Алексей Замковой

БЛАГИМИ НАМЕРЕНИЯМИ

Как болит… Все тело ноет, а про голову — лучше промолчу. Как только я начал приходить в себя и ощущать свое тело, первым желанием было снова провалиться в беспамятство. Темнота… Мягкая, уютная темнота. Без мыслей, без снов, без боли… Но сознание возвращалось и упрямо не желало снова уходить во тьму. Вдобавок ко всему начались «вертолеты». Несмотря на закрытые глаза, ощущение было такое, будто меня засунули в мягко вращающуюся центрифугу. Тут же к горлу подступила тошнота, с которой я боролся лишь пару секунд и проиграл вчистую. Скорчившись в сухой рвотной судороге, я открыл глаза, но темнота никуда не делась — либо вокруг было темно, либо… Либо я ослеп. Впрочем, предполагаемая слепота была наименьшей из проблем, которые меня сейчас интересовали. При первом же движении голову прострелила дикая боль, снова отправившая меня в нокаут.

Мое второе возвращение к действительности прошло не легче. Головокружение донимало по-прежнему, но, вспомнив последствия движения при моем прошлом пробуждении, я боролся с тошнотой изо всех сил. На этот раз мне удалось победить. Вокруг было все так же темно. Я лежал, стараясь не шевелиться, и пробовал как-то совладать с болью. Мысли ворочались очень неохотно и болезненно. В голове крутились какие-то их обрывки, и только некоторые удавалось ухватить. Где я? Почему темно? Почему я в таком состоянии? Ответ на последний вопрос проявлялся в голове очень медленно и неохотно. Вспышками в мозгу мелькали кадры воспоминаний. Перенос в прошлое… Убитые немцы на хуторе… Спасенная девушка… Как же ее звали?.. Оля! Встреча с окруженцами… Партизанский отряд капитана Зыклова… Бой на болоте и партизаны майора Трепанова… Подрыв железнодорожного моста… Новое задание… Стрельба на мосту… Собственный крик «Взрыв!» и прыжок в воду… Воспоминания кружились вихрем, постепенно занимая свои места. Мне представлялись мелькающие среди нейронов мозга электрические разряды, подключающие очередной участок. Я чувствовал, как с болезненным щелчком становился на свое место каждый фрагмент пазла памяти!

Более или менее вспомнив события последнего времени, я принялся с опаской исследовать свое физическое состояние. Тело, судя по ощущениям, сплошь покрыто ноющими ссадинами. Я пошевелил пальцами рук, потом — ног. Вроде бы конечности слушаются. Чуть-чуть, на пару миллиметров, сдвинул голову, вызвав очередной разряд боли в затылке. Ясно — голова пострадала больше всего. Это чем же меня приложило? Радовало только то, что на этот раз я не потерял сознания. И голова вроде бы уже не так кружится… Теперь выясним, что со зрением. Стараясь не обращать внимания на боль, я поднес ладонь к глазам — ни хрена не видно. Неужели все же ослеп? Сердце предательски екнуло, дав на мгновение сбой. Я уронил руку и почувствовал, что она во что-то уперлась. Скрипя зубами и стараясь игнорировать ссадины, я принялся шарить вокруг. Руки везде натыкались на шершавые доски. Только под собой я обнаружил нечто похожее на сено. Блин, это что за фигня? Меня похоронили заживо, что ли?!! Откуда вокруг эти доски? Результаты исследования показали, что я лежу в каком-то деревянном ящике, около полутора метров высотой и метра два шириной. Длину ящика я определить не смог — за головой стенка была, но ногами ничего нащупать не удалось. Вроде бы для гроба размеры великоваты… Хотя что я знаю о гробах? Тут же вспомнился момент из фильма «Убить Билла», где героиню похоронили заживо. Меня охватила дикая паника. Изо всех имеющихся сил я саданул кулаком по верхним доскам, но от вспышки боли, вызванной резким движением, снова потерял сознание, успев лишь почувствовать, как на мое лицо сыплется земля и еще какой-то мусор.

— Он жив еще?

В сознание меня привело дуновение сквозняка, мягкой лапкой прошедшееся по лицу. Откуда-то справа звучали тихие голоса. Говорили на украинском языке, но акцент был… Примерно такой же, какой я слышал давным-давно, когда приезжал в село к бабушке. Село то находилось на старой границе с Польшей — реке Збруч. И говорили там с таким же «экающим» акцентом, разбавляя в придачу украинский язык множеством польских слов. Я открыл глаза и тут же зажмурился — слабый, но казавшийся после долгого времени, проведенного в темноте, ярче солнца лучик света больно резанул по глазам.

— Дышит, — ответил второй голос, уже на чистом русском языке. — Но еще без сознания.

«Живой я!» — хотел сказать, но вместо слов из горла вырвалось только нечто среднее между хрипом и стоном. Я почувствовал, что горло будто забито сухим песком.

— Стонет! — В голосе послышалось облегчение. — А ну глянь, может, в сознание пришел?

— Во… ды… — кое-как прохрипел я, потратив на одно это слово почти весь свой запас сил.

— Сейчас!

Я почувствовал прикосновение прохладного металла к губам, и в рот потекла струйка воды. Закашлявшись, я прильнул к источнику живительной влаги. По мере того как исчезала сухость в горле, я начал делать все более крупные глотки. Прохладные струйки текли по лицу, щекоча шею и грудь. Банально, но скажу, что не пил ничего вкуснее, чем эта вода!

— Где… я?.. — На этот раз удалось произнести слова более разборчиво. Хотя «произнести» — это слишком громко сказано. Даже я сам еле расслышал собственный голос. Но те, к кому был обращен вопрос, все же тоже расслышали.

— На хуторе, — тут же последовал ответ. — Хутор Яновка недалеко от Гощи.

— Почему… темно?..

— Тебя в погребе спрятали. В тайнике.

— Шуцманы партизан ищут, — включился в разговор второй голос. — Как мост взорвали, уже несколько дней все здесь обыскивают.

— А вы… кто? — Постепенно силы возвращались, и голос мой становился все крепче.

— Антон я. Дрыгунов. Помнишь, меня оставили Яна сторожить, когда вы к мосту пошли? А со мной Ежи — брат Яна.

Я вспомнил задержанного в лесу местного. Наверное, он и говорил на украинском языке с польским акцентом. Но, честно говоря, бойца, которого мы оставили его сторожить, я не помнил. Помнил только, что кого-то оставили. В любом случае хоть не немцы. Или все же… Может, это провокация и я у немцев? Воспользуются моим состоянием, представятся своими и вытянут из меня информацию… Нет, слишком сложно и долго обставлять все так, чтоб я ничего не заподозрил. Гораздо проще всю нужную им информацию просто выбить из меня. О методах гестапо я начитался еще в школе из книг о пионерах-героях.

— Когда стрельба началась… — Антон предварил мой следующий вопрос «как я сюда попал?» и сам стал рассказывать о произошедшем: — Я к броду побежал. А Ян за мной увязался. Тут мост рванул. Мы как раз реку переходить начали, я гляжу — плывет что-то. Оказалось, то тебя течением несло. Вытащили на берег — живой оказался. Только без сознания. Тут Ян говорит, что у него брат неподалеку на хуторе живет и можно тебя у него схоронить пока…

— А остальные? Митрофаныч…

— Не видел остальных. — Голос Антона сразу погрустнел. — Как тебя принесли сюда, я хотел пойти их искать, но немцев вокруг было видимо-невидимо. Все здесь прочесывали. Несколько раз и этот хутор обыскивали. Я сам два дня с тобой в этом схроне прятался. Только вчера рискнул выйти.

— И как же нас не нашли? — удивился я.

— Так я ж хороший схрон сделал! — снова отозвался Ежи. — Как Советы пришли, стали тут колхозы свои ставить, я в погребе нору вырыл, досками прикрыл и хламом всяким засыпал. Прятал тут всякое…

— Что ж ты, — удивился я, — если Советы не любишь, нас спас?

— А потому шо за Советами все же лучше было, чем при немаках, — последовал ответ. — А ихние шуцманы, шоб они все повыздыхали, — бандиты все как один! Советы хоть не все отбирали, а те полицаи клятые и забрали все до нитки, еще и по ребрам надавали…

— Ясно. — Я снова откинулся на сено. — Спасибо тебе, Ежи, что спрятал. И тебе, Антон, спасибо…

В схроне у Ежи я провалялся почти неделю. Приходил в себя медленно. От удара по голове я, видимо, заработал небольшое сотрясение мозга. Голова время от времени начинала кружиться, но уже не так сильно. А на четвертый день я даже смог встать и пройтись по погребу. Все это время, лишь ненадолго покидая меня, чтоб подышать воздухом и оглядеться, со мной сидел Антон. Его особенно интересовало произошедшее на мосту. Я рассказал, как мы подходили к цели, как вспыхнула перестрелка, как я подорвал мост… Обсуждая недавние события, мы пришли к выводу, что если немцы так рьяно разыскивали партизан, то кому-то из нашей группы все же удалось уйти. Больше информации не смог нам поведать даже сам хозяин — Ежи каждый день ходил в Гощу, где собирал всякие слухи. Но даже там никто ничего толком не знал. Говорили разное — кто-то утверждал, будто Красная армия высадила здесь десант, кто-то говорил, что советские войска перешли в наступление и к Гоще вышла какая-то передовая часть, а кто-то доказывал, что немцы сами, осознанно или случайно, подорвали мост. Но большинство все же было уверено, что взрыв — дело рук партизан. Тем более что кишевшие вокруг полицаи постоянно этих самых партизан разыскивали. Но даже самые дикие слухи от этого никуда не девались. К самому мосту Ежи пробраться не смог. Немцы, как оказалось, на подходах к мосту устроили усиленные заставы и никого не пропускали. Правда, издали, с берега реки, наш хозяин все же видел, что там полным ходом идут ремонтные работы.

На пятый день нашего добровольно-принудительного заточения в погребе мы с Антоном задались вопросом: что же делать дальше? Идти в назначенное место встречи бесполезно. Когда я пришел в себя настолько, что смог бы хоть медленно, но одолеть путь, было уже поздно. Скорее всего, группа ушла без нас. Пытаться их догнать? Я не мог идти быстро. А даже если б и мог — как их найдешь в лесу? Можно, конечно, пойти в район Сарн, но такой путь я в любом случае не выдержу. В общем, проспорив целый день, мы решили пока что осесть здесь, на хуторе, а когда я окончательно поправлюсь — перебраться в окрестные леса, чтоб не подставлять под удар приютившего нас Ежи. А уже там решим, что делать дальше.

В то же время необходимо было проинспектировать наши запасы. Результат меня совсем не порадовал. Из оружия у нас с Антоном был только его карабин с полусотней патронов и пистолет с запасным магазином плюс еще почти две сотни патронов в автоматных магазинах — у меня. Куда пропал мой автомат — я не помнил. То ли утопил его в реке, когда прыгнул в воду, то ли забыл на мосту… Кроме этого, у Антона сохранилось три гранаты — две «колотушки» и РГД-33. Вот, собственно, и весь наш арсенал. С другими припасами было еще хуже. Почти всю еду, что оставалась, Антон отдал Ежи, семья которого голодала, а остальное мы уже съели.

Ночью шестого дня неожиданно наступил конец нашему вынужденному отдыху. В эту ночь я как раз рискнул впервые выйти на воздух. Ноги немного еще подгибались, но стоял уже более или менее уверенно. Спрятавшись за кустом, росшим у входа в погреб, я дышал свежим, прохладным ночным воздухом и смотрел на звезды. Настроение было приподнятое — я выжил! Однако долго наслаждаться этим чувством мне не дали. Первым делом я услышал тихий стук в дверь стоявшей неподалеку хаты.

— Ежи, ты дома? — Смутно знакомый голос шепотом звал хозяина.

— Кого там бес несет? — А это уже сам Ежи. — Ян? Ты чего ночью…

— Ежи, нам бежать надо! — перебил первый голос, в котором я все же узнал нашего недавнего пленника — брата Ежи, которого мы задержали в лесу. — Бери жену и детей. Времени нет.

— Та шо ж такое? — Хозяин никак не мог понять, почему среди ночи ему надо покидать родной дом и куда-то бежать.

— Потом! Просто поверь!

— Ян, это ты? — шепнул я.

Ойкнул женский голос, а вслед за этим сразу раздался детский плач. Тут же Ян цыкнул на ребенка, и я услышал приближающиеся шаги.

— Не бойся, — прошептал я. — Свои!

— Та знаю, шо свои, — рядом присела темная фигура. — Бежать надо, пан партизан.

— Шо там? — тут появился и хозяин.

— Шуцманы клятые! — принялся рассказывать ночной гость. — Мыкитка — полицай, холуй германский, за самогоном пришел. Обреза достав и кричит — наливай, а не то пристрелю. А потом напился, погань такая, та до Галки моей полез! А я его топором по голове…

— Убил? — тут же спросил я.

— Ну да, голову ему раскроил…

— Собирайся, — повернулся я к Ежи. — Даже если Ян этого гада не убил, то все равно мстить будут. И тебе как брату — тоже. Нельзя вам здесь оставаться.

Я поднялся и пошел в погреб, где спал Антон. Уходить следовало всем. Полицаи, обнаружив убитого товарища, сразу же начнут искать пропавшего убийцу. И куда они первым делом придут? Не знаю, есть ли у Яна еще здесь родственники, но к Ежи придут обязательно.

— Антон! — Я растолкал спящего. — Уходить надо.

Кратко я объяснил ничего спросонья не понимающему товарищу суть дела, и через пару минут мы, захватив свои нехитрые пожитки, уже были на улице. Мы подошли к дому, где я увидел Яна с семьей — среднего возраста дородная женщина, видимо — жена, девушка лет шестнадцати и еще трое детей, самому младшему из которых было не больше четырех лет. Из вещей у них были с собой только объемистый мешок и здоровенный узел. Вскоре к нам присоединился и Ежи. Только сейчас, несмотря на то что прожил здесь почти неделю, я увидел его семью — жену, ровесницу жены его брата, и двоих сыновей — подростков.

— До ближайшего леса далеко? — сразу перешел я к делу.

— То у Красноселья. Километров десять будет.

— Тогда вперед!

Наши опасения оказались напрасными — до Красноселья мы дошли спокойно. Погони или еще не было, или она пошла по ложному следу. В любом случае жаловаться было практически не на что. «Практически» — потому, что мое состояние было все еще далеким от идеала. Хотя, как бы тяжело мне ни было, детям дорога далась еще тяжелее. Поэтому мы шли медленно, мучаясь от собственной медлительности и постоянно оглядываясь, нет ли погони. Расслабились только тогда, когда вокруг зашумел лес, укрывший нас от врагов.

Уже светало, когда мы устроились на небольшой полянке, со всех сторон окруженной густым кустарником и завалами бурелома. Здесь нам предстояло дожидаться темноты, перед тем как снова продолжить путь в большие леса. Я сел на землю и обессиленно привалился спиной к дереву. Остальные мои спутники выглядели гораздо бодрее, кроме троих маленьких детей Яна.

— Антон, Ян, Ежи! — позвал я. — Давайте сюда — будем решать, что дальше делать.

Мужчины подошли ко мне и присели рядом.

— Ну что, — продолжил я, — Ян, Ежи, какие планы на будущее?

Братья переглянулись и абсолютно одинаковым жестом почесали затылок, чем вызвали у меня улыбку. В самом деле, представьте себе это зрелище — сидят рядом два мужика, настолько не похожих друг на друга, что никогда сам не догадаешься, что они братья. Ян был низкого роста, но широкий в плечах — почти квадратный. На низкий лоб до самых глаз свисал давно не мытый черный чуб. Глаза у Яна были маленькие, невыразительные и чуть косящие. Зато нос, будто компенсируя размер глаз, поражал своими размерами. Также Ян мог похвастать густыми усами, переходящими в козлиную бородку, смешно выглядящую на широком подбородке. В противоположность ему Ежи был довольно высок — почти на полторы головы выше брата. Волосы у него были немного светлее, аккуратно подстрижены и расчесаны. Взгляд у Ежи был острым, как бритва, и, казалось, пронзал насквозь. Не человек, а рентгеновский аппарат! Остальные черты его лица имели другую, более утонченную форму — узкий польский нос, тонкие, практически не выделяющиеся губы… Только гладко выбритый подбородок был таким же широким, как у брата. В общем, вы поняли причину моего веселья — сидят два брата и одновременно, несмотря на полную внешнюю несхожесть, абсолютно одинаковыми жестами чешут затылки.

— Та не знаю… — наконец протянул Ян. — От немцев ховаться будем…

— Просто прятаться, — уточнил я, — или воевать?

Снова последовала процедура почесывания затылков. На этот раз братья думали гораздо дольше. Ну а мне надо было как-то убедить их в том, что немцев все же надо бить, а не прятаться от них. Ночью, пока мы шли сюда, я успел обдумать наше положение. По всему выходило, что отправляться на поиски ушедшего к Сарнам отряда бессмысленно. Кроме того, что партизан надо еще найти, мне сильно не нравилась мысль о путешествии протяженностью почти двести километров по вражеским тылам. Вдвоем с Антоном, без еды и практически без оружия. А если учесть то, что на ногах я еще держался плохо… Короче, я сильно сомневался в благополучном исходе такого марш-броска. Поэтому для меня самым оптимальным вариантом было бы остаться здесь, в Ровенских лесах, и сколотить свой отряд. Самонадеянно? Может быть. Но зато я смог бы реализовать свои задумки, пришедшие в голову еще до злосчастного выхода на последнее задание, без всяких разрешений сверху.

— Где вы прятаться будете? — Ян и Ежи все молчали, и я решил на них немного надавить. — И самое главное, сколько? На тебе, Ян, убитый полицай. Думаешь, его дружки или хозяева простят тебя? Вас, мужики, будут искать. И рано или поздно найдут. Это один вариант. Как вам такое? Хочется болтаться в петле?

— Не-е-е… — выдохнул Ежи, разом как-то осунувшийся после моих слов, Ян молча смотрел в землю.

— Теперь второй путь. Вы берете в руки оружие и помогаете нам, партизанам, бить эту сволочь. В этом случае я вам долгой жизни тоже не обещаю. Сами понимаете — на войне всякое может случиться. Но вы хоть не будете сидеть под кустами, как зайцы, а сами станете охотниками.

— А баб с детьми куда? — отозвался наконец Ян.

— Есть верные люди на хуторах или еще где, чтоб подальше от других?

— Та есть один. — Это уже Ежи. Судя по тону, его не особо прельщали оба варианта, и сейчас он выбирал меньшее из двух зол. — На дальнем хуторе, в лесу, приятель…

— Вот у него жен и детей спрячете, — перебил я, не давая мужикам опомниться. — Давайте решайте. Бегать неизвестно сколько от немцев или бегать за немцами?

Итог этого разговора был неоднозначным. Стать партизаном согласился только Ян. Не знаю почему, то ли из-за того, что беспредел, творимый полицаями, коснулся его лично, то ли еще по какой-то причине… Одно могу сказать — явно не из-за моего «ораторского мастерства». А вот Ежи уперся и ни в какую не соглашался с моим предложением. Он ссылался на то, что жене и детям без мужика не прожить, на то, что нас слишком мало, нет оружия и продовольствия. Не помогли никакие уговоры — ни мои, ни присоединившегося ко мне брата. В конце концов я просто махнул на него рукой. Не хочет человек — не погонишь же его насильно немцев бить! Мы решили продолжить путешествие в леса вместе, а потом Ежи со своей семьей и семьей Яна уйдет к тому самому знакомому, у которого можно укрыться. Таким образом, мой будущий отряд пополнился на одного человека.

До вечера мы проспали. Дорога и последующий разговор настолько меня вымотали, что я даже забыл поставить часового, но, когда проснулся, обнаружил, что эту роль добровольно взял на себя Антон.

— Совсем не спал? — спросил я, когда проснулся и обнаружил его бодрствующим. Все остальные еще спали.

— Не хотелось, — пожал он плечами.

В большой лес мы вошли только на вторые сутки. Здесь наши с Ежи пути расходились. Крепко обнявшись с братом и пожав руки нам с Антоном, он отправился куда-то на север. Ну а мы втроем, удобно расположившись на поваленном дереве, принялись обсуждать, что делать дальше. Вначале свои мысли высказал я. Опасаясь, что Антон воспротивится идее действовать самостоятельно и станет требовать пойти на соединение с нашим отрядом, я намеренно сгущал краски, рассуждая о проблемах, с которыми придется столкнуться, если выберем этот путь. К моему удивлению, Антон сразу же согласился с моими доводами. Ян же сидел и молчал — наверное, он пока не считал себя вправе что-то предлагать по таким вопросам.

— Теперь давайте решим, как нам быть с оружием, — предложил я, когда мы определились, что действовать будем самостоятельно. — Ян, что у тебя за обрез?

Ян протянул мне оружие, которое снял с полицая. Это оказался древний «манлихер», видимо, еще с Первой мировой. Вдобавок к нему оказалось всего четыре патрона. Снять с полицая еще и боезапас Ян не догадался.

— Один карабин, пистолет и обрез с четырьмя патронами… — вышло у меня как-то грустно. — Ян, ты же местный, не знаешь, где здесь бои были?

— Та чего ж не знаю? — удивился тот. — У Коросятина были, у Гощи… Только там уже нема ничего. Немцы все пособирали.

Я, конечно, сомневался, что немцы собрали все оружие, но если местный житель так говорит… Кто его знает?

— Лесники… — продолжал тем временем Ян. — Им немцы карабины повыдавали. У них и забрать можно!

— А подробнее? — заинтересовался я. — Что за лесники?

— Так немцы же когда пришли, они старых лесников, почти всех, повыгоняли да своих поставили. Вот тут недалеко живет один. Люди говорят, когда до лесу идут, тот гроши за дрова требует…

— Вот его мы и тряхнем. Да, Антон?

— Тряхнем гниду! Заодно и едой разживемся, — кивнул тот.

— Дальше. Надо найти еще бойцов. Втроем мы много не навоюем. Ян, пораскинь мозгами, кто в округе пострадал от немцев и полицаев. У кого убили кого-то, отобрали все… Ну, ты сам понимаешь. Подумай, кто больше всех недоволен новой властью и согласится пойти к нам в отряд.

— Так, Семен Зайковец, Костя Рудык… — начал тут же перечислять Ян, но я его перебил:

— Ты хорошо подумай. Нужны надежные люди, которые не сбегут в первом же бою и не продадут. Понимаешь? Хорошенько обдумай и выбери самых надежных. Еще подумай, кто станет с нами просто сотрудничать — информацию передавать, едой делиться и так далее. Вечером расскажешь. Сейчас пару часиков отдохнем, а потом пойдем…

В этот момент я услышал какой-то шорох в кустах и, выхватив пистолет, тут же скатился с древесного ствола, на котором мы сидели, и залег за ним. Чуть запоздав, моему примеру последовал Антон. Остался сидеть только Ян, который только глупо хлопал глазами. Я дернул его за пояс, повалив на землю, и указал в сторону кустов, из-за которых донесся шорох.

— А ну выходи! Стрелять буду!

— Не стреляйте, дядьку! — Из кустов появились два пацана, в которых я с удивлением узнал сыновей Ежи.

— Славко, Казик, вы шо тут делаете? Где батька? — Ян поднялся и подошел к племянникам. Мы последовали его примеру.

— Мы с вами, немаков бить будем, — заявил в ответ тот, который выглядел постарше. — А батька хай сам с бабами сидит!

— В партизаны хотите?

Я вплотную подошел к говорившему.

— Хотим! — подтвердил он, для убедительности несколько раз кивнув.

— Тогда представиться как положено! — рявкнул я, в лучшем стиле киношных сержантов, свирепо уставившись на мальца. — Вам был задан вопрос. Отвечать!

Ребята аж подпрыгнули от неожиданности. По-моему, подпрыгнул даже Антон.

— Славко Копченко! — вытянувшись по стойке «смирно», отрапортовал старший.

— Казимир Копченко! — одновременно с ним выкрикнул второй.

— Батька пошел дальше до хутора… — продолжал Славко.

— Вас отпустил или сами сбежали? — перебил я его.

Парни покраснели и отвели взгляд. Все ясно. Сбежали, значит…

— Не хотел пускать, — выдавил из себя Казимир. — Та мы сказали, шо не пустит — сами пойдем…

— Ну что, — я повернулся к Яну, — тебе решать, как их дяде. Сколько им лет-то?

— Славку шестнадцатый пошел, а Казику — пятнадцать. — Ян немного подумал и продолжил: — Хотят воевать — хай воюют. То такие шалопаи, шо не возьмем — сами сбегут…

— Считайте, что вы приняты в отряд. — Я снова повернулся к парням. — Только учтите — приказы выполнять без рассуждений. Теперь вы — бойцы Красной армии. И мамки здесь не будет. Все ясно?

— Ясно! — хором ответили Славко и Казик.

— Молодцы. Сейчас отдыхаем, а через пару часов пойдем проведаем лесника.

— А карабины нам дадут? — не удержался от вопроса Славко.

— Дадим, — усмехнувшись, пообещал я. — Добудем оружие и все вам дадим. И винтовки, и гранаты, и танк, если будете себя хорошо вести.

Дом лесника выглядел настолько древним, что казалось — я попал не в годы Великой Отечественной, а во времена Киевской Руси или еще раньше. Да и домом назвать это было сложно. Низкое строение, площадью не больше десяти квадратных метров, сложенное из почерневших бревен, местами рассохшихся и потрескавшихся. Потолок, судя по торчавшим концам балок, начинался где-то в двух метрах от земли, а над ним, под крытой дранкой крышей, был небольшой чердак. Избушка Бабы-яги, да и только. Ни забора, ни каких-либо хозяйственных пристроек, если не считать таковой грубую скамеечку у входа в дом, не было. Только тропинка, выходящая из леса и упирающаяся в дверь дома. Впрочем, внешний вид домика меня интересовал постольку-поскольку. Ни покупать, ни продавать эту недвижимость я не собирался — в моих планах было ограбление. Так что можно было порадоваться, что наша цель ни по каким параметрам не походит на банковский сейф. А еще одной причиной для радости было то, что дом оказался пуст — хозяин отсутствовал. Это давало нам возможность устроить перед домом засаду и подкараулить лесника при возвращении домой. Можно, конечно, было бы и ворваться в дом, но «ворваться» — это громко сказано. Чтобы войти, пришлось бы низко пригибаться в дверях, рассчитанных скорее на гнома, чем на человека, а потом — действовать в маленьком помещении… Думаю, понятно, почему такой вариант меня не прельщал. Поджидать же хозяина внутри дома тоже не лучший вариант — он вполне мог еще на подходе заметить, что кто-то проник в его жилище. Лучше уж посидеть, а точнее — полежать в кустах, на свежем воздухе, подождать, пока уставший после работы, или чем он там занимается, лесник вернется, и поговорить с ним, имея поддержку в два ствола. Приняв решение, я еще раз осмотрел местность.

— Антон, — я указал на видневшееся над дверью отверстие («входом» его называть язык не поворачивался), ведущее на чердак, — спрячешься на чердаке. Лежи тихо, чтоб даже не шевелился. Найдешь какую-нибудь щель и будешь наблюдать. Покажешься, только когда начнем. Огонь без команды не открывать. Понятно?

Антон без слов побежал к дому. Оказавшись под стеной, он мгновение оценивал расстояние, а потом подпрыгнул, подтянулся и оказался наверху. Через пару секунд исчез из виду.

— Ян, — я повернулся ко второму своему бойцу, нервно сжимающему обрез, — ты ложишься вон в тех кустах. Постарайся только так, чтоб лесник тебя не заметил. То же самое — без команды не стрелять.

— Добро. — Ян подошел к указанным кустам и, потоптавшись немного, обошел их с другой стороны. Вскоре раздался шелест и треск веток, а потом все затихло.

Я прошелся по тропинке, ведущей к дому, обращая особое внимание на места, в которых затаились мои спутники. Походил немного вокруг — вроде бы хорошо спрятались. По крайней мере, если не всматриваться в те кусты, где прятался Ян, случайно что-то заметить было сложно. Антона же вообще не было видно — лежит себе на чердаке и смотрит на дорогу сквозь щель в досках.

— А мы? — Славко с Казиком нетерпеливо переминались с ноги на ногу в ожидании приказа.

— Вы прячетесь вон там. — Я указал на заросли кустарника, росшие метрах в двадцати от дома и еле видимые за деревьями. — Лежать, как мыши, и не высовываться!

— Так оно ж далеко… — жалобно протянул Казик, но я не дал ему договорить:

— Боец Казимир Копченко! Вы собираетесь обсуждать приказ командира?

Тот сразу подпрыгнул и испуганно уставился на меня, потом на брата, снова на меня… Я напустил на себя как можно более строгий вид.

— Специально для непонятливых объясняю — мы устраиваем засаду на вооруженного человека. Возможно, он придет не один. Что вы без оружия сделаете? На первый раз прощаю. Но чтоб такого больше не повторялось. Командир приказал, и никаких обсуждений! Поняли?

Пацаны часто закивали.

— Тогда бегом выполнять приказ!

Когда Славко с Казимиром скрылись в кустах, я еще раз прошелся по тропинке и, убедившись, что все в порядке, принялся и себе искать укрытие. По моей задумке, план засады был такой — мы должны расположиться треугольником, на одном углу которого был спрятавшийся на чердаке Антон, на другом — лежащий в кустах Ян, а на третьем — я. Выбирать себе позицию мне следовало так, чтобы не оказаться на линии огня Антона и Яна. Выбрав подходящий куст, рядом с которым росло толстое дерево, я в последний раз оглядел засаду, вытащил из-за пояса пистолет, проверил его и тоже залег.

Ждать пришлось долго. Все это время меня терзали сомнения в успехе нашей засады. Что, если лесник подойдет не по тропинке, а с другой стороны дома? Но нас ведь только трое, если не считать Славко и Казика, — надежно перекрыть все направления мы никак не сможем. Только одно, самое вероятное. К сомнениям, будто решив доказать мне, что жизнь — не малина, добавились еще и банальные неудобства. Лежать, несмотря на конец августа, было довольно прохладно. Да еще всякая мошкара, комары и прочая насекомая пакость изрядно досаждали. Я с опаской поглядывал в сторону Яна — не надоест ли ему лежать и не выдаст ли он нас неосторожным движением в самый неподходящий момент. Так и пролежали около часа, а может, и дольше.

Лесник появился, только когда начало темнеть. О том, что кто-то приближается, нас оповестил треск ветки под ногой, громко прозвучавший для моего напряженного слуха среди прочих лесных звуков. Я напрягся, снова посмотрев в ту сторону, где лежал Ян. Вроде все в порядке, но мало ли… Через минуту на тропинке послышался шорох шагов, и наконец-то в поле моего зрения попала наша цель. Человек двигался неторопливо, вроде бы даже не смотря по сторонам. Худой, но высокий мужик. Интересно, как он, при таком росте, помещается в том домике? Я ожидал кого-то пониже ростом. Одет в красноармейские галифе, какую-то рваную кожаную куртку и шляпу с полями. А на ногах… Или у меня глюки, или обут он в самые настоящие лапти. Сначала избушка эта, теперь допотопная обувка. Сказка продолжается? Или лесник просто на сапогах экономит? Но разглядывать пришедшего было некогда. В первую очередь мне следовало решить, что делать дальше. Причем решить быстро. Первоначально я собирался просто застрелить его в спину и отобрать оружие, но, увидев этого лапотника, сразу же засомневался. Человек не военный, оружие, которое мы собирались забрать, носит только в силу своей профессии… Что я, изверг какой-то? Может, неплохой мужик, хоть и поставлен немцами. Ну берет деньги за дрова. Кто безгрешен? И что — так сразу стрельнуть его сзади, даже не поговорив? А вдруг еще и полезен чем-то окажется… Приняв решение, я подождал, пока лесник пройдет мимо и удалится от меня на десяток метров. Только после этого быстро, но стараясь не шуметь, вскочил и спрятался за стволом растущего рядом дерева.

— Доброго здоровья! — сказал я, немного выглянув из-за дерева. — Не спеши, разговор есть.

Лесник аж подпрыгнул и, сбрасывая с плеча карабин, быстро развернулся в мою сторону.

— Ты карабин-то положи, — посоветовал я, все еще прячась за деревом. — Мирно поговорим.

— Ты еще хто таков будешь? — Мое предложение положить оружие лесник проигнорировал. — А ну выходь!

— Я-то выйду. Только когда ты карабин аккуратно положишь на землю, — ответил я. — А то ведь не один я. Ребята мои сейчас в тебя целятся. Не дразни ты их! Давай мирно поговорим.

— Выходь, говорю! — Лесник упрямо стоял на своем и продолжал в меня целиться.

Блин, ну что за упрямый человек? Сказал же, что держат его на прицеле. А он кочевряжится. Не выдержат у моих мужиков нервы, да застрелят бедолагу, не спросив, как звали. Я решил рискнуть.

— Если хоть дернется — стреляйте! — Я выкрикнул это скорее для лесника, чем для своих, и вышел из-за дерева, пряча пистолет за спиной.

Тут же с чердака раздался шорох — в отверстие входа высунулся ствол. Практически одновременно с этим зашуршал в кустах Ян, поднимаясь и не отводя от лесника дула своего кастрированного «манлихера». Быстро оценив ситуацию, лесник понял, что я не блефовал, когда говорил, что его держат на прицеле. Нервно оглянувшись на свой дом, он медленно нагнулся и положил карабин на землю.

— И шо дальше? — спросил лесник, и, хотя он продолжал опасливо стрелять глазами по сторонам, тон его был спокоен. — Хто вы такие?

— Партизаны, — просто ответил я и задал встречный вопрос: — А ты кто такой?

— А то вы не знаете! — Судя по реакции, то, что мы партизаны, не произвело на него никакого впечатления. — Лесник я тутошний.

— Знаем, — кивнул я. — Ты отойди шагов на пять назад.

Когда лесник выполнил приказ, я подобрал карабин, проверил его — заряжен.

— Антон, спускайся, — сказал я, вешая трофей за спину. — Ян, ты тоже выходи.

Когда Антон спустился со своей позиции и, подчиняясь моему жесту, отошел в сторону, я указал леснику на скамеечку у входа в дом:

— Присаживайся.

Тот сел и продолжил молча, время от времени поглядывая на остальных, изучать меня настороженным взглядом. Я указал своим ребятам встать по бокам и чуть спереди лесника, шагах в трех от него, и сам занял место в вершине получившегося треугольника, противоположной от меня стороной которого служила стена дома.

— Говорят, ты на немцев работаешь. — Я внимательно следил за реакцией своего собеседника. — Еще и деньги с людей за дрова берешь.

— А шо немцы? — пожал плечами лесник и привалился к стене дома. — Я и до них лесником был. Как пришли ко мне из полиции да сказали, шоб на них работал, — куда мне деваться? Я ж тут годов десять живу. А как выгонят — куда идти? Я и согласился. А деньги и при поляках брали завсегда. Жить на шо-то надо? Видишь вот, обувка какая у меня? Думаешь, от того, шо разбогател сильно? Вам от меня чего надо-то?

— А люди, у которых ты деньги берешь, богатые? — взвился вдруг Антон.

— Антон, помолчи! — оборвал его я, не отрывая взгляда от лесника. — Оружие нам надо. Не лапти же твои.

— Так это пожалуйста, — с легкостью согласился лесник. — Бери уж, раз все одно отобрал. Я еще и патронов отсыплю.

— А еще оружие есть?

Лесник немного помолчал, видимо решая, говорить правду или нет. Но в конце концов обреченно вздохнул и произнес:

— Есть еще двустволка. В хате на стене висит. Токо, я прошу вас, не забирайте ее. Шо ж я за лесник без ружья-то? Да и старая она…

Теперь задумался я. В принципе, лишний ствол не помешал бы. Даже старая двустволка. Но лесник хорошо пошел на контакт, даже если учесть три нацеленных на него ствола. Может, попытаться сагитировать его на свою сторону? И то, что я оставлю ему его ружье, будет дополнительным плюсом в его отношении ко мне. А если не договоримся — не пальнет ли он нам в спину из этой двустволки? Ладно, попробуем…

— Как тебя зовут? — спросил я, пряча пистолет.

— Богдан я.

— А я — Алексей. Скажи-ка, Богдан, как ты к немцам относишься?

— А как к ним относиться? Меня пока не трогают… А если шо — тогда и думать буду. — Лесник пожал плечами.

— Если тронут — уже поздно может быть, — возразил я. — С нами работать не хочешь?

— Это немцев бить? Не-е-е… На это я не пойду.

— А если не бить? — В отряд я его, непроверенного, конечно, брать не собирался, но возникла идея использовать лесника в качестве агента. — Если мы с тобой договоримся так: ты нас в этом лесу не трогаешь и, если что, предупреждаешь, а мы тебя не трогаем и помогаем при случае, если обидит кто?

— Трогать я вас не буду, — подумав, ответил Богдан. — Больно оно мне надо. А предупреждать — о чем?

— Ну, к примеру, придут к тебе немцы или полицаи и начнут спрашивать, знаешь, мол, где здесь партизаны. А ты им ответишь, что никаких партизан здесь не видел. А потом нам расскажешь об этом. Или если узнаешь что-то, для нас интересное, тоже расскажешь. Идет?

— А мне взамен шо с этого? — Богдан прищурился и почему-то напомнил мне Горбунова — завскладом в отряде майора Трепанова.

И что мне ему ответить? Что я могу предложить леснику, если у самого отряд в пять человек, из которых двое подростков, и на всех — четыре ствола, один из которых — пистолет, а ко второму есть только четыре патрона? Припугнуть? Не вариант. Он, конечно, согласится под угрозой расправы, но положиться на него будет нельзя — сдаст, если не сейчас, то позже. Но в любом случае — сдаст. А если договоримся по-хорошему, не сдаст? Тоже уверенности нет. Мужик он явно жадный. Если предложат хорошую цену… А ее предложат, если отряд нормально развернется. Значит, работать с ним надо будет очень осторожно. Но что же ему предложить?

— Тебе недостаточно того, что мы не станем тебя трогать? — Тщательно подбирая слова, я впился взглядом в глаза Богдана. — Ты же понимаешь, что если будешь нам мешать, то проживешь недолго. А если станешь помогать, то мы будем делиться с тобой трофеями. Еда, деньги, одежка — все зависит от того, насколько ты будешь нам полезен.

Лесник задумался. Или сделал вид, что задумался. Я тоже обдумывал ситуацию. Переговоры явно зашли в тупик. Нет, не в тупик, а просто провалились. Доверять ему было нельзя, и это с каждой секундой становилось все очевиднее. Использовать его можно только раз — прямо сейчас. А потом, оказавшись на свободе, он станет непредсказуемым и слишком опасным для нас. А как его использовать? Есть, в принципе, одна идейка… Он ведь хорошо знает лес?

— Ладно, Богдан, — сказал я, приняв решение. — Подумай еще — время есть. А пока давай патроны, что обещал.

Лесник поднялся, и я отступил в сторону. Когда Богдан подошел к двери, я незаметно кивнул Яну, чтоб тот шел за ним. Яна для сопровождения ненадежного лесника выбрал потому, что обрезом в тесном помещении орудовать гораздо удобнее, чем карабином Антона.

— Антон, кликни пока пацанов. — С этими словами я вслед за Яном зашел в дом лесника.

Дом внутри выглядел немногим лучше, чем снаружи. Донельзя простая, я бы даже сказал — спартанская обстановка. Голые деревянные стены, печка, сделанная из железной бочки, грубо сколоченный стол, по бокам две такие же грубые скамьи, одна из которых, стоящая под стеной, использовалась в качестве лежанки. В стены было вбито несколько колышков, на которых висели одежда и та двустволка, о которой говорил Богдан. На общем фоне выделялась только икона, висящая в углу.

Войдя в дом, лесник перекрестился и направился к столу. Я указал Яну на угол возле печки, а сам, снова вытащив и спрятав за спиной пистолет, отошел в другой угол — напротив стола. Богдан стал на колени и залез под лавку. Я напрягся. Мало ли что он оттуда вытащит — может, у него там оружие спрятано. Но лесник вытащил лишь тряпичный узелок. Встав, он молча положил узелок на стол и, посмотрев на меня, без напоминаний отошел в сторону. Я, не убирая пистолет, подошел к столу и развязал узелок — по грязной тряпке раскатились в разные стороны блестящие в неярком свете патроны. На взгляд — около сотни.

— Вот спасибо! — Я улыбнулся Богдану, стараясь, чтобы улыбка вышла естественной. — Слушай, а хочешь, я тебе верну эту винтовку?

— Это как? — удивился лесник. — Ты же сам сказал, шо за оружием пришли…

— Я просто подумал тут — ты же хорошо знаешь лес?

— Ну?

— Бои здесь были? Может, знаешь, где оружием еще разжиться можно? Если найдем достаточно оружия, то твой карабин можем и отдать.

— Есть пара мест. — Лесник сел на лавку и оперся локтем на стол. — Километрах в десяти отсюда Советы на дороге заслон поставили. Там и лежат до сих пор.

— Чего ж ты не похоронил их? — вклинился Ян. — То ж люди лежат! Совесть у тебя есть?

— Дурно мне там, — признался Богдан. — Запах такой, шо и не подойти близко. Я туда шуцманов водил недавно. Немцы им оружие сказали собрать, так они ко мне и пришли — прямо как вы. Когда к тому месту вышли, их от запаха того так скрючило, шо потом цельную ночь их самогонкой отпаивать пришлось.

— А оружие они там не собирали?

— Та де там! — махнул рукой Богдан. — Бежали оттуда, будто черт за ними гнался.

— Значит, покажешь место?

— Отчего же не показать, раз просите? Только поздно уже идти. Завтра утром выйдем.

— Утром так утром, — ответил я и повернулся к Яну: — Позови Антона и пацанов.

Звать, впрочем, никого не пришлось. Антон с ребятами, похоже, подслушивали наш разговор и появились сразу же, как только я попросил Яна их позвать.

— Так, бойцы, — сказал я, когда весь отряд собрался в тесном домике лесника. — Ночуем здесь. Дежурим по двое. Вначале — мы с Славко, потом Ян с Казиком, потом я с Антоном. Меняемся каждые два часа. Сейчас ужинать, и кто не дежурит — спать.

Ночь прошла спокойно. Несмотря на опасения, что Богдан попытается если не сбежать, то выкинуть какой-то другой фокус, тот, поужинав и выпив на сон грядущий стакан мутного самогона, завалился на свою лавку и захрапел до утра. На нас он если и обращал внимание, то только как на какое-то недоразумение или временное явление, с которым все равно ничего не сделаешь — само вскоре исчезнет. Я же, в отличие от хозяина дома, практически не спал. После своей вахты попробовал уснуть, но спалось плохо. Я все ждал какой-то пакости от Богдана и часто просыпался, не зная, можно ли полностью положиться на караульных — вдруг заснут на посту. Уже перед рассветом я разбудил Антона и уселся в дальнем от лежанки углу, борясь с зевотой, но радуясь тому, что бесконечная череда провалов в сон и резких пробуждений закончена.

— Командир… — Антон присел рядом. — Не доверяю я этому леснику…

— Позже поговорим, — шепотом оборвал я его. А вдруг хозяин не спит и слушает наш разговор? Нет, нам совсем не нужно, чтобы он что-то заподозрил. Антон все порывался продолжить разговор, но я жестом прервал его и многозначительно кивнул на спящего лесника. Только тогда Антон все понял и замолчал.

Когда стало светать, я, первым делом разбудив остальных членов своего отряда, растолкал лесника:

— Вставай, Богдан. — Осторожно потормошив его за плечо, я быстро отошел назад. — Пора идти.

Лесник сел и непонимающе посмотрел на нас. Через несколько мгновений в его глазах промелькнул огонек узнавания, и он, помотав головой, встал и потянулся. Наскоро позавтракав, мы вышли из дома — впереди Ян с ребятами, потом лесник, а за ним — мы с Антоном. Отойдя от дома, мы пустили Богдана вперед и пошли за ним.

Путь к месту, где, по словам лесника, мы могли разжиться оружием, занял несколько часов. Следуя за Богданом по утреннему лесу, я все думал о том, не обманет ли он нас и не заведет ли в засаду. Хотя не мог же он организовать эту засаду, находясь под постоянным присмотром. Однако вывести нас на отряд немцев или полицаев — это он вполне мог. Но раздобыть оружие было необходимо, и приходилось рисковать. А что делать с лесником после того, как выйдем на место? Отпустить или все же не рисковать? Этот вопрос мучил меня больше всего. Риск, конечно, есть, но и стрелять его особо не за что… Просто для профилактики? Типа «ничего личного — только бизнес»? Я представил себе, как всаживаю Богдану пулю в спину после того, как он станет уже не нужен… Нет, я не отморозок. Если честно выведет нас к оружию — отпущу его. Не знаю, может, я идиот, но стрелять в спину безоружному, не сделавшему мне ничего плохого человеку не буду. А вот если попытается предать, то с чистой совестью можно будет от него избавиться.

— Следи за ним, — шепнул я идущему рядом Антону. — Глаз не спускай. Особенно когда будем собирать оружие. Если что-то заподозришь — стреляй.

То, что Богдан все же ведет нас к обещанному месту боя, а не в засаду, я понял по запаху. По моим прикидкам, идти было еще около километра, а я уже почувствовал пока слабый, но явственный запах разложения. Вскоре мы вышли к небольшой лесной дороге.

— Туда, — махнул вправо рукой Богдан, — еще минут пять ходьбы.

— Так пошли! Чего стоять? — сказал Антон.

— Я ж говорю, шо мне там дурно. — Лесник повернулся ко мне. — Тут уже ком к горлу подступает, а там вообще дышать не могу!

— Ну не оставлять же тебя здесь, — парировал я. — Сам понимаешь, вдруг ты сбежишь и наведешь на нас кого-нибудь. Придется тебе потерпеть.

С горестным вздохом Богдан развернулся и пошел вдоль дороги. Запах все усиливался и в конце концов стал настолько сильным, что я еле сдерживал рвотные позывы. Желудок словно скрутило в тугой узел, выдавливая его содержимое наружу.

— Зря только завтракали… — сдавленно выдохнул Антон, но договорить не успел. Мы вышли за поворот дороги, и нашим глазам открылась картина произошедшего здесь боя. Антон, судя по звукам, все же проиграл схватку с тошнотой. Я тоже, быстро прижав к нижней части лица рукав, чувствовал, что скоро присоединюсь к нему.

На обочине дороги, метрах в десяти от нас, стоял обгоревший немецкий танк. Чуть дальше, на небольшой, изрытой воронками полянке, слева от дороги, виднелся ряд наскоро вырытых ячеек, в которых лежали раздувшиеся трупы бойцов Красной армии. Бойцы лежали и на дороге, и на самой полянке. Всего на первый взгляд — около полусотни тел. Рядом из кустов торчал ствол разбитой сорокапятки.

Немецких трупов я не увидел. Что здесь произошло? Еще в будущем, до переноса во времени, я старался по расположению найденных гильз и прочего железа определить примерный ход боя. Кто и откуда наступал, кто оборонялся… Здесь, похоже, отступающими частями Красной армии был оставлен заслон, задачей которого было задержать преследующего их противника. Справились ли они с задачей? Судя по тому, что вокруг были трупы только наших солдат… Впрочем, судя по числу воронок, бой был долгий и бойцы как минимум задержали немцев. Да и урон нанесли, наверное, серьезный — танк вот подбитый. Но все же уничтожить противника заслон не смог — немцы собрали своих убитых и раненых. Поэтому и нет немецких трупов. А почему не собрали оружие? Спешили и оставили это дело на тыловые части или просто не захотели? Вроде бы в начале войны у них был приказ продвигаться как можно быстрее, не отвлекаясь на подобные мелочи. Значит, спешили… Все эти мысли закрутились в моей голове скорее как защитная реакция — чтоб как-то отвлечь внимание от раздутых, пролежавших здесь уже, наверное, месяца полтора трупов. Впрочем, размышления могли прогнать только мысли о вони, но не саму вонь.

Махнув рукой своим спутникам следовать за собой, не в силах сказать ни слова, я отбежал метров на двадцать назад. Когда трупы исчезли из вида, а запах чуть-чуть ослабел, немного отступила и тошнота. Я дождался, пока ко мне присоединятся остальные. Хуже всех выглядели Славко и Казик. Зеленые, со слезами на глазах… Пацанов стало действительно жалко.

— Славко, Казик, — обратился я к ним. — Остаетесь здесь и будете сторожить Богдана. Славко, держи пистолет. Богдан, извини, но мне придется связать тебе руки, пока не вернемся. Сними-ка ремень.

Лесник встрепенулся и хотел было возразить, но на него уже глядели своими черными, холодными глазками два ствола. Снова вздохнув, он выполнил приказ и протянул мне свой ремень. Хороший, надо сказать, ремень. Кожаный, с большой пряжкой. Как раз то, что надо. Когда-то в детстве мне показывали, как просто и надежно связать руки таким ремнем. Вроде бы этот метод использовался еще с Русско-японской войны. Впрочем, точно о происхождении этого способа я сказать не могу. Связать таким ремнем очень просто — надо сложить противоположный от пряжки конец вдвое и пропустить его через пряжку так, чтобы получилось как бы две петли, одна в другой, а оставшаяся часть ремня торчала из пряжки. Потом эту конструкцию надевают на руки и, потянув за свободный конец, просто затягивают. В итоге выходит, что внешняя петля сдерживает внутреннюю и, если кожа ремня нормальная, освободиться очень проблематично. А для верности можно еще и закрепить свободный конец в пряжке.

— Только сиди спокойно, — предупредил я лесника, закончив его связывать, — ребят не нервируй. И не бойся — мы, как закончим, сразу тебя отпустим. Не обманем. Антон, Ян, пошли.

Мы снова вернулись к месту боя. Не скажу, что впечатление оно произвело менее гнетущее, чем в первый раз. Даже наоборот. Тогда мы смотрели на погибших бойцов с расстояния, а сейчас пришлось подходить к ним вплотную. Вблизи многие тела оказались не только раздутыми, но еще и обгрызенными местным зверьем. Мы собирали все, что находили. То и дело кто-то из нас сгибался в новом приступе рвоты — сухой, потому что все, что можно было из себя извергнуть, уже было извергнуто. Подобранные карабины мы относили к тому месту, где оставили ребят и лесника. Особенно трудно было собирать патроны и гранаты. Приходилось расстегивать подсумки, висящие на ремнях полуразложившихся трупов. Впервые столкнувшись с этим делом, я сказал Антону и Яну собирать боезапас только с тех бойцов, которые лежали на спине — переворачивать лежащих на животе мы были уже не в силах, тем более что при попытке перевернуть бойца одежда на нем расползалась вместе с плотью.

Так мы промучились почти час. Работа шла медленно, но в конце концов у нас скопилась целая гора оружия — два нагана, почти сорок карабинов Мосина, две СВТ, два ДП и два маузеровских карабина, валявшихся в кустах и, очевидно, не замеченных немцами, когда те забирали своих. Ко всему этому мы собрали много патронов — я их даже не считал. Патроны, в обоймах и россыпью, мы просто сбрасывали в найденный вещмешок и набили его почти полностью. Отдельно сложили четыре диска к ДП, из которых только один был полон. Кроме того, нашей добычей стали почти два десятка гранат — три Ф-1, а остальные — РГД-33.

Вдобавок к оружию и боеприпасам мы захватили с собой еще несколько саперных лопаток.

Покончив со сбором валявшегося на земле оружия, присели передохнуть у собравшейся груды. После такой работы дико хотелось курить, хотя бы чтоб отбить запах. Стоит заметить, что все это время, с того момента как я очнулся в погребе Ежи, я, соблюдая уговор с Олей, не курил. А вот сейчас решил нарушить обещание. Самокрутку мне, по моей просьбе, свернул Ян. Вдохнув резкий дымок, немного потеснивший трупную вонь, казалось навечно въевшуюся в мои легкие, я немного расслабился.

— Ну шо, — подал вдруг голос Богдан, — когда меня развяжешь?

— Потерпи немного, — ответил я и повернулся к Антону с Яном: — Надо в танке посмотреть. Может, что полезное найдем. Пулеметы, там…

Возвращаться на поляну никому не хотелось, но никто не протестовал. Когда мы подошли к танку, я рассмотрел его уже во всех подробностях. Что я могу сказать? Обгоревшая махина, черная от копоти, не была ни «двойкой», ни «тигром». Не специалист я в немецких танках. Да и в наших — тоже. Небольшой, где-то на метр выше меня, казавшийся узким, танк был вооружен какой-то мелкой, не внушающей почтения пушкой, с которой был спарен пулемет. Второй пулемет торчал впереди из корпуса. Возвращались мы, как оказалось, зря. Пулемет, который торчал из корпуса, мы смогли снять с турели. Правда, для этого пришлось покопаться, наверное, минут двадцать, но радовало хоть то, что запах гари вблизи танка, а особенно внутри его практически перебивал вонь гниющих тел. В итоге перед нами на земле лежала здоровенная «дура» неизвестной мне системы. Рифленый ствол с раструбом на конце в квадратном дырчатом кожухе уходил в большую квадратную коробку с пистолетной рукоятью. Что это за зверь, я так и не понял. Единственное, смог определить — в ленте пулемета были обычные патроны 7,92 Маузер. Точнее, когда-то были. Огонь, охвативший весь танк, уничтожил всю боеукладку, в том числе и запас патронов к пулемету. Я вообще удивляюсь, как этот танк не разнесло на мелкие куски после детонации снарядов. Что же касается пулемета, то в искореженной ленте остались только разорванные гильзы. Такие же, как и те, которые устилали ковром все днище танка. Посоветовавшись, мы решили пулемет не брать. А смысл тащить с собой эту бандуру, по прикидке — не меньше двадцати килограммов весом? Еще и без патронов. Кроме того, насколько я понял, даже если бы были патроны, то без станка стрелять из этого пулемета было бы нереально. И это при том, что вообще неизвестно, работает ли он еще после того, как в ленте рвались патроны. Сама лента была вся искорежена. Но и оставлять оружие на дороге не хотелось — мы прикопали его чуть в стороне от дороги и вернулись к леснику и ребятам.

— Ну что, Богдан, — сказал я, подходя к связанному леснику, — ты свое обещание выполнил.

Лесник напрягся. После того как я связал ему руки, он явно не ожидал, что его отпустят. Я ослабил ремень и отдал его хозяину.

— Спасибо тебе за помощь. Можешь идти домой. Антон, — я повернулся к Антону и отдал ему карабин лесника, — проводи его до дома. Там отдашь ему карабин, только сначала разряди, и возвращайся сюда.

— Сделаем. — Антон повесил карабин лесника на плечо и пошел вслед за Богданом, медленно удаляющимся от нас.

Я пошел рядом с Антоном.

— Когда проведешь его, — шепнул я, — и будешь возвращаться, спрячься где-то недалеко от дома. Полежи с полчаса и посмотри, не идет ли он за тобой. Если что — пристрелишь его. Понял?

Антон молча кивнул и уставился на лесника, который как раз оглянулся. При виде меня, шепчущего на ухо Антону, Богдан скривился и как-то сразу поник. Шаги у него стали тяжелые, шаркающие. Думает, что я приказал Антону убить его? В принципе, он прав. Но здесь все зависит от него — если не пойдет за Антоном или не сделает какую-то другую глупость, никто его не тронет. Я, приветливо улыбнувшись, помахал леснику рукой и вернулся к Яну, Славко и Казику. Надо решить, что делать с найденным оружием.

Видели бы вы глаза Славко и Казика, когда я выдал им их первое оружие! Ребята так вцепились в карабины, сжали их с такой силой, будто я дал им что-то такое ценное, что даже не описать. И смотрели они на меня так преданно…

— Бойцы, — горящий взор пацанов мне совсем не понравился, — вы глупостей-то не наделайте! Ваша задача как партизан какая?

— Немцев стрелять! — тут же ответил Славко, и его слова эхом повторил Казик.

— Это понятно. Только немцев надо с умом бить. Запомните, ребята, главная задача бойца — выполнить приказ. И по возможности выжить. Понятно? — Пацаны кивнули, а я продолжил: — Погибнуть сможет любой дурак. А вам надо именно выжить. Чтоб потом вы могли выполнить новый приказ. Так что на рожон не лезть. Не стрелять в первого попавшегося врага, тем более если он силой вас превосходит.

Не знаю, какой эффект произвела моя речь, но я надеюсь, что теперь Славко и Казик не кинутся бездумно в бой. И не погибнут в этом же первом бою. Глаза их все так же сверкали и лица выражали твердую решимость, не предвещавшую врагу ничего хорошего. В любом случае хотя бы первое время надо будет за ними приглядеть.

Светиться на дороге было ни к чему, и мы перетащили собранное оружие подальше в лес, а затем я послал Славко и Казика на поиски приметного места, подходящего для того, чтобы спрятать там оружие. Не тащить же нам пятерым всю эту гору железа с собой! Пусть оно лучше полежит в земле, а потом, когда у нас в отряде появятся новые бойцы, выдадим им оружие с этого склада. Примерно через полчаса ребята отыскали подходящее место — большое дерево, ствол которого раздваивался у самой земли. Вдобавок к этому еще одной «особой приметой», по которой можно будет опознать место, было лежащее рядом еще одно дерево — старое и трухлявое, видимо поваленное когда-то ветром. Мы перетащили туда свой арсенал и принялись копать яму, в которой собирались схоронить оружие до лучших времен. Копали глубоко — я рассудил, что лучше сделать глубокую яму и уложить в нее карабины в несколько рядов, чем копать неглубоко, но на большой площади. Так оно незаметнее. Когда яма была готова, я отобрал у Яна его обрез и выдал ему взамен СВТ, отложил в сторону один из пулеметов и все диски, которые собирался отдать Антону. Немного поколебавшись, я взял себе вторую «светку». Причиной моих сомнений служило прочитанное об СВТ когда-то в Интернете. Там говорилось, что наши, в отличие от немцев, которые с удовольствием меняли при возможности свои «маузеры» на СВТ, очень не любили эту винтовку. Несмотря на все преимущества десятизарядного полуавтомата перед «мосинкой», в которой приходилось постоянно передергивать затвор, СВТ нуждалась в гораздо более тщательном уходе и тонкой настройке чего-то, что я уже не помнил. Но все же я махнул рукой на эту проблему и взял винтовку. Остальное оружие, кроме револьверов, мы уложили в яму и засыпали ее землей, выложив сверху предусмотрительно сохраненный дерн. Эх… Если бы найти такое место в будущем, во время своих «покопушек»… Нет, я, конечно, никогда не тащил домой подобное железо — проблемы с законом мне не нужны. Но хотя бы сфоткаться со свежевыкопанным «дегтярем», да на фоне горы «мосинок»… Правда, за десятилетия, проведенные в земле, все деревянные части сгнили бы, а сталь покрылась бы ржавчиной, но все равно фотки вышли бы замечательные! Впрочем, что сейчас об этом думать…

До возвращения Антона, по моим прикидкам, было еще больше трех часов. К тому месту, где мы должны встретиться, я выслал Казика, поручил Славко и Яну почистить пролежавшее долгое время на земле оружие, а сам, с помощью Славко, принялся разбираться с дисками к ДП — чтобы не тратить времени зря, возникла идея их снарядить. Вот здесь, должен вам сказать, я сразу же попал в тупик. Снарядить обычный, «рожковый», магазин легко. Основной принцип каждый знает с детства. А вот с этим диском… Сколько «теплых» слов услышал бы от меня тот Дегтярев, который выдумал эту систему, встреться он мне! Вначале я сидел и с умным видом крутил в руках диск, пытаясь логически разрешить задачу его снаряжения. Логика подсказала, что либо патроны придется засовывать в окошко, через которое они подаются в пулемет, либо диск надо разобрать. В этот момент я, наверное, сильно напоминал обезьяну, которая тщетно пытается разгадать назначение чего-то, типа микроскопа или другой подобной вещицы. В отличие от той обезьяны, для чего нужен диск, я знал точно, но вот как туда засунуть патроны… На помощь мне, взяв другой диск, пришел Славко. Теперь в лесу сидели две «обезьяны» — результат от этого не изменился. Я решил проверять свои идеи последовательно. Вначале попытался засунуть патрон в окошко, но из этого ничего не получилось. Потом начал искать, как разобрать диск. Тоже безрезультатно. Хотя не совсем безрезультатно. Здесь я заметил, что диск состоит из двух половинок и верхняя половинка с натугой, но вращается относительно нижней. В общем, мучились мы долго, но разгадку все же нашли. Система оказалась абсолютно идиотской. Причем идиотской до такой степени, что удобнее всего снаряжать диск было вдвоем. Надо было отжать подаватель и, удерживая одну половину диска, вращать вторую, при этом закладывая по одному патроны. Чудо техники, что тут скажешь…

Кое-как разобравшись с одним диском, я решил, что пусть с остальными дисками мучается Антон, и подошел к Яну, колдовавшему над своим карабином.

— Ну что, ты подумал, кого в отряд можно еще взять?

— Подумал. — Ян оторвался от карабина и отложил его в сторону. — Человек пятнадцать где-то.

— Надежные люди?

— Поручусь, как за себя! — Он нахмурился и опустил глаза. — Сначала прикинул, больше двадцати человек можно… А потом отобрал только тех, кому полностью доверяю.

— Вот и хорошо, раз уверен. — Я присел рядом и посмотрел Яну в глаза. — Люди из одного села или из разных?

— Та из разных. Васыль из Гощи, Степан, Мыкола, Тарас из Воскодавов…

— А поближе к лесу никого нет? — Насколько я помнил, Воскодавы находились километрах в двадцати с чем-то от леса, а в Гощу после подрыва моста лучше вообще пока не соваться.

— Двое из Коросятина есть. А ближе… — Ян задумался, а потом покачал головой. — Только двое.

— Вот что, Ян, — я помолчал, оформляя в голове мысль, — когда дождемся Антона, пойдем к Коросятину. В село пойдешь сам, ночью. Пригласи этих двоих на разговор. Только так, чтобы ни тебя, ни их никто не заметил. Сделаешь?

Антон появился только через два часа. Вначале мы услышали, как кто-то пробирается через лес, и схватились за оружие, но это оказались Антон с Казиком.

— Порядок, — доложил Антон, подойдя ко мне. — Довел до дома, отдал карабин и залег в кустах неподалеку. Он никуда не выходил.

— Ну и хорошо. — И я кивнул ему на пулемет. — Карабин давай сюда, а сам возьмешь вот это и наган.

Дав Антону отдохнуть, мы прикопали отдельно отобранный у него карабин и отправились к Коросятину. До места дошли вечером. Путь по лесу был спокойным, будто и не было вокруг никакой войны. Только оружие у каждого за спиной напоминало о суровой действительности. Я заметил, что все меньше вспоминаю о своей прошлой жизни — о будущем. Как звучит — «вспоминаю о будущем»! Похоже, начинаю вживаться в роль партизана Великой Отечественной войны… Или уже вжился? Нет, знания из будущего, среди которых есть и крохи полезных, никуда не делись. Просто я что-то уже давно не сожалею об оставшихся позади (впереди?) прелестях и комфорте цивилизации. Когда я в последний раз вспоминал, что такое душ, метро, Интернет? Все это выпало из моей жизни, оставив едва заметные следы, будто сказка, услышанная в детстве. Интересно, каким я стану, если еще побуду в этом мире? Физическая форма пришла в норму и — даже больше — улучшилась. Теперь дальние походы по бездорожью не вызывают у меня такой усталости, как в первое время. Психическая форма… Не знаю, может, у меня изначально с планкой что-то не то было — убиваю людей, пусть и в немецкой форме, и не испытываю никаких угрызений совести. Впрочем, лесника я все же не смог убить, хотя сам назвал бы идиотом того, кто поступил бы так, как я… Правду, видимо, говорят — человек может приспособиться ко всему. А я, похоже, прожил здесь уже достаточно долго, чтобы начать приспосабливаться. Или это у меня «приспосабливаемость» такая повышенная? Почувствовав смутную тоску, я мотнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Думать потом буду — после войны, если выживу. А то или крыша поедет, или проколюсь в чем-нибудь. Перефразируя древних, скажу: во многой мысли — много печали.

На опушку леса мы вышли глубокой ночью. Впереди, за полями, где-то лаяла собака, светился одинокий огонек — кто-то не спал.

— Ян, до Коросятина отсюда сколько?

— Час идти, — ответил тот, почему-то перейдя на шепот.

— Тогда давай быстро туда. Передашь своим людям, что мы будем ждать их после полудня возле того перекрестка, через который недавно прошли. Запомнил? Передай: если согласятся, пусть скажут, что за дровами или еще за чем-то в лес идут. Все, давай.

Ян исчез в ночной темноте, а мы, распределив дежурства, легли спать. Мое время стоять на посту наступило перед самым рассветом. Антон растолкал меня и, когда я, позевывая, поднялся, лег на мое место. Завистливо поглядев на тут же захрапевшего товарища, я принялся, прогоняя сон, расхаживать из стороны в сторону. Прохладно, однако. Лето почти закончилось, и ночи становятся все холоднее. Кстати, о холодах. Зима этого года, насколько я знаю, будет суровой. Надо бы уже загодя приготовить сани, то бишь место для зимовки. Или на хуторе каком-то остановиться? Нет, хутор — не вариант. Даже сейчас нас слишком много — рано или поздно заметят. Значит, надо организовать лагерь в лесу. А что я знаю о подобных лагерях? Придется копать какие-нибудь землянки, или в чем там партизаны жили. Я продолжал расхаживать, отгоняя холод мыслями о зимних морозах и о том, как их пережить. Да, придется-таки рыть землянки. Заодно получим скрытое убежище на всякий случай. Вон бойцы УПА в своих «крыивках» аж до середины пятидесятых прятались, хотя искали их очень серьезно. Неплохо бы и нам что-то подобное сделать. Ладно, оставим этот вопрос на будущее. До зимы еще дожить надо.

Вернулся Ян, когда уже совсем рассвело. Увидев его еще издалека, я разбудил остальных.

— Ну как? — спросил я, когда Ян вошел в лес.

— Придут, — обрадовал нас известием Ян. — Я не говорил про партизан, да они сами догадались.

— Это как они догадались? — переспросил Антон.

— Так полицаи всем рассказали, шо меня ищут!

— Точно люди надежные? — забеспокоился я. — Полицаям не сдадут?

Ян только покачал головой — видимо, устал уже уверять меня в надежности своих знакомых.

— Ладно. Тогда идем к перекрестку.

У перекрестка я оставил только Казика, приказав тому залечь в кустах и не высовываться, пока не появятся те, кого пригласил Ян. Казик должен был, убедившись, что нет никакой опасности, проводить пришедших к остальным. Сами же мы отошли поглубже в лес. Ян улегся спать — отдохнуть ему этой ночью, в отличие от нас, так и не пришлось. А мы с Антоном уселись поудобнее и перекусили остатками еды, которую захватили с собой, когда бежали с хутора.

— Что дальше делать будем? — спросил Антон, медленно пережевывая остатки хлеба.

— Что делать? — не понял я. — Воевать будем.

— Я имею в виду, — Антон опрокинул в рот остатки крошек с ладони, — как воевать?

Да, действительно. Я только сейчас понял, что плана у меня, собственно, нет… Как-то не подумал я, чем именно мы займемся. Связи с большой землей у нас нет — значит, разведданные собирать пока нет смысла. Следовательно, основной упор придется делать на уничтожение противника. С этим тоже не все гладко. Взрывчатки у нас нет, и большие засады мы организовывать не сможем. Зато есть куча стрелкового оружия и немного гранат. Получается, что пока в наших силах лишь налеты на слабо охраняемые объекты, одинокие машины и небольшие группы полицаев и немцев. Сколько соберем в отряд людей — это и определит, насколько небольшие группы нам по силам. Что еще? Надо будет еще устроить всем экзамен по стрельбе — вдруг найдется кто-то достаточно меткий для снайперской работы. Тогда можно будет реализовать мои старые задумки по отстрелу офицеров. Еще надо будет выяснить у местных по поводу минных полей — там разживемся взрывчаткой и сможем развернуться уже более широко. Вплоть до диверсий на железной дороге. Дальше что? Ближайший крупный город — Ровно. Что там у немцев — хрен его знает. Мои знания из будущего по этой местности практически равны нулю. Не интересовался я Ровно! Надо будет кого-то послать в город и разузнать, что да как. Может, попытаться на подполье выйти? А есть ли в Ровно подполье? Тоже выясним…

— Как воевать, говоришь? — Все то время, пока я думал, Антон тоже молчал. — Для начала соберем отряд, а там — посмотрим. Пока с тем, что у нас есть, мы много не навоюем…

* * *

Полдень давно прошел, но гости все не появлялись. Настроение стремительно падало — я стал предполагать худшее. Может, они и не придут? Или что-то случилось? А вдруг кто-то оказался не настолько надежен, как предполагал Ян? Нет, в этом случае нас бы уже окружали. Почему же они не идут? Когда я уже совсем извелся, в сопровождении Казика появились двое. Один из пришедших, здоровенный крепкий мужик с широким, заросшим седой щетиной лицом, оглядел нашу компанию и, мне показалось, будто сразу как-то сник. Он глянул на второго, который был ростом пониже, но тоже внушительного вида, и снова посмотрел на нас. Навстречу им тут же поднялся Ян.

— А мы уже думали, не придете. — Он крепко пожал руки каждому и повернулся ко мне: — Наш командир — Алексей, а это — Антон. Славка и Казика вы знаете. А это — Тарас Бжынский и Костя Гарченко.

Мы с Антоном пожали руки Тарасу и Косте. Я чувствовал себя как-то неуютно — Тарас, который покрупнее, услышав, что я и есть командир отряда, не отрывал от меня взгляда, будто обмеривая и взвешивая. Что творилось у него в голове, не знаю, но, судя по выражению его лица, я не произвел впечатления.

— Вы, наверное, догадываетесь, зачем Ян вас сюда пригласил? — спросил я после того, как обмен приветствиями закончился.

— То вы и есть партизаны? — вопросом на вопрос ответил Тарас.

Я уперся взглядом ему в лицо. С этим товарищем, похоже, надо пожестче — не дать ему почувствовать слабину. Видно же, что как командира он меня не воспринимает ни в каком виде. Во как смотрит — твердо, изучающе, прямо в глаза. Еще чуть-чуть — и начнет кривиться, будто лимон жует.

— Да, мы — партизаны, — твердо сказал я, не отрывая взгляда от глаз Тараса. — Ян говорил, что каждому из вас есть за что не любить немцев. Это правда?

— Правда. — Тарас молчал и ответил за обоих Костя. — У меня два сына в Красной армии. Младшего, Андрюшку, убили подо Львовом, а старший, Сашка, вообще неизвестно где. Как немцы пришли — никаких вестей от него не получал.

— А ты? — Я кивнул Косте и обратился к Тарасу.

— Сына застрелили, — после паузы, во время которой продолжалась борьба взглядов, наконец-то ответил Тарас. — Я на заработках в Ровно был, а на поле винтовку подобрал и у сарае спрятал. А потом в полицая стрельнул.

— Да, мужики… — Я сел под деревом и жестом пригласил присаживаться остальных. — Любить немцев вам действительно не за что. Так вот, я собираю сейчас партизанский отряд, и мне нужны люди. Пойдете ко мне?

Гости тоже сели на землю. Костя задумался, поглядывая то на меня, то на Яна, а Тарас принялся скручивать самокрутку. При виде табака жутко захотелось курить и мне. Но просить угостить и меня табачком я не стал — что это за командир, который вербует бойцов и сам же у них попрошайничает?

— А хто ты такой, шоб мы шли под твою команду? — Тарас лишь на мгновение опередил с ответом Костю. Тот уже открыл было рот, чтобы ответить, но после вопроса Тараса промолчал и вопросительно уставился на меня.

— Я? — Судя по поведению Тараса, такого вопроса следовало ожидать, но он все же заставил меня растеряться. — Найденов Алексей. Боец Красной армии, который оказался в тылу противника. За последние полтора месяца воевал в двух партизанских отрядах. Командовал группой подрывников. Мост у Гоши, который взорвали, — моя работа.

Говорил я сухо, отрывистыми фразами, будто читал автобиографию на каком-то собрании. Каждое слово я старался вбить в собеседников. При этом не должно было казаться, что я хвастаю, — все должно выглядеть простым перечислением фактов. Я не набиваю себе цену, а просто излагаю факты из своей партизанской жизни.

— Мост, говоришь? — Тарас криво усмехнулся и покачал головой. — Так там поубивали всех, хто его взорвал…

— Не всех. — Это уже вклинился Ян. — Иисусом клянусь, сам там был. Алексей правду говорит — он взрывал.

Ян рассказал свою историю. Как пошел в лес и был схвачен партизанами, как мы ушли к мосту и вскоре тот взлетел на воздух, о том, как они с Антоном выловили меня из реки и спрятали в погребе у его брата — Ежи. И о том, как он убил полицая и сбежал вместе с нами в лес. Тарас и Костя внимательно слушали этот рассказ, а я все это время внимательно наблюдал за ними. Какое впечатление произведут слова Яна? Тарас, судя по всему, избытком доверия не страдает, и то, что рассказываю не я, а его знакомый — Ян, мне только на пользу. Мне он мог не поверить. Сомневаться же в словах Яна, которого, похоже, знал давно, у него не было причин. Когда рассказ о подрыве моста закончился, повисла тишина. Наши гости обдумывали сказанное, а мы ждали их реакции.

— Сколько вас? Пятеро? Один ранен, а двое — дети. Шо вы навоюете? — Тарас уже не смотрел на меня так недоверчиво, но скепсис по поводу моей персоны сменился скепсисом в отношении отряда в целом.

— Сейчас — да, — спокойно ответил я. — Поэтому мы и набираем людей. И с каждым новым человеком отряд будет становиться сильнее. Оружие у нас есть — нужны только надежные люди, которым это оружие можно дать.

— Даже если вас будет пятьсот, — снова вступил в разговор Костя, — что вы сделаете с такой ордой, как немецкая армия? Их тысячи и сотни тысяч! У них танки, самолеты…

— А твой сын, — перебил я его, — что делает? Воюет! И нас не пятеро. Нас миллионы — весь народ, за исключением горстки предателей! Поймите, мужики, сейчас всем вместе надо за немцев взяться. Вот твой, Костя, сын погиб, сражаясь против немцев. Второй сын и сейчас воюет. Каждый убитый нами немец — это минус один враг, с которым ему придется столкнуться на поле боя. Убивая врагов здесь, мы облегчаем работу ему. Понимаешь? И ты, Тарас, не хочешь отомстить за сына? И за своего, и за погибшего сына Кости, и за сотни других сыновей, погибших уже на войне?

Снова молчание. Тарас на этот раз молчит уже не недоверчиво, а сконфуженно. Костя тоже задумался. Глаза его повлажнели — видимо, вспоминает погибшего сына.

— Правильно говоришь, — в конце концов кивнул Тарас. — Но у меня еще три дочки дома. На кого я их оставлю? А сгину — как они будут? И у Кости еще двое малых. Случится с нами шо — с голоду ж помрут!

В этот момент я понял, что переговоры можно заканчивать. Тарас говорил с грустью в голосе, а на лице Кости отразилась мука — если до упоминания об оставшихся детях он склонялся на нашу сторону, то теперь его охватил страх подвергнуть их опасности. Но самое главное — я видел, что они нам не верят. Точнее, даже не так — они не верят в нас! Я будто снова услышал слова Тараса: «Пятеро! Один из вас ранен, а двое — дети…» И вторящий ему голос Кости: «Их тысячи и сотни тысяч! У них танки, самолеты…» Они сочувствуют нам, понял я, но считают нашу затею безнадежной. Как тысячи лет сочувствовали люди тем трем сотням спартанцев и восхищались их подвигом, но очень немногие захотели бы присоединиться к ним. Так и эти двое. Костя вроде бы и склонялся в мою сторону, но упоминание о детях заставило его по-новому взглянуть на ситуацию. Нет, он полностью поддерживает меня в том, что немцев надо бить, но семья перевешивает. Тарас же просто-напросто не верит в успех нашей затеи. Провал… Почему у меня нет никого, кто мог бы «глаголом жечь сердца людей»? Хоть бы какого-то политрука, специально обученного толкать речи и лозунги.

— Нет, Алексей, — покачал головой Костя, — не могу я в партизаны…

— Та и вы подумайте, — поддержал его Тарас, — может, схоронитесь где-то на хуторе…

— Ладно, — махнул я рукой, — в отряд к нам, как я понял, вы не пойдете?

Тарас и Костик почти синхронно кивнули.

— Тогда расскажите нам, что интересного вокруг есть? Где сколько немцев, полицаев, какие у них здесь предприятия есть поблизости?

Вот в этом они мне пошли навстречу с радостью. Костя, пристыженно было умолкнувший, воспрянул и с готовностью принялся пересказывать все окрестные слухи. Не отставал от него и Тарас, хоть и не веривший в нашу удачу, но тоже желающий хоть чем-то помочь. Оказалось, что взорванный мной мост все еще восстанавливают. Причем, судя по словам Тараса, работают там исключительно немцы — видимо, не надеясь на качество работы местных или военнопленных, это дело поручили немецким инженерным частям. Материалы для нового моста везут с ближайших лесопилок — об этом сказал уже Костя. С каких именно лесопилок, он точно не знал, но заметил, что последнюю неделю транспорт чуть ли не круглосуточно идет в сторону шоссе от лесопилки около Красноселья.

Что касается сил противника в этом районе, то о ситуации можно было судить только по косвенным намекам. Костя после начала войны практически не бывал нигде, кроме ближайших сел. Тарас, кроме тех же сел, был еще и в Гоще на заработках, но после того, как убили его сына, Коросятин почти не покидал. Если говорить в общих чертах, то немцы, как только оккупировали эту местность, поставили в каждом селе своего старосту и сформировали из местного отребья шуцполицию. И если староста был в каждом селе, то полицаи поначалу квартировали только в крупнейших селах, наведываясь в остальные, только когда того требовала служба. Сейчас же, после взрыва моста, шуцманы появились в каждом селе. В Коросятине, например, их было пятнадцать человек. Где стояли немцы, кроме Гощи, никто не знал. Не знаю, как кого, а меня это даже обрадовало — устраивать диверсии неподалеку от пусть тыловых, но все же регулярных частей вермахта или тем паче — охранных частей СС с нашими силами было бы самоубийством.

Еще одним моментом, который меня заинтересовал, был разговор между полицаями, подслушанный Тарасом. Этот разговор он услышал три дня назад, когда полицаи принялись в очередной раз реквизировать, а если попросту — отбирать у крестьян продовольствие для нужд немецкой армии. Так вот, Тарас краем уха услышал, как, идя по улице, один из полицаев жаловался другому, что до темноты они уже никак не успевают добраться до Антополя. По словам того полицая, если они вовремя не сдадут продовольствие, то какой-то комендант устроит им хорошую взбучку. Почему полицай так спешил именно туда? Я спросил у Яна, где находится Антополь, и тот ответил, что это небольшое село, расположенное на шоссе прямо посередине между Гошей и Ровно. Для себя я решил обязательно проверить этот Антополь. У меня возникли сильные подозрения, что именно там находится пункт, на который свозится награбленное со всех ближайших сел, а потом по шоссе отправляется в Ровно, откуда уже распределяется. Логично? Вроде бы да.

И напоследок, в качестве бонуса, мне удалось узнать, что западнее Коросятина находилось еще одно минное поле, поставленное Красной армией на перекрестке тракта Коросятин — Дроздово. Это могло помочь нам разрешить проблему со взрывчаткой, и я решил наведаться туда в первую очередь.

Был уже вечер, когда мы тепло распрощались с Костей и Тарасом. За время разговора вся напряженность, которая возникла после их отказа присоединиться к отряду, исчезла. Даже Тарас уже не пытался прожечь меня взглядом, а разговаривал как со старым знакомым. Ну что же, если не хотят воевать — не погонишь же их из-под палки. Они и так помогли, поведав много полезной информации и, сами не зная того, наметив мне фронт работ на ближайшее время. Мы договорились поддерживать связь и в дальнейшем — Тарас и Костя должны были держать ухо востро и передавать нам все слухи, которые могли бы нас заинтересовать, когда мы наведаемся. А мы пообещали мужикам предоставить убежище в нашем отряде, если такое потребуется в будущем. На этой ноте и расстались — Казик повел Тараса и Костю обратно к дороге, а мы стояли и смотрели им вслед.

Однако, когда я повернулся к Антону и Яну, заметил, что результаты переговоров понравились им гораздо меньше, чем мне. Ян стоял с понуро опущенной головой, а Антон, за все это время не сказавший ни слова, нервно сжимал и разжимал кулаки.

— Трусы! — вдруг прошипел он, а Ян, услышав это, еще сильнее вжал голову в плечи.

— Понимаешь, Антон, — я внимательно посмотрел ему в глаза, — они ведь правы. Нас всего пятеро. Вдобавок из этих пятерых двое — дети. Чтоб люди к нам потянулись, мы должны сначала показать, чего стоим. Они должны увидеть, что мы — это сила, к которой не страшно присоединиться. Не в трусости дело, а в том, что они просто не хотят погибать впустую.

Я замолчал, давая своим словам усвоиться в голове Антона и Яна. Увидев, что Антон собирается что-то сказать, я тут же продолжил:

— Спасибо, Ян. Хороших людей привел. — При этих словах Ян, не ожидавший похвалы, удивленно взглянул на меня и будто даже стал выше ростом. — Много интересного они рассказали. Вот увидите, когда провернем несколько дел, тогда люди сами пойдут к нам. Имя, мужики! Мы должны заработать себе имя!

Антон не был полностью со мной согласен, но понимал, что в моих словах что-то есть. Поэтому он промолчал и просто кивнул. Как раз появился Казик и доложил, что Тарас с Костей ушли в свое село. Я оглядел свой отряд.

— Ждем до ночи, а как стемнеет — проведаем-ка лесопилку у Красноселья.

Оставив позади служивший нам надежным укрытием лес, мы бодро бежали к Красноселью. Путь наш лежал параллельно небольшой грунтовке — мы двигались метров на двадцать слева от нее, а справа светились несколько огоньков в окнах Коросятина. Небо было затянуто облаками, и лишь редкий отблеск лунного света, пробивающийся сквозь бреши в них, освещал нам дорогу, а заодно — и нас самих, если где-то поблизости найдется наблюдатель. Так мы пробежали около пяти километров и вышли к тракту. Слева и справа от нас темнели в слабом ночном свете два хутора, находившиеся на расстоянии около километра друг от друга. На одном из них — том, который справа, — залаяла собака. Через минуту к ней присоединилась другая — с левого хутора. Мы замедлили шаг и до самого тракта шли низко пригнувшись. Дорога оказалась пуста. Насколько мы могли видеть — ни одного огонька или тени, свидетельствующих о чьем-то приближении. Ни одного звука, кроме заливистого собачьего лая с хуторов. Пять теней быстро перебежали через дорогу и вскоре скрылись в лесу, находившемся в полукилометре от нее.

— Ян, идешь первым, — прошептал я. — Мы пойдем шагах в двадцати за тобой.

Ян осторожно, тщательно ощупывая ногой землю перед собой, пошел вперед. Откуда у него такие навыки бесшумной ходьбы по лесу? Охотой увлекался в мирное время? Или, если учесть, что в панской Польше все эти земли, скорее всего, кому-то принадлежали, браконьерничал? Я подождал, пока Ян отойдет на положенное расстояние, и дал знак остальным продолжать движение. Наверное, я в своем времени пересмотрел всяких боевиков. А мои спутники их не смотрели. А может быть, всему виной была темнота ночного леса… В общем, мой знак не произвел никакого впечатления. Или его никто не заметил, или попросту не понял.

— Блин, вперед! — прошептал я, злясь непонятно на кого. Скорее всего — на себя.

Лесопилку не пришлось искать долго. Во-первых, она находилась менее чем в километре от кромки леса, а во-вторых, к ней от тракта вела хорошо накатанная дорога, вдоль которой мы двигались. Поэтому вскоре мы уже лежали в кустах и наблюдали за своей целью. Лесопилка состояла из небольшого домика, в окне которого, расположенном слева от двери, горел свет и мелькали тени. Из этого домика до нас доносился смех и приглушенный гомон, разобрать который из-за расстояния не получилось. Рядом с домиком, метрах в десяти от него, стоял большой навес, под которым темнели силуэты оборудования — видимо, здесь и обрабатывали лес. Чуть в стороне, у самого въезда на лесопилку, стоял другой навес — побольше, чем первый. Под этим навесом я не заметил ничего и его предназначения не понял. Больше с нашей позиции ничего не было видно. Уже оценив умение Яна бесшумно передвигаться по лесу, я послал его обойти вокруг лесопилки.

— Посмотри, что с другой стороны, — прошептал я ему. — К дому не подходи. Просто обойди вокруг по лесу.

Ян тихо исчез в лесу, а я вернулся к наблюдению. Чувство было двоякое. С одной стороны, настораживало отсутствие охраны на таком важном объекте, особенно если действительно отсюда поставлялись материалы для ремонта моста. А с другой — свет и шум в домике наводил на мысли, что охрана есть, но в данный момент бурно пьянствует вместо того, чтобы выполнять свои непосредственные обязанности. Посмотрим еще раз. Домик — ничего не изменилось. Первый навес — кроме оборудования, ничего не заметно. Второй навес — вообще пусто. Стоп! А вот из домика кто-то вышел. В луче света, упавшем из открытой двери, покачиваясь, стоял крупный мужик. Сапоги, красноармейские штаны, какая-то черная куртка… Мужик отошел от двери и повернулся лицом к дому. Когда он уже выходил из освещенного пространства, я заметил, что на его левом рукаве, чуть выше локтя, что-то белеет. Нарукавная повязка? Стало быть, охраняют лесопилку полицаи.

Потому и охраняют так… Никак не охраняют, в общем. Были бы немцы — была бы хоть какая-то охрана. Хотя немцы оказались тоже далеки от моих сформированных в будущем представлений об «орднунге». Те гансы, с которыми я уже имел дело, службу несли не слишком рьяно. Особенно если за ними не присматривал офицер. Ну а эта шантрапа полицайская вообще, похоже, забила на все. Тем лучше для нас.

Вернулся Ян, подойдя со стороны, обратной той, в которой исчез.

— За домом еще сарай есть, — шепотом доложил он, залегши рядом. — Там шуцман стоит. Знаю его — то Сенька Кырпатый из Красноселья. До войны — босяк босяком был, а как немцы пришли, сразу до них побежал. Еще я в хату глянул через окно — там восьмеро шуцманов и немец. Шуцманы пьют, а немец уже под столом.

— Я же просил только вокруг обойти! — так же шепотом ответил я. — Ладно, молодец. Только в следующий раз давай без самодеятельности.

Не дожидаясь ответа, я повернулся к остальным:

— Антон, ляжешь с пулеметом вот в тех кустах. — Я показал на густой куст, росший у самого края поляны, на которой находилась лесопилка. — Берешь на прицел дверь, и если нашумим — не давай никому выйти. Ян, с других сторон окна есть?

— На правой стене одно, — ответил тот. — Я через него в хату заглядывал.

— Славко, ты берешь на себя то окно. Если кто-то будет лезть через него — стреляй.

Пацан дернулся было в указанную им сторону, но я ухватил его за рукав.

— Если нашумишь раньше, — прошипел я, стараясь говорить как можно более грозно, — пристрелю собственными руками!

Отпустив Славко, я понаблюдал, как его силуэт растворяется в ночи, и повернулся к Казику:

— Свистеть громко умеешь?

— Умею! — кивнул он. — А зачем?

— Пойдешь обратно, как шли, и спрячешься. Следи за дорогой. Если увидишь, что кто-то едет в лес — ты понял? В лес сворачивает, а не мимо леса едет! — свисти так громко, как только сможешь, и беги. Если нас не найдешь, встречаемся там, где вчера с Тарасом и Костей сидели.

— Пан командир, — заканючил Казик, — ну чего мне не немцев бить, а в кустах снова сидеть?..

— Во-первых, не «пан», а «товарищ»! — прошипел я. — Во-вторых, ты опять будешь обсуждать приказ? Или ты уже командир?..

Казика сразу и след простыл — растворился в лесу так быстро, будто его и не было. Только и успел испуганно ойкнуть. Да-а-а… Надо будет с обоими пацанами серьезно поговорить насчет дисциплины… Я повернулся к Яну:

— Пойдем посмотрим на твоего знакомца…

Мы быстро обошли вокруг лесопилки и засели за деревьями с обратной стороны дома. В свете луны я увидел тот сарайчик — небольшое дощатое строение, всего около полутора метров высотой и метров пять шириной — и охраняющего его часового. Полицай самым бессовестным образом спал. Просто сидел, привалившись спиной к стенке сарая, и спал. Даже оружия нигде не было видно. Они что, безоружного охранять поставили? И что вообще он здесь охраняет? Сарай, что ли? Или он должен ходить по периметру, но решил просто спрятаться подальше от глаз веселящихся товарищей и поспать? Я посмотрел на Яна. Доверить ему снять часового или сделать это самому? Работать надо тихо, ножом. Сможет ли он тихо зарезать спящего? И сможет ли вообще его зарезать? В бою ведь Яна еще вообще не проверяли… Поразмыслив, я решил заняться этим делом сам. А смогу ли я сам зарезать полицая? Блин, надо было на это дело Антона брать. Но ведь не переиграешь уже… Не вернешься обратно и не скажешь: мол, Антон, идем прирежешь часового, а то я не уверен, что сам смогу… Да и пулемет гораздо важнее напротив дверей, а не здесь, у глухой стены непонятного сарайчика. А может, вдвоем с Яном пойти? Нет, вдвоем и шума в два раза больше. И неудобно как-то перед самим Яном показывать свою некомпетентность…

— Ян, остаешься здесь, — еле слышно шепнул я и, оставив на попечение товарища свою СВТ, пополз к часовому.

Когда я выполз из-за укрывающих меня деревьев, спина вся покрылась холодным потом. Руки почему-то начали дрожать — особенно правая, в которой я сжимал маузеровский штык-нож. Все время казалось, что полицай вот-вот откроет глаза и сразу же заорет. Вот он пошевелился. Я замер, стараясь стать плоским и максимально вдавить свое тело в утоптанную землю. Нет, это он во сне пошевелился… Сопит себе спокойно. Я снова пополз дальше. Осталось каких-то три метра. Я присел на корточки и продолжил приближаться к своей жертве гусиным шагом, который жутко не любил в школе, на уроках физкультуры. Два метра… Полицай громко всхрапнул и мотнул головой. До меня донесся запах перегара. Пьяный! Это хорошо… Надеюсь — вусмерть пьяный. Кстати, а вот и оружие — карабин просто валяется рядом на земле, потому мы его и не заметили. Я подошел к полицаю вплотную и замер. Куда бить? Мгновения неслись с бешеной скоростью, а вслед за ними — водоворот мыслей. Я переложил штык-нож в левую руку, вытер о штанину правую, с которой, казалось, пот уже капает. Снова взял оружие в правую руку. Как бить, чтобы убить его быстро и бесшумно? Ударить в сердце? Нет, можно попасть в ребро. Тем более руки так дрожат, что промахнуться шансов больше, чем попасть куда надо. Это в книгах легко читать, что герой пронзил сердце противника — форумы, на которых обсуждали подобные вопросы, говорят совсем другое. Читал где-то, что сердце — не самая удачная цель для удара. Это для профессионалов, а не для меня. Время, время… С каждой секундой, пока я здесь торможу, что-то может пойти не так. Перерезать горло? Это надо завести правую руку далеко влево, чтобы потом рвануть штык-нож вправо… Нет, не так. Лучше ударить в горло сбоку. Я бью правой рукой, значит, удар получится по его левой стороне горла. Вроде бы там сонная артерия?

Решившись, но ни в чем не уверенный, я подошел к полицаю вплотную и занес штык-нож… Стоп! Надо сначала левой рукой зафиксировать ему голову! И зажать рот. А то мало ли дернется — и я промахнусь. Или не умрет сразу да кричать начнет. Кстати, а удар в горло сразу убивает? Вроде человек, если перерезать артерию, умирает только через несколько секунд. А секунды — это непозволительно долго. Достаточно и одной, чтобы поднять тревогу. Ладно, будь что будет — дальше тянуть нельзя. Я резко прижал предплечьем голову спящего часового к стене сарая, стараясь попасть рукавом ему в рот, и резко ударил штык-ножом в шею сбоку. Полицай замычал (мое предплечье все же перекрыло ему рот) и задергался — пришлось навалиться на него всем телом. Рука, которой бил, тут же стала мокрой, по ней потекло что-то теплое… Я рванул штык-нож из шеи часового. В лицо мне ударила горячая, пахнущая железом струя. Мычание тут же перешло в хрип. А я все бил и бил штык-ножом по дергающемуся подо мной телу, нанося удары в левый бок своей жертвы. Пару раз попал по ребрам, но чаще лезвие штык-ножа входило в плоть по самую рукоятку. Не знаю, сколько это продолжалось. Внезапно я осознал, что тело подо мной уже давно не шевелится, а я все продолжаю бить. Я осторожно отодвинулся и убрал руку с лица своей жертвы. Мертв. Попытался вытереть кровь с лица, но ничего не получилось — на руках крови было не меньше. Да-а-а… Далеко мне до тех ребят из группы Бредуна, которые снимали немцев ножом с одного удара. А о метании ножа — так вообще лучше не думать!

Я прислушался — вроде бы ничего не изменилось. В доме все так же шумно, смеются и что-то говорят. Поднялся и махнул рукой Яну. Тот вышел из леса, но, не дойдя до меня несколько шагов, остановился, будто налетел на стену и перекрестился. Это он чего? Я оглянулся по сторонам, а потом понял — я же весь в крови! Хороша картинка — ночь, луна изредка выглядывает в просветы меж облаками, и я… Лицо, грудь и руки в крови, в правой руке сжимаю окровавленный нож… Встретишь такого — поневоле штаны намочишь, а то и чего похуже случится!

— Чего встал? — прошептал я, подойдя к Яну и забирая у него свою «светку». — Иди к тому окну, которое Славко стережет. Как только мы начнем — стреляй через окно по всем, кого увидишь. Только пацана предупреди, чтобы тебя не пристрелил случайно.

Ян, все оглядываясь, быстро побежал в свою сторону, а я, отойдя в лес, — в другую. Быстро, уже не особо скрываясь, поспешил к тому месту, где оставил Антона.

— Не пугайся, это я, — прошептал, припомнив реакцию Яна на мой внешний вид.

Антон глянул на меня, но никак не выразил своих чувств, которые, как я ожидал, возникнут при виде окровавленного командира. Видимо, он уже всякого навидался…

— Идем к дому, — продолжил я, когда подполз вплотную. — По моему знаку открываешь дверь и начинаешь стрелять. Я буду стрелять через окно.

— Может, гранату лучше? — спросил Антон.

— Давай сначала гранатой, — согласился я. Странно, что этот вариант не пришел мне самому в голову. Ведь еще из «Контр-Страйка» и подобных игр усвоил — граната в комнату, а потом уже, стреляя, ворваться самому! Блин, голова дырявая совсем стала…

Но на этот раз все пошло не так гладко. Мы подобрались к двери, и Антон занял свою позицию, а я только двинулся занять свою — под окном, как дверь снова открылась. В дверном проеме стоял тот же полицай, который выходил в прошлый раз. Что же он так часто во двор выходит? Но думать было некогда. Луч света из открытой двери сразу же выхватил меня из темноты, и нас спасло только то, что полицай, увидев меня, опешил. Вот представьте себе: вы после энной дозы алкоголя выходите ночью во двор и первое же, что видите — вооруженный мужик, покрытый с ног до головы еще не подсохшей кровью… Полицай дико завопил и начал пятиться, но тут же споткнулся о порог, сел в дверях и замолк, будто потерял дар речи.

— Гранату! — Мой крик прогремел во внезапно наступившей тишине не хуже того памятного взрыва на мосту.

Я выстрелил в сидящего в дверях полицая и, отметив, что моя пуля, да еще несколько пуль короткой очереди из пулемета Антона, которую он выпустил одновременно с моим выстрелом, бросили того на спину, метнулся к окну. Антон достал гранату как раз в тот момент, когда я подбежал к стене дома. Изнутри раздался выстрел, второй… Зазвенели над головой, разлетаясь осколками, стекла.

— Какого хера ты там копаешься? — Я присел под окном и повернулся к Антону. Тот как раз бросал в дверь РГД-33.

Грохнул взрыв, выбив остатки стекол, и выстрелы прекратились. Я вскочил и принялся сквозь окно разряжать винтовку в затянутое дымом помещение. Краем глаза заметил, что кто-то стреляет сквозь второе окно. Ян! А я, признаться, совсем забыл про него, когда в дверях появился полицай. Не подумал, что Ян может начать стрелять после моего первого выстрела и попасть под осколки гранаты Антона… Ладно, главное, что с ним все в порядке. Я продолжал стрелять, пока не раздался сухой щелчок бойка. Антон длинными очередями бил сквозь дверной проем из своего «дегтяря». Я бросил винтовку на землю — некогда перезаряжать! — и выхватил «парабеллум». Восемь выстрелов, и снова закончились патроны. Быстро перезарядил… Но все уже кончилось. Насколько я видел через свое окно, живых в домике больше не осталось.

— Ян, ты как? — крикнул я, не отводя взгляда от лежащих вповалку трупов.

— Живой! — раздался голос Яна.

— Антон, давай внутрь.

Антон поднялся и, осторожно водя стволом пулемета из стороны в сторону, вошел в дом. Он обошел комнату, осмотрел лежащих в разных позах полицаев и, закинув пулемет на плечо, повернулся ко мне:

— Все мертвы.

Я, засунув пистолет за пояс, переступил через лежащее в дверях тело и тоже зашел в дом. Вблизи картина побоища еще больше впечатляла. Вот лежит со вспоротым пулеметной очередью животом какой-то юнец, одетый в обычную сельскую одежду… Он лежит на боку, прижав руки к животу, а из-под его тела расползается лужа крови. Рядом с ним, прислонившись к стене, сидит другой полицай — то ли пулей, то ли осколками гранаты ему снесло половину черепа… Остальные тела лежали в не менее живописных позах. И приправой ко всей этой картине служил уже начавший рассеиваться, но все еще густой пороховой дым, в который вплетался запах крови и вонь внутренностей.

В дом вошли Ян со Славко. Весь лоб Яна был перепачкан кровью, которую тот время от времени вытирал рукавом.

— Окно разлетелось… — пояснил он в ответ на мой взгляд.

— Быстро собираем оружие и патроны, — сказал я и, подумав, добавил: — Прихватите документы, если найдете, еду… Короче, все, что может пригодиться. Антон, пойдем проверим тот сарайчик. Интересно, что они там охраняли.

Ян и Славко занялись сбором трофеев, а мы с Антоном вышли из дома и пошли к сараю. Увидев исколотое тело зарезанного мной охранника, Антон явно оценил количество ран на нем и, взглянув на меня, только покачал головой.

Я тоже промолчал. Что здесь сказать — ну не специалист я по работе с ножом! Вот если б взорвать что… Сарайчик, как я уже говорил, был небольшим. Больше всего он походил на место, где рачительный хозяин хранит садовый инвентарь и прочую полезную в хозяйстве мелочь. Вот только зачем оставлять часового? Охранять лопаты с граблями? Дверь сарайчика была закрыта на внушительный висячий замок, который я сначала осмотрел, потом подергал… Возвращаться и поискать ключ? Или, может, ключ у того охранника, которого я зарезал? Ломик бы… Пока я думал, Антон, которому, наверное, надоело ждать, аккуратно отстранил меня в сторону и ловко сбил замок прикладом своего пулемета. Я только крякнул от неожиданности. Вот тебе и ломик!

Не успел еще замок упасть на землю, как я уловил в сарайчике слабый, еле слышный шорох. Похоже, мне не показалось — тот же звук услышал и Антон. Мы одновременно, не сговариваясь, отпрыгнули на шаг назад и вскинули оружие.

— А ну, выходи! — крикнул Антон.

Снова шорох, но никакой другой реакции на слова моего товарища не последовало. Крысы там, что ли?

— Антон, — как можно громче, больше для того, кто мог прятаться в сарае, чем для Антона, сказал я, — если что — изрешетишь сарай из своего пулемета.

Я осторожно подошел к двери, чуть приоткрыл ее и, отступив и просунув ногу в открывшуюся щель, резко распахнул. Снова отскочил в сторону. Ничего не видно. В сарае явно что-то или кто-то есть, но фонарь мы с собой не взяли, а лунный свет внутрь не проникал. Что делать? Залезть в сарай? А если там все же кто-то есть и, судя по тому, что он прячется, этот кто-то явно недружелюбен? Или вначале выстрелить несколько раз, а потом уже заходить? Стоп! Стрелять нельзя. Если полицаи кого-то засунули и держали под охраной в этом сарае, то вряд ли он им друг. А враг моего врага… Хотя они могли ведь и своего за какую-то провинность закрыть на импровизированной гауптвахте. Или не могли?

— Считаю до трех и открываю огонь! — как можно более грозным тоном предупредил я и принялся считать: — Раз! Два!..

Снова зашуршало, на этот раз — громче.

— Не стреляйте! — донесся из темноты слабый, дрожащий голос.

В дверях появилась сгорбленная человеческая фигура. За ней — вторая, третья… Вскоре перед нами стояли четверо мужчин. Насколько я мог видеть — все разного возраста. Старшему, на взгляд, уже перевалило за сорок, а младшему было не многим больше двадцати. Стояли на ногах они очень нетвердо — все покачивались, а крайнего справа вообще поддерживал за плечо сосед. Запах, исходящий от них, я лучше описывать не буду.

— Вы кто такие? — Я опустил винтовку. Чем эти бедолаги могут мне угрожать, если сами еле на ногах держатся?

— С окрестных сел нас согнали, — ответил стоящий посередине — это его голос я услышал, когда пригрозил, что буду стрелять. — Заставили здесь работать…

— Ладно, — перебил его я. — Мы сейчас здесь заканчиваем. Пойдете с нами и потом все расскажете.

— Командир, мы уже все собрали! — послышался с обратной стороны дома голос Яна.

— Сейчас приду! — ответил я.

Внутри дома ничего не изменилось. Ну, почти ничего. Трупы, которые Ян и Славко тщательно обыскали, все так же лежали в различных, правда — уже иных, чем я помнил, позах. Все та же вонь, в которой запах пороха чувствовался уже гораздо слабее. Все те же лужи крови… Островком порядка среди всего этого хаоса выделялись только трофеи, аккуратно сложенные в кучку. Что тут у нас? Оружия мы собрали, если считать карабин охранявшего сарай полицая, — всего девять стволов. Два обреза и семь карабинов, один из которых, видимо принадлежавший немцу, был «маузером», аккуратным рядком лежали на чистом участке пола. По соседству, на расстеленном мешке, высилась внушительная горка патронов — не меньше двух сотен — и снятые с немца подсумки. Мое внимание привлекли три раздутых сидора и не менее набитый немецкий ранец. Это что ж туда Ян и Славко напаковали? Я нагнулся, чтобы развязать мешок, но тут один из освобожденных нами работников сделал шаг вперед.

— Ян, ты, шо ли?

— Генрих? — Ян присмотрелся к нему и хлопнул себя по бокам. — Точно, Генрих!

— Немец? — Антон тут же вскинул пулемет, но Ян отвел рукой ствол в сторону.

— Еврей. — Генрих поднял руки и отступил на несколько шагов. — Мы здесь все евреи…

— Антон, отставить! — скомандовал я. — Потом разберемся, а сейчас надо уходить.

Антон, скорчив недовольную мину, отступил в угол и принялся подозрительно наблюдать за Генрихом с товарищами. Я снова повернулся к заинтересовавшему меня сидору.

— Там хлеб, сало, консервы… — пояснил Ян и показал на остальные мешки и ранец. — В тех тоже. Едою, гады, запаслись хорошо. А еще тут такое нашли…

Ян достал из кармана небольшой сверток и, развернув ткань, положил на стол. В неярком свете заблестели часы, десяток колец, серьги и… золотые коронки.

— Это откуда? — спросил я.

— У шуцманов в карманах нашел, — пояснил Ян.

Я стоял и рассматривал блестящие на столе драгоценности. Явно ведь все это не принадлежало полицаям. Отобрали у кого-то, сволочи! Или с трупов сняли — что не лучше. Я взял одно из колец, повертел в пальцах и положил обратно. И что с этим делать? Часы и драгоценности, конечно, всегда пригодятся. А вот коронки… Я аккуратно собрал коронки и, взвесив их в руке, бросил в лужу крови под ногами.

— Это мы брать не будем, а остальное — пригодится. Собираем все и выходим. Пора заканчивать — и так уже задержались.

Кое-как навьючив на Славка, Антона и четверых освобожденных трофеи, мы вышли из дома.

— Антон, Славко, идете с остальными в лес и ждете нас с Яном. — Посмотрев вслед удаляющимся фигурам товарищей, я повернулся к дому. — Ян, я подожгу дом, а ты займись всем остальным.

Поджечь дом оказалось совсем не просто. Тем более опыта у меня в этих делах еще не было. Вот если б взорвать… Но нечем. Кстати, надо будет как можно скорее где-то раздобыть взрывчатку. Ладно, это потом. Сейчас — дом. Я снова осмотрел комнату. Что ж тут поджечь? Хоть бы бензин какой-то найти… Взгляд упал на висящую на вбитом в потолок крюке керосинку. Хм… Если есть керосиновая лампа — должен быть где-то и керосин. Пошарив по углам, я так ничего и не нашел.

— Ян! — Я высунулся в дверь. — Ты керосин здесь не видел?

— Был керосин, — ответил тот откуда-то. — Я его в один из мешков положил.

Блин, а мешок сейчас в лесу. У дожидающихся нас товарищей. Не бежать же за ним! Ладно, обойдемся тем, что есть. Со двора раздалось молодецкое уханье и громкий звон металла о металл. Что-то Ян там крушит… Я собрал все тряпки, которые смог найти в доме, и разбросал их по полу, стараясь, чтобы они не ложились в лужи крови. Затем снял с крюка лампу и, размахнувшись, бросил ее на пол среди тряпок. С жалобным звоном разлетелся мелкими осколками колпак, отскочила в сторону металлическая крышка… Керосин огненной змейкой вытек на тряпки, и вскоре приличный кусок пола весело полыхал. Будем надеяться, что этого хватит.

Я вышел из горящего дома. Оказалось, Ян тоже справился со своей задачей — навес над оборудованием уже занялся. А вот и он сам.

— Что это ты тащишь? — поинтересовался я у Яна, который успел еще что-то найти.

Вместо ответа, тот вывалил передо мной на землю кучу разного инструмента. Топоры, пара лопат, пилы, мотки веревки… Хозяйственный у меня товарищ, однако. А как смотрит на отблески пламени, играющие в окнах домика, прямо читается в его взгляде скорбь о пропадающем добре!

— И зачем нам все это? — поинтересовался я. — И так нагрузились трофеями. Лопаты-то зачем?

— Та может сгодиться, — ответил Ян, снова собирая инструменты. — Жалко оставлять. — Он бросил быстрый взгляд на дом, который уже успел хорошо заняться, и тяжко вздохнул: — Жалко…

Я почесал затылок. В принципе, он прав, что касается инструментов. Нам же еще лагерь надо будет построить. Может, землянки выкопать… Мы ведь их штыками копать не станем! Вот лопаты и пригодятся. Да и остальному применение найдется.

— Ладно. — Я отобрал у Яна половину груза. — Пошли к остальным.

Рассвет мы встречали уже в большом лесу, до которого добрались без приключений. Страх погони придал нам сил, и шесть километров по полям мы преодолели на одном дыхании. Даже Генрих со своими изможденными товарищами не отставал. Впрочем, опасения оказались напрасными. Если кто-то и поспешил на устроенный нами пожар, то мы успели проскочить раньше. Погони тоже не было ни видно, ни слышно. Повезло или хваленый немецкий «орднунг» оказался все же слишком переоценен в мое время? А может быть, вблизи не было немецких частей — одни полицаи? В любом случае дареному коню в зубы не смотрят. Ушли тихо — и хорошо.

— Генрих, отойдем, — сказал я, когда мы решили, что ушли уже достаточно далеко.

Мы отошли в сторону, я устало присел под деревом и вытянул гудящие ноги.

— Рассказывай давай, как это вас в тот сарай занесло?

Генрих оглянулся на своих товарищей по несчастью, потом бросил опасливый взгляд на подошедшего Антона, который так и не сводил с него глаз, посмотрел на Яна и только тогда начал свой рассказ:

— Мы, пан офицер…

— Товарищ командир, — машинально поправил я.

— Так, товарищ командир, извиняйте, — тут же согласился Генрих. — Меня зовут Генрих Цупик. Я учитель из Гощи. Когда мост взорвали, фашисты приказ выдали — увеличить поставку дерева с окрестных лесопилок. А там — где по двое-трое рабочих было, а где вообще никто не работал. Наш староста и придумал евреев по селу собрать и на лесопилках работать заставить. Говорил, шо все равно нас фашисты постреляют…

— Суки! — зло сплюнул Антон, присаживаясь рядом. — Бить этих немцев надо так, чтоб род их весь под корень…

— Антон! — Я смотрел на него, пока он не опустил глаза и не отвернулся.

— Зачем же всех, пан… товарищ? — отозвался Генрих. — Нацистов бить надо. А немцев за что? Не все же немцы — нацисты. Я тоже немец…

— Как так? — снова насторожился Антон. — Ты же говорил…

— Ну да, — согласился Генрих, — я — еврей. Но родился и вырос в Дрездене. Это на востоке Германии. А потом, в тридцать шестом году, когда жить там совсем невозможно стало, переехал в Прагу. Когда и туда нацисты пришли — снова перебрался. Сначала в Варшаву, а оттуда — в Ровно. А с тридцать девятого года в Гоще живу…

— Значит, немецкий знаешь? — оживился я.

— Так, па… товарищ, — кивнул Генрих, — знаю. А еще знаю чешский, польский, украинский и русский языки.

— Чем ты занимался до войны? И почему из Ровно в Гощу перебрался?

— Магазин у меня был. Торговал всякой хозяйственной мелочью. И в Дрездене, и в Праге, и в Варшаве, и в Ровно магазин держал. А потом, когда Советы пришли… — На этих словах Генрих как-то опасливо на меня глянул и втянул голову в плечи. — В общем, ваши ж не приветствовали коммерцию. И дом у меня забрали. Пришлось в Гощу переселиться. А куда еще идти было? Вся Европа под нацистами… А там в школу учителем устроился. Так и жил, пока и сюда они не добрались.

— А почему на восток, за нашими, не ушел?

— Не успел, — снова понурился Генрих. — Все не верил, шо гитлеровцев аж сюда пустят. А потом уже поздно было…

— Хорошо. Продолжай.

— А шо продолжать? Собрали они евреев в Гоще и по окрестным селам и заставили работать.

— Почему вас мало так? — спросил я. — Всего четыре человека на лесопилку? Или евреев больше не набралось?

— Как не набралось? Кто годный для такой работы был — больше десятка набрали. Только не одна ж эта лесопилка в округе. Вот и раскидали нас. Мы ж вместо тягловой скотины на той лесопилке были. Нам даже топоры не доверили. Лес валили мужики с хуторов — не знаю, вольные или их тоже заставили, потом мы вчетвером бревна тащили к лесопилке, а тут уже другие с ними работали. А на ночь нас в сарае запирали…

— Понятно. Ян, иди сюда! — Когда Ян подошел, я спросил: — Что про Генриха рассказать можешь?

— Та Генриха я уже давно знаю, — сразу ответил Ян. — Он через улицу от меня жил. Правду говорит — учителем у нас в школе был.

— А об остальных что скажешь? — снова повернулся я к Генриху.

— Филипп Гроссман из Тереньтево. Это тот, который справа сидит, — начал заочно знакомить меня со своими товарищами Генрих. — Он до войны держал скобяную лавку. Алик Мец, который посередине, — из Виткова. У него там шинок был…

— То тот Мец, шо на ярмарку в Ровно горилку продавал за поляков? — вклинился Ян и, дождавшись утвердительного кивка, добавил: — Знаю такого.

— А третий — Семен Зельц. Говорит, со Львова отступал вместе с Советами, да не успел. Прятался на хуторе каком-то, пока его полицейские не нашли.

— Расскажи об этом Зельце подробнее, — попросил я.

— Та я его увидел, только когда нас в Гоще согнали всех. А так… Работал, как и все. И били его, как всех. Говорил еще, жену у него бомбой во Львове убило.

Итак, что мы имеем? Есть Генрих, уроженец Германии, за которого мог поручиться Ян. Если он согласится присоединиться к отряду — его знание языков открывает новые, интересные перспективы. Еще двоих Генрих знал до войны. Плюс одного из них знает Ян. Остаются вопросы только к третьему. Могли ли его подослать? А зачем? Следить за тремя забитыми евреями, которые таскают бревна на лесопилку? Вряд ли кто-то мог предполагать, что их освободят. Враг здесь еще непуганый и о партизанской угрозе только начинает подозревать. То, что троим из четверых можно доверять, — это факт. К немцам они не пойдут в любом случае. В первую очередь — из-за национальности. Они же прекрасно знают, как фашисты обходятся с евреями. Так что если присоединятся к нам, то воевать будут хорошо. А люди мне сейчас нужны. Очень нужны! Но Зельц этот… Отпустить его на все четыре стороны? Мне сейчас каждый человек дорог, и отказываться от потенциально хорошего бойца — глупо. Взять в отряд? А если провокатор?

Я отправил Генриха к остальным.

— Ян, что насчет четвертого думаешь? Который Зельц.

— А шо с ним? — не понял тот.

— Думаю предложить им вступить в отряд. Идти этим евреям все равно некуда, а нам бойцы нужны. Генриха ты знаешь. Так?

— Знаю, — подтвердил Ян.

— А он знает еще двоих. За них можно не беспокоиться. А вот четвертый… Никто его не знает. Надо бы проверить как-то.

— А шо проверять? Сними с него штаны и проверь!

— Как это «сними штаны»? — Я во все глаза уставился на Яна. — Что там проверять?

— Так они ж, евреи, обрезанные все!

Я хлопнул себя по лбу. Как можно было не догадаться? Евреям же обрезание делают! Никакой провокатор на такое не пойдет. Точно! Хотя, может ведь быть и выкрест какой-нибудь. По национальности еврей, а по вере — скажем, католик, раз из Львова. Тогда он необрезанный. Ладно, проверим — тогда и думать будем.

— Ну что, товарищи евреи, — приняв решение, я подошел к так и сидевшей четверке освобожденных невольников, — предлагаю вам вступить в наш отряд. Идти вам ведь все равно некуда. А если попадете снова к немцам, то в лучшем случае для вас все закончится в лагере. И то еще неизвестно — лучше ли лагерь, чем расстрел на месте. А здесь я вам обещаю возможность отомстить. И за себя, и за многих других. Что скажете?

— Я согласен. — Генрих встал и ответил, даже не раздумывая. Остальные же стали переглядываться, и этот безмолвный разговор затянулся секунд на десять.

— Я тоже согласен, пан командир, — вторым подал голос Алик.

— И я, — чуть погодя согласился и Филипп.

Дольше всех думал Семен Зельц. Он то обводил придирчивым взглядом наш отряд, то смотрел куда-то в землю. Создалось такое впечатление, что Семен где-то в магазине или на базаре выбирает нужный ему товар. Причем выбирает тщательно — взвешивая, обмеривая, чуть ли не обнюхивая. В конце концов, когда мне уже начало надоедать дожидаться его слова, Семен тоже поднялся.

— Согласен, — только и сказал он.

— А раз согласен… — я вытащил на всякий случай пистолет, — то сними-ка штаны.

Семен встрепенулся и отступил на шаг назад. Знаете, я его, честно говоря, очень даже понимаю. Лес, раннее утро… Вдруг вооруженный мужик требует снять штаны. Каково, а? Хотя в этом времени всяких извращенцев вроде бы гораздо меньше, чем в моем, но есть ведь над чем задуматься. Как бы я на его месте отреагировал — не знаю. Семен же принялся затравленно озирается — явно искал пути к побегу. Опешили и все остальные, кроме Яна.

— Понимаешь, Семен, — самым доброжелательным, успокаивающим тоном начал я, — насчет остальных троих у меня никаких подозрений нет. А тебя никто не знает. Ты ведь еврей?

Семен, не обнаружив никакой возможности сбежать — сзади, хоть и сам не понимая, что нашло на командира, ему перекрыл дорогу Антон, — сжался в комок. После моего вопроса он только продолжал стрелять по сторонам глазами. Я, понимая, что творится сейчас у него в голове, не торопил с ответом. В конце концов, Семен кивнул.

— Вот я и хочу убедиться, что ты еврей. Ты уж извини за такой метод. Сам понимаешь… Если это так, то к немцам ты не побежишь — сам слышал, наверное, что они с евреями делают. А если не слышал — Генрих тебе расскажет. Он в Германии, наверное, насмотрелся.

Судя по тому, как заиграли желваки на лице Генриха, он действительно многое повидал. Кое-что слышал, похоже, и Семен, потому что лицо его сразу окаменело. Медленно, дрожащими руками он спустил штаны и выпрямился со всей возможной в такой ситуации гордостью.

— Надевай! — Удовлетворившись результатом такой проверки, я махнул рукой. Семен действительно оказался евреем. Все признаки — налицо. Точнее, на другое место… — Возьмете оружие из того, что мы собрали на лесопилке. Славко, посмотри там в мешках, что у нас из еды есть. До завтра отдыхаем.

После полудня погода начала портиться и вскоре «обрадовала» нас мелким дождиком. Осень начинает вступать в свои права, подумал я, зябко передернув плечами. Интересно, какое сейчас число? По моим прикидкам, уже десятые числа сентября. Интересно, как там моя карта, которую подправил тогда? Получилось ли хоть что-то изменить? И где сейчас фронт? Если история не изменилась, то вроде бы сейчас наши потихоньку ликвидируют Окунинский плацдарм, а где-то в Берлине немцы принимают решение перебросить часть войск с московского направления на юг — к Киеву. Или это было раньше? Не помню. А если все же Красная армия не допустила выхода немцев на левый берег Днепра? Что там сейчас? Вопросы, вопросы… Постепенно мысли переходят на более близкие лично мне моменты. Как там дела у майора? Смогли ли они взорвать мост? И как там Оля? В принципе, она не должна участвовать в операции, но кто знает… До Сарн еще ж надо дойти. Отмахать больше сотни километров по оккупированной территории тихо, незамеченными. И тоже ведь никак не узнаешь, что с ними! Пусть до Сарн сто пятьдесят километров, а до Киева — все пятьсот будет. Но какие-то сведения получить, что от Сарн, что от Киева — будто они находятся на другом континенте. Блин, я даже не знаю, что с моей группой! Кое-что слышал, конечно, но информация ведь дошла даже не через третьи руки. Выжил ли Митрофаныч? Взгляд скользнул по идущему впереди Генриху. Он ведь из Гощи, пришла в голову идея, и забрали его на лесопилку уже после взрыва. Вдруг что-то знает?

— Генрих, ты что-то слышал о партизанах, которые взорвали мост? — Я поравнялся с Генрихом и пошел рядом.

— Говорят, поубивали всех, — ответил он.

Мы прошли десяток шагов молча. Я пытался придумать, как бы сформулировать следующий вопрос. Нет, я, конечно, знал, как его сформулировать, но очень не хотелось слышать самый вероятный ответ.

— Другие говорят, — продолжил вдруг Генрих, — шо наоборот — немцев поубивали и скрылись…

— Ну а ты сам видел что-то?

— Так шо ж я мог видеть? — развел руками Генрих. — То ж ночью было. А наутро никого уже к мосту не пускали.

— Понятно. — Ничего нового Генрих мне не сказал. Жаль…

— То ваши были? — спросил вдруг Генрих.

— Наши, — кивнул я. — Мост я сам взрывал. Перед самым взрывом в воду прыгнул — так и выжил.

Я вкратце рассказал Генриху, как мы взрывали мост и как меня потом Антон с Яном выловили из реки. На протяжении всего рассказа Генрих молчал, только изредка кивая в знак того, что слушает.

— Вот видишь, — подытожил Генрих мою историю, когда я закончил рассказывать, — ты же выжил. Значит, кто-то еще мог уцелеть.

Мы еще немного помолчали. Дождь то усиливался, то практически прекращался, превращаясь из капель в мелкую водяную пыль. Я глянул на небо — тучи упорно не желали давать хоть какой-то просвет. Подыскать, что ли, какое-то укрытие? Или уже когда придем на место? Следующую ночь я решил посвятить решению вопроса со взрывчаткой. Лесопилка — это, конечно, хорошо, но и подорвать что-нибудь не помешает, чтоб немцам жизнь малиной не казалась. Поэтому, хорошенько отдохнув, выспавшись, вымывшись в небольшом ручье и спрятав весь лишний груз, мы на следующий день отправились по краю леса к Сенному. Оттуда можно было быстро добраться ночью до минного поля возле Коросятина, о котором нам поведал отказавшийся присоединиться к отряду Тарас. Напрягало меня единственное: не было никаких инструментов, кроме штык-ножа. Так что если и добудем мины, то разряжать их будет… весьма экстремально. Но что делать…

— Повозка! — идущий впереди Антон резко остановился.

Мы быстро попрятались за деревья и залегли. Я подполз поближе к кромке леса и, раздвинув ветки куста, посмотрел туда, куда перед этим указывал Антон. Менее чем в паре десятков метров от края леса шла небольшая разбитая грунтовка, по которой нам навстречу медленно катилась обычная крестьянская телега. Чтобы поравняться с нами, ей оставалось преодолеть еще метров пятьдесят. Гнедая лошадка с лохматой гривой лениво переступала копытами, время от времени нагибаясь и пощипывая придорожную траву. В телеге сидел какой-то мужичок. О том, что он не спит, свидетельствовало только одно: иногда так же лениво, как шла его лошадь, встряхивал вожжи. Эдакая сельская идиллия — хоть картину рисуй… Если бы еще не дождь. И не ствол винтовки или карабина, выглядывавший из-за плеча возницы. Полицай? А кто еще мог так спокойно, с ленцой, разъезжать здесь, по оккупированной территории, в одиночку и с оружием? Хотя мы же тоже с оружием? Я пригляделся к вознице — шапка-ушанка, из-под которой торчат нечесаные волосы, грубые черты лица, небольшая бородка, грязно-серая матерчатая куртка… Нарукавной повязки вроде бы не видно. О! А он, оказывается, не один! С телеги соскочил второй мужик, лишь немногим отличающийся от возницы. Оружия при нем не наблюдалось. И повязки — тоже. Мужик остановился на обочине и справил нужду, а потом, каким-то подпрыгивающим шагом, догнал телегу и, запрыгнув на нее, снова исчез. Лежит в телеге, значит? Под дождем? Я покачал головой — удовольствие лежать в мокрой телеге, даже на сене, которое тоже должно насквозь промокнуть, как мне кажется, ниже среднего. Остается вопрос: что с ними делать? С одной стороны, лучше всего было бы пропустить этих двоих и не светиться перед предстоящим ночным делом. С другой стороны, их всего двое против нас девятерых. И если это все же вражеские прислужники, можно их хорошо порасспросить. Что делается в округе — знать не помешает. Или все же пропустить? А повозка все ближе. Вот-вот поравняется с нами. Еще каких-то полминуты. Монетку, что ли, кинуть?

— Ян, Антон, зайдете сзади, когда повозка остановится. Остальные лежат здесь и, если что, открывают огонь.

Я положил на землю винтовку, снял с себя все, что могло бы выдать во мне бойца, а не мирного жителя, вытащил пистолет и, держа его так, чтоб не было заметно, шагнул из-под прикрытия деревьев. Возница мгновенно вышел из своего сонного состояния и резко натянул поводья, отчего лошадь запнулась, а потом повернула голову и с укоризной на него глянула. Над бортиком телеги показалась голова пассажира. Я стоял и думал, что сказать. Закурить попросить, что ли? Или спросить, как пройти в Сенное? Нет, ставить незнакомцев в известность о нашей цели не следует. Пока я размышлял, возница первым подал голос.

— Ты еще хто таков будешь? — Одновременно с этими словами над бортиком телеги показался дрожащий винтовочный ствол. Возница тоже потянулся к оружию, но быстро снять с плеча его не получилось — винтовка висела не на плече, а за спиной.

— Мужики, перекусить есть что-нибудь? — ляпнул я первое, что пришло в голову, и мысленно сам себя стукнул по лбу за смороженную глупость.

— Отвечай, хто таков, а то пулю щас перекусишь! — дрожащим, не менее чем ствол в его руках, голосом отозвался сидевший в телеге. Перепил он, что ли? Вон как винтовка в руках пляшет! Или боится?

— Да заблудился я! — На ходу придумывая легенду, я краем глаза наблюдал, как из леса осторожно выходят Антон и Ян, держа на прицеле парочку в телеге. Те пока ничего не замечали — все их внимание было приковано к моей скромной персоне. — Второй день уже по этому лесу хожу. Со вчера не ел ничего! Только сюда к дороге вышел, гляжу — вы едете…

— А в лесу ты шо делаешь? — продолжил допрос возница, наконец-то начав справляться с оружием, которое никак не желало покидать его спину.

— Гуляю. А вы кто такие? Куда и откуда едете?

— Ты мне поспрошай тут! — нехорошо прищурился возница и визгливо крикнул: — А ну, ходь сюды!

— Ну, мужики… — Антон и Ян уже заняли свои позиции. — Я же по-хорошему!

— А по-плохому — это как? — хохотнул лежащий в телеге и тут же скривился, будто от головной боли.

— Так вот они, — я кивнул на стоящих за телегой бойцов, — по-разному могут. Но вам не понравится — факт!

Оба, и возница, и пассажир, будто по команде повернули голову назад и тут же увидели два смотрящих на них зрачка стволов. Причем одни из этих стволов — пулеметный. Возница аж подпрыгнул от неожиданности. А я, воспользовавшись минутным замешательством, поднял руку и нацелил на него свой «парабеллум». Когда тот снова повернулся ко мне и увидел пистолет, подпрыгнул снова — на этот раз, мне показалось, даже выше. Глаза у обоих, по крайней мере у возницы — я точно уверен, округлились до такой степени, что я еле подавил смех.

— Оружие на землю! — скомандовал я. — И слезайте с телеги.

Через секунду, перелетев через борт, шмякнулась на землю первая винтовка. Возница, справившийся наконец со своим оружием, тоже бросил его на землю. Вскоре оба мужика стояли у телеги, а я махнул остальным своим товарищам, чтобы выходили из леса. Пассажир, увидев еще шестерых вооруженных людей, очень-очень горестно вздохнул.

— Так кто вы? Откуда и куда едете? — повторил я свой вопрос.

— С Сенного едем, — хмуро ответил возница. — До Коросятина.

Я отметил про себя, что он так и не назвался. Ладно, сделаю вид, что не заметил. Успею еще спросить.

— А что вам там, в Коросятине, надо?

— Дела там у нас, — так же кратко и неохотно ответил второй мужик.

— А оружие вам зачем?

— Так мало ли кто на дороге… Бандитов тут по лесам… — Он замялся, видимо осознав, что говорит с теми самыми «бандитами», и замолк.

— Генрих, обыщи их! — Не хотят говорить сами — может, их карманы скажут больше. А потом уже и продолжим разговор.

Генрих, не отводя глаз от лица возницы, подошел и принялся проверять карманы. Мужики напряглись, но никто даже не дернулся. Ну да, под прицелом восьми стволов особо не подергаешься! Должен вам сказать, проверять чужие карманы получалось у Генриха очень неловко. Интеллигент, одним словом… Навыков обыска, присущих доблестным правоохранителям и их антагонистам, ему явно не хватало. Но, несмотря на свою неловкость, он довольно быстро справился и вскоре протянул мне все найденное при наших задержанных. Пара узелков с табаком, спички, десятка два патронов… А самое интересное — две белые нарукавные повязки и несколько аккуратно сложенных бумажек. Значит, все-таки полицаи. Видимо, что-то отразилось в моих глазах, потому что один из полицаев дернулся и даже успел сделать шаг в сторону, но был тут же сбит с ног. Второго положили на землю, не дожидаясь действий с его стороны. Работали мои ребята, прямо скажу, не стесняясь и не сдерживаясь. Особенно освобожденные на лесопилке евреи. Зельц вообще не удовлетворился только тем, что обездвижил пленных, — он еще хорошенько саданул пару раз одному из них ногой по ребрам и продолжал бы дальше, если бы я его не одернул.

— Что с ними делать? — спросил Антон, хотя по его глазам было видно, что в ответе он не сомневается.

Я посмотрел на полицаев, потом на своих бойцов. Генрих, Филипп, Алик и Семен дрожали от злости. Вот и еще одна проверка, которую выдержал Зельц, подумал я. Хотя и мелочь, но отношение к полицаям у него совсем не теплое. Кстати, новичкам переодеться бы… Вон, совсем в лохмотьях. Полицаев, конечно, в расход. А одежду пусть возьмут те, кому она подойдет. Но сначала надо этих полицаев расспросить — за этим же и останавливали.

— Поспрашиваем немного, — ответил я, — а потом посмотрим.

Я подошел и присел рядом с лежащими полицаями. Тот, который лежал в телеге, смотрел на меня безразличными глазами. От него сильно несло перегаром — точно бухал вчера. Потому и винтовка в руках так дрожала. Зато второй, который сидел на козлах, злобно зыркал то на меня, то на остальных.

— Ничего вам не скажу! — прошипел он.

— Скажешь, — со всей возможной уверенностью возразил я, взял его за волосы и поднял голову так, чтобы полицай видел Генриха, Филиппа, Алика и Семена. — Видишь этих четверых? О том, что прошлой ночью лесопилку сожгли, слышал? Так вот их мы из сарая на той лесопилке, где над ними ваши товарищи издевались, вытащили. Как думаешь, что они с вами сделают?

Полицай промолчал. Зато другой тут же принялся умолять не отдавать его Генриху с компанией и обещал рассказать все, что знает. Дальше разговор пошел как по рельсам. Мы узнали, что они выехали в Коросятин для участия в поисках бандитов, которые сожгли лесопилку, а в Сенном остались только староста и еще два полицая. В Коросятине силами полиции собирался отряд для прочесывания окрестных лесов. Правда, направление и глубину прочесывания наши пленные не знали — точную задачу им должны были поставить на месте. На хуторах севернее Сенного ни немцев, ни полицаев не было, а восточнее — в Пустомолах, — было полтора десятка. Зато в Тучине обосновалась целая рота немцев, которую разместили там после того, как сгорел мост через Горынь. Вот это уже очень приятная новость. Я расспросил о поджоге моста поподробнее — тем, кто организовал диверсию, удалось скрыться. Значит, Селиванов и еще трое бойцов живы! Настроение тут же поднялось. Я стал спрашивать о мосте возле Дроздова — оказалось, и там все прошло как по маслу. Восемь человек! Восемь человек из нашей старой группы выжили! А если считать нас с Антоном — получается уже десять. Может, и из тех, с кем я взрывал шоссейный мост, кто-то выжил! Только где они все? Пошли догонять отряд или, как мы, где-то здесь по лесам прячутся? Ладно, живы — и хорошо. Очень хорошо! Положившись на удачу, я задал вопрос о шоссейном мосте возле Гощи. Но, кроме того, что после взрыва моста всю окрестную полицию подняли на уши и заставили прочесать в поисках бандитов чуть ли не каждую щель, я ничего не узнал. Хотя, если немцы так обеспокоились, возможно, кто-то ушел. Столько хороших новостей… Может, не расстреливать их? — думал я после допроса. Но тут же отогнал от себя эту мысль. А что с ними делать? Не отпускать же!

— Раздеть и расстрелять, — приказал я, поднявшись. — Генрих, посмотри, кому из вас подойдет одежда, и пусть те переоденутся.

Оставив приговоренных на попечении остальных, я отошел в сторону и принялся изучать документы. Пропуска… Аусвайсы… Этих полицаев, оказывается, зовут Савелий Дрыгайло и Михаил Зенькин. Большое спасибо немцам за то, что документы были написаны на двух языках. Под каждой надписью на немецком шла дублирующая надпись на русском. Иначе без помощи Генриха я понял бы мало. Еще я обратил внимание, что никаких фотографий на документах не было. Только на аусвайсах было какое-то смешное описание внешности, вроде роста, цвета глаз и прочего. Очень-очень интересно. Фактически эти документы мог использовать любой мало-мальски подходящий под описание внешности в аусвайсе. Да это же просто подарок какой-то! А еще повязки, которых у нас имеется даже с запасом… Обязательно используем!

Сзади раздались два выстрела. Я повернулся и пошел к своим бойцам. Генрих как раз что-то втолковывал Алику, протягивая ему одежду одного из полицаев. Этот дурак что, не хочет надевать вещи полицая? Но моей помощи в убеждении Алика не понадобилось. Тот взял одежду еще до того, как я успел подойти. Поэтому я оставил инцидент без комментариев.

— Затащите этих, — я указал на трупы, — в лес. Вечером наведаемся в Сенное. Думаю, грех упускать такой случай, когда там остались только трое предателей. Телегу берем с собой.

Село оказалось немаленькое. Полсотни дворов, небольшая деревянная церквушка… Слышится лай собак, а ветер доносит запах дыма и какой-то снеди, готовящейся на ужин. Просто идиллия. Если бы не война. И если бы я наблюдал за всем этим не лежа на мокрой земле в кустах на опушке леса, а, например, выходя из этого леса с ведром свежесобранных грибов. И если бы я не пришел сюда с намерением кое-кого убить. Уже начинало темнеть. Я зябко поежился, стряхивая пробежавших по коже мурашек, и вернулся к наблюдению. Впереди лежал луг, который метрах в трехстах от леса пересекала разбитая колесами и дождями дорога, а за ней уже начинались огороды и первые дома — окраина Сенного.

— Ян, кто здесь староста, знаешь? — спросил я лежащего рядом товарища, который, так же как и я, вглядывался в вечерний сельский пейзаж.

Тот молча покачал головой. Понятно. Значит, разведке придется все выяснять с нуля.

— Ладно. Давай назад.

Мы отползли в лес и, укрывшись за деревьями, поднялись. Остальные ждали нас возле телеги, в сотне метров от того места, с которого мы с Яном наблюдали за селом. Вопросительные взгляды, особенно со стороны новеньких, чуть не прожгли во мне дыру, пока мы приближались к отряду.

— Ну что, командир? — Антон сидел под деревом и, положив на колени пулемет, все не сводил глаз с Генриха. Все еще не доверяет. Прямо гансофобия какая-то… Хотя, если подумать, такой фобией сейчас, наверное, страдает большая часть страны. Но в моем отряде этому явлению делать нечего — надо будет разобраться, и чем скорее — тем лучше.

— Казик, — вместо ответа, я поманил к себе самого молодого бойца отряда, — иди смотри за селом. Когда стемнеет и там все успокоится — скажешь.

Пацан бесшумной тенью исчез в том направлении, откуда мы с Яном только что пришли.

— Село большое, — начал я подводить итоги осмотра. — Сейчас там вроде все спокойно. До крайних домов идти по открытой местности не меньше полукилометра. Где староста — неизвестно. Надо будет это выяснить перед тем, как войдем в село. Предложения есть?

— В окна, может, поглядеть… — неуверенно сказал Филипп.

— Там домов пятьдесят, — покачал я головой. — Всю ночь заглядывать будем. Еще и заметить кто-то может.

— Надо найти самый богатый дом, — выдвинул новое предложение Генрих. — У нас в Гоще старостой как раз самый зажиточный стал.

— Не факт, — отмел я и эту идею. — Нам надо точно знать.

— Надо было тех полицаев спросить! — тихо произнес Антон.

— Надо было, — согласился я. — Только теперь уже поздно. Еще какие соображения?

— Так давайте кого-то из местных спросим, — подал голос Генрих. — Постучим в окно и спросим.

— Не откроют, — возразил Антон.

— И на глаза нам никому попадаться не надо… — задумчиво протянул я. — Хотя… Ян, сколько у нас полицейских повязок?

Мы нагло, в открытую, вошли в Сенное по дороге. Белые повязки чуть ли не светились в темноте на наших рукавах. Шли, не скрываясь, перешучиваясь и громко смеясь. А зачем скрываться шестерым полицаям — представителям власти на оккупированной территории? Шестерым — потому что Семен, Филипп и Антон в это время крались огородами, подстраховывая нас на всякий случай. С нами они не смогли пойти по той простой причине, что одежда их, мягко говоря, не соответствовала образу. Антон ходил в пусть потрепанной, но полной форме бойца РККА, и заменить ее было нечем. В принципе, возможно, и были полицаи из согласившихся сотрудничать военнопленных, но я решил все же не рисковать. А кроме того, не знал, насколько вписывается в образ и его вооружение — пулеметов у полицаев я еще не видел. Семен и Филипп тоже не смогли присоединиться к нашему маскараду из-за одежды. Представить себе полицая в таком, как у них, рванье было еще сложнее, чем в красноармейской форме. Самому мне тоже пришлось немного поработать над внешним видом. Сапоги и штаны я решил оставить, но немецкую куртку пришлось засунуть поглубже в приватизированный мной по праву командира немецкий ранец, который я также отдал Антону. Вряд ли немцы делятся со своими прислужниками обмундированием. Нет, насколько я знаю, полицаям положена была униформа черного цвета, но это ведь не «фельдграу». Так что такую куртку я мог получить, только сняв ее с трупа. А это — чревато. Кроме куртки, пришлось избавиться также от некоторого другого снаряжения. В общем, шел я, поеживаясь от холода, в одной рубахе.

У крайнего дом я остановился. Вроде подойдет — это и домом назвать сложно. Беднейшая покосившаяся халупа, в которой хороший хозяин и скот держать не станет — здесь уж точно ни староста, ни полицай жить не станет. Я пинком отворил калитку, чуть не завалив при этом всю секцию забора, и, взяв наперевес винтовку, вошел во двор.

— Открывай! — крикнул я как можно более противным голосом и грохнул прикладом в жалобно заскрипевшую дверь. Тишина…

— Открывай, грю! Полиция! — повторил я, снова ударив в дверь. — А то щас дверь вынесу!

Внутри что-то прошуршало, потом снова тишина. Я принялся лупить ногой в дверь, ругая на чем свет стоит «сволочей, не имеющих никакого уважения к власти». Чувствовал себя при этом полным подонком. Нет, действительно, вооруженный громила, который ломится в дверь к беззащитным крестьянам… Еще большей сволочью я почувствовал себя, когда дверь все же открылась. На пороге стояла древняя бабка. Латаная-перелатаная темная юбка, на плечах — драный мужской пиджак, черный засаленный платок, из-под которого на сморщенном лице испуганно поблескивают маленькие глазки. Блин, нехорошо-то как… Но надо продолжать играть.

— Ты что, старуха, оглохла совсем? Я тут битый час стоять должен? — Внутри все дрожало от желания самому себе дать в морду, но я старался говорить как можно более грубо. — Староста в каком доме живет?

Бабка продолжала испуганно молчать — только хлопала глазами. Может, она действительно глухая? Или я ее так перепугал? Как бы еще с сердцем у нее после моего ночного визита чего не стало…

— То как до церкви дойдешь, — наконец выдавила из себя старушка, — через три хаты старосты дом и будет. За зеленым забором.

— А звать его как?

— Семеном.

Не сказав ни слова — не мог я ничего уже сказать, настолько противно мне все это было, — я развернулся и вышел на улицу к остальным, которые стояли у калитки и поджидали меня. Калитку я аккуратно закрыл — да, не подходит к образу, но после всего заставлять бабушку еще идти закрывать калитку… Повернувшись, я заметил, что остальные смотрят на меня как-то странно. Неодобрительно. Генрих — тот вообще чуть ли не качает головой. И только Ян странно спокоен.

Все так же нагло мы пошли дальше. Оглянувшись, будто ненароком, я заметил, что давешняя старушка все стоит на пороге и смотрит нам вслед. Извини, бабуля, подумал я, но так надо. Мы миновали церковь. Вскоре должен показаться и дом старосты.

— Не стрелять, — прошептал я. — Старосту и полицаев забираем с собой и расстреляем в лесу.

— Это зачем? — так же шепотом спросил Алик, который шел впереди меня.

— Потому что староста и полицаи — представители немецкой власти, и если убьем их здесь, — пояснил я, — жителям села не поздоровится. А если они просто исчезнут — вопросов к людям быть не должно. Еще и многие скажут, что в ночь, когда те исчезли, в село вошел отряд полицаев. Все ясно?

— Получается, — прошептал Антон, — мы еще и на самих полицаев подозрение наведем! Хитро!

Все засмеялись, будто над удачной шуткой. А вот и зеленый забор. Пришли. Домик-то у старосты и впрямь ничего. Можно было и Генриха послушать. Если и не самый богатый, то точно один из первых на селе. Здоровенная такая хата, под крышей резные наличники, аккуратные ставни, дорожка от резной калитки к дому… И забор совсем не похож на тот покосившийся, который окружал дом давешней бабки. Одним словом — богач. Местный олигарх, не иначе. Ничего, родной, жиреть тебе недолго осталось. Я аккуратно, гораздо более почтительно, чем предыдущую, открыл калитку. Хотя очень хотелось, чтоб все было наоборот — это сюда, а не к той несчастной старухе надо вламываться громко и с матом. Мы вошли во двор. Залаял и зазвенел цепью, вылетев из будки, пес.

— А ну цыц, так тебя! — гаркнул я. — Эй, хозяин! Есть кто дома?

Пес все не унимался — все так же бросался, рвя цепь, но для того, чтобы достать нас, та была слишком короткой. В одном из окон появился свет, и через пару минут дверь открылась. На пороге стоял крепкий мужик в добротной белой рубахе, серых штанах и босой.

— Чего надо? — спросил он, нацеливая на нас карабин. Тут же из-за его плеча выглянула дородная женщина. Блин, а об этом я не подумал. Все планы по тихому похищению старосты и полицаев строились на том, что, кроме них, никого по домам не будет. И что теперь делать? Не убивать же бабу! И оставить ее нельзя… Придется что-то придумать.

— Доброй ночи, хозяин! — крикнул я. — Пса своего убери. Не видишь — свои.

Разглядев повязку, которую я будто случайно выставил напоказ, староста немного опустил карабин, но все же держал наготове.

— Свои по ночам не ходют, — проворчал он. — Вы чего по темноте приперлись? Документы есть?

— А то, думаешь, нам охота в такое время тут ходить, — недовольно парировал я, протягивая старосте один из трофейных аусвайсов, принадлежавший убитому на лесопилке полицаю. — Из Коросятина нас прислали. Назавтра хутора досматривать будем. Мы, кстати, когда сюда шли, ваших встретили. Савелия с Михаилом. Так те тоже не особо рады были, что по такой погоде их в Коросятин ехать заставили. Особенно Михаил.

— А чего ж они с вами не пришли? — Староста, прочитав и вернув аусвайс, опустил карабин и пошел успокаивать собаку.

— Так то ж нам приказ был сюда идти. А им — наоборот. В Коросятин идти приказали. А там уже скажут, что делать, — ответил я в спину старосте.

— Ладно, проходите до хаты. Зинка, на стол поесть собери!

Изнутри дом выглядел не хуже, чем снаружи. Просторно, чистенько, аккуратненько… Все вылизано-вычищено. В прихожей на деревянной вешалке висит верхняя одежда, у порога ровненько стоит обувь. Половичок на полу… А в углу, на маленькой лавке, сидит девчушка в какой-то хламиде и испуганно на нас смотрит. Маленькая, лет двенадцати. Платьице чистое, но определить его изначальные цвет и форму уже невозможно, настолько оно вылинявшее и залатанное разноцветными лоскутками. И вдобавок ко всему худющая — просто ужас. Острый нос да непослушная светлая челка из-под серого платка торчат.

— Лялька это, — пояснил вошедший в дом староста. — Сирота местная. Взял ее к себе, чтоб Зинке по хозяйству помогала. Разувайтесь здесь и проходите.

— Добрый ты мужик, Семен. — Я хлопнул старосту по плечу и принялся стаскивать сапоги. — Из наших есть еще в селе кто?

— Живка и Тарас остались. Они у себя по домам сейчас.

— Так кликни их, — сказал я, проходя в дом. — И оружие пусть возьмут. Разговор есть.

— А чего не кликнуть? — пожал плечами староста. — Лялька, позови Живку и Тараса. И скажи, чтоб оружие взяли.

Девчушка мышью проскользнула между нами и исчезла в темноте, а мы прошли в дом. Гостиная, или как здесь называется эта комната, оказалась не менее чистой и опрятной, чем прихожая. Под потолком висит, освещая комнату, керосинка. Все те же цветастые половики на полу у левой стены. У противоположной от нас стены, возле двери, стоит большой буфет. Еще одна дверь в правой стене. Под окном, укрытый расшитой цветастой скатертью, большой стол с резными ножками. У стола — выскобленная до белизны скамья, с одной стороны, и три, тоже небедных, стула — с другой. А на сам стол хозяйка сейчас выставляет разную снедь. Неплохо, однако! Здесь тебе и нарезанный толстыми ломтями хлеб, и немаленький такой кусок сала, и колбаска домашняя, и капусточка-огурчики-помидорчики… Желудок сразу же заурчал. Давненько я уже не видал такого изобилия… Можно сказать — больше шестидесяти лет не видал.

Это если, конечно, считать аж до момента моего провала в прошлое. И венчала предстоящий ужин большая, какую я только в фильмах видел, бутыль мутноватого самогона.

— Проходите, гости дорогие, до столу. — Хозяйка обвела рукой выставленное на стол богатство и вышла из комнаты — то ли за очередным блюдом, то ли просто чтобы не мешать мужскому разговору.

Мы воспользовались приглашением и расселись за столом, оставив свободным один стул для хозяина. Винтовки и карабины, по моему приказу, поставили в угол. Зачем лишний раз заставлять хозяина нервничать? Пусть расслабится — гости оружие под рукой не держат, а значит, и не угрожают. Кроме того, неудобно ведь с винтовкой или карабином в помещении, да еще и с таким количеством людей. Гораздо удобнее действовать чем-то короткоствольным. Например, моим «парабеллумом», который я заткнул за пояс так, чтобы было незаметно со стороны, но легко выхватить. И еще у двоих — Яна и Генриха — были наганы. Ян носил револьвер еще с момента, когда мы подобрали оружие в лесу, а Генриху пришлось позаимствовать наган у Антона. Кстати, как там Антон и остальные двое, которые не вошли в нашу «полицейскую» группу? Когда мы разошлись у входа в село, я приказал продвигаться скрытно, но глаз с нас не спускать и, когда мы войдем в искомый дом, прикрыть подходы. О! Собака снова залаяла. Может, их и почуяла? Будем надеяться, староста не бросит гостей и не пойдет проверять двор.

— Ну шо, мужики. — Староста сел во главе стола и потянулся к бутыли. Оружия при нем видно не было. Похоже, оставил карабин в прихожей. — Пока остальные придут, выпьем по маленькой за знакомство.

— А чего не выпить? — Отказываться было бы подозрительно, но напиваться тоже нельзя… Придется хорошенько закусывать. Я обеспокоенно посмотрел на остальных — выдержат ли? Особенно Славко и Казик. Дети ведь еще — много ли им надо!

— Ты только этим двум не наливай много. — Я кивнул на пацанов, которые при моих словах обиженно засопели. — А то малые они еще. Пару дней назад уже отличились — со стакана самогона мне всю хату разгромили. Еле унял, стервецов.

Староста покосился на «стервецов» и налил им в стаканы лишь на палец. Сразу видно, что хозяйственный мужик — свою хату ему жалко. Так что повод я удачно придумал. Остальным же он налил больше чем полстакана. Я лишь крякнул, осознав масштабы предстоящей попойки. Нет, не подумайте, что я пить не умею. К алкоголю отношусь вполне нормально — при случае могу выпить «как все». И с ног от водки никогда не валился. А если вспомнить студенческие похождения… Впрочем, сейчас не до этого. Просто с момента моего «попадания» выпить как-то не пришлось. И рацион в последнее время оставлял желать лучшего. В общем, вы понимаете причину моего беспокойства — предстояло выпить полстакана самогона практически на пустой желудок. И ведь это только начало! Пока хозяин наливал, я отрезал себе приличный кусок сала и сделал здоровенный бутерброд.

— Извиняй, Семен, — сказал я в ответ на удивленный взгляд старосты, — но с самого утра не жрал почти. А тут у тебя такой стол, что живот аж воет.

Хозяин понимающе усмехнулся и продолжил разливать самогон. А я принялся за свой бутерброд, стараясь поменьше откусывать хлеба, но стаскивать с него побольше сала — знаю по личному опыту, что жир уменьшает действие алкоголя. Лучше бы, конечно, активированного угля, но у того свой секрет — опьянения поначалу не чувствуешь, но, как только уголь растворится, все выпитое разом бьет в голову. Как-то, в студенческой юности, выпил таким образом почти бутылку водки без закуски. Сначала вроде бы все нормально, но вот через час-полтора… Ладно, хватит об этом.

— Ну, будем знакомы. — Староста поднял свой стакан. Мы последовали его примеру, звонко чокнулись и опрокинули самогон. А ничего так! Чистый! Сивуха почти не чувствуется. Закусываем.

Захрустел огурец. Я поглядел на своих товарищей. Вроде бы никто под стол падать не собирается. Добил свой бутерброд и потянулся за колбасой. Остальные тоже не стеснялись — громко чавкали, нахваливая набитыми ртами хозяйку и самого старосту.

— Как звать-то вас? — Хозяин взял бутыль и стал наливать по второй.

— Меня — Алексеем, — представился я и принялся указывать по очереди на своих товарищей. — Это Ян, Слава, Казимир…

Здесь я замялся. Далее следовало представить Генриха и Алика, но не произносить же такие имена при поставленном немцами старосте! Генрих — еще ладно. Но Алик… Назови я это имя — прокол будет стопроцентный. Сразу поймет, что тот — еврей. Быстро сделав вид, что прожевываю еду, я продолжил:

— Гена и Александр.

— Откуда вы? Что-то я вас не припоминаю, — продолжил спрашивать староста, ставя бутыль на место и снова поднимая стакан. — Ну, давайте, шоб всей этой сволочи большевистской поскорее немец кишки выпустил.

Не моргнув глазом я выпил самогон, исподтишка глянув на остальных. Хорошо, что здесь нет Антона — даже затрудняюсь сказать, как бы тот отреагировал на такой тост. Мне-то легче. Я вырос в других условиях, в которых политвоспитанию места не нашлось. Остальным, аполитичным сельским жителям, защищающим от врага не столько какую-либо политическую систему, сколько свою землю и свои жизни, тост тоже аппетита не испортил — скорее только придал злости. А вот насквозь советский человек Антон мог бы сорваться.

Староста крякнул, хлопнул опустошенным стаканом по столу и потянулся за огурцом. Мы последовали его примеру. Хрустя закуской, он вопросительно уставился на нас, ожидая ответа на свой вопрос. Я делал вид, что торопливо прожевываю закуску и «вот сейчас» отвечу. На самом деле в мозгу лихорадочно крутились мысли, выискивая подходящую легенду. Надо было заранее все продумать — мысленно я отвешивал себе крепкие подзатыльники. Но, слава богу, отвечать прямо сейчас не пришлось. Я только открыл рот, чтобы выдать очередную шитую белыми нитками импровизацию, как со двора снова раздался истошный лай и звон цепи.

— Хлопцы пришли.

Староста поднялся из-за стола и направился к двери.

— Ешьте, мужики, я мигом.

Как только староста скрылся в прихожей, я наклонился к сидящему рядом Алику, который, судя по всему, уже поплыл. Я, честно говоря, тоже уже чувствовал, что следующая порция самогона будет лишней. Несмотря на обильную закуску, в голове начинало шуметь.

— Как только вернется — пойдешь во двор. Скажи, что в сортир припекло. Найдешь во дворе наших и передашь, чтобы один присмотрел за этим окном, а остальные пусть заходят.

Алик кивнул. В это же время вернулся хозяин в сопровождении двоих новых гостей.

— Это Тарас, — представил он низенького, но какого-то квадратного мужичка среднего возраста, который, кроме фигуры, мог похвастаться еще внушительным носом-картошкой и густыми, чуть ли не свисающими на глаза бровями, — а то — Живка.

Если Тарас больше походил на безбородого гнома, то Живко, наоборот, — длинный, худой и какой-то нескладный. Будто кукла из фанерных планок. И двигается как кукла — механически. Серое непримечательное ничем, кроме тонких усиков, лицо. Блеклые, бесцветные глаза… Второй полицай был полной противоположностью своему имени.

— Хозяин, — сразу после того, как нам представили новоприбывших, Алик поднялся из-за стола и заплетающимся языком обратился к старосте, — мне бы до ветру отлучиться. Где здесь у тебя сортир?

— Как из хаты выйдешь, — староста махнул рукой в сторону двери, — по левую сторону обойди, и увидишь сарай. За ним там сразу.

Алик шаткой походкой вышел, а я продолжил наблюдать за старостой и двумя полицаями. Гости, как я и просил, явились при полном параде — с оружием и нарукавными повязками. Вдобавок к этому Живко мог похвастать еще и черной униформой, которую я видел впервые. Карабины полицаи поставили в тот же угол, где уже стояло наше оружие. Потом они подошли к столу и принялись озираться в поисках свободного места, которого, честно говоря, практически не было. Староста задумчиво смотрел на стол, видимо раздумывая, как нас всех здесь разместить — стулья были заняты, а на лавке еще мог поместиться только один человек, и то — если потесниться. Кстати, мы расселись за столом кто где… И абсолютно не продумали, как лучше рассесться, чтобы не мешать друг другу, когда придет время действовать. Очередное упущение с моей стороны. Мысленно я отвесил себе новый подзатыльник. Учиться еще и учиться! Ладно, будем надеться, что ничего фатального из этого не выйдет.

Староста, похоже, пришел к выводу, что просто так мы все за столом никак не поместимся.

— Зинка! — крикнул он. — Принеси еще два стула гостям!

— Иду-иду! — послышался из-за стены квохчущий голос хозяйки.

Дверь в комнату распахнулась, и показался вначале стул, а потом и сама хозяйка. Поставив стул на место, она снова скрылась где-то в доме — видимо, побежала за вторым стулом. И в этот момент я уловил тихий скрип входной двери. Начинается! Я бросил быстрый взгляд на Яна. Тот кивнул: мол, понял. В дверях показался Антон с пулеметом наперевес. Я вытащил под столом пистолет, стараясь сделать это незаметно. Не знаю, получилось у меня или нет, но хозяин был слишком занят — он наполнял стаканы, а все внимание полицаев было приковано к еде на столе. Одновременно с этим снова появилась хозяйка и, увидев вооруженного чужака, за которым уже входил в комнату Семен, выронила стул и истошно завизжала. Староста и полицаи оглянулись на крик. Я тут же вскочил, вскидывая пистолет, и отпрыгнул подальше от стола — к буфету. Моему примеру последовали Ян и Генрих. Нет, они не прыгали и даже не вставали. Говоря «последовали примеру», я имею в виду, что они тоже взяли троицу, стоящую с противоположной стороны стола, на прицел. Антон резко сместился влево от двери, открывая проход Семену, и тот, целясь в старосту и полицаев из своего карабина, отрезал им подступы к стоящему в углу оружию. Все так же покачиваясь, в комнату вошел Алик. Он взял из угла карабин и замер, соображая, что делать дальше. В глазах хозяина появилась искорка понимания, а мгновением позже начали озираться в поисках выхода из ситуации и полицаи. Но выхода не было. С одной стороны стола на них смотрели три черных зрачка стволов двух наганов и моего «парабеллума», а сзади хищно поводил стволом пулемета Антон и целился, вскинув к плечу карабин, оборванный Семен Зельц. Да еще Алик наконец-то что-то сообразил и тоже, подняв оружие, шагнул в сторону, уходя с линии огня. В этот момент по законам жанра должна бы повиснуть гробовая тишина… Но хозяйка дома, видимо, «законов жанра» не знала — ее крики продолжали резать слух.

— Руки вверх и не двигаться, — самым спокойным голосом, на какой только был способен, сказал я. — Алик, заткни женщину.

Связанные староста и полицаи сидели в углу под присмотром Семена. Все трое волками смотрели на нас, хотя в их взглядах чувствовался и страх. А из-за стены раздавались тихие всхлипы жены старосты, которую сторожил Алик. Остальные ловко шуровали по дому, сгребая все, что могло нам пригодиться. Я же сидел за столом, жевал кусок колбасы и думал о том, что делать с женщиной. С одной стороны, оставлять ее здесь нельзя. Я рассчитывал просто тихо исчезнуть вместе с вражескими прислужниками, чтобы создалось впечатление, будто в село вошли полицаи и эта троица предателей ушла с ними. В том, что местные жители расскажут именно эту версию, я не сомневался. Не зря мы шли по селу не скрываясь. Уверен, что не одна пара глаз наблюдала за нами. О причинах исчезновения пусть немцы сами догадываются. Их никуда не посылали, никаких заданий не давали. Я надеялся, что немцы решат, будто те сами сбежали. Кстати, лучше сделать немного по-другому — если убить старосту здесь, то, возможно, убийство повесят на исчезнувших полицаев. Будет очень неплохо, если новая власть начнет закручивать гайки среди своих прислужников — предали одни, могут предать и другие. Очень хотелось навести шорох среди полицаев руками самих же их хозяев. Но жена старосты… Она — нежеланный свидетель, который может испортить всю игру. Если расскажет, что пришли какие-то незнакомые люди, скрутили старосту вместе с местными полицаями, то возникнут вполне законные сомнения в нашем маскараде. Так что оставлять свидетельницу никак нельзя. Идеально было бы убить ее вместе со старостой. Пришли полицаи, убили старосту с женой и исчезли вместе с местными полицаями. Именно исчезновение местных наведет тех, кто будет расследовать это дело на мысль, что они были заодно с нами. Но убивать женщину… Ой как не хочется!

В какую же сволочь я превращаюсь, если сижу и вот так спокойно размышляю об убийстве женщины? Пусть и жены предателя. Но ведь женщины! Это ж не солдат противника в форме и с оружием и не сам предатель… Блин, что же делать?

— Немцы! — В дом ворвался Филипп, который приглядывал, и как оказалось — не напрасно, за тем, что твориться на улице. — На дороге с той стороны села огни — две машины. Уже въехали в село!

Я мгновенно вытряхнул из головы все моральные сомнения. Не до того сейчас.

— Берем этих, — я указал на пленных, — и уходим. Быстро!

Староста и полицаи отчаянно сопротивлялись, всячески мешая вывести их из дома. Вот сволочи! Как услышали о том, что кто-то едет, так пытаются нас всячески задержать — надеются, что им помогут? Вдобавок ко всему староста еще и начал орать, призывая на помощь. Тут же снова заголосила за стеной его жена, но та быстро умолкла — не знаю как, но Алик, выполняя приказ, ее сразу успокоил. Зато со старостой справиться оказалось не так просто. На все угрозы и требования заткнуться он, надеясь на скорую помощь, принимался кричать еще громче.

— Мать вашу, да заткните его кто-нибудь! — не выдержал я.

Проблему решил Генрих. Он просто подскочил к старосте и от души двинул ему прикладом в голову. Тот сразу же обмяк и завалился на пол. Как бы Генрих не перестарался — таким ударом и убить можно. Впрочем, какая сейчас разница! Остальные пленные, увидев судьбу старосты, прекратили сопротивление — сжались и затравленно стреляли взглядами по сторонам. Когда наконец-то наступила тишина, я расслышал слабый гул моторов. Через окно было видно, что по деревьям в саду и стене соседней хаты скользнул и замер луч света. Я осторожно выглянул в окно — на улице стояли легковушка и грузовик. А в дверь уже стучали. Все. Тихо уйти не успеем! Снова заголосила женщина и… грохнул выстрел. Блин, Алик, сука пьяная! Женский крик захлебнулся протяжным всхлипом и умолк. На долю секунды нас накрыла звенящая тишина.

— Алярм! — закричал кто-то на улице.

— В окно! — крикнул я, тремя быстрыми выстрелами отправляя на тот свет связанных полицаев и старосту. — Через заднюю комнату! Антон, Ян, быстро на улицу — смотрите, чтоб никто не обошел дом!

Бойцы мигом исчезли за дверью, а мы, похватав все, что успели собрать, — за ними. Пробегая через комнату, которая оказалась спальней, я успел окинуть ее мимолетным взглядом. Возле большой разворошенной кровати лежало тело хозяйки, а у противоположной стены готовился прыгнуть в окно Алик. Мы последовали его примеру, и, проломившись сквозь какие-то колючие кусты, побежали через большой сад. Сзади загудел пулемет Антона, послышались винтовочные выстрелы. Опа! А вот — знакомые звуки МП, и не одного! Это кто же к нам в гости пожаловал? Я оглянулся — Антон засел за одним углом дома, Ян — за противоположным.

— Антон, Ян, — крикнул я, — уходите! Мы прикроем!

Я дернул за рукав бегущего рядом Филиппа и кивнул на сарай, мимо которого мы как раз пробегали. Тот, мгновенно все поняв, нырнул за стену и выставил ствол карабина, выцеливая преследователей. Я, бросив на землю ранец, залег за толстым стволом дерева и тоже принялся искать глазами противника. Грохнула граната, еще одна. Снова застрочил ДП. Щелчки винтовочных выстрелов, стрекотание автоматов, гудение пулемета… Все это, разбавленное гортанными криками на немецком, красными и зелеными штрихами трассеров, превратило еще пару минут назад тихую и спокойную ночь в филиал ада. Кто-то стал ломиться через кусты. Я перевел прицел в ту сторону, но это оказался Антон. А вот и Ян, движется, низко пригнувшись, перебежками от одного дерева к другому. Антон резко остановился, крутнулся на месте и, припав на колено, дал длинную очередь куда-то в направлении дома. Упал на землю и откатился в сторону, а сквозь то место, где он только что находился, протянулись две яркие нити трассирующих пуль. Снова поднялся и побежал. Внезапно Ян споткнулся и, развернувшись влево, покатился по земле. Убит? Нет! Снова встал. Но уже без винтовки и бежит гораздо медленнее. За бок держится… Блин, СВТ прощелкал! — подумал я, но тут же отогнал от себя эту мысль. Главное, что живой! Кустарник за спинами бегущих товарищей снова затрещал. А вот и преследователи. Я прицелился на звук и дважды выстрелил. Врагов еще не видно, но надо выиграть хотя бы секунду, чтобы мужики могли добежать до укрытия. Из-за угла мелькнула к кустарнику какая-то тень. Одновременно в ствол дерева, сантиметрах в двадцати выше моей головы, ударила пуля, осыпав меня кусками коры. Крошка попала в глаз. Я спрятал голову за дерево и принялся лихорадочно протирать глаза. Слева щелкнули несколько выстрелов — Филипп включился.

Когда я снова смог нормально видеть, взгляд первым делом выхватил Яна, неловко заворачивающего за стену сарая. Не успев разглядеть лежащего в тени Филиппа, он с разбегу налетел на того и кубарем покатился по земле. Вслед ему неслись несколько очень емких слов, вырвавшихся от неожиданности у Филиппа. Ничего. Главное, Ян уже в укрытии. А как там Антон? Я повернул голову — Антон лежал за соседним деревом и менял диск в пулемете. Увидев, что я на него смотрю, он резким ударом впечатал диск на место и махнул рукой себе за спину — уходите, мол. Я выглянул из-за ствола — а вот и немцы. Еще одна тень мелькнула, и, выскочив из кустов, немец скрылся за ближайшим деревом. Я даже не успел среагировать. Вот второй ганс. Тоже выскочил, но уже из-за другого угла, и сразу же залег за какой-то растительностью. В кустах мелькнуло две вспышки выстрелов. Справа снова заработал пулемет Антона. Я подтянул к себе ранец и, покопавшись, нащупал две эрэгдэшки. Выложил их перед собой.

— Филипп! — Я повернулся к сараю. — Забирай Яна, и уходите! Присмотришь, чтобы нас не обошли с твоей стороны!

Так, теперь опускаем флажок над рукояткой гранаты, ставим на взвод… Граната, кувыркаясь в воздухе, полетела в кустарник. Я вжался в землю. Взрыв! Как только осколки перестали свистеть над головой, не теряя ни секунды, метнул еще одну. Бабах! Тут же снова высунулся. Показавшийся немец замер в винтовочном прицеле. Два выстрела щелкнули один за другим. Ганс повалился на землю. Попал или он просто залег?

— Антон, гранаты есть? — Не дождавшись ответа, я посмотрел на Антона, который прочесывал короткими очередями кустарник. Похоже, он за грохотом пулемета меня просто не услышал. — Антон!

Наконец-то расслышал. Повернулся ко мне, я повторил вопрос. Антон покачал головой и снова вернулся к своему занятию. Сзади раздались несколько выстрелов, протрещал автомат. Обходят! А кто-то нас прикрывает. Молодцы мужики! Не побежали без оглядки!

— Антон, отходи! — крикнул я. — Прикрываем друг друга!

Я выстрелил еще три раза. Вроде бы даже в кого-то попал. Антон отполз на десяток метров назад и залег за другим деревом. Ударил очередью на пять патронов по наступающим немцам. Теперь и мне пора. Последовав примеру Антона, я схватил ранец за лямки, покинул свое укрытие и пополз к растущему сзади дереву. Над головой просвистели две пули. Еще одна зарылась в землю метром левее. Оказавшись в укрытии, я снова дважды выстрелил. Что-то, пролетев по воздуху, упало возле дерева, которое я только что покинул, и, шипя, покатилось по земле.

— Граната! — Я сжался, стараясь как можно лучше спрятаться за стволом.

Времени, пока горел замедлитель, хватило на то, чтобы вспомнить взрыв железнодорожного моста и свои мысли по поводу того, что надо открывать рот, чтоб не оглушило. Зажав уши руками, я широко раскрыл рот. Грохнуло… Не так сильно, как тогда, но, несмотря на открытый рот, в ушах зазвенело. Что-то свистнуло, пролетая мимо. Осколок ударил в дерево. Сквозь звон в ушах я расслышал мат Антона, сменившийся длинной очередью. Я выстрелил в первого же немца, которого выхватил взглядом. Попытался снова выстрелить, но ударник только звонко щелкнул. Сука!

Запасных магазинов к СВТ у меня не было. Пришлось вытащить магазин из винтовки и перезаряжать его в темноте, разбавленной только вспышками из ствола ДП. Щелкнув, магазин встал на место. Я снова выглянул. Немцы, прижатые пулеметным огнем, залегли и только отстреливались. Зато стрельба сзади все разрасталась. Значит, те, которые у дома, нас здесь держат, а кто-то пытается обойти? Если бы не ребята, прикрывающие нас, все уже давно закончилось бы. Но если не поторопиться, то все закончится очень скоро. Максимум у нас — две минуты. Блин, вариантов-то все равно нет… они уже подошли почти вплотную!

— Антон, за мной!

Я вскочил и, скрываясь за стволом, закинул ранец за спину. Чуть выглянул и дал с колена сразу пять выстрелов подряд. Петляя, как заяц, бросился к какому-то строению — то ли очередному сараю, то ли коровнику или свинарнику. Краем сознания зафиксировав пролетевшую слишком близко пулю, я забежал за угол и нос к носу столкнулся с немцем. Он застыл метрах в двух от меня — видимо, как раз подкрадывался к тому углу, из-за которого я неожиданно выскочил. Почему-то мой взгляд сразу зацепился за сверкнувшие серебром в лунном свете руны на петлице… СС! Ох ты ж, мать твою так!

Скорее рефлекторно, не соображая, что делаю, я бросил в него винтовку. Не выстрелил! Видимо, какая-то часть мозга, работающая в авральном режиме и отвечающая за экстремальные ситуации, сразу оценила, что прицелиться и выстрелить я все равно не успею. И руки, повинуясь этому сигналу, швырнули СВТ в немца. Получилось удачно. Немец, как раз вышедший из ступора, в который тоже впал от неожиданности, нажал на спусковой крючок своего карабина, но в этот же миг приклад моей винтовки ударил по его стволу, и пуля прошла гораздо левее меня. А я, уже очнувшись, выхватывал из-за пояса пистолет. «Электрик», поняв, что не успевает передернуть затвор и выстрелить снова, бросился на меня, пытаясь ударить стволом карабина, будто в штыковой атаке. Дважды хлопнул пистолет, немец споткнулся и повалился на меня, все же успев чувствительно заехать мне стволом по ребрам. Я потерял равновесие и, случайно выстрелив еще раз, упал на землю. Тут же кто-то отбросил в сторону лежащий сверху труп и рывком поставил меня на ноги. Антон! Краем глаза я заметил, как из-за противоположного угла показался и тут же упал еще один немец. Донесся звук выстрела. Не теряя больше ни секунды, мы с Антоном перепрыгнули низкий заборчик и понеслись через огород к растущему за ним густому кустарнику.

Вы когда-нибудь преодолевали полсотни метров открытого пространства под перекрестным огнем? Впереди, в кустарнике, сверкают вспышки выстрелов прикрывающих нас с Антоном товарищей, сзади гремят выстрелы преследующих немцев. И пули, выпущенные с обеих сторон, свистят вокруг, иногда прошивая ночную темноту штрихом трассера. И все это при свете луны, под аккомпанемент криков и команд на немецком языке и заливистого лая собак со всех дворов села. Еще и бежать пришлось не по ровной местности, а по огороду, засаженному картошкой. Тут бы ноги еще не сломать… Я бежал так, как никогда в жизни не бегал. Не знаю, поставил ли я рекорд, но на эти пятьдесят метров у меня ушло всего секунд шесть и, черт его знает, сколько ударов бешено колотящегося сердца. Каждую секунду… Нет, каждую долю секунды я ожидал удара в спину, который означал бы, что для меня эта война закончена. Весь мир превратился только в грохот вырывающихся из раскаленных стволов пороховых газов, истошный лай собак и бешеный стук сердца. Я видел только темную, неровную стену кустарника впереди, приближающуюся, казалось, так медленно…

— Антон! — сквозь шум в ушах я расслышал чей-то крик.

Оглянулся — Антон падал. Тут же под ногу подвернулась какая-то колдобина — вспаханная земля будто поджидала, пока я отвлекусь, — и я, чуть не сломав руку, растянулся во весь рост. Быстро развернувшись, я пополз назад. Антон, лежащий впереди темным холмиком, зашевелился и пополз мне навстречу. Жив, слава богу!

— Куда? — только и спросил я, когда подполз поближе.

— Нога… — простонал он и, стиснув зубы, добавил еще несколько крепких словечек.

— Доползешь? — Я кивнул в сторону кустарника.

Антон, не ответив, продолжил ползти к укрытию. Я оглянулся — до кустарника около пяти метров. Отобрал у Антона пулемет и залег, стараясь вжаться в землю. Со стороны дома продолжали стрелять. Пули, злобно повизгивая, уходили в основном в кустарник. Надеюсь, никого из наших там не зацепит. Я прицелился на вспышки — немцы не рисковали предпринять такой безумный бросок сквозь открытое пространство, какой только что проделали мы, — и взялся короткими очередями прочесывать те места, где, по многим предположениям, укрылся противник. Несмотря на яркий лунный свет, ни одна человеческая фигура в прицел не попадалась. Как только я начал стрелять, немцы перенесли огонь на меня. Мимо просвистели сразу несколько пуль, короткая автоматная очередь взрыла землю в паре метров передо мной. Я перекатился вправо и, установив пулемет, снова дал пару очередей. И снова перекатился. Еще очередь. Патроны закончились. Я оглянулся — Антон как раз достиг кустов, и кто-то пытался затащить его внутрь. Пора и нам честь знать.

Только я стал разворачиваться, чтобы отползти в укрытие, левое плечо обожгло, будто раскаленным железом. Хотя если учесть, что пуля в полете сильно раскаляется, то это и было раскаленное железо. Боль, вспыхнувшая на мгновение, тут же, задавленная диким выбросом адреналина, исчезла, сменившись онемением. Вскрикнув от неожиданности, я схватился за плечо. Рука тут же стала липкой от крови. Я чувствовал, как пропитывается влагой рукав и горячие струйки текут вниз. Пальцы ощутили хорошую такую выемку в плоти — пуля прошла по касательной, вырвав по пути кусок мяса. Но, слава богу, кость цела. Выругавшись, я подобрал пулемет и пополз дальше. Левая рука слушалась плохо. Стала возвращаться боль — нагрузка на раненую руку, похоже, была слишком сильна даже для адреналиновой блокады. Когда я наконец преодолел эти проклятые пять метров, кто-то схватил меня за левую руку и дернул в кусты. Я взвыл, чуть не потеряв сознание от боли.

— Сюда, командир! — судя по голосу, помогал мне Ян.

Шипя и матерясь, я заполз в какую-то ямку и отдышался. Вокруг ничего не изменилось. Все так же гремели выстрелы и свистели пули. Некогда лежать!

— Ян, возьми пулемет, — прохрипел я. — Семен, Филипп, останьтесь прикрывать. Через две минуты отходите в лес. Мы будем ждать вас у телеги. Остальные, берите Антона, и в лес!

Стиснув зубы, я заставил себя подняться. Мы побежали через луг к виднеющемуся метрах в трехстах лесу. Хотя правильнее было бы сказать — поковыляли. Я, изнуренный и все еще не отдышавшийся после пробежки через огород, шел скорее быстрым шагом, чем бегом, баюкая раненую руку. Ян, держась одной рукой за бок, а второй — чуть ли не волоча за собой пулемет, хромал рядом. А сзади, следуя в паре шагов за нами, тащили шипящего и матерящегося Антона Славко, Казик и протрезвевший Алик. Последним отходил, приглядывая за тылом и флангами, будто обученный военный, а не простой учитель, Генрих. А сзади все не смолкала стрельба. Семен и Филипп, выполняя мой приказ, продолжали сдерживать немцев. Сейчас, ребята, сейчас… Вот уже прошли полпути… Вот уже дорога. Еще сотня метров — и мы в лесу. Древесные стволы, будто пришедшая нам на помощь армия, заслонили нас своими спинами. Пули уже не свистели вокруг. Лишь иногда шальная болванка с глухим стуком впивалась в какое-нибудь дерево. В селе продолжали стрелять. Значит, живы еще ребята…

— Уходите! — попытался крикнуть я, но получилось какое-то карканье. Пересохшее горло никак не хотело выдавать нормальную речь. Я прокашлялся и покачал головой.

— Уходите! — поняв мою проблему, на помощь пришел Генрих и гаркнул во всю мощь легких: — Уходите!

Стрельба сзади все не смолкала. Мы, шатаясь кто от усталости, кто от груза, а кто — от ран, уходили все глубже в лес. Звуки позади становились все тише, приглушаемые и рассеиваемые стеной деревьев. Вот уже и совсем не слышно стрельбы. Лишь собачий лай продолжал звенеть в воздухе. Заглушив и его, прокричала какая-то ночная птица. И вот уже только скрип деревьев, шорох под ногами и редкий крик птицы звучит в предрассветном лесу.

В лес немцы за нами не пошли. Впрочем, этого и следовало ожидать. Сколько там человек могло приехать на тех машинах? Легковушку нечего и считать, а в грузовике — человек десять. И скольких из них мы положили? Черт его знает, но в любом случае сил у них явно было недостаточно для прочесывания леса. Еще и ночью, да если учесть возможную засаду… Но это ненадолго. Если у немцев есть связь, то уже сейчас полицаи, которых собрали в Коросятине на наши поиски, выдвигаются к Сенному и вскоре блокируют район. И сомневаюсь, что сюда направят только их — даже без связи, скорее всего услышав звуки боя, к немцам уже идет подкрепление из Тучина. А потом еще кого-нибудь подтянут… И через несколько часов уходить отсюда будет уже поздно. А если связи нет? Тогда пошлют гонцов в Коросятин и в Тучин, где точно есть связь. Это даст нам лишний час — максимум. Но инстинкт самосохранения требует принять за основу худший вариант. Так оно надежнее.

Мысли начали путаться, перед глазами все мерцало. Я споткнулся о некстати подвернувшийся под ногу корень и упал. Кто-то подскочил и принялся меня поднимать. Перед глазами немного прояснилось. Я мутным взглядом осмотрел свой отряд, не узнавая лиц.

— Командир, ты ранен! — воскликнул кто-то.

— Не я один. — Голос больше походил на тихий, полузадушенный хрип.

— Антон сознание потерял, — донеслось до меня, и я провалился во тьму.

Не знаю, сколько я был без сознания. В себя пришел уже у телеги. Хотя рассвет ясно чувствовался, было еще темно — значит, времени прошло немного. Будь это уже следующая ночь, сильно сомневаюсь, что мы были бы еще живы и на свободе. В нос ударил резкий запах самогона. Левая рука полностью онемела. Я посмотрел на свое раненое плечо — оно было перемотано какой-то темной тряпкой, мокрой от крови и самогона, который, как я понял, кто-то использовал в качестве антисептика. Поднял голову. Рядом сидел Ян, прижимающий к правому боку еще одну окровавленную тряпку.

— Сильно зацепило? — слабым голосом спросил я.

Ян посмотрел на меня и улыбнулся:

— Ничего, командир. Так, ребра чуть оцарапало.

— Очнулся? — К нам подошел Генрих. — Как себя чувствуешь?

— Как Антон? — вместо ответа, спросил я.

— Живой. Только без сознания. Он много крови потерял. Да и ты, командир, потерял не меньше.

Ну и слава богу. Пусть без сознания, но пока живой — есть надежда, что отряд все же не потерял бойца. Кстати, о бойцах.

— Семен и Филипп еще не вернулись?

— Нет, командир, — покачал головой Генрих.

Я вспомнил свои недавние мысли об оставшемся у нас времени. Похоже, наступил тот момент, когда приходится принимать решение, после которого чувствуешь себя последним подонком. Но принять это решение необходимо. Блин, на хрена мне это все надо? Был бы себе обычным бойцом, раз уж так попал. Мне бы не высовываться вообще, а тут взял на себя ответственность за людей. Не просто за людей — за их жизни! А сейчас придется… предать! Предать веру в меня как командира. Возможно, обречь на гибель Семена и Филиппа, если они, конечно, еще живы. Но это необходимо для того, чтобы спасти остальных шестерых. И теперь я должен отдать приказ бросить бойцов, оставшихся по моему приказу, чтобы прикрыть наш отход. Не дожидаться их возвращения. Может, они сейчас бегут через лес к месту сбора. И, придя сюда, не застанут никого. А возможно, лежат в том же кустарнике, из которого прикрывали наш отход… А нам в любом случае надо уйти как можно дальше от этого района. До того, как его полностью блокируют. Да и зачем блокировать? От нас с Антоном остался такой кровавый след, что достаточно одной собаки… или вообще без собак — иди себе по каплям крови, как по дороге! Почему? Почему это решение должен принимать я? Застонав, больше от душевной боли, чем от боли в раненом плече, я поднял на Генриха мутный взгляд:

— Грузите Антона на телегу, и уходим.

— А как же… — Вот и Алик отозвался, сука поганая! Из-за тебя все!

Я, с помощью Генриха, встал и, покачнувшись, ухватился за борт телеги. Похоже, не одного Антона придется везти.

— Уходим, — повторил я, глядя в глаза Генриху, пока тот не кивнул.

Повернувшись к Алику, я неуверенно подошел к нему и застыл, глядя на бойца. Желание дать ему в морду за тот выстрел в доме было огромным. Как минимум — дать в морду… «Но он же не виноват! — прошептал внутри голос, звучащий так грустно-грустно. — Он же не по своей воле пил, а поддерживая разыгранный тобой спектакль. Кто его знает, чем их кормили там, на лесопилке, и в каком состоянии его организм. А тут — выпить, пусть под закуску, стакан неслабого самогона. Нет, командир, это больше твоя вина…» Под моим взглядом Алик опустил глаза и, кажется, всхлипнул. Я молча хлопнул его по плечу здоровой рукой, отвернулся и залез на телегу.

— Поехали!

— Подождите! — Вслед за произнесенными тонким голоском словами из-за дерева выскочила давешняя девчушка. Я напрягся, припоминая ее… Лялька? Сирота, которая, по словам старосты, помогала им по хозяйству? — Подождите!

Девчушка остановилась у телеги и захлопала глазами.

— Вы же партизаны, да? Возьмите меня с собой!

А в ответ — тишина. Все молчат и смотрят то на девочку, то на меня. А я просто не знаю, что сказать. Оглядевшись по сторонам в поисках помощи и не дождавшись ее, я снова посмотрел на девочку. И что с ней делать? Я только что потерял двух здоровых мужиков. А если этот ребенок погибнет в моем отряде? Я же вообще застрелюсь! Но времени на объяснения нет, а девчонка, похоже, настроена вполне серьезно. Не хватало мне еще истерики тут…

— Садись. — Я хлопнул по борту телеги. Пусть пока с нами покатается, а там, может, высадим ее на каком-нибудь хуторе.

Ляля, радостно улыбнувшись, легко запрыгнула в телегу и устроилась возле лежащего без сознания Антона. Я посмотрел на Генриха и, в ответ на его вопросительный взгляд, покачал головой.

— Куда идем? — только и спросил он.

— На север, — ответил я. — Где леса погуще.

Казик взял лошадь под уздцы, и мы двинулись. Впереди шли Славко и Алик, за ним вел лошадь Казик, потом — мы с Яном, бессознательным Антоном и девчонкой на телеге, а замыкал это подобие колонны Генрих. Шли медленно. Слишком медленно… Но быстрее не получалось. Телеге приходилось постоянно огибать деревья, густой кустарник и неровности почвы. Вдобавок ощутимо трясло. То и дело телега подпрыгивала на выступающих корнях и в ямках. При некоторых, особенно сильных толчках Антон начинал постанывать, но сразу снова затихал. Мне езда тоже не доставляла удовольствия. Приходилось крепко цепляться за борт здоровой рукой, чтобы не вылететь при особенно сильных толчках. И при этом беречь от резких движений раненую руку. Когда я во второй раз чуть не слетел с телеги, в голову начали закрадываться мысли, что идти пешком не так уж и плохо.

— Тебя Лялей звать? — Я решил, что раз уж девчонка едет рядом, то не грех воспользоваться случаем и расспросить ее — вдруг что-то знает.

— Лялей, — кивнула она, чуть не прикусив язык при очередном скачке телеги.

— Ты как нас нашла?

— Я, когда стрелять начали, за соседним домом пряталась. А потом немцы через двор побежали. А я как их увидела — сразу в лес. Там и пряталась, пока вы мимо не прошли. Потом за вами шла.

— Понятно. Значит, что в селе было, когда мы ушли, ты не видела?

Ляля замотала головой. Я лишь вздохнул. Была надежда, что девчонка может пролить свет на судьбу наших товарищей. Даже если бы она сказала, что видела, как Семена с Филиппом убили, стало бы хоть немного, но легче. Это означало бы, что я не предал… Не бросил их на произвол судьбы… Но надежды рассеялись.

— А за нами ты зачем увязалась? — немного помолчав, спросил я.

— А куда мне идти? — грустно ответила девочка. — Дядю Семена вы убили. Родственников никаких у меня нет. К кому я пойду? И в селе мне оставаться нельзя. Как дядя Семен меня к себе взял, так все меня гнать начали. Ребята, вон, крысой фашистской обзывали. Они же не знали, что я там спала на подстилке в сенях и из еды мне только кусок хлеба на день давали…

— Ладно, успокойся. — Я чувствовал, что еще чуть-чуть, и девчонка расплачется. — А родители твои где?

Вопрос, похоже, я задал неудачный. Ляля таки заплакала.

— Отец на фронте, — всхлипывая, сказала она, — а маму бомбой убило, еще когда немцы только пришли.

Я вздохнул. И что здесь сказать? Куда мне ее? Остается надеяться только на то, что найдутся добрые люди, которые согласятся принять к себе эту сироту. Блин, ну не таскать же ребенка за собой по лесам и болотам! Кстати…

— Ян, здесь есть болото неподалеку?

— Есть, но до него — верст двадцать. — Ян повернулся ко мне. — Левее только взять надо.

Светало. Небо уже окрасилось розовым, и окружающий лес проступал все четче. Мы пересекли дорогу и, проехав пару минут по открытой местности, снова углубились в лес. Как далеко мы ушли? Вряд ли достаточно далеко, чтобы не опасаться преследования. Передвигаясь с такой скоростью, свободно вздохнуть можно будет только после обеда.

— Командир, — идущий в арьергарде Генрих догнал телегу и пошел рядом со мной, — повозку бросать надо.

Я непонимающе уставился на Генриха, а он в ответ указал на землю.

— Мы такую колею оставляем, что и слепой за нами пойдет.

Я посмотрел на следы, оставленные колесами. Генрих на все сто процентов прав. Но больше двадцати километров пешком? И при этом тащить на себе раненого Антона? Я и сам сомневаюсь, что осилю такой переход… Но если не оставим телегу — за нами пойдут даже сотню километров.

— Казик, тормози! — сказал я.

Парень послушно остановил лошадь. Подошли и Славко с Аликом. Я спрыгнул с телеги и еле сохранил равновесие — шатало меня изрядно. Спрыгнул и Ян, сразу же взяв меня под руку и поддерживая, чтобы не упал.

— Телегу бросаем, — объявил я, как только перед глазами прояснилось. — Алик, Славко, срубите две палки для носилок. Ян, ты идти сможешь?

— Та чего не смогу? — Ян, казалось, даже обиделся.

— Вот и хорошо. Подумай, из чего сделать носилки…

— Тихо! — перебил меня Генрих.

Я посмотрел на него и увидел, что он к чему-то прислушивается. Я тоже прислушался. От дороги, которую мы недавно пересекли, доносился слабый шум моторов.

— Отставить носилки! — скомандовал я. — Берите Антона, и уходим от телеги.

Когда Антона снимали с телеги, тот застонал и открыл глаза. Хоть что-то хорошее за сегодня. Наконец-то пришел в сознание!

— Антон, ты как? — Я склонился над ним.

— Живой, командир. — Боец попытался улыбнуться, но улыбка вышла слишком вымученной. — Спать только хочется.

— Ты потерял много крови, — пояснил я. — Ничего. Скоро устроим привал — там поспишь.

Алик и Генрих подхватили Антона. Тот начал было протестовать, утверждая, что и сам может идти, но я тут же приказал ему заткнуться. Мне, для того чтоб идти, тоже потребовалась помощь. На выручку пришел Ян. Хоть и раненный, он сам, без всяких подсказок, подставил мне плечо. Забрав с телеги вещи и оружие (хозяйственный Ян не забыл даже обрезать поводья), мы пошли дальше. Впереди — Славко, за ним мы с Яном, шатающиеся и в обнимку, будто парочка пьяных, потом — Генрих и Алик, тащившие шипящего и ругающегося сквозь зубы Антона, а замыкали группу Казик и Ляля.

Я продолжал вслушиваться в звуки за спиной. Шум моторов все нарастал. Когда он достиг пика, сердце невольно екнуло. Худшим вариантом мне представлялось то, что этот шум вот-вот исчезнет. Это означало бы, что машины остановились. Я прямо видел, как из кузовов выскакивают фигурки во вражеской форме, выстраиваются в цепь и начинают прочесывать лес… Судя по тому, что остальные тоже время от времени озирались, подобные мысли пришли в голову не мне одному. Слава богу, моторы продолжали реветь и затихать вроде не думали. Вот шум стал удаляться. Я облегченно вздохнул. Проехали мимо. Пронесло…

Но расслабляться все же не стоит. Продолжая время от времени озираться, мы шли со всей возможной в нашей ситуации скоростью. Идущий впереди Славко все время вырывался вперед, но потом останавливался и, недовольно поглядывая на отстающих, дожидался остальных. Ян, поддерживающий меня, стал все сильнее припадать на левую ногу. Ругани Антона уже не было слышно. Я оглянулся, чтобы посмотреть, не потерял ли он снова сознание, споткнулся, и мы с Яном чуть не покатились по земле. Все. Хватит!

— Привал! — объявил я. — Отдыхаем десять минут.

Все, кроме самых молодых, с облегчением попадали, кто где стоял. Только Казик и Славко недовольно переглянулись, но ничего не сказали. Синхронно пожав плечами, они тоже принялись устраиваться на отдых.

— Ребята, — поманил я их, — найдите все-таки палки для носилок. Так мы далеко Антона не унесем.

Поглядев вслед исчезнувшим среди деревьев пацанам, я повернулся к Яну, который, тяжело дыша, сидел, привалившись к тому же дереву, что и я.

— Врача искать надо, — сказал я. — Чтобы Антону ногу посмотрел. И мою руку посмотреть тоже не мешает…

Ян устало кивнул.

— Есть кто-то поблизости? — не дождавшись ответа, спросил я.

— В Тучине доктор был, — подумав, ответил Ян. — А вот там ли он еще… Не знаю.

— Адрес помнишь?

Ян непонимающе смотрел на меня. Я пояснил:

— Ну или хотя бы объяснить, как его дом найти, сможешь?

— Смогу, — кивнул Ян.

— Вот и хорошо. Отойдем подальше, разобьем лагерь и подумаем, как бы его сюда вызвать.

Вернулись ребята. Быстро справились! Казик нес две длинные палки — пацаны срубили и очистили от ветвей два молодых деревца. Хорошие палки. Ровные, сантиметра три-четыре в диаметре. Как раз то, что надо! Генрих с Яном быстро смастерили носилки. В ход пошло все, что было под рукой, — моя многострадальная куртка, кусок веревки, извлеченной Яном из своего мешка, обрезанные поводья… В общем, получилось не особо красиво, но свою функцию носилки исполнять могли. Когда работа была закончена, Ян снова подставил мне плечо, и мы пошли дальше.

До болота мы в тот день так и не добрались. Хорошо, если преодолели хоть полпути с нашей черепашьей скоростью. И дело было не только в носилках, которые здорово замедляли нас. Сам я тоже еле шел. А ведь путь наш пролегал сквозь лес, где постоянно приходилось огибать непролазные заросли кустарника и завалы бурелома, где под ноги то и дело лезли какие-то корни, ямы… От сильной потери крови жутко хотелось спать. Перед глазами то темнело, то начинали плавать разноцветные круги. Несколько раз я чуть не вырубился. В общем, из-за всего этого приходилось останавливаться на отдых чуть ли не каждый час. Радовало одно — никаких признаков погони заметно не было. Ни лая собак, ни голосов, ни звуков стрельбы. Были слышны только обычные звуки леса да постоянный шум в ушах. Под вечер, вконец выбившись из сил, я приказал устраиваться на ночлег.

Утром оказалось, что продолжать путь мы не сможем. Еще до света меня разбудили крики. Антон лежал на своих носилках и бредил.

— Командир, — шептал он, и тут же шепот переходил в крик, потом снова шепот: — Танки!!! Танки!!! Синявина убило… Олег, гранату…

Судя по крупным каплям пота, стекавшим по его лицу, у бойца был сильный жар. Прикосновение к горячему лбу подтвердило мои догадки.

— Лихорадит, — просто сказала Ляля, которая, судя по всему, всю ночь не отходила от раненого. — Я ему лицо всю ночь водой протирала. А он все бредит…

Одобрительно кивнув девчонке, которая без просьб и напоминаний сама взяла на себя заботу о раненом, я принялся размышлять, что же делать дальше. Продолжать путь мы явно не сможем. Сомневаюсь, что и сам я дойду, а то, что Антон дороги не перенесет, — это точно. Но как быть с погоней? Может, по нашим следам кто-то уже идет, и мы не замечаем этого только потому, что вырвались вперед? Тогда надо, невзирая ни на что, идти дальше. И загубить Антона? Хватит! Двоих я уже потерял. Хотя здравый смысл подсказывал, что, оставшись на месте, я могу потерять и всех остальных бойцов отряда, обречь на смерть еще и Антона было выше моих сил. Что ж… Придется рискнуть и надеяться, что и на этот раз удача не отвернется.

— Казик, Славко! — позвал я.

Ребята, простоявшие половину ночи в карауле, лишь заворочались во сне. Пришлось повторить погромче. Вот они проснулись, непонимающе захлопали глазами. Наконец-то до них дошло, что их зовет командир, и, стряхивая остатки сна, пацаны вытянулись передо мной.

— Чего тянетесь? Садитесь давайте. Разговор есть. — Подождав, пока ребята усядутся на землю рядом, я продолжил: — С Антоном беда. Ян говорил, что в Тучине вроде бы врач был. Надо сходить туда и, если он еще там, привести этого врача. Справитесь?

Переглянувшись, пацаны кивнули.

— Не переживай, командир. Приведем доктора! — Казик говорил с совсем не детской серьезностью в голосе. Словно и не мальчишка, а умудренный жизнью мужчина говорил его устами.

Я кликнул Яна и, когда он подошел, принялся вводить его в курс дела:

— Ребята пойдут в Тучин. Объяснишь им, как найти врача.

Ян, услышав о предстоящем его племянникам задании, резко помрачнел.

— Чего детей посылать? — Он глянул на ребят, потом на меня. — Куда их прямо к германцам? Давай…

— Без «давай»! — Я говорил спокойно, но твердо. — Кого ты предлагаешь послать? Наших евреев к немцам? Или сам, раненный, пойдешь?

— Так то ж дети… — пытался настоять на своем Ян, но я не дал ему договорить:

— Ян, я знаю, что это дети. Но сейчас война. И поверь, там, в Сенном, им было гораздо опаснее, чем будет в Тучине. Они — бойцы! Я бы никогда не послал их туда, будь у меня выбор. Подумай сам. Я ранен. Ты ранен. Здоровых бойцов у нас — Генрих, Алик, Славко и Казик. Генриха и Алика я послать туда не могу. Они — евреи. Понимаешь? Если их остановят и проверят… им верная смерть. В любом случае два взрослых мужика привлекут внимание гораздо больше, чем два пацана. Остаются только Славко и Казик. Даже если их остановят, то они смогут попытаться как-то обмануть немцев. Тем более они — местные. Давай лучше подумаем, как им выполнить задание так, что обойтись без большого риска.

Яна я все же убедил. Но он все равно опасался за жизнь своих родственников. Поэтому в обсуждении предстоящего похода за врачом принимал самое деятельное участие. После долгих обсуждений мы решили, что не стоит пытаться искать врача днем. Ян дал весьма подробное описание дома врача и рассказал, как его найти. К нему, услышав, о чем мы говорим, подключился и Генрих. Оказалось, что он до войны был хорошо знаком с врачом, которого звали Максим Сигизмундович и который, судя по отзывам Генриха, был неплохим человеком — в помощи никому не отказывал и цену за свои услуги никогда не ломил. Ребята должны были подобраться к его дому ночью, огородами. Идти по улицам я им строго-настрого запретил, опасаясь немецких патрулей. Найдя искомый дом, Славко с Казиком должны будут, по обстоятельствам, или как-то вызвать врача во двор, или прокрасться внутрь и говорить с ним уже в доме. Одним из главных условий, которое мы с Яном наперебой повторяли несколько раз, стараясь крепко вбить его в головы юных бойцов, было то, чтобы они не рисковали понапрасну. Из оружия Славко и Казик должны были взять с собой только наганы. Я особо предупредил, чтобы, в случае чего, ребята постарались незаметно скинуть револьверы и притвориться дурачками. Мол, ходим в лесу — грибы собираем… А если поймают в самом селе, то пусть скажут, что они с одного из хуторов, которые в бесчисленном множестве имелись в окрестных лесах, и пришли в Тучин в поисках работы. В бой пацанам я разрешил вступать только в случае, если этого избежать будет невозможно. И то — стараться скрыться, а не перебить побольше врагов. И напоследок мы договорились о месте встречи. Оставаться здесь после того, как уйдут в набитое немцами село Славко и Казик, я счел слишком опасным. Мало ли — вдруг они все же попадутся. В способностях соответствующих специалистов гестапо выбить любую информацию даже из крепкого мужика, не то что из этих ребятишек, я не сомневался. Поэтому, как только Славко и Казик отправятся в путь, мы перейдем на другое место, а ребят на обратном пути кто-то встретит и проводит в новый лагерь. Ехать они должны будут по дороге к одному названному Яном хутору. Вот там-то их и будут ждать.

— Постарайтесь поскорее вернуться. Ждать вас будем четыре дня. Если к этому времени не вернетесь… — Я не стал продолжать, а просто крепко пожал на прощание ребятам руки.

Славко и Казик исчезли среди деревьев. Снова подал голос мечущийся в бреду Антон и залепетала что-то успокаивающее сидящая над ним Ляля. Когда Антон успокоился, я позвал девочку и протянул ей захваченный из дома старосты кусок колбасы. Ляля набросилась на еду с такой жадностью, что мне стало просто страшно. Это ж до чего надо довести ребенка?! Поев сам, я обратил внимание на сидящего чуть в стороне от остальных Генриха. Подошел к нему и присел рядом.

— Чего грустишь? — спросил я.

— Филиппа жалко… — пожал плечами Генрих. — Хороший парень был…

— Ты же понимаешь, — начал оправдываться я, — что у нас не было другого выхода. Ждать там мы больше…

— Не переживай, Алексей, — Генрих повернулся ко мне и попытался улыбнуться, — я все понимаю. Ты правильно поступил. Просто Филипп спас меня там, на лесопилке. В первый день, когда нас только туда привезли, я, увидев ту миску помоев, которую нам дали вместо ужина после целого дня работы… В общем, я не стал есть. Тогда полицаи принялись меня бить. А Филипп бросился на помощь, и полицаи, оставив меня, переключились на него. Чуть до смерти не забили. Я потом его три дня выхаживал — он и на ногах-то еле стоял, работать совсем не мог. Вот так… А теперь…

— А теперь, — перебил я его, — он спас тебя снова. И не только тебя. К тому же никто их с Семеном мертвыми не видел. Но если они все же убиты, мы за них отомстим.

Мы посидели немного молча, а потом голосом, в котором зазвенела злость, я продолжил:

— Жестко отомстим. — Я повысил голос, чтобы слышали все: — За каждого убитого нашего мы будем убивать по два… нет, по десять немцев. И убивать так, чтобы остальные потом боялись даже собственной тени. Террор я им обеспечу!

Славко и Казик вернулись через три дня. За это время мы уже успели перейти на новое место и даже немного там обжиться. Новый лагерь был разбит на небольшой, заросшей лесом возвышенности, у подножия которой журчал ручей. Все то время, пока мы ждали врача, Ляля ни на шаг не отходила от Антона, ставя ему компрессы и успокаивая, когда тот начинал особенно сильно метаться в бреду. Она же всем нам, кто был ранен, меняла повязки и вообще — взяла на себя обязанности медсестры. Глядя, как девочка хлопочет над Антоном, или на то, с каким серьезным лицом перематывает мою раненую руку чистой тряпкой, даже не верилось, что ей всего двенадцать. Похоже, война, продлившаяся пока еще лишь несколько месяцев, и все перенесенные тяготы заставили этого ребенка повзрослеть раньше срока. Ей бы в куклы играть, а не возиться с окровавленными тряпками…

Как бы там ни было, но под конец третьего дня Алик и Ян, посланные встречать возвращающихся ребят, вернулись в лагерь. Позади них спокойно шел лысый мужчина с пышными усами, среднего роста, в абсолютно дико смотревшемся в этих лесах костюме с тонким галстуком, в поблекших от дорожной пыли туфлях и с небольшим саквояжем в руках. За ним гордо вышагивали выполнившие свое задание Славко и Казик.

— Алексей. — Я пожал руку мужчине в костюме и, заметив, что он как-то неодобрительно кривится, переводя взгляд с меня на все суетившуюся возле Антона девочку, пояснил: — О перестрелке в Сенном слышали? Она у тамошнего старосты в прислугах была. А потом за нами увязалась…

— Конечно, слышал. — Взгляд доктора немного потеплел. — Последние дни только про то все и говорят. Меня звать Максим Сигизмундович.

— Как поживает уважаемая Яся Ярославовна?

Из-за дерева вышел Генрих, сияя улыбкой, будто новенький червонец.

— Генрих Герхардович! — просиял доктор. — Все добрэ. Живы-здоровы. Очень рад вас видеть, пусть и хотелось бы встретиться в другом месте и не при таких обстоятельствах…

— Ну, извиняйте, Максим Сигизмундович, — развел руками Генрих. — Как все это закончится, буду рад встретиться с вами в более подходящей обстановке.

— Ловлю вас на слове, Генрих Герхардович, — улыбнулся врач, повернулся ко мне и указал на Антона: — Я так понимаю, это и есть мой пациент?

Мы подошли к Антону. Ляля, все это время следившая за Максимом Сигизмундовичем, робко встала и отступила на шаг. Врач, улыбнувшись девочке, присел рядом с раненым и принялся аккуратно снимать повязку.

— Принесите воды, — попросил он, не отрываясь от своего занятия.

Славко, которому объяснили, как добраться до ручья, схватил котелок и мигом исчез из вида. Вернулся он спустя минуту и застыл, не зная, что делать с водой дальше. Максим Сигизмундович, справившись наконец с повязками, все сидел на корточках и изучал ногу Антона. Я тоже посмотрел, и увиденное мне очень не понравилось. Кожа вокруг раны сильно покраснела и распухла, а из-под сорванной вместе с повязкой корочки проступили белесые капли гноя. Заражение — налицо. И смачивание самогоном повязки, судя по всему, не помогло совсем. Как бы Антон без ноги не остался…

— Его надо в больницу, — задумчиво произнес врач, глядя на рану. — Давно он так?

— В Сенном ранили, — ответил я. — Без сознания уже около четырех дней. Только, вы же понимаете, мы его в больницу определить никак не можем…

— Сделаю, что в моих силах, — вздохнул Максим Сигизмундович и уже другим тоном приказал: — Принесите еще воды и вскипятите.

Пока вода закипала, врач копался в своем саквояже, что-то шепча под нос. Потом он начал вынимать оттуда блестящие инструменты, одни отправляя в бурлящую воду, а другие бросая обратно.

— Надо руки вымыть, — сказал он, вытаскивая из саквояжа завернутый в тряпочку кусок мыла. — Генрих Герхардович, поможете? Сами тоже руки вымойте.

Славко слил воды из фляги сначала на руки врача, потом помог Генриху.

— Ни к чему не прикасайтесь, — предупредил Генриха Максим Сигизмундович и принялся, указывая на инструменты в котелке, говорить Генриху их названия.

Я еще немного понаблюдал за подготовкой к операции и, поскольку все равно ничем помочь не мог, отошел к Казику, который стоял чуть в стороне и наблюдал за действиями врача.

— Как сходили? — спросил я его.

— Хорошо сходили! — вытянувшись, отрапортовал Казик. Но потом расслабился и начал рассказывать уже другим, по-детски хвастливым тоном. И куда делась та серьезность, промелькнувшая в нем, когда он уходил за врачом? Ей-богу, мальчишка! Куда ему воевать… — Ночью, как приказали, вошли в село. Хату нашли сразу. Славко в окна заглядывал, а я смотрел, чтобы не появился кто. А потом, как Славко знак подал, постучали в дверь. Хозяин, правда, не хотел с нами идти. — Казик бросил хмурый взгляд на колдовавшего над Антоном доктора. — Я уже думал револьвера доставать, а тут Славко про Германа сказал. Так Максим Сигизмундович, только имя услышал, сразу же будто переменился. Сказал, шо, как рассветет, за селом нас ждать будет…

Подошел Славко, в помощи которого Максим Сигизмундович больше вроде бы не нуждался. Слушая рассказ Казика, он время от времени вставлял замечания или дополнял его. Я задал еще пару вопросов и, получив ответы, дальше слушал вполуха. Основное я уже понял, а подробности… Главное, что закончилось все благополучно. Вскоре к нам присоединился Ян. Увидев нового слушателя, ребята начали свой рассказ сначала, а я подошел к врачу.

С Антоном Максим Сигизмундович провозился почти два часа. Наконец, наложив новую повязку, он устало разогнулся и попросил снова слить воды на руки.

— Пулю я вынул, — намыливая руки, произнес он, — и рану почистил. Дальше все только в руках Божьих. Организм крепкий — должен выжить. Только кормить его хорошо надо — крови много потерял.

Максим Сигизмундович вытер руки и, отметая слова благодарности, протянул мне извлеченный из саквояжа бумажный сверток.

— Тут порошок. Сыпьте на рану каждый раз, когда повязку менять будете. — Его взгляд упал на мою повязку. — Вы, смотрю, тоже ранены. Давайте я погляжу.

— Да вы хоть отдохните, Максим Сигизмундович! — Я отступил на шаг. — Два часа с Антоном провозились! Давайте поедим сначала…

— Не люблю работу оставлять на потом, — отмел все мои возражения врач, уверенно разматывая тряпку с моего плеча. — Вот, с Антоном тем. Еще день-два, и была бы гангрена. Так шо показывайте свою руку.

Сняв повязку и не обращая внимания на мое шипение — тряпка прилипла к ране, и пришлось ее отрывать, — Максим Сигизмундович осмотрел плечо и поцокал языком.

— Вы тоже, как будете перевязывать, сыпьте тот порошок, — сказал он. — Рана чуть воспалилась, но заражения вроде нет.

Он немного поковырялся в ране, вызвав новые вспышки боли и тихий мат с моей стороны. Сам же посыпал на рану порошок и перевязал чистой тряпицей.

— Через месяц будет как новая, — пообещал врач, закончив с моим плечом. — Только старайтесь, шоб грязь не попала.

Затем он осмотрел рану Яна, сказал, что ничего страшного в ней нет, и тоже напомнил об опасности заражения. После того как осмотр завершился, мы наконец-то сели перекусить. Поскольку в нашем отряде был гость, который к тому же сделал все, чтобы спасти нашего товарища от смерти, мы расщедрились и выложили на «стол» чуть ли не все припасы. Как же не отблагодарить такого гостя!

— У вас не будет проблем из-за того, что вы так надолго ушли из села? — спросил я после того, как с трапезой было покончено.

— Ничего, — покачал головой Максим Сигизмундович. — Я ж тех шуцманов тоже лечу. Они меня и не трогают.

— А немцы?

— А шо немцы? Староста выдал такую характеристику, шо я чуть ли не «лицо, лояльное к Рейху». А спросят, де был — скажу, что на хутор позвали, к больному.

— Ну, если так… Но вы все же смотрите — если понадобится помощь…

— Добро, — кивнул врач. — Только помощь сейчас вам самим нужна.

— Нужна, — согласился я. — Расскажите о последних новостях.

От Максима Сигизмундовича мы узнали, что в Тучине расквартировано больше сотни немцев. На мой вопрос он уточнил, что там стоят солдаты вермахта — эсэсовцы в селе бывают только проездом, как в тот день, когда мы столкнулись с ними в Сенном. Также мы узнали и о судьбе наших пропавших товарищей. Максим Сигизмундович сам слышал, как один из немецких офицеров рассказывал другому о той ночи. Оказалось, что мы столкнулись со взводом СС, который сопровождал представителей гестапо для руководства операцией по уничтожению «бандитов» и который должен был, в случае необходимости, прийти на усиление полицаям. В Сенном они оказались проездом и, поскольку время было позднее, хотели остаться на ночлег. Именно поэтому машины остановились у дома старосты, который должен был расквартировать солдат по домам. Но… В доме старосты оказалась засада. «Бандиты» (судя по слухам — не меньше нескольких десятков), вооруженные пулеметами, автоматическим оружием и гранатами, напали на не ожидающих того эсэсовцев, но, не выдержав боя, вынуждены были отступить в лес. Эсэсовцы же, уничтожив часть нападавших (хотя было обнаружено всего два трупа, но все были уверены, что потери с нашей стороны гораздо большие), не преследовали отступающих бандитов из-за своей малочисленности. Командовавший отрядом СС решил дождаться подкрепления. На мой вопрос о потерях со стороны противника Максим Сигизмундович ответил, что точно не знает, но говорили, будто убитыми и ранеными эсэсовцы потеряли чуть ли не половину. А наутро началась операция по поиску нашего отряда. Спешно выехавшее из Тучина еще при первых звуках боя подкрепление подоспело, когда все уже было закончено. Сразу же был отдан приказ перебросить в Сенное собравшихся в Коросятине полицаев. Были заблокированы дороги… Спасло нас то, что, отходя, мы свернули на запад — в сторону Тучина. Немцы такого совсем не ожидали и поиски «бандитов» вели севернее и восточнее Сенного. К слову, Максим Сигизмундович заметил, что операция до сих пор не завершена и через Тучин к Сенному идут все новые силы.

Когда врач закончил, мы стали прощаться. День клонился к вечеру, и, по прикидкам, Максим Сигизмундович вернется домой только к середине ночи — и то если выйдет прямо сейчас. Пожав всем руки, врач отвел меня в сторону.

— Я так понял, шо ты тут командуешь? — Дождавшись подтверждения, он продолжил: — Уходить вам надо. Идите на хутор Чеславин и скажите, шо вы от меня. Только все на сам хутор не заходите сразу — один кто пусть пойдет. Скажете, шо я просил передать — печень находится справа. Запомнив?

Я кивнул, глядя в глаза доктора, в которых мелькали веселые искорки.

— Запомнил. Вы, Максим Сигизмундович, тоже аккуратнее. Если почувствуете неладное — сразу же собирайтесь и уходите в лес. Если вы так доверяете хозяевам того хутора, то раз в неделю там будет появляться наш человек. Оставьте для него весточку. Но все же лучше не дожидайтесь, пока за вами придут немцы. Решайтесь. Рано или поздно кто-то сообразит, что вы — единственный врач в округе и к вам должны приходить, как они нас называют, «бандиты».

Врач пообещал подумать и еще раз напомнил о том, чтобы мы обязательно заглянули на тот хутор. Что нас там ожидает, я не спрашивал — если бы Максим Сигизмундович хотел сказать, он бы сказал сам.

— Может, Лялю с собой возьмете? — предложил я. — Человек вы, я вижу, хороший. Девчонке в куклы играть надо, а не по лесам…

— Конечно, возьму! — согласился врач, но тут же сзади зазвенел голосок самой девочки.

— Нет! — выкрикнула Ляля и отступила назад.

— Почему нет? — Максим Сигизмундович подошел к девочке и присел перед ней на корточки. — Жене моей по хозяйству поможешь. С моими Славиком и Машкой играть будешь. Еды у нас вдосталь, места много. А еще станешь помогать мне с пациентами. Настоящей медсестрой будешь!

Думаю, главная заслуга в том, что девчонку мы в конце концов уболтали — именно перспектива стать медсестрой. А еще лучше — врачом. Постепенно, под напором уговоров всех членов отряда, кроме лежащего без сознания Антона, Ляля согласилась пойти с Максимом Сигизмундовичем. На радостях я даже пообещал заходить время от времени в гости.

Попрощавшись еще раз, врач с Лялей, в сопровождении Славко и Казика, отправился в обратный путь.

Сразу же после ухода врача мы свернули лагерь и перешли на другое место. Недалеко — километров на пять. Но и при таком относительно небольшом расстоянии «переезд» закончился только к середине ночи. Не буду подробно описывать все прелести перехода по ночному лесу. Скажу лишь, что наш отряд, сильно потрепанный в прошлом бою и отягощенный несколькими ранеными, один из которых был лежачим, кое-как преодолел эти трудности и, остановившись в более или менее подходящем месте, без сил завалился спать.

Утром, когда я все же смог открыть глаза, сразу вспомнилась настойчивая просьба Максима Сигизмундовича обязательно посетить хутор Чеславин. Что такого в том хуторе, почему врач предложил туда сходить? Причем повторил свою просьбу несколько раз. Мыслей о ловушке или прочем предательстве со стороны врача не возникало. Максим Сигизмундович слишком много для нас сделал, чтобы вот так отправить в лапы врага. И впечатление он произвел самое хорошее… Конечно, согласиться помочь раненым он мог из-за того, что другого выхода не было, но… Не верилось в это! Значит, на хутор действительно надо заглянуть. Не просто так врач дал такой совет. Сейчас позавтракаем и отправимся.

Но вначале я решил посмотреть, как там Антон. Поднявшись, я подошел к носилкам. Боец мирно спал. Не метался в бреду, не истекал потом в лихорадке. Просто спал, тихо посапывая. Проверил температуру — лоб теплый и не обжигает ладонь, как вчера. Помог все-таки врач! Даст бог — Антон скоро и на ноги встанет.

Все остальные тоже уже проснулись. Славко и Казик о чем-то перешептывались, Ян, нахмурив брови, копался в мешках, Генрих сидел и с философским выражением лица разглядывал плывущие в небесной дали по своим делам легкие облачка, Алик крутил в руках винтовочный затвор… Просто идиллия — туристы на отдыхе. Если бы не раненый и не оружие.

— Что там у нас? — Я подошел к Яну.

— Еды маловато. — Тот отвлекся от своего мешка и посмотрел на меня. — На сегодня хватит, а потом…

— Понятно, — вздохнул я. Вот и еще одна головная боль. Нет, пора уже хорошенько подумать над организацией нашего отряда. Причем давно пора. — Ты хутор Чеславин знаешь?

— Знаю, — кивнул Ян. — Там Сидорчуки до войны жили.

— Вот и проверим, кто там сейчас живет, — подытожил я. — Поедим и пойдем.

После завтрака, за которым мы покончили с остатками запасов продовольствия, я выставил посты, оставил Генриха за старшего и в сопровождении Яна двинулся к хутору Чеславину.

По пути вспомнилась мысль, что пора уже прекращать метаться туда-сюда и начинать действовать организованно. Сколько можно проводить операции, полагаясь на удачу и случайную информацию? Нет, пора выстраивать систему — хозчасть, разведка… Может, это в отношении нашего маленького отряда, половина бойцов в котором ранена, и звучит смешно, но начинать с чего-то все равно надо.

Я решил, что в первую очередь следует решить вопрос с подходящим местом для постоянного лагеря. В самом деле — сколько можно вот так кочевать по лесу и спать на голой земле? Хотя бы шалашики какие-то надо сделать для начала. А потом, когда раненые вернутся в строй, можно подумать и о более капитальном жилье — землянках, например. Ответственным за этот вопрос я решил назначить Яна. Мужик он хозяйственный. Кроме того, как местный житель, окрестные леса должен хотя бы в общих чертах знать. Вот пусть и отвечает за поиск подходящего места и строительство лагеря.

Вторым вопросом на повестке дня стояла проблема снабжения. До сих пор мы питались исключительно тем, что находили в местах проведения операций. Но ведь эти операции не были нацелены именно на добычу припасов — просто нам пока что везло. Разжились едой на лесопилке, забрали продукты со стола в доме у старосты… А если в следующий раз с продуктами не сложится? Голодать будем? Нет, нужен системный подход. Только кого назначить ответственным? В принципе, выбор невелик. Антон пока что нетрудоспособен, Славко и Казик — слишком малы, кандидатуру Алика, вспомнив, что именно из-за него мы так прокололись в Сенном, я тоже не видел на ответственной должности. Остается только Генрих. Его же, как знающего немецкий язык и поскольку в процессе выполнения задач по снабжению ему придется сталкиваться как с немцами, так и с местным населением, пока что сделаем и ответственным за разведку. А дальше — посмотрим.

«А ты сам? — шепнул внутренний голос. — Сам ты за что отвечать будешь?» — «За все! — ответил я ему. — Как командир, я в любом случае отвечаю за все, независимо от того, есть кто-то отвечающий за отдельное направление или нет. И за лагерь, и за продовольствие, и за разведку, и за планирование любых операций, и за их осуществление… И за гибель бойцов. За все отвечаю я. Особенно — за последнее».

К хутору мы вышли после полудня. Солнце высоко стояло в зените, пуская сквозь густую листву золотистые лучики. Щебетали птицы, жужжали какие-то мошки… Хорошо в лесу! Сейчас бы шашлычки… Или с металлоискателем побродить… Последняя мысль вызвала горькую улыбку. Какой металлоискатель? Я сейчас сам — ходячий склад железа, найти которое был бы не против любой копатель. Причем это железо не ржавое-трухлявое, а вполне работоспособное. «Парабеллум», штык-нож, фляга, зажигалка… Что мне искать? Тем более что сейчас все мое снаряжение, в будущем годное лишь служить антуражным украшением на полке, нужно мне в первую очередь для того, чтобы сохранить себе жизнь. И не только себе.

Сразу на хутор мы решили не заходить. Даже не так — мы ничего не решали. Чисто автоматически, не сговариваясь, подкрались к хутору со стороны леса и залегли, наблюдая за происходящим там. Из кустов нам открывался прекрасный вид на небольшой, но ладный бревенчатый домик под двускатной, крытой дранкой крышей, скаты которой спускались до самой земли. Первой мыслью, которая пришла мне в голову, было то, что этот хутор идеально подошел бы в качестве декорации к какой-нибудь сказке. Например, «Маша и медведи». Просто идеальное жилище для медведей! Никакого забора вокруг дома не было. Дом просто стоял на небольшой полянке, а из леса в «озеро» утоптанной земли перед его дверью вливалась «река» дороги. Наша позиция располагалась напротив правого угла домика, и отсюда просматривалась входная дверь и правая стена, а точнее — правый скат крыши. Сколоченная из толстых досок дверь дома была низкой — войти можно только пригнувшись. Крыльца перед ней не было — только невысокий порожек. Справа от двери виднелось небольшое окошко, больше похожее на бойницу. Вот, в принципе, и все, что мы разглядели в самом доме. Слева от дома, оставляя между ним и собой лишь небольшую дорожку, стоял большой сарай, который по размерам мог вполне конкурировать с самим жилищем. С другой стороны виднелся какой-то навес…

— Ян, обойди вокруг.

Когда Ян уполз, я вернулся к наблюдению. Никаких признаков жизни не видно. Стоит себе хутор, будто брошенный. Через подобие окна тоже, конечно, ничего не рассмотреть. Более того, я подумал, что даже не стоит пытаться заглядывать в это окно — моя голова тут же полностью перекроет поток света и подскажет каждому, кто есть в доме, что за ними наблюдают. И все же — есть кто дома или нет? Есть! Дверь открылась, и из дома вышел старик. Хорошо хоть — не медведь, подумал я и улыбнулся. Старик был низкого роста, крепкий. Седая, практически белая, лохматая шевелюра, такая же белая борода. Из одежды на нем были серая рубаха до колен, штаны и… снова лапти? Никогда не думал, что в середине XX века эта обувь еще пользовалась такой популярностью! А ведь это уже второй «лапотник», встреченный мной за последние несколько дней.

Старик исчез за углом с противоположной стороны дома, и снова хутор принял нежилой вид. Я продолжал наблюдать. Старик вернулся через пару минут, неся деревянное ведро. Снова скрылся в доме. А еще через несколько минут появился Ян.

— Никого, — коротко сообщил он. — Позади дома колодец, поленница и все.

Я кивнул. Мы продолжали наблюдать еще около часа. Два раза появлялся тот же старик, но оба раза он отлучался из дома не более чем на несколько минут. В конце концов лежать в кустах совсем надоело.

— Следи за домом. Если что — стреляй.

Ян кивнул и удобнее устроил перед собой карабин, а я отполз назад в лес и, поднявшись, пошел к дороге. Не доходя до хутора, осмотрел свою одежду. Непрезентабельно. Разгрузка из мешковины, окровавленная порванная рубашка, драные штаны… И перебинтованная рука. Кто такого пустит в дом? Да мне в таком виде даже не откроют! Я кое-как попытался привести свой внешний вид в хоть какое-то подобие порядка. С одеждой, конечно, ничего не поделаешь. Даже возвратиться и одолжить что-то из одежды у Яна не имеет смысла — его одежда выглядит не лучше. Единственное, что я смог сделать, — это снять разгрузку (из-за раненой руки процедура была очень неудобной и болезненной) и спрятать ее в ближайших кустах, снять с ремня штык-нож, который я, немного подумав, засунул в сапог, стараясь пристроить его так, чтобы не сильно мешал при ходьбе, и, выпустив немного рубашку, прикрыть пистолет за поясом. Снова оценил свой внешний вид — из лесного разбойника я превратился в более или менее мирно выглядящего бомжа.

— Есть кто дома? — Я постучал в дверь.

Вблизи хутор выглядел немного похуже чем издалека. Бревна, из которых он состоял, растрескались. Кое-где между ними образовались широкие щели, которые, впрочем, были аккуратно заткнуты мхом. Дверь оказалась сколоченной из неструганых досок, которые соединялись двумя поржавевшими железными полосами. Окошко вместо стекла было затянуто чем-то мутным, полупрозрачным — бычий пузырь, что ли? Хотя, а что я ожидал увидеть? Новенький коттедж?

На мой стук никто не отозвался. Я снова постучал. И, подождав, еще раз.

— Шо надо? — в конце концов раздался из-за двери скрипучий голос.

— Открывай, хозяин! Разговор есть.

Дверь открылась, когда я уже стал сомневаться, что когда-нибудь этого дождусь.

— А хто тебе сказал, шо у меня к тебе разговор есть? — Тот самый старик, которого я уже видел, сделал особое ударение на слове «меня».

Вблизи, в отличие от дома, хозяин выглядел гораздо лучше, чем издалека. Не такой уж он и старик, собственно… Да, седой. Но при этом лицо его было каким-то… молодым? Нет, я не хочу сказать, что заподозрил хозяина в каком-то маскараде — волосы и борода были его собственными, а не накладными. Просто выражение лица, глаза… Будто это лицо, сняв с человека лет на двадцать моложе, наклеили на старика… И осанка тоже. Стоял он ровно, ничего не опасаясь. Самое подходящее слово — «беззаботно». Будто и не идет вокруг война, и не стучится в дверь его дома, находящегося глубоко на оккупированной территории, непонятный мужик бомжеватого вида.

— Максим Сигизмундович сказал, — ответил я. — Очень рекомендовал мне к вам зайти.

— Какой такой Сигизмундович? — Несмотря на вопрос, по глазам хозяина я понял, что наш врач ему знаком.

— Врач из Тучина. — Я припомнил разговор с доктором. — Он просил передать, что печень находится справа.

Хозяин продолжал разглядывать меня еще несколько мгновений, потом внимательно осмотрел окрестности и наконец посторонился:

— Ну, тогда заходь, раз пришел.

Я вошел в дом. Темно. Света, проникавшего через то подобие окна, хватало только на то, чтобы разглядеть контуры обстановки, и ни на что более. Небольшой стол, лавка… У дальней стены — печь… Я проморгался, стараясь побыстрее привыкнуть к темноте. Сзади скрипнула, закрываясь, дверь. Я начал оборачиваться к хозяину, но не успел. Сильный удар в затылок сбил меня с ног. Последнее, что я запомнил, — резкая боль в раненом плече, которым я ударился, падая на пол.

Кто-то легонько похлопывал меня по щекам. Сознание щелчком вернулось, и звенящую пустоту сменили звуки окружающего — скрипы, шорохи, негромкий шепот…

— Может, воды на него вылить? — послышался незнакомый голос.

— Смотри, вроде пошевелился! — перебил говорящего другой. Этот голос показался смутно знакомым.

Я застонал и приоткрыл глаза.

— Смотри, точно очнулся!

Надо мной висело какое-то расплывчатое пятно, которое, по мере того как взгляд фокусировался, постепенно приобретало черты человеческого лица. Смутно знакомые черты…

— Командир, ты как? — спросило лицо.

Память возвращалась обрывками. Чего это я тут валяюсь? И где это «тут»? Скрип двери за спиной… «Лапотник» со слишком молодым для его седой головы и длинной бороды лицом… Боль в руке… Блин, рука-то как ноет! Вернуться, что ли, обратно — во тьму бессознательности?

— Командир…

Чего же он пристал ко мне? И вообще, кто это? Лохматые черные волосы, впрочем, видны попытки их причесать… Небольшие усики, темная курчавая бородка… И горящие глаза. На месте нависшего надо мной лица вдруг оказалось другое — аккуратно причесанные волосы, гладкий подбородок… «Хватит драпать! — послышалось мне. — Мы на своей земле…» Селиванов?!!

— Это я — Сергей. Командир, ты меня узнаешь?

— Се… Селиванов? — простонал я. — Какого черта ты здесь делаешь?

Окончательно придя в себя, я попытался приподняться. Меня бережно подняли и, поддерживая под руки, усадили на лавку. Я затряс головой. Кто же это меня так приложил? В комнате, кроме меня и Селиванова, оказалось пять человек, среди которых я нашел еще двоих знакомцев. Вот сидит Курдаков, с ним мы лежали под танком и наблюдали за мостом, который нам предстояло вскоре взорвать. А вон тот, длинный, в углу — один из бойцов, ушедших с группой Селиванова к мосту возле Тучина. Как его звали? Карелин вроде… Точно, Афоня Карелин! Остальных вроде бы не знаю. Кроме старика…

— Ты что ж это, сука, творишь? — Я, заскрипев зубами, впился взглядом в хозяина хутора, который и приголубил меня по голове. А кто, кроме него, еще мог меня ударить?

— Извиняй, хлопец. — Старик виновато улыбнулся и развел руками. — Хто ж знал-то…

Очень хотелось ответить старику на любезность. Желательно — чем-то тяжелым в голову. Но вставать я не рисковал. Перед глазами еще все плыло. Я снова переключился на Селиванова.

— Ты почему не ушел к Сарнам?

— Это у Митрофаныча спрашивай, — сразу помрачнел Селиванов. — Я…

— Митрофаныч? — резко перебил я. — Он жив?

— Жив, — кивнул Серега. — И Денисенко, и Буцко, и Аредин, и Зелянин…

Денисенко и Буцко? Первый вроде бы ушел с Селивановым к Тучину. А Буцко я отправил к Дроздову. С остальными знаком был только шапочно, но все они входили в нашу группу. Ту самую, которая под началом Митрофаныча отправилась уничтожить мосты через Горынь.

Селиванов закончил перечислять выживших.

— Всего пятнадцать человек выжило, — подытожил он. — А ты как здесь оказался? Мы думали, что ты погиб…

— Эй, на хуторе! — крик снаружи не дал Сергею договорить. — Вы окружены! Выходь по одному!

Тут же тесная комната погрузилась в хаос. Бойцы, кто отставил карабины в сторону, похватали оружие и заметались. Один, которого я не знал, подбежал к окну и принялся осторожно выглядывать наружу. Курдаков перевернул стол и, спрятавшись за столешницей, нацелил на дверь ствол карабина.

— Выходь, говорю, а не то хату подпалим! — продолжали разоряться за дверью.

Я пару мгновений понаблюдал за метушней и с усилием поднялся.

— Отставить! — Я хлопнул Селиванова по плечу и направился к двери.

Снаружи уже начинало темнеть. В помещении благодаря мутному, практически непрозрачному окну сумерки были практически незаметны — в этом доме, независимо от времени, темнота царила постоянно. Но, когда я вышел наружу, это сразу бросилось в глаза. Сколько же я провалялся без сознания? Не меньше часов четырех. Хорошо меня старик, сволочь, приголубил…

— Ян, — крикнул я, — выходи! Все в порядке!

Слева уловил какой-то шорох. Повернул голову — из-за угла показалось настороженное лицо Казика.

— Ян! — повторил я. — Говорю — все нормально!

Наконец я разглядел и Яна. Тот вышел из-за дерева.

— Ты как, командир? — Оружие Ян, несмотря на мои заверения, что все хорошо, не опустил. — Шо то за люди?

— Свои! — Я приглашающе махнул рукой и вернулся в дом.

Внутри суматоха уже утихла. Партизаны заняли места для боя — двое за перевернутым столом, по одному с каждой стороны двери, один под окном…

— Расслабьтесь. — Под молчаливыми взглядами бойцов я прошел к лавке и сел. — Это мои ребята. Выручать меня пришли.

В этот момент в дверях появилась голова Яна. Он вначале оглядел помещение, а уже потом, увидев, что я спокойно сижу себе на лавке и не подаю никаких знаков об опасности, зашел в дом. За ним чуть погодя вошли Славко, Казик и Генрих. В доме сразу же стало тесно. На одиннадцать человек помещение явно не было рассчитано.

— Алика с Антоном оставили? — спросил я у Яна.

— Ага, — кивнул тот, озираясь по сторонам. Хорошо, хоть не бросили раненого. А то примчались бы мне на помощь всей толпой… Молодец, Ян. Подумал об Антоне.

— Знакомьтесь. — Я представил Селиванову своих бойцов, потом своих тем, кого знал сам. Остальных представил, заодно и мне, Сережа.

— Ты, командир, как до хаты зашел, — рассказывал Ян, — так я продолжал наблюдать. А тебя нет и нет. Собирался уже за тобой идти, а тут эти появились…

Все ясно. Ян, не дождавшись, пока я выйду, уже собирался идти меня выручать, но тут появился Селиванов со своими бойцами. Оценив силы, Ян пришел к вполне естественному выводу, что один с пятерыми он не справится. Со всей возможной скоростью он кинулся обратно в лагерь и поднял там тревогу. В итоге, оставив Алика охранять лежачего Антона, весь отряд бросился спасать своего командира. Молодцы ребята!

— Спасибо, Ян, — поблагодарил я. — Все сделал правильно. Серега, вы далеко остановились?

— Часа два идти, — ответил Селиванов.

— Ну, тогда мы перебираемся к вам. Выдели пару бойцов. У нас там раненый лежит. Пусть помогут сюда его перенести.

За Антоном я послал Казика, который должен был отвести двух бойцов в наш лагерь. Когда они ушли, я снова вернулся к прерванному разговору.

— Рассказывай, почему нарушили приказ? Почему не ушли к Сарнам?

История Сергея была очень похожа на нашу. Его группа выполнила свою задачу на «отлично» — мост у Тучина никем не охранялся и был заминирован тихо, без шума. Немцы засуетились, только когда прогремел взрыв. Но было уже поздно. Селиванов, сделав свое дело, был уже далеко. Без происшествий он со своей группой дошел до назначенной точки сбора и принялся дожидаться остальных. Вскоре к ним присоединилась группа Буцко, у которой все прошло не так гладко. Мост они уничтожили, но при отходе был ранен второй подрывник этой группы — Шелест. Вроде бы пустячная рана оказалась фатальной для подрывника — через пару дней она загноилась, и, промучившись почти две недели, Шелест умер. Но вернемся немного назад. Бойцы прождали на мельнице дольше назначенного срока. Селиванов все порывался выполнить приказ и, после того как оговоренная неделя прошла, начал было собираться в поход к Сарнам, но против этого вдруг выступил Буцко. Он вначале предлагал, а потом — требовал оставаться на месте еще какое-то время. Насколько я понял, Буцко, кроме того, что надеялся на возвращение основного отряда, еще и ни в какую не хотел бросать своего раненого товарища. И оставлять его на попечении местных на каком-то хуторе, как предлагал Селиванов, тоже не соглашался. В итоге Селиванов подчистую разругался с Буцко. По некоторым моментам рассказа я понял, что он чуть ли не обвинил (о чем сейчас искренне сожалел) Буцко в измене. Однако, как оказалось, тот был не одинок в своем желании задержаться на мельнице. Бросать раненого товарища претило всем остальным бойцам. Пришлось оставаться и Селиванову — даже он понимал, что преодолеть такой путь в одиночку ему будет не по силам. А через два дня вернулись остатки группы Митрофаныча. Из тридцати двух человек, которые дошли до Гощи, к точке сбора вышло всего восемь. И как вышло! Выжившие мало чем отличались от тех, кто навсегда остался у того злополучного моста. Каждый из восьмерых был в той или иной степени ранен, а идти самостоятельно могли лишь пятеро. В числе тех, кого принесли на руках, был и наш командир. Как признался Сергей, поначалу они даже думали, что Митрофаныч не выживет. Однако организм старика оказался на удивление крепок — Митрофаныч продолжал цепляться за жизнь.

С возвращением командира все вопросы о переходе к Сарнам отпали сами собой. Даже Селиванов, видя положение отряда, перестал этого требовать. В путь могла отправиться только половина собравшихся на мельнице бойцов. Но сколько из них дошло бы? Думаю, далеко не все… Группа осталась в этих лесах. По той же причине они озаботились и поисками врача. Раненые не только не могли идти к Сарнам, но и нуждались в медицинской помощи, без которой многие просто не выжили бы. Партизаны обратились за помощью к единственному врачу в этой местности — Максиму Сигизмундовичу, который без лишних вопросов взялся за лечение раненых. И благодаря этой помощи большинство выжили.

— Вот все и сидим здесь, — подытожил свой рассказ Сережа. — Думаю, скоро все наши смогут идти. Тогда и к Сарнам отправимся.

— А здесь, на хуторе, вы как оказались? — немного помолчав, переваривая информацию, спросил я.

— Через Мыколу. — Селиванов кивнул на хозяина. — Максим Сигизмундович нам лекарства передает. И заодно разные сведения. Сегодня как раз тот день, когда мы сюда приходим.

— Такой толпой? — поднял я бровь. — Не многовато за лекарствами — пять человек?

— Мы сегодня должны еще продовольствие собрать, — ответил Сергей. — Сюда просто заглянули. А вообще мы мимо шли — на хутора.

— У местного населения продовольствие берете? — насторожился я.

— Ну да, — кивнул Селиванов. — Они же — советские люди и должны поддерживать тех, кто воюет за их свободу!

Вот это мне очень не понравилось. Поддерживать нас, конечно, должны, но людям же и самим есть что-то надо. Сомневаюсь, что местные сейчас настолько богато живут, чтобы кормить еще и партизанский отряд. Никогда не поверю, что Митрофаныч разрешил бы брать продукты у местного населения, когда можно отобрать продовольствие у немцев или полицаев.

— А командует сейчас кто? — осторожно осведомился я.

— Митрофаныч командует. Только он слаб еще. Мы с Буцко его замещаем, когда он бывает не в состоянии…

Понятно теперь, чья это идея насчет снабжения за счет местных. Методы продразверстки на практике, так сказать. Ладно, сейчас этот вопрос поднимать не будем — решим, когда придем в лагерь.

Отряд Митрофаныча выбрал себе удачное место для лагеря. Еще на подходе нам пришлось преодолеть небольшое болотце, которое питалось из мелкой речушки и бесчисленных окрестных родников. Пройдя через это болотце, мы оказались у подножия небольшого, заросшего густым лесом холма. Сам лагерь я заметил, только когда уже оказался в нем — небольшой поселок из все тех же шалашей, сложенных из веток с повядшей, но еще зеленой листвой. Как объяснил Селиванов, добровольно взявший на себя роль гида, этот поселок был временным. Вот поправятся раненые — и к Сарнам!

Оставив своих бойцов на попечении Селиванова, я первым делом узнал, где найти командира, и направился к нему. Сергея, который порывался тоже пойти со мной, я отвлек, приказав устроить моих ребят. Тот не стал спорить — видимо, то, что я не так давно был его командиром, сыграло свою роль. Митрофаныча я нашел сразу. Лагерь был относительно невелик — менее двух десятков шалашей, и отыскать здесь кого-то, еще и после того, как объяснили, где именно искать, было проще простого. Поэтому, пройдя мимо нескольких шалашей (при этом я не забывал внимательно осматриваться), я сразу же увидел Митрофаныча. Вся радость от мыслей, что теперь я наконец-то смогу сбросить с себя бремя командования и переложить ответственность за жизнь бойцов на чужие плечи, как-то разом исчезла. Он сидел на подстилке из веток и, склонив голову, потягивал свою извечную самокрутку. Я остановился в нескольких шагах, разглядывая старика. Вместо веселого, хитроватого ветерана двух войн, каким я его запомнил, передо мной сидел сгорбленный, уставший дедушка, совсем не похожий на бывшего фельдфебеля царской армии, белой гвардии барона Врангеля и помощника командира двух партизанских отрядов. Ранение его так подкосило или что?

— Как здоровье, командир? — Я наконец-то подал голос, обозначив свое присутствие.

Митрофаныч поднял голову и уставился на меня. Молчание затянулось. С легким удивлением, разбавленным ноткой неверия, старик рассматривал меня, а я смотрел на его лицо, испещренное глубокой сеткой морщин. Да, сдал командир…

— Алексий? — Голос Митрофаныча был настолько слаб, что я даже испугался, как бы старика не хватил инфаркт от моего неожиданного появления. Мало ли… Вдруг подумает, что уже галлюцинации начались и ему стали являться призраки погибших товарищей.

— Он самый. — Я улыбнулся и, хотя к горлу подступил комок, постарался говорить успокаивающе. — Живой я, Митрофаныч. Не волнуйся — не призрак.

Подойдя вплотную, я вытянулся по стойке «смирно» и доложил:

— Боец Найденов с группой прибыл в ваше распоряжение! — и, немного расслабившись, подмигнул. — Примешь в отряд?

Мы сидели рядом уже почти полчаса. Я закончил рассказ о своих похождениях после того, как очнулся в погребе Ежи, и снова повисла тишина. А потом рассказывать стал Митрофаныч. Похоже, мое появление чуть оживило командира. По крайней мере, вид у старика уже не был таким потерянным, а голос звучал чуть бодрее.

— Ты, Алексий, как крикнул тогда, так мы в окопе немецком сидели да отстреливались. Не знаю, сколько на нас немцев перло — кто их считал-то? Так вот, услышали мы тебя, да в окопе тут же и залегли. А потом грохнуло. Нас там, в окопе, чуть не завалило — потом, когда в себя пришли, еле откопались. А немцев-то вообще снесло. Ну, мы, как выбрались, сразу и уходить начали…

Ушли они просто чудом. Насколько я понял, группе крупно повезло в том, что на момент взрыва немцы уже подошли практически вплотную — на расстояние броска гранаты. Еще чуть-чуть, и бойцам, засевшим в окопе, настал бы конец. Тупо забросали бы гранатами. Но взрыв прогремел вовремя, и расстояние, на которое подошли немцы, оказалось для них фатальным. Все же молодцы ребята! Смогли сдерживать противника достаточно долго! И потом уйти. Уходили по тому маршруту, который мы обозначили перед началом операции. Бросив убитых и раненых — иначе остались бы там все. Уйти помог опять же взрыв. Поскольку тот отряд немцев, который непосредственно вел бой с группой Митрофаныча, был практически уничтожен, а подкрепления еще не подошли, несколько минут форы у группы было. И они, даже раненные, использовали эту фору на все сто. Группа скрылась в полях. А потом, поскольку немцы полностью блокировали тот район, был прорыв из окружения. Группа, форсировав тракт возле Подолян, двое суток укрывалась на болоте. Форсирование реки неподалеку от Дроздова, и снова побег от вновь напавших на след немцев. И опять немцы блокировали район, и новый прорыв… И с каждым таким прорывом группа таяла. Израненные и обессиленные, бойцы еле дошли до тех лесов, где когда-то укрывался отряд капитана Зыклова. Еды практически не было, запас патронов подходил к концу… На последний бросок к спасительной стене леса ушли последние силы, и, кое-как запутав следы, бойцы устроились на отдых. Отдыхали ровно двое суток. А на третьи — только выставленный караул заметил среди деревьев цепь немцев. Трое бойцов, лежащих в секрете, не раздумывали долго. Митрофаныч, со слезами на глазах, рассказывал, как рано утром они услышали несколько выстрелов, в ответ на которые грохотом отозвался чуть ли не весь лес. А потом звуки стрельбы ушли в сторону от остального лагеря — бойцы уводили преследователей в другом направлении. И снова пришлось бежать, путать следы… Уже не надеясь, что кто-то их дожидается, но все равно упрямо продвигаясь к месту встречи. Наконец последний рывок — переправа через реку, и жалкие остатки группы вышли к своим, дождавшимся вопреки приказу.

— Мы сразу оттудова, с мельницы той, ушли, — рассказывал Митрофаныч. — Не стали дожидаться, пока и там все тропы перекроют. Подались в леса, да далеко все же уйти не получилось. Раненых много, а припасов… Тут и остановились.

— А что за новые люди в отряде? — спросил я, глядя вслед прошедшему мимо незнакомому мужику в рваной одежде. — И у Сергея в группе, и вообще, смотрю, тут новых лиц много?

— Поднабрали народу-то, — ответил Митрофаныч. — Из местных. Кое-кто к нам пришел, кого-то в лесу встретили… Вон тот, который в драных штанах, с латкой на жопе, из лагеря, говорит, сбежал. Вчера только к нам прибился. Капитан Красной армии… А тот бородач рядом, то тоже беглый. Шатаются люди по лесу… Иногда сами к нам выходят, иногда находим где-то…

Капитан? Насколько я помню из истории, командиров и коммунистов немцы в лагеря не сгоняли. Они их сразу… На месте. Значит, темнит что-то капитан: либо он сорвал погоны… то бишь петлицы, и скрыл свое звание, либо он такой же капитан, как и я.

— И всех без проверки в отряд принимаете? — нахмурился я. — А если кто-то из них провокатор засланный?

— Проверяем, как можем, — пожал плечами Митрофаныч. — Селиванов сам этим занимается…

— Кстати, о Селиванове. — Я решил потихоньку переходить к заинтересовавшему меня вопросу о снабжении отряда. — Смотрю — он и контрразведкой занимается, и продовольствием, и, наверное, еще чем-то? Не много ли для одного человека?

— Так вот вышло, — ответил командир. — Я совсем недавно вообще ходить начал, а пока лежал, Селиванов взял командование на себя. Какой же из меня, лежачего, командир-то?

— А ты знаешь, как он продовольствие собирает? — продолжал допытываться я.

— По хуторам, говорит, собирает. Люди делятся…

— Делятся или Сергей продукты отбирает, если отдавать не хотят?

— Говорит, шо делятся…

— Понятно…

Хотя понятно далеко не все. Кто вообще здесь командует? Митрофаныч явно еще не оправился от ран… Селиванов? Или кто-то еще есть? Если командует Селиванов, то его тупая идейность может вылезти боком. Отправить бойцов в «ура-атаку» на вражеские пулеметы он вполне способен. Но это в перспективе. А уже сейчас, если он действительно устроил по окрестным хуторам продразверстку, отряд может лишиться (если уже не лишился) поддержки местного населения. Это не менее фатально, чем упомянутая «ура-атака». Это даже хуже. Восстановив против себя местных, отряд останется слепым и глухим — ведь большинство разведданных мы получаем именно от местного населения. Кроме того, нас, как бандитов, с чистой совестью просто-напросто сдадут… Надо что-то решать.

— Шо задумался, Алексий? — нарушил затянувшееся молчание Митрофаныч.

— Командир, я людей привел. — Я не отбросил, но аккуратно отодвинул последние мысли в сторону, оставив их в пределах досягаемости. — Со мной шесть человек. Один раненый — помнишь Дрыгунова Антона? Разреши, пусть это будет мой взвод. Привыкли мужики под моим командованием.

— Подрывным делом будешь опять заниматься? — прищурился Митрофаныч.

— И им тоже. Пока у меня есть пара идей, но надо их еще обдумать и план составить. Пока обсуждать нечего, но идеи многообещающие. А с мужиками я сработался, хотел бы и дальше с ними остаться. Что скажешь?

— Ну, раз просишь, пусть будут в твоем взводе. А вообще, будешь помощником командира. Паренек ты понимающий, видел уже тебя в деле. Идет?

— Спасибо, Митрофаныч, — искренне поблагодарил я и, постаравшись, чтобы прозвучало как шутка, спросил: — Много хоть немцев перебили, пока меня не было?

— Да какое там! — махнул рукой Митрофаныч. — На серьезные вылазки у нас ни людей, ни патронов, ни оружия не хватает. Почти все с нашей группы ранены… Кого тут посылать? Пару раз хлопцы полицаев на хуторах встретили, а так — сидим тут как грибы на поляне…

— Патронов у меня есть пара сотен.

При этих словах Митрофаныч оживился и на мгновение стал похож на прежнего командира, но потом снова как-то ссутулился.

— И где оружие взять — тоже знаю. Мы, как по лесам ходили, этого добра много припрятали. Так что чем немцев бить — у вас теперь будет.

Мы посидели еще минут пятнадцать, говоря практически ни о чем. Я всячески старался поддержать старика — надо будет расшевелить его и вернуть прежнего командира. Блин, не ломаются такие люди, как он! Я просто в это не верю! Может быть, временная депрессия от всего пережитого, может быть, что угодно. Но Митрофаныч полностью сломаться не может, и все! Пока мы разговаривали, я одновременно наблюдал за жизнью лагеря. Знакомых лиц почти не видно. Незнакомых — тоже не очень-то и много. В общем, если сравнивать с двумя партизанскими лагерями, в которых я уже побывал, теперешний лагерь сильно проигрывал. Как-то все… Никак. Ни движения, ни веселья, ни готовых к схватке с противником бойцов. Что же они, действительно сидят да зря местных объедают? Или Селиванов решил, что не имеет смысла начинать работать здесь, когда впереди ждет поход к Сарнам? Не нравится мне все это… Пожелав Митрофанычу здоровья, я поднялся и пошел обратно к своим ребятам.

В эту ночь мне никак не удавалось заснуть. Дело даже не в том, что меня прямо затискали товарищи, выжившие после гощинского моста. Даже те, с кем я не был близко знаком в нашем старом отряде. Для этих людей я вернулся с того света, и этим все сказано. И не в том дело, что мне несколько раз пришлось повторить свою историю с того момента, как я очнулся в сарае. Мысли… Кружащийся в голове водоворот гнал от меня сон, несмотря на усталость. Мысли и эмоции. Во-первых, я был несказанно рад тому, что Митрофаныч и остальные выжили. Даже рана стала как-то меньше меня беспокоить, а все вокруг будто окрасилось в радостные тона. Во-вторых… Радость от встречи с Митрофанычем и остальными, которых я уже мысленно успел похоронить, омрачала тревога. «Что теперь?» — этот вопрос гонгом звенел в моей голове, закручивая вокруг себя все остальные мысли. Что делать?

Теперь, когда у меня снова появился командир, можно немного расслабиться и хоть чуть-чуть сбросить со своих плеч бремя ответственности. По крайней мере, в глобальных вопросах есть кому за меня думать и принимать решения. Только увидев командира и вновь поступив под его командование, я понял, что до того постоянно находился в напряжении. Принимать решения, результатом которых могут стать смерть или раны ребят, ставших уже родными… Не самая легкая ноша в этом мире. Да и есть ли ноша тяжелее, чем эта? Все-все! Пусть кто-то другой отдувается, а я… Как и раньше, буду выполнять приказы и стараться выжить.

Ветерок, прошелестев в листве, коснулся меня прохладным дыханием и прогнал по моему уставшему телу целое стадо мурашек. Я зябко поежился. Однако, продолжал размышлять я, не все так просто. Митрофаныч явно не в состоянии толково командовать. Нет, он мужик — что надо! Умный, опытный… Даром что старик — дай бог всякому в его годы так по лесу бегать. Но в нем невооруженным глазом заметен некий надлом после той операции. Рана его подкосила так или что? Он не сломлен, но… Блин, даже не знаю, как выразить то впечатление, которое командир произвел на меня сегодня. Точнее — уже вчера. Царствует, но не правит. А кто «правит»? Селиванов? От этой мысли я невольно поморщился. Нет, он неплохой парень. Идейный. С одной стороны, это хорошо — такой не предаст. И не струсит в бою. С другой стороны, мне остается лишь надеяться, что из-за устроенной им продразверстки нам не придется уносить ноги из этих краев.

А может, и не Селиванов командует? Может, они здесь, в лучших революционных традициях, что-нибудь вроде солдатского комитета устроили? Это было бы худшим вариантом. В Первую мировую ничего хорошего это не дало. Когда бойцы начинают обсуждать приказы командира, да еще и решать всем миром, исполнять их или нет…

Я горестно вздохнул. Похоже, несмотря на то что жутко хочется хоть немного отдохнуть, придется активно подключаться к работе местного актива. Благо какой-никакой командирский опыт у меня есть — насколько помню из материалов своего времени, сейчас на фронте такая ситуация с командным составом, что подразделениями командуют люди и с гораздо меньшим опытом, чем теперь у меня. Митрофаныч вряд ли будет возражать. А Селиванов… Если что, можно будет напомнить ему, что я — все еще его командир.

Ну вот. Похоже, сам того не замечая, вместо того, чтобы сбросить с себя все проблемы, я нагрузил себя новыми. Но ведь уже одно то, что я из будущего, обязывает. Можно ведь как-то использовать свои знания, помочь отряду… А может, и изменить ход войны! Чем черт не шутит?!! Я ведь и раньше размышлял на эту тему, пусть и не получилось реализовать задуманное, но почему не попытаться сейчас?

Сон, похоже, окончательно сдался, увидев, что ему никак не одолеть мысли в моей голове. Пусть глаза уже резало от усталости, но сознание не хотело отключаться. С чего начать? Положение отряда таково: сидим в лесу, без оружия, без связи, если не считать источников информации в нескольких селах, потихоньку обираем крестьян и ничего не делаем для победы. Нехватка оружия — это поправимо. Завтра же надо будет послать кого-то, чтобы перенести в лагерь то, что мы припрятали в лесу. Да, пусть Казик и Славко покажут партизанам место, где прикопали оружие.

Дальше… Связь? Эта проблема гораздо серьезнее. Без связи с большой землей мы можем только мелко покусывать немцев. Может быть, устроим и что-то погромче, но развернуться по полной не получится. Что же делать со связью? Я перевернулся на спину и вгляделся в колючие звезды, пробивающиеся кое-где сквозь полог листвы. Издевательски-то как подмигивают, а! Связь… В Ровно должно быть подполье. Да, Советы, когда отступали, везде оставляли партийные ячейки, которые должны были организовывать подполье в городах, партизанские отряды в лесах и всячески по-иному вредить врагу. Правда, большинство этих организаций немцы ликвидировали практически сразу же — хватало как доброхотов-доносчиков из местных, так и случаев, когда, например, в спешке забывали эвакуировать или уничтожить местный партархив, в котором были документы по каждому местному члену партии. Выжило ли подполье в Ровно? Если да, то у них вполне может быть рация… Да, предложу Митрофанычу отправить кого-нибудь в город. Попытка — не пытка. А для верности еще надо отправить небольшую группу на север, к Сарнам. Возможно — и дальше, в белорусские леса. Партизанский край как-никак. Должны там быть отряды со связью. Пусть передадут на большую землю, что мы существуем. Тогда, быть может, и нам какие подарки с самолета сбросят!

Но это все в перспективе. А что делать сейчас? Ну или после того, как бойцы вернутся с оружием? Понятно, что сидеть без дела нам нельзя. Во-первых, безделье подрывает моральный дух отряда. Бойцы расслабятся, начнется разброд… Во-вторых, если сидеть, как мыши, и не бить врага, то зачем, позвольте спросить, мы вообще здесь? Эдак получается, что Селиванов зря только объедал хуторян! Ну и в-третьих, я думаю, что несколько пусть небольших, но побед просто необходимо для… гм… лечения Митрофаныча. Не знаю, что его больше подкосило — раны или то, что большая часть отряда полегла в Гоще, но, думаю, положительные эмоции ему сейчас просто необходимы. А что может быть более положительным, чем победа, пусть и небольшая?

Так, строя планы на будущее, я и не заметил, как прошла ночь. Заснуть мне так и не удалось. Едва забрезжил рассвет, а лагерь начал оживать, огласившись разговорами партизан, хозяйственными и прочими звуками, органично вплетающимися в птичьи трели, скрип деревьев и шорох листвы. Распрощавшись с мыслями о сне, встал и я. Поймал пробегающего мимо бойца, спросил, где здесь можно умыться, где расположилась кухня, и направился к роднику, весело журчавшему в низинке неподалеку.

Дождавшись своей очереди — оказалось, что я прибыл на умывание чуть ли не последним, — с удовольствием набрал полные пригоршни воды. Студеная, почти ледяная, вода огнем обожгла лицо. Я аж крякнул. Однако хорошо! Бодрит получше всякого кофе! Кстати, о кофе. Его, к сожалению, не было. На завтрак пришлось довольствоваться лишь небольшой порцией какой-то каши, да я уже привык. Зато после умывания и завтрака, почувствовав себя, несмотря на бессонную ночь, свежим и отдохнувшим, я направился к Митрофанычу, делиться своими мыслями по поводу организации отряда.

Старик уже не спал. Когда я присел рядом, он как раз заканчивал расправляться с порцией той же каши. Я деликатно молчал, ожидая, пока командир позавтракает. Наконец-то тарелка была отставлена в сторону, а в небо взвился клуб дыма от самокрутки.

— Шо скажешь? — Митрофаныч глубоко затянулся и взглянул на небо. — Хороший денек обещает быть сегодня.

— Командир, у меня тут мысль возникла… — Я немного помолчал, формулируя идеи, пришедшие мне в голову ночью. — Связь нам нужна.

— Нужна, — согласился Митрофаныч. — Да где ее возьмешь…

Я изложил свои мысли насчет Ровно, а заодно и по поводу того, чтобы отправить группу на север.

— Наш отряд ведь к Сарнам пошел. Все мы, конечно, туда не двинемся — слишком много раненых для такого перехода, — но считаю, что необходимо послать в те края небольшую группу. Не одни ж мы партизаним! Если найдут какой-нибудь отряд со связью, то пусть хоть передадут, что мы есть и что мы воюем!

Убеждать Митрофаныча не пришлось. За мою идею он ухватился сразу же, казалось удивляясь, как это не пришло ему самому в голову.

— Старею, Алексий… — качал головой Митрофаныч. — А ты молодец! Хорошая голова у тебя, светлая…

— Тут еще, Митрофаныч… — Когда насчет связи мы решили, я замялся, не зная, как перейти к следующему вопросу, хотя вчера успел немного затронуть эту тему. — Насчет продуктов…

— То — к Сергею. Он у нас по снабженческой части.

— Вот именно, — кивнул я. — По-моему, он просто отбирает продовольствие у хуторян. Ты понимаешь, командир, чем это грозит?

— Я-то понимаю, — вздохнул Митрофаныч. — А делать-то шо? Прокормить всю эту ораву, — он обвел взглядом лагерь, — как по-иному?

— Если нас хуторяне сдадут немцам, — тихо произнес я, — то и кормить некого будет. У немцев надо продовольствие отбирать.

— Это ты прав. Только сидели же мы без оружия почти…

— Так с оружием проблему решили, — перебил я. — Пошлем сегодня людей к нашему схрону. Тогда можно будет и по немцам ударить. Полицаи ведь постоянно добро из сел вывозят. Устроим засаду…

И в этом Митрофаныч согласился со мной. А идея раздать часть продовольствия, которое добудем у немцев, хуторянам в качестве компенсации за продразверстку Селиванова, ему даже понравилась. Как раз когда мы обсуждали это, к нам присоединился и сам Селиванов, а вместе с ним — Буцко, Денисенко и Аредин. Раз уж собрался такой совет, то я позвал и Яна с Генрихом. Пока мои ребята не пришли, я вкратце посвятил вновь прибывших в свои планы насчет восстановления связи с большой землей и получил их полную поддержку. Селиванов, конечно, тут же вызвался отправиться к Сарнам, но против этого решительно возразили мы с Митрофанычем вместе. Селиванов был нужнее здесь.

Но вот пришли Ян с Генрихом, и обсуждение продолжилось.

— …вопросы по продовольствию, думаю, надо поручить кому-то из местных. Вот Яну, например. Он эти края знает. Ему легче будет с местными общий язык найти. Ян, ты как — согласен заняться снабжением?

— Как скажешь, — кивнул Ян. — Если так надо…

— Хорошая идея — кому-то из местных это дело доверить, — согласился Митрофаныч. — Только ты в Яне уверен? Ведь нужен тут человек надежный.

— Уверен. Ян не одного немца убил уже. А брат его меня в подвале прятал после того моста, пока я не оклемался полностью.

— А ты шо скажешь, Сергей? — повернулся Митрофаныч к Селиванову.

К чести Селиванова стоит отметить, что он, в отличие от многих известных персонажей книг, фильмов и просто реальной жизни будущего, абсолютно не держался за хлебное место интенданта. Не прирос к «кормушке». Сережа полностью согласился, что Ян, как человек, знающий эти края и их жителей, лучше справится с обеспечением отряда.

Теперь настало время перейти от глобальных вопросов к чему-то более приземленному.

— Командир, — обратился я к Митрофанычу, — хочу предложить одно дело. Сам до того, как сюда пришел, планировал этим заняться. Разреши?

— Шо еще за дело? — заинтересовался Митрофаныч. Остальные тоже чуть подались вперед. Похоже, сидеть без дела здесь надоело всем. Даже Селиванов, несмотря на то что мечтал о Сарнах, заинтересовался.

Я рассказал о нашем разговоре со знакомцами Яна. Теми самыми, которые отказались идти к нам в отряд. Об этом я, впрочем, сейчас не упоминал. Речь шла об одном моменте из того разговора, который касался Антополя.

— Есть у меня подозрение, — резюмировал я, — что там находится склад, куда полицаи свозят награбленное в окрестных селах. А уже оттуда это все отправляется в Ровно.

— И шо? — спросил Митрофаныч.

— А то, что неплохо было бы этот склад уничтожить. Сжечь или взорвать… Представьте, какой удар будет по немцам, — в самой глубине тыла кто-то вдруг уничтожает такой объект.

— Взрывчатки у нас маловато… — задумался Буцко. Идея со складом у него, похоже, возражений не вызывала.

— Возле Коросятина есть минное поле, — подсказал я. — Мы как раз туда шли перед тем, как свернули к Сенному.

— Где именно? — оживился Селиванов.

— Мужики говорили, что на тракте, западнее села. На перекрестке. Митрофаныч, разреши людей туда послать? А то без взрывчатки…

— Разреши я пойду! — вклинился Денисенко. — А то обрыдло тут сидеть уже…

— А ты в минах разбираешься? — тут же спросил я. — Не в смысле сделать мину, а с заводскими как? Ты ее разрядить сумеешь?

— Ну… — протянул Денисенко, но по неуверенному тону было все понятно.

— Командир, разреши мне сходить. — Я посмотрел на Митрофаныча. — С Денисенко и Селивановым.

— Нечего тебе туда идти! — отрезал Митрофаныч. — Куда тебе с твоей рукой-то!

— Так потому и хочу взять Денисенко и Селиванова. Они же с теми минами делов натворят по незнанию. Я посмотрю, что за мины там, и расскажу, как с ними работать. А кто, кроме меня, это сделает?

А я сам — сделаю? Честно говоря, мои знания о минах оставляли желать лучшего. Читал, конечно, кое-какие справочники… И даже кое-что из прочитанного помню. Уверенности в том, что смогу разрядить мину, не было. Но ведь Денисенко и Селиванов в этих вопросах вообще ничего не смыслят