал он спокойно, — так нельзя. Вы что, хотите, чтобы, когда появится солнце, вас не выпустили? Чтобы вам поставили диагноз «солнечный синдром»? Мы что, мало пережили вместе, что сейчас поддаемся эмоциям? Колонисты, у нас есть другой способ. Другой. — А потом он обратился к Марше: — Нам есть что тебе предъявить, Марша.

Дети, холодные и расчетливые, как члены стаи, понимающие один другого без слов, общаясь только взглядами и жестами, быстро перестроили холл, надели красную мантию на Джона и открыли судебное заседание. И по тому, как быстро и организованно дети готовились, как быстро преобразились, какими обреченными и суровыми вдруг сделались их лица, было ясно, что все это проходит не в первый раз. По мрачным средневековым канонам девочку Маршу судили на латыни. С ее комбинезона сорвали бирку с именем и номером и затем увели. Куда, зритель мог только догадываться (или не догадываться), потому что в последнюю секунду, когда можно было видеть Маршу с руками, сцепленными на спине, тенью рядом с нею мелькнули призрачные фигуры чистильщиков и затем свет погас.

И тут заплясали дети как дикари по кругу, кричали, визжали, хохотали, бились в истерике и рыдали, но прыгали-прыгали по кругу, по замкнутому кругу, один за другим, один за другим, как будто пытались изгнать из себя боль душевную, а Джон стоял в центре, на кубе, яростно воя и размахивая своей красной судейской мантией. И мантия эта играла над головами детей зловеще, как пляшут языки жертвенного средневекового костра.

А потом случилось странное — отключился искусственный свет колонии, распахнулись прозрачные двери. Ярко заиграли капли, дети прикрыли глаза руками — это были первые солнечные лучи, выходило солнце.

Как счастье открывает лучшие стороны души человеческой! Вдруг при солнечном свете стало видно, что все колонисты маленькие, еще совсем маленькие дети. И как искренне радовались они солнцу, как изумлялись и восхищались!

И тут на освещенную солнечными лучами площадку откуда-то посыпались яркие разноцветные мячи.

А Джон и Бьюти с изумлением вдруг поняли, что давно влюблены друг в друга.

А Кто-то вдруг открыл друзьям тайну о том, что уже много лет хранит у себя настоящую земную бумажную книгу. Книгу о том, как дети жили в семье. О том, какую еду они ели, как ходили в школу, а потом возвращались обратно домой к маме. И это каждые сутки? — кто-то не поверил. Да, это каждый день, ответили недоверчивому. И еще… еще… Мальчик рассказывал то, что для зрителей в зале казалось обычным, но таким недосягаемым для детей на сцене — про дружбу с родителями, о прогулках на лыжах, о выездах на пикники, о походах в театр и кино. И все это время можно было быть рядом с мамой и папой. И про объятия. И про то, как мама кладет руку на лоб, когда высокая температура…

Девочка вдруг рассказала, что получила радиограмму от родителей: «С шестнадцатилетием!» Там было написано: «Будь достойна!..»

— Чего не хватает? — спросила девочка. — Чего в ней не хватает, в этой телеграмме? Ну? Вы же умеете решать любые задачи, колонисты?

Колонисты молчали.

— Вот видите, — покачала головой девочка, — а еще гении… надежда человечества… Не хватает: «Целуем. Мама и папа». Или просто: «Целуем».

Каждый признавался в чем-то своем сокровенном: Назар рассказал, как украл медальон с фотографией чьей-то семьи. Украл из помещения, куда складывали отобранное у детей в день прибытия. Все хотели этот медальон, все думали, а вдруг это фотография его семьи. Но Назар вложил медальон в ладошку Айрин.

Катрин вспомнила, как папа со своими друзьями пришел под балкон ее комнаты в пересыльной реабилитационной станции, где детей готовили к отправке, и спел песню про черепашку. И откуда-то, наверное из воспоминаний Катрин, вдруг зазвучал мужской голос, ему подпевали другие мужские голоса.

А Бруно, симпатичный, всегда веселый ироничный Бруно, вдруг признался подруге Баттон, что… боится, что всегда боится. Боится колонистов, Джона, который почему-то выбрал для себя роль вершителя судеб, красавицу Бьюти, а вдруг она укажет на Бруно, и тогда… Боится дождя, экспертов, преподавателей, врачей, темноты. Ужасно, смертельно боится чистильщиков. Он говорил все громче и громче, он кричал и плакал, он неловко складывал кубы на сцене, забирался по ним все выше и выше, как будто снизу ему грозит опасность… И в конце концов он рухнул оттуда, с верхней точки такой неустойчивой колонны, и потерял сознание. Когда прибежали другие колонисты и взрослые, когда врач пытался привести Бруно в сознание и не смог, когда вдруг возникла страшная тишина и дети вопросительно и агрессивно уставились на взрослых, Бруно вдруг вскочил на ноги как ни в чем не бывало, как клоун в цирке:

— Ап!!! Ну что — здорово я вас всех разыграл?!

— Как вы напугали нас, Бруно, — заметил врач.

— Вас напугаешь, да!.. — вдруг заметил Джон, приобняв Бруно за плечи. И как заведенные дети стали говорить взрослым все, что думают, все, что накопилось, а сейчас под ярким естественным светом вдруг стало отчетливым и легко сформулировалось. Дети обступали троих взрослых кольцом все теснее и теснее, но внезапно повеяло холодом, откуда-то неслышно появились чистильщики и остановились в углах, ожидая развития событий и чьего-то мысленного приказа. Вдруг разом потемнело, сверкнула молния, гром отметил первые капли дождя и зашумел привычный в колонии ливень.

Дети опять сидели покорные и бесчувственные в своем ассамблей-холле. Совсем близко неподвижно стояли чистильщики.

«Где Марша?» — монотонно повторяли взрослые, а кулисы равнодушно плыли, закрывая от зрителей детей, переживших солнечный синдром. А строгий голос все спрашивал и спрашивал:

«Где Марша? Где Марша? Где Марша?» Кого спрашивал? То ли актеров, то ли подростков, сидящих в зале, то ли их родителей.

Нужно сказать, что все это было написано и поставлено мной в самый пик отъезда женщин (в основном женщин) нашего города в Италию на заработки. Большинство детей жили в ту пору или с бабушками, или с кем-то одним из родителей, или с дальними родственниками, а кто постарше — сами.

Помню, во время премьеры, когда закрылись кулисы, в зале повисла гнетущая, мрачная тишина. Шумел ливень, гремел гром. Вдруг шум дождя усилился, и мы поняли, что это уже не дождь. Это аплодисменты, которые превратились в гром, когда открылись кулисы, зажегся свет и дети вышли на поклон.

Председатель жюри Всеукраинского конкурса театральных коллективов нетерпеливо выскочил на сцену — его интересовало, как именно получился эффект мокрого бесцветного сумрака. То, что он увидел, и решило нашу победу: мы купили в одном из фермерских хозяйств широкую полиэтиленовую пленку для теплиц, скрутили из нее широкие «мокрые» ленты, подвесив под них такие же, но уже гладкие полосы и полностью одели в них сцену, добавив к ним еще бледно-серые кулисы и голубой задник. Получился нужный глубокий объем, и тем самым мы добились той самой сквозистости и нереальности появления чистильщиков. В кулисные карманы мы установили прострелы с синими, зелеными и фиолетовыми фильтрами, а для сцены выхода солнца на заднике поставили мобильную «жабку», которая и создавала эффект рассвета, когда свет становился все ярче, постепенно подымаясь. Технологию я объяснить не могу, светом занимался очень талантливый осветитель, который, к несчастью, за эти годы, мягко говоря, потерял интерес и, пожалуй, талант к своему делу. К слову, он тоже воспитывал двоих детей один. Жена его работала горничной в Италии.

В третьем «Солнечном синдроме» уже участвовали и актеры студии при театре. Это были совсем маленькие братья, сестры и племянники моих первых актеров. Малыши, которые все равно приходили на репетиции и ошивались в зале без дела. Так что нам с Евгенией Дмитриевной пришлось открыть для них студию.

Эта детвора в последнем «Солнечном синдроме» играла тех самых Джона, Маршу, Бруно, Катрин, Айрин, Баттон, Назара и других колонистов, но такими, какими они были в самом раннем детстве. Я специально дописала в пьесу сцену их появления в колонии. Как их, таких маленьких, в ярких футболочках и платьях, с домашними рюкзачками, в обнимку с любимыми игрушками, как их деловито переодевали, как отбирали у них все личное, как сканировали каждого и тут же отправляли в разные сектора колонии с учетом предполагаемого рода их деятельности в будущем. И спектакль стал еще объемнее. А в сцене, когда прекращался дождь и выходило солнце, когда колонисты срывали с себя постылые комбинезоны, и девочки распускали туго затянутые косы, и бежали навстречу солнцу, к ним сверху (лестницу я выстроила из старых станков) спускались… они сами, только еще маленькие, в ярких футболочках и платьицах, с домашними рюкзачками, в обнимку с любимыми игрушками и книжками.

Помню, первая премьера прошла в конце апреля. Зрители наши сошлись единогласно в одном: когда они выходили из зала, то по-детски радовались, что на улице теплый солнечный день и впереди еще весна и лето. И есть надежда, и все еще можно исправить. Так за полтора часа все привыкли к тому, что дождь, мокро, холодно и, главное, одиноко и безнадежно.

С тех пор каждую весну, в день последнего в сезоне спектакля или капустника, когда театр «Трудный возраст» провожает выпускников, я отчаивалась, писала заявление и клялась, что я больше не могу, что я никогда больше в театр не вернусь, даже если туда кинут мою шапку…

Потом у нас был проект, где мы придумывали, писали пьесу вместе. Это была пьеса «WWW.MAUGLY.UA» Потом были сказки и мюзиклы. Словом, из года в год никак не получалось его закрыть, этот театр, потому что после ухода одних в театре все равно оставались уже ставшие родными дети, а следом приходили их друзья, братья и сестры. Вскоре был написан и принят коротенький устав, который оговаривал, что театр ни в коем разе не готовит актеров, а занимается совершенно другой деятельностью — выстраивает мосты. Между ровесниками, между детьми и родителями, между детьми и учителями. Между собой и… собой. Между прошлым и будущим. Словом, театр «Трудный возраст» работал над пониманием и взаимопониманием, чего так не хватает в нашей жизни. А когда к театру примкнули волонтеры из Американского корпуса мира, театр заработал на трех языках…

Мой сын, собственно ради которого и был создан этот театр, для него и его друзей, играл в первой версии чистильщика. То есть минимум движения, отсутствие текста. Статист у воды. До сих пор жалею, что он начал заниматься в театре так поздно. Наверняка с его талантом, умением проанализировать, рассмотреть, имитировать и, главное, чувствовать и отражать из него получился бы уникальный актер. Хотя кто знает — доля актерская все-таки очень незавидная.

Даня окончил школу, прекрасным, веселым и печальным был выпускной спектакль в «Трудном возрасте», а через несколько лет на сцену вышла его родная сестра Ангелина. В свои шесть лет она блистательно сыграла Бекки Тетчер в фантазиях по Тому Сойеру, а следом — маленького, но отважного амура в пластическом музыкальном спектакле «Контрольное изложение» по «Ромео и Джульетте». Естественно, вслед за Линой в театр пришли ее одноклассники и друзья.

Ежегодно в мае на закрытии сезона театра «Трудный возраст» кроме всяких премий и подарков всем актерам вручается таинственный знак — «Зуб мудрости».

Началось это в тот год, когда мы вместе придумали «Маугли» и на премьере у одного из актеров, Дениса Бидяка, вдруг страшно разболелось… даже не знаю, что именно — ухо, шея, лицо, голова и десна. Денис выходил на свои сцены, играл дерзко и, как мне показалось, с новыми, очень нужными там агрессивными нотками, а потом уходил за кулисы, валился на пол и катался, катался от боли. Всего этого я не видела, сидя в рубке звукооператора, но заметила, что на общий поклон Денис не вышел. В то время он и его младшие сестры жили одни, родители зарабатывали на будущую учебу троих детей в Испании.

Сразу после аплодисментов, выудив из зала дружественного театру дантиста Лорочку Ковалеву, чья дочь Юля тоже была нашей актрисой, мы быстро запихнули мычащего Дениса в машину и рванули в клинику. Выяснилось, что это так драматично у Дениса резался зуб мудрости.

И в том же году Денис на закрытии сезона получил знак отличия — «Зуб мудрости». Подвеска из яшмы в виде клыка или когтя в серебре. Яшма — камень, символизирующий долг, мужество и честь. А также скромность и мудрость. Знак того, что Денис стал взрослым и признаки «трудного» переходного возраста ушли безвозвратно.

С того времени каждый год кто-то один, особенный, был представлен к награде этим почетным знаком Экспериментального театра «Трудный возраст». Решалось это тайным голосованием всех детей «Трудного возраста» — и старших, и студии. У взрослых: у меня, у балетмейстера, у звукооператора, у преподавателя по вокалу — тоже было право голоса.

«Зуб мудрости» на закрытии сезона всегда вручает та самая Лорочка Ковалева, врач-дантист, несмотря на то что дочка ее Юля уже давно распрощалась и с трудным возрастом, и заодно и с театром, уехала в другой город, окончила мединститут, сама стала хорошим дантистом и вышла замуж.

Ко всей пользе, которую приносит нам всем — и детям, и взрослым — театр «Трудный возраст», есть еще одна, немаловажная. Во-первых, у моих детей, у всех, — здоровые вылеченные зубки, а во-вторых, даже те, кто боялся дантистов раньше, забыли этот страх, потому что Лорочку, ласковую, добрую и мудрую, бояться было невозможно.

Сегодня, даже если бы я и хотела уйти, то уже никак не могу. Даже если будут гнать, и намекать, и требовать, чтобы я ушла, — не могу. И не уйду.

Театр «Трудный возраст» стал помогать больным детям. Сборы со спектаклей сразу же, еще горячими, везут тем, кому деньги на этот момент нужней всего. И передают маме больного ребенка из рук в руки.

Мы торопимся, всегда торопимся. Потому что, когда дети болеют, деньги нужны не сегодня, а еще вчера… На обследование, на химиотерапию, на операцию. И важен каждый день, иногда и каждый час.

Писатель, мыслитель, волшебник, Антуан де Сент-Экзюпери написал: «Господи, я прошу не о чудесах и не о миражах, а о силе каждого дня. Научи меня искусству маленьких шагов».

Так мы и назвали благотворительный проект театра «Трудный возраст» — «Искусство маленьких шагов».

Глава четвертая

Дивертисмент

Много лет назад. Едем в евпаторийском трамвайчике после спектакля. Увидели, что какие-то люди стали протискиваться к нам, извиняясь. Наконец пробрались к нам поближе.

— Рашель, эй! — обратился ко мне через головы других пассажиров мужчина. Обратился по имени героини, которую я играла в привезенной нашим театром в Евпаторию «Вассе Железновой»: — Мы хотели посмотреть на вас поближе…

— Да! — Второй кивнул и радостно прокричал. — Мы хотели убедиться, так ли вы красивы на самом деле.

И весь трамвай испытующе смотрел то на меня, то на этих двоих. Я смутилась и стала поправлять волосы, выбившиеся из-под бейсболки…

— В жизни вы еще лучше! — удовлетворенно заключил первый.

Больше таких комплиментов мне никто никогда не делал.

На следующий день вышли в город погулять. На трамвайной остановке подходит к нам женщина. Говорит, мол, знаете, смотрела вчера вас в театре, смотрела. И что удивило, знаете, я родилась в Черновицах. И я по себе знаю, что искоренить наш акцент практически невозможно. Я так придирчиво прислушивалась вчера. И что? Его у вас не было. И я вышла с того театра даже немного растерянная. Потому что, как же так, неужели наш язык, наш черновицкий акцент, исчезает. Ведь еще недавно я смотрела пьесу из жизни английских аристократов. И они сначала такие были чопорные, такие важные, ой, можно подумать! Но ведущая актриса как разошлася, как пошла ипровизирувать, и, слушайте, как рявкнет: «Не морочьте мине голову!» Это был такой теплый фрагмент, и все зааплодировали, и так это сроднило публику с тем, что происходило на сцене.

И вот вчера я смотрела на вас и думала: Айяай-йай! Ведь это же черновицкие актеры. Где же ихнее лицо? Где же ихний нормальный акцент?

Едем на север Украины на театральный фестиваль. Время государственной антиалкогольной кампании. По вагонам ходят суровые сержанты милиции и следят, чтобы пассажиры не пили алкогольные напитки.

Народ наш изобретательный — и не то видели — пили из рукавов, заедали лавровым листом. Большое дело, подумаешь. «Плавали, знаем».

Отправляя нас на фестиваль, управляющий отделом культуры, вероятно сильно мучаясь похмельем, строго наказывал, если заметят кого в употреблении, все — финансирование прекратят, здание отберут, театр закроют, нас разгонят, с зачинщика будут спрашивать по всей строгости. И сошлют. В Сибирь.

Наши мужчины, унылые, но непобежденные, уселись в одном купе. Там же мой муж. Я за него боюсь. Чтобы его не сослали. В Сибирь. Он ведь язвенник и вообще непьющий. Я тоже непьющая. И у нас маленький непьющий ребенок.

В очередной раз иду в купе, где собрались мужчины — «футбол обсудить, поговорить, попеть под гитару…». Заглядываю. Нет, ничего такого — пепси-колу пьют.

— О, пепси! — тянусь я рукой к стакану моего мужа. — Дай глоток.

— Нельзя! — орут хором.

— Почему? — удивляюсь…

— Она… Она, эээ… — Зная мой пунктик, когда я в магазинах читаю упаковки и этикетки, чтобы уточнить дату выпуска и срок годности продуктов, мой муж разводит руками: — Она просроченная!

— Так вылей! — Я возмущена, тяну руку к его стакану. Ему с его желудком еще просроченной пепси-колы не хватало.

— Это мой стакан, — протестует Зигмунд, к слову тоже многолетний язвенник с опытом, — а твой муж не пьет… пепси-колу!

Я возвращаюсь в купе к женщинам и возмущаюсь, мол, кто его знает, сможем ли мы завтра играть, вон мужчины просроченную пепси-колу пьют.

— Ага, — спокойно отзывается Ларочка Журавлева, сосредоточенная на вязании, — пепси-колу… Просроченную… А чтобы она им вреда не принесла, они пепси-колу спиртом разбавляют. — Ларочка мотает головой. — От ты, Гончарова, наивная!

— Кааак?! — вскакиваю я в ужасе и бегу обратно.

Пепси-кола уже выпита. Любители пепси возбуждены, радостны, раскраснелись, поют…

— Ну ладно-ладно! — говорю им обиженно. — Ладно! Чтоб знали! Готовьтесь! Я устрою вам «зеленый» спектакль! Прямо в самом начале. Выкручивайтесь потом.

Наконец, приехав, даем «Естественную убыль» по Льву Новогрудскому. А пока я копила яд, угрожала им, ну, вы у меня посмеетесь, вы у меня ого, как посмеетесь!

Правда, получилось не совсем так. Даже наоборот…

В спектакле есть сцена, где директор Людмила Александровна (ее играла я) входит в подсобное помещение и обнаруживает там весь коллектив магазина за традиционным занятием. А грузчика магазина играл зачинщик распития пепси-колы, сам Зигмунд, наш режиссер. И вот он стоит хмельной и с бутылкой водки в руке. Реплика Людмилы Александровны «Это что такое?!» относится ко всем, но Зигмунд в этот раз становится так, что перекрывает всех остальных участников, и, хочу я этого или нет, приходится задавать вопрос ему:

— Это что такое?!

И этот плут, этот изобретательный проходимец весело и пьяно отвечает, поднимая свою бутылку повыше, на уровень моих глаз:

— Это?! Пепси-кола!

За спиной Зигмунда сдавленный смех. Я растеряна, но держусь. И, простите меня, Новогрудский Лев Соломонович, несу отсебятину:

— Дайте попробовать?!

Зигмунд кивает головой, игриво оборачивается ко всем и отвечает:

— Вам, Людмила Александровна, нельзяааааааа…

— Почему?

Хор, которым дирижирует Зигмунд, дружно реагирует:

— Она просроченная!!!

Прекрасный у нас был вахтер в театре «Синтез» Филипп Семенович. Он нас встречал у входа, провожал, иногда заглядывал на репетиции, сидел в зале. Иногда вламывался прямо на сцену во время действия со словами: «Зимэ! Так это… Шо я хотел сказать…»

Зигмунд вызывал нас на репетиции по группам, по сценам, понятно ведь. И вот он назначил вечернюю репетицию «Мнимого больного» для меня, служанки Туанеты, для Аргана и для семейства Диафуарус, двух парней-музыкантов, которым сразу после репетиции надо было уезжать на какую-то халтуру в дальнее заснеженное горное село.

Декабрь, холодно, темно. Я, подрабатывая где только можно, весь день бегала по городу и музеям с группой британцев, потом примчалась домой, уговорила ребенка поесть, уложила его спать, оставила дедушку дежурить и побежала на репетицию. Закрыто. Заперто изнутри. Мобильных телефонов тогда не было. Да и кому звонить — телефон только на вахте, которая видна через стеклянную дверь, но пуста. Я тарабаню в двери, потом в те окна, к которым могу дотянуться, опять в двери, обегаю здание, стучу в двери черного хода. Нет ответа. Тишина. И ведь я понимаю, что сейчас в зале все сидят, и ждут меня, и поглядывают на часы, и закатывают глаза, и мотают головами. Чувствую, что особенно клянут меня музыканты, что нервно ходит туда-сюда, как хищник по клетке, язвенник Зигмунд, держась за живот… А я тут, в темноте, у входных дверей с надписью «Добро пожаловать», на холоде, уже замерзли пальцы ног и рук, уже не чувствую носа, ушей… Уже все…

Наконец откуда-то медленно, сонно выплывает Филипп Семенович, сыто вытирает рот салфеткой, я колочу в двери так, что вот-вот стекло треснет.

— Чтэээ? Чтээээ? Чтэ ты стучишь? Она стучит… Что ты так грохотаешь, девочкэ? Что такоэ?

Я врываюсь и ору:

— Вы!.. Вам!.. Я — там… Сорок минут!.. А вы!.. Без меня!.. Там репетиция… не начинается!.. А вы!.. Ушли куда-то!.. Да я завтра!.. Да вы у меня!.. Я вам!..

И, видя его ухмыляющуюся сытую физиономию, машу безнадежно рукой и убегаю в гримерку переодеваться.

В это время в холл на крики выбегает Зигмунд:

— Что такое, Филипп Семенович?! Что за скандал?! Что за шум?!

Филипп Семенович разводит руками, театрально кланяется и по-лакейски докладывает:

— Э! Ваш народный артисткэ наконец-то прибыли.

Репетиция мюзикла «Бременские музыканты» в детском театре «Трудный возраст».

Вижу, что пришли не все.

— Где, — спрашиваю, — осел, петух, собака, кот?! Куда они делись?

— На примерке, — отвечают мне.

Пока я что-то объясняю Королю и его охране, пока Принцесса и Трубадур распеваются у рояля, чувствую, что за моей спиной появилась и стала топтаться какая-то группа участников. Двигаются синхронно со мной. Прогоняем отрывок «Король — охрана». Заводимся, останавливаемся, повторяем. Подозрительная группа за спиной не отстает.

— Да в чем дело?! — не выдерживаю. — Почему вы тут? Что вы хотите?

Красивенькая Настя, которая играет кота, жалостливым нежным голоском:

— Мы — животные… Мы пришлииии…

Недавно в городе ко мне подошло хулиганье в количестве шести или семи единиц. Я напряглась, ускорила шаг и попыталась независимо пройти мимо.

Хулиганье вдруг резко перекрыло мне дорогу, но, стараясь быть вежливым, спросило: — А можна до вас записаться?

— Куда? — спросила я в свою очередь.

— Ну туда, где детям помогают.

У меня потеплело на душе, глаза увлажнились. Потому что хулиганье не просилось быть артистами, выступать, а хотело записаться в мой театр-клуб «Трудный возраст», чтобы помогать детям. Я строго сказала:

— Ну что ж, хулиганье, приходите.

Ко дню премьеры у мастерицы специально был заказан домашний сдобный румяный каравай с изюмом и ванилью. Каравай, с которым барыня по сюжету должна выходить навстречу приезжим иностранным гостям, мол, добро пожаловать, хлеб да соль.

Участники сбежались и съехались прямо после уроков и пар из разных школ, лицеев, колледжей, институтов. Голодные. Даже те, кто успел пообедать, все равно голодные. И все с вожделением принюхиваются к прекрасному душистому хлебу, возлежащему на вышитом полотенце. Кто-то даже тянет руку, чтобы отщипнуть маленький кусочек, чтобы выковырять изюмину. Девочки из балета вообще чуть не облизывают его, принюхиваются, прижимая тоненькие ручки к груди, умоляюще на меня поглядывая.

— Не вздумайте! — угрожаю я. — Лучше идите в буфет, перекусите, пока есть время. Каравай отдам на съедение только после финального поклона! Так и быть, на завтра закажем другой. А этот можете съесть.

Когда убирали сцену после спектакля, вдруг увидела сиротливо лежащий сдобный хлеб. Подумала: вот она, сила искусства, даже есть не стали, так отдались спектаклю, так счастливы были аплодисментам и цветам.

Ага! Хлеб оказался полым: пока актеры работали, изобретательные балетные выели каравай снизу изнутри, не повредив красивую объемную форму.

Прекрасные дети, прекрасные.

Сидела в жюри конкурса театральных коллективов. Малыши лет шести-семи играли «Белоснежку и семь гномов».

Мачеха, хорошенькая нежная девочка, вручила Белоснежке, тоже хорошенькой нежной девочке, яблоко. Белоснежка старательно принялась его есть. Видимо, не было оговорено на репетициях. (Какие репетиции? Все в таких случаях в школах делается дней за десять. Максимум). И девочка не знала, что надо только сделать вид — кусаешь яблоко и падаешь. Гномы, растерянные, подгоняемые учительницей, нерешительно выползли на площадку и сгрудились вокруг Белоснежки, что сидела на лавке и ела-ела-ела яблоко. Красивое, сочное, большое, красное яблоко. Гномам тоже хотелось. Один, толстенький, румяный, выхватил яблоко у Белоснежки и откусил, потом второй. Белоснежка отобрала яблоко у второго и быстро-быстро доела его, хрустя, чавкая и причмокивая. Потом поискала, куда положить огрызок, протянула его гномам, те не захотели взять. Белоснежка (мама хорошо воспитала девочку) беспомощно посмотрела за кулисы, оттуда на полусогнутых ногах, с вжатой в плечи головой, полагая, что так она меньше заметна на сцене, меленько семеня, выбежала учительница, подскочила, забрала яблочный огрызок, что-то прошептала и, опять вся скрюченная, боком-боком, убежала. Белоснежка удовлетворенно вздохнула, ладошками расправила белоснежный фартучек, складки юбочки и аккуратно улеглась на лавку. Всё. Отравилась.

И покатилась дальше сказка, и стали гномы горевать, и появился принц в короне из фольги, и даже стыдливо чмокнул воздух, и заплясала смешная детвора кривеньким кругом с подскоками… Ах! Все в детстве красиво. Я поставила им десятку, самый высокий балл.

К слову, о еде.

Очень богатое румынское село прислало на конкурс театрализованную старинную румынскую свадьбу. Дети так лихо вышли под оркестр, так отплясывали беззаботно, радостно, с присвистами и выкриками, такие были нарядные: вышитая цветным бисером одежда, яркие шляпы и платки. Некоторые, видимо главные, персонажи свадьбы — сваты, посаженые родители, лет по тринадцать-четырнадцать всего им было, плясали под музыку с бутылками водки. А напрыгавшись, свадьба уселась вокруг накрытого стола, который вынесли четыре крепких молодца. Половина участников оказалась спиной к публике. Со сцены потянуло запахом свежего огурца, домашней колбасы, щедро сдобренной чесноком… Нисколько не смущаясь, артисты принялись провозглашать тосты, выпивать и закусывать. Председатель жюри предложил разогнать это детское хмельное веселье, но мы, остальные члены жюри, жаждали посмотреть, что же будет дальше.

А дальше те же четверо крепких ребят унесли стол и… вынесли кровать! Молодых (13–14 лет, говорила ведь) повели с оркестром, как было принято, ночевать… Председатель жюри уже встал со своего места, но кто-то потянул его за рукав, мол, стой-стой, не торопитесь. Молодые сели рядышком на кровать… Вид у них был усталый и безразличный. И тут стыдливо поползли кулисы.

Как же я хотела посмотреть на того, кто все это поставил! Познакомиться, поговорить. Понять. Ведь это же новоявленный Кустурица местного разлива, сам того не осознающий! Но был снежный буран, и румынская свадьба поторопилась отбыть домой. Ах, жалость какая…

Когда мне приходится сидеть в жюри различных навязанных ОБЛОНО конкурсов, к которым школьники готовятся за одну неделю в лучшем случае, на второй минуте у меня начинается шум в ушах. Жалуюсь коллеге, мол, такой шорох в ушах…

— Отчего? — сочувствует коллега.

— А это из меня время уходит. Как в песочных часах… Я бы сейчас хотела оказаться в другом месте. И делать что-нибудь, а не сидеть здесь просто так, наблюдая этот нафталин и сильно жалея детей.

— Хм! И что бы вы сейчас делали? — уже раздраженно спросил коллега.

— О! Столько интересных дел!

— Ну, например? — не унимается он.

— Ну, например, пела бы перед зеркалом. В щетку для волос. Вместо микрофона. «Only youuuuuu…»

Коллега потом переходил на другую сторону улицы, чтобы не здороваться со мной при встрече.

А сидели мы тогда на конкурсе юмора «Буковинский пересмешник». Такой печальный был конкурс. Вспоминать не хочется.

Однажды Зигмунд ввалился к нам домой с зеленым лицом, кричит:

— Садись за рояль, играй что-нибудь. Быстрей! Играй давай! Джаз давай! Давай-давай! — покрикивал он азартно и прихлопывал в ритм.

Когда мы позвали его за обеденный стол, он говорит:

— Так оголодал, ужас.

— Так ешь, я тебе еще борща налью…

— Я сейчас на конкурсе сидел. — Зигмуд ест и даже не понимает, что ест. — Художественной самодеятельности конкурс. «Красную гвоздику» четырнадцать раз пели… Четырнадцать раз! Каждый второй хор. И голоса противные, едкие, скрипучие у этих! Ухо режут! Домой иду, а в голове: «Кряааасная гваздииика, спутница тревоооог, кряасная гваздииика — наж цвиток. …» Иди, еще играй. Шопена давай. Не могу. Так оголодал! Так оголодал…

ТЕАТР ЗВЕРЕЙ

Моя мама всегда говорит, тыкая пальцем себе в лоб: «Оксфорд должен быть вот тут. И Москва. И Болонья. И Петербург». И я тоже так думаю, потому что не важно, где ты живешь, Оксфорд должен быть в… (ткнуть себя в центр лба).

У моей мамы и вправду во лбу, именно в том месте, несколько достойных университетов. Чего не могу сказать о себе — уж слишком затягивает суета, нет времени, чтобы постоянно учиться, как делает моя мама до сих пор. Ну есть у меня там какие-то факультеты, плюс опыт, плюс таланты моих дедушек и бабушек, мелкие крупицы коих частично пряником, частично кнутом в меня вложенные.

Живем мы сейчас на краю мира, у реки. Тут нам удобно — воздух, природа, день тянется дольше, дети рядом, все близко, собаке, котам привольно. Весной — рай. Летом — приют для друзей, а для нас круглогодичная дача.

Мне, правда, очень жаль мамин черновицкий дом — новые хозяева выкрасили старинный австрийский особняк в ярко-морковный цвет. Чтобы его, наверное, лучше было видно из космоса. Лепнину, изгибистые ветви винограда, лица кариатид и атлантов, высокомерные и мудрые, фрагменты пухлых купидончиков, державших герб первого владельца этого дома, вензеля под крышей и уникальные филигранные, ювелирно вырезанные фигурные водостоки — все сбито беспощадной уверенной наглой лапой. Что не выкрасили, то обили вагонкой. Во дворе совершенно по-человечески, закинув лица в небо, разбросав руки-ветки, лежат срезанные деревья: стыд, позор, бесславие. Каково это — вечность прожить рядом с домом, сродниться с ним и его обитателями и быть уничтоженными весной, в цвету, прямо с птичьими гнездами. Мама, когда увидела, плакала.

И вся улица — такая. Вся старинная, величественная когда-то, вечная улица, на которой жила история, улица, где хранилось много восхитительных, амурных или пугающих тайн, место романтических встреч и прогулок, где велись разговоры, умные, неспешные, где читались стихи, где каждый особняк окружен был густыми кустами сирени, а балконы заросли диким виноградом, а из окон лилась музыка, теперь — опозорена. Обесчещенные, когда-то царственные, величественные особняки, обитые сегодня пластиком, обвешанные целлулоидом, стоят посрамленные, как благородные респектабельные старики, которых заставили нацепить картонные, лихие, ярко и небрежно раскрашенные клоунские маски и синтетические дешевые легкомысленные банты.

Кто?! Кто позволил? Кто разрешил эту вакханалию?! Кто подпись поставил свою размашистую и неразборчивую с крендельками и росчерками?!

Все можно. Прикарманили, подкупили, снесли, возвели, возглавили и живут. И никакой Оксфорд, Болонья, Москва или Санкт-Петербург во лбу не поможет такое пережить, этого избежать.

Но мы живем теперь отдельно.

Наш дачный квартал называют Сосновым Бором. Не потому, что здесь растут сосны. К сожалению, они здесь не растут. А потому, что квартал строила компания «Борис Соснов».

А если строила его компания «Борис Соснов» и руководил строительством Соснов Борис, как еще должен называться наш квартал?

Да. Так вот. Сегодня, в сентябре, в день осеннего равноденствия, 23 числа, в 9.00 я пришла к маме и села к компьютеру за работу. Я всегда работаю в своей бывшей детской у мамы. Там мне поначалу было спокойно. Но все мое семейство стало потихоньку мигрировать за мной: муж, дети, кошки… Иногда забегает лайка Амур.

Мои друзья называют меня «начальник паники». Я, даже когда работаю, все время прислушиваюсь, что там происходит за границами моей комнаты. Не люблю, когда привычные шумы из кухни, из комнат вдруг стихают:

— Мам?

No answer. (Это наше любимое выражение из «Тома Сойера». Из отрывка, когда тетушка Полли зовет своего шкодливого изобретательного и обаятельного племянника:

‘Tom!’

No answer.

‘Tom!’

No answer.

‘What’s gone with that boy, I wonder? You Tom!’ The old lady pulled her spectacles down and looked over them about the room…)

Вот так и я.

— Мам?

No answer.

— Мам!

No answer.

— Почему ты не отвечаешь? Мама? Кто куда ушел?

Мама вдруг тихонько открывает дверь в мою комнату и подробно рассказывает, кто куда ушел: Скрябин ушла в спальню, Розовое Ухо ушла на кухню, дочка Линочка ушла в ванную, а мой муж просто ушел. Он не докладывается. Судя по форме одежды и удочкам — на рыбалку.

Мама мило улыбается, тихо закрывает двери.

Резкий, испуганный крик «Вяаааааар!!!», визг, ойканье…

— Что?! Что случилось?! Мам!

No answer.

— Маам?!

No answer.

Тихо-тихо. Ни шороха. Схватываюсь из-за компьютера…

Выскакиваю в коридор. Кряхтенье. Шорох. Топоток. Мимо меня промчалась Скрябин. Следом за ней, нежно воркуя, проносится мама.

— Да что случилось там у вас?!

Мамин голос, уже из другой комнаты, виновато:

— Наступила Скрябин на лапу. Она обиделась.

Грохот из ванной, сдавленный «Вйяяяррр», всплеск, мокрый шлепок, тишина.

Наша кошка Скрябин удочерила подобрыша — жалкого полуслепого котенка, которого мы дружно назвали Розовое Ухо.

Доктор Серафим вручил нам паспорт Розового Уха и торжественно объявил:

— Поздравляю. Розовое Ухо — барышня. Надеюсь, никто не разочарован.

И красноречиво посмотрел на маму.

— Никто, — ответили мы все: мама и остальные люди, а также коты, собака, кролик и попугай — хором.

Кошка Розовое Ухо растет. Сначала она была чистый гоблин. Узкое худое лицо — глаза на нем не помещались, уши — гигантские, уши, на которых легко можно летать. Как-то в сильный ветер кошка РУ на непослушных тонких лапах поковыляла на открытый балкон, но ветер надул ее уши-паруса так, что кошку РУ перевернуло и занесло обратно в комнату. Она лакает кефир с кошачьими витаминами. Ей нравится. Она лакает и ворчит, лакает и бормочет что-то, покачивая устало головой, лакает, лакает, лакааа… лака… ла… Бумц! — мордочка в миске. Спит.

Кошка РУ познает мир, пробует все на зуб и на коготь, сует свой розовый нос во все углы, ведет раскопки, верней, закопки в лотке. Закапывает серьезно, ответственно, насупившись, под наблюдением кошки Скрябин. Скряба, тщательно вылизав кошку РУ, обучает падчерицу всему, что должна знать порядочная кошка из хорошей семьи.

Вот, судя по мелодичному мурлыканью и строгому фырканью, кошка Скрябин вылизывает рожу кошке РУ — та только что пробовала клубнику. А может, они начали учить ноты?.. Пора уж.

Днем они отсыпаются. Розовое Ухо валяется, где и как сон застанет: то так, то эдак, раскидав лапы, уши и хвост. Скрябин собранно, компактно. Правда, уже во сне из-за жары может растянуться вдоль. Но как-то очень спортивно, экономно.

Зато ночь — это их время. Только темнеет и на небо вплывает човнык желтого месяца, эти две медленно встают, иногда радостно и опасно скалясь на полную луну, и всю ночь по дому: туб-ту-ту-ту-туб! А если повезет, то и прыжки сверху: ты-дыщ! Ты-дыщ!

В ванной стоит пластиковый бочонок для питьевой воды. (Мы ее покупаем, нашу местную воду употреблять нельзя.)

Любопытная кошка Розовое Ухо приоткрыла крышку бочонка — как раз сегодня нам привезли свежую воду — приоткрыла, заглянула, еще заглянула и… Если бы не кошка Скрябин, если бы не…

Выловили, завернули, обогрели. Скрябин суетилась рядом, облизывала дурочку РУ. А та приговаривала и приговаривала: нет, я же только заглянула, только заглянула. А эта бочка на меня кааак… прыг! Кааак… цап!

Кошка Розовое Ухо укладывается прямо на маршруте «комната — кухня — ванная — прихожая». Мы все ходим как на лыжах, чтоб не наступить, не прищемить. Туда же кошки стягивают все имущество: приемного сыночка Скрябы — красного фетрового краба на удочке, мышку-неваляшку, мышку с колокольцами, бархатного уродца в перьях, мамин носок и кусок огурца, чтобы точить зубки. Все это складывается живописной кучкой на участке «прихожая — гостиная». Голубой пакет «Блю Диор» приходит в эту компанию сам, верней, на плечах Розового Уха, как плащ супергероя. Розовое Ухо просовывает голову в ручку голубого пакета «Блю Диор» и ходит в нем, шуршит, спасает мир.

Когда приходят мамины студенты, мы суетливо все распихиваем по углам. Студенты думают, что мы — неряхи. А у нас просто кошки творчески одаренные — все инсталляции да инсталляции…

— Зачем вы кормите этих щенков? — недоумевает мамина знакомая, видя, как мама, в окружении трущихся о ее ноги разномастных собачек, покупает на рынке корм. — Вам что, деньги некуда девать?

— Ну что вы… — сокрушается мама. — Да разве ж я кормлю их? На мою-то пенсию? Я, к сожалению, их не кормлю. Я их… угощаю.

На днях я побежала на рынок с маминой сумкой. Ко мне тут же прицепилась стая кем-то подброшенных на рынок разнокалиберных щенят. Они шли за мной кучкой, приветливо, но вопросительно помахивая хвостами.

— Ну да, — согласилась мама, когда я рассказала ей, что вынуждена была купить им ливерной колбасы, попросить продавца ее разрезать на равные куски и тут же раздать за углом магазина. — Ну да. Они мою сумку узнали. Они ведь знают, что с плетеной бордовой сумкой я хожу на рынок. И обязательно им что-нибудь покупаю…

У кошки С. и кошки РУ очень хорошо с биологическими часами. Даже если ты решил поспать подольше, то ровно в семь часов утра все равно просыпаешься от пристального внимательного взгляда — напротив твоей подушки сидит и вздыхает (да-да, именно вздыхает, вот так: ох… ох…) кошка С. Или того хуже, если ты неосмотрительно оставила открытой дверь в свою комнату, то вскакиваешь от страха: кто-то месит какую-нибудь часть твоего тела, не пряча когтей. Ах эта наша кошка РУ, она никогда не прячет когтей, не научилась. Что делать, у приемной ее матери, кошки С., пока маленький опыт в методике воспитания котят, поэтому пока так. Доктор Малиношевский говорит, да какие проблемы — подстрижем когти, и все. Но моя великодушная и предусмотрительная мама возражает:

— Что вы, доктор! А чем же она будет цепляться за занавески, карабкаться и держаться на новых обоях? И как можно лишить ее удовольствия точить когти о диван или кресла? Что вы, доктор Малиношевский, что вы, не надо, она ведь может ненароком упасть!

Мама в гостиной убирает: ходит, шуршит, тарахтит и чем-то чваркает. Это они с кошками разбирают елку. Мама то и дело приговаривает: ну ладно-ладно, на, поиграй, только осторожно. И потом слышен треск и звон.

По-моему, моя мама переплюнула даже Бродского. Это он, говорят, предлагал симпатичному ему гостю: «Хотите, я разбужу для вас моего кота?» А если до кого недоплюнула, то до самого пророка Мухаммеда. Тот, собираясь уходить по важным делам, обнаружил, что на рукаве его халата спит кошка. Он, недолго думая, отрезал этот рукав, чтобы не тревожить кошачий сон, оделся и так ушел. В халате с одним рукавом.

Надо бы, думаю, спрятать в шкаф мамину дубленку… А то мало ли… Вдруг Скрябин или РУ захотят на ней поспать.

В кинофильме «Мэри Поппинс» есть восхитительная миссис Ларк в исполнении Скобцевой. Прелесть и красота. Настоящая леди. Так это — копия моей мамы. Характер… манеры… перчатки… прическа… Даже голос!

В мамином дворе есть два котика, два друга — Адмирал Нельсон и Сендер. Адмирал — старенький, слабенький и одноглазый, Сендер — молодой и беззащитный. Его бьют. Оба кота дружат с моей мамой. Мама их кормит и лечит. Как сестра милосердия, ежедневно промывает Сендеру раны и накладывает на них мазь. Она бы взяла их домой, этих своих двух подопечных, мы даже делали несколько попыток в самые холодные дни, но дома же ревнивая Скрябин: она выла всю ночь, она билась в двери, в окна, она укусила меня и маму, а потом стала в позу и указала гостям на дверь. И к себе я тоже не могла их взять — у нас лайка с диагнозом «шизофреническая моторность», кот Бурбон, кошка Лайма, кролик Петрович, попугай Иннокентий. И пара штук людей разного возраста. Поскольку Мурза, Мурло, Мурлында, а еще Трабл (лайка Амур) у нас главный, то все решает он. И если в доме появятся два новых кота, Мурло может принять не совсем правильное решение. У него психология маленькой пушистой собачки, а сам он, поскольку отец его хаски, а мама медвежья корельская, наш Амур — практически небольшой конь. Но психология… Да. И он зачем-то хочет забраться к сидящим на коленки. Когда мы едем с ним на прививку, он перебирается сзади ко мне на переднее сиденье и сидит на моих коленях, вывалив башку в окно. Язык вьется по ветру как вымпел. С вымпела капает. Прохожие показывают пальцами, дети бегут за машиной: цирк приехал. Короче, Амур может захотеть просто поиграть с новыми котиками. Старые коты эту игру знают и ретируются, как только на горизонте появляется Амур-Мурло-Трабл. Новые могут не успеть.

Словом, мама с моей помощью устроила котам теплое гнездо в своем отделении подвала, где у нее стоят банки с огурцами и прочим. Там тепло и сухо.

Недавно мы выяснили, кто же так терзает Сендера. Это домашний кот по имени Кузя из соседнего подъезда. Он выходит гулять и, даже не разминаясь, напрыгивает на юного Сендера, вгрызаясь зубами ему в шею.

Вчера мама (миссис Ларк, помните?) схватила этого Кузю и потащила к Кузиным хозяевам. Ругаться.

Я, в ступоре, спрашиваю:

— И что же ты им сказала?

— Я им сказала! (Миссис Ларк!) Я им сказала: «Знаете что, Анна Игнатьевна и Василий Петрович! Ваш кот — драчун и невежа!» А они мне в ответ: «Да вы что, Нина Никифоровна?! Наш Кузенька?!»

А я им: «Да-да. Он, ваш кот, бандит и разбойник. Ваш кот — никакой не Кузенька! И не Кузя! Он…» И я его так обозвала, так обозвала!

Мы в ужасе! Наша миссис Ларк, наша мама — и ругается?!

— А я им сказала: «Он — никакой не Кузенька! И не Кузя! Он — наглый Куз! Куз!!!»

Это мама нам рассказывала, стоя в прихожей, переводя дыхание, и глаза ее светились справедливым гневом. И прическа была — прядка к прядке. Только пальто и перчатки были испачканы лапами наглого Куза.

Как мы все сползли спинами по стенам и свалились в кучу от хохота, как мама обиделась и чуть ли не сутки смотрела в одну точку, как теперь мы по очереди приезжаем или прибегаем по утрам гонять кота Куза, чтобы он не трогал маминого Сендера, — об этом как-нибудь в другой раз.

Однажды наша кошка Скрябин опечалилась, что одинока и бездетна. Она переживала, вздыхала и не ела. Где-то час. А потом плюнула — че грустить-то — и усыновила старую норковую шапку доктора Мамедова. Случайно забыл, а потом забыл, что забыл. Мы тоже забыли, что он забыл, что забыл. Теперь у кошки Скрябин двое детей — потертый бывалый фетровый краб на удочке и старая норковая шапка доктора Мамедова. Она тягает обоих по маминой квартире, громко поучает: здесь горшок, указывая на лоток в ванной, здесь мы едим и пьем, показывает Скряба на стойку с мисками, а здесь — Скряба затаскивает по очереди обоих детей, и шапку и краба, на кухонный стол — здесь мы воруем.

Кошка Скрябин часами вылизывала своего нового приемыша — норковую шапку доктора Мамедова. Потом ее немного мутило и тошнило.

А сейчас она усадила обоих детей перед собой и нудным тоном читает нотацию: мы вас не для того взяли в дом, чтобы вы просто так валялись. Вы должны мурлыкать, портить обои и бренчать мышкой с колокольцами.

А еще наша кошка Скрябин стала рукопожатной — научилась подавать лапу.

— Привет! — фамильярно рявкаем мы кошке в лицо.

Скряба царственно выбрасывает правую лапу. Я беру лапу в свою руку, кошка сжимает лапу в тугой ладный кулачок, пряча когти. Был ливень, мы все сидели в гостиной, каждый занимался своим делом. Кто читал, кто ногой качал, кто в Интернете новости смотрел, а кошка Скрябин сладко спала. Забежал доктор Мамедов.

— Привет! — крикнул он из прихожей. Скряба, практически не просыпаясь, чуть полуоткрыв сонные вежды, привстала с дивана, протянула в пространство лапу и мгновенно бухнулась обратно — спать. Доктор Мамедов обиделся, услышав в ответ на свое приветствие беспардонное громогласное ржание.

Я ночую у мамы. В дверь моей комнаты скребутся. Громко. Настойчиво. Долго. Переговариваются. Старшая говорит: я же помню, что тут была дверь. Младшая: да ну, пойдем поедим. А старшая: неееет, я еще не сошла с ума — я поооомню, здесь точно была дверь. А может… А может, здесь все-таки была стена? Или просто замуровали… Пока мы спали… А?

Младшая согласилась: да-да, здесь всегда была стена. Точно. Пойдем поедим?

Через час или полтора усилий по открыванию двери эта парочка уходит перекусить и ложится спать. Но ненадолго. В четыре часа утра начинается прежний скрежет: и все-таки я помню, что тут была дверь. Я помню. Непорядок. Если есть дверь, она должна быть открыта. Не выдерживаю, встаю, открываю.

Стоят обе, большая красивая и маленькая криволапая, строгие такие, как вахтерши в женском общежитии, как дружинницы с красными повязками, как троллейбусные контролерши. Морды взыскательные, осуждающие.

Наконец старшая, глядя мне за спину, в комнату, мыркнула: я ж говорила, что тут никакая не стена. Я ж говорила.

— Ага, — согласилась младшая, — пойдем поедим?

И эти заразы, не входя в комнату, развернулись и пошли на кухню. А мне пришлось вставать, сон улизнул куда-то, слинял, растворился. Я сварила кофе, села к компьютеру работать. Ни одна, ни вторая больше не появились. Полюбопытствовала, где же они. Выглянула — спят вповалку, пушистыми животами вверх, развалив лапы как придется. Сладко посапывают. Конечно, такое дело провернули.

Утро было такое яркое, что прямо темно. Всегда, когда очень яркий свет, тогда прямо темно.

Розовое Ухо сидела на подоконнике в кухне, сидела белоснежная, на фоне зеленых листьев винограда и ореха за окном, сидела неподвижным кувшинчиком, любовалась жизнью, водила ушами и громко урчала. Сразу видно — кошечка выспалась. Они — прекрасны. И жизнь, и кошка.

Как-то кошка Розовое Ухо готовила побег. Чуть ли не месяц. Мы не знали. Оказывается, ежедневно с завидным упорством она прорывала москитную сетку в открытом окне на кухне. Сегодня она улучила момент и вылезла наружу.

«Свобоооо… — закричала было она, но подоконник с той стороны был очень крут, с большим наклоном, жесть скользкая. Розовое Ухо тихо-тихо мурлыкнула: — Ой, мама…»

И от звука собственного голоса поеееехала…

«Нина! Нина! Нина! Там… Там…» — побежала Скрябин искать мою маму.

Когда мама увидела эту страшную картину, какую обычно показывают только в кино… (Вот, например, обиженный начальством клерк становится на край окна где-нибудь на десятом этаже и смотрит пустыми глазами в никуда, но все-таки в надежде, что прибегут, спасут, погладят по головке и не то что не уволят, а назначат заведующим отделом хотя бы по связям с общественностью…) Так вот, когда мама увидела эту картину, у нее буквально подкосились ноги. Как моя слабенькая мама одним движением сдвинула тяжелый кухонный стол, отодрала с окна москитную сетку, как вылезла по пояс в окно, как успела схватить уже летящую вниз, на острые колья металлического кованого забора, Розовое Ухо за голову?! Вот просто схватила ее нежную розовоухую голову в кулак и так, за голову, втащила в дом.

Обе схватились за сердце — мама и Скрябин. А этой маленькой авантюристке — хоть бы что. Сейчас сидит, копает лапочкой москитную сетку уже в спальне, водит розовыми ушами…

Одно из самых любимых занятий РУ — утаскивать мамины домашние носочки. Мама ходит по дому босиком, так ей велел врач. РУ уносит их в зубах, как собака, укладывает рядом с собой, когда укладывается спать.

Это она что, в дочки-матери играет или подражает Скрябе? Та ведь своего краба Розовому Уху не дает.

Мама хотела погладить белье. Но я ее отговорила — день очень жаркий, а еще утюг. Но мама все время говорила: надо погладить, надо погладить… Вот будет вечер, и я поглажу, повторяла мама. И вечером к ней на колени пришла кошка Скрябин и привела Розовое Ухо: хотела гладить — гладь.

Кошка Розовое Ухо из приматов. Еду она берет рукой. Ну как… Она берет кусок лапой как ложкой и потом из лапы ест, сидит, откусывает неторопливо, тщательно пережевывает.

Протянутый корм ест брезгливо, без удовольствия. С аппетитом поглощает только то, что — как деликатно формулирует мама — возьмет сама. То есть, проще говоря, сопрет.

Кошкам купили новую когтеточку. Розовое Ухо унюхала кошачью мяту в мешочке, расценила это как знак, вдохновилась и стала кокетничать с доской и трогать лапкой, где пахнет. Ночью раздался грохот, как будто в нижнюю квартиру вернулись прошлогодние таджики. Розовое Ухо решила снять когтеточку со стены и принести ее к маме на тахту. Понять ее можно было — спать, конечно, хотелось, но нельзя же было оставить нового друга там, в углу у входной двери. И Розовое Ухо решила с ним не расставаться. Теперь она тягает когтеточку за собой по всему дому. А как? Берет в зубы мешочек с мятой, за мешочком тащится вся доска. Радостно грохочет. Мешочек же там прибит на совесть.

Застала ее вечером сидящей в умывальнике в ванной. На томно отставленной лапе, зацепленное когтиком, игриво покачивалось маленькое розовое полотенечко. Вся ее поза говорила — искупаюсь, потом вытрусь, потом спать…

Всю ночь кошке Скрябин пел арии посторонний кот под балконом. Я не знаю, что он там наобещал ей — носить на руках, быть верным мужем-многоженцем, быть рядом, когда ей трудно, отдавать последний сырник, но наша кошка опять заламывает руки: «Люблю, приди, о мой герой…»

У мамы повышенный фактор сопереживания, то есть эмпатией она болеет. Болезнь в остром периоде. Она ходит хвостом за Скрябой и уговаривает ее, что он — врун, что он поматросит и плюнет, что… Ну и так далее. Но кошка открыла для себя «неведомое и манящее» за дверью и норовит вышмыгнуть туда и удрать с первым же гусаром. Кокотка.

Забежала с работы к маме. Мама, потирая руки, вот хорошо, сейчас чаю выпьешь, я тебе пирожок оставила, ушла на кухню чайник ставить.

Заходит, растерянная, в комнату, говорит: — Понятия не имею, куда делся… В вазе был пирожок. Лежал себе спокойно, никого не трогал… И куда-то делся…

Мы вместе пошли на кухню. Под столом чавкало. Розовое Ухо аккуратно лакомилась яблочным пирожком. Совесть ее молчала. Ей было вкусно.

СЕМЕЙНЫЕ СЦЕНЫ

Вечер

Даня прислал мне фотографию. Подписал «Вечер». Темная вода отражает и заросшие густой травой холмы, и два пирамидальных тополя, и дикую черешню, под которой мы так любили сидеть. И небо вечернее, и первую звезду. Там мы часто отдыхали, когда дети были маленькими.

Там сейчас под старой сливой — мой Чак Гордон Барнс. Там навсегда.

Нет Чака. А это значит, никто меня уже не любит просто так, за то, что я есть. Противную, капризную, глупую, лохматую, ворчливую, негодную, отвратительную, строгую, несправедливую, раздражительную. Никто не поскуливает от нетерпения, когда слышит, как хлопает дверь машины, звенят ключи, вотвот она сейчас войдет, мы будем счастливые, отойди, глупый кот! Ура, мама пришла, чеши за ухом, спину, еще ухо, пришла, пришла, иди, идем, иди же! на тапочки, на еще тапочки, еще один тапочек на, уйди, кот! давай, пойдем, расскажешь, садись, где болит, рука?.. дай полижу, отойди, кот! моя, аэы, ыыы! ммммамра! ммммамра!!! да-да, я рыжий друг, да-да, я лохматый ангел, да-да, я дурачок, да-да, я мамин друг, уйди, кот! ну как ты? Чак кладет башку свою огромную мне на колени, смотрит маслиновыми человечьими мудрыми глазами, водит бровями и ушами… Мокрый нос. Шелковая морда.

Нет Чака…

Лина

Дочка моя, когда была маленькая, часто говорила две фразы. Верней, это было два важных для нее вопроса. Первый: «Мамочка, ты никуда не уходишь?» Она была очень ко мне привязана, очень. И физически не могла без меня существовать. Она не могла жить. Ей было пять лет, и мои родители пытались увести ее из Дворца детского творчества, где я прогоняла свой будущий спектакль. Линка от невозможности объяснить, то есть сформулировать, от беспомощности горько сквозь слезы повторяла: «Вы не понимаете!»

И родители привели ее ко мне в зал обратно. Они сидела рядом и держала меня за руку. И готова была так сидеть все время. Тихо, никому не мешая. И второй вопрос, который Лина задавала долго, пожалуй, и сейчас спрашивает, но молча, глазами: «Мамочка, ты меня любишь? — спрашивает она и добавляет: — Только ласково скажи…»

Дочку Линочку осматривал отоларинголог. Линка сейчас в цвету как сакура — ей симпатизируют все, ей улыбаются, и свет радости от встречи с шестнадцатилетней тоненькой принцесской падает немного и на меня, и на Линочкиного папу, и на собаку Амура.

К собаке Амуру во время прогулки пристают молодые люди, с ним заигрывают и кокетничают, чтобы тот познакомил их с хозяйкой, — известная тактика.

Доктор, битый временем и опытом, в летах и в сединах, усадил Линку напротив, предсказуемо разулыбался, а потом уже в ответ на сияющую улыбку пациентки растаял совсем и спросил, где дают таких девочек.

Он возился с ней долго, заставлял произносить разные слова, например «ключи», и петь вокализы с какими-то инструментами прямо в горле. Лина спросила: «А можно из Генделя?»

«Ого! — стал тащиться Доктор. — Пойте». И потащился провожать до машины.

Мама

Мама моя, дочь интеллигентных, даже аристократичных, родителей, после окончания школы не поступила в МГУ и устроилась работать учительницей в глухом селе Ботивци, где ученики разных классов, человек шестнадцать, все сидели в одном помещении, только делали разные задания. И малыши, кто посмышленей, сразу получали в первый-второй год своего обучения образование восьмилетней школы. По крайней мере, бывало, что второклассник подсказывал восьмикласснику, стоящему у доски, материал по географии, истории и литературе.

Так вот мама рассказывала об этом небольшом периоде жизни так:

«Я снимала угол у крестьянки. Электричества не было. По вечерам хозяйка экономила керосин и жгла лучину.

А чтобы ехать на медосмотр, учителям прямо к порогу школы подавали телегу. Мандыбура Мыкола Йосыповыч, образованный, интеллигентный, тактичный человек, ветеран войны, директор школы и по совместительству председатель сельсовета, и участковый, и первый мудрец на селе, к которому ходили не только просить совета, но и лечиться, справедливости и утешения искать, как ходят к священнику, ездил верхом и привязывал свою лошадь во дворе школы, а дети угощали ее корочками хлеба».

И сейчас, когда моя мама лихо щелкает по компьютерной клавиатуре и отсылает с мобильного телефона эсэмэс своей внучке, мне не верится, что когда-то такое было…

Что это?

Мне позвонили за неделю. Или даже больше. Дима, молодой, предупредительный, вежливый (дай боже здоровья вашей маме, Дима) бренд-менеджер издательства, написал мне письмо, мол, радио «Москва FM», то да се, новая книга. Потом еще одно, мол, уточняем время, можете или не можете, потом еще одно, строгое и насупленное, мол, смотрите там, вы пообещали, что ответите на вопросы радио «Москва FM» тогда-то, во столько-то. Потом серьезный ответственный бренд-менеджер Дима прислал еще один имейл, мол, так я могу быть уверенным, да? да? вы ведь написали, вы обнадежили, что да, а не нет. Да? Я подтвердила. А чего не подтвердить. Я написала, дорогой Дима, конечно-конечно — да, а не нет. И все. Дима замолчал. А я вспомнила о том, что мне надо ответить на вопрос радио «Москва FM» накануне вечером, еще подумала, что такое, в чем дело, Дима снял меня с поводка, что ли… Или рассчитывает на мою хорошую память или на мою дисциплинированность и ответственность. Да. Дима рассчитывал на все, что во мне было хорошего.

И я же не подвела. Дима! Я ведь не подвела… Бы.

Если бы не.

Ну как. Все было как договорено. За час до момента, когда мне должны были задать вопрос, позвонила милая девочка и спросила, вам звонили, вас предупредили, вы пообещали, вы сказали, что да, а не нет. И я подтвердила, да-да. А не нет.

А надо сказать, что по утрам я работаю в своей бывшей детской у мамы в квартире. А квартира в четырехэтажном доме. Это значит, что справа, слева, снизу и сверху — соседи. Дайимбох. И мама мне говорит, ты отвечай на вопросы радио FM из гостиной, потому что тут, в детской, слышно, как Копейкина телевизор смотрит. Копейкина, соседка справа, глухая и специально вызвала мастера, чтобы он сделал телевизор погромче. Погромче, чем может пульт. И теперь мама запросто слышит прогноз погоды. А что? Копейкина в мамином холодильнике хранит свой творог и кефир, ей в лом свой холодильник включать, она экономная. А мама в отместку Копейкиной подслушивает из ее орущего телевизора прогноз погоды на следующий день. Каждый вечер в восемь часов. К слову, если бы Копейкина знала, что полдома слушает из ее телевизора новости или кино, когда сидят во дворе и дышат воздухом, она бы мзду брала, такая она жадная.

Ну вот. И мама говорит мне, ты иди-ка в большую комнату, закрой двери и спокойно отвечай на вопросы радио FM. Потому что на кухне нельзя — там слышно, как Инга орет на Павлика, своего мужа, орет, как йети. Нет, не как йети, как бедный йети. Орет страшно и панически, как сирена гражданской обороны. И потом уже Павлик кричит на Ингу, свою жену. Из приличных слов только «я уже» и «ты уже». Вряд ли радиослушателям это понравится. А сверху малышка топает пяточками. Я-то вообще не обращаю внимания, мне мило — лапочка бегает, тупает. Иногда я даже удивляюсь, такая маленькая, а как будто бегает прямо по голове. Ну пусть — она маленькая забавная девочка. В прихожей — мама сказала — никак нельзя, потому что из прихожей хорошо слышен голос Черного Милициянта Романа. Так его называют — он давно уволился, но в полнолуние надевает свою милицейскую форму и выходит на улицы города ловить бандитов. Поскольку город у нас маленький и, слава небесам, спокойный, то его знают все, предупреждают друг друга, мол, Черный Милициянт вышел, ховайтесь. А по утрам Роман, Черный Милициянт, громко разговаривает матом. Он в своей голове слышит разные злобные голоса. И отвечает им соответственно. И орет. На почтовые ящики чаще всего орет. И все соседи слышат, о, мол, вот и полнолуние, Роман Черный Милициянт почтовые ящики допрашивает. С пристрастием. И не выходят из своих квартир без надобности, чтобы не нарваться. В спальне маминой — тоже нельзя разговаривать с радио FM, потому что над спальней играет на разбитом фортепиано Печальная Людмила. Сначала выпивает чуть-чуть, потом играет. Ужасно играет, три класса музыкальной школы. И поет. Если бы только играла, еще ничего. Но поет. С утра. В среду. «Какой прогноз у нас сегодня, милый? С чем ты опять проснулся не в ладу?» И тут «с помощью зонта» не выйдет. Надо просто не обращать внимания и жалеть.

Короче, я стала ждать в гостиной. Наверху никого, все пошли на работу и в школу, внизу — вообще пустая квартира. И слева и справа — комнаты маминой же квартиры.

И вот наконец звонок. Я сняла трубку, и ведущая Наташа сказала свежим утренним голосом:

— У нас на связи…

И я таким же утренним свежим голосом сказала:

— Здравствуйте-здравствуйте…

И Наташа спросила:

— Ну? И о чем же ваша книга?

И как только я набрала воздуху, чтобы рассказать, о чем моя книга, как из нижней пустой квартиры раздался… Нет, это была не дрель… Это была специальная пила, которой режут стены. И вместе со звуком этой пилы кто-то гигантским молотом забил в, не знаю, по-моему, в их потолок. Потому что мамины светильники стали тихо дзынькать. В пустую квартиру, видимо, пришли новые жильцы и с радостной уверенной наивностью начали сносить несущие стены. Именно в этот момент!..

Я заметалась по комнате, быстро открыла шкаф, где мама хранит крахмальные скатерти и салфетки, сунула туда голову и прикрыла, как могла, дверцу. При этом я, лежа головой в шкафу, жестикулируя свободной рукой снаружи шкафа, довольно бойко и свежим утренним голосом отвечала на вопрос радиоведущей Наташи. Кошка Розовое Ухо, очень любопытная и тоже по-утреннему оживленная, хотела посмотреть, в чем там дело, и по мне, как по дереву, взобралась в шкаф, где лежали скатерти и моя голова. РУ лазила там, тарахтела сытым своим пузцом, топтала прохладными лапками мое лицо и щекотала хвостом мой нос. А я рассказывала о вечных карпатских тайнах.

Но как только Наташа с Московского радио сказала «спасибо» и «доброго вам дня» и мы с кошкой РУ вылезли из шкафа, вой и грохот из нижней квартиры немедленно прекратился и до сих пор — верите ли, до сих пор, — а прошло уже четыре дня, — до сих пор оттуда ни звука.

Опять носки

Каждый выживает как может. Это я теперь о носках.

Кто-то старательно дежурит у стиральной машины и следит, чтобы непарные носки не дернули на свободу через фильтр. Кто-то перебирает носки, высушенные на сушилке, и более-менее подходящие торжественно соединяет узами брака, иногда даже под музыку. Кто-то, не будем уточнять, к своей поисковой деятельности подошел креативно и научил собаку Амура соединять носки по цвету. Это была трудоемкая двухлетняя программа ежедневной дрессировки, но все-таки не такая сложная, как подбирать парные носки вручную.

Еще один, не будем показывать пальцами, сказал, что он человек современный, что сейчас двадцать первый век на дворе и для поиска родственных носков он задействует поисковые серверы. Гугл, Яндекс и прочие.

А вот еще один сказал: нужен навигатор. Специальный такой носочный навигатор, прямо в стиральной машине, который бы направлял парные носки друг к другу.

А я, что я? Я стираю, выпрямляю и разглаживаю руками, когда вешаю на сушилку, потом аккуратно складываю по парам. Мои ребята это ценят. А то! Ручная же работа.

Шекспировские страсти

Мама пришла на рынок покупать яблоки.

— Дама, купи лучше эти, — тыкает пальцем продавец в самые дорогие яблоки.

Мама выбрала другие. Продавец-молдаванин, румяный, как Дед Мороз, запаковывая товар, маме:

— Дама, эта яблока тоже хорошая — Флорина звать. Так имя этой яблоки. Румынской. Флорина, имя такой есть румынской.

Оно и видно, думает мама, что Флорина. Яблоки яркие, красные, бокастые, как веселые шумные цветущие румынские девушки в национальных пестрых костюмах.

— А на, возьми этот яблок, дама, — предлагает продавец маме, протягивая яблоко из тех, что самые дорогие, — возьми подарок, пробуй. И потом еще придешь к меня — этот яблок купить. Глостер — такое имя это яблок, Глостер.

— Глостер? Герцог? — Мама удивляется, подымает брови.

— Та не, дама, Глостер его такой фамилие этот яблок.

— Ну да. Фамилия — Глостер. Имя — Ричард.

— Какой Ричард? Рихард? Не, то другой яблок. Нету их. Не сезон для Рихард.

Мама пришла домой, положила яблоко Глостер на блюдечко. Говорит:

— Это Глостер.

— Милорд? «Примите мой привет, светлейший герцог», — я откликаюсь вскользь, но почтительно.

— Ну что, — размышляет мама над красивым, как будто лаком покрытым, элегантным яблоком, — без гнева занесу над ним предательский кинжал?

И занесла. И взрезала. И Глостер оказался несладким, терпким, кислым, а с виду был — красавец и король…

Мама, прочтя эти строки, заметила, что с дяденькой — продавцом яблок, в следующий раз так и будет разговаривать. Шекспиром и без сожаления: «Чтобы лжеца изобличить».

Представляю себе, что дяденька подумает: «Офелия сошла с ума». Примерно так и подумает дяденька.

История про Алену

Подруга моя рассказывает:

— Однажды у моего мужа появилась поклонница. Есть такие женщины, которые принимают обычное хорошее отношение за ухаживание. То есть вот появляется на их горизонте мужчина, воспитанный, приятный, милый, улыбчивый, ну и — к чему скрывать — мужчина, который любит понравиться всем. Ну и зачем ему букой держаться, все люди ему приятны, его мама хорошо воспитала. А у женщины этой в знакомых раньше мало кто вот такой был, обходительный, вежливый. В основном или приставали, или посылали. Что греха таить, есть в мире и такие отношения. Есть. И вот у нее в зобу дыханье перехватывает, и она начинает мечтать. И с каждым днем все больше и больше, подробней и подробней она мечтает. И уже в следующий раз, когда она его случайно встречает, — в ее мечтах у него и у нее уже все было!

И она даже капризничать начинает и предъявляет претензии. А он растерян, он же вообще не в курсе ее мечт, но у нее-то уже все решено. И она пишет ему эсэмэску: «Я — женщина сильная». Он уже просто пугается, боится, думает: во попал. Улыбнулся пару раз, поклонился приветливо при встрече, а тут такое. Сильная она женщина. А вдруг это угроза. Еще поймает и побьет. Она названивает. Потому что ей надо. То просто поговорить, то посоветоваться, то пожаловаться. В конце концов, ей одиноко же… У них же — отношения же, ну?! Мы же в ответе за тех, кого…

Звонит и звонит, бедная.

А я как раз дома с маленьким ребенком.

Дома. В декретном отпуске. А она звонит. И муж мне: слушай, умоляю, поговори с ней сама, пожалуйста. Вот мужчины всегда так — сначала распустят хвост, а потом — иди, жена, собери мои перья.

А я ему:

— Уж нет, сам ее пригрел, сам и разговаривай. Я — мать кормящая. Мне нервничать нельзя.

А он норовит куда-то спрятаться, говорит, больше не могу. Она меня мучает. Я ее боюсь. Умоляю, ответь ей.

Звонит. Я ее спрашиваю, мол, девушка милая, а как вас зовут?

А она:

— Меня зовут Алена. Аленушка. Потому что у меня папа русский был, и в маму мою влюбился, и решил жениться, и они в Россию поехали с родственниками знакомиться, а там столы накрыли, и баян играл, и стали праздновать, что он девушку привез, а он сильно запил, и маме сказали, ты домой едь сама, а он, как отойдет, так сразу следом за тобой приедет, и уже там будете жениться, жить да поживать, добра наживать. А он так и не приехал, еще не отошел, наверное, но мама назвала меня в честь его — Аленушкой.

— Как это? Его что — Алён зовут? Ален?

— Его звали Иван.

— А?

— Ну он из России, и это русское имя, а он…

И я ей аккуратно:

— Хватит. Я все поняла. — И потом вкрадчиво: — Алена, а вы не хотите знать, как меня зовут?

— Не, — отвечает, — потом ведь надо сказать «очень приятно», а мне ж не очень приятно. Че ж приятного-то?

Я ей:

— Алена, а ничего, что мужчина, которому вы постоянно звоните, женат и не очень хочет с вами разговаривать.

И она, искренняя, молодец, отвечает:

— Ну, конечно, плохо! — и тут же начинает всхлипывать и трубку бросила.

Через день она пришла. Вот просто пришла по-свойски к нам домой. Рыжая и в мелких химических кудряшках. Стихи свои приволокла. Это вот ужас сразу — мало что кудряшки, а тут еще стихи — просто дикий ужас! Что-то такое вроде: «Я тут чужая… Чужая совсем. Чужая навек…» И опять рыдать. Ну наказанье божье. Я ее утешаю, в личико ей заглядываю, чай несу, спрашиваю — чтобы разговор поддержать, чтобы от горьких мыслей отвлечь, она ведь сидит, плачет и не уходит:

— А где вы работаете, Аленушка?

— На бойне, — отвечает тихонько, всхлипывает, вытирая предложенным платком глаза и нос.

Я ее кулаки осмотрела, мускулы. Мысленно прорепетировала, как схвачу ребенка и куда удирать буду, если что, и переспрашиваю робко:

— На… на бойне?

— Ага, — вздыхает тяжело. — На бойне.

— За-за… Забойщиком?

— Та неее, — отвечает, — медсестрой в медпункте. Я не с мясом работаю. Я — с людьми. Только работы нету совсем. Они ж все здоррровые как эти. Морды во такие! Румяные все. Водку ведрами жрут.

— К-к-кто?

— Бойщики эти. Наши. На бойне.

— А-а-а-а, — протянула я, разглядывая девушку.

— Ну да… — Она опять вздохнула и тяжело замолчала, иногда кивая головой своим мыслям, глядя в пол, комкая листочки со своими стихами толстыми, крепкими, уверенными пальцами.

— Алена, так вы… Это… Вы… Зачем… Вы… Вы меня простите, а вы зачем пришли? Вы чего хотите?

— А! Вот! — спохватилась Алена. — Вчера я ехала в автобусе вечером и разговаривала с Богом…

— С кем?!

— С Богом. А с кем же еще?

— В автобусе? С Богом?..

— Ну? Я ему, мол, что за жизнь, Господи, у меня?! И он непонятное сказал мне. И я думаю, а ничего-ничего, надо спросить у твоего… у мужа твоего… твоего пока… Посоветоваться, что мне делать, если я не понимаю. А? — Может, вам, Алена, лучше к священнику?

Она засопела и опять, опустив голову, замолчала.

— А… А что он вам сказал?

— Хто?

— Ну… Бог.

— А! Он сказал: «Таня, прекрати! А то будешь наказана!»

— Какая Таня? Вы же Алена!

— Хто?

— Вы! Вы же Алена, а не Таня.

— Ну?

— Так, может, это он не вам сказал?

— Как это не мне? А кому?

— Тане.

— Какой Тане?

— Ну мало ли… Там, в автобусе же, еще были люди? И какая-нибудь Таня могла быть.

— Откуда?

— Что?

— Откуда там могла быть Таня? Таня же дежурная была в тот день! Ты ж не знаешь, че лезешь!

Я замолчала. Вскипело раздражение. Причем не против этой толстенькой с кудряхами, а не знаю, против ее судьбы, что ли. Вот-вот должна была проснуться маленькая дочь, а я так и не успела отдохнуть. В то время у малышки резались зубы, и я почти не спала. Надо было каким-то образом выпроваживать незваную гостью.

Алена вопросительно смотрела на меня, но я завозилась, засуетилась, она еще помолчала и, помешкав, кивая головой, вытянув шею в другие комнаты, где мог прятаться предмет ее страсти, коварный мой пока муж, медленно и печально ушла. Нелепая такая. С этими ее девичьими локонами, крепкими сильными руками и детскими веснушками на носу.

Потом она еще пару раз звонила, спрашивала моего мужа, ругалась со мной, что я его позвать не хочу. Мол, что, когда начальство звонит, он небось есть дома, а когда Алена звонит, его нема. И что это означает? Что он не хочет с Аленой поговорить? И не хватало духу сказать, да, он не хочет. Она даже писала ему письма, на конвертах рисовала пронзенные сердца. А потом вдруг исчезла на какое-то время. Я волновалась. А через год мы с облегчением узнали, что она вышла замуж, перестала разговаривать с Богом в автобусе и муж ее оказался забойщик на той же бойне. И они ходят по городу, дружные, толстые, румяные, вцепившись друг в друга, громко регочут и объясняют всем, что они здоровые и крепкие, потому что работают на свежем воздухе.

Вот и все… Вся история про Алену…

Я записала и подруге показываю. Она прочитала и говорит:

— У тебя даже лучше получилось. Смешнее. Не так страшно…

СМОТРЕТЬ И ВИДЕТЬ

Из дневника зрителя

ТАЛЛИН

Мы с компанией хороших людей ждем в Борисполе начала регистрации на наш самолет. К нам подсаживается дама, полная, нарядно одетая, в боевой раскраске. Ей явно скучно. Она наклоняется к Л. и, тыркая пальцем в плечо, говорит:

— Слушайте, девушка, вы — чистая цыганка. Типичная цыганка. Вы цыганка, признайтесь, да? да?

А потом наклоняется через Л. ко мне:

— А вы — ее мама. Вы — цыганкина мама, да? А? Как я угадала?! А?

Потом почти ложится к нам с Л. на колени и, потянувшись шеей и лицом, обращается к Б.Н.:

— А вы — папа.

Б.Н. укоризненно поджимает губы.

— Я-то да! — серьезно отвечает Б.Н и кивает на меня. — А вот она вообще не из нашего табора.

Дама:

— Да? Хм…

Б.Н. ей, очевидно, нравится и вызывает доверие. Опершись о наши колени, она ему говорит, перекрикивая шум и объявления аэропорта:

— А вы знаете, как я в молодости цыганочку танцевала?! Э? (Показывает руками. Оп! Оп! Чавелла!) Меня цыгане научили. Рядом с нашим домом табор стоял. Мы туда бегали покупать петушков! На палочке таких! Ну петушков! Из жженого сахара! Только нас мама к ним не пускала! Потому что цыгане воровали.

Я. — Так это ж наша работа. Что ж вы хотите. Мы вот тоже воруем. Сейчас как раз аэропорт чистим…

Дама резко садится ровненько, испуганно прижимает сумочку плотно к животу, а ногой нащупывает свой чемодан.

Б.Н. — Да вы не бойтесь! Мы, цыгане-то, в основном коней воруем.

Дама. — Да?

Б.Н. — Вы что, нам не верите? Не верите?!

Да вы посмотрите вокруг! (Б.Н. выбрасывает вперед руку и широко проводит ею по новому международному терминалу F аэропорта Борисполь.) Вы здесь хоть одного коня видите? Видите?

Дама (растерянно). — Не…

Б.Н. — Так это ж мы их всех и угнали!

И продали. (Показывает на наши сумки.) Во — сумки с деньгами… (И с гордостью.) Мы — потомственные конокрады. — И нам: — Да, ромалы?

Л. и я (хором). — Да, барон!

И тут звучит объявление, мы все подхватываемся и, гордо задрав головы, пританцовывая, поигрывая плечами, мотая воображаемыми юбками, направляемся гадать и попрошайничать на регистрацию.

Эстонская пограничница недовольно поджала губы и шваркнула печать в мой паспорт. Ей очень не хотелось пускать меня в свой дом. Очень. Я широко улыбнулась и мысленно пообещала, что не буду пьянствовать, бить посуду, сорить, загрязнять воды акватории, обзывать эстонцев плохими словами. Она брезгливо закатила глаза. Не поверила. Мол, т-т-та… все так говорят, а сами пьянствуют, бьют, засоряют.

Едем из аэропорта.

— Присттегныттес, пожа-а-лусттта, — говорит водитель (руки лорда, одет с иголочки), — у насс сс эт-тым отт-тчен ст-т-т-троко!

Едет 50 километров в час. Вообще все автомобили передвигаются по проезжей части дороги чинно, степенно, вежливо, с реверансами друг другу, как в полонезе на балу.

Мы, похоже, не успеваем в русский театр Таллина на открытие фестиваля и музыкальную программу Ирины Апексимовой «Одесситка».

— Мы опаздываем, что делать? — пискнула я в спину водителю.

— О'кей! Нэ волнуйтттес, сссчас мы прытопым! — пообещал водитель, напрягся и наклонился к рулю. Притопил. Едем уже не пятьдесят километров в час, а целых пятьдесят пять! Прямо ветер свисстттыт! Нессссооомссса! Стттрэммытттелно!!!

Чисто «Формула-один». Шумахер за рулем.

Ирина Апексимова. Очень элегантная, очень музыкальная, очень пластичная. Видимо, кто-то ей намекнул, что у нее красивая спина. На спине восхитительный вырез от и более чем до. На самом деле, ну очень, очень красиво.

Несколько песен актриса спела практически спиной.

Afterparty. Чаще всего звучащее слово за всю неделю. Сначала афтерпарти после концерта Апексимовой на крыше высокого здания. Лифт не работает. Гости с дробным топотом бегут на фуршет вверх по ступенькам. На крыше холодно, откуда-то появляются яркие мягкие покрывала. Все женщины ходят, сидят, стоят, укутанные в синее и розовое. Как младенцы в роддоме. Рядом с нашим столиком застыл молчаливый элегантный плотный мужчина в изысканном костюме с бабочкой. И хотя он тоже держит рюмочку с чем-то, но не пьет, а только время от времени нам с Л. сдержанно улыбается. Видимо, артист. Затем поднимает рюмочку, рисуя ею в воздухе маленькую петельку Мёбиуса: «Ваше сторофье!» Мы с Л. тоже поднимаем наши бокалы и тоже улыбаемся. Наш визави удовлетворенно кивает. Через какое-то время он опять поднимает свою рюмочку: «Ваше сторофье!» — мы тоже хватаем со стола наши бокалы и отвечаем тем же. Так, приветливо помахивая друг другу сосудами с разного градуса спиртным, мы молчаливо общаемся. Потом, махнув последний раз бокалами на прощание, мы с Леной снимаем свои яркие одеяла и с компанией едем в отель.

На следующий день выясняется, что наш молчаливый симпатичный собеседник — вице-мэр Таллина.

Ваше здоровье, господин вице-мэр!

Нас поселили в резиденцию мэрии Таллина. Управляющая всей этой прекрасной усадьбы — Рэт. Прямо как будто из какого-то кино. Вышколенная, умелая, очень вежливая. Как и все эстонцы, с кем мы успели познакомиться, говорит «по-русски» с неповторимым обаятельным, прелестным акцентом.

Из моей комнаты окно выходит на небольшой разговорчивый фонтанчик. Белые ночи. Цветет и благоухает бледная местная сирень. Поет какой-то сумасшедший, видимо по уши влюбленный, соловей. Оттого, что вечером почти не темнеет, кажется, что время остановилось на семи тридцати. Ну восьми. Пьем чай, тихо разговариваем. В гостиной часы бьют полночь. По старинному деревянному дому начинают шастать духи прежних хозяев. Они кряхтят, охают и стонут, они бренчат ключами, скрипят ступеньками. Они недовольны. Нам показывали их портреты. Суровые скандинавы. Викинги. Бюргеры. Лицеисты. Все серьезные. Не то чтобы у них были скверные характеры, но предчувствия их не обманули. Попробуй быть душевным, когда внезапно приходят вооруженные люди, отнимают у тебя наследное поместье, в котором ты рос, играл в солдатиков, принимал гостей, влюблялся, женился и строил планы на будущее своих детей и внуков. А тебя арестовывают и отправляют на Енисей, убирать снег «весь» (с) и валить лес.

Рэт за ужином рассказывает, что, когда Эстония объявила реституцию, то есть предложила бывшим хозяевам собственности вступать в право владения своей землей, хозяева этой резиденции не объявились. Где-то затерялись их следы?

Я подымаюсь к себе в комнату под крышей, где могу послушать соловья, где мне приснится, что кто-то взял на себя все мои заботы, что кто-то меня любит больше жизни, кто-то говорит мне: «Ты поспи, а я покараулю… А ты поспи». И снится еще, что мне спокойно за день завтрашний, и папа жив и здоров, и все экзамены на правильные поступки и верную линию жизни сданы на «отлично», и у меня каникулы, и мама купила мне пять книг и новые туфли синего цвета, и завтра утром можно подольше спать и… Да. Я иду и иду по лестнице вверх, я подымаюсь к себе в комнату под крышей. Падаю в постель, и мне ничего не снится. Засыпаю мгновенно и просыпаюсь через четыре часа, потому что внизу включают фонтанчик и он начинает весело журчать.

Вечером мы накупили себе разных видов сыра, творога и йогурта. Расставили на столе. Ждали, когда закипит чайник. Мы с М. и Л. в нетерпении ходили вокруг. Ах-ах, какое изобилие эстонских качественных молочных продуктов. Сыр такой и сякой, сырки и творожки, йогурты и прочее неопознанное, сделанное из эстонского молока.

Хотелось мяукать.

С утра было прохладно и шел мелкий дождик. Все, как я люблю. Этот бисерный дождь очень подходит к старинной усадьбе резиденции.

В тот день на территорию приехала съемочная группа. По договору они приезжают каждую пятницу и снимают там безразмерный детективный сериал. Рэт в четверг утром, за завтраком, рассказала, что ей очень нравятся съемки и очень ей симпатична группа девушек, играющих следователей. Красивые и умные.

— А, я понял! Значит, они не детектив снимают. А фантастику, — заключил московский режиссер Р.

Из-за съемки на первом этаже нам накрывают послеобеденный чай на втором этаже. А мы носы воротим. Привыкли за четыре дня. К хорошему. К очень хорошему. К прекрасному. А тут вот чай подали на второй этаж… Как-то это… Хм…

Вот мы нахалы, да?

Интересуюсь то ли у продюсера, то ли у режиссера — словом, у единственного сидящего в раскладном кресле:

— А вам не нужен статист, изображающий таинственно исчезнувшую миловидную женщину средних лет?

— Конечччно нужен! Конечччно! Тавайтэ, исчезайтэ! Исчезли? Мотор! Экшн!

Здесь все называют меня «госпожа». И главный по фантастическому детективу так и говорит:

— Конеччччно, касапажа, конечччно, исчэзнытэ уже!

Девочки, М. и Л., приехали в резиденцию радостные, возбужденные. Они бродили по базарчику рядом с Ратушей. Там было весело, интересно, там было превосходно. И Л. не удержалась — купила себе роскошный фетровый цветок. И он удобно поселился на лацкане ее бархатного пиджака.

— И еще сумочка, — опустив глаза, сказала Л. — Прекрасная, прекрасная сумочка! — хвалит М.

— Почему ты огорчаешься? — Это уже я.

— Алешенька скажет: «О! Пятнадцатая!»

— А на самом деле?! — уточняет М.

— Восемнадцатая, — обреченно вздыхает Л., поглаживая милую розовую, такую незаменимую сумочку на цепочке, так подходящую к цветку, ласково прильнувшему к груди Л.

Старый Таллин. Мощеная мостовая. Гуляют люди, размеренно. Дети чистенькие, дисциплинированные. Над узкой улицей, ровно по центру мееееедленно летииииит упитанная чайка, старательно пихая крыльями воздух и глядя на меня свысока. Мол, че стоишь, смотришь? Иди делом займись, понаехали тут. У них даже чайки — дисциплинированные. В Эстонии…

— А кто вы такие, что живете в гостевой резиденции таллинской мэрии? — спрашивают ревнивые «русские эстонцы». И ехидно добавляют: — А зато там такие комары!

— Нету у нас комаров, — возражаем мы.

— А ниче. Скоро будут, — обещают «русские эстонцы».

— Сирень есть?

— Есть.

— Соловей есть?

— Есть.

— Маргаритки есть?

— Есть.

— Значит, комары уже на подходе. На подлете. Скоро будут.

До этого заявления комары летали где-то в других местах. Но в этот вечер в мою комнату явился один, мордатый такой комарище, видимо, из старожилов, откормил же рожу на свежей крови гостей таллинской мэрии! То есть ему позвонили, он прилетел разобраться, кто мы такие, что живем в резиденции мэрии. По-хозяйски посновал туда-сюда по комнате, не прячась, в шкаф заглянул, в ванной пошуровал, пошарил в сумочке моей, покричал для виду «з-зыыыы», уселся на карниз, сложив ногу на ногу, посмотрел без особого интереса мои прыжки с газетой, а потом, че время тянуть, укусил прямо в ладонь. В правую. Прихлопнула его левой. Он гербарием разлегся на укушенной ладони, сытый, глупый, самодовольный. Дернул крылышком, охнул разок и отошел. Ох…

Вот, убила комара. Не в бою, не на охоте, а в домашней обстановке… Убила эстонского местного большого немолодого комара… Убила эстонского местного немолодого… Убила эстонского…

А ведь обещала той суровой таможеннице.

Такие трудные названия на эстонском… такой сложный язык. Кажется, он состоит из звуков «те-те-сте-та-то». Красивый такой северный язык. Угро-финская группа. Самая, на мой взгляд, сложная группа языков.

Помню, у меня была подруга Мавра. Она жила в поселке Хуухканмяаки Лахденпохского района. Я год ее адрес учила. А она, дура, взяла да и переехала.

Восхитительный пикник у искусственного озерца. Расслабились, едим, выпиваем. И вдруг из озерца рожа с красными ушами выныривает:

— Флоп!

Шею морщинистую тянет, смотрит надменно, но с любопытством.

Я (удивленно). — Ой…

Она (заносчиво). — Что «ой»?

Я (радостно). — Ха-ха!!! Красноухая черепаха!!!

Она (надменно). — Ха-ха, белоухая женщина…

— Ну, ты как тут? — спрашиваю.

— А раасвэ мы на «ты»? — Черепаха фыркнула, медленно проплыла в другой конец пруда и, не попрощавшись, нырнула, оставив на воде аккуратный круг очень правильной формы.

Тут даже черепахи эстонцы…

Концерт Раймонда Паулса на острове Сааремаа.

Маэстро играет, аккомпанирует, хвалит рояль, говорит, такой звук, такой чистый, такой густой, сильный звук… Латышский Маэстро по-русски хвалит рояль «Эстония». Какая интеллигентность, какая образованность, какая толерантность.

Старый заросший парк в городе Куресааре на острове. Концерт в летнем театре рядом со старинным замком. Ласковая такая погода. Косое вечернее сквозистое солнце раскрасило сосны в оранжевое и фиолетовое… Прозрачный теплый вечер. А со сцены чарующая музыка Паулса, и мальчик тихо, проникновенно поет:

— «Когда… меня… не… будет…»

И каждый в этом огромном театре: и зрители, и фоторепортеры, и птицы, и сосны вокруг, и ветер — все замерли, все слушают и думают: «Когда… меня… не… будет…»

Песня закончилась. И зал сидел в тишине. И где-то зловеще отозвался ворон. Раз, другой. Замолк. Вечный мудрый эстонский ворон.

Когда… меня… не будет…

Добрая, ироничная Рэт, управляющая гостевой резиденцией мэрии Таллина, говорит:

— О, если бы я была связана с «политтикой», я бы не пережила здесь 16 мэров. Необходимость сущесттвованыя обосттряет способностти.

Рэт кивает на портрет за своей спиной на стене:

— Для простого человека нетт никакой разниццы, кто т-там висит-т. Свобода для инт-телектуальных лютэй важнее, чем для тех, кто в шахт-тэ или в полэ. Самое любимое блюдо эстонцев — короховый суппчык, а характерное свойсттво личностты — нетороп-пливост и сдравый смысыл.

Б.Н. говорит:

— Скажите, Рэт, а когда у вас президентские выборы?..

— Нэ скорро… А чтто?

— Вы вполне могли бы в них участвовать!..

Мы все, не сговариваясь, хором:

— И выиграть!

Рэт смеется:

— Сделатт вам суппчык?!

Нам пришлось ежедневно общаться с представителями власти — с мэрами, вице-мэрами, министрами, депутатами…

Все приходили или приезжали без свиты, без толпы сопровождающих бойких ассистентов или секретарей, спичрайтеров или имиджмейкеров, тем более без охраны, часто сами за рулем или пешком. Вице-спикер парламента Эстонии Лайне Рандъярв, бывшая министр культуры, пришла на встречу под руку со своей элегантной мамой, была весела, сидела со всеми за столом, шутила, пела, даже сыграла на фортепиано что-то изысканное и мелодичное из эстонских композиторов. Сыграла профессионально, легко и чувственно. Просто так вышла к эстраде, села за фортепиано и сыграла, вне программы, от избытка добрых к нам чувств.

А в аэропорту Меэйлис — наш добрый друг и хозяин — говорит:

— Познакомься!..

Девушка стройная, в джинсах и яркой курточке, очень симпатичная брюнеточка. Уверенное крепкое рукопожатие.

— Министр экологии, — говорит Меэйлис.

Она подкатила свой огромный чемодан к стойке регистрации, легко подняла его, опустила на весы и почти вприпрыжку побежала на посадку. Министр экологии Эстонии.

Кстати, в этом году Таллин по чистоте воздуха признан первым городом Европы.

Плюс чистота на улицах — садись, сиди, ложись, лежи, отдыхай. Почти все время шли дожди, но мои новые сандалии остались чистыми абсолютно, чуть стерлась кожа от прогулок по брусчатке.

Часто у меня бывает так, будто я стою сбоку, с краешку, как будто меня здесь нет. И я смотрю собачьими глазами на эту жизнь со стороны. И сама становлюсь прозрачной, и меня никто не видит. Я делаюсь абсолютно невидимой, и люди проходят сквозь меня, не замечая.

«Что я тут делаю?» — такое иногда возникает ощущение. И я стараюсь уйти, убежать, спрятаться и уже где-нибудь в норе полностью отдаться страданиям и слезам, что я здесь чужая и никому не нужна. Это очень страшно, это очень больно, когда сквозь тебя проходят.

А вот на базарчике, рядом с таллинской Ратушей я вдруг почувствовала себя живой, радостной, вдруг поняла, что я тут делаю, почувствовала себя частью этого доброго и веселого карнавала. Шляпки мерила, к сувенирам приценивалась, с продавщицами разговаривала, под музыку пританцовывала. И вдруг стала замечать людей, прозрачных, с остановившимися лицами «что я тут делаю», людей, сквозь которых проходят как сквозь туман. Людей, чье время рассеивается у меня на глазах и уходит, уходит. Смотрела им прямо в глаза, отвлекала прикосновением легким к плечу или локтю, будила, приводила в чувство… И на их вопрос: «Что мы тут делаем?» — отвечала четко, прямо и ясно:

— Радуемся!..

А они говорили, скукожив мордочки:

— Хм… Марципаны… Да разве это полезно? Для печени там, для кожи там, для сосудов там… Разве это полезно? Для организма?

— Да, — отвечала, — полезно.

Марципаны. Веселые лакомства ручной работы. Для чего они? А ни для чего, так, исключительно для радости, чтобы минуту или две поудивляться жизни. Марципан. Штучка такая забавная, про детство. Из детства. Для детства. Пингвин. Машинка. Сердечко. Зайчик. Хочешь — ешь, хочешь — играешь, хочешь — любуешься. И то, и другое, и третье — чистое наслаждение. Бесцельное, ребячье, очень-очень полезное…

Времени было мало. Мы попросили у организаторов полчаса, забежали в «Viru», гигантский торговый центр, и за семь минут купили мне дивные синие, к концертному платью, маленькие, ну прямо как игрушечные, туфельки.

Водитель, увидев нас, не поверил своим глазам:

— Эээээ… Купппылы?

— Да.

— Эээээ… Туфлы?!

— Да-да…

Водитель долго молчал, но напряженная спина красноречиво говорила о том, что он озадачен. А потом все-таки не выдержал. И на светофоре, пока стояли, повернулся к нам всем корпусом и уточнил:

— А мерылы?! Туфлы? Или так-к-к купылы?

Опять афтерпарти. Уже после концерта, в котором участвовала сама. Афтерпарти в армянском ресторане. Хозяин — Миша. Его в ресторане нет, но повсюду чувствуется его присутствие: в домашней атмосфере, в поведении официантов — дружеском, как будто знают тебя сто лет и ты наконец пришел, в блюдах армянской кухни, приготовленных по-домашнему, в запахах чистоты и уюта.

— Ты хочешь покушать этот вкусный баклажан? Хочешь? — Тебе приветливо заглядывают в глаза. — Покушай, только возьми зелень — стой, стой, вот зелень, а теперь кусай… Ну?! Вкусно?! А?! Давай, кушай-кушай хорошо.

Миша, Миша. Он нанимает повара и в начале испытательного срока взвешивает его. Через два месяца, когда оканчивается испытательный срок, когда вроде бы понятно, что повар старался и справлялся со своей работой, он, этот повар, просит надбавки к зарплате. Миша ставит повара на весы. За испытательный срок, за те два месяца, повар поправился на 12 килограммов… Надбавки не будет. Это мои 12 килограммов, разводит руками Миша.

Последний вечер в Таллине. Естественно, афтерпарти. Одесситы в армянском ресторане.

Вдруг кто-то из наших туристов, уже во хмелю, залез на эстраду, вырвал в непродолжительной схватке с музыкантами микрофон и заголосил:

— Мурка! Ты мой Мурёоооночек!!!

Ай-ай-ай… Мы переглядываемся. Как-то неловко.

Вдруг ясный, четкий, поставленный голос известного, любимого всеми артиста Р. К. Голос прорезает шум гостей и громкое фальшивое «Оц-тоц!», и мы слышим:

— КАВАРАДОССИ ДАВАЙ!!!

Экскурсия. Наш гид Самуил, профессор кафедры истории Таллинского университета, тягает нас по булыжным мостовым и поет осанну своему городу. Слушать его — наслаждение. Мы трусим за ним с детским любопытством по Старому городу, благополучно пережившему столетья и сохранившемуся вопреки времени. Он заставляет нас задирать головы на крыши и флюгера, приседать и рассматривать как под микроскопом фрагменты средневековой мостовой.

Мы подымались вверх по узким улицам и спускались под старые мосты, касались древних стен храмов, которые и по сей день охраняются тенями монахов-доминиканцев, убиенных представителями Папы Римского. Мы слушали пряные, настоянные на времени истории и легенды о героях и королях, о легкомысленных прожигателях жизни и богобоязненных целомудренных девицах, о том, как, кто, для чего и для кого и в честь кого строил эти соборы, храмы, башни, целые улицы. Самуил рассказывал о них всех в таких подробностях, с таким уважением и в то же время с мягкой доброй иронией, как будто кого-то из них знал лично, как будто был тогда там, кому-то в толпе таких же, как он, горожан кланялся при встрече, кем-то любовался и не мог отвести глаз, кого-то даже похлопывал по плечу и поднимал с ним рюмочку за долгое существование гильдий и братств, — рассказывал с таким жаром, как будто сам состоял в них.

А после экскурсии Самуил повел нас в ресторанчик, и там мы ели драники с соленым лососем и чесночным соусом. Чесночного соуса было много. Мы его ели с лососем, с драниками, с черным хлебом, с белыми булочками…

Хороши же мы были в выделенном нам той же мэрией «лексусе», когда по-драконьи дышали на интеллигентного нашего водителя чесноком и рыбой.

Вкусно было. И очень весело сидеть в компании Самуила, его жены и в компании одесситов, которые продолжали и продолжали задавать Самуилу вопросы.

Думаю, мы — эта наша компания: М., В., Л., А., Б.Н. и я, мы, прожившие неделю в жестком ритме вместе, в одном доме, теперь после поездки в Таллин запросто могли бы попроситься на необитаемый остров, например, играть в последнего героя. И выиграли бы! А че? Я знаю, что если будет конкурс на «съесть толстых серых червяков с черными глазами», то мы все разделим этих червяков поровну, нет, В., и Б.Н., и А. возьмут себе больше, чтобы мы, девочки, поменьше мучились. И мы все, глядя друг на друга, мужественно сожрем эту пакость.

А если будет конкурс на красоту, то М., со своим безупречным вкусом, выберет туфли, наряд, посоветует прическу, Б.Н. придумает веселые слова для выхода, я отрежиссирую этот выход, А. сыграет Караманова так, что дух у всех перехватит. Л. будет горячо поддерживать, угощать, поить водой (запросто отдаст свою, ну на нашем же острове наверняка будет мало пресной воды). Да, Л. будет очень сопереживать и активно помогать всем, носить костюмы, следить за порядком, а перед самым выходом претендента на Мисс или Мистера острова, выдвинутого от нашей сплоченной группы, она, то есть наша Л., придумает что-то такое, чего ни у кого и никогда не было. А наш В. все это талантливо снимет на свою камеру, поставив ее на штатив, который мы чуть не потеряли, но потом оказалось, что мы забыли его в армянском ресторане, хоть не были пьяные, а просто устали и потеряли бдительность. (А что, вот недавно премьер-министр Англии ребенка в пабе забыл. И тоже вернули, слава богу.)

Ну а потом, чем черт не шутит, мы уже потренируемся вместе и в космос. А пока поездим по нашей планете.

«Жииииизнь — кибитка кочеваааая. Песня вдаль несет…»

В самолете мы с Л. опять были очень заняты — мы боялись. После бесконечных полутора часов заячьего страха мы наконец приземлились в Борисполе: жара, суета, горластые болельщики «Евро-2012». А мы расслабленные, мы спокойные, мы еще в куртках и свитерах, мы из Таллина.

Я попрощалась со всеми нашими, заторопилась и тут же села в автобус, идущий на железнодорожный вокзал. И вот я еще в вежливом Таллине, я еще не отвыкла, а меня уже пихают, рядом со мной бухается большой рыжий швед-болельщик. Очень большой и очень рыжий. Нет, я к рыжим с большой симпатией, но он же сел мне на колени! Он сел, расставил внаглую свои, обтянутые ярко-клетчатыми шортами ноги, навалился мне на плечо и захрапел. От него пахло сладкими амбровыми духами и водкой. Сильно, одуряюще. Как в рекламе — «аромат соблазна, который сводит с ума». Да, этот запах меня сводил с ума, да, у меня был соблазн — врезать рыжему по шее, выпихнуть его из автобуса. Я не поддалась соблазну — я просто разревелась. Слезы неконтролируемо текли по моему лицу. Диссонанс! Я-то душой была еще в прохладном Таллине, а тут на моем плече жарко, по-хозяйски дрыхла косматая огненная голова. Рыжий поднял башку и спросил по-английски:

— Ты плачешь, потому что Украина проиграла англичанам?

— No.

— Ты плачешь, потому что я — рыжий?

— No.

— А почему ты плачешь?

— Я плачу, потому что мне тесно, неудобно, жарко. И ты занял слишком много места.

Швед заерзал и сделал вид, что подвинулся. Автобус тронулся, я продолжала лить слезы.

Меня ужасно раздражали всякие мелочи — скрежет старого автобуса, жара, сквозняк, хихиканье юных дурочек с подвыпившими мальчиками в футболках «Дякую Боже, що я не москаль». Говорят, если человека раздражают мелочи, у него тут же начинаются крупные проблемы.

Уже на вокзале я обрушилась на милиционера, почему он грубит, хамит и воротит морду в центре Европы практически. Потом отмахнулась от молодого попрошайки, крепкого, наглого, с полным набором рук, ног, глаз и прочего. Потом спросила у проводницы, почему не убран вагон, почему она так неряшливо одета — ведь столица же, ведь чемпионат же. И почему в вагоне такая жара. Ведь лето же! Ведь двадцать первый век же! Почему в Эстонии могут, кричала я, обычные эстонские проводницы, нарядные, вежливые, а у нас — нет?! Выйдя из вагона и сев в машину, наорала на своих, которые меня встречали. Когда есть ограничение скорости, орала я, надо сбавлять скорость! Почему в Эстонии сбавляют, а мы — нет?! Почему в Эстонии соблюдают законы, а мы нет? Почему?!

Почему всё?

В последний наш вечер в Эстонии мы ехали вдоль моря. Оно, это эстонское море, такое же спокойное, неторопливое, как и жители побережья. Мы видели, как оно спокойно, доверчиво дышит и укладывается спать на ночь, мягко укачивая большие лайнеры, рыболовецкие суда, маленькие лодки…

Так же обстоятельно и не спеша, в море опускалось исполинское солнце, багряное, мрачноватое, уставшее…

— Закат, госсспода! Закат! — объявил известный эстонский режиссер Э.Т. — Исполняется специально для наших гостей из солнечной Одессы! На добрую память. На долгую и верную дружбу!

Солнце долго пыхтело, умащивалось, копошилось, переваливалось то на бок, то на спину, недовольно колыхалось в воде и наконец мягко выдохнуло теплым и утонуло.

Солнце исчезло, но темней не стало. Началась выходная партия Белой Ночи. Исполнялась она тоже исключительно для тех, кто прощался с Эстонией. На добрую память. На долгую верную дружбу…

Послесловие

В процессе написания этттой главы мой компютттэр научился автоматттычески утраываттт букву «т» во фтттором, трэтттьем и заключитттелном слоге слова. А также приглушаттт свонкийэ согласныйэ свуки…

ОДЕССА

Поезд ужасов

Ехали мы в Одессу и смотрели от скуки дорожной на моем ноуте какой-то бесконечный мультфильм с каноническим сюжетом: добрая девушка, плохая девушка, принц и наследство (полкоролевства) на кону. Длинный фильм — от Коломыи аж до Львова примерно. Там, если в деталях, значит, так: злая колдунья с дочечкой, тоже не ангелом, ввели в заблуждение принца, который вроде как сначала был влюблен в Добрую Девушку, опальную принцессу из какого-то обедневшего нефтяного королевства. Добрая Девушка, дура набитая, — велеречивая, наивная, господи прости, ну ни хитрости у нее, ни интуиции…

Вообще, мне интересно — почему эти Добрые Девушки в сказках влюбляются обязательно в принцев, а? Почему бы им не влюбиться в простого трудолюбивого рыбака? Или кузнеца. В гренадера в конце концов, красавца, который принцев дворец охраняет. Что это такое вообще? Обязательно, чтобы принц.

Обязательно, чтобы конь. И обязательно, чтобы белый!

Не-не, я не расистка. Белый — это про коня. Армия! Армия красивых, но некоронованных пеших мужчин совершенно не охвачена в этих идиотских сказках любовью и вниманием. Ну и, конечно, интригами, как и полагается в обществе сказочных персонажей.

Да, о чем я говорила? А, о канве. Так вот. Этот принц там был центральным ключевым персонажем, предметом, так сказать, любви, источником будущих доходов, из-за которого и разыгрались все эти страсти, интриги и козни. Эти принцы в сказках своей глупостью и доверчивостью не уступают Добрым Девушкам, я думаю… И если девушкам это простительно, то мужчинам… Им говорят на ухо:

— Ваше высочество, новоявленная принцесса — колдунья, воровка, изменщица и бастард.

И они верят. Сразу. Без инспекций, проверок, аудита, слежки, подслушки и видеонаблюдения…

…Ну и, конечно, стая лебедей… (Вроде похоже на сказку Андерсена, но как бы по мотивам… Чтобы не сказать, что сюжет украден и переделан. Теперь пишут так: по мотивам.) Лебеди, да, братья той самой Доброй Девушки — принцессы. Конечно, если бы это была восточная сказка, то эта стая крылатых джигитов быстренько порвала бы всех колдунов, дураков и прочих монстров, кто покушался на честь их сестры. А так они, эти лебеди, просто летали и курлыкали. Поскольку, когда были еще принцами и ступили на шаткий путь тотальной борьбы со вселенским злом, ведьма превратила их в обычных северных лебедей. Лебедь, конечно, птица красивая, но в хозяйстве бесполезная. Ни зарплаты, ни гвоздь забить, ни мусор вынести.

Словом, мы тупим в монитор, два взрослых человека, одна уже земную жизнь прошла до половины, вторая — неглупая барышня осьмнадцати лет (вообще-то семнадцати, но «осьмнадцать» уж больно слово красивое). Короче, с напряжением смотрим. Обстановка нагнетается, просто мультик ужасов, причем чем дальше, тем ужаснее. И когда мы от страха уже хотим остановить поезд, наконец все разрешается: правда выплывает наружу, тайное становится явным, лебеди путем надевания им на шею крапивных сорочек превращаются обратно в принцев с коронами на головах, ну а принцессу практически в последний момент стаскивают с плахи буквально из-под занесенного опытным, но разнузданным палачом топора. Это вообще была та еще сцена. Он, значит, палач этот, — ийеееех, раззудись плечо! — стал вертеть топором, чтобы показать свой профессионализм, а тут принц как подбежал и — шмырг! — девушку за юбку как потянул. Топор — да-даах! — по пустой плахе. Ну а принцесса, представив все, что могло бы с ней сейчас случиться, перед тем как сознание потерять, как крикнет: «О, йоооо…»

— Представляю, что она чувствовала! — прокомментировала Лина.

— Думаю, что ни черта хорошего она не могла чувствовать, — стала я учить Лину жизни, параллельно не отрываясь от экрана. — Поверь моему опыту, — внушала я Лине, — по крайней мере, чувства благодарности или тем более любви к этому принцу-полудурку после пережитого предательства уж точно не должна была.

А там, аккурат к Жмеринке, все вообще смешалось: королевство вслед за принцем, попавшим под влияние злых сил, приковыляло в такой тупик, что все эти подданные его величества отбились от рук, всё вокруг пожгли и поразрушали. Кругом расцвело воровство и коррупция, дети перестали учиться и слушаться старших. Словом, хочешь не хочешь, а выбирайся из кризиса любой ценой и, что важно для истории, выясни сначала, кто виноват и что делать. Ну, наконец, где-то поближе к Котовску, нашли все-таки крайних — злую колдунью и ее прыщавую дочечку-гота с гормональными перепадами настроения и мерзким нравом барышни пубертатного периода. Справедливость — а что поделать, финал же фильма, — конечно, восторжествовала, но никто этих двух интриганок на плаху не потащил, а, милосердия ради, просто выгнали обеих из королевства к их единокровной чертовой бабушке. «Наверняка старушенция будет рада», — подумал великодушный принц и выгнал. И вслед им он (который свою невесту на плаху послал и велел ей голову отрубить — благородный чувак, че!), так вот он старшей вслед назидательно молвил: «Как вам не стыдно, госпожа колдунья!»

И все.

И вот они, эти две ведьмы, ковыляют как Наполеоново войско по сожженной совместно с населением территории (это у принца была правильная тактика. Не спорю). Значит, идут они, а дочечка спрашивает:

«Мам, а что такое «как вам не стыдно»?»

«А это заклинание такое…» — ответила колдунья-мать.

Мы с моей дочкой одновременно покатились со смеху, напугав соседей по купе (мы в наушниках смотрели кино, так что эффект был внезапный и оглушительный), утерли холодный пот притворного ужаса со лбов… эммм… с челов своих…

Море. Пляж. Шестнадцатая станция Фонтана

…И вот они идут перед нами, эти две уточки, два пингвинчика, переваливаются, толстенькие такие, обе в шляпках, в безразмерных ярких трикотажных халатиках. И та, что потолще, говорит:

— Мы сейчас придем… пых-пых… Я разденуся… пых-пых… И вы увидите… Пых-пых… Скажете мне… пых-пых…

— Фух… Да, скажу… Когда придем… Фух… — отвечает тоже толстенькая, но поменьше.

— Скажете мне… Пых-пых… Хорошо — не хорошо… Может, не хорошо… Может, не надо… Пых-пых… Не знаю…

— Конечно, будет хорошо… Фух…

— Ой, не знаю! Пых-пых… Я так долго колебалася. Пых-пых… Брать — не брать. Пыхпых… Там были другие расцветки… Были черные. Но с белым. Были темно-синие… Пых-пых… Были коричневые… Пых-пых…

— Ну что вы, зачем коричневое… Лето же… Коричневое, оно же притягивает все. Фухфух…

— Не знаю… Вот и я им говорю: что вы мне суете коричневое. Лето же… Выбирала-выбирала. Уходила домой, приходила… так наморочила им голову. Пых-пых… Посмо-трите. Скажете мне.

— Фух-фух… Посмотрю, да…

— Скажете мне: да — нет… Не знаю. Только правду… Пых-пых… А то я не знаю…

— Скажу… Скажу… Фух-фух…

Наконец мы все спускаемся к пляжу. Дамы впереди, тяжело по ступенькам. Мы полегче, тормозим. Я тоже хочу посмотреть «да — нет».

Дамы выбирают шезлонги, кладут сумки. Мадам Пых-пых колеблется, оглядывает немногочисленных людей на пляже, потом медленно выбирается из своего халата, не расстегивая молнии по всей длине. И оказывается в цельном купальнике — не знаю, не знаю, — в большом обтягивающем купальнике салатового и розового цветов.

И со сдержанной радостью и смущением: — Ну? Как?

Ее приятельница мадам Фух-фух несколько огорошена. Она ожидала, конечно, она предполагала, но не такое. Чтоб ярко-розовое и ярко-салатовое.

Мы почти рядом и тоже забыли себя контролировать, застыли потрясенные: какой симпатичный яркий праздничный дирижабль! В игривой шляпочке.

— Эммм… Ну что… Очень… Очень… Живенько, — не теряется мадам Фух-фух.

Обе потихоньку — пых-пых, фух-фух — идут к морю.

Море — шшшшшшшшххххх! — аплодирует.

Семь утра. Пружинистой походочкой, рассчитанной на зрителя, поигрывая плечами, на пляж пришел Он. Явился. Сурово, по-орлиному, огляделся: из красавиц пока только моя дочь Линочка. А он привык к зрительницам. К восхищенным или, по крайней мере, заинтересованным взглядам. Почти лысый, но по центру головы — нескошенная борозда. Его купальные плавки не смогли найти талию и разместились верхней резинкой где-то почти под грудью. Этакий красотун!

И вот он расстелил полотенце, кинул Линочке нарочито низким голосом: «Присмотрите за вещами, ага?» — и пошел к воде, тяжело впечатывая шаг в песок, медленно перенося плечи, правое-левое, правое-левое, экономно двигая кулаками.

Терминатор, ну чистый Терминатор.

Он направляется к морю, но глаз его, заползший почти на висок — как у курицы, — следит за реакцией единственной пока на пляже красавицы. Красавица демонстративно утыкается в книгу. Я же — не представляющая для Терминатора интереса красавицына мама — продолжаю наблюдать. И когда Он, картинно глядя вдаль, ме-е-едленно подходит к морю, вдруг неожиданно «набежавшая волна» бесцеремонно обдает его чуть ли не до макушки.

Терминатор как-то неуклюже, суетливо отпрыгивает на одной ноге и взвизгивает:

— Иии! Ой! Мамочки!!!

Но тут же приходит в себя, оглядывается, убеждается, что красавица не наблюдает, успокаивается, опускает руки в воду, обшлепывает себя по-стариковски ладошками — руки, плечи, поворачивается к морю спиной и точно так же, уверенно, твердо — играя плечами и животом, движется назад, всем своим видом демонстрируя усталость — мол, поплавал вволю. Рыбкой красиво падает на свое полотенце и замирает, исподволь наблюдая за реакцией Линочки.

Линка шепчет мне, еле сдерживая смех:

— У него на полотенце… ой!!! Хихихи! У него на полотенце котята!!!

Вечером были приглашены на лодку. Вышли в море. Все купаются. Девушка загадочная, по имени Сусанна, сидит, печальная, задумчивая.

— Почему вы не плаваете? — спрашивают ее. — Видите ли, мне гадалка нагадала, — поводит плечиком Сусанна, — что я однажды буду тонуть и что меня, — манерничает красавица, — спасет мой будущий муж, а тут… — Она с сомнением оглядела гостей.

На лодке не было ни одного мужчины моложе пятидесяти.

— Значит, вы теперь тонете только с далеко идущими планами? — спросил один Сусанну.

А второй, один из тех мужчин, которые как раз повылезали из воды и как-то случайно встали в неровную шеренгу перед сидящей в шезлонге потенциальной невестой, прокомментировал:

— «Сусанна и старцы».

По дороге с пляжа — обычно приходила в семь утра, а уходила в девять — в одно и то же время встречала пожилого сеттера в ошейнике. Он двигался ритмично, с естественным достоинством. Трусил по прямой уверенно и деловито. Он знал, куда идет.

— Доброе утро, — здоровалась я, — вы куда?

«На море», — почти не поворачивая шоколадной лоснящейся головы с седым подбородком, отвечал высокомерный пес.

Однажды я вышла позже, а он вышел раньше, и я шла на пляж следом за ним. Он аккуратно прошел по песку к самой кромке воды, поводил носом, потрогал лапой воду и сел…

Я осторожно подошла и села рядом. Он даже не посмотрел на меня. Весь натянутый, вибрирующий, раздувая ноздри, жадно вдыхая морской ветер, он смотрел вдаль, туда, далеко, где на рейде стояли белоснежные корабли.

Так мы сидели долго. Молча. Ничто не могло нас отвлечь от ясной утренней медитации. Нас не отвлекали редкие купальщики, мы не лаяли на чаек, нас не пугали набегающие волны.

— А знаете, у меня ведь тоже была собака… очень хорошая собака, — прошептала я сеттеру.

Он повернул наконец свою надменную породистую голову, посмотрел мне в глаза и тяжело вздохнул. Потом он отряхнулся и так же деловито и быстро ушел. Встречала я его потом еще пару раз, но он делал вид, что мы не знакомы…

Южный рынок

Молодой мужчина, яркий, загорелый, в сорочке с пальмами:

— Груши, груши, груши… — Замечает унылого дяденьку с двумя кошелками, который терпеливо стоит, ждет кого-то, видимо жену: — Слышь, ты че такой грустный, эй, мужик, купи грушу, слушай.

— Не, — лениво отмахивается тот подбородком.

— Купи грушу, я тебе говорю! Не пожалеешь, слушай, ну?!

— Не…

— Ты посмотри, какая груша! Смотри, какой аппетитный бочок, а? Эй, грустный, смотри, а?

— Не…

— Ты посмотри, какая груша, слушай, посмотри, какая она сочная, свежая, душистая, тугая, румяная! Да я бы женился на ней, такая груша!

— Так женись уже! — огрызнулся печальный.

— Да?! А что ты тогда кушать будешь?!

Соседи

Гигантский круглый дом в самом центре на Греческой переехал практически всем составом в новый район на Архитекторскую. Со своими фикусами, котами, собаками… Со своими привычками. Все друг друга знают. Детей воспитывают всем домом. Женят вместе, хоронят вместе… Цветы сажают вокруг дома. Отличный новый дом, хорошие люди.

Поздний вечер. Во дворе тетя Валя. Стоит одна. Говорит, закинув голову в небо, практически разговаривает с небом, обратив лицо свое уставшее к звездам:

— Вчера опять пришел в два часа ночи… Не спала. Впустила его, конечно… Сегодня, еще только рассвело, сразу ушел… К своей этой… Я дверь на ключ закрыла, так он, гад такой, в окно! И если бы хоть у него одна была, чтобы постоянная… Так нет же!

Небеса понимающе мудро безмолвствуют, прислушиваются.

— Я же не высыпаюсь, — продолжает тетя Валя. — Все болит… А когда он ко мне пришел — где те времена, — какой же он был ласковый, какой же благодарный! А сейчас как будто подменили…

— Ничего, — вдруг неожиданно раздался глас с небес (или с пятого этажа?), — ничего, наступят холода, успокоится. Куда он денется. Кому он нужен кроме тебя, — успокаивают тетю Валю небеса. (Или все-таки Жанна?)

— Не думаю, не думаю… раз уж начал, так и будет гулять, — горестно отвечает небесам тетя Валя и кому-то в сторону: — О! Вот он, подлец! Идем домой, Шурик! А я говорю, идем домой! Я кому сказала?!

Тетя Валя открывает магнитной таблеткой подъезд, следом за ней в двери ныряет толстый бело-черный кот.

— …И, вступив в преступный сговор с соседским кобелем, эти две козы напали на Всеволода Владимировича, побили его, забрали все овощи, которые он с рынка нес, и сожрали, сволочи. Сожрали немытые, с косточками, хвостиками и листьями! Как тебе нравится, Марусенька? — возмущается Эрна Куновна, пенсионерка, которая всю жизнь проработала секретарем в суде.

Она живет на даче. Домой приехала полить цветы. И пожаловаться. А те преступники, о которых она рассказывает, действительно старожил дачного поселка, хулиганистый огромный пес и две козы. Потерпевший — муж Эрны Куновны, интеллигентный близорукий, рассеянный учитель астрономии Всеволод Владимирович.

На балконе курит Эльвира, девушка средних лет.

— Ну сколько можно, — сетует Эльвира, — ну шестой год уже! Я давно бы спросила его, что приготовить, что тебе постирать, но боюсь, что он просто удерет. Он же хронический никогда-не-женец.

— Холостяк, Эльвира?

— Еще какой холостяк!!! А сейчас вообще какой-то невнимательный стал, раздражительный такой. Ну дали мне на работе телефон одной гадалки, ну, знаешь, привороты там всякие, заговоры… Да. Пришла. Рассказываю ей. Сколько можно, я ей жалуюсь, сколько можно встречаться под фонарями, говорю…

А она в шар какой-то смотрит, говорит, мол, я с вас заклятье бэзбрачия сниму, а вы, в свою очередзь, попробуйце освежиць отношээния. Оживиць, так сказаць. Придумайце что-то такоооэ — ааааах! — от чего он придет сначала в нэдоумениэ, потом в экс-с-стаз, а потом и вообще поймет, что не может от такого отказаться. Только, — предупредила, — начнице с малого. Потоооньше, на самой грани, нюа-аансы, дзэтали… Понимаэцэ?

Ну хорошо, подумала я, — продолжает Эльвира, — и решила учиться. Кино одно посмотрела… Там как начинается: свечи там, дивная музыка, ну и, значит, девушка окунает кончики пальцев в его бокал с вином и потом проводит по его губам. А потом туфли сняла и стала его ноги своей ногой гладить. Ооооо! Ну вообще, да? Классно ведь, сексуально, вообще, да? Нюансы, да? Мне самой так понравилось.

Репетировала я дома. С водой сначала. С компотом. С зеркалом — чтоб видеть свое загадочное напряженное лицо. И вот встретились мы.

— Под фонарем?

— А где же еще… Короче, повел в ресторан. Свеча на столе. Вино в бокале… Я предварительно босоножки долой, под стул, пальцы ног размяла… И… А он глаза выпучил! Стал верещать, ты сдурела совсем, да? Ногу убери!.. И чего пальцами в мой бокал лезешь! Полоумная вообще, да?! Встал и домой пошел. Я сижу как дура. Еще и босая.

Освежила, называется. Дзэтали, блин… Ну? Всю ночь проплакала. А потом дай, думаю, выясню, кто она такая, эта гадалка, которая мне такие советы дает.

А она — старая дева! Слышь? Это она мне заклятье безбрачия снимала, сволочь. Ничего! Я завтра пойду и пятьсот гривен своих, которые ей заплатила, отожму.

Эльвира выбросила окурок и сплюнула вниз.

К соседке приехал сын из Германии. Я его сначала не узнала. Такой крепкий, уверенный. Мы плетемся к морю расхлябанно, а он обгоняет нас — бежит трусцой. На пляже не валяется, как мы, а играет в волейбол с другими такими же сыновьями. Плавает подолгу.

— Как Фима изменился! Какой стал красавец! — говорю его маме.

— Да, — отвечает она, — я тоже очень рада. Ты же не помнишь, каким он был в детстве: доходяга, ябеда и трус. Его же везде лупили. Даже девочки. Даже в музыкальной школе. Соученики. Скрипачи, между прочим…

Мы едем по дачному поселку с Юлей.

— И что будет? И за кого мы будем голосовать? И кто будет нашим президентом?

Юля пожимает плечами и спокойно отвечает:

— А мне уже все равно, кто будет нашим президентом. — Она кивает на лужайку: — Вот хоть этот гусь.

И мы обе придирчиво разглядываем претендента, примериваем его на роль главы страны. А тот, как будто чувствуя, что говорят о нем, важно вытягивает шею, вскакивает на плоский камень, как на трибуну, и оттуда оглушительно властно га-гакает. Гуси выстраиваются и покорно следуют за вожаком.

Ленивый разговор, летним вечером во дворе, на лавочке…

— Не по-няла, они, эти новенькие с пятого этажа, опять с коляской?

— Так да, у них же родился третий ребенок.

— Ты подумай! Значит, у них все серьезно?

Небесный кот

Представьте: вот — дом, так? А перпендикулярно этому длинному дому — дорога. Нет, стоп.

Сначала.

Вот — дорога, так? И эта дорога как будто бежит от моря к дому. И в этот дом упирается. Нет, моря не видно. Море далеко. Дорога длинная, очень длинная. Но, если смотреть в окно с третьего этажа, видно эту дорогу, убегающую далеко-далеко, ничто ее не загораживает, и наверняка, если бы я не была такой близорукой, я бы увидела море, там, далеко. Потому что эта дорога так придумана, чтобы связывать дом и море.

Вставала я, когда еще было свежо и серо, варила кофе и усаживалась на широкий подоконник. За окном просыпалась дорога, и как по сигналу начиналось особенное шоу.

Сначала показывали что-то серое, угрюмое, пасмурное и в тумане. Но через мгновение там, в конце моей Дороги, из-за горизонта вдруг появлялся оранжевый теплый свет, затем — острые лучи…

Для кого-то оно подобно апельсину. Для кого-то творожной ватрушке. Для кого-то половинке консервированного персика…

А я видела: первые его лучи похожи на два уха и тонкие вибриссы. И уже следом вдруг упруго всплывал не персик, не апельсин, не ватрушка. Из-за горизонта появлялась гигантская, радостная, хитрая, сытая морда рыжего кота. Я спрыгивала с подоконника, бежала на балкон и, подпрыгивая, махала ему обеими руками:

— Коооооот!!! Вот и тыыыы!!!

Он в ответ тихонько мурлыкал и жмурил глаза.

И так было почти каждое утро. Иногда вдруг вместо усатой его лихой башки над горизонтом появлялась его выгнутая рыжая спинка или толстый мягкий бок. А то вдруг кто-то густо разливал по небу сливки, и Кот, кидаясь их слизывать с неба, являл мне только кончик своей божественной лапы или еще одной лапы.

Толкучка

Давно мы с моей старшей сестрой Линой (на самом деле она — младшая сестра моего папы, то есть моя тетя, но я привыкла считать ее моей сестрой) пошли на толчок покупать мне что-то, чтобы меня порадовать. Я никогда раньше не была на толчке, потому что меня не брали. А сейчас Линка меня взяла с собой. Я очень хотела посмотреть, что же это такое. И у меня сохранилось ярчайшее воспоминание, которое совсем не соответствует тому, что сейчас представляет из себя рынок.

Словом, мы пришли. И там была куча людей. Именно куча. То есть как будто огромную толпу обвязали веревкой как букет, и за пределы этой вот веревки нельзя было выходить, и можно было передвигаться только в пределах этого букета. Кто-то передвигался осторожно, боком, кто-то по-хамски, расталкивая всех локтями. И вольно, свободно, пританцовывая, там ходили только ужасные, яркие, коварные и смелые цыганки. Они приговаривали: «Жевачка-жевачка-жевачка-жевачка». Линка спросила одну, которая держала в смуглой, обвешанной бренчащими цацками лапе пачку жвачки в виде сигареток.

— Сколько? — спросила Лина.

— Столько-то, — ответила цыганка.

— Много, — сказала Лина, — давай столько-то.

— Щас, — сказала цыганка, — ага.

— Тогда иди, — сказала ей Линка.

Цыганка осклабилась ужасными железными желтыми зубами и обозвала нас грязными бранными словами — и Линку, и меня.

Мы не купили ничего на этом толчке. Линка подхватила меня за руку, и мы выпали из того огражденного веревкой букета. Но у меня дух захватывало от полноты жизни, я с восторгом еще и еще перебирала в памяти детали костюма той цыганки, ее отвратительные цапучие с черными когтями руки, ее коричневое лицо с глубокими морщинами и каркающий громкий голос.

Линка тогда, уводя меня за руку, сокрушалась:

— Как ужасно!

А я думала: «Как прекрасно! Как интересно! Как ярко!»

На солнечной стороне

В Одессе у меня села батарейка в телефоне. Я одна в квартире, сестра уехала в санаторий, соседи, у которых можно взять подзарядку (я свою забыла), пошли на пляж. Рано утром я вышла искать, где подзарядить телефон. Вышла вроде предусмотрительно — пока не жарко. Но опрометчиво — уже было жарко, ужасно жарко, и при этом все магазины с телефонами и телефонными гаджетами и дивайсами, магазины, которые раньше прямо кидались под ноги, так вот они или вообще исчезли, или были наглухо закрыты.

Я шла по солнечной стороне улицы и просто кипела и снаружи, и внутри. Я представляла, как мама звонит, а мой телефон отключен, и мама — у нее воображение — видит, что меня обокрали в лучшем случае, а в худшем еще и дали по башке, не дай бог. Я представляла, как мой муж звонит, а телефон отключен, и муж уже представляет, как я в дорогом отеле, в президентском номере, пьяная, в кружевных чулочках, с президентом… какого-нибудь банка… Или вот, например, мне звонит дочь моя или сын, короче, мне звонят дети. А мой телефон отключен. И они сразу обижаются, сразу. Потому что у меня телефон должен быть включен и я должна по «мам, привет» догадаться, что ребенок хочет, потому что ну как, мам, ну я же намекал(а) один раз, ты же догадалась, ну привези мне это, ну мам. А тут телефон — бац! Ребенок расстроен. Или совсем плохо — мне звонит мой редактор, что-то уточнить, а мой телефон… ну да… И он думает, ах так, думает, значит. Мы не поставим этот материал в номер!

И вот я иду-иду-иду и сильно нервничаю, что вот они мне все звонят, а я в президентском номере, и меня ограбили… сам президент… ну пусть банка… стырил мой телефон и поменял там сим-карту…

У меня уже просто от волнения, от жары, от усталости, от яркого солнца темнеет в глазах.

И вдруг мне навстречу идут две девушки… Тоже по солнечной стороне, где закрытые магазины. И ведь я краем глаза (а мой край глаза для меня — это очень хороший товарищ, он все видит, все запоминает, мой край глаза) видела, что эти две вынырнули откуда-то из подворотни. Как будто им кто-то сказал:

— Фас!

Такие бодренькие идут навстречу. И вроде как продолжают начатый разговор. Так в моем театре на уроках по актерскому мастерству новички разыгрывают этюды в первые месяцы занятий.

Девушки, ой, девушки, вы хоть поняли, на кого нарвались, девушки? Этот ваш наигранный тон, эти пустые напряженные глаза, эти неоправданные жесты, этот ваш вкрадчивый шаг…

Они были, видимо, из той привокзальной компании, которая окружает, уговаривает, одна пристально смотрит в глаза, просит, и ты добровольно отдаешь ей свой бумажник, свой телефон, свою сумку… И счастливая бредешь и напеваешь «омммм…», потому что в этой жизни тебе уже ничего не надо. И у тебя только одно желание, чтобы эти девушки были счастливы.

Какие девушки? А вот.

Первая. Темно-серые, льдистые, широко поставленные глаза, носик прямой, длинноватый, волосы подкрашенные, светлая шатенка. А брови черные, прореженные, неумело подкорректированные. Ярко-желтое платье. Вторая — цыганистая брюнетка. Лицо жуликоватое, глаза карие, бегают, кожа оливковая. Руки неухоженные, в цыпках.

И вот они подходят ко мне и фальшиво-ласково:

— Уделите нам минуту, пожалуйста…

Тон повелительный.

Уделить минуту — солнце печет, все прячутся, перебегая в тень. Просто остановиться и уделить?

И смотрит, смотрит упрямо мне сквозь глаза прямо в мозги, эта девушка…

Я ласково говорю им:

— Уделить минутку? Да легко…

И достаю свой разряженный телефон… Сейчас вот позвоню и уделю… Девушки подходят еще ближе. Гораздо ближе, чем я могу выдержать (я не терплю нарушения частного пространства). Я нажимаю на своем разряженном телефоне кнопочку, чуть-чуть жду и спокойно произношу:

— Колесниченко! Они тут. Можешь брать!

Вот что они умеют, так это удирать… Они и те их коллеги по бизнесу, что — спасибо краю моего глаза — шли следом, как будто с ними совершенно незнакомые. Они все как-то мгновенно рассосались по сторонам. Кто в подъезд нырнул, кто повернул резко или просто побежал в обратную сторону.

А девушки вообще как будто испарились.

Я пошла на рынок, и, хотя мне все говорили, что киоски с телефонами откроются только в 10 часов утра, я шла быстро и нашла какого-то парня, купила у него китайскую подзарядку, у него же подзарядила телефон и включила его.

Оказалось, мне никто не звонил… Оказалось, меня никто не искал… Оказалось, я никому не нужна…

Едем-едем из Одессы. С нами в купе двое — юноша и девушка. Они оба выпускники престижной школы — золотые медалисты. Юноша наверху разгадывает кроссворд. Ну как разгадывает? Объявляет задание, количество букв, а разгадывает этот кроссворд девушка. Но тоже не всегда.

Он. — Друг степей!

Она пожимает плечами.

Я. — Калмык.

Он (удивленно). — Подходит.

И не сговариваясь, они, эти золотые медалисты, хором:

— А вы откуда знаете?!

А проводница кому-то сказала:

— Вчера купыла три килограмма слив.

Помолчала, тяжело вздохнула и добавила сокрушенно:

— Бильш нэ хо-чу.

ЧЕРНОВЦЫ

Да, это мой родной город. Но бывает, что я смотрю на него глазами туриста, гостя, пришельца и как будто вижу все впервые…

А я сяду да поеду

В Черновцах на улице Ольги Кобылянской установлена старинная карета. Для фотографий. И как только девушка усаживается в карету, у нее сразу меняется выражение лица, осанка, манеры. Взгляд — «Незнакомка». И так со всеми. На глазах они становятся особами королевских кровей. А мужчины обычно впрягаются, как предлагает фотограф, изображая коня.

В жизни чаще всего наоборот.

Так то ж в Голландии

Вчера в пробке прямо передо мной стояла «скорая» с включенной сигнализацией. В кабине с напряженным лицом маячил водитель. Какие-то руки в белом там двигались широко за его спиной, появлялось лицо женщины — врач, фельдшер? — и требовала она что-то, кричала, а водитель разводил руками, указывая на дорогу, и огрызался, и закидывал от беспомощности голову назад, и стучал кулаком по рулю, и выскакивал на дорогу, суетливо закуривая, бегая вдоль целой колонны машин, умоляя, требуя, указывая на свою машину. И водители точно так же разводили руками — кто сочувственно, кто озлобленно, поглядывая назад, на неотложку.

Катя пишет, что в голландской «скорой помощи» есть прибор, переключающий светофор. И не только из-за скорости, а еще и для того, чтобы не тревожить больного остановками и торможением. «Скорая» переключает светофор на зеленый, проезжает, затем светофор тут же переключается на красный. И все автомобилисты знают и ждут. Никто не срывается рядом или, не дай бог, обгоняя…

Потому что все понимают, что это машина скорой помощи.

«Я вся такая внезапная, такая противоречивая вся…»

Когда я выхожу за порог своего дома, то сразу начинаю вертеть головой, и присматриваться, и прислушиваться. Я плохо вижу. У меня близорукость. И со мной часто происходят всякие, на мой взгляд, неожиданные и приятные события. Хотя моя семья так не считает. Они называют все это наоборот — неприятностями. Например, мы с ребенком — девочкой Л. — ходили на ярмарку. И я увидела там прекрасную вещь, такое небольшое татами с приклеенными камешками. Я схватила Л. за плечо, и стала восхищенно хвалить это татами, и предлагать громко:

— Давай купим это, ну давай, я на этом буду спать.

На что ребенок Л. вдруг ответил отстраненным мужским голосом:

— А вам что, больше не на чем спать?

Оказалось, я в это время плотно стояла на роскошном башмаке красивого молодого мужчины, который ко всему еще держал за руку прелестную, но уже обиженную на весь свет беременную красавицу. Выяснилось, что голос был именно его.

А потом мы проходили мимо ресторана, и, поскольку уже собирались пообедать, я туда свернула. Разглядывая по пути очень смешные, расписанные под хохлому стены, просто вытянула руку себе за спину, намереваясь взять ладошку Л., чтобы она не потерялась. В результате к столику я приволокла за руку симпатичного веселого хмельного дяденьку. Я оглянулась и спросила:

— А где мой ребенок Л.?

И дяденька, панибратски приобняв меня за плечи:

— А зачем нам ребенок?!

И под смех подбежавшего ребенка Л. он по-гусарски щелкнул пальцами и крикнул пробегавшему мимо мальчику-официанту:

— Девушка! Два пива!

La dame romantique…

Вчера утром вышла из маминой квартиры и захватила мусор, ну, выбросить чтоб. Побрела на почту. Была по-осеннему задумчива и печальна. Опять же пончо у меня интересное и ботиночки. И голову умею носить с наклоном легким.

На почте только обнаружила, что уже полчаса или более тягаю за собой по городу мешок с мусором.

Ошиблась

Рядом с маленькой пивной забегаловкой толпа расслабленных парней, лет по двадцать.

Громко галдят и хохочут. Думаю, ну вот, как пройти мимо — пиво пьют, наверное, хмельные, наверное, оскорбят, наверное… Я настроилась, нацепила строгую маску на лицо, придумала уже, как ответить, если что, зажала в кулаке телефон на всякий случай, насупила брови…

Подошла ближе, а они — кто йогурт пьет, кто кефир… Спортсмены.

Оле-оле-оле!

Позвонил Даня. Говорит, что вчера на стадионе был футбольный матч между командами двух очень богатых сел. Одно молдавско-американское, второе — молдавско-итальянское (там и там живут мужья и жены уехавших в Америку и Италию на заработки). Милиции было — море, со всей области. Даня говорит, что все равно после матча футболисты и болельщики подрались, а потом он видел в окно, как обе команды объединились и погнались за судьей. А тот, бывший стайер, ушел от погони, и его спрятали в каком-то дворе, а потом туда вызвали милицию и его проводили к машине. Слава небесам, он из Львова. А наши многие не знают, где Львов. Они знают только Америку и Италию. А Львов — нет…

Скажет, что видел

Не люблю ждать. Но иногда приходится. Дочка Лина повадилась ездить со мной на интервью и встречи (мечтает после школы изучать такое подозрительное ремесло, как журналистика). Вчера мы ждали, когда соберется кворум в маршрутке, которая идет из одного глухого угла в другой глухой угол. Извоз давно стал приватным. И пока не наберется в автобусе народу, чтобы не продышать, водитель прячется у своей кралечки в киоске с фастфудом. Обычно мы с Линой в таких случаях играем. Вчера играли сначала в ассоциации. Потом в «угадай, кто или что». Все просто: один задает «Yes-No» вопросы второму и пытается угадать, что или кого задумал первый. Адронный коллайдер, Пабло Пикассо, Бермудский треугольник, Анна Болейн, Сковорода, Боря Гадай, бумеранг, Турбины-, «Квартет И», Пьер де Кубертен… И много еще чего. Играя, мы заметили, что какой-то паренек бандитского вида, весь в татуировках, с огромной грубой металлической цепью с крестом на черной майке, давно прислушивается, потом вообще развернулся и уставился на Линку, отвалив челюсть. Такое было непонимание в глазах, потрясение… О чем это они?! Уже когда кто-то из пассажиров крикнул водителю с угрозой в голосе: «Едзем, д’арагой, дэ?!» (У нас мультинациональный город, дэ.), парень все оглядывался с изумлением и недоверием, мол, не может быть… И хотя мы говорили, плавно переходя с русского на украинский и наоборот, парнишка этот, как нам казалось, не понял ни слова. Так он и вышел где-то по дороге, недоуменно почесывая затылок и оглядываясь, оглядываясь…

Линка, печально глядя ему вслед:

— Приедет он домой, скажет: видел я сегодня… Ой. Да ничего он не скажет, не сформулирует, — огорченно махнула рукой Линка.

Горы

Уверена, знаю откуда-то, просто знаю, что горы живые. Они дышат, радуются, страдают, сердятся. Даже если, как говорят, у маленького камня есть память, то что говорить о горах, которые помнят себя еще легким туманом, потом любопытной водой, потом многоопытной скалой, а следом — мудрым и вечным кристаллом…

Мамин студент Кискин Антон обожает туризм, альпинизм и часто повторяет: радость победы, радость преодоления. «Покорить вершину, понимаете? — говорит. — Как будто она теперь твоя!»

Глаза его полыхают огнем горячечным, он смотрит сквозь нас, «матрасников», видит свою новую победу, бормочет о путях и судьбах…

А мне это и не надо совсем. Что за психология: побеждать, покорять, преодолевать. Как я смею лезть на эту гору? Зачем мне карабкаться, например, на Говерлу? Она, покоренная такими, как Кискин Антон, оглушенная песнями и криками, обожженная кострами, исколотая альпинистскими крюками, вроде бы и сдалась и покорилась, но нет-нет да и напомнит старые обиды… Тогда, Кискин Антон, держись!

Времена…

Мама вчера ездила в ЗОО за едой для кошки Скрябин и кошки РУ. Мы все были заняты — младший мой ребенок, Лина, шла вчера в одиннадцатый класс, внук мой Андрей — в первый. Да, мы были заняты, и наша экономная мама, игнорируя такси, поехала в ЗОО маршруткой. Рассказывает…

На обратном пути, в час пик, на какой-то остановке в автобус забежала женщина и взмолилась:

— Ждем… «скорую»… не едет… вот! Парень сломал обе руки!!! Пожалуйста, уступите ему место, пусть он сядет, доедет до травмпункта сам.

Парень вошел, обе руки кое-как неумело курткой привязаны к его животу, кривится от боли, стоит.

И НИКТО НЕ ВСТАЕТ.

Маршрутка едет. Парень пытается опереться на плечо. Боится упасть.

ВСЕ СИДЯТ.

Мама, конечно, встает и кричит:

— Молодой человек, идите сюда осторожно, садитесь.

Парень отрицательно машет головой — дама пожилая, седая — ему неловко.

ВСЕ ПРОДОЛЖАЮТ СИДЕТЬ.

В маршрутке двадцать человек сидят, человек пять стоят. В том числе и «Поломанный». Молодые ребята и девушки сидят, все в наушниках. И два толстых пивных красномордых бочонка, лет по тридцать пять, тоже не шевелятся.

Наконец мама, боясь, что парень упадет, потому что он балансирует без помощи поломанных рук, вытаскивает из сумки телефон и кричит:

— Водитель, остановите машину. Я вызываю милицию!

Не знаю, что именно мама хотела сообщить нашей доблестной милиции, с таким же успехом она могла бы вызвать министра образования или нашего президента, но автобус остановился, водитель гавкнул на молодого парня, сидящего впереди, тот обиженно поднялся и «Поломанный» сел.

Ну не может такого быть, не хотела верить я. Может, это ехал какой-то определенный контингент? Например, всех их, кто ехал, как раз отпустили из КПЗ… Или был выходной в каком-нибудь… критическом отделении областной специализированной клиники и они все забежали в один автобус… Или, может… Или… Или вообще что?! А если нет, тогда что происходит?

Прут

Однажды мы поехали на пляж. На Прут. У нас, если спрашивали, где ты так загорел, местные отвечали, а где ж — на Пруту. Мы всегда ездили на Прут загорать и купаться. Автобус останавливался напротив нашего дома, и мы висели на заборе, караулили. Приехал, приехал, кричали мы друг другу, усаживались и минут десять через весь город ехали на Прут. И автобус наполнялся жаркими людьми в сарафанах, в майках-сетках, с детьми, сумками, резиновыми кругами.

Там, на Пруту, еще был источник с водой, и особым шиком было в купальниках пойти на горку к этому источнику со стеклянной бутылкой, чтобы набрать воды. А рядом с источником всегда сидели молодые ребята и разглядывали всех, кто шел за водой. Словом, исторически сложившаяся модель не изменилась — девушки идут за водой, только без коромысла, чтобы познакомиться с молодыми ребятами. «Нэсэ Галя воду», короче…

Но это уже потом. А когда мы были маленькие, бабушка собирала нас на Прут как в длительную экспедицию — собирала нам котлеты, помидоры, булки, яблоки. А иногда и сама приезжала позже и привозила нам бидон со своим борщом.

Я очень скучала по тому месту, помнила там каждый кустик и дорогу к источнику. И все холмики и тропиночки помнила. И вот спустя долгое время мы поехали туда с моим папой и мужем моим Аркадием Кузьмичом. Просто поехали уже не автобусом, а машиной, поехали, чтобы проведать любимые места.

А там какие-то очень крутые люди ловили рыбу. Верней, стояли с роскошными дорогущими спиннингами по колено в воде. На вопрос, ловится ли, они только пожимали плечами. Не ловилось.

А мой папа и мой муж Аркадий Кузьмич очень азартные. Когда видят воду, сразу кидают туда удочку. И не было такого, чтобы они из любой лужи не вытащили рыбу.

А тут удочек, как назло, в машине не оказалось. Правда, была леска. Из подручных средств, выломав два прута, папа и А.К., как Робинзон Крузо, слепили себе две допотопные удочки, и, даже не влезая в воду, забросили и, расслабленно расположившись на берегу, стали тягать рыбку одну за другой, одну за другой.

Мужики с дорогими удочками подошли, выставив челюсти, и сказали: мужики, это наше место. Мы тут прикормили.

— Не вопрос, — дружелюбно ответил мой папа.

И они с А.К. перешли на другое место. Видимо, рыба тут же собрала манатки и переехала вслед за ними, потому что у крутых продолжало не ловиться, а мои продолжали таскать в том же ритме — одну за другой.

Наконец стало темнеть, нам с сестрой стало скучно, и мы все отправились домой.

— А рыба где? — поинтересовались мы с сестрой.

— Та, мужикам отдал… А то срам ведь один… — И что, взяли?

— Взяли. Сказали, мол, вы ж новички, а новичкам фартит.

И папа с А.К., переглянувшись, дружно заржали.

МОЙ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ГЕРОЙ

Про Бориса Аркадича

1

Мы с сестрой моей Таней, скажу вам, привыкли в детстве, что когда приходили в гости новые люди, то сначала они спрашивали, как нас зовут, потом в каком классе мы учимся, потом нас обязательно просили что-нибудь сыграть на фортепиано и спеть, а потом, уже расслабленные маминой вкусной едой и хорошими напитками, если мы вдруг попадали в поле их зрения, они отлавливали нас, приобняв, и душно спрашивали на ухо, а вот кого мы больше любим, маму или папу.

Признаться, именно этот момент нас с Танькой смущал больше всего. Мы даже проводили симпозиумы во дворе. И там был перечень тем: как уклониться от дурацкого вопроса, кого мы больше любим, как ответить, если не случилось уклониться, как ответить нейтрально, чтобы не обидеть ни маму, ни папу, но чтобы при этом было оригинально и смешно. Если бы беспечные взрослые знали, как серьезно мы подошли к обсуждению этой проблемы, с какой серьезностью все наши дворовые друзья обменивались опытом и какие там звучали предложения — от канонического и в то время очень популярного «Дядя Петя, вы дурак?» до мудрого и ультимативного «Это мое личное дело», — они, прежде чем задавать детям глупые вопросы, точно бы задумались.

Так вот дядя Боря был не из таких взрослых. Он — друг юности моих родителей — приехал к нам однажды в гости. И звать мы его стали Аркадич. Потому что тут же возникла путаница. Мой папа — Боря. Наш гость тоже Боря. (Только папа — Зиновьевич, а дядя Боря — Аркадьевич.) И когда кто-то обращался: «А послушай-ка, Боря» — оба вежливо, с готовностью и хором отзывались: «Да-Да!» И все начинали смеяться, серьезного разговора не получалось, смех один, и только. А к слову, мы все: мама, папа, сестра Таня, я и тогдашний наш кот Тяпа — всегда были прекрасными слушателями и собеседниками. И вот, пока мама возилась на кухне, я, подражая ей, образованной и гостеприимной, решила развлечь гостя разговором и спросила, специально понизив голос, стараясь выглядеть умной и начитанной:

— Борис Аркадьевич, а что вы читаете? (Имея в виду книги, мама и ее гости всегда одним из первых задавали друг другу этот вопрос.)

— Математику, — просто ответил дядя Боря. (Имея в виду предмет в своем университете.) — Нет… Я имела в виду, что вы читаете в свободное время? — светским тоном уточнила я.

— Справочники. По математике, — спокойно ответил Аркадич.

— Интересно, наверное… — с сомнением прокомментировала я.

— Да, легкое чтение, — беспечно кивнул дядя Боря — Аркадич.

Хотя, конечно, он читал много и регулярно. И не только справочники по математике.

Он никогда не задавал нам глупых вопросов. Он задавал вопросы себе. Умные. Иногда как бы от нашего имени. И сразу отвечал. Емко, четко, коротко, потому что дядя Боря был, как, надеюсь, уже ясно, известный профессор математики.

Например, он говорил:

— Вот вы спрашиваете, Москва…

Мы с сестрой мотали головами, мол, нетнет, дядя Боря, мы не спрашиваем… А мама и папа одновременно нам ногами под столом — тыц! а ну тихо!

— Вот вы спрашиваете, Москва, — продолжал он. — Ну что Москва…

И начинал наизусть шпарить статистические данные: количество населения, площадь, протяженность, географическое положение. Причем все это с точностью до квадратного сантиметра.

И вот, когда он дошел в своем рассказе до размера площади Красной площади, Танька, лучшая воспитанница и самая умная девочка по версии дошкольного учреждения номер два «Колокольчик», тоже захотела показать свою эрудированность и спросила:

— Дядя Боря, а вы Ленина видели?

— Ну, разумеется, — отмахнулся он от Таниного вопроса и только набрал воздуху, чтобы продолжать перечислять цифры про Москву и Московскую область, Танька налегла всем телом на стол и с придыханием перебила:

— ДядьБорь! ДядьБорь! И чево он вам сказал?

2

У дяди Бори Аркадича, кроме совершенного знания всех законов математики было отличное увлечение: постоянное совершенствование немецкого языка. Дядя Боря и так знал его в совершенстве, но чуть ли не каждый день что-то читал на немецком, переводил и слушал всякие вражеские немецкие голоса. И, к слову, писал на немецком безо всяких переводчиков свои научные статьи.

А однажды он съездил в ГДР.

Началось с того, что его статью должны были напечатать в научном журнале Академии наук ГДР. Дядю Борю вызвали в скромный незаметный кабинетик на самом краю института, где он работал, и вкрадчиво спросили:

— Борис Аркадьевич, а не содержит ли ваша статья какие-либо открытия?

«Да», — с гордостью подумал тогда дядя Боря, но вслух ответил, как его научили старшие коллеги:

— Нет.

— А инновации?

«Да», — опять не без гордости подумал дядя Боря и ответил:

— Нет.

— Изобретения?

«А как же!» — подумал и сказал:

— Нет.

— Имеет ли ваша статья теоретическую или практическую ценность?

«Еще бы! Еще какую ценность!» — подумал дядя Боря и ответил:

— Нет, ну что вы… Это вообще бесполезная статья, никому не нужная статья, специально для заграничных немецких товарищей статья…

— А-а-а-а, ну что ж, тогда вы подпишите, что этого вышеперечисленного в вашей статье нет, а мы подпишем вам разрешение на ее публикацию в немецком научном журнале.

После публикации этой никому не интересной бесполезной статьи в журнале Академии наук ГДР дядю Борю пригласили в эту самую ГДР на симпозиум. Чтобы, значит, эту никому не нужную бесполезную статью прокомментировать в чуть более расширенном виде, эдак, сделать небольшой докладик и уложиться, ну, часика в два, в крайнем случае в два с половиной. Докладик такой. Маленький.

— Вы никак не можете ехать в ГДР на симпозиум, — опять сказали в маленьком кабинетике на самом краю его института.

— Почему же не могу… Как раз могу… Я до сентября совершенно свободен, — возразил дядя Боря.

— Нет, не можете!

— Почему?

— Потому что у вас нет опыта проживания за границей.

— А где ж я его возьму, этот опыт, — ехидно поинтересовался дядя Боря, — в Болгарию, Польшу и Японию меня не выпустили по той же причине…

— Вы не можете ехать, — опять спокойно возразили ему. — Идите. Вы свободны.

— Я свободен? — усомнился дядя Боря и, опечаленный, пошел.

Через некоторое время, после длительных переговоров между Академиями наук ГДР и СССР, дядю Борю опять вызвали в маленький кабинетик на самом краю института.

— Ну ладно, так и быть, — впрочем, довольно осуждающе сообщили дяде Боре, — учитывая отсутствие у вас опыта проживания за границей, с вами поедут… эм… эм… два наших ученых. И аспирант. С опытом, чтобы вам помогать, подсказывать и направлять.

— Ученые? — переспросил наивный дядя Боря. — В области прикладной математики?

Незаметный мужчина невнятного возраста и незапоминающейся внешности внимательно посмотрел дяде Боре в глаза, ухмыльнулся и вкрадчиво ответил:

— Скорей, в области… зоологии.

Дядя Боря пожал плечами. Он всегда пожимал плечами, когда ничего нельзя было изменить.

Перед отъездом жена и теща стали запихивать в чемодан дяде Боре икру. На продажу. Мол, продашь, купишь всего побольше…

— Кому продавать? — бился в истерике дядя Боря. — Кому я могу продавать? Я даже покупать не умею! — паниковал дядя Боря. — Я что, буду стоять в магазине, или на рынке, или у входа в метро в этих… в нарукавниках? Белых? — паниковал дядя Боря.

— Да успокойся ты, Боречка, к тебе подойдут и спросят, — уговаривала жена. — Подойдет к тебе кто-нибудь и спросит тихонько, сквозь зубы, незаметно, мол, икра, икра, прием, прием…

— Да вы что?! Я не могу!!! — орал в панике дядя Боря. — Со мной же едут… эти… зоологи! Два! И аспирант их с опытом. Их… Их… тиолог!..

— Кто?

— Специалист. По рыбам.

— Ну вот, — обрадовалась жена, суя в руки дяде Боре баночки с икрой, — ну вот же!

— Меня арестуют!

— За икру? — абсолютно искренне удивилась жена.

— Ну и ладно, — почему-то покладисто согласилась теща, — ладно, Боречка, не хочешь — не надо. Раз ты нервничаешь. Не надо… Ведь для нас главное что? Чтобы ты был спокоен, — ласково пела теща. — Чтобы твой доклад прошел успешно. Чтобы вклад в мировую науку, — заливалась теща, — всевсе-все, Боречка.

Когда дядя Боря нам это рассказывал, он с обидой добавил:

— И ведь недаром австралийские аборигены курнаи смертельно боятся своих тещ! Не зря они уверены, что если вдруг тень тещи упадет на мужчину-курнаи, а тем более спящего, — то все, считай, все пропало, вся жизнь — коту под хвост, тебе конец. Вот как! Теща, — рассказывал в подробностях дядя Боря, как будто читал нам лекцию, — теща, как испокон веков учили вожди племен острова Новая Британия, — это существо пострашней тигра, коварней пантеры, сильней слона и могущественней даже самого-самого-самого припадочного, самого исступленного, самого дикого шамана. Еще в наскальных своих рисунках древние племена изображали чудище, мать своей жены, тещу о трех головах и пяти ядовитых хвостах!

Короче, теща нашего дяди Боречки Аркадича никого не подвела: ни аборигенов курнаи, ни племена островов Новой Британии. Она подвела только зятя своего Бориса Аркадьевича и оправдала все подозрения псевдоученых-зоологов и также аспиранта-ихтиолога с опытом. Зловещая беспощадная тень тещи пала на Боречку в аэропорту как раз на контроле багажа: из каждого второго носка в чемодане таможенник выудил баночку черной икры, а у Боречки их, этих носков, было семь пар.

— Антисоветчик какой-то! — возмутился один из зоологов. — Ты вообще с ума сошел?!

— Это не я, — стал оправдываться дядя Боря, — это теща! — И, воспользовавшись самой страшной, некогда вычитанной клятвой племени туземцев Новой Британии, промолвил: — Если я лгу, сэр, пусть мне доведется пожать руку собственной теще.

Один из зоологов юркнул куда-то в таинственную служебную глубь и уговорил таможенников, ненавистников черной икры, чтобы Боречку, тайно вывозившего тещину любимую еду, все-таки пропустили за границу. Уж больно ему самому тоже хотелось в Германию, тем более свою икру он спрятал понадежней.

— Ну все, теперь ни на шаг от нас! — рыкнул по-львиному старший зоолог, а его прайд вместе с начинающим специалистом по рыбам сурово кивнул.

Короче, когда прилетели в Берлин, зоологи прилепились к нашему дяде Боре, как рыбыприлипалы, и стали за ним повсюду таскаться, чтобы, не дай бог, не прозевать с его стороны какого-нибудь очередного антисоветского выпада.

А дядя Боря — он ведь был очень любознательный — бродил по музеям, картинным галереям, гулял вдоль улиц в старинных кварталах, ходил в театры. И зоологам тоже приходилось следовать за ним, уныло разглядывая экспонаты и зевая на пьесе Шиллера на немецком языке. И хотя, в отличие от дяди Бори, они как раз могли тратить столько марок, сколько хотели, в пределах разумного, но очень экономили. (Нет, не для Родины, а для себя.)

Как-то зоологи в очередной раз притащились с дядей Борей в театр. Пришли, у двери бабушка-капельдинер стоит. Старенькая, но элегантная и бойкая. И дядя Боря купил у нее и программку, и проспект, и еще что-то там, и заплатил за прокат бинокля. А зоологи и аспирант-ихтиолог — нет, не купили, пожадничали. И вот после антракта, когда они все чуть не опоздали в зал, капельдинерша, которая уже закрыла двери, покачала зоологам головой и махнула рукой, мол, идите-идите, тут уже закрыто, не надо было опаздывать, вокруг идите, через дежурную дверь, — крутила старушка пальцем, указывая зоологам долгую дорогу. А дядю Борю она придержала за рукав элегантного пиджака и шепнула ему:

— Битте, герр! Вам можно, потому что вы у меня купили и программку, и буклет, и что-то там еще, и заплатили за прокат бинокля.

Ох зоологи и разозлились! Пока они добежали, пока пробрались к своим местам, дядя Боря уже там сидел и наслаждался. И они, такие свирепые, даже подумали, что дядя Боря с бабушкой-капельдинершей вступил в преступный антигосударственный сговор, и потребовали сказать, о чем он с ней говорил. И дядя Боря, как человек честный, им признался и повторил слово в слово все то, что ему старушка нашептала.

А по вечерам специалисты по фауне и аспирант по рыбам собирались в номере и что-то записывали в блокнот. То есть один ученый, самый грамотный, писал, а другие ерзали и подсказывали, какую гадость в список прегрешений дядя Бори еще включить.

А наш дядя Боря, какой молодец, сначала сорвал аплодисменты коллег на симпозиуме, поразив всех своим докладом, а потом как пошел совершать подвиги во славу нашей Родины, прям ну не остановить было его.

Он ведь, дядя Боря наш, добрый рыцарь. Ох, недаром же мы с сестрой в самом раннем детстве думали, что Александр Сергеевич именно про Борю нашего Аркадича написал своего Бедного рыцаря. И распевали на все голоса, когда он должен был приехать: «Жил на свете рыцарь бедный, молчаливый и простой, с виду сумрачный и бледный, духом смелый и прямой…»

Да, это он — Борис Аркадьевич, всегда кидался поднимать упавших, провожал домой пьяных, помогал деньгами или еще чем-нибудь, кто просил, и обязательно переводил детей и старушек через дорогу. Не насильно, конечно, а по их доброй воле. То есть просто так — не приставал. Очень воспитанный был мужчина. Хотя почему был? Он есть. И такой же воспитанный.

Между прочим, он однажды даже сдал экзамен по математике вместо своего друга Коки Зингера на заочном отделении торгового института. Кока ему говорит:

— Слушай, Борька, у меня экзамен завтра, а я ужасно влюбленный в одну Ларису, только про ее глаза все время думаю и ни черта не учу совсем. И на парах вообще не был, преподаватель меня в лицо не знает. Может, пойдешь, сдашь за меня, а? Ты субтильный, черненький и лысоватый, я тоже стройный, черненький и лысоватый, фотография на зачетке выгорела, сойдет.

И Боря, потирая руки, сказал:

— О! Здорово! Конечно, Кока, какой разговор, с удовольствием сдам.

И сдал. А потом уже выслушал:

— И-ди-оооот! — Кока визжал. — Ты что наделал? Кто тебя просил открытия делать?! Эту письменную работу выставили на кафедре как образец талантливой экзаменационной работы! Что я дальше буду делать?! Как я буду зачеты сдавать, где я тебя буду искать?! Зачем ты сдал на «отлично»?!

— Ну во-первых, — ответил польщенный Боря, — не на «отлично», а на «блистательно» с восклицательным знаком, а во-вторых, садись и учи, Кока. Учи с утра и до утра, учи математику. Потому что преподаватель сказал, что он теперь с меня, то есть с тебя, Кока, глаз не спустит, сказал, что я, то есть ты, надежда отечественной математики. И он не думал, что на заочном отделении учатся такие самородки. И это, между прочим, я еще был сонный, не в полную силу отдался ответу на поставленный вопрос и даже специально сделал ошибку в ответе на дополнительный.

Кстати, Кока сейчас — профессор, заведующий кафедры математики университета в Мичигане.

Вот такой хороший друг, наш дядя Боря. Но вернемся в Германию.

Зоологи в последний вечер, конечно, тоже поволоклись за дядей Борей, который решил посвятить оставшееся время любованию городом. И, когда он так гулял, сопровождаемый сопровождающими, к нему, такому элегантному, в шляпе, с зонтиком, на переходе подошла старенькая дама и, глядя на него снизу вверх, попросила:

— Битте, герр, гафаллен, если вы тоже идете в этом направлении, переведите меня через дорогу. — Старенькая дама просительно смотрела на Боречку.

— Конечно-конечно, фрау, — обрадовался дядя Боря и свернул руку колечком.

Старенькая дама вцепилась дяде Боре в локоть, да так, что он, добрый, милый, воспитанный дядя Боря, аж перекосился на левый бок, но старенькую даму тянул через широченный проспект ответственно и степенно, старательно подбирая шаг под меленькие шажочки своей спутницы.

— А не хотите ли чаю, герр… эээ… герр…

— Альтшуль, — честно представился дядя Боря.

— Да, не хотите ли чаю, герр Альтшуль, у меня в саду под деревьями?.. — спросила старенькая фрау, когда ее благополучно доставили на другой берег проспекта.

— Я бы не отказался, — сотворив лихое коленце, аккуратно держа лапку старенькой дамы, вдруг весело, даже удивившись самому себе и своей смелости, ответил дядя Боря, — но, увы, я здесь не один. А с моими коллегами. — Он широко повел рукой в сторону. Старенькая фрау оглянулась, где, как и следовало ожидать, окопался отряд зоологов со своим юным, но опытным бойцом — земноводным коллегой. Они стояли в стороне, мрачные, уставшие от непонятного языка, от театров и музыки, окосевшие от картинных галерей, утомленные архитектурой и долгими прогулками.

— Они, — рассказывал нам потом дядя Боря, — стояли кучкой, такие печальные, заморенные, угрюмые, что мне до такой степени стало их жалко, что я, извинившись перед старушкой, повел их в биргартен — пивной бар — и там угостил их пивом и колбасками… И за столом, выпив и расслабившись, они вдруг разговорились, обсуждали все увиденное и услышанное в ГДР, благодарили, что без дяди Бори они так и просидели бы в пивных барах и ничего не увидели и не услышали, а так есть что вспомнить и рассказать женам и детям.

«И тещам», — подумал мстительно тогда дядя Боря.

Поскольку после участия в симпозиуме в ГДР у дяди Бори наконец появился опыт пребывания за границей и так как его доклад имел оглушительный успех в научном мире математиков, в другие страны он ездил уже сам, без сопровождения ученых-зоологов и аспирантов-ихтиологов.

А может быть, он их просто не замечал. Еще мы его спросили, мол, Борис Аркадьевич, а вы не боялись вот так в Америку, в Японию, во Францию, в Италию, в Данию, в Австрию, в княжество Лихтенштейн ехать один…

А дядя Боря нам:

— Да я в Трускавце, в санатории, с шахтерами дружил!!! А они, знаешь, как пьют?! Вот где было страшно.

ЛИЦА И ПЕРСОНАЖИ

Семь сорок

Нет, ну что за чудо прекрасное вдруг увидела я по телевизору! Ну прямо и не думала, и не гадала. Заметила краем глаза и отложила все дела. Уселась перед экраном и не отрываясь, затаив дыхание, досмотрела до конца.

Собственно, ничего необычного, старая передача — ну танцуют люди. Ну «Семь сорок». Как известно, популярный еврейский танец. Ну весело им всем. Но до чего же необычным был состав этого хоровода! Солировал певец, известный российский поручик и корнет Александр Малинин:

Он вый-дет-из-вагона

И дви-нет-вдоль-перрона…

А вокруг него довольно бойко отплясывали веселые и беззаботные евреи: Ирина Хакамада, Михаил Горбачёв, Виктор Черномырдин и живописный русский народный хор в кокошниках, косоворотках, с баянами и балалайками.

Самым печальным в этом разбитном хороводе топтался ведущий известной интеллектуальной программы «Что? Где? Когда?» — еврей с перевернутым скорбным красивым лицом и русской фамилией — Ворошилов.

Прекрасные они тогда были все, прекрасные!

Иных уж нет, а те далече…

Вуду

Пишет мне подруга из Живого Журнала — она собирает кукол. Ну такое у нее хобби. Кто-то спичечные этикетки. Кто-то марки. Кто-то собирает модели автомобилей, а кто-то настоящие автомобили. Я знаю человека, который коллекционирует маленькие металлические фигурки. И обязательно чтобы тяжеленькие. Один аниматор собирает сов. А подруга коллекционирует кукол. И вот она пишет, что вчера чуть не купила куколку-вуду. С ручками, ножками. Бонусом — маленькие иголочки. Инструкция, куда их втыкать и куда клеить фотографию врага.

Не до шуток

Город N. Не Черновцы. Нет. Один город N. Пришли в мэрию брать интервью. У входа прошли через металлоискатель и оставили наши паспорта. На площадке между этажами нас просканировал охранник. На следующем пролете — опять охрана. В приемной мы отключили и сдали наши мобильные телефоны. Мне потом объяснили, это чтобы вражеская ракета, с которой мы договорились, не прилетела на сигнал моего телефона и не разнесла здание к чертовой бабушке. Еще один охранник проверил мой диктофон. С этой же целью. Вошли. Повеяло холодом. Разговор двигался туго, как будто мы толкали вручную забуксовавший грузовик.

Вышли наконец, забрали наши телефоны, спустились вниз. В гардеробе фотограф Гриша решил пошутить, дурак такой, сказал, мол, дайте два-три пальто, и поновей. Гардеробщица нажала кнопку под стойкой, вызвала охрану. Пришел насупленный качок. Мы объяснили: шутка. Он стоял, смотрел в упор, набычившись, обдумывал, водил бровями и желваками, потом сурово сказал в рацию на плече:

— Отбой. Шутка.

И нам:

— Не там шутим. Нашли место… шутить. Кло-у-ны.

Мы гуськом прошли через охрану, забрали паспорта, прошли через металлоискатель под команду последнего охранника:

— Проходим быстро, не задерживаемся.

Вышли на свободу. И фотограф Гриша вдруг:

— Слышь! А в Лондоне мэр на велике гоняет. В шлеме. Мэр Вашингтона, например, в метро ездит. Стоит, газету читает свежую. Рядом сидят люди, а он — ничего, стоит себе.

— Да, — говорю печально, — а вот в Дании один дяденька вошел в трамвай. И все пассажиры вдруг встали, дяденька улыбнулся, кивнул, пассажиры обратно сели. Дяденька проехал две остановки, опять кивнул и вышел.

— И че? И кто это был?

— Кто-кто… Король.

Я — злая

Мы сидели в автобусе и ждали свою группу туристов. Девочки-экскурсоводы болтали о том о сем. Верней, говорила одна, красивая девочка О. Нудно и подробно она пересказывала какой-то эпизод из своей жизни. При этом смеялась, приглашая нас тоже посмеяться.

Я читала, у меня на коленях была шестая книга Гарри Поттера, и сову Хедвиг уже убили, все было плохо, зло побеждало добро — и все такое…

И красивая девочка, переводчица, искоса глядя на меня, вдруг сказала:

— А ты ведь, знаешь, злая ведь!

— А?

— Ты — злая, говорю.

— Кто?

— Ты! Ты! Злая.

— Пппо… по… почему? — удивилась я такому повороту. Вроде как слышала я краем уха, что красивая девочка О. говорила о каком-то сотруднике, потом о каком-то платье и вдруг с какого-то перепугу переключилась на меня.

— Потому что ты очень злая! — ответила красивая девочка.

— Но почему? Почему?

— Госссподи, какая же ты злая! — Девочка закатила глаза.

Странный разговор, подумала я. К нему прислушивались уже и водитель автобуса, и другие экскурсоводы, и несколько вернувшихся туристов с сувенирными пакетами из знаменитых выставочных черновицких салонов.

— Очень. Очень злая. Чрезвычайно злая.

— Ну… Объясни, докажи… Приведи примеры.

— Ты очень и очень злая! — продолжала уверенно красивая девочка. — Ты ужасно злая, — с видимым удовольствием, видя нарастающую мою растерянность, повторяла и повторяла девочка.

— Я не могу понять… — я назвала красивую девочку по имени, — о чем ты?

— Ты не можешь понять! Конечно, ты не можешь понять! — уверенно продолжала красивая девочка. — Да потому что ты злая! Запредельно злая!!!

— Но…

— Никаких «но», очевидно — ты очень, очень злая. Все же видят, — девочка обвела строгим взглядом серых своих прекрасных глаз замерших в недоумении любопытствующих, — все видят, ты — злая.

И тогда я пожала плечами. И тогда я взяла в руки книгу. И тогда я встала. И тогда я подошла к красивой девочке, и тогда я врезала этой книгой красивой девочке по голове.

И, размазывая слезы по красивому лицу, красивая девочка провыла:

— Ну вот, я же говорила, прошу всех быть свидетелями, что она — злааааайааааа-ааааа-аааа…

Маленькая Вера

Когда-то мы с фотографом Иваном случайно перепутали время и место действия, о котором должны были сделать репортаж, и по ошибке попали в большой Дом культуры на семинар учителей одного богатого буковинского села М. Когда я поняла, что мы ошиблись, было уже поздно. Кто-то меня там узнал, нас с фотографом усадили. И неловко было срываться — начался детский концерт. Ну я подумала, вот закончится, мы найдем серьезный повод и улизнем.

Дети вначале читали вечный непотопляемый «монтаж», который я сама помню с детства: обязательные дежурные стишки-поздравления, где из года в год подставляются разные фамилии или названия организаций, но после на сцене танцевали, играли в народном оркестре и пели, а это было прелесть как хорошо, у молдаван эту способность, эти удивительные таланты никакая власть никогда не отнимет. Мы с Иваном притопывали ногами, кивали радостно головами в такт. Концерт подошел к концу. Я, скорчив озабоченную физиономию, поднялась было, но директор дернул меня за рукав и предупредил, мол, сейчас будет самое интересное. И дальше было действительно самое интересное. Не то чтобы очень радостное, но невероятно любопытное, все как я люблю — полная бессмыслица. В финале замдиректора школы по воспитательной работе срывающимся от предвкушения реакции голосом объявила:

— А сейчас лучшая ученица школы Н.Н. зачитает письмо протеста, которое мы предлагаем подписать всем присутствующим. И на ваших глазах, — с горящими глазами пообещала заместитель директора школы по воспитательной работе, — мы отправим его в Министерство культуры. Мы его вместе отправим. Все пойдем на почту и отправим! — рубила кулаком воздух заместитель директора школы по воспитательной работе.

Подумала я: «О, ну наконец оковы рухнули в самом неповоротливом, косном, твердолобом идеологическом пространстве — в школе. Наконец — обрадовалась я — наконец и здесь свобода радостно, с хлебом-солью наперевес, встречает нас у входа, а братья уже подготовили мечи, чтобы их отдать».

— Ох, — шепнула я Ивану-фотографу, — хорошо, что мы ошиблись и попали сюда. Расчехляй быстрей камеру. Сейчас-сейчас мы сделаем потрясающий репортаж! — шептала я горячо, вдохновленная амплитудой, которую набирал голос заместителя директора школы по воспитательной работе.

На сцену вышла красивая нарядная девушка и, старательно произнося неродные ей слова на русском языке, громко, торжественно, усердно артикулируя, прочла:

— «Коллективное письмо от школьников 10 класса средней школы села М. N-ского района. Мы, учителя и учащиеся средней школы, возмущены… опечалены… падением культуры… нравственности… Требуем снять с показов в кинотеатрах нашей страны… кинофильм «Маленькая Вера». Потому что там сплошной разврат. А мы молодые… — Девушка даже задержалась на этой фразе, возможно в чем-то засомневавшись, но завуч по воспитательной работе одобрительно кивнула, и девочка стала читать дальше.

Бедная, она дочитала этот жуткий тяжеловесный сталинский донос с тем же трагическим декламационным подвывом, провозгласив в финале:

— Как сказал кто-то из классиков: «Любовь спасет мир».

Самое ужасное было то, что старшеклассники гуськом стали подходить к заранее подготовленному столу и под сурово-одобрительными взглядами наставников это письмо подписывать.

— Блииииииин… — сказал фотограф, — это чего такое творится?! (Он сказал другое слово.)

— Оно не творится, оно продолжается, — сообщила я, пробираясь к чтице, чтобы спросить, а смотрела ли она эту самую пресловутую «Маленькую Веру». И спросила. Девочка отрицательно покачала головой.

Ничего не изменилось с 1937 года.

Письмо бойко подписывалось. Фотограф Иван придержал меня за локоть, зная мою импульсивность и взрывные реакции. Я все же подошла к заместителю директора по воспитательной работе, стоявшей в позе торжествующей коронованной особы, и заметила ей, что «какой-то классик» — это Достоевский. И конечно, любовь тоже спасает мир, но все-таки Достоевский сказал по-другому, он сказал, что мир спасет красота.

— Да, к слову, а что ж вас так возмутило в этом фильме? — уже прощаясь, поинтересовалась я.

— Как что?! — Заместитель директора по воспитательной работе наклонилась к моему уху и низко, почти басом сказала: — Они ж там в открытую… это…

— Что «это»?

— Ну… это…

— Что?! Что?!

— Та ну вас! — Заместитель директора ухмыльнулась и шепотом сообщила опять мне на ухо: — Они там, — и заместитель директора по воспитательной работе проиллюстрировала свои блудливые подмигивания непристойным жестом, — они там занимаются половым актом!

Ну ладно… К чему это я? Ах, вот. Через много лет, этим летом, в конце августа на региональной учительской конференции ей, этой постаревшей, заматеревшей учительнице, в прошлом заместителю директора по воспитательной работе, вручали какую-то серьезную педагогическую награду.

— За что, за что?! — переспросила я у постаревшего и заматеревшего фотографа Ивана, который как раз присутствовал на этой конференции.

— Та не расслышал я, — отмахнулся Иван досадливо. — За какой-то вклад. Чего-то во что-то…

Хей-хо!

То ли дивные события вокруг стали происходить, то ли я понимаю все так буквально…

Вон по новостной телепрограмме объявили: «Нацбанк выходит на заготовку золота».

А у меня же воображение. Мне нельзя так говорить, вот такое вот.

— Кто-кто? — переспросила я у тех, кто со мной смотрел новости.

— Нацбанк.

— Что сделал?

— Вышел.

— Зачем?

— Как это зачем? А на заготовку.

— Заготовку? Чего?

— Как это чего? Так золота же!

И знаете что? Я сразу представила, как сотрудники Нацбанка вместо строгих своих дорогих костюмов и беджиков надевают полосатые чулки, колпачки цветные с кисточками, деревянные башмаки, зеленые бархатные сюртуки с золотыми пуговицами, берут на плечи кирки, фонарь в руку, строятся в колонну по одному, спускаются в шахту и:

— Хей-хо, хей-хо!

Короче, Нацбанк вышел на заготовку золота.

Или еще.

Приходит к нам домой сетевой продавец.

Торгует бадами. Ну таблетками всякими — для ума, для красоты, для вечной жизни. И вот пришла. Говорит:

— Предлагаю вам акулий хрящ. Считайте, что вам повезло. Это вообще! Это все! Ничего другого не надо принимать. Упаковку примете, и все врачи остаются без работы, аптеки закрываются, фармацевты подметают улицы, все!

— А чем докажете? — спрашиваем.

— Ха, — говорит дама, — дак вся наша администрация у меня этот акулий хрящ купила! По две банки! Поняли?!

И я — у меня воображение — сразу представила, как в обеденный перерыв из кабинетов наших чиновников слышится чавканье, чмоканье и громкий треск — звук чего-то разгрызаемого. Это администрация наша акулий хрящ ест!

Ну я все это вообразила и отказалась. И сильно пожалела их, бедных.

Кого-кого… Акул, конечно. А вы про кого подумали?

Почта

Отправила из Черновцов в разные города и страны книги в подарок своим друзьям. Из Праги написали через неделю, мол, получили, спасибо. Из Израиля вообще через пять дней — ура-ура. А из Москвы — ничего.

И я вот думаю, что, наверное, у нас с Чехией или с Израилем обычные современные почтовые отношения. Поезд там, самолет, паромы, теплоходы.

А вот с Москвой у нас сложно. Ну, скорей всего между Украиной и Россией ямщик ездит. Зимой замерзает. Во степи глухой. Летом — запивает. На постоялом дворе.

Или вот еще — например, фельдъегерь. То конь притомился, стоптались его сапоги. Фельдъегеря сапоги, в смысле. Или девушку какую крепостную встретил, с лентой алой в косе, пропустить не мог, увлекся.

Или того хуже: у нас с Россией — голубиная почта. Точно. Находят самого хворого, самого унылого сизаря, привязывают к лапе… Почему письмо? Я же книги отправляю. Привязывают ему к лапе пакет с книгами. И этот доходяга… Почему летит? Он лететь не может. Книги же тяжелые. Он не может лететь. Он — идет. Пешком. Шлепает своими красными от холода лапками. Идет из Черновцов в Москву. И волочит мой пакет. Идет. Идет. Идет. Идет… Идет… Идет… Идет… Идет… Идет… Идеооот… Ииии… Так, хватит! Жалко мне этого бедного голубя.

Лучше я сама отнесу. Сама.

Так что пусть Москва подождет. Пошла…

Романтика

Подруга говорит, ах-ах, вот если бы мне на День святого Валентина муж приготовил бы романтический сюрприз! Например, приготовил бы мне ванную, со свечами и чтобы в воде лепестки роз, на полу лепестки роз, везде лепестки роз.

А я себе сразу думаю, что потом все эти лепестки убирать, из воды — мокрые, с полу посохшие, под ногами хрустят, что все эти лепестки мне еще потом выметать из разных углов, что свечи подтекут парафином, потом скрести и оттирать. Ну а кому все это убирать? Сюрприз-то сделан, радость доставлена. Значит, мне. Нет, не надо!..

А подруга продолжает. И чтобы в спальне везде персики, персики, именно персики, чтобы были уложены просто сплошным ковром. Как у Марины Влади в ее книге описано.

А я сразу представляю, что потом персики потекут, что пятна потом везде, что не отстирываются. Персики погниют, пахнуть начнут, за одну ночь все же не съешь, а в холодильнике они почернеют… А если все-таки попытаться съесть, то… Да ну их, эти персики.

А подруга прямо соловьем. И чтобы ужин приготовил романтический. А я сразу представляю, сколько кастрюлек, сковородок подгорит, сколько емкостей, ножей и ложек будет использовано, сколько продуктов будет испорчено, сколько посуды впопыхах разбито. И моя чашка. Моя чашка с домиками. С домиками Миши Алдашина моя чашка! Уыыыыыыы!!!!!!!!

Нет!

Точнее — да. Да, мы с подругой совсем по-разному понимаем романтику.

Провал

Самое смешное для них приготовила. Беспроигрышное. И еще специально написала веселое, в тему, как говорится.

Объявили. Андрей Цыганок, старый мой знакомый, объявил, встретил на сцене, руку поцеловал, такой обходительный, пошла к микрофону. Прочла первую миниатюру. Тишина в зале. Вторую. Мертвая тишина. Третью… И так далее. То, что написала — светлое, доброе и смешное о них, родимых, приняли с огромным вниманием, но реакции — ноль. Когда поклонилась в отчаянии и ушла за кулисы — вслед шквал аплодисментов, шквал. Я уже шла по коридору, по лестнице, выходила на улицу к своей машине, аплодисменты все продолжались. Андрей мне позвонил вечером: куда ты делась, тебя же вызывали на бис, куда ты делась?

В зале сидели учителя. Знали, как хорошо себя вести. Тихо…

НА СЦЕНЕ И ВОКРУГ

Рассказы

Нас пришли приветствовать…

В возрасте восьми с половиной лет я зарекомендовала себя махровой диссиденткой.

— Ты подвела Родину, — сказал Лева с трагическим надрывом и добавил: — Ты подвела Родину в моем лице.

Я доверчиво разглядывала Левино лицо и недоумевала: неужели у нашей Родины рыжие щетинистые усы, огромный нос с яркими веснушками и очки с толстыми линзами?

Лева работал во Дворце пионеров режиссером массовых мероприятий. Какие могли быть массовые мероприятия во времена моего октябрятского детства, спрашивается? Съезды, конференции, совещания. Лева готовил на эти массовые мероприятия пионерские приветствия. Помните, когда половина делегатов медитирует, а вторая обдумывает планы дерзкого побега, в распахнутые, как для эвакуации, двери вламывается толпа детей с увядшими букетами цветов и разными дацзыбао про достойную смену.

— Нас пришли приветствовать юные пионеры!

Вот это самое и готовил Лева. Все дети хотели туда попасть, потому что для репетиций снимали с уроков.

Меня Лева взял не только за хорошую дикцию, но и за мою старшую сестру Лину. Лева был в нее давно и безнадежно влюблен.

— Марьяночка, — заговорщически шептал Лева, — пойдем, Лева купит тебе «Сказки Пушкина». «Золотого петушка» — тебе. А «Руслана и Людмилу», — тут Лева стыдливо опускал глаза и краснел, — а «Руслана и Людмилу» отнеси, пожалуйста, сестре.

Я тогда не была такой уж любительницей книг. «Сказки Пушкина» — это был такой плиточный шоколад, причудливо выложенный в виде арок, пирамид, гробниц в витринах магазинов. «Петушка» я съедала сама (знала бы мама), а «Русланом и Людмилой» щедро оделяла друзей во дворе. Я справедливо полагала, что Линка и так получает много подарков от своего ухажера из Москвы. Например, косметику из магазина «Ванда». Что Левины романтические намеки по сравнению с этими конкретными богатствами!

Лева, сама доброта, взял меня читать стихи от имени октябрят. Стихи! Где он их брал? Наверняка писал сам.

Слобуш, мой одноклассник, начинал: — «Мы скоро станем все отцами…»

А тут я верещала. Пронзительно, как будто меня топят:

— «И мамами с веселыми глазами!»

Это была «коронка» приветствия. Лева ею страшно гордился. Все умилялись, смеялись.

Когда я похвасталась дома, моя сестра хихикнула и промурлыкала, рассматривая в зеркале свой носик:

— Поздравляю, Манечка. Значит, ты скоро станешь матерью? А отец кто? Слобуш?

Моя девичья честь была оскорблена. Я плохо спала ночью. Я была задумчива днем. Я продолжала ходить на репетиции, но решение подвести Родину зрело.

Пришел день конференции. Барабаны забили раскатом. Хрипло задули горны. Мы торжественно промаршировали на сцену. Пионеры звонко поздравляли, хвалили, заверяли, славословили, по-доброму критиковали что-то абстрактное — то ли погодные условия, то ли империализм. Все шло гладко. Настала очередь октябрят. Малышня тоже что-то весело пообещала, а потом Слобуш сделал шаг вперед и прогундел:

— «Мы скоро станем все отцами…»

Я тоже сделала шаг вперед и с убийственным нахальством прокричала, бережно сохраняя размер стиха:

— А мамою я стану позже,

Когда исполнится мне двадцать пять…

Незатейливо… Зато честно.

Дети растерялись. Слобуш захлюпал носом — ведь, по собственному заявлению, вскоре ему предстояло стать отцом-одиночкой. — Ты подвела Родину! — стенал Лева. — И меня.

Для меня, восьмилетней, Родина — это была чужая, незнакомая суровая тетя из учебника «Родная речь». Тогда я еще не умела жалеть чужих теть. Мне было жаль Леву. Я чувствовала себя коварной изменщицей, подготовившей заговор против доброго, невинного и щедрого человека. Я очень страдала и думала, что жизнь моя кончена.

К слову, на этом мое диссидентство не кончилось. В следующий раз на конференции учителей белая форменная пионерская юбка, выданная в костюмерной, обернутая вокруг меня по причине большого размера и небрежно заколотая английской булавкой, сползла с меня плавно на пол как раз тогда, когда я произносила с теплым чувством:

— И сегодня здесь приветствуют ребята

Дорогих своих учителей!

Но Лева тогда уже не работал во Дворце.

Ушел на свободные хлеба. Играл на свадьбах, юбилеях. На разных инструментах. На аккордеоне лучше всего у него получалось «У моря, у синего моря» и «О Марианна, как сладко спишь ты, Марианна…»

У рояля

— «Строч-чит пулемет-чик

За синий платочек…»

Знаменитая Клавдия Шульженко эффектно поднимала красивую руку с синим платком. Но не это, не это потрясало мое свежее детское воображение. Я пережидала всю песню, а потом первую серию низких поясных поклонов. А потом — вот! Вот оно! Изящный жест левой руки в сторону и чуть назад:

— Ак-компаниатор Да-а-вид Ашкенази!

Сколько раз у зеркала я, одновременно небрежно и изящно, отводила руку в сторону и чуть назад и произносила как заклинание:

— Аккомпаниатор Давид Ашкенази!

Вот тогда во мне и родилась уверенность, что мне нравится не петь, не танцевать, не играть на фортепьяно, хотя я все это делала неплохо, — а объявлять! Я мечтала быть объявлялой.

Однажды я поделилась этой мечтой со своей учительницей музыки, и она устроила мне дебют. Добрая душа, если б она знала, чем это закончится…

Мне поручили вести концерт выпускников нашей музыкальной школы. Благо голос у меня был звонкий, а дикция четкая. На прогонах концерта в школе и вечерами дома я торжественно объявляла всех исполнителей, композиторов, произведения, инструменты и педагогов. Я все это вызубрила наизусть и несколько ночей подряд будила свою сестру воплями: «Выступает аккомпаниатор Давид Ашкенази!»

Сложность была в том, что когда я объявляла аккомпаниаторов, то после первого слова останавливалась, сглатывала и мысленно подставляла вместо прочно засевшего в памяти маэстро Ашкенази фамилию выпускника, а потом уже объявляла ее вслух.

— Начинаем! Кон-церт! Выпускников! Музыкальной школы номер три! — заученно заголосила я под грохот собственного сердца.

Все шло прекрасно: выпускники волновались, вытирали платками пальцы, лбы и инструменты, а я была спокойной и самой главной. Все спрашивали меня: «А когда я? А когда я?»

И все бы закончилось хорошо, если бы не Столяры. Саша и Этя Столяры играли «Детскую сюиту» Кабалевского, Саша — на скрипке, а Этя аккомпанировала ему на фортепьяно. За номер до этого выступления ко мне взволнованно подскочила их мама.

— Деточка, — стала она умолять меня (меня — главную!). — Не называй Этю аккомпаниатором, она обижается. Ведь это же дуэт! Скажи: «У рояля — Этя Столяр». Хорошо? Это же так просто.

Вот не надо было ей этого говорить! Не надо было! Схема выученного была разрушена, и я тупо повторяла, чтобы не забыть: «У рояля — Этя Столяр. У рояля — Этя Столяр». Это была абсолютно новая для меня формула, и в моей уставшей голове она не складывалась. На ватных ногах я вышла на сцену, думая только о том, что Этя — не «аккомпаниатор», а — «у рояля».

— Кабалевский, — растерянно объявила я, — «Детская сиюта». В зале грохнул смех, и на боковой стене покосился портрет Кабалевского. Я помотала головой и повторила: — Сиюта… Детская…

Каша в моей голове забулькала и закипела. — Исполняют, — доверительно продолжала я, — Александр Столяр, скрипка, а у рояля (я сказала! сказала! — мысленно ликовала я) … а у рояля…

А кто же у рояля? В зале воцарилась мертвая тишина. Я задумалась. И вдруг вспомнила! Память услужливо подсунула мне то, что и так лежало на поверхности. И я брякнула:

— У рояля — Давид Ашкенази!

А потом мне стало скучно, и я зевнула. Все уже было испорчено навсегда. Я устало поплелась за кулисы прямо на белые вытянутые лица Столяров и их мамы.

Тогда мне было только восемь лет. Но до сих пор я болезненно вздрагиваю, когда слышу: «У рояля…» «Давид Ашкенази», — мысленно добавляю я.

С тех пор никаких конкурсов!

Лично я никогда не участвую в конкурсах. Никогда. Какая это глупость, по-моему, — соревноваться, кто умнее, кто красивее, кто толще… Ведь жизнь такая короткая, а все люди так разнообразны, и каждый хорош по-своему, что глупо равнять по линейке всех умных, чтобы определить самого умного, всех красивых, чтобы определить самую красивую, всех веселых, чтобы выбрать самого веселого… И кто это решает? Кто, спрошу я вас?! А решают как раз не самые умные, не самые красивые, не самые веселые…

Скажете, это все спорно? Но все равно еще раз повторю: я в конкурсах не участвую. По своей воле. Разве что в детстве. Но и то когда жизнь заставила. В лице моих учителей, родителей и прочих родных и близких…

Чего-чего, а конкурсов у нас в школе было невероятное количество. Ученики не реже чем раз в неделю в чем-то соревновались, что и выработало, наверное, во мне такую стойкую неприязнь к этому делу.

Например, перед Новым годом в школе всегда проходил конкурс на лучшую Снегурочку. В Снегурочки выбирались только отличницы. А кто же еще?! И Снегурочкой на протяжении многих лет избиралась одна и та же девочка, Сара Репетур. У Сары были иссиня-черные косы, темные глаза и густые черные брови. Но надо отдать Саре должное: она прекрасно читала стихи, таким нежным звонким голоском, она была очень доброй девочкой, и все ее любили.

Я лично даже не претендовала на роль Снегурочки, потому что никак не могла выучить таблицу умножения. Вернее, знала ее, но только на десять, на один и на ноль, а на остальные цифры путала. Какая уж тут Снегурочка! Зато как-то в шестом классе по милости подружек я участвовала в конкурсе снежинок. Ой, нас было четверо! Очень высокая Таня по прозвищу Шпала, пышечка Ада, крохотная худосочная Даша и я — в очках с толстыми линзами, тоже не принцесса, надо сказать. Вся эта сомнительная четверка в марлевых пачках, стеклянных коронах и балетках моталась вокруг елки под музыку из «Лебединого озера», взмахивая руками, громко топая пятками и делая отчаянные попытки взлететь. Публика рыдала от восторга. Особенно мальчишечья ее половина. Естественно, надежда стать законными Снегурочками растаяла тут же, как только мы завершили свой полет.

Еще был конкурс на лучшую стенную газету «Спутник пятилетки», где авторская группа, в которую я входила, заняла последнее место. А когда я еще училась, кажется в первом классе, — у нас был конкурс военизированных отрядов, и все октябрята браво маршировали на спортивной площадке и орали строевые песни, демонстрируя мощь и обороноспособность советской страны. Господи, какая это была мука!..

Но вот один конкурс остался в моей памяти навсегда. Помню, меня, восьмилетнюю, выдвинули от класса участвовать в конкурсе на чтение стихов Пушкина. Я отнеслась к этому очень ответственно и, никого не спросясь, выучила назубок монолог из «Скупого рыцаря».

В школе было грандиозное действо, посвященное юбилею поэта. Оно проходило в несколько этапов: для младших классов, для средних и для старшеклассников.

В самом начале конкурса перед учениками начальной школы даже выступил сам Пушкин — переодетый в бакенбарды и фрак актер нашего местного театра Николай Гузка, талантливый, беспечный и всегда немножко хмельной. Он так и представился: мол, здравствуйте, я — Александр Сергеевич; поспрашивал народ в зале, «что в имени тебе моем», заверил публику, что народная тропа еще заведет всех куда надо, и бухнулся после этой феерической декламации за стол, накрытый красной плюшевой скатертью. И прямо так, в гриме, он и просидел весь конкурс, иногда подремывая и во сне валясь на плечи нашей учительницы словесности Берты Иосифовны.

В жюри сидело еще несколько учителей, представитель от гороно и представитель от райкома комсомола Дина Георгиевна, строгая и со значком. Все младшеклассники в основном читали «У лукоморья дуб зеленый…», и я, теребя белый форменный фартук, с нетерпением ждала своей очереди, чтобы показать всем. Всем!

Наконец ведущая выкрикнула мою фамилию, я бодренько подскочила к столу жюри, закинула руки за спину, выставила вперед правую ногу, многозначительно сдвинула брови и завыла мрачно и басом (тут нужно еще учесть, что до определенного возраста я отчаянно грассировала): «Как молодо-о-ой повеса ждет свида-анья с какой-нибудь газвгг-г-атницей лукавой иль ду-у-угой, им обманутой…»

«Пушкин» проснулся и посмотрел на меня недоуменно, а Берта Иосифовна наклонила голову к столу, то снимая, то надевая очки, — и, наверное, плакала, потому что ее плечи тряслись, она всхлипывала и вытирала слезы носовым платком. Видимо, ее очень проняло. Воодушевленная, я стала рубить рукой воздух и вещать еще оглушительней и торжественнее.

Это был мой звездный час. Я показывала в лицах и скупого рыцаря, и несчастную вдову, и ее безутешных малюток; я подвывала, хрипела и взрыкивала: «Я цаг-гствую… но кто вослед за мной пгиимет власть над нею? Мой наследник! Безумец (тыркнула я указательным пальцем с чернильным пятном в представителя гороно), гасточитель молодой, газвгатников газгульных собеседник! Едва умгу — он, он! сойдет сюда!..»

С Бертой Иосифовной творилось что-то невообразимое. Теперь она уже кашляла и не могла поднять голову от стола. Следом за ней, проникшись волшебными строками в моем исполнении, разрыдался представитель гороно: его тоже стало трясти, и он закрыл лицо руками. Ну а потом залихорадило все жюри. И «Пушкина», и учителей, и комсомольского представителя Дину Георгиевну со значком.

Я торжествовала. Правда, единственное, что не давало мне возрадоваться победе окончательно, было бледное, вытянутое лицо моей мамы в зрительном зале.

На подведении итогов мне вручили приз. За смелость… И все. И все!..

С тех пор — никаких конкурсов. Никаких!

Как разбиваются мечты

Все дети моего поколения мечтали о романтических профессиях — от космонавта до покорителя целинных земель. Я же мечтала быть леди. А потом уже пианисткой. К мечтам о музыкальной карьере прилагалось длинное блестящее платье, белый рояль, шквал аплодисментов и абсолютное отсутствие усидчивости. А поэтому сначала — леди.

В моих замусоренных мозгах сложилось убеждение, что леди должна быть необычайно красива, обладать изысканными манерами, уметь танцевать, носить вечерние наряды и украшения, выходить в свет и бывать на приемах у самой королевы. А там все — и леди, и джентльмены должны бродить по роскошному залу и обсуждать инфлюэнцу и погоду.

Я мечтала быть леди два месяца, пока в наш город не приехал театр с пьесой Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным».

Когда зрители уже собрались, выяснилось, что дверь в оркестровую яму закрыта на огромный амбарный замок и завалена всяким хламом. Первые джентльмены в моей жизни — оркестранты во фраках — с христианским смирением по одному прыгали в яму прямо со сцены, как пингвины прыгают с льдины в океан. Последней спихнули в яму упирающуюся виолончелистку в бархатном платье и бережно передали ей инструмент. Потом на сцену вышел дирижер, разъяренный, с красными пятнами на лице, и обреченно сиганул к оркестру прямо с авансцены. Мне было обидно. Публика веселилась. Моя мама ежилась от неловкости.

Главную леди в спектакле играла, как указано было в программке, «Засл. арт. респ., парторг». Ее поведение на сцене зачеркнуло мой ванильно-кружевной образ леди навсегда. Она изо всех сил демонстрировала хорошие «мане-э-эры», декламировала текст неестественным индюшачьим голосом, ошивалась в мужском обществе, одетая только в пеньюар, и мотала перед носом собеседника ярким лохматым веером. Публика, завороженная ее манипуляциями с веером, почти не слушала текст в сочном украинском переводе:

— До біса ці кляті гроші!

«Джентльмены» загребали ногами, чесали в затылках, шмыгали носами, валились на стулья, не поддергивая брюк, играли густо обведенными глазами и по-опереточному хихикали, как субретки.

Единственным джентльменом выглядел актер, игравший лакея, галантный, молчаливый, деликатный и немного рассеянный. Поднося ему цветы, я убедилась в том, что он мертвецки пьян.

Тогда я поняла истину: чтобы играть леди, надо прежде всего ею быть. Другими словами, чувствовать горошину через семьдесят семь пуховиков.

С тех пор мечта моя потускнела и сменила русло. Месяца три я хотела быть трамвайным кондуктором, пока не посмотрела фильм «Семнадцать мгновений весны».

Но это уже другая история.

Вся жизнь — театр

Друг мой Гриша Гольд любил театр. Без взаимности. «Гришенька, — говорила его мама. — Ты же прекрасный скрипач. Выходи на сцену, играй себе». Но Гриша хотел перевоплощаться и говорить со сцены разные слова. Ну, там:

«Быть или не быть?» Или: «Карету мне, карету!» Ну, на худой конец: «Коня, коня!..»

Первый его театральный опыт был без слов. Роль царицы полей Кукурузы на новогоднем утреннике в детском саду. Женечка Слободянюк, прима детского сада, два дня рыдала, что ей досталась только роль второго плана — Свекла. И поэтому на утреннике эта маленькая интриганка больно пнула Гришу, да так, что он свалился под елку в своем картонном кукурузном саркофаге и валялся там, лицом вверх, водя ручками и ножками как божья коровка, не в силах встать.

Дальше — больше. В школьном театре ему поручили роль со словами. Он должен был, как сказала учительница, стремительно вылететь на сцену к сидевшему в глубоком раздумье Емельяну Пугачеву и, задыхаясь от волнения, прокричать: «Батюшка Емельян Иванович, солдаты в лесу!»

Ну, во-первых, насчет «выбежать». На представлении он медленно вышел и развязной, вихляющей походкой пошел на Пугачева. По-своему истолковав слово «батюшка», он фамильярно продекламировал: «Папашя! Солдаты в лесу!»

В параллельной театральным провалам жизни Гриша блестяще играл на скрипке и поступил в музучилище. Там, к несчастью, тоже был любительский театр. И этого афериста тут же взяли вместо выбывшего выпускника. И дали роль. Тихо! Грише Гольду дали роль эсэсовца, который допрашивает пленных. Что случилось с ним на премьере, никто не смог объяснить. Он вдруг робко появился на сцене не в свой выход, одернул черный пиджачок, поправил фашистскую повязку на рукаве, державшуюся на наивной резиночке, близоруко щурясь, огляделся и, не обнаружив пленных, корректно поздоровался с залом: «Хайль…» А потом, откашлявшись и сглотнув, как ябеда в детском саду, заорал в кулису, где за его маневрами ошалело наблюдал весь партизанский отряд в ватниках и теплых шапках, завязанных под подбородками. «Ага! Спайма-ались, русский партизанен!» — вдохновенно импровизировал Гриша.

В Черновцах было много любительских театров. Срывая премьеры, Гриша методично перебирался из одного коллектива в другой. В «Марии» Салынского его молодой геолог, охмурявший девушку в городском саду, хвастался: «Я драгоценные камни ищу. У меня даже бусы есть. Хотите, подарю?» И, не обнаружив в кармане забытых в гримерной бус, наклонившись к собеседнице, большим пальцем кивая на декорации высотных домов, блудливо прошептал: «Они там, в палатке…»

Злой Гришкин гений портил один спектакль за другим, пока в какой-то батальной сцене его не уронили в оркестровую яму.

С тех пор прошло много лет. А Гриша, не поверите, продолжает праздновать 27 марта — День театра — как второй Новый год. Он живет в Закарпатье, играет на скрипке, работает в музыкальном театре «Ромалэ». Цыганом.

«…Дрожал и плыл воздух…»

Профессору Варшавской музыкальной академии С. Шкургану

Однажды я пришла к подруге Свете утром пораньше… Часов в одиннадцать. А у нее в доме как будто Мамай прошел. И не ногами прошел, а на лошадях проехал. И не просто проехал, но еще и пожил с недельку. И не один, а со всей своей ордой. …

Светка с дочкой Катей, лохматые, заспанные, в ночных сорочках, сидят посреди этого всего великолепного беспорядка, шелковыми нитками вышивают на пяльцах и беседуют неспешно… Про элитарную культуру…

— О-о-о… — говорю. — Девочки!!! Молодцы! — говорю. — В таком бардаке еще хорошо на арфе играть. Или на виолончели. «Элегию» Массне. А еще лучше, если вдруг, скажем из кухни, оперный солист во фраке появится и начнет петь.

И Светка не нашла ничего умнее, чем вот посреди всего этого пожать плечами и сказать: — Ой, ну ты вообще на своей опере чокнулась…

Я чокнулась, а они с Катькой — нормальные!

Но, между нами, они правы…

Любите ли вы оперу? Как люблю ее я? Слушать, смотреть… Но особенно петь сама… Давно, когда я училась в школе, в квартире над нами жил мой преподаватель математики Владимир Иванович. Такой деликатный человек. Он прекрасно понимал, что никакой Складовской из меня не получится никогда, тем более Кюри… Ему неудобно было как-то ставить мне «тройку» или «четверку» по алгебре и геометрии. Потому что я писала такие сочинения, что на областных олимпиадах сбегалась вся профессура посмотреть на дерзкого нахального подростка в здоровенных очках, который крупным смелым округлым почерком уверенно излагал, что Пушкина и Лермонтова убило светское общество, в состав которого, по моему мнению, входил император всея Руси, Сталин, Гитлер, американские империалисты, а также под шумок вставила я в тот список и нашу учительницу астрономии Коронар Ливию Петровну, героическую безрадостную женщину, участницу большевистского восстания на молокозаводе «Сыр Бессарабии» в 1939 году. Вписала, чтоб ей было неповадно тыркать твердым согнутым указательным пальцем в макушку друга и одноклассника моего, Гарика. А Дантес, к слову, писала я, тут совершенно ни при чем — так, ничтожный волокита, легкомысленный угодник и вообще абсолютно лишний человек. И потом целая комиссия приезжала к нам в школу проверять секретаря парткома нашей школы большевичку Коронар Ливию Петровну — какое она проводит коммунистическое воспитание среди меня, даже не члена ВЛКСМ, ученицы, которая написала странное, но любопытное сочинение на областной олимпиаде по литературе, за что прогрессивное крыло университета даже выдало мне почетное второе место в области и подарило две книги. Одну очень смешную книгу — «Ленин в произведениях художников Средней Азии», где Владимир Ильич на всех картинах был похож на добродушного киргиза… А вторую — не такую смешную, толстый том «Кукрыниксов». А я вообще-то хотела Бидструпа. Но Бидструпа мне потом мама купила.

Конечно, такой прославленной в школе личности, из-за которой произошел раскол во взглядах не только на литературу в университете, но и на воспитание в нашей семье между мамой и папой — пороть меня или не пороть за инакомыслие, — такой подозрительной особе, конечно, нельзя было ставить «четыре» или «три» по математике, потому что мало ли что я могла бы написать потом и куда, в какое общество глумливо включить и самого Владимира Ивановича. И когда однажды мы, Владимир Иванович и я, столкнулись в парадном при ежевечернем ритуальном выносе мусора, то тут же подписали конвенцию, а проще говоря, по-тихому договорились, что он мне — «пять» по математике в аттестат, а я не буду называть в своих сочинениях его фамилии, а в виде бонуса не буду подходить к роялю после телевизионной информационной программы «Время», а тем более петь. Потому что однажды, когда я пела арию Оксаны из оперы Петра Ильича Чайковского «Черевички» в пол-одиннадцатого вечера, у Владимира Ивановича раскололась пополам громадная дорогущая хрустальная ладья, прямо на столе. И все они: Владимир Иванович, жена его, директор плодоконсервной фабрики, Вероника и дочь Инна, такая красавица, как не знаю кто — они все пережили жуткий стресс.

— «У твоей ли дочки новая сорочка. Узо-оорами шита у твоей ли до-очки… — голосила я оглушительно и вдохновенно. В ванной. — …Косы перевиты шелковою ле-е-нтой, а на белой ше-е-е золото-мони-исто…»

Я вообще-то везде могу петь. Я мечтала стать большой толстой оперной дивой. Чтоб боками сдвигать колонны, когда выходишь на сцену, чтоб кушать что попало на ночь, причем для дела. Чтоб все мои начальники строго меня спрашивали:

«Поела ли ты на ночь? Вкусной калорийной еды, хотя бы вареников с картошкой, чтоб быть потолще?!»

Я бы и в жизни пела бы и пела, в автобусе, в очереди, в роддоме, на рынке, на железнодорожном вокзале. На вокзале особенно, там ведь такая акустика. Вот пела бы по железнодорожным вокзалам. Это были бы триумфальные гастроли… В аэропорту тоже можно… Да, пела бы и пела. Если бы только была уверена, что окружающий народ не вызовет скорую психиатрическую помощь.

Хотя… Вообще-то я трусиха, и если уж делать карьеру певицы, то я бы выбрала хор. Да, я бы пела в хоре. А в хоре, если уж очень боишься, можно же вообще не петь — так, вышла, спряталась за чужими спинами и широко разеваешь рот…

Представляете, если, например, в «Хованщине» трусихой в хоре была бы не одна я, а… все… Или почти все — кроме одного кого-нибудь… Н-да…

Но петь-то можно и не на сцене, правда?

В соседней с нашим домом аптеке работала женщина-провизор — большая, могучая, такая красивая, на двух крепких ногах. Спросишь капли от насморка. А она в ответ поет:

— Капли от на-а-сморка. Сейчас-сейча-ас. Сей-час!!! Сорок пять копе-е-е-ек!

Честное слово, я не вру! И я стала туда заходить по поводу и без повода, слушать, как она посетителям поет. И тихонько ей подпевать. В терцию, кварту, в унисон или как попадет. Как когда.

— Бальзам Шостако-о-вского. Сейчас-сейча-ас. Сей-час!

— Средство от поно-о-о-са… — тщательно выводили мы с ней вдвоем, ласково и понимающе поглядывая друг на друга. — Три раза в де-е-ень…

А потом случилось неожиданное — ей сделал предложение один англичанин, такой милый, интеллигентный. Он приходил в аптеку и просто ею любовался, как она грациозно, переваливаясь с одной толстой ноги на другую такую же, двигается там у себя в аптеке за стеклянной перегородкой. Он приходил, замирал и часами стоял. Стоял и любовался. Она сначала его боялась, думала, что это наркоман какой-то, а потом поняла, что это же она ему просто нравится… Такой приятный человек оказался. Толстый тоже, увалень, лысый, ну очень обаятельный, с хорошей улыбкой. Ах да! И со слуховым аппаратом… И она уехала, живет сейчас в Вуллере, не знаю, поет, нет, не знаю… Наверняка поет, это же навсегда…

Так что музыка гораздо правдивее слов. Но в нашем городе не было оперного театра. В музыкальной школе мы, конечно, пели на уроках музыкальной литературы. И нет чтоб хор цыган из «Трубадура» как грянуть вместе, чтоб стекла звенели в окнах: «Кто укра-а-сит жизнь цыгана? Ла зингарелла!» Нет. Нам совсем не давал оторваться как следует, душу отвести Борис Степанович, наш преподаватель.

Кислыми голосками напевали мы тихотихо:

— «Я к вам пишу-у-у-у… Чего же б-о-оле…»

В Черновцах, повторюсь, не было оперного театра, но был любительский… Театр этот оказался так знаменит, что в нем частенько пели профессиональные певцы и приглашение даже считали честью, потому что приглашали не всех.

В то время, о котором пойдет речь, когда я была молода и довольно симпатична — так считала моя мама, — я ловила молодых людей на бабочку. Прекрасное занятие, скажу я вам, прекрасное. У меня была изящная брошь в виде бабочки из венецианских кружев, которую мне в подарок на шестнадцатилетие прислал мальчик-болгарин Олег. Его мама так любила русскую культуру, что назвала дочь Аксиньей в честь Аксиньи из «Тихого Дона», а сына — Олегом в честь вещего Олега, князя. Мамы наши где-то отдыхали вместе и заочно познакомили нас, своих детей. Князь немедленно запал на мою фотографию, изъятую его мамой из походного блокнотика моей мамы, и прислал свой портрет, где он, коротенький, упитанный, с круглым животом и пышными кудрями, стоял, аппетитно обнюхивая какой-то живописный куст с мелкими цветами… Наверное, думал, вот какой я тут весь в кудрях херувим, она посмотрит на меня, такого гладкого, толстенного красавца, — и все! Он и прислал мне коробочку с драгоценной бабочкой, на коробочке вязью было написано: «Винаги с теб», что означало: «Всегда с тобой». Сестра моя Лина кивнула головой и констатировала:

— Все понятно. Втрескался… — Сказала и нацепила мне бабочку на предплечье.

— Так не носят, — возразила я.

— А придется, — с угрозой сообщила сестра, как о решенном деле, — так интересней…

«Так интересней» — это для меня неоспоримый аргумент!

Кстати, с вещим Олегом я дружить не стала. Потому что на вопрос «Любишь ли ты оперу, как люблю ее я?» Олег авиапочтой немедленно прислал короткое письмо: «Терпет оперу нимагу!»

И кто его заставлял терпеть?.. Словом, с Олегом нетерпеливым я не подружилась, но бабочка на память осталась.

Сестра моя оказалась права. На эту бабочку стали ловиться молодые люди. К тому времени я уже сформировалась в миловидную — так считала мама, — довольно миловидную, но долговязую и угловатую девушку.

— Ой, девушка, девушка, у вас бабочка на плече!

— Это брошь…

— А-а-а… А почему вы ее носите на рукаве? — А где?

— На… Ну, на этом самом… На этой… На… — Она сама села…

— А-ха-ха! Смешно… А что вы делаете сегодня вечером?

И главное, сестра меня все время умоляла, чтобы я не спрашивала про оперу на первом же свидании. Я старалась — крепилась изо всех сил, но потом, особенно после глотка шампанского, или если красивый закат там, или если мальчик был очень уж мне мил, меня прорывало, и я начинала делиться, какое изысканнейшее действо — опера. Вот представьте, говорила я молодому человеку, героя убивают, так? Мальчик послушно кивал: так. Уже выстрелили в него из старинного ружья — ба-бах! — так? Мальчик опять опасливо кивал. А он, этот герой убиенный, стоит и поет, и поет, и поет отчаянно… Ну потом уже, конечно, падает. Но слушатель переполняется наслаждением. И от красоты музыки, и от силы голоса нежного, и от звука дивного, совершенного последнего затихающего «а-аа-а-а…».

Мальчики обычно после такого представления быстро давали деру, один за другим… И даже моя миловидность не помогала… Так что, может, моя подруга Светка была частично права, что я чокнулась на почве любви к опере.

Но однажды на бабочку поймался мальчик Саша Бирадзе, рыжий и очень застенчивый… И после вопроса «Что-вы-делаете-сегодня-вечером?» Саша вдруг робко спросил:

— А любите ли вы оперу?

— Я согласна! — немедленно выкрикнула я, чем очень смутила Сашу.

Он осторожно добавил:

— Я сам вообще-то оперу — не очень, но вот моя мама… Она…

Сашкина мама, как оказалось, пела в том самом самодеятельном, но знаменитом народном оперном театре во Дворце культуры текстильщиков. Давали премьеру «Мазепы» Чайковского. Сашкина мама должна была петь партию мамы. То есть партию матери пела Сашина матерь… Ой, то есть… Ну, словом, вы меня поняли — Сашина мама по имени Любовь Бирадзе пела партию Любови Кочубей, супруги Кочубея.

Кто там в чем был виноват, кто кого там завоевывал с политической точки зрения, — это вы меня не спрашивайте. Мне всех было жалко — потому что все они были просто люди со своими любовями, бедами, слезами, слабостями… Передрались как дураки какие-то, натворили бед по недомыслию и наподставляли друг друга как только могли. И непонятно ради чего… Нет, понятно — эти мужские амбиции, кто главнее, кто важнее… А там сверху всех Петр Первый был, тоже не сахар человек. Конечно, новатор и все такое, но нагородил!.. Ой, оставьте — политика… Какая политика?! Просто все они, эти мужчины, все без исключения, хотели сами ходить по красным дорожкам навстречу послам иностранных держав, махать приветственно рукой с коня, говорить «мой народ, моя нация», а не стоять в сторонке за чьим-то могущественным плечом, скинув униженно шапку долой. А Мазепа ведь к тому же у Кочубея дочку отобрал… И там вообще не разберешь — то любит ее без памяти, то вдруг куда-то ушел. Ну как все мужчины, словом. Сначала жить без тебя не может, а потом рыбалка, сауна, охота, друзья… А она сидит одна-одинешенька, в окно смотрит, ждет. Так и с Мазепой. А что, он же обычный мужик был. Ну гетман. А что, гетман не человек, что ли?.. Словом, все как всегда со времен Трои — обвинили, конечно, во всем женщину. Они, эти мужчины, странные существа, почему-то уверены, что будут жить вечно, и совсем не думают, что вот-вот, уже и о душе надо поразмышлять. А тут будильник — дзын! — пришла пора… Вот вкратце, если вы поняли, примерно об этом опера.

К началу мы с Сашкой приехали прямо из университета, и я неосмотрительно сдала в гардероб свою сумку с учебниками и конспектами, где у меня еще лежал и носовой платок. Ну так случилось, потом я об этом очень пожалела, но было поздно. Мы выпили в буфете чаю с булочками и уселись в зале. Лукавая бабулька подплыла к нам и радостно предложила молодому человеку взять девочке программку… Сашка взял.

Ой, ребята… Сначала было очень смешно… Как эти вот, вправду сказать, восхитительные певцы, все, ну все, с фамилиями Ушаков, Сынжерян, Капустина, Розенбойм, Штурм, Тененбаум, Бирадзе, указанные в программке, как они в вышитых сорочках сурово заголосили:

— Москаль проклятый, двинься только,

Мы на горох смолотим вас…

Тененбаум и Бирадзе: «Москаль проклятый…» А? Как вам вообще? А? Н-да… Текстик еще тот, спасибо Александру Сергеевичу.

Там, как оказалось, еще пели мои знакомые мальчики из музучилища. Они пели партии сердюков. Это у них там было что-то навроде охраны или ОМОНа. Но назывались — сердюки. В красных шароварах, с саблями и в таких шапках с красными хвостами — не знаю, как они называются.

Эти мальчики — Гриша Постельник, Илья Шапочник и Саша Потируха — три другаскрипача… Я с ними познакомилась прошлой весной, когда наш факультет и струнный отдел музучилища бегали кросс в парке Шиллера… Эти трое такие стояли худенькие, жалкие, с тощими бледными жидкими ножками в своих спортивных трусищах бесформенных, и жалобно справлялись у тренера, куда надо бежать, как быстро и зачем… И на вопрос, как будут ставить зачет, на время или кто первый прибежит — тому поставят, тренер Лебедев, сам довольно неспортивный какой-то, кстати, как застоялый конь, со скрипящими и стреляющими коленями, оглядел горе-спринтеров и ответил язвительно:

— Кто дойдет, тому зачет.

И махнул флажком.

И мы пошли. Доходить. С нами двинулась еще парочка доходяг с нашего иняза и две пышные виолончелистки. Мы долго доходили этот кросс, потому что трасса была длинная, парк — красивый, заросший и тенистый, на улице стоял май, а мы знакомились, болтали обо всем, шли не спеша и пели «Аллилуйю» Моцарта и колыбельную из «Порги и Бесс» Гершвина. И пришли, когда наши преподаватели уже хотели вызывать милицию с собаками, чтобы нас искать. Зачет нам не поставили.

Так вот, эти трое моих друзей по несчастью в парке Шиллера грозно рявкали со сцены Дворца культуры текстильщиков:

— Клянемся мы казацкой нашей честью,

клянемся мы казацкой нашей саблей…

И очень хорошо пели. Клянусь казацкой своей честью — они все очень хорошо пели. Они пели так, что я даже забыла про их неспортивные коленочки, как у кузнечиков, и узкие плечи…

И вот еще… Знаете, я им вдруг, неожиданно даже для самой себя, поверила… Буквально сразу во все поверила… С самого первого звука. Конечно, не было богатых декораций, а всего лишь какие-то робкие символические намеки. Не было огромного хора и живых коней, как в больших театрах, не было богатых костюмов, не было оркестра, а всего лишь два рояля. Но те два пианиста играли искусно, внимательно и очень чутко. А главное — певцы, приглашенные из оперы. Они так пели, что мы все, кто их слушал, напрочь забыли, что это фармацевты, учителя, врачи, ученые, студенты…

На роль самого Мазепы пригласили заслуженного артиста Украины Семена Шкургана. Кто не слышал о Шкурганах, отце и сыне, это ваша беда — рыдайте в рукав, ничем не могу помочь, поскольку оба они сейчас в Варшаве. Сын поет заглавные партии и гастролирует по всему миру, а отец, тот самый Семен Шкурган, который почитал за честь петь в оперном самодеятельном театре Дворца культуры текстильщиков, преподает в Варшавской музыкальной академии. К слову, — так меня это смущает, — держава наша могучая почему-то не может обеспечить достойную жизнь для великих оперных, балетных, пианистов, скрипачей… Поэтому символ, по которому узнают страну, как, например, Кабалье в Испании или Каррерас в Италии, это не Шкурганы, отец и сын, а сомнительная певица в блестящем халате со звездой на голове, с маленьким скрипучим мальчишеским голосом, непристойным юморком, сопровождаемая повсюду сельской мамой-старушкой откуда-то с Сумщины, старушки конфузливой и в пальто в любое время года.

Ох, как же мне повезло в тот раз! Как повезло!

Недаром говорят: музыка — льется… Когда вышел Семен Шкурган, упование и награда нашего великого старинного города Черновцы, Семен Шкурган, когда он стремительно и величественно вышел, наполненный звуком, то баритоном своим густым, чарующим просто залил, затопил весь зал. Мелко трепетали подвески на старинной люстре, дрожал и плыл воздух, сотрясались стекла в окнах. Вот куда надо было учителю моему, Владимиру Ивановичу, и жене его, красавице Веронике, принести пару десятков хрустальных изделий из своего серванта для полного эффекта. С каким ослепительным звоном они бы полопались в мелкие брызги от восторга и упоения!

Ой, бесполезно… Разве можно описать, как он пел… Разве можно… Как он пел!!!

— Тиха украинская ночь,

— пел Мазепа, утомленный, пожилой и нестерпимо прекрасный, —

прозрачно небо, звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь

не хочет воздух. Чуть трепещут

сребристых тополей листы.

А потом, ребята, наступило «вааще», как сказала одна прелестная девушка, изящная, утонченная, очень красивая, разглядывая восхитительную акварель в выставочном зале. Она взглянула на меня огромными глубокими очами, полными слез, сглотнула взволнованно, прижала руки к груди, помотала головой, сжав плотно губы, и вдруг выдохнула: «Ну капец вааще, да?»

Так вот, это был реальный капец вааще… Вааще. Подлинный вааще.

Сашкина мама, та самая Люба Бирадзе-Кочубей пела дуэтом со своей дочкой Марией. И я поняла, почему все профессиональные оперные из нашей филармонии, из Киевского и Львовского оперных театров с удовольствием приезжают петь в черновицкий Дворец текстильщиков:

— Спаси отца!

Бежим!

Скорей!

Ой, вот тут я уже совсем не выдержала — и безутешно расплакалась… просто навзрыд… А платка у меня не оказалось совсем. А был только случайный троллейбусный талон в кармане юбки. И этим талоном, обливаясь слезами, я вытирала нос и потекшую тушь на ресницах… И дедушка какой-то, рядом сидевший, впоследствии оказавшийся Сашкиным дедушкой, свекром Любови Кочубей-Бирадзе, протянул мне клетчатый платок и разрыдался со мной… И мы с ним дружно ревели в противоположные углы платка, не стесняясь… Это невозможно было выдержать.

После долгих аплодисментов Сашка привел меня к своей маме в гримерную. Любовь Бирадзе еще в костюме, в своей вышитой сорочке сидела, подперев ладонями лицо, уставившись на себя в зеркало, и тихо плакала. И я опять разревелась от всей души. И Любовь вскочила нам навстречу и растроганно меня обняла. Я обняла ее тоже и за ее плечом, вдруг подняв голову, случайно увидела, как дедушка Бирадзе, с которым мы делили в зрительном зале один носовой платок, одобрительно и ликующе показывал Сашке поднятые кверху большие пальцы, мол, внучок, вечер — люкс, опера — люкс, твоя мама — люкс, твоя девочка — люкс, жизнь — люкс!

К слову, все время, пока шла опера, Сашка ерзал и скучал. Краем глаза я видела, как он сползал с кресла, укладывая голову на спинку, разглядывал люстру, как он вертел головой, рассматривая других зрителей, как он отчаянно зевал и боролся с дремотой… Словом, прямо там я поняла, что, несмотря на его прекрасную гениальную маму Любовь Бирадзе и моего сотоварища по носовому платку дедушку Бирадзе, нам с Сашкой совсем не по пути. И когда он вызвался меня проводить, я ему так и сказала:

— Александр! Нам совсем не по пути. Не по пути… — и тут же добавила: — А можно, я приду к вам… как-нибудь… в гости? Ну то есть не к тебе, — тут же спохватилась я, — а к твоей маме… И к твоему дедушке…

— Нельзя! — гордо и обиженно ответил Сашка и добавил: — Раз так!

Ну вот… Пару раз я заходила в университетскую библиотеку, где работала Любовь Бирадзе, чтобы завести с ней разговор об опере. Но она там всегда была занята, делала вид, что меня совсем не узнала, и потом, она ведь не пела в библиотеке, как знакомая моя женщина-провизор, а, наоборот, говорила строгим бесцветным голосом. И трудно было поверить, что она тогда в Доме культуры текстильщиков, блистательная и страстная, могла вызвать такое неподдельное волнение всего зала, ну, конечно, кроме своего дитятки Сашки:

— Где ты, мое дитятко,

дитятко любимое?

Ты зачем покинула

гнездышко родимое?

В когти злому коршуну

волей отдалася ты,

мать, отца одних оставила,

горем и бесчестием

обездолила ты навек их!

Вот и все… Дом культуры текстильщиков потом закрыли, и там обосновался Дом политпросвещения. Текстильщикам, наверное, опера была не нужна… А политически грамотными обязаны были быть все… В то время.

Я уехала… Потом вообще все изменилось… Слышала, что Бирадзе, вся семья во главе с дедушкой, уехали сначала в Израиль, потом в Канаду.

Лица их почти совсем стерлись из моей памяти, но я хорошо помню ее, Любови, голос, ее восхитительное меццо-сопрано. И если бы вдруг когда-нибудь судьба опять свела нас, я непременно узнала бы ее по голосу, конечно, только в том случае, если бы она пела. Потому что, сколько я потом смотрела и слушала оперу в исполнении лучших оперных мира — в белых шарфах и смокингах, в бархатных нарядах и роскошных кринолинах, с участием гигантских симфонических оркестров, — такой искренности и чистоты звука я не слышала никогда. И никогда больше так открыто, неподдельно и абсолютно не контролируя себя и свои эмоции, не сопереживала.

А бабочка? Та самая! Она куда-то делась… То ли я ее потеряла… То ли кто-то ее тихонько стянул с моего рукава где-то в троллейбусе или автобусе… А может, она сама улетела… Все-таки потом началась осень.

«Твой лик печальный бел и светел…»

Зи-ма учился в Щукинском и сдавал дипломный спектакль. Таких актеров, которые нужны были ему — не обученные декламировать и представлять, а красивые, смешные, обаятельные, чтоб гибкое мышление, легкая пластика и сочный голос, — не хватало. Словом, задача сложная. И если женщин в его театре было достаточно, даже с лихвой, благодаря романтической внешности самого режиссера, то мужчины были дефицитом.

И вот, когда в мебельном цеху он с художником уже заказывал декорации, ему встретился Паата.

Почему Паата, травматолог, врач-спасатель, оказался у нас? Почему он встретился Зи-ме в мебельном цеху?

Недаром говорил Боря Гадай, птица-грузин из пьесы Резо Габриадзе: «Эх, пропадем мы, грузины, среди крашеных блондинок…» И правда — эх. Грузин — скала… А вот женщины — грузинская традиционная национальная слабость… Поэтому Паата как-то ослаб и поддался. Словом, втрескался страшно в нашу местную красавицу Галю. Она там в Грузии на лыжах спускалась с горы и упала. Она упала, а Паата погиб. Вот смотрите, Галя подвернула ногу там, на лыжном курорте, так? Врач обычный что должен был записать в Галином анамнезе? Там, нога, связки — то да се… И общий вид больного: «Кожные покровы бледные…» Так?

А Паата мало что везде писал не слово «конечность» или «ступня», а «ножка», так еще и зафиксировал в Галиной карточке: «Твой лик печальный бел и светел…»

Но Гале некогда было обращать внимание на грузинских поэтов, она спешила домой. Поэтому, как только смогла ходить, тут же и уехала, не обратив внимания на влюбленного героя-спасателя… И Паата ломанулся за ней следом, благо у нее в карточке был адрес.

Так он что придумал, этот Паата! Приехал к нам, так? Покрутился, изучил обстановку.

Сначала планировал медленно и важно ходить мимо Галиных окон, чтоб она из окна его увидела и страшно удивилась:

«Э! Мама, иди посмотри! Так это же Паата, мой знакомый врач-спасатель, когда я на лыжах падала с горы, а он меня из сугроба выкапывал!!!»

Галя, к слову, тогда, чтобы вы знали, жила на втором этаже. Так вот, Паата собирался фланировать мимо ее окон на ходулях, делая вид, что просто так приехал отдохнуть и прогуливается туда-сюда, чтоб у Гали, ее мамы и сестры речь временно отняло от неожиданности. Вот вдруг в окне проплывает фигура Пааты… И он даже головы не повернет на их изумленные физиономии… Шагает, курит, гуляет, скучает… Такой ладный, поджарый… Мол, а что, нельзя, что ли? Где я хочу, такой красивый, там и разгуливаю…

Для чего это все? Эффект неожиданности, понимаете, да? А потом быстро приедет мама Пааты, брат Пааты Важа и жена брата Пааты Марина. И куда Гале деться тогда… Учитывая, что все они мало что врачи, так еще и поют, как ангелы. А в грузинской музыке много воздуха, она держит тебя на поверхности, не дает утонуть, а, наоборот, с каждым тактом поднимает тебя все выше и выше… И дальше дело техники.

И когда Паата уже заказывал ходули — правильно, в мебельном цеху, — там познакомился с Зигмундом. Зигмунд, с бородой, трубкой и в черном свитере, эффектный, такой красивый, почти как грузин, хитростью подружился с Паатой, потому что такого пригожего актера нельзя было упустить. И Паата увлекся этой замечательной идеей вскружить голову девушке Гале не только трюками на ходулях, но и произвести хорошее впечатление через искусство. А ходули могли и подождать до следующего решительного шага. И Паата, как дефицитный актер на первых ролях, стал качать свои права.

— Интриганы вы! — кричал Паата. — Вы все хотите играть наших. А Паата должен играть фашистского старосту Стецюка, да?! Я что, дурак совсем, да? Паата что, себе враг? Паата что, своей маме враг?! Моя мама, знаете кто?! Она в молодости танцевала в Доме культуры города Риони прекрасный танец, моя мама. На все праздники танцевала моя мама! Танцевала-танцевала, прыгала-прыгала, кружиласькружилась, демонстрировала в танце любовь и уважение к партии, а в конце танца моя мама с длинными косами, молодая такая, гибкая и прекрасная, из большой вазы доставала портреты Сталина и Мао Цзэдуна и поднимала высоко вверх двумя руками! А вы хотите, чтобы Паата, потомственный грузинский и немножко китайский патриот, играл классово чуждую его семье роль эсэсовского прихвостня — старосту в кожухе, с повязкой на руке и в кепке на голове?!

Конечно, Паата хотел играть только хороших, потому что мама приедет специально. И брат Важа приедет. И жена брата красавица Марина. Потом что?! Будут рассказывать дома соседям, что Паата играл фашиста. И соседи к его приезду выставят в чердачном окне пулемет, недолго разбираясь.

— Не буду играть фашистского старосту. Тогда я ухожу, Зигман, ухожу!

— А что ты хочешь, Паата?! Это же театр. Такая пьеса. Про войну, Паата. Надо, Паата.

Паата схватился за голову и завыл:

— Маму мою пригласил! Брата Важу пригласил! Марина — жена брата приедет! Мою девушку сватать приедет! Ножика сейчас нет, тебя зарезать, коварный Зигман!!! Пистолета нет, тебя застрелить! Слов плохих нет, тебя оскорбить! Заманил меня холоднокровно, а сам меня фашистским старостой делает! У нас в роду никогда старост не было! Меня даже в школе хотели старостой выбрать — так я отказался! Я хочу играть раненого героя. Чтобы сдержанно стонать. Чтоб лицо мое прекрасное искривило страданием!!! Чтоб моя девушка пришла в театр и видела, какой я сильный и мужественный!!! Чтоб она обливалась слезами и гордилась! Что попала под мое обаяние через мой образ храбреца и силача! Сережки ей подарю, моей красавице, купил сережки моей Гале и ее маме… Скажи, возьмет ее мама из рук фашиста сережки в бархатной коробочке?! Не буду тебе выступать! Все! Пойду ходули доделывать, чтоб мимо Галиных окон гулять.

Зигмунд махнул рукой и отдал Паате роль советского партизана. Раненного… легко… но в голову.

Странно, и почему он тогда хромал? Почему Паата хромал, когда выходил на сцену, опираясь на Леньку Десяткина, тоже советского партизана? Паата, легко раненный, но в голову… Переигрывал…

Кроме того, Зигмунд весь текст отдал Леньке. У Леньки почти не было акцента. У Гришки Постельника был и у Пааты был, а у Леньки почти не было. Но Гришка очень хотел слова, а ему дали только «Это мы, партизаны». Гришка заявил, если не дадут слова, он уйдет. По примеру Пааты стал шантажировать отчаявшегося Зигмунда. Гришка очень хотел говорить много слов и петь любимую песню своего папы, песню про войну. Ну пусть не петь во весь голос, развернув грудь, как Николай Гнатюк, но хотя бы напевать. Вот так: «Ка-закии-и! Казаки-и-и! Едут-едут по Берлину наши казаки…»

Но Зигмунд сказал, что песня эта не годится, и не потому, что Гришка не казак, а потому, что песня эта отражает взятие Берлина, а в пьесе, которую ставил Зигмунд, до Берлина было еще ох как далеко.

Кстати, этот казак Гришка и жена его Ада потом-таки уехали в Германию… Обиделись на все окончательно и уехали. Катались по Берлину… наши казаки…

Но это было потом. А тогда все были увлечены, готовились к премьере.

Паате дали в спектакле петь под гитару и парочку реплик, где, как считал Зигмунд, не будет очень слышно акцент Пааты.

Короче, хата такая украинская… Там крестьянка Валентина, вдова лесника, пышная и шикарная… Почему она губы накрасила, простая лесничиха времен Великой Отечественной войны, почему глаза подвела, как Майя Кристалинская… И никто не успел ее поймать в кулисах, щеки и губы оттереть. Так и вышла со старинным утюгом в руке, мотала им, мотала… Мать Пааты, та самая, которая в молодости танцевала танец лояльности к коммунистической партии, осведомленная целиком о содержании пьесы, сообщила соседям по зрительному залу, Гале, Галиной сестре и Галиной маме:

— Это вдова лесника, она охлаждает утюг… — Мы видим, — вежливо ответила Галина мама. Она очень настороженно относилась к попыткам Пааты наладить отношения. Она предупреждала Галю, что у грузина, конечно, большое, горячее, но очень вместительное сердце, что в него помещается много девушек с печальными белыми светлыми лицами.

Вдруг стук.

— Хто там? — кокетливо поинтересовалась простая крестьянка Валентина, вдова лесника, с утюгом.

— Гэта мы… — громким, но интимным шепотом из-за кулис сообщил Ленька Десяткин.

— Мы! Партизане… — уточнил Гришка Постельник, партизан, раненный в ногу.

— А вы хто, русские? — забеспокоилась Валентина, приставив ладошку козырьком ко лбу, как будто в поле, глядя в кулисы.

— Ну канешна русскии, — с жаром нетерпеливо подтвердил Гришка Постельник.

— С’авецкии! — деловито уточнил Паата.

— А-а-а… — задумчиво протянула простая, нарумяненная, с подведенными глазами крестьянка Валентина с утюгом. — Ну тогда входите.

И эта подозрительная тройка русских партизан практически выпала в обнимку из-за кулис на сцену. Они дружно вывалились, бережно поддерживая друг друга, вот тут-то Паата с перевязанной головой и захромал для пущей, видимо, важности, опираясь могучей рукой горного врача-спасателя о плечо хрупкого фотографа Ленечки Десяткина. С другой стороны, как сиамский близнец, к Леньке приклеился Гришка Постельник, раненный непонятно во что. Втроем они бойко подскакивали, несколькими ногами сплетясь навечно, и допрыгали до лавки, покрытой домотканой дорожкой…

Там дальше по сюжету было так: по замыслу драматурга, раненые солдаты ждут грузовик, который должен за ними приехать в лес, забрать их в тыл, кого в госпиталь, а кого дальше на фронт. Но грузовика все нет, а фашисты наступают и наступают. И уже слышно канонаду, взрывы, фашистские «мессершмитты», а конкретно слышно, как Зигмунд в кулисах остервенело молотит палкой по старому письменному столу, на котором лежит кусок жести.

Паата и его друзья все это мужественно терпят, хотя сам Паата уже нет-нет да и бросает ненавидящие взгляды в кулисы, где, не на шутку увлекшись, резвится со своей палкой Зигмунд. Фашистского наймыта Стецюка играл безотказный могучий Федя Чупак. И когда он, мрачный и заторможенный, медленно вошел на сцену, Паата вдруг услышал нежный Галин вздох:

— А-а-а-ах!!!

Паата хищно зыркнул в зал: еще этого не хватало, чтоб его Галя восклицала: «А-а-а-ах!!!» при виде какого-то полицая Феди Чупака.

— За Родину!!! — крикнул Паата. — За Галю!!!

И, поправ весь текст, весь сюжет, кинулся на Федю. Его раненые собратья, не растерявшись, рванули следом… Потасовка случилась нешуточная. Из зрительного зала на сцену полезли друзья Чупака. К советским партизанам присоединились ветераны войны, которых пригласили на спектакль, потом брат Пааты Важа, горячий человек, и Галин папа… Зал восторженно ревел. Мама Пааты кричала из зала:

— Вперед, сынок! Надавай им как следует!

За кулисами бегал Зигмунд и в отчаянии рвал на себе кудри. Такого чудесного представления город еще не видел. Занавес дернулся и растерянно поплыл, закрывая схватку в самом разгаре…

Диплом засчитали — говорят, что это расценили как современное прочтение, как новый подход, когда в действие активно вовлекается зритель.

Галя, конечно, согласилась выйти замуж за героя-спасателя Паату. Тем более что он первым бросился на фашистского старосту.

А Зигмунда пригласили работать в наш областной музыкально-драматический театр имени Ольги Кобылянской, но что-то у него там не сложилось. Потом он уехал в Израиль, а там сейчас война, не театральная совсем. Настоящая война.

Кстати, Паата и Галя — тоже там. Их сын, парамедик, работает в госпитале.

Посадил дед репку…

Все мы родом из «Репки». Кто не участвовал в постановке «Репки» в первом-втором классе средней школы? Есть такие? Бросьте! Киньте в меня! Не верю. Если не участвовали, значит, мечтали.

Как хорошо я помню «Репку» моего детства! В назначенный предновогодний день в зале на утреннике собирались мыши, кошки и собаки, бабки в платках, внучки с косками и в зеленых сарафанах, дедки с бородами из мочалки и желтые пузатые репки, которых держали в углах до выступления, чтоб их не помяли. И ведь новогодние утренники в этот день были не только в нашей школе…

И вот мне представилось… Если, допустим, спустя двадцать — тридцать лет собирать участников «Репок» — как собираются выпускники школ. И по категориям: например, в ресторане «Глобус» собираются дедки и бабки, в кафе «Бинго» — внучки, в банкетном зале столовой стадиона «Колос» — Жучки, в комплексе отдыха «Северная звезда» — кошки, а в отеле «Хилтон» — мыши… Не надо вопросов! Все и так ясно. Репки собираются в казино. Ну или в Куршавеле. Почему так? Вы кто? Токарь вы? Ага, все понятно. Вы в «Репке» играли Жучку. Как догадалась? Теория есть одна. Смотрите.

Вот, скажем, из репок, когда они вырастают большие-пребольшие, получаются депутаты и профсоюзные работники. Проверено.

Однажды пришла к одной такой. Сидит за своим столом репка. Основательно сидит, много лет. Вросла уже. Какую-то проблему у нее пыталась решить. Куда! Тянешь-потянешь, а вытянуть… Тут нужно не только бабку, дедку и всю домашнюю скотину звать. Тут надо тяжелую артиллерию — тридцать три богатыря, триста спартанцев… А лучше Али-Бабу и сорок разбойников. Умаялась я рядом с этой репой, ну ничем ее не проймешь. Тогда решила протестировать. Для наглядности. Спрашиваю: а который час? А она: мол, это пожалуйста, который час — это всегда пожалуйста, сейчас будет вам точное время, до секунд… И включает компьютер. А он что-то никак загрузиться не может. Тогда репка секретаршу позвала. Секретарша — какого-то юношу. Юноша Эдика кликнул. Эдик — какую-то Аленку. Аленка стала своему сыну домой звонить — он хорошо в компьютерах разбирается… Наконец вытянули репку — включили компьютер. Она обращает взор в нижний уголок монитора — и важно объявляет: «Три часа двадцать минут». И выключает компьютер. Все. А мы все вокруг нее как дураки стоим…

Я ей: «Георгина Михайловна, ничего не хочу уже, ничего, только скажите, а вы в «Репке» кого играли? Ну, когда в школе учились в первом классе? Кого? Не репку ли?» Она: «Ну да!»

А я так и знала! Ну конечно, слов учить не надо, сиди себе, жди, когда всех позовут и тебя вытянут. Из репок такие и выходят.

Да. Из дедок и бабок хорошие люди получаются, надежные, справедливые. Кто деда играл, тот хороший семьянин. Идеальный семьянин. Сорочка вышитая. На баяне играет. Подсолнухи вдоль забора растут. Дедка — это когда-то председатель колхоза-миллионера. Или даже начальник узловой железнодорожной станции, директор клуба, президент… да нет, банка какого-нибудь. Фабрики небольшие дедки открывают, заводики, фермы… Молодцы они, дедки.

А девочки-бабки — они обычно склонные к полноте, поэтому добрые и хлопотливые. Эти становятся хорошими поварихами, медсестрами — хоть к ране прикладывай, такие… Библиотекари еще, уютные, спокойные… Люблю людей этих, которые из бабок.

Внучки — учительницы начальных классов с обиженными личиками, хорошенькие секретарши некрупных руководителей, бывает, актрисы, которые в сериалах играют. Обычно обманутых девушек из провинции, которые приезжают в большой город и вдруг память теряют. И невинность. Это внучки, да.

Из Жучек — работяги, просто работяги, где бы ни трудились. Токари высококлассные, строители, землеробы, спортсмены… Футболисты из Жучек о-го-го какие получаются. Но Жучки — они без особой харизмы. Без харизмы. Инициативы у Жучек, выдумки, фантазии и еще чего-то там маловато. Ему сказали — он сделал, поднял, накосил, перенес, ударил, забил, выстрелил. Не сказали — сидит, ждет, когда кошка придет, подскажет.

Кошки… Загадочные… Кошки — всякие, разные. Кошки — они сами по себе. Но настоящие женщины. Где бы и кем — женщина она, женщина. Ну вы понимаете, да. Есть гламурррррные, есть даже умненькие, а дурррочки, так они вообще самые прррелестные. Даже есть талантливые. Дикторы телевидения. Журналистки с сигаретками. Риелторы…

Дальше. Мышки… Вот это вот отдельная статья. Ох эти мышки! Эти всюду пролезут и свое оторвут или отгрызут. При этом хвостиком махнут, все покатится в никуда, все побьют и за собой пустыню оставят. Из мышей получаются маленькие уверенные дамочки. С крепкими ногами. Мышь, которая уверена, что если бы не она, мышь, то фиг нам этот овощ выдернуть, а потом и кушать его, этот сомнительный национальный деликатес. И она, мышь, еще научит и дедку, и бабку, и внучку, и собаку с кошкой, и весь свой народ, как правильно продукты питания из земли выдергивать, потому что никто не умеет, никто не знает, как правильно. Все неправильно, все несправедливо! Одна она, мышь, наше все! При этом ей наша пресная терпкая репка и даром не нужна… Она сыру поест. В Швейцарии. Ей бы только хвостиком помахать. Хвостиком. И чтоб все-все видели. Вот это мышки. В рюшках и бусах…

Такая вот простая, но удивительная сказка «Репка».

Ну? А вы кого в «Репке» играли?

ТЕАТР АБСУРДА

Кто?

Старинный у нас в Черновцах железнодорожный вокзал. Еще времен Австро-Венгрии.

Такой еще недавно был величественный, торжественный и очень нарядный. Еще лет двадцать — двадцать пять назад, когда я была студенткой и отправлялась путешествовать или встречала на нашем вокзале гостей. Из большого сетчатого кованного кружевами круга посредине зала в холодное время года всегда дул горячий воздух. Красивая плитка на полу. В окошке информации сидели кокетливые юные девушки в фасонистой форме. И никакой суеты. Кожаные чемоданы. Гости со всех концов света. Ресторан, где была одна из лучших кухонь в городе. Все столики по вечерам были заняты. А из маленького уютного буфета всегда пахло ванилью и кофе. Потому что звание «маленький Париж» наш город старался оправдывать.

Приехали вчера на вокзал встречать мою сестру.

Холодно-холодно. Грязно. Мокрые черные разводы на полу. Дурно, очень дурно пахнет. Гулко, запущенно, пусто. По залу бродят две страшные бездомные пьяные женщины с ветхими клетчатыми баулами. В углу прямо на цементом полу дрожат щенки. Дверь в помещение, где раньше был ресторан, заколочена большими гвоздями. Вместо чистого теплого буфета со свежей выпечкой в зале стоят два кофейных автомата, вокруг которых набросаны смятые пластиковые стаканы. Залы ожиданий закрыты. На единственном деревянном старом сиденье спит кто-то, видимо, из компании тех несчастных двух с баулами.

Но над всеми выходами — в город, к перрону и прочими дверями — на круглых карнизах неожиданно висят кремовые короткие, присобранные воланами драпировки! Такие нелепые, отделанные кистями и помпонами, более уместные в будуаре какой-нибудь кокотки конца XIX века, нежели в гибнущем на глазах здании Черновицкого вокзала.

Нет, я хочу знать, кто?! Кто это сделал? Нет, не кто отключил еще австрийский, добротный и надежный как вечный двигатель воздуходув из-под пола.

Нет, не кто закрыл прекрасный уютный ресторан и милый буфет, а также аптечный и книжный киоски.

И не кто отменил уборку зала и раздавил, уничтожил ту праздничную атмосферу, несколько столетий царившую на нашем красивом, как старинный замок, Черновицком железнодорожном вокзале.

Меня интересует только, кто придумал и повесил эти жуткие ламбрекены? Кто?!

Ключи

Последние две недели только и делаем, что ищем. Сначала потерялся ключ от квартиры. Не нашли. Поменяли замок. Потом я куда-то задевала ключ от почтового ящика. Опять не нашли. Поменяли замок. Вскоре исчез ключ от подвального помещения, где у нас хранятся всякие вкусные заготовки на зиму, овощи, яблоки, морковка. Лыжи. Нет ключа. Как в воду канул. Искали всей семьей. Подключили гостей, соседей… Даже прибегли к черной магии: перевернули стакан, ключа не было. Покрутили блюдце и вызвали Пушкина. Пушкин, по-видимому, тоже не знал, где ключ. Поэтому и не ответил.

Мама отдала приказ:

— Хватит глупостей. Ищите-ищите!

И поскольку семья подозревала в пропажах именно меня, я добавила к маминому приказу: — Ищите в самых неожиданных местах. Я себя знаю!

Искали. В вечерних сумочках, в косметичках, в шкатулке с жемчужным ожерельем, в баночках со специями, в шкафу для праздничной посуды, в обувном шкафу… Не нашли. Привычно поменяли замок.

Все это время мы бегали прямо в тапочках в один и тот же магазин по соседству. Покупать замки. Когда смущенно и виновато прибежали в третий раз, Гена, хозяин магазина, даже не удивился, не ухмыльнулся, наоборот, радушно встретил и даже подарил нам скидочную карточку. Как постоянным клиентам.

— Гена, — говорю, — ты вот, наверное, думаешь, что мы — семья идиотов, да? Все время замки у тебя покупаем, да? Бегаем к тебе в тапочках, да? — Та неее… — спокойно ответил Гена, — так бывает. Обычно ключи теряются кучно…

— Это как? — не поняла я.

— Ну стаей.

— Аааа…

— Ну и потом, — Гена пожал плечами, — мне же выгодно…

А ну догадайтесь, кого мы теперь подозреваем?

Снегурочка

Девочка Аурелия хвастается:

— Была Снегурочкой в нашем лицее на всех новогодних утренниках и вечерах. Восемь раз была Снегурочкой!

Мы удивились. Восемь раз, надо же!

— Это еще что, — продолжает Аурелия. — Вот в Тарасовке!.. Там было вообще одиннадцать разных Снегурочек! На каждом утреннике — новая.

(Представляю себе. Дед Мороз — один. А Снегурочка каждый раз другая. Он, наверное, прямо обалдел от такого гарема. Утренники-то один за другим, одни дети уходят, другие приходят. А к нему — ррраз! — и новая Снегурочка на коленочки присаживается. И одна лучше другой.)

— О, это очень престижно — Снегурочкой быть, — со знанием дела говорит Аурелия. — А в Тарасовке же люди очень богатые живут. Они еще летом большие деньги дают, чтобы их дочку на Снегурочку взяли.

— Ну вооот, — закручинилась дочь моя красавица Линочка, — а я все Баба-яга да Баба-яга… — Это потому что бесплатно, — сочувствует Аурелия.

— Почему бесплатно? Мне платили, — ответила Линочка.

Фотография

Пришла в студию сфотографироваться на журналистское удостоверение. Парень суетится, то так мою голову повернет, то эдак. Наконец сфотографировал. С сожалением расстается и напоследок говорит:

— Я тебе могу и красивый художественный портрет сделать. Любой. Хочешь — фасом, хочешь — профилью…

Принцы и нищие

Пришли в турагентство заказывать тур куда-нибудь к морю. Выбираем, советуемся. Она нам заговорщицки, но мечтательно:

— Вот в Киеве — клубные поездки. Там по-настоящему люди богатые. А у нас — беднота. Подумаешь, Египет, подумаешь, Турция… Болгария еще. Тьфу! Одни понты. Вот в Киеве — там да, там богатые, там едут, там — дааа…

Больше в это агентство мы ни ногой.

Кам ту май будуар

Она — учитель английского языка. Незамутненная личность. Еще десяток лет тому назад, студенткой заочного отделения иняза, переводила с английского название повести Марка нашего Твена как «Том Сойер и финская черника». Не поверила я ушам своим, а — да! Именно так. Еще жаловалась, что в словаре никак не могла найти значение слова «huckleberry», поэтому перевела его приблизительно. Близко, так сказать, по значению. Ничего? — заглядывала она мне в глаза.

А сейчас Она преподает английский. В школе. Слово the guitar («Гитарр, гитаррр, гитаррр! Кам ту май будуаррр!) прочла и перевела в четвертом классе как гвайтер. И сообщила, что есть такая спортивная игра. Молодец, да? Типа Клуб веселых и находчивых…

А вот похуже: снизила ребенку отметку за произношение. Девочка прочла Джизис Крайст, а Она ей — Крист. Девочка: нет, Крайст! Садись, плохо подготовилась! — разгневалась Она.

Девочка была умненькая и настойчивая. Тут же посмотрела в словарь в конце этого же учебника, говорит: нет, Крайст!

Она: Ну хорошо, в некоторых случаях Крайст, в некоторых Крист.

Девочка не спросила, в каких случаях Крист. Девочка Ее просто пожалела.

Недавно Она получила звание учителя-методиста. В интервью газете беззастенчиво сообщила, что не собирается останавливаться на достигнутом и планирует делать карьеру.

Дали будэ.

Гитарр-гитаррр-гитарррр, кам ту май будуарррр…

1974 год

В Одессе на пляже познакомились с мальчиком. Красавец, курсант мореходного училища.

Вечером он позвонил, как условились, но меня не было дома, дед снял трубку, мальчик извинился и продиктовал свой номер телефона.

Мой дедушка говорит:

— Тут тебе твой новый знакомый звонил, вот его номер: 22–3–62. Но я бы тебе не рекомендовал ему звонить.

— Почему? — спрашиваю.

— Ты знаешь, как он назвал цифры номера?

— Как?

— Двадцать два — три — шестьдесят две!

— Ну и что?

— Как ну и что? Как ну и что?!

Дед мне так и не ответил, как ну и что. Зато мой дядя, папин младший брат, в ту пору студент, сообщил мне под большим секретом, что три шестьдесят две, то есть три рубля шестьдесят две копейки — это цена бутылки водки.

Вопросы к выступающему

Боже мой, какая же я древняя! Всплыл вдруг откуда-то из обветшавшего уголка моей памяти тот год, когда я после университета работала старшей пионервожатой в Черновицкой средней школе номер N. Носила пионерский галстук, и завуч несколько раз мне делала замечания при детях и один раз даже на профсоюзном собрании, чтобы я не ходила в школу в вельветовых джинсах, потому что я позорю народное образование. Сама завучиха ходила в толстенной юбке, из-за постоянной эксплуатации принявшей форму завучихиной анатомии, и рейтузах с вытянутыми коленями, чем не позорила народное образование, как я, а, наоборот, славила и возносила его аж до небес.

И вот однажды мне поручили подготовиться к педсовету по теме интеллектуальных игр для школьников переходного возраста. Ох, как же я готовилась — притащила на педсовет собранные по разным библиотекам и друзьям всякие игры, даже собиралась провести одну из них с учителями. Но как только начался педсовет, все они тут же склонились над тетрадями, журналами, планами. И никто-никто меня не слушал. И прервали меня уже на третьей минуте: «Спасибо. Есть вопросы к выступающему?» Вопросов к выступающему не было. И я прошла к своему месту и села удрученная, но решила: ладно-ладно, я вам покажу. И показала. Через какое-то время, наверное месяца через два или три, мне опять поручили выступить на педсовете по теме, что-то там о развитии художественного воспитания и его какого-то там значения для… не помню. И я опять вышла к специальной, сделанной для педсоветов, небольшой трибуне, и опять все склонились над тетрадями и журналами, и тогда я, даже не переворачивая листы, стала бойко и звонко читать один и тот же лист снова и снова, пока меня не остановили: «Спасибо, есть вопросы к выступающему?» Вопросов, как всегда, не было. Но парторг школы Зинаида Степановна сказала, что у нее есть вопрос, но она его задаст позже. И она задала. Меня вызвали на партбюро школы и спросили:

— Что за шутки вы себе позволяете? Вы что, не понимаете, где вы находитесь?

И я подумала, и правда не понимаю, где я нахожусь, зачем мне это коммунистическое воспитание и «пионеры приветствуют двадцать четвертый съезд КПСС»…

Подумала. И уволилась.

Мне и сегодня иногда кажется, что временами я опять не понимаю, где я нахожусь…

Не верю!

А знаете, когда я вдруг поверила в то, что Шекспир, ну тот, актер театра «Глобус» Шакспир, никогда не писал этих восхитительных пьес — хроник, комедий — и, главное, да-да, главное, сонетов никогда не писал?

Вот я приехала в Стратфорд. Автобус с туристами останавливается в одном и том же месте — я туда дважды ездила — рядом с туристическим агентством. Чтобы туристы билетов сразу на все закупили — и в дом-музей, и в музей Шекспировского Королевского театра, и в дом Корелли Марии, которая создавала облик Стратфорда, чтобы он стал похож на тот город, в котором родился Шекспир, ну то есть Шакспир. Там сейчас шекспировский институт.

И мечтала я ужасно побывать именно там. Я-то думала сначала, вот приеду — и как затрепещет все внутри. Как задрожит. Как случится у меня в голове переворот, и начну я новую жизнь.

А вот и нет.

Там в центре города клумба, а в клумбу воткнут памятник. Воткнут — почему я так пишу, потому что вроде как это и не бюст, а драматург до талии. И глазки у него остренькие и хитрые, и носик мышастый суетливый, и букли парика гладенькие парадно-завитые, и камзол такой богатый, ну прямо королевский камзол. И весь вид этого, до талии, такой победительный, торжествующий, ну и впрямь ног под собой не чует. И разве такой вот франт и пижон с пустыми глазами и легкомысленным поведением мог написать:

Как тот актер, который, оробев,

Теряет нить давно знакомой роли,

Как тот безумец, что, впадая в гнев,

В избытке сил теряет силу воли, —

Так я молчу, не зная, что сказать,

Не оттого, что сердце охладело.

Нет, на мои уста кладет печать

Моя любовь, которой нет предела.

Какая главная фраза театра, хочу я тут спросить. Фраза-символ, начало, правда… Какая?

Правильно — НЕ ВЕРЮ!

Вот и я не поверила. И не верю до сих пор.

«Что я видел»

Моя дочь говорит мне:

— Какая же ты счастливая. Сколько всего ты видела. Горбачёва видела (видела, да, близко-преблизко, на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве), Ленина видела (ну понятно, пионеркой водили в Мавзолей), Чижика видела (джазовый пианист), опять же, стеклянную чернильницу видела, мухобойку, стиральную доску, счеты…

— Ну что ты… Ничего я не видела. Коромысло, например. Динозавров…

Э-э-эх!

В среду 2 января из подъезда вывалился, практически выпал, Михалыч. То ли сонный, то ли в похмелье, с мятой рожей, всклокоченный, как-то не по сезону одетый, мутными глазами оглядывает двор: все тает, течет, капает. — Э! — зовет меня Михалыч.

— Ну? — откликаюсь я.

— Он был?

— Кто?

— Агр… АрГАмедон! — выдыхает Михалыч. — Был.

— Выжили?

— Да.

— Все?

— Да.

— И эти? — Михалыч неопределенно машет в сторону и вверх.

— Да.

— Э-э-эх… — крякнул Михалыч и махнул рукой, — только обещают…

Глас народа

Баба Валя приходит к знакомым моим убирать. До недавнего времени она работала, как она сама говорит, техническим сотрудником в нашей Черновицкой мэрии. То есть убирала она там. Чисто, на совесть.

Моет окна и бормочет:

— Ну от, значит, наш Мыкола Хфэдоровыч, наш мэр. Бувший. Он жеж перед юбилеем города так все прыбырааал, все ремонтиииирувал — кожный куточок! И домаааа, и дороооооги, и шкооооолы, ну все. И я сама иду з работы, гордюююся! А гостив, помню, понаехало! И все «Париж, Париж». И еще… Это… Как ево… Ну шо много в нас национальностев живет себе поживает и нэ бьються друг з дружкою. Даааа. Ооот. Ну и те чиновники — шо?

— Что?

— А шо? Позавидувалы! Пришли до нас у мэрию. И гэть знялы нашего Мыколу. И даваааай туды скакать по очереди… Скочут и скочут.

— Куда? Куда… «скочут», тетя Валя?

— Та ж в кресло мэрово. То одын, то другый, то трэтий…

— И что?

— А ничо! — Тетя Валя решительно закрыла вымытое окно. — Завэлыкэ кресло то для ных! Выпа-дують!

А у нас во дворе

Маленькая Юля объясняет друзьям:

— Для женщины «бюст» — это большая грудь. Для мужчины — маленький памятник.

Он

Когда он что-нибудь рассказывает, то вроде как играет спектакль одного актера. Но очень нудный спектакль. Со мхатовскими паузами.

Да еще когда МХАТ был уже не тот. И хочется его подгонять, мол, быстрей, ну побыстрей. Это вот, допустим, ты смотришь на диске фильм и, если сюжет затянут, берешь пульт и в режиме ускоренного просмотра прогоняешь видео вперед. Мы ему говорим: ну рассказывай дальше, не тяни, зачем нам эти твои резиновые подробности. А он: нет-нет!.. Не торопите! Сейчас самое интересное будет… И снова тянет. Мы нервничаем, переглядываемся. Ну послушайте же до конца! — требует он. И тут те, кто его слушает, начинают угадывать финал. И он опять: ну не перебивайте же! Что у вас за манера перебивать! Я же рассказываю.

Я в таких случаях обычно не выдерживаю, поворачиваюсь и ухожу. У меня уже нет времени.

А однажды он рассказывал действительно очень смешной случай. И где-то в середине его монолога мне стало понятно, чем закончится сюжет. И я прямо зашлась от смеха.

А он обиделся… Ну чего это ты? Подожди!.. Сейчас же будет самое интересное!..

Зять Уткиной

Хвастливая такая, приставучая Уткина. Город маленький, встречаю ее часто. Она видит хорошо, а у меня близорукость. Она видит меня издалека. А я на нее натыкаюсь, не успеваю увернуться.

Бежит, несется Уткина навстречу или, того хуже, догоняет:

— Марууууусинькааа… А от щас тебе что-то скажу. Ох, тебе расскажу. Так я к чему веду разговор… — Так всегда она начинает.

А как же, я — хороший слушатель. Другие просто видят хорошо. Как только Уткина на горизонте, они — ходу! Я стою, слушаю. Зимой мерзну, летом плавлюсь, но слушаю, киваю. Она мне: ты вдумайся! Я вдумываюсь. Мне мама говорит:

— А ты отключись.

А я не могу, у меня синдром отличницы, я слушаю, вникаю и, самое страшное, за-поми-на-ю! Госсподи! И ведь запоминаю совершенно бесполезную информацию, кто кому кто, кто где живет и кто откуда, кто кому что сказал и кто с кем не разговаривает. Зачем мне это? Очень редко бывает, но меня спросят: а вот Суренков Василий Энэргович Уткиной кто? И я, как на экзамене, бойко, четко: «Муж двоюродной сестры ее свекрови. Выпивает, но умеренно. Живет на Челюскинцев в оранжевом доме на седьмом этаже. На пенсии, но подрабатывает в охране фабрики «Сыр в масле». Ворует, но по чуть-чуть, аккуратно. Сыр выносит в бейсболке. На голове».

И на меня люди с ужасом: — Откуууда ты все это знаешь?

И это ведь еще я Суренкова никогда в глаза не видела!

Словом, когда я испугалась, что все мои гигабайты памяти забьются информацией о знакомых и родственниках Уткиной, я посоветовалась с психологом. Тот покачал головой и научил, мол, думай о своем, бормочи в ответ свое, тихо так бормочи, отвлекай сама себя, найди повод для ссоры в конце концов.

А тут ее дочь вдруг удачно замуж вышла. Ну просто очень удачно, потому что три предыдущих зятя не выдержали. Дело в том, что Уткина немедленно после свадьбы брала у молодых ключ от квартиры и практически туда переселялась. И все время говорила. Говорилаговорила-говорила… Взор зятьев затуманивался, они закатывали глаза и теряли сначала ориентацию, потом сознание. И со временем исчезали.

Словом, вышла опять дочь Уткиной Настя замуж. И Уткина, как всегда, хвать меня за пуговицу на животе, я пячусь, она наступает, меленько так идет на меня, пуговицу не отпускает, лицо держит близко-близко, как будто сейчас искусственное дыхание мне будет делать. А мне, между прочим, вот-вот и надо будет!

Отключиться не получается. Она говорит и говорит. А мне жарко. У меня в руке тяжелый пакет с наполнителем для котов. Коты ждут. Тоже терпят. Я тут. Слушаю про Уткину дочку и про ее зятя. Силы воли не хватает оторвать организм с кофтой от пуговицы и уйти не попрощавшись. А Уткина заливается соловьем:

— …такой дисциплинированный. С работы в шесть пятнадцать, слышь. Убирает, слышь.

Пыль вытирает, картошку носит, слышь. Стиральную машину загружает, брюки сам гладит, не пьет, ест — всё…

— …к лотку приучен… — бормочу я сама себе, перекладывая тяжелый пакет с наполнителем из одной руки в другую. Вроде тихо бормочу, отвлекаю себя, как психолог велел, чтобы память, значит, не забивать. Но получилось громко.

Уткина замолкла, выпучила глаза, как будто ушам не поверила. Но, видимо, все же поверила. Громко сглотнула, гневно отутюжила меня всю сверху вниз, снизу вверх горячим, пылающим взглядом и, резко развернувшись, пошла. Теперь она от меня бегает.

Нервная работа

Сидела я на лавочке в Оксфорде… Ох, какое забавное начало! Ну вот, сидела я в условленном месте, ждала свою группу и наш автобус. Уставшая, очень голодная, на скамье сидела напротив роскошного отеля, такого древнего-древнего и такого шикарного-многозвездного, что там, наверное, даже тараканы в ливреях. Так я печально думала и жевала что-то купленное наспех в чайном киоске. В такие вот минуты, когда меня покидают силы и мужество, когда истончается корка, нарощенная за годы и годы, а изнутри проглядывает маленькая девочка, которая всегда хочет домой к маме и плакать, сам собой возникает вопрос: что я тут делаю? И поскольку я всегда отвечаю на вопросы, даже риторические, то и судьба в ответ тоже внимательно и подробно отвечает на мои.

И вот я сидела и наблюдала, как у того самого роскошного отеля останавливались богатые авто. Навстречу им стремительно выскакивали юноши в униформе. Один брал рукой в белой перчатке ключи от машины и перегонял ее куда-то, а второй складывал в стойку на колесах чемоданы и следом за гостями ввозил их в холл.

Подъехала восхитительной красоты красная спортивная открытая плоская машина, украшенная лентами, серпантином и табличкой на заднем номерном знаке «JUST MARRIED». Я и сейчас в машинах плохо разбираюсь, а тогда делила их только по цвету и форме. Из этой вот самой фантастической, удивительно нарядной машины выскочили девушка и парень, по всей видимости молодожены, отдали ключи униформистам, а сами вошли в отель. Мальчики растерялись. Они стали искать багажник, чтобы забрать багаж. А багажника в машине не было. Они совещались, несколько раз обходили машину со всех сторон, рассматривали каждый шов, наклонялись, приседали, заглядывали снизу, опять совещались и тыкали ключами в каждый замок. Багажника не было. Ребята стали нервничать. Тот, который перегонял машины, что-то стал горячо внушать тому, кто с багажной стойкой. Он показывал на часы, хватался за голову.

Тогда тот, что со стойкой, подбежал к двери и позвал важного дяденьку, похожего на адмирала. По всей видимости, швейцара. Теперь они стали искать багажник втроем. Багажник не появился. Наконец из отеля вылетел взволнованный юноша в черном костюме и галстуке, по-видимому метрдотель, или менеджер, или еще кто-то, и закричал на мальчика. Кричал-кричал, кричал-кричал. И не слушал аргументов, и не смотрел ни на ключи, ни на машину, и не верил, и не хотел ничего видеть и слышать…

И тогда мальчик, который никак не мог найти багажник в нарядной красивой машине, в сердцах бросил ключи от машины оземь, уселся с размаху на ступеньку, перед этим шваркнув изо всех сил о тротуар рядом с ключами форменную свою фуражку, и… горько-горько, по детски раскрыв рот и заслонив лицо руками в белоснежных перчатках, заплакал.

А я, ей-ей, всегда в таких случаях бегу немедленно обнимать. Любого, кто плачет. Но тут, как бывает со мной, когда небесный режиссер руководит действием и просит не затягивать финал, как раз подъехал автобус и заслонил эту драматичную сцену. Прибежали следом и мои туристы, радостные, переполненные впечатлениями и покупками, громкие, возбужденные. Мы уехали.

Так я и не узнала, нашли багажник или нет. И уже сколько лет прошло, а я переживаю за этого мальчика.

Герда

Семья моих знакомых — замечательные ребята. Глава семьи — врач-реаниматор, мама — медсестра. Так они мечтали иметь дочку, а родились у них три богатыря, три парня. Один уже дипломированный врач, второй — оканчивает юридическую академию, третий — пока школьник десятого класса. Год назад у них появилась собака, назвали Герда. Обожают ее в доме все. Нельзя сказать, что балуют. Но как-то… Девочка все-таки… Собственно, ее зовут не Герда, а Нуладно.

Ее место — в прихожей. Там ее корзина. Вся семья собралась в гостиной, разговаривают, смотрят что-то по телевизору, смеются. В дверях появляется печальная физиономия собаки — живой упрек: «Даааа, вам тут хорошоооо… А я там…» И кто-то из сидящих ей говорит:

— Ну ладно, заходи, посиди с нами. — И остальным, якобы недовольным, мол, чего баловать собаку: — Ну чего она там одна…

И все согласно кивают. Действительно, ну что она там одна, когда все — здесь.

Или вот Новый год. Все собрались за столом. А один стул свободен. Стульев-то шесть. И вот-вот будет полночь. И все, радостные, нарядные, расселись за столом. И только снизу тыкается в ноги мокрый нос… И кто-то говорит:

— Ну ладно, пусть она посидит с нами… Ну чего она под столом, а мы — тут…

И все соглашаются: — Ну ладно!

Герда тут же взлетает на свободный стул и сидит со всеми за столом.

А вот обычный вечер. Ужин. Все пришли, приехали с работы, с учебы. У ног опять крутится Герда. Мама строго предупреждает, мол, не кормите собаку со стола, нечего ее баловать — у нее есть своя миска, своя еда. А Герда просто сидит. И молча, но с упреком ловит чей-нибудь взгляд. Выбирает, конечно, младшего. Он — самый мягкий и уступчивый. Сидит она, водя бровями, наблюдает, как ее друг, ее товарищ по играм, как он, такой хороший, такой великодушный, такой сердечный, такой щедрый мальчик, как он накалывает на вилку вкусное и… и… и…

— Ну ладно! — не выдерживает младший. — На тебе кусочек… Ну чего вы? Только попробовать же, — отвечает на смешливые взгляды остальных. Собака съедает все мясо с тарелки младшего.

— Ну ладно, — говорят ей, только что искупанной, когда она деликатно протискивается к родителям в спальню.

— Ну ладно, — машет рукой мама, когда Герда кладет голову на ее кровать. И — ну ладно! — когда Герда укладывается у нее в ногах и начинает сладко храпеть.

Охранник и защитник семьи. Обожаемая, драгоценная собака Нуладно.

Сладкие минуты славы

Однажды мой большой, просто в полполосы портрет опубликовали в нашей местной газете. Такая я там была хорошенькая, сияющая, кудрявая и томная на фоне книжных стеллажей. Платье новое. Танино. Моей сестры платье в клеточку. И книга в руках. Вид, как мне казалось, страшно умный, независимый, даже вызывающий и смелый, ну амазонка прямо, и всё. Любовались мы все, любовались… А на следующий день мама принесла с рынка толстенького копченого судака, завернутого продавцом в газету с той самой моей фотографией. Лицом моим дерзким как раз к лицу судака. И оба мы, и судак и я, лоснились от жира.

Мы дома несколько дней покатывались и резвились, предполагая, что еще, какие еще продукты можно завернуть в мой портрет. Прямо конкурс устроили, кто позатейливей использует газету с моей фотографией. А победителю — остатки судака.

С писателем С. Г. случилась почти такая же история. Его фотографию опубликовала большая центральная правительственная газета. Значительный он там был, ну такой — в пиджаке и в галстуке. И в профиль. Взгляд, устремленный вдаль. Почти как у меня, на моем портрете. Скупил он все газеты в киосках Союзпечати и давай их со своим портретом раздаривать: знакомым, друзьям, врагам, завистникам, начальству носил. И везде — автограф свой оставлял, росчерк такой широкий и смелый. А через пару месяцев он вдруг обнаружил, что приветливая соседка его по элитному дому, женщина очень аккуратная, в общем с ним коридоре, ведущем в две квартиры, постелила эту самую газету с его фотографией в кошачий лоток! Когда мы узнали о происшествии от той самой соседки, прямо досадливо хлопали себя по лбам: ну почему не пришло никому в голову, что можно ж было еще и так?!

А что же С. Г.?

А вот что.

Как увидел он знакомый, вдаль глядящий, литой профиль, стал ловить ртом воздух: «Ап… ап… ам… в кошачьем… а-а-а!.. лотке!.. — затрясся, рассвирепел: — Чтэ-э-э-э?! Да как вы!.. Да как ты!.. Да я вас!.. Да я тебя!.. И твоего кота!.. И твою мать!..» — раскричался, ногами затопал, цапнул газету, стряхнул с нее кота, которому как раз приспичило, и стал лупить своим свернутым портретом и котика невинного, и приветливую аккуратную, смущенную до слез, соседку свою. Потом порвал-порвал-порвал газету в лохмотья и уже после этого, конечно, возненавидел все человечество. Теперь завистливый, злой, подозрительный. Котов гоняет. И ка-те-го-рически, категорически отказывается фотографироваться.

Мишка

Мамин ученик, которого мы все зовем не иначе как Чемпион (он — действительно чемпион Европы по картингу в своей возрастной категории), приходит как-то мрачный, не в настроении. Мы спрашиваем:

— Чемпион, ты чего приуныл?

Он молча показывает дневник. Там запись учителя:

«Бегал на уроке физкультуры».

Мама хмыкнула, комментирует:

— А почему здесь не написано «Пел на уроке пения»?

Концерт

Слушаю запись давнего звездного концерта, где Баха, Моцарта, Брамса играют Ростропович, Ойстрах, Менухин. Как только оканчивается произведение, раздается шквал аплодисментов. Как только возникает пауза между частями произведения, раздается кашель. Кашляет, как мне кажется, весь зал. Кашель разнообразного звучания. Прямо иллюстрация для любого пульмонолога. И дирижер, красавец Кирилл Кондрашин, терпеливо, вежливо, заботливо пережидает, прежде чем дать оркестру ауфтакт. А потом зал опять замирает, и даже на самом-самом пиано-пианиссимо почтительная в зале тишина.

Посмотрела дату записи: февраль, 1972. Самое гриппозное время года…

Ренка

У кота, если его не гладить, закостеневает позвоночник.

Вот уже много лет Ренка жалуется, что у нее побаливает спина.

Может быть, Ренка — кот? Не исключено… А теперь о другом. Хотя и не совсем.

О любви, в общем…

Любовь ведь можно измерить… Кто-то в свое время сказал, что ее можно измерить количеством денег, на тебя потраченных. Да ладно! Почему только денег? Любовь измеряется всем чем угодно — километрами, риском, временем, фантазией, качеством приготовленной еды и очень многим другим… Только не словами. И даже не стихами. Усилиями, которые любящему совсем не кажутся усилиями.

Например, вчера Ренке позвонили и ей нужно было срочно бежать на работу. После душа. С еще мокрыми волосами. Зимой. А фен у нее сгорел, как назло.

И муж ее, вместо того чтобы завести машину, стоящую под окном, и быстро отвезти ее туда, куда нужно, сказал:

— Закутайся потеплей, зайка.

Заботливый какой муж у нее… Сказал и пошел в комнату. И лег. И смотрел телевизор. А потом через час поехал на встречу с друзьями. Отдыхать.

Надо бы ей фен подарить. Хотя бы… И что-то надо делать с ее позвоночником. Что, лучше — мужа?.. Нет, муж у нее уже есть.

Когда придет Женя

Есть у мамы фантомный ученик — студент-медик. Он вроде есть фактически, но мало кто в нашем доме его видел. Он ленив, приходит учиться очень редко. Ищет повод, чтобы увильнуть от урока. И когда мама планирует день, она произносит фразу: «Если Женя не придет, у меня будет три урока».

— Кто такой Женя? — спрашивают друзья… — Кто это Женя? — спрашивает правнук Андрей.

— Какой он, Женя? — интересуется внучка.

Женя, к слову, когда-то прошел конкурс в мой театр «Трудный возраст». С тех пор ни разу на занятиях не был. Ждет, наверное, когда мы будем ставить «Человека-невидимку» по Герберту Уэллсу.

— Какие планы на сегодня? — спрашиваю маму и добавляю: — Если Женя не придет…

Ультиматум

Вот есть писатели — у них свои кабинеты, к ним войти без стука — да вы что! Когда они работают — чтоб тихо! Сами сказки пишут, как добро победило зло, а рычат и огнем плюют, ну чисто волки, драконы, чтобы не топали там, не шуршали, не стучали, ложечкой о чашечку чтоб ни-ни! Чтобы не шумели, а если музыка или телевизор, проклянут до седьмого колена. — А вы, — говорю я домашним, — вообще пользуетесь всем моим как своим. Шатаетесь у меня за спиной, а то станете там и треплетесь о чем-нибудь. Гогочете. Вопросы задаете. Или скандалите. Меня в свои ссоры втягиваете, призывая в свидетели путем тырканья пальцем в плечо. Ручки, карандаши со стола тягаете и не возвращаете. Кто-то влез в мой компьютер, открыл файл, исправил «Ребенок была хорошая» на «Ребенок был хорошим». Вы понимаете, что у меня «Ребенок была хорошая»?!

А сегодня — из ряда вон! Из ряда вон!

У меня на счету уже десять или даже больше книжек! У меня сотни публикаций! Я уже имею право! Пусть не на свой кабинет! Пусть не на тишину! Пусть не на невлезание в мой компьютер и мои файлы!

Я имею, в конце концов, право оставить на столе конфету и через пять минут застать ее на том же месте! Целую! Всю!!! А не половинку…

Риткин юбилей

Рита — любимая ученица моей мамы, родной нам всем человек, одна из немногих, чьи советы я принимаю как приказ. Она — блистательный переводчик. О ней я писала в одной из своих книжек, как ее, беременную, ночью, по-моему, в 1970 году срочно увозили в военном самолете из Каира, где начались беспорядки, умер Насер и бандиты ломились в посольства. Рита улетала с одной маленькой сумочкой, где были документы, обменная карта женской консультации, пакетик жевательной резинки от тошноты и… зонтик. Прекрасный крохотный складной зонтик для меня, тогда маленькой дурочки. (Сейчас-то я уже большая.)

И вот у Риты моей — юбилей. Достаточно зрелый юбилей. Дети подарили ей пылесос, который сам ползает по дому и убирает. Иногда он сам едет и на базу, пристраивается там к розетке поудобней, сам подзаряжается, сам отключается и, когда отдохнет, опять начинает ползать по дому и прибирать. И потом опять идет на базу. Как сказала Рита, даже не всякий шпион может вернуться на базу. А пылесос дисциплинированно возвращается. Боже мой, это же мечта. Не бухтит, не ворчит, в уголочке сидит, когда не нужен, есть не просит, сам заправляется. На базе. Не курит. Эх, Ритка своего счастья не знает — да я бы за этого пылесоса замуж бы вышла! И на нем бы еще мои кошки катались. До базы и назад.

Да, но я не об этом.

У моей Риты — достойный юбилей. Она у нас ужасно спортивная и ежедневно плавает в бассейне. По-всякому. И даже как президент П. — широко так, размашисто руками, вроде это баттерфляй или что. Ну, когда он корюшку на нерест вел, он так плыл. Или брасс? Или он кого другого куда-то вел? И вот Рита поплавала три километра корюшкой, потом посидела в сауне, потом массаж, потом косметолог. Она вообще у нас хорошенькая, а в тот день была особенно хороша. Выскочила на улицу, ищет такси. Стоит рядом с видавшей виды «шестеркой», дядька, помятый как его «шестерка», битый молью, жизнью не очень довольный, окидывает ее взглядом и говорит:

— Давай, садись!

Ритка ищет глазами машину покрасивей, юбилей же достойный у нее.

Дядька не унимается: — Садись, говорю тебе!

Ритка не отвечает. Ищет такси.

— А ну садись, я сказал!!! — орет дядька. — Простудишься!

И потом миролюбиво так, даже ласково:

— Да ты не боооойся, че… Я ж со старух много не беру.

Наша белозубая, прелестная Ритка так хохотала всю дорогу, что дядька даже спросил, не продавщица ли она в отделе винно-водочных изделий, больно веселая.

Короче, Рита, известный в России и за рубежом переводчик и педагог, сразу же, прямо в пальто, позвонила мне по скайпу и, захлебываясь, икая от смеха, пересказала мне эту историю.

Рита пробежала к компьютеру прямо в сапогах, поэтому за ее спиной тут же тихо и преданно завозился мой потенциальный жених, чистил ковер.

Эх, жаль, нет у моей Риты котика, чтобы его на пылесосе покатать!..

Директор Т.В.П

Школа. Первый класс. Так тяжело было, все чужое, все незнакомое. Всего боюсь. Все непонятное. И вроде говорят по-русски, а каким-то суконным казенным языком. Я вдруг вместо Манечки, Марусеньки, Мышки стала Гончаровой. Верочка, подруга, — Мирошниченко. А Вовця, хулиган Вовця, — Бобиком. Такая была у него оскорбительная фамилия, Бобик. И все нельзя. И нужно строем ходить. И молоко противное, подгорелое с пенкой — пить! Быстро читать нельзя — надо только по слогам. И нечего тут хвастаться. Все по слогам, и ты — по слогам. Встать — нельзя. Выйти — нельзя. Опаздывать — нельзя. Ужасная-преужасная тогда началась жизнь. И все время пугают директором. Вот директор придет. Вот родителей вызовут к директору. Если будешь опаздывать, тебя поведут в кабинет к директору!

Этот директор. Верней, эта. Мы и видели ее всего-то один раз. Или два. Белое жабо. И очки. И волосы в пучке на затылке.

И вот однажды мы уже собирались кто домой, кто в группу продленного дня, я — на урок музыки, а тут в класс вдруг ворвался Вовця, который в школе стал Бобиком. Такая фамилия у него, ну честно! И сообщил нам, потрясшую наше воображение, новость. Он увидел директора школы Тамару Васильевну Пироженко в буфете!

И мы все зареготали, что Вовця так врет, завирает, ну вообще уже.

— И что она там делает?! Проверяет, как дети моют руки?

— Нет!

— Тогда, как дети пьют молоко!

— А вот и нет! Нет! Нет! Она! Там! Ест!!!

— Ааааа-га-га! — еще веселей засмеялись мы.

Вовця Бобик, видя, что никто ему не верит, закатил глаза и торжественно размашисто перекрестился. Класс загоготал еще громче. Тогда Вовця пошел на крайнюю меру. Он побледнел, эффектно по-пионерски воздел руку и рявкнул:

— Пад-салютом трех-вождей!

Все первоклашки не сговариваясь ринулись в буфет, чтоб увидеть страшную правду своими глазами. Как директор! школы! там! ест!!!

Воочию все это выглядело еще ужаснее. Наш директор Тамара Васильевна не только ела пирожок, но и запивала его чаем. И это было еще не все. Тамара Васильевна — о, ужас! — смеялась. Как обычная женщина! Просто так сидела в буфете, по-приятельски разговаривала с учителем физики Львом Алексеевичем, нам тогда незнакомым лысоватым дяденькой, ела, пила и смеялась!

Для нас это было такое потрясение, такое событие! Как будто в школу прискакал Конек-горбунок, просто сел на лавочку во дворе. И закурил. Вот такое!

Не сводя глаз со смеющегося директора, весь 1-А, чтобы купить такой же пирожок и такой же чай, выстроился в очередь, все время оглядываясь на директора, чтобы убедиться: да, сидит, ест, пьет, смеется.

Потом мы об этом рассказали «бэшникам». А они вообще какие-то были слабаки! Пока они поверили, пока побежали смотреть, Тамара Васильевна уже ушла. А вездесущий Бобик даже клялся на «Букваре», что директор сама убрала за собой посуду. Ну, в это уж мы не поверили. Это все равно, если бы он сказал, что у Тамары Васильевны есть обычный дом, что она там живет, надевает халат, тапочки и жарит котлеты. Аааа-га-га-га!..

АНТРАКТ

Рассказы

Малые голландцы

Значит, прилетел из Голландии один дяденька. В 1972 году. Он буквально свалился своим родственникам как снег на голову. То есть предупредил о своем приезде всего-то за полгода. И мы все в нашем дружном дворе узнали вдруг удивительный секрет, что предки наших соседей были коренные голландцы, которых каким-то ветром занесло сначала вроде в Россию, потом уже сюда, к нам, в маленький город на границе с Румынией. Это случилось очень давно, век, а то и два тому назад, но дяденька этот, ну который свалился нашим соседям на голову, одинокий летучий голландец, через Красный Крест нашел своих однофамильцев, списался с ними, а те немедленно согласились, да-да, конечно, мы тоже голландцы, а как же. И тут же назначили одинокого голландского дедушку своим единокровным родственником.

Соседа нашего, который так неожиданно оказался голландцем по происхождению, звали Адольф. Да-да, и, что удивительно, он даже своего имени не скрывал и не стеснялся. Не представляю, как он учился в школе и где именно, но мы все его за глаза, конечно, звали Гитлер. А как же еще? Гитлер был веселым и добрым пьяницей. Очень любил котов, и у него дома их было огромное множество. И каждому соседу на день рождения он волок котенка. А потом следил, подглядывал, делал замечания, если подаренный котенок был слишком худенький или замурзанный. Фамилия Адольфа была Бателян. Мы-то думали, что Гитлер — армянин. А ничего подобного, вон как оказалось: настоящая его фамилия была голландская — Ван Бателаан.

Это было во времена моего детства, когда дяденьки из Голландии практически были сродни зеленым человечкам с печальными мокрыми гигантскими лемурьими глазами в скафандрах, прицельно прилетавшим на планету Земля к нашей соседке модистке Филюшко Ляле. Прилетавшим на секретных летающих объектах. Невидимых.

Ну вот, прилетел. Мы все ждем. Май месяц. Двор убрали. Рано утром на такси привезли его аж из Киевского аэропорта. Такие ботинки у него были гладенькие, блестящие, новенькие, у этого Ван Бателаана! У Якова. Он, этот Яков, прохаживался по двору, руки белые, холеные. В светлых брюках, в пиджаке в тон брюкам, но чуть темней. На шее — платок шелковый кремовый. И бородка. И главное — зубы! Они были необыкновенно красивые, эти зубы. Слишком красивые и слишком белые для его возраста. Какие-то отдельно от Ван Бателаана существующие красивые зубы. Тогда в нашей стране для его возраста были в моде совсем другие зубы — стальные и золотые. А у дедушки Ван Бателаана Якова были неожиданно белоснежные, юные. И это его очень украшало и молодило. Ну, понятно, хоть и не зеленый человечек, но удивления и любопытства у детей нашего двора было хоть отбавляй. Женщины, правда, интересовались не столько самим белозубым дедушкой, хотя модистка Ляля Филюшко стала выносить мусор четыре раза в день, нарядная, с прической и в вечернем платье, но остальные интересовались у Бателянши главным: а какие привез родственник подарки?!

Бателянша сначала смущалась и пожимала плечами, мол, тааа… ничего такого уж аж. И досмущалась до того, что все напридумывали себе, нафантазировали и стали крепко завидовать. И естественно, верный коммунист-ленинец, вахтер цеха капроновых изделий Ткач позвонил по телефону одному Мирошниченке и гаденьким зловещим шепотом известил, что Бателянша не хочет делиться голландским дефицитом: сыром, конфетами, а может, еще и жвачками, и еще там бренди, наверно. И конечно, голландскую подрывную литературу этот голландец наверняка привез. Мирошниченко жил рядом, в соседнем дворе, и, конечно, прибежал на сигнал немедленно, в трениках. Допрашивать.

Под давлением Мирошниченки Бателянша разревелась и раскололась, что аж стыдно ей, потому что Ван Бателаан Яков — тот еще родственничек! — ничего не привез. Так-таки ничего? — Мирошниченко покачал головой. А все женщины-соседки, сложив калачиками на груди руки, подсказывали Мирошниченке вопросы, столпившись за его спиной (дело было опять же во дворе, когда гость прилег отдохнуть).

Короче, оказалось, что хваленый Ван Бателаан явился все же не с пустыми руками — привез мешочек земли из родной Бателянам Голландии. Мешочек, можно сказать, родины.

— М-да… — констатировал Мирошниченко.

Никто даже не засмеялся, потому что всем стало жаль Бателянов, которые так потратились на ремонт, на такси из Киевского аэропорта, на еду с рынка свежую, на новые занавески. И все — практически от спекулянтов втридорога. Ну а что тогда можно было купить просто так?

А подруга моя Мирочка, она очень была рассудительная девочка, сказала нам всем, что землю с родины — это правильно он привез, рассказала про зов предков, про тягу к родным камням. Мирка вообще была государственный ум. Так моя мама о ней говорила.

Короче, мы, дети, уговорили Бателяна Артурчика, младшего из этих новоявленных голландцев Ванов, показать нам этот самый зов предков. И Бателянчик вынес нам голубой матерчатый мешочек и каждому щедро отсыпал своей родины в заготовленные нами газетные фунтики. Я притащила свой фунтик с Голландией домой и уложила кулечек в обувную коробку, где лежали репродукции картин малых голландцев.

Я тогда верила в тайную жизнь неодушевленных предметов, например игрушек или портретов, тем более в персонажей картин малых голландцев: господ в причудливых одеждах, гуляющих по набережной или катающихся на коньках, женщин с высокими лбами или в смешных чепцах. Я даже верила, что они оживают, когда я сплю, потому что иначе чем объяснить небрежно, наспех брошенную еду, фрукты, посуду в голландских натюрмортах. Наверняка, пока я спала или уходила к учительнице заниматься музыкой, ребята из репродукции с зимними каналами перебегали из своих зимних картин в натюрморты погреться и перекусить. Ну, это так, моя детская неуемная фантазия, но каждый согласится, что лучшего места для голландского грунта вряд ли можно было найти в нашем доме.

Потом мы с сестрой уехали к деду в Одессу, следом к нам присоединились наши родители. И мы все приехали домой уже в конце августа.

Тут я хочу сделать небольшое отступление и рассказать о моей маме. Она у нас очень здравомыслящий человек. И очень красивая, хотя это к делу не относится, но так хочется лишний раз сказать об этом. В то лето она у модистки Ляли Филюшко сшила себе восхитительное платье — цвета брюк Ван Бателаана Якова, то есть, как Ляля сама говорила: ну просто один в один такой же цвет, как у Яшеньки! «У какого Яшеньки?» — удивлялась мама. «Ну, — опускала глаза Ляля, — у того, шо з Голландии приезжал. Только вы, — предупреждала Ляля, — не говорите Бателянам, — а то они обидятся, что Яшенька им той перегной подарил, а мне…» — Ляля зарделась и показала маме пару лаковых светлых туфель с чудными плоскими бантиками на пряжечках.

Вообще, Ляля такая была восхитительная женщина, очень оптимистичная, никогда не теряла надежды. Увидев подходящий для ее жизни мужской индивидуум, она начинала сразу хорошеть и сверкать глазами в сторону объекта. Ох эта Ляля!

Всегда буду помнить те изящные туфельки на невысоком и тоненьком каблучке. На Лялю они были слишком узки, и папа потом выманил и выкупил их для мамы как раз к лету, когда получил отпускные.

И вот мама сшила себе платье цвета брюк Ван Бателаана, с черным плоским шелковым бантом под круглым воротничком, с глубоко вырезанными проймами на плечах. Не знаю, как объяснить, но, когда мама, такая хорошенькая в этом восхитительном платье, с острыми загорелыми плечиками и в новых голландских туфельках поехала в Одесский оперный театр, таксист все время оборачивался на маму смотреть и чуть не врезался в трамвай.

Короче, мы приехали из отпуска, и мама, счастливая и довольная своей триумфальной поездкой в такси и отдыхом у моря, собралась писать календарные планы и записывать на магнитофон разные упражнения для уроков. Тогда ведь не было никаких там записей типа «Английский за три дня», «Английский во сне» и так далее. Да, мама работала учительницей английского языка. И велела нам не шуметь, чтобы не испортить запись.

Мы уселись в своей комнате, я — читать, сестра — рисовать.

Но мама время от времени выключала магнитофон и просила:

— Не шуршите, девочки!

— Мы не шуршим, — отвечали мы.

Сестра вообще уснула, а я переворачивала страницы книги так, что даже мне самой не было слышно.

— Прекратите же шуршать! Вы мне испортили запись вашим шуршаньем! — опять прикрикнула на нас мама. Сестра испуганно подняла голову с мятой, горячей от подушки щечкой.

— Мама, мы сидим очень тихо! — возразила я, но тут не только мама, но и я, и сестра тоже услышали этот странный шорох.

Звук шел из шкафа, где лежали коробки с репродукциями, которые мы собирали во время экскурсий по музеям и залам. Мама осторожно открыла шкаф. Шуршало из коробки с надписью «Эрмитаж. мал. голл.».

Тогда я уже достаточно повзрослела, чтобы не подумать о том, что это так шумно возятся персонажи репродукций с картин малых голландцев. Хотя, не скрою, мысль такая все же мелькнула. В коробке не просто шуршало, там стучало, копошилось и просилось наружу. Что-то…

— Пошли, — приказала мама и, осторожно взяв коробку, вынесла ее в палисадник и положила на траву.

— Может, просто выбросим? Завяжем потуже и выбросим? — предложила сестра.

— Как это?! — возмутилась мама. — Там же малые голландцы! Мы же их несколько лет собирали! Нет, придется открыть.

Тогда мы еще не смотрели американские фантастические фильмы о всяких существах космического зла, как, скажем, в одном кино. Там, значит, один ужасный такой монстр, слюнявый весь и гадкий, как большой кузнечик, пробирается обманом к нашим на корабль… Ух, прямо дух захватило! К нашим. Когда же мы уже будем обо всех людях планеты Земля так говорить — наши, а?.. Так вот, этот ужасный пробрался на корабль, чтобы, когда его привезут на Землю, сразу же начать причинять нам всем, землянам, зло, покорять нас, брать в рабство и завоевывать наше жизненное пространство. Короче, мы тогда еще и не читали, и не смотрели ничего подобного. Перед нами была коробка с чем-то явно живым, и с нашими малыми голландцами. Нам предстояло эти две компании разделить. Потому что малым голландцам можно и нужно было жить у нас дома, а тем, другим, — нет. Они ведь мешали маме записывать на магнитофон упражнения к уроку.

Мама смело открыла коробку, и мы со страхом увидели… какую-то уже уютно обжившуюся огромную колонию прытко бегающих крупных многоножек с опасными лезвиями на головах, вроде наших местных щипалок, но значительно больше и, видимо, кровожадней. Эти импортные инсекты никак не ожидали, что мы обнаружим их убежище и безмятежно, но деловито продолжали сновать по нашим крепко объеденным репродукциям туда-сюда — точь-в-точь как ходили по набережным персонажи на репродукциях малых голландцев. Они кучковались группами в разных углах, мирно зудели и прищелкивали, перекликались, беседовали, раскланивались при встрече. Так им там хорошо, уютно жилось в нашей коробке.

Сразу стало ясно, что из горсточки родины, который мы с сестрой выпросили у Артурчика Ван Бателаана, эти самые голландские насекомые и проклюнулись. И как в любой истории сначала, видимо, пошли отважные первооткрыватели, первопроходцы так сказать, ну а дальше поселенцы, миссионеры всякие, юные одинокие учительницы, старатели. И так они все вместе в результате постарались, что от наших открыток, от наших малых голландцев, кружева одни неразборчивые и остались.

К огорчению читающих этот рассказ ученых-энтомологов, новую цивилизацию пришлось уничтожить дихлофосом. Увы, пытаясь спасти еще не сожранные картинки, мама вступила с иноземными щипалками в неравный бой, пальцы ее немедленно был ужалены и покусаны. Поэтому сожалеть об этих голландских сороконожках не стоит — кто знает, сколько вреда они принесли бы нашему цветущему палисаднику (помните колорадских жуков?!), а потом и всем другим деревьям, цветам, растениям, добрались бы и до людей и животных, если бы мы их просто выпустили на свободу.

Вот такой подарок привез своим родственникам Ван Бателаан из Голландии. А когда мама рассказала о том, какие потери понесло мировое искусство в нашем доме, родители других детей-землевладельцев тоже прочесали свои квартиры в поисках фунтиков с голландской родиной. Оказалось, что наглые и агрессивные пришельцы поселились только у нас. По-видимому, тут свою роль сыграли голландские мастера живописи. Жуки почувствовали себя в них как дома, ну и распоясались, конечно…

Ну что ж, Яков Ван Бателаан больше к нам не приезжал, но зато модистка Ляля Филюшко через несколько лет переписки и подозрительных поездок в Москву (а один раз, как она всем сказала, по туристической путевке — в ГДР, а выяснилось, что ничего и не в ГДР) уехала на родину малых голландцев и подозрительных щипастых многоножек. И теперь она там — мефроу Ван Бателаан.

Беседы с автоответчиком

Бип!

Здравствуйте. С вами говорит автоответчик. Меня или нет сейчас дома, или я безумно занят. Если вы имеете мне что-нибудь сказать, то давайте говорите. Но только после звукового сигнала. А я вам потом перезвоню.

Бип!

Алло! Алло! Миша! Миша! Алло! Миша?

Ми-ша! Ты что молчишь, Миша? Ты что балуешься? Какого еще сигнала? Я тебе такой сигнал покажу сейчас, ты будешь у меня иметь сигнал. Миша! Алло! Миша?! Ты зачем дедушку дразнишь, а?! Ты же такой большой мальчик, ты институт окончил, Миша, давно! Ну? Что ты молчишь? Миша, кому я говорю, я тебе говорю или кому, Миша? Что ты голову дедушке морочишь, Миша? Алло! Алло? Ага, дедушка понял, Миша, ты напился, Миша! Так! Все! У дедушки лопается терпение уже. Сейчас лопнет уже! Все, Мишенька, теперь уже все! Издеваться так над дедушкой?! А вдруг дедушка больной, я тебя спрашиваю. А вдруг дедушка печальный?! Так! Ну теперь уже да и окончательно — все! На тебя у дедушки рука — да, не поднимется, но я отшлепаю своего сына, твоего папу, что он так плохо тебя воспитывал! Я как дам ему сейчас! И не посмотрю, что он кандидат наук! И даже не посмотрю! Так и знай, Миша! Дедушка не шутит! Отшлепаю твоего папу как в детстве, когда он не хотел кушать и бросил вилкой в мою тещу. И не попал… Такой маленькой вилкой не попал в большую тещу! Ох и шлепнул я его тогда один раз! Ох, он имел тогда!

Все! Иду дам ему как следует!

Бип!

Але, Мишенька! Мамочко, тут твой папа сказал, что у тебя теперь такой телефон, что тебе можно сказать, а ты потом услышишь! Так я тебе говорю. Ой… так… ну, говорю…

Мамочко, это твоя бабушка, убитая горем. Я так поругалася с твоим дедушкой, просто не знаю, как теперь жить.

А вот что. Наш сосед, ну ты его знаешь, Вася Волошка, во дворе при всех сказал, что, конечно, спорт — это очень хорошо, это здоровый дух, это здоровое туловище, но он станет спортсменом только тогда, когда спортом займется хотя бы один еврей. Почему, мамочко! Потому, он говорит, что евреи — люди умные и знают, что делают, и с них надо брать пример. Они торгуют — всем надо торговать. Они едут — всем надо ехать. Они покупают сахар — всем надо покупать сахар. Они пьют чайный гриб — всем надо пить чайный гриб. А вот спорт — кивает Волошка на твоего дедушку, — когда я увижу, что Натан Самойлович полезет на турник, тогда и я с радостью полезу на турник. А так — нет.

И что ты думаешь, мамочко, этот умалишенный твой дедушка Натан Самойлович, чуть ли не единственный еврей в нашем поселке, в его возрасте, с его позвоночником, с его суставами, уже делает по утрам зарядку во дворе и целый день ходит в спортивном костюме, привыкает к мысли, что с него берет пример вся страна. Завтра он идет висеть на турнике. Слышишь? Висеть и возглавлять у нас во дворе здоровый образ жизни, мамочко. Ой, еще немножко такой спортивной активности, и на турнике повешуся я по собственному желанию, чем иметь дело с твоим дедушкой.

Ой… Але? Мамочко, я тебя, наверно, напугала. Не-ет! Бабушка не хотела! Ты не бойся, мамочко, я еще поживу-у-у, я еще о-о-очень даже поживу. Еще как! Просто из любопытства. Я хочу посмотреть, что твой дедушка, этот олимпийский резерв, выкинет дальше!

Ну, так ты зайдешь к нам, Мишенька, пока твой дедушка не разбил мине сэрдцэ? Может, в пятницу вечером?

Але?!

Ой, ничего не понимаю я в этом твоем телефоне. Говорю и говорю, и ни тебе здрасте, ни тебе как здоровье, бабушка… Ай…

Бип!

Миша! Але, Миша! Ты бы заехал к нам, Мишенька. Заедешь, может, в субботу, если в пятницу никак?

Хочу тебе сказать, что у твоей бабушки очень испортился характер. Ты представь, она вчера вышла из дому ехать к твоим маме и папе, пошла на остановку, пошла-а… пошла… И вдруг налетел такой ветер, так все потемнело! И откуда я знал, что она взяла зонтик?! Она никогда его не берет, когда надо, твоя бабушка. Ну просто по рассеянности взяла. Она просто забыла его не взять. Мало того, по дороге она зашла в мастерскую и забрала мой зонтик из ремонта. А я смотрю в окно — ну все, уже вот-вот будет дождь! И я тогда схватил старый зонтик, он близко висел, выскочил на улицу, а тут Волошки бегут на остановку ехать куда-то. Я им говорю: отдайте зонтик Еве Наумовне, она тоже как раз на остановку пошла.

Но бабушка же твоя медленно ходит. Она же спортом не занимается, и пока в аптеку, пока туда-сюда, а Волошка быстро побежал. Он теперь знаешь, как спортом занимается! Думаю, застанет твою бабушку на остановке и зонтик ей отдаст. Ну вот. Один — свой зонтик она по рассеянности из дому захватила, второй — из ремонта забрала. Третий — ей Волошка от моего имени на остановку доставил. А четвертый, Мишенька, зонтик ей твоя мама вернула. Бабушка у нее в прошлый раз его забыла. И когда твоя бабушка, Мишенька, вернулась домой с этой вязанкой зонтов… а дождик так и не пошел… твой бедный дедушка уже имел весь вечер что послушать! Так что приезжай, послушаешь и ты!

Бип!

Але, мамочко! Что ж ты сидишь там в своей лабала… лабара… рабалатории, мамочко? Ну кто же работает в субботу, а? Ну что ты никак не зайдешь и не посмотришь на этого афериста, своего дедушку, мамочко? Этот уважаемый во всем городе часовщик наконец показал свое истинное лицо — он порвал со своим прошлым и пустился во все тяжкие, мамочко! Слушай, вчера говорит: иду выпить румочку з Лазарем. Я сразу заподозрила. Когда это он имел удовольствие от румочки? Ты помнишь, как он тогда опоздал на юбилей тети Нино в Тбилиси? Помнишь? Ты уже большой мальчик, наберись мужества, мамочко, сейчас ты узнаешь горкую правду. Твой дедушка, которого отправили покупать цветы и минералку для тети Нино, застрял в магазине «Воды Лагидзе» на проспекте Шота Руставели!!! Он упился там сладкой воды и разных сиропов — ну ты знаешь, «Тархун», «Сливочный»… Он так упился, что чуть не слипся внутри у себя от сладкого! Вот где он был тогда! А никакая не чача, как вы все думали!

Так вот, этот гуляка и мошенник, твой дедушка, вместо того чтоб идти выпить румочку с Лазарем, собрал дворовую компанию и повел всех… ой, мамочко, ты только не падай! Он повез всех в город на каток!!! И там они во главе с этим нашим кавалеристом, твоим дедушкой, гасали как ненормальные по тому катку.

Нет! Я с ним таки сойду с ума! А кто потом, я спрашиваю, будет ему мазать его радикулит, мамочко?

А на следующий день этот фигурист опять говорит: иду перекинуся с Волошкой парой слов, слышишь, мамочко? А сам — опять на каток! Я ему говорю: Натан, ты плохо кончишь, Натан. А он, мамочко, приходит с того катка мокрый как цуцик, но под большим впечатлением, смеется, целует меня в очки и куда попало и совает конфетки мине в кишеньки с той радости. От бося-ак!

Я ему говорю: если ты такой энергичный, иди садись обратно в свою будку, чини людям часы, доставляй радость точным московским временем и делай копейку. А то приносит мине цветы твой дедушка. Спрашивается, зачем мине эти растения, если деньги на них он все равно берет из нашего общего кошелька.

Вот ты меня слышишь, мамочко: если он хоть еще один раз принесет мине цветы, я их выброшу в канаву! Прямо с моста! Если он хочет причинить мине какое-нибудь добро, пусть лучше приносит зефир.

Мы ждем тебя, мамочко, хотя бы в воскресенье вечером, мы так по тебе скучаем…

Бип!

Миша! Когда же ты сам уже нам позвонишь?

Чтобы я слышал не только твой голос, но и тебя самого! Миша? Ну что ты все работаешь и работаешь. Ну неужели в воскресенье нельзя отдохнуть? Сходил бы куда-нибудь. Например, на каток. Там девушки в таких ма-а-аленьких юбочках катаются. Катаются и хихикают. Хихикают и катаются. И так весело падают! Тебе бы это очень подошло. Это мне уже все равно. Хотя бабушка так не считает. Называет меня безграмотным кавалером. Мол, седина в бороду… А мне обидно, какой же я безграмотный?! У меня же неоконченное высшее образование! А что? Я же институтов не кончал!.. Но при чем тут грамотность? Это она всю жизнь говорит неграмотно, так и не смог ее научить. Приношу ей цветы, она конфузится: «Ой! Натан, это мине?! Что бы я без тебья делала, Натан… Ты, Натан — мое шастье…» А?! Мишенька?!

Какая птичка наша бабушка? Шастье. Ну шастье так шастье…

Завтра у меня много дел. Я ведь открыл спортивную секцию при жэке…

Приезжай к нам, Мишенька, в понедельник после работы. И ничего нам не тащи. У нас все есть. Ну если очень тебе захочется, ты ведь помнишь, что бабушка любит зефир.

Бип!

Мамочко, он заявил, что завтра в жэке занятия по акробатике, и он будет — ой, не знаю, как и сказать, — он будет на ма-те! на мате делать кувырок и березку. Слышишь, березку! Ну какая, мамочко, из него березка, а?! Клен, максимум, клен. Клен ты мой опавший, облетевший… Ой! Он твоей бабушке сделает переворот сердца, твой дедушка…

Ну что это за мужское увлечение, мамочко, спорт? Ну я еще могу понять преферанс… Домино… Похмелье… Ну поухаживать за Мариной Львовной… Она все же грамотная, образованная, редактором в общине работает. Выпускает их боевой листок…

Но кувырки, березки?! Каток?!

Хоть ты поговори с ним, мамочко, приходи к нам и поговори.

Бип!

Мишенька, это дедушка. Твоя бабушка ну прямо вообще! Такая сегодня недовольная, ворчливая… Говорит, ты, Натанчик, меня будишь своим храпом, спать не могу, будишь и будишь всегда, будишь и будишь. Ты, Натанчик, прямо Будда какой-то! Она думает, Будда — это кто? Так это теперь твой дедушка, Мишенька.

Ты же приедешь сегодня, Миша?

Бабушка сделала прическу в парикмахерской для тебя… Такая красавица сегодня. Хотя она всегда была красавица. В нее когда-то был влюблен весь конный погранотряд. Все у нее воду с сиропом покупали по нескольку раз. Ума не приложу, кто тогда границу охранял, когда они пялились на твою бабушку… Ну мы тебя ждем, Миша, к шести…

Бип!

Мамочко, что ж ты не едешь? Уже все готово, все на столе. Так удачно меня сегодня подстригли, что твой дедушка прямо с ума сошел совсем… Как тогда, когда он мине отбил у того рэволюционэра, который за мной ухаживал… Такой был грамотный человек… Счетовод… Но он мине совсем не нравился. Неспортивный какой-то. И неромантичный: все про родину, про родину… И жадина. Не то что твой дедушка…

Не заставляй нас ждать, мамочко, поторопись, уже полседьмого…

Все же остынет…

Бип!

Мишенька, я понимаю, работа есть работа.

Все правильно. Это очень важно. Это правильно. Сейчас надо работать как никогда — добросовестно и от всей души!

Но, Мишенька… Забеги только на минутку — бабушка приболела. Давление скачет, сердечко болит… Такая лежит маленькая… Такая грустная… Такая непривычно тихая…

Я-то ничего. Я еще ого! А вот бабушка… Эхе-хе… Так что вот, Мишенька…

Бип!

Мамочко, что я тебе хотела сказать… Ты знаешь, что-то дедушку прихватило, допрыгался. И спина болит, и суставы ломит… И на газеты ругается, и на правительство. И все равно очень хочет гордиться нашей страной. Как будто имеет какие-то основания, этот твой дедушка… Я ему говорю: Натан, если ты имеешь такую большую гордость, чтоб чем-нибудь погордиться, так погордись на твоего внука Мишеньку, а не на всю страну… Тебя же, такого слабенького и худенького, не хватит на нее гордиться. Бедный наш дедушка. Он уже не ходит делать свои кувырки и березки… А уж на каток тем более… Ты бы забежал к нам. Я-то ничего. Бегаю… А вот дедушка…

Охо-хо… Так что вот так, мамочко…

Бип!

Здравствуйте. С вами говорит автоответчик. Меня или нет сейчас дома, или я безумно занят. Если вы имеете мне что-нибудь сказать, то давайте говорите. Но только после звукового сигнала. А я вам потом перезвоню… Перезвоню… Перезвоню…

Ночная котлета

Они вломились в купе и, чтобы не терять времени, сразу сели покушать. Вжик, вжик, вжик — три сумки были мгновенно раскрыты, и из каждой из них появилось по увесистому пластиковому контейнеру. В одном были овощи, в другом хлеб, а третьем, плотно утрамбованном, — что-то мясное. Она выуживала вилочкой то ломтик сала, то колбасы, то котлетку. И медленно, вдумчиво, с любовью ела. И совала мужу:

— Будешь этот кусочек.

Причем это не вопросом. Это приказом.

— Э эагу уэ!!! — возражал муж с набитым ртом.

— Скушай, я тебе говорю, кусочек! — командовала. — Пропадет. Оно не доживет до утра. Оно же задохнется в этой коробке, в пластике, до утра.

— Ничего не задохнется. Ты не закрывай. Пусть оно дышит. Остальное съедим утром.

— Хорошо, — согласилась она, — съедим остальное утром. Надо же будет утром тоже покушать. А то что же мы будем кушать утром?

И она не закрыла. И оно стало дышать. Оно так дышало, просто ужас.

В вагоне выключили верхний свет. Вот эти наши местные поезда! Прямо как в пионерском лагере. Десять часов. Отбой. Хочешь не хочешь, ложись.

Я не хотела, но легла. Лежу. А контейнер дышит. Жареным. Да еще с чесноком. Я этот запах не переношу. Я не могу, когда дышат жареным, да еще с чесноком. Она напротив:

— Ухр-р-р-р-р, хр-р-р…

Ее муж сверху: — Хр-р-р-ахр-р-р…

На столе — пластиковая коробка. Там — которое не должно задохнуться. Его съедят утром. Оно пахнет. Оно пахнет жареным. Жареным-пережареным. Пахнет и пахнет. Да еще с чесноком. Как ни повернись, как ни ляг — пахнет.

Я прикрыла глаза. «Завтра у меня такой тяжелый день, — думала я. — Нет, не высплюсь. Потому что оно — это ужасное — дышит…»

Из контейнера вдруг послышалась какая-то возня, раздалось чье-то кряхтенье. В тусклом свете показалась одна маленькая мультяшная ручка, вторая, потом, ловко подтянувшись и перекинув ногу через бортик, из контейнера вылезла Котлета. Она постояла на столе, покачиваясь в такт поезда, и села на край, свесив ножки. Затем, закинув ногу на ногу, обратилась ко мне.

— Ты посмотри на них. Как тебе нравятся эти двое? — мотнула Котлета рукой себе за спину. — Им выходить в шесть утра, а они еще планируют покушать. На рассвете. Мясо. Видала? А? Жареное. А? С чесноком.

Я молчала.

— Че не спишь? — участливо спросила Котлета.

— Тут поспишь… — вздохнула я, — завтра такой день… Столько всего… А тут… Пахнет. — Она волнуется, я вас умоляю… — закатила глаза Котлета. — Если размышлять логично, то волноваться нужно мне. Завтра меня съедят.

— Не факт, — пробурчала я.

— Да! — согласилась Котлета. — Да, я уже буду не так свежа. Не так молода, — с пафосом и некоторой грустью продолжала она, — но что остается? Ты видела эту фигуру? Ты видела этот аппетит? Она меня точно съест. Проглотит и не подавится. Экая прорва.

— Конечно съест. Для себя же готовила!

— М-да-а-а-а. Не о том я мечтала, — покачивая ножкой, вздохнула Котлета. — Вот, помню, еще в кулинарии… — Котлета помолчала минуту. — За мной ухаживал один… Люля-кебаб его была фамилия. Из восточной кухни. Красавец! Горячий такой…

— Постой-постой, какая еще кулинария? Так ты что? Ты… ты полуфабрикат?!

— Ну и что? — возмутилась Котлета. — А если и полуфабрикат? Я что, и понравиться уже никому не могу? Да ты знаешь, как я пою?! Мы с пацанами знакомыми, с двумя, — Котлета кивнула рукой за окно, — знаешь, как пели? «Течет река Во-о-о-олга… А мне семнадцать лет», — тихо тоненько завыла Котлета.

— А те двое — кто?

— Ну… один, он из бифштексов вроде. А второй — тот шницель. Точно шницель. Или лангет? Не помню. Но вроде из породистых… «Я не грущу-у-у-у а той весне было-о-о-ой. Взамен иёо-о-о-о тва-а-а-ая любовь са мной. Издалека-а-а-а до-о-о-олго…» — фальшиво и мечтательно скулила Котлета. — Ах, лангетлангет, где же ты сейчас, лангет? Почему ты не скрасишь мои последние часы, лангет? А пойдем покурим?

— Я не курю.

— Так и я не курю. Просто вынеси меня в этот… Как его…

— Тамбур.

— Да. Вынеси меня туда.

Я встала, надела шлепанцы, нащупала салфетку, усадила туда Котлету, и мы с ней тихонько вышли из купе.

В тамбуре Котлета совсем скисла.

— Ты понимаешь, — с жаром сказала она, — я ведь все-таки не глупа. И не дурна собой. Румяна, пышна, округла, аппетитна. И неплохо воспитана, между прочим, хоть и начала свое существование в этом мире как полуфабрикат. Правда, должна тебе признаться, я… как бы это сказать… у меня есть один недостаток. Я, видишь ли… у меня клаустрофобия, не могу долго оставаться в закрытом помещении. Без воздуха.

— То есть?

— Ну вот открой дверь… Ну открой, а?

Я с трудом открыла дверь. Тугой воздух ворвался в тамбур. Поезд — та-дах-та-тах! та-дах-та-тах! — стучал и, смело прорезая сумрачную мглу, несся вперед. Котлета вдруг с усилием развернула за спиной два небольших крылышка, подняла их, как параплан, вытянулась, оттолкнулась и сиганула с моей руки в темную прохладную ночь. Ветер подхватил Котлету и понес ее все выше и выше, а поезд поехал дальше.

— Странно, я ведь помню, — разбудил меня женский голос в шесть часов утра, — что здесь была одна котлета и два жареных куриных крылышка. Куда они делись?

Она с подозрением посмотрела сначала на сонного мужа, а потом на меня.

— Что? — спросила я. — Что такое, мадам? Я не ем мяса, мадам. Я не ем жареного. Да еще с чесноком.

— А где же тогда котлета?

— Ну не знаю… Может, она выбрала свободу?

Какого цвета счастье

Наша кошка Розовое Ухо, по кличке Кошка РУ, белоснежная и шелковистая, вдруг приболела. Чего-то у нее на затылке крохотная ранка образовалась, а потом еще и еще одна. А Кошка РУ эти ранки, простите за подробности, разодрала и расчесала. Мы провели расследование, никак не могли понять, кто и где ее так расцарапал, пока не поймали Розовое Ухо на воровстве — оказывается, она открывала холодильник и в силу маленького роста не могла достать до тарелки с ветчиной. Ну и, пролезая сквозь решетчатую полку, ободрала шею. Доктор сказал, что надо брызгать ссадины специальной пшикалкой. Теперь у Розового Уха на шее и затылке красивые ярко-синие пятна. Кроме того, доктор Малиношевский подарил Кошке РУ лечебный елизаветинский воротник. Вид у РУ стал величественный, чисто инфанта Маргарита. По-моему, она сейчас, когда я пишу этот рассказ, смотрит на меня свысока и даже с презрением, хорошо осознавая, как царственна и хороша собой.

Собственно, я не столько о РУ. Я о собаке по имени Сабачька.

Когда Кондратьевы приехали в клинику и ворвались в кабинет к доктору Малиношевскому, мы как раз заканчивали наносить непоседе РУ синий боди-арт. Кондратьевы ворвались, минуя очередь из щенят французских бульдогов, поросенка Яши, приобретенного не для еды, а чтобы его любить, а хозяев обманули: поросенок оказался не декоративный и вырос в хорошего форматного кабанчика. Хозяева не знали, как быть, и зачем-то притащились со своей свиньей к доктору Малиношевскому. Ну и еще там что-то мелкое сидело в кулаке у дяди Миши-лесника. Оно в кулаке дяди Миши-лесника ухало и щелкало. В других обстоятельствах мы бы заглянули, но тут как раз в панике ворвались Кондратьевы со своей Сабачькой. Нет, Кондратьевы — люди интеллигентные. В приемной они вежливо, но торопливо кланялись, и просили, и оправдывались:

— Срочно! Дело жизни и смерти! Умоляем! Животное гибнет!..

— Конечно-конечно, бегите быстрей, — уступали Кондратьевым все. И дядя Миша-лесник с ухающим кем-то в кулаке, и люди с кабанчиком, и боксерские щенки. Это ведь не человеческая поликлиника, сюда, к Малиношевскому, понимающие люди приходят.

И мы, увидев Кондратьевых с Сабачькой, конечно, тоже разволновались, остались в кабинете, чтоб, если что, быть рядом…

А эта Сабачька… Да-да, именно так написано в ее ветеринарном паспорте: собака-метис по имени Сабачька по фамилии Кондратьева. Хотя сама Сабачька уверена, что ее имя Обедать, фамилия Идитеужинать, а кличка Ктоэтосделал.

И вот эта собака Сабачька, пирожок с глазами, пятнадцать сантиметров над уровнем моря, четыреста граммов восхитительной золотистой меховой красоты и океан нежной вопросительной грусти в мокрых выпуклых очах, возлежала у хозяйки Иры на руках, сопела горячим, закатывала глаза и вовсю изображала боль, скорбь и обреченность.

А ведь в дом к докторам Кондратьевым она попала абсолютно случайно. (Или не случайно?) Ее не планировали, не купили, не подарили. Она пришла сама. Она явилась. Как праздник. Как Новый год… Откуда пришла? А откуда обычно приходят собаки? Правильно, с улицы!.. Надо отдать ей должное, этой кудрявой умилительной скотине. С завидным упорством она, тогда еще уличная собачка-щенок, прокладывала путь к сердцам своих будущих хозяев — двух врачей Кондратьевых: акушера-гинеколога Олега и диетолога Ирины, приверженцев стерильности во всем и везде.

Сабачька не торопилась и, все хорошо рассчитав, начала с детей Кондратьевых. Сперва ее путь прошел через сердце младшего ребенка Кати. Это именно она — добрый ребенок Катя — однажды отбила щенка у дурной уличной компании, где Сабачьку учили плохому — воровать, драться, кусаться и попрошайничать. И при этом всегда отнимали куски, а однажды чуть не загрызли. Вот тогда ребенок Катя и ринулась бесстрашно в рычащий и визжащий клубок и вытащила оттуда за шкирку, из самого эпицентра, дрожащего от страха и слез щенка. Ребенок Катя покормила и напоила его тем скромным, что нашла на кухне, — печеночным тортом с авокадо и какао с ванилью на топленом молоке. Благодарная Сабачька стала сопровождать ребенка Катю в детский сад, на уроки вокала, на занятия танцевального кружка и преданно ждать на пороге в любую погоду, рассчитывая на продолжение банкета. И ребенок Катя ее не разочаровывала. Собака Сабачька хоть и маленькая, но прорва порядочная. А родители и бабушка решили тогда, что ребенок Катя наконец стала кушать с аппетитом. Да.

Следом, определившись, кто среди детей главный и решает многое, Сабачька взялась провожать старшего Катюшиного брата подростка Сашу на теннисный корт и научилась приносить ему мяч, пусть обслюнявленный, но быстро. Она, опять же мгновенно сориентировавшись, приносила только тот мяч, который нужен был Саше, а если мяч нужен был его противнику, то Сабачька валялась, зевала с подвывом и с места не двигалась. Конечно, работы у Сабачьки стало больше — то ребенка Катю сопровождать, то подростка Сашу, но к рациону добавились сухарики и чипсы, тоже очень неплохое лакомство, хоть и солоноватое.

Наконец поздней осенью, жалостливо поджимая то одну, то другую лапку, эта актриса стала деликатно проситься в подъезд дома, где жили Кондратьевы, с укором заглядывая ребенку Кате и подростку Саше в лица: мол, мы же друзья, ребята, вы чего, сами-то в тепле… Ее впустили. И она там ночевала, причем — опять же умница! — понимая, что вести себя надо аккуратно и тихо. Потом она — с кем не бывает — забеременела и даже растерялась, понимая, что с выводком вряд ли кому-то будет нужна. Но тут уже гинеколог и акушер, гуманный доктор Олег Кондратьев, папа ребенка Кати и подростка Саши, не смог оставить ее в феврале на улице или в подъезде, где «каждый может обидеть, а ей ведь рожать», и приютил в прихожей их квартиры, пока не родит. Сабачька мысленно потирала лапы и хихикала, но линию гнула четко: была преданна, весела, игрива, благодарна и — главное — предельно аккуратна. Подносила тапки, лаяла на чужих, но негромко, предупредительно, радовалась своим искренне и счастливо.

Естественно, родила собачка в комфорте, под наблюдением опытного врача, на крытой и отапливаемой лоджии, в теплом гнезде из детского одеяла ребенка Кати и корзины, специально купленной мамой Ирой. И даже тут собака Сабачька угодила всем. Щенята получились красавчики, поскольку вкус у нее оказался отменный и спуталась она не с каким-нибудь водолазом, как предполагали все, а с соседским выставочным скотч-терьерчиком из пятой квартиры, который всегда гулял в фасонистом клетчатом комбинезоне и кепке с козырьком. Как его хозяева не углядели? Все удивлялись, что у скотч-терьерчика вдруг выявились беспорядочные связи. Щенят через два месяца разобрали. Мы тоже хотели, но нам не досталось.

На последней фотографии у подростка Саши в его телефоне собака Сабачька беззаботно дрыхнет толстым пузом навыворот, развалившись в кресле на белой меховой подстилке с надписью «My darling».

Конечно, ей завели ветеринарный паспорт, а поскольку данные заполняла ребенок Катя, то собака получила имя Сабачька.

Такова предыстория счастливой судьбы собаки Сабачьки Кондратьевой.

И вот сегодня всей семьей они примчались к ветеринару. Сабачьку несла мама Ира, папа Олег в панике открывал перед ними двери лечебницы, дети неслись следом, заглядывая то и дело в гнездо из любимого маминого шарфа, где покоилась заболевшая Сабачька.

— Доктор! — ворвались они в кабинет, два высокопрофессиональных, но очень растерянных врача и дети их, не менее растерянные. Причем ворвались как раз в тот момент, когда доктор Малиношевский наряжал нашу подсиненную Кошку РУ в роскошный воротник. — Доктор! Беда у нас! Беда! Наша собачка, — в два голоса кричали в панике опытные врачи, — она не наступает на лапку! Ей больно. Смотрите, как она жалостно смотрит, ай-ай-ай! — Голос Иры звенел от волнения. — Она каталась на дверце каминной решетки и… и… сорвала когтик! Ай-ай-ай… Посмотрите на пальчик ее лапки!..

Вся семья столпилась вокруг доктора, глядя на него такими же мокрыми умоляющими глазами, какими на всех смотрела их любимая собака Сабачька.

Доктор Малиношевский озадаченно хмыкнул, осторожно потрогал собакину лапку.

— Уи! — воскликнула Сабачька.

— А-а-а-а-а!!! — вскричали все Кондратьевы. — О-о-о… — поддержали Кондратьевых мы.

Кошка Розовое Ухо завистливо дернула розовым носиком и, поводя синими ушами, с осуждением глянула мне в лицо, мол, видишь, как надо любить. Надо кричать «А-а-а-а-а-а!», а не «Сиди смирно, зараза». Доктор Малиношевский, глядя в напряженные, встревоженные, перевернутые лица хозяев Сабачьки, покачал головой.

— Н-да… — задумчиво произнес он. — Ну что ж… — вздохнул доктор Малиношевский. И сел писать рецепт: «По одной… столовой ложке… настойки… корня… валерианы… на ночь…»

— Собаке?! Валериану? — усомнились врачи Кондратьевы.

— Нет, — хмыкнул доктор Малиношевский, — каждому из вас.

— При чем тут мы?! А наша собака?! Что?! Почему?! Как?! — еще больше встревожились Олег, Ира, подросток Саша, а ребенок Катя уже в голос принялась рыдать:

— До… Док… Доктор! Она будет жи-и-и-ии-и-ить?!

— Сабачька? Жить? Будет ли? Ваша собака Сабачька? — задумчиво произнес доктор Малиношевский, и все замерли. И Кондратьевы, и Сабачька, и мы, и синяя Розовое Ухо. — Ну что вам сказать. — Доктор Малиношевский встал из-за стола и опять подошел к Ире, прижимающей к сердцу страдалицу Сабачьку. — Пальчик лапки… — Доктор Малиношевский опять потрогал лапку Сабачьки, и та опять взвизгнула, все Кондратьевы вздрогнули, а ребенок Катя исторгла максимальный взрыд. — Лапку мо-о-о-ожно… — доктор Малиношевский тянул с диагнозом, — ее мо-о-ожно… — тянул он в мертвой тишине, — помазать зеленкой… А можно и не мазать. Жить будет. Ходить будет. — И твердо добавил: — Мозг не задет!

Мы все облегченно выдохнули. Ребенок Катя счастливо хлюпнула носом.

Собаку Сабачьку старательно помазали зеленкой. Везде. На всякий случай. И отпустили всех с миром.

Когда мы высыпали из кабинета, туда просочился дядя Миша с маленьким ухающим совенком в кулаке. Свинья и бульдожки терпеливо остались ждать в приемной. Их хозяева тоже.

А мы, такие чокнутые, но счастливые, выходили вместе из ветеринарной лечебницы и бережно выносили на руках кошку и собачку. Синюю кошку Розовое Ухо и зеленую собачку Сабачьку. Хвостатое, пушистое, тревожное, хулиганистое синее счастье. И лохматую, преданную, верную, маленькую зеленую радость.

Петечка

Познакомилась я на рынке с прекрасным петухом. Огромный, как сенбернар, мускулистый, пестрый, величественный и крикливый. Он сидел в тесной кроличьей клетке.

У него был такой вид, будто он сидит на корточках, курит чинарик, сплевывает, руки у него все в татуировках и он уже порвал в гневе свою тельняшку.

Он сидел и смотрел на всех брезгливо и с ненавистью. И каждого провожал взглядом, не обещавшим ничего хорошего. Я впервые видела петуха, глупую, как принято считать, птицу, с таким осмысленным выражением лица, морды, головы. Если подходил покупатель, глаза и гребень петуха наливались красно-бурым, петух вскидывался и орал. Не кукарекал, а воинственно отчетливо орал. Если прислушаться — матом.

— Зачем ты продаешь такого восхитительного парня? — спросила я у хозяйки.

— А ты будешь покупать? Если нет, скажу, — странно ответила хозяйка. Галя ее звали.

— Не буду.

— Не, ну точно?

— Точно.

— Ладно, скажу. Понимаешь, он ведь был большой начальник в нашем курятнике. Куры строем ходили. Да что в курятнике! Что куры! Коты сбежали. Красавцы оба. Поселились в соседнем доме, видела, как через забор подглядывали, один, что поменьше, даже перекрестился, ей-ей… Собаку! Собаку, сволочь такая, затравил! Здоровый пес, теленок практически, веришь, на дереве живет… А мы — вообще. — Галя смахнула набежавшую слезу. — А мы вообще только бегом ходим. Вразвалочку нельзя. Потому что он, — Галя ткнула пальцем в клетку, — потому что он сидит в засаде и ждет. И как только кто-нибудь появляется, он сначала крадется, скотина, ты бы видела, чисто балерина на цыпочках, а потом как вылетит с криком. И бежит, и топает! Топает! И все мы бегаем, а соседи, прохожие случайные и курыдуры аплодируют и ржут.

— Прям ржут?

— Ну хихикают. — Галя закурила, а петух прищурился, уставился на Галю недобро, с осуждением квохтнул и свирепо щелкнул клювом. — Мы же все цветы и кусты во дворе вырезали, представляешь? Потому что он там прятался и оттуда за нами охотился.

— И что, — спрашиваю я, — больно клевал? — Клева-а-ал?! — Галя вогнала окурок в пустую сигаретную коробку, а коробку прицельно бросила в урну. И все это под неодобрительные комментарии из клетки. — Если бы просто клевал. Он… Он откусывал!.. А потом еще хуже. Он нашел щель в заборе и стал на улицу вырываться и гоняться за машинами и велосипедистами… А вчера… Вчера… — Галя помотала головой, отгоняя страшные воспоминания, — вчера он фуражку домой принес…

— Какую фуражку?

— Форменную. Участкового нашего фуражку. Напал. Отобрал. И принес.

— Ужас… — похолодела я.

— Участковый из-за забора так причитал, напугался ведь, он ведь сам страх наводил на весь микрорайон, а тут вдруг такое! Он кричал, что «Беркут» вызовет, что застрелит этого разбойника, этого бандита… Мы когда ему фуражку через забор вежливо перекидывали с… ну… с деньгами, он… он деньги обратно кинул!!!

— У-у-у-у-у-у-у-ужас…

— Он, когда уходил, фуражку локтем так чистил, а что там чистить, дуршлаг один, а не фуражка… Зубом поклялся, что маме скажет. И папе! А родители у нашего участкового, знаешь, кто они?! Они мясники! Они здесь на рынке торгуют. В мясном павильоне. Здоровые оба. С топорами. У мамы участкового знаешь какой кулак! А хватка! Как у бультерьера! Она нашему… Петечке… запросто шею свернет. Нет, надо же, такому — и шею! Посмотри, какой красавец…

Петух в клетке, как мне показалось, смущенно и кокетливо отвел глаза куда-то в небо и ласково курлыкнул.

— Так что вот, честно тебе скажу, отдаю даром, ничего не надо, за просто так. Но в добрые руки. С гарантией, что его не тронут. Ну, на суп не переведут… Хотя… — Галя как-то недобро, по-петушиному, квохтнула, — кто ж его догонит? Мы вон весь курятник сетями обложили, когда его отлавливали. Я еще ничего, — Галя показала многочисленные замазанные зеленкой ссадины, — а муж вот — лежит… Ну? Я ведь вижу, что ты животных любишь… Ты ж его жалеешь, а? В глубине души, а? А? А?! — Галя и петух из клетки с надеждой заглядывали мне в глаза… Петух вдруг поник головой, осел большим ярким стогом и горько опечалился.

— Бедняга… — прониклась я.

— Притворяется, — уверенно прокомментировала Галя. — Не верь. Ну как, возьмешь?

Я обещала подумать.

Так я вот о чем. Никому на склад, или секретный завод, или, может, на военную базу охранник не нужен? А? Нет?..

Стоп! А может, в НАТО позвонить? Думаю, туда — возьмут.

Чундра-чучундра

Про Люсю если рассказывать, то это просто одно удовольствие. Люся — дивная женщина. С ямочками на щеках, аппетитная, обаятельная такая, славная Люся. Она знатный, известный во всем Интернете хомяковод. Я ее знаю, потому что она с моей соседкой дружит хомяками — дает консультации и всякие советы.

Так вот, однажды Люся пришла в зоомагазин предложить на продажу ведро джунгариков. Это такие хомячки. У Люси все хомячки толстенькие, отборные, аккуратные, дисциплинированные, у всех мохнатые ножки, полосочка на спинках, красивые имена. К каждому джунгарику прилагается фотокарточка с портретом. Ниже информация: дата рождения, имя, характер, предпочтения в еде, интересы, увлечения.

Но то, что Люся принесла в магазин ведро хомячат, — это я написала условно. Много, мол, принесла. На самом деле она принесла этих ребят мохнатых в специальной коробке. Слезно попрощалась: ах, Захарчик, ах, Маня, там еще ах, Ахметик, Слабачок, Пипетка, Лаврентий, Силантий… А потом утерла слезы, купила корм для кота, собралась уходить и вдруг стала оглядываться. Ну бывает же, что оглядываешься бессознательно — когда кто-то на тебя смотрит. Ты и не понимаешь, в чем дело, но оглядываешься: а? что? В чем дело?

И тут видит Люся, что из угловой маленькой клетки на нее в упор с огромным вниманием и… ну не сказать, что с любовью, но так ласково смотрит, неотрывно, умоляюще и радостно — букет чувств, мол, «неужели ты пришла!», смотрит на нее белый пушистый помпон. Точно такой помпон, который пришивают к детской шапке. Правда, по бокам к помпону были приделаны два больших, нет, два гигантских розовых уха и сзади — голенький длинный розовый хвост. Помпон держит в розовых ручках — да, у помпона, кроме больших розовых ушей и длинного розового хвоста, были еще и маленькие розовые ручки — держит он листик салата. И листик этот робко вздрагивает, как может вздрагивать от волнения только легкая шляпка в трепетных девичьих ручках.

— А-а-а? — вздохнула вопросительно Люся.

«Тетя… — помпон умилительно почмокал, явив наружу к комплекту шикарных ушей, хвоста и нежных ручек розовый носик, — а давайте возьмем меня к тебе домой?»

Ее назвали Роза Захаровна.

Роза — потому что чисто белая роза, белая с розовым, красавица была эта крыса. А Захаровна — по непонятным причинам, но что-то там такое было у Люси в юности: Захар, белые розы, то да се… Ну, словом, Розой Захаровной она стала, эта прекрасная крыса.

Вот говорят, что иногда в жизни тебе встречаются люди, способные изменить твое мировоззрение, твои привычки, стиль поведения. Оказалось, такими бывают не только люди. Но и крысы.

Наблюдали?.. Животные эти, которые живут рядом с людьми, они ведь как — они сразу перенимают все человеческие привычки. Одни начинают копить. Зерно там. Деньги. Например, джунгарики щелкают семечки и складывают зернышки за щеку. На потом. А если птицы дома у вас живут — прячьте украшения. Стянут, спрячут. И ведь главное — забудут, куда спрятали. Ну точно как я! А еще у нас, например, охотничий пес был. Жужжа его звали. Очень он деньги любил в молодости. Сопрет и сжует все. Ужас. Сколько зарплаты съел! Другие — стирают. Енотик один, Гриша, жил у знакомых ветеринаров, все стирал: не успеешь оглянуться, он ручку из клетки просунет, сам пло-о-оский делается, чтобы подальше ручка его вездесущая достала, и уже свежую газету, или там шарф какой-нибудь, или носки — спер и уже постирал. У себя в миске с водой. Если вещей не было, стирал еду. Бобров — их вообще дома держать нельзя. Они же немедленно ремонт начинают! Тут не отобьешься. Или вот коты, например. Ну точь-в-точь хозяева-мужчины. Лежа-а-ат. Та-ак. И сяа-а-ак. И э-э-э-эдак. И ногу, то есть лапу, свесят, и пузо, и за ухом почешут. И ведь какие — телевизор смотрят! Футбол — самое то! Только еще газету не читают. Но уже шуршат.

Роза Захаровна же оказалась очень домовитой и хозяйственной, как ее хозяйка Люся. Все, что попадало под ее розовые маленькие, но ловкие ручки, она аккуратно скатывала в рулончики: простыни, одеяла, покрывала, полотенца, газеты, одежду, коврики, журналы. Трудилась — откуда силы брались? — не покладая рук, пыхтела, охала, вытирая пот со лба. Когда Люся с мужем и дочерью приходили домой, их вещи, скрученные в аккуратные тугие, плотные ровные рулоны, лежали в углу квартиры, а наверху, развалившись, храпела и подрыгивала ногами утомленная трудом и заботами Роза Захаровна.

Когда Роза Захаровна скрутила в тугое полено единственный приличный костюм Люсиного мужа и готовую, уже переплетенную дипломную работу дочери, все, что можно было скрутить, стали прятать. Если же Розу Захаровну закрывали в клетке, она начинала стенать, умоляюще хрюкать, визжать, биться в отчаянии, заламывать руки и грохотать прутьями клетки так, что соседи грозились вызвать милицию. Приходилось выпускать…

Роза Захаровна не искала легких путей. Однажды ее застали за скручиванием персидского ковра на полу. Скрутить не скрутила, но бахрому попортила. Ковер убрали. Квартира стала выглядеть как захудалая гостиница — осталась только неподъемная и нескручиваемая мебель. Роза Захаровна не могла избавиться от своей пагубной привычки и в один прекрасный день, долго приглядываясь и примериваясь, решила смотать то единственное, что осталось не охваченным уборкой, — кота.

Кот Левочка, ленивый, величественный, медлительный, царственный, привык к малым народцам, населявшим квартиру, — хомякам, морским свинкам. Туда же была причислена сонным взглядом и новенькая пушистая крыса. Индифферентный к любому движению, к любым запахам, кроме вареной курочки и свежего творога, Левочка, как обычно, спал в стиральной машине. А Роза Захаровна рыскала по квартире в поисках, чем бы заняться и что бы такое скатать. С трудом взобравшись по открытому люку, заглянула в иллюминатор стирального автомата.

— О-о-о-о?! — потерла с готовностью ручки Роза Захаровна. — Неужели работа?!

— О, — лениво приоткрыл один глаз Левочка, — неужели еда? — И присмотревшись, скривился: — Не-е-ет, мечется, пищит, белое, с ручками… Не еда.

— Да-а-а!!! — радостно завопила Роза Захаровна. — Валяется как попало, огромное, бесформенное. Рабо-о-ота-а-а-а!!!

Роза Захаровна потрогала лапкой «работу», чтобы определить, так сказать, ее объем. Объем работы лениво перевернулся и не отреагировал. Роза стала носиться по полю деятельности, чтобы побыстрей найти ее край. Потому что скатывать, сворачивать ведь надо с краю. Ноги застревали — поле деятельности было лохматое, некошеное, непричесанное и пузато-холмистое.

«Хм», — подумала Роза Захаровна и подергала «работу» за усы.

— Ну что-о-о-о еще?.. — нахмурился «объем», огромным тяжелым кулем вывалился наружу из стиральной машины, тяжело прошлепал в комнату и удобно разлегся на диване.

— О! — воскликнула радостно Роза Захаровна, последовавшая следом за Левочкой в комнату. — А вот и край.

И она вцепилась в Левочкин пушистый хвост и принялась за дело — стала его сворачивать, сматывать. Чтоб был порядок.

— Уыа-а-а-а-а-а! — разрыдался Левочка и, вырвавшись из цепких лапок крысы, удрал на шкаф.

— Как это? В чем дело? — возмутилась Роза Захаровна…

Люся, лучший хомяковод, крысовод и вообще прекрасная женщина, пришла домой и застала любимого кота Левочку в стрессе: он испуганно выл, в ужасе глядя сверху на Розу Захаровну. А та, стоя на задних лапках, умильно звала снизу:

— Спустись ко мне, дядь, а? Дяденька, — попискивала она, ласково и нежно глядя на Левочку, — я скручу тебя и сложу в уголочек, и будет у нас порядочек.

— Уыа-а-а-а-а! — подвывал Левочка. — Уыа-аа-а…

Ночью крыса подкараулила кота Левочку у лотка и вцепилась в хвост. Ночь для жителей квартиры прошла в боях за территорию. Крыса категорически отказывалась ложиться спать. Кот категорически отказывался спускаться вниз.

Крыса Роза Захаровна была настойчивой и терпеливой — кот был еще не охвачен сворачиванием и сматыванием, она планировала его смотать и сложить в ближайшее время.

Люся, прекрасная Люся, ведущий хомяковод страны, отчаявшись, уже решила отдать Розу Захаровну обратно в зоомагазин. Но помог случай. У Розы Захаровны оказалась еще одна, но тоже пламенная страсть.

Дочка Люси Даша праздновала окончание института, пригласила друзей, и, перекусив, ребята включили музыку и стали танцевать.

— «Чундра-Чучундра… — орало из комнаты дочери. — Чундра-Чучундра!»

Люся уже хотела зайти в комнату дочери, чтобы попросить сделать потише, но вдруг заметила, что в своей большой распахнутой клетке Роза Захаровна стоит на задних лапках и подергивается в такт музыке, помахивая ручками.

Я лежу на пляжу, ни на кого не гляжу,

Кремом ножки намажу, стану и покажу,

Я песочек отвихну и хвостиком махну,

Ну ты будешь шо-то делать, знакомиться, ну?

Чундра-Чучундра…

Как только песня заканчивалась, Роза Захаровна переставала танцевать и опускалась на все четыре лапки.

Теперь, когда семья уходит из дому, к клетке Розы Захаровны придвигают компьютерные динамики, и крыса пляшет в свое удовольствие в буквальном смысле до упаду. Под «Чундру-Чучундру».

Пляшет практически просто для себя. Потому что тупые джунгарики не обращают на нее внимания. Что они понимают в искусстве, им бы только поесть. Но один зритель у Розы Захаровны все-таки имеется.

Левочка внимательно следит, чтобы «Чундра-Чучундра» не останавливалась. Он даже учится нажимать лапкой на клавиатуру компьютера, чтобы оттуда зазвучала музыка.

Когда внезапно становится тихо, он быстро прячется где-то наверху, чтобы его не смотали в рулончик.

А если кто не верит, то у Люси на телефоне есть видео танцующей крысы. Роза Захаровна изящно и самозабвенно двигается, прикрыв глаза, помахивая розовыми ручками…

Чундра-Чучундра,

Чундра-Чучундра…

Мужские игры

Ах, друзья мои, какое же в мире разнообразие людей-человеков! Удивляет это, восхищает, дает пищу для размышлений. Например…

Человек-чайник. Нет, не тот, что, безнадежно задумавшись, застывает перед монитором. Настоящий… Сидит, нормальный такой, а потом как закипит, как загудит, как плюнет кипятком во все стороны… Потом остывает медленно, и опять тихий. Потрогаешь его бочок, а он спокойный стоит, холодный, обиженный…

Человек-шлагбаум тоже. Ужасно коварный тип. Все делает, казалось бы, по закону. Когда надо, закрывает, когда надо, открывает. Туда — нельзя, оттуда — тоже. Стоит в своих нарукавниках сатиновых. Нет-нет, я фигурально… нарукавники, они ведь и на очень дорогих костюмах видны, и на военной форме, и вообще на ком попало. Это такой символ, понимаете?.. Ну вот, иногда бывает, этот шлагбаум вдруг заскучает и думает: что такое — никто его не ценит, никто не дает ему похвальную грамоту за верную службу, на него, такого красивого и полосатого, девушки не смотрят, никто с ним не считается вообще. И жизнь, блестя лаковыми крыльями, мчится по совсем другой дороге. Где его шлагбаума, нет…

Среди моих знакомых есть человек-торт. И если у шлагбаума чувствуется полосатая прямота и нарукавники, то у этого — бант! Огромный розовый бант на шее. Недавно один вышел на трибуну — и ну выступать. Велеречивый такой. Торт с кремом. В жутких розочках — а как же. Дорогие избиратели… — обращался он маслено, цыкая на звуке «т». Получалось «Дорогие избирацели…». Каждое слово было тщательно выпечено, глазурью покрыто. Речь его была — сироп. Сладкий сахарный густой сиропный сироп, вылитый на торт с марципанами. Ну а в конце он ее — эту речь свою — еще и обещаниями припудрил…

Есть человек-овца. Временами покорная, временами упрямая человек-овца, которая, окончив вуз, возмущенно закатывая глаза, исправляет собеседника, когда тот говорит, например, слово «невропатолог». У нее, у овцы, пунктик.

— НеРВопатолог! — кричит овца писклявым, обиженным голоском. — От слова «НеРВы»! — поучает овца. И собеседник уходит в недоумении, как это… Как это может такое быть? Чтоб овца эта (или этот) окончила вуз, факультет биологии, и вдруг неРВопатолог… С ума ведь сойти можно, как и чему ее (его) научили в том биологическом институте, эту (этого) овцу.

Есть человек-работа. То есть он на работе — вол. Надёжа, опора. Просто, если надо, сам узкоколейку проложит. Если скажут — за шесть дней, он уложится в четыре. И не сметь звонить ему на работу! Даже если ты уже умер, даже если ты уже на том свете, даже с того света нельзя звонить. Он в ответ рычит, не сметь беспокоить его. И отключается. Но зато домой приходит и ложится. Плоско-плоско. И так лежит. Может неделю лежать. Две. Год. Если нет работы на работе. Работа дома не считается. Это не работа. Кто ж ее видит? Вот. Это вот главное. Работа, по мнению человека-работы, должна быть видна. Человекработа.

Есть человек-ненастье. Где-то я читала или слышала про певицу, которой необходимо было перед выходом на сцену испортить кому-нибудь настроение. А люди, что с ней давно работали, эту привычку ее знали и прятались. И новеньким говорили: прячься, вон идет… Народная артистка… И тогда она, подобрав длинную, пышную, шитую золотом юбку, ногой пинала и лупила что придется, мебель, стены. «Понаставили тут!» — верещала и шипела. Выла как ветер. Искры, как молнии, швыряла во все стороны. И потом с улыбкой сияющей, развернув руки как крылья, выходила к зрителями, мол, а вот и я!

Есть еще знакомые, прекрасные люди: человек-сад, человек-одеяло, человек-праздник. С ними рядом так себя и чувствуешь. Как в саду. В тепле и уюте. Или как будто у тебя праздник. И наоборот, есть человек-хамство. Брат двоюродный человека-ненастье. Выходит из дому, как на охоту. Ждет, кто заденет. А если не заденет, он сам найдет, к чему придраться. И уж нахамит всласть, взбодрится типа, а еще очки, а еще шляпу, интеллигент, понимаешь!..

Ну и обычные, часто встречающиеся люди: человек-зависть, человек «я-всегда-прав», опять же часто попадается, смешной такой, обычно толстенький, уютный, обычно с усами, бывает, и бороденочку какую отрастит…

Типчик с короткими ножками, шмыгает носом — человек-Мировое Зло. Милый такой обычно. С первого взгляда. Жалко его сперва… Штаники все время поддергивает прям до подмышек… Не дай Бох, короче!

Ну а уж если из близких знакомых взять, у нас приятель есть, Фима-«выйди-из-воды» называется. Почему так? Детская травма, да. Он жалуется, что слышит скрипучий голос своего дедушки даже во сне. Больше всего на свете Фима хотел научиться плавать. Но семья прикрепила к Фиме дедушку на предмет охраны и безопасности, и тот повсюду ездил и ходил с Фимой — на море, на речку, в бассейн…

— Фима!

— А…

— Выйди из воды.

— Иду.

Дедушка постарел, дедушка устал, но задача, которую перед ним однажды поставила семья… Он уже не мог следить, где там Фима плещется, но на всякий случай, завидев на горизонте внука Фиму, сидя ли в кресле, лежа ли на диване с газетой, проходя мимо Фиминой комнаты, где тот играл в морской бой на компьютере, он приказывал:

— Фима!

— А…

— Выйди из воды.

— Иду, — машинально соглашался привыкший Фима.

Друзья даже шутили над ним, и где-то на ночной рыбалке, когда Фима задремал, кто-то из них позвал скрипучим голосом:

— Фима!

— А… — ответил сонный Фима.

— Выйди из воды!

— Иду, деда! — и, сладко чмокнув губами, опять захрапел.

К слову о рыбалке. Тут наконец в нашем сюжете всплывает еще одно, чуть ли не главное действующее лицо, человек-«когда-выпьюполководец». Уникальный. Редкостный. Зовут Гриша. Совсем нетипичный представитель их — мужчин — вида.

Вообще-то как раз рыбалка и свела таких разных людей — Фиму-«выйди-из-воды» и Гришу-«когда-выпью-полководца». Бывает, что такие разные люди как раз и становятся близкими друзьями. А потому что рыбалка, бильярд, баня и напиток водка — вообще очень сплачивающие вещи. Я бы даже сказала, цементирующие.

Так вот, о них родимых, о Фиме-«выйди-из-воды» и о его соседе Грише-«когда-выпью-полководце» и пойдет речь в нашем и так уже изрядно затянувшемся повествовании.

Гриша умело сочетал ответственную милицейскую должность с нелегкой, но главной частью своей жизни — культурным отдыхом в компании. Эта часть, кроме рыбы, бильярдных шаров и разных там банных принадлежностей типа… этих… ну, мочалок, была полна братаний, поисковой деятельности смысла жизни, разочарований и в результате сильных, а временами очень-очень сильных, недомоганий. И во всем этом, не сказать, безобразии активно участвовал и Гришин названый брат Фима. Самым тяжелым в программе был третий этап. Если на первом все собирались и выпивали «за», на втором — Гриша собирал людей и, как комментировала его теща Василиса Трофимовна, «водил полки», то на третьем этапе, когда этот предатель, этот штрейкбрехер Фима-«выйди-из-воды» первым из полка робко просился домой, как раз подходило время недомоганий и надо было его, это время, чуть-чуть оттянуть… Нет, ну а чего он!.. Брат он или не брат? Ах, брат? Тогда куда? В четыре часа утра, в такую рань! А когда за Фимой вслед и все остальные навострялись улизнуть, тут уже Гриша: «Чего-чего?! Ах, предатели! А ну все сидеть!..» И доставал пистолет из сейфа. В четыре утра. Гриша с этим пистолетом вообще чувствовал себя маршалом Жуковым. «Сидеть, я сказал!.. Вот так-то лучше. А то — «домой-домой». И Гриша клал пистолет на стол рядом с собой и, укоризненно глядя на брата Фиму, ставил в центр стола следующую бутылку благородного напитка водки.

Если же кто-то просился выйти ненадолго, Гриша предупреждал: «Три минуты. На четвертой минуте тебе засчитывается побег. И все идут искать. А кто не заховался, я не виноват», — игриво приговаривал «Когда-выпью-полководец», щедро наливая гостям.

Вот и недавно, ранним летом, у Гриши опрометчиво собрались его приятели. И ведь не хотели к нему идти, но как-то заспорили в перерыве между таймами, потащились почему-то за Фимой-«выйди-из-воды», а очнулись уже с ним у Гриши на кухне, когда нашим прямо под финальный свисток забили гол (ну «Евро» же две тысячи же двенадцать!).

Ну как тут не выпить, тем более хозяин уже вывел на огневой рубеж свою батарею бутылок с горючей жидкостью!

Вообще я вам, друзья, заявляю из собственных наблюдений: когда мужчины вместе выпивают, на втором часу у них появляется коллективный разум. Как у муравьев. Они передвигаются плотными группами и без слов понимают друг друга. Чаще всего, уточняю, неправильно понимают. Потому что разум-то хоть и коллективный, но один на всех. И очень при этом скромный. Маленький…

Ну вот. Среди ночи Фима-«выйди-из-воды» стал, как всегда, ныть, что ему надо домой, что его жена и теща заругают, хотел договориться по-хорошему. Какое «домой», возразил полководец Гриша и погладил рукой главный свой аргумент — пистолет. Какое домой, Фима, наши же продули! Будем горевать, ребята, — Гриша всхлипнул и отвинтил крышечку у следующей двухлитровой с ручкой.

Фиме не надо было много, ему вообще никогда не надо много, он ведь потом, когда Гриша падал головой на стол и засыпал, полностью терял ориентацию, без коллективного-то разума, бродил непонятно где и дом свой найти не мог. И ведь ему категорически запрещали ходить к Грише, потому что гастрит у Фимы, а он как специально! Приходит пьяный под утро в компании трех-четырех уличных собак. А у тех всегда уверенный и нахальный вид ночных таксистов. Мол, мы вашего Фиму сопровождали, мы Фиму охраняли и защищали, мы его даже грели, когда он упал и чуть-чуть лежал, мы его доставили домой, так что покормите нас, пожалуйста, колбасой. И собак кормят, потому что они знают дорогу к Фиминому дому, а Фима — нет.

Ну и вот: в тот день, когда наша сборная в очередной раз продула, Фима продолжал и продолжал нудно отпрашиваться, жаловался, что у него гастрит, что ему нельзя пить. Ну ладно, можно чуть-чуть, но нельзя пить натощак. Ему надо кушать, — ныл и ныл Фима-«выйди-из-воды». У него, как всегда в подобных случаях, появилась трагичная пластика — он закатывал глаза, красиво подпирал голову растопыренными пальцами, обнимал себя за плечи, мотал головой и нервно хихикал. Все котлеты из холодильника, овощи, сало, копченую скумбрию уже давно съели, Гриша угрожал пистолетом, а Фима уже кричал, уже рвал на себе светло-серую бобочку с пуговками розовыми маленькими, мол, стреляй, я все равно пить не буду, мне надо закусывать.

И Гриша наморщил лоб и спросил мрачно:

— А салат? Бушь?

— Б-ду, — согласился Фима-«выйди-из-воды». — Иди, нарежь, там на клумбе всего. Там есть. Алка посадила. Там… Петрушку, лук, молодой чеснок, потом там… еще там ук… укроп… Ща… Щас… Щавель там. И салат! В самом центре. — Гриша отложил пистолет и показал пальцами, какой пышный салат посадила его жена Алла. — Таким пучком салат. Иди!

Фима пошел во двор и в свете луны нарезал с грядочки под окном, любовно посаженной, кухонными ножницами всякой зелени. Гриша по-хозяйски покрошил все это мелко в салатницу, еще спросил Фиму-«выйди-из-воды», чем заправлять, «майонезом» или подсолнечным, а Фима капризно потребовал, чтобы оливковым. И нашлось оливковое. Посыпали крупной солью, поперчили. И застолье покатилось дальше, все накинулись на салат с черным хлебом, и сидели еще, и ругали футболистов, пока Фима вдруг не улизнул, а вместе с ним неожиданно исчез и пистолет.

Да, я не сказала же еще, что наши дома, включая дом Гриши, стоят на берегу реки Ракитнянки. А Фимин дом стоит на другом берегу. Мост через реку от нашего квартала далеко. Так что мы все, которые трезвые, ходим на другую сторону долго, через мост. Но это мы. Но не Фима же, который «выйди-изводы». Вот именно этого всегда и боялась Фимина семья, потому что если на суше у Фимы были провожатые — собаки-таксисты, то дельфинов в реке Ракитнянке до сих пор почему-то не встречалось.

Обнаружив отсутствие Фимы, а затем — о ужас! — и пистолета, маршал, бодро шатаясь, вскочил и, выбросив по-наполеоновски руку, вскричал:

— Догнать! Обезоружить и доставить в штаб!..

И добавил:

— Брать живым!

В ту роковую ночь Фима-«выйди-из-воды», удирая от маршала Жукова, попытался даже отдать Боженьке душу путем купания в нашей реке, поскольку плавать он благодаря дедушке так и не научился. Но раз был не очень трезв, а значит, был бесстрашным, то как-то в результате выкарабкался на родной берег. Он даже от страха утонуть хотел из Гришиного пистолета застрелиться, но к тому моменту, когда ему пришла в голову эта спасительная мысль, пистолет Гришин Фима-«выйди-из-воды» вполне удачно утопил…

Если говорить честно, то сам Фима так бы на свой берег и не вылез. Вытащили, конечно, братья по разуму. Единственному. Хотя и коллективному. Зацепили чем-то и выволокли. Пистолет не нашли, хоть и, гонимые своим полководцем, шарили по дну Ракитнянки два дня, пока не протрезвели.

Вроде бы и вся история, если не учесть, что, когда утром я вышла пить кофе на террасу, я вдруг увидела, что все мои прекрасные астры радужных расцветок, махровые и ромашковые, так ласкавшие глаз, срезаны под корень. Даже передать не могу, что я испытала. А нет, как раз могу. Я бы, конечно, очень расстроилась, если бы не услышала, как растерянная Алла, Гришина жена, кричала:

— Дожились! Что они ели?! Чем закусывали?! Они астры ели! Четыре известных в городе человека, уважаемые даже, можно сказать, люди сожрали клумбу. Чужую! Соседскую! Под маслом для загара! Они сожрали астры Гончаровых! Нет, хоть бы женщинам цветы подарили или продали на худой конец, так нет — они их съели!

Да, друзья мои, какое все-таки разнообразие людей-человеков на этой планете! Как прекрасен и уникален Гриша-«когда-выпью-полководец»! А Фима-«выйди-из-воды»?! А другие?!

Они потом долго не собирались. То ли стыдно было, то ли лечились коллективом, не знаю.

Гриша-маршал, к слову, уехал в Крым. Алла по скайпу мне рассказывала, что вокруг дома столько насажала всяких цветов разных: и астры, и ноготки, и левкои, и петушки, и роз двадцать кустов. Закусывай — не хочу!

Дима, который выбрал себе маму

— Сегодня, — говорит он, раскладывая свои тетрадки — рраз! — и в конце урока «шестерку» получил.

— Да ладно! — удивляюсь я (у нас двенадцатибалльная система оценивания в школах, Дима не тянет даже на «тройку»). — За что?

— Тихо сидел.

Улыбка у него хорошая. Зуб-клычок чуть торчит в сторонку.

Его однажды привели ко мне, попросили хорошие люди помочь ему с английским. Говорили, мол, парень — чемпион страны по гонкам на картах в своей возрастной категории, надо ему помочь. Он ведь скоро на Европу ездить начнет.

Он пришел и говорит:

— Извините, у меня в голове опилки. — О! Ты, — говорю, — Винни-Пух?

А он:

— Нее, я — Дима. Я в будке лежал.

Мама его улыбается, краснеет и кладет руку ему на плечо, мол, ну что ты, Дима, болтаешь… А Дима продолжает озабоченно:

— Он еще маленький, плачет. Скавчит. Вот так: «аув, аув, аууув…» — заскулил Дима очень натурально.

Мама опять усмехнулась и приобняла Диму, мол, хватит.

— Мама мне подарила на первое сентября. Он у нас всего неделю и плачет. Я к нему туда залезаю, лежу с ним там. У меня теперь опилки в волосах поэтому.

Сероглазый подвижный мальчишка одиннадцати лет. Совершенно не понимаю, почему эти файлы у него в голове не открываются. Как только я задаю первый вопрос, у Димы тут же зависает операционная система. Глаз тускнеет, мальчик начинает зевать, мычит, молчит или отвечает невпопад. Какое-то странное и непонятное мышление. Иногда может выдать сентенцию мудреца, что-то вроде:

— Компьютер может все. И не может ничего. Он не умеет смеяться, плакать и разговаривать с Богом.

— Как это?

— Ну, как — молиться же. И так… громко… нет… как это… ну, чтобы Бог услышал. И чтобы компьютер в него поверил. Вот мы в него же верим, — он горсткой пальчиков тыкал себе в грудь, — так, и он чтобы поверил, надо.

Но все это он говорил на родном языке. Английский не давался. Никак. Ни с какой стороны. Ни по какой методике. Ни-как! Я решила: да ну, зачем мне вообще морочиться — все равно толку не будет, каждый раз с Диминым приходом я прилагаю сверхусилия, а результата — ноль. И наконец я решила позвонить его маме, объясниться и отказаться. И мальчику сказала, когда он пришел в очередной раз:

— Дим, — говорю, — давай-ка мы расстанемся… У нас с тобой все равно ничего не получается, ну зачем нам мучиться…

У него так потемнели сразу глаза! Такие они стали глубокие!

Головой покачал:

— Давайте еще чуть попробуем. Я буду стараться. Пожалуйста, — сказал Дима, — вы мне нравитесь, я вас сам выбрал.

— Как это? — Я даже обиделась. Я же не щенок, чтобы меня выбирать!

— Я всех выбираю сам: тренером по картингу я выбрал папу, я сравнил и подумал, что папа тренирует лучше, чем чужой дядя. А тренером по английскому я выбрал вас. Я даже маму сам себе выбрал.

В тот раз он ничего мне не рассказал, я тоже не лезла с расспросами, но понятно, что после такого откровения я никак не могла расстаться с Димой. У меня, как это и положено, мгновенно изменилось отношение и к нему, и к занятиям, и мы с ним поплелись дальше, чуть сбавив темп, чуть ослабив усилия, но видя цель. А цель была — Европейский чемпионат по гонкам на картах. Через семь лет. И необходимое условие участия — знание английского языка. Мы потопали крохотными шажками, вот уже научились читать и переводить, вот уже можем рассказать о себе, о своих друзьях. И о своей маме, которую выбрал сам.

Когда Диме было три года, его непутевая биологическая мать уехала в Россию, там нашла себе нового мужа, пустилась в очередное далекое плавание, оставив за бортом и маленького Диму, и его старшего брата Олега. Дима просто застыл, как будто планета перестала под ним вертеться, он затосковал, но понять, объяснить себе или другим, почему так ему плохо, не мог. Он перестал разговаривать, потерял интерес к играм — во дворе со сверстниками — и даже к мультфильмам. Не чувствовал, как и когда сменяются времена года, потому что для него время остановилось. Он чего-то ждал, но не знал чего. А старший брат Олег все понял по-своему и стал мстить. Верней, вымещать обиду на младшем. Я помню, как четырнадцатилетний Олег приводил пятилетнего Диму в подготовительную школу, где я вела американский курс «Игры и рифмы». Олег оставлял Диму прямо в коридоре, заставляя переодеваться самостоятельно, и уходил, даже не попрощавшись. Помню, меня тогда очень удивляло и восхищало в этой школе для маленьких, что почти от каждого ребенка утром резко пахло мужским одеколоном. Это означало, что отец привозил малыша, и обнимал, и целовал на прощанье. Потом аромат быстро испарялся, но настроение от такого впечатления оставалось. А мальчика Диму никто не обнимал, он был бледный, печальный и ни на один вопрос не отвечал, вообще игнорировал всех, кто подходил к нему, чтобы помочь. Мотал головой, мол, не надо. Сопел, но переодевался, путаясь в шнурках, застежках и пуговицах.

И еще. Потом выяснилось, что старший брат его безжалостно бил. В солнечное сплетение. Кулаком. И никто-никто не знал, что Диме больно. Иногда только после такого удара становился он зелен лицом. Его спрашивали, что с тобой. Он говорил, что болит живот. Почему? Я упал. Я сама несколько раз спрашивала, когда он приходил утром: что с тобой? Упал.

Сейчас двадцатилетний Олег кается и оправдывается, что тогда он сам ничего не понимал, но считал, что мама ушла из-за младшего… Родился младший брат, и она не выдержала и уехала. А если бы Дима не родился, если бы Димы не было на свете, — так думал тогда подросток Олег, — мама жила бы с ним и с папой и все было бы хорошо.

Повзрослев и разобравшись, Олег понял, что ничего не было бы хорошо, ни с Димой, ни без Димы.

Словом, этих ребят я помню давно.

Диму тогда вообще ничего не интересовало. Когда их выводили на прогулку, он присаживался на корточки и рассматривал трещины на асфальте. Или траву. Так и вижу его сейчас, уткнувшегося себе под ноги, худого и очень бледного.

Как все-таки по ребенку видно — любят его или нет. Вот и Дима отличался от других застывшим, безразличным взглядом. Даже когда детям вручали подарки ко Дню святого Николая, к Новому году, все малыши подпрыгивали, тянули шеи от нетерпения, а он не радовался, не реагировал никак. Взял нарядный пакет. Зевнул. И даже не заглянул внутрь. И отец его был всегда такой уставший, такой измотанный. С таким же тоскливым и безразличным взглядом брошенного ребенка.

Летом перед школой — Диме было почти шесть лет — отец повез сыновей в Крым, погреться на солнце, полечить хронические насморки обоих. И просто отдохнуть. Пляж, море, друзья отца с детьми. Там еще была девушка Лена, сестра отцовского друга. Девушка такая молчаливая, спокойная. Она все время лежала и читала. И почти не участвовала в разговорах. И еще она лепила из песка всякие фигуры. Дима ей помогал. Он подтаскивал мокрый песок из воды. И они с Леной молча трудились. А потом получался какой-нибудь шедевр: ежик, дракон, потом еще кот. Очень похоже было.

И как-то Лена задержалась с ними на пляже, не поехала домой вместе с братом, потому что Дима вдруг набрался смелости и пробормотал: а давай еще с тобой что-нибудь слепим, давай еще построим замок, давай? Не то чтобы Диме очень хотелось таскать песок, собирать ракушки и камешки и выкладывать их на готовую скульптуру, куда Лена скажет, не то чтобы… Просто хотелось рядом с Леной. Он ее спрашивал: ты хочешь пить, Лена? И она сразу переспрашивала: а ты? И, не ожидая ответа, шла к своему шезлонгу, доставала кошелек из пляжной сумки и брала Диму за руку — пошли. А другие спрашивали: вы куда? И Лена улыбалась и отвечала другим: «Секрет. Правда?» — Она улыбалась Диме сверху, и чувствовалось, что Земля опять стала под ним вертеться и мир засиял и стал опять добрым и ласковым. Они вдвоем шли к киоску через весь пляж — ох, какая Лена была красивая! Все на них двоих смотрели, как они шли покупать воду. И потом еще долго шли назад, опять через весь пляж. Главное, что за руки. И Лена молчала, отдавала ему свои солнечные очки, большие и смешные, жмурилась, ничего не спрашивала, но Дима чувствовал, как она управляла им, держа за руку, — чтобы он не наступил на острое, чтобы он обошел препятствие. Ох, как ему было классно! Словом, он упросил Лену остаться, не хотел отдавать ей очки, и она ему сказала «лягушонок».

А потом они все загрузились к отцу в машину и поехали вместе отвозить Лену домой. Папа был веселый, сидел за рулем и подмигивал Диме в зеркало, Дима не отвечал, не подмигивал ему в ответ, потому что не привык к такой папиной игривости… Он привык, что папа озабоченный и почти всегда говорит только по делу. И потом такое случилось! Папа, значит, сидел за рулем, рядом впереди сидел Олег, старший брат, а сзади Дима и Лена. Дима сел прямо за папой. А Лена с краешку. Дима ей еще сказал, Лена, тебе неудобно, садись нормально, Лена. И даже толкал ее ручкой в плечо, чтобы Лена удобно села. И опять не хотел отдавать ей очки солнечные дурацкие, потому что Лена смотрела на Диму, смеялась и говорила «лягушонок». А Дима морщил нос, водил ртом и надувал щеки, чтобы очки не сползали.

И папа, и Олег, и Лена смеялись расслабленно, и было жарко и дремотно, а в это время навстречу им, под горку, валился кузов неуправляемой фуры. Машину развернуло, и кузов катился прямо на них. Отец ахнул и вывернул руль, Олег уперся руками в панель, а Лена как-то уверенно и, как Диме тогда показалось, спокойно схватила мальчика двумя руками, уложила его на сиденье, прикрыв его собой сверху, чтобы ребенок при столкновении не вылетел в лобовое стекло. Она все сделала так уверенно, по-мужски деловито, как будто поступала так часто и все отработано было до мельчайшей детали, до малейшего жеста: раз — крепко двумя руками Диму за плечики, два — уложила его и прижала к сиденью, обняла и накрыла собой.

Папа был водитель-ас, столкновения удалось избежать, но их машина вылетела в кювет, папа ушиб лицо, ему зашивали губу в травмпункте, тут же приехал брат Лены, друг отца. Потом вытаскивали машину, разбирались с дорожной инспекцией. Короче, все не расставались до вечера и вместе ужинали. Дима держал Лену за руку. Весь вечер, пока не уснул, навалившись ей на колени.

Когда они вернулись из Крыма домой, Дима стал ныть «хочу к Лене». Он по ней скучал и заставлял папу или Олега звонить ей туда, в Крым, и разговаривал с ней подолгу. Ну, сначала папа говорил несколько слов, потом Олег, а Дима выдирал трубку, один раз даже обиженно заплакал и погрозил непонятно кому кулаком, что, мол, папа и Олег смеются и трубку не дают, дразнятся.

А однажды мерзким ноябрьским утром Дима сказал, что если бы Лена была, то он бы всю кашу съел, он все игрушки сложил бы, он все задания бы сделал. А так не хочется ничего. И к Новому году Лена приехала в гости на каникулы. А потом, где-то через месяц, отец оставил мальчиков на хозяйстве, взял в прокате прицеп к автомобилю и поехал в Крым за Леной и ее вещами. Дима очень просился ехать с отцом, но папа сказал, что они с братом должны подготовить Лене комнату, потому что она, наверное, приезжает навсегда.

Ну и все. Весной была свадьба, Дима держал невесту за руку. Олег был в галстуке. Отец светился от счастья и тоже держал Лену за руку.

Его спрашивают, а Лена тебе кто? И он говорит: Лена — моя мама. И Олег тоже так говорит, что Лена — мама.

Недавно Дима и Олег ночью пекли пирог и надували шары, чтобы утром рано Лену поздравить с днем рождения.

Ну все. Богдан родился три года назад. Это их брат. Теперь в семье — четверо мужчин. Лена — одна у них девочка. То есть мама. Которую выбрал для себя и для них мальчик Дима.

ЧУДЕСА НА ЗАВТРА

Вместо послесловия

Подруга Ника написала, что стала запоминать все маленькие чудеса, которые преподносит ей жизнь. Каждый день. И меня строго спросила: «Ну что, были у тебя сегодня какие-нибудь чудеса? Ты заметила? Ты записала?»

«Ой, боже мой, Ника, — написала я в ответ — конечно! Ну конечно. Моя единственная задача, Ника, — не сметь к этим вот чудесам привыкать и не расценивать это как данность! Я, Ника, пребываю в теплой благодарности к каждому новому дню и к людям, родным, близким и совсем неизвестным, которые эти чудеса творят. И к Тому, кто это все придумал и создал».

И Ника ответила: «Не уходи от ответа! Уже, наверно, целых два часа, как ты проснулась! И что, еще ни одного чуда?!»

«Ну что ты! — ответила я. — Вот как раз оно сейчас и происходит. Я тебе потом расскажу…»

Под моим открытым окном собралась детвора со всего нашего небольшого квартала.

Шла торговка мимо рынка

И споткнулась о корзинку.

В этой маленькой корзинке

Есть помада и духи,

Ленты, кружева, ботинки,

Что угодно для души.

Восьмилетний «мериканец» Мишка, как его называли дети, приехавший на каникулы в гости к бабушке, нашей соседке, из Луизианы, лопотал эту считалочку с таким неповторимым обаятельным акцентом и милыми «falling-rising tones», что я вылезла в окно по пояс подслушивать. Дети окружили «мериканца» Мишку и повторяли за ним старательно: «У этэй малэнкэ-эй корзы-и-ынкэ-э…»

Я отвыкла от шума детских игр во дворах — малыши сейчас, к сожалению, больше сидят за компьютерами, бегают на кружки или к репетиторам. А наши игры — в классики, казаки-разбойники, в города и крокодила, в прятки, догонялки или «барыня прислала сто рублей» — это в прошлом. Я так думала. А тут вдруг такое чудо — американского мальчика, где-то далеко, на другом континенте, научили нашей забытой старой детской считалке. И он учит наших детей, чьи родители уже давно забыли «…ленты, кружева, ботинки…».

Конечно, со мной постоянно происходят чудеса. Например, — пишу я Нике, — главное чудо, а может быть дар, в том, что почти все, что рождается только в моем воображении, обязательно рано или поздно случается, сбывается. Ты представляешь, говорю я Нике, как осторожно мне нужно писать свои тексты, как бережно мне нужно фантазировать и как можно быстрей забывать плохие сны.

Нет, конечно, я не умею тайно вершить судьбы и менять участи, где-то уже записанные. Скорей всего, я просто пишу… под диктовку. Кого-то. А? Так вот, именно это и есть одно из самых главных и самых важных чудес в моей жизни.

А уж чудеса, которые не нужно придумывать, которые творятся прямо на моих глазах с утра до ночи, а главное, во время сна, — это подарки небес бесценные — когда жизнь вокруг тебя вдруг выстраивается в многоцветный веселый балаган, импровизированный спектакль, где в главных ролях то люди, то животные, то птицы, то дерево, то пятилистный — счастливый! — цветок сирени, за который мы весной подрались с одной незнакомой пчелой. Пчела победила.

Чудо — мой собственный личный удобный небольшой космос, где все зависят друг от друга. Я зову и впускаю сюда всех безоружных. Всех — из прошлого, из настоящего, из будущего. Всех, кто смеется или плачет. Или злится и не понимает почему. Всех-всех неравнодушных.

Чудо, когда асфальтовая дорога бежит и вдруг спотыкается и чуть меняет направление, бережно огибая старое дерево, видавшее еще прапрадедушку того парня — водителя асфальтоукладчика, парня, что эту дорогу делал. (Вот пишу про асфальтовый каток и слышу запах смолы и горячего асфальта — чудо!) Чудо — это моя бабушка Александра, смешливая красавица, мудрая труженица, которая никогда не сдавалась, она и вся-вся ее нелегкая жизнь. Чудо — это рождение моих детей, Боже мой, за что?! Как благодарить?!

Чудо, когда в субботу, холодным дождливым ноябрьским утром, в семь тридцать утра мой младший ребенок собирается и шагает к своему преподавателю по истории. Учиться. И не раскрывает зонт, потому что такой ураганный ветер, что может унести девочку, как Мери Поппинс. Ничего героического. Она просто очень любит свою учительницу и ее предмет. Чудо — все мои родные и друзья, чудо — новые люди, дети, коты, собаки, птицы, ежи, приходящие в дом на правах дорогих сердцу родственников. Чудо — этот ночной снежный свет в окне, восхитительная зимняя предрождественская сказка, чудо — горящий на солнце купол храма, стоящий в пяти километрах от нашего дома, но посылающий сюда, мне, солнечных зайцев.

Чудо — жить, уважая своих читателей: и тех, кому нравятся мои книжки, и тех, кому — нет.

Жить, любя всех моих персонажей. Жить, из минуса извлекая плюс, и верить, что, как сказал кто-то мудрый, даже черная полоса может быть взлетной.

Август 2012 — февраль 2013

Content

Марианна Гончарова
Четвертый звонок

ДЕВУШКА С КОРАЛЛАМИ Вместо предисловия

БЕГУЩАЯ ПО ДИАГОНАЛИ Театральная повесть

Глава первая Пленники Мельпомены

Глава вторая О Зигмунде

Глава третья Трудный возраст

Глава четвертая Дивертисмент

ТЕАТР ЗВЕРЕЙ

СЕМЕЙНЫЕ СЦЕНЫ

Вечер

Лина

Мама

Что это?

Опять носки

Шекспировские страсти

История про Алену

СМОТРЕТЬ И ВИДЕТЬ Из дневника зрителя

ТАЛЛИН

ОДЕССА

Поезд ужасов

Море. Пляж. Шестнадцатая станция Фонтана

Южный рынок

Соседи

Небесный кот

Толкучка

На солнечной стороне

ЧЕРНОВЦЫ

А я сяду да поеду

Так то ж в Голландии

«Я вся такая внезапная, такая противоречивая вся…»

La dame romantique…

Ошиблась

Оле-оле-оле!

Скажет, что видел

Горы

Времена…

Прут

МОЙ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ГЕРОЙ

Про Бориса Аркадича

ЛИЦА И ПЕРСОНАЖИ

Семь сорок

Вуду

Не до шуток

Я — злая

Маленькая Вера

Хей-хо!

Почта

Романтика

Провал

НА СЦЕНЕ И ВОКРУГ Рассказы

Нас пришли приветствовать…

У рояля

С тех пор никаких конкурсов!

Как разбиваются мечты

Вся жизнь — театр

«…Дрожал и плыл воздух…» Профессору Варшавской музыкальной академии С. Шкургану

«Твой лик печальный бел и светел…»

Посадил дед репку…

ТЕАТР АБСУРДА

Кто?

Ключи

Снегурочка

Фотография

Принцы и нищие

Кам ту май будуар

1974 год

Вопросы к выступающему

Не верю!

«Что я видел»

Э-э-эх!

Глас народа

А у нас во дворе

Он

Зять Уткиной

Нервная работа

Герда

Сладкие минуты славы

Мишка

Концерт

Ренка

Когда придет Женя

Ультиматум

Риткин юбилей

Директор Т.В.П

АНТРАКТ Рассказы

Малые голландцы

Беседы с автоответчиком

Ночная котлета

Какого цвета счастье

Петечка

Чундра-чучундра

Мужские игры

Дима, который выбрал себе маму

ЧУДЕСА НА ЗАВТРА Вместо послесловия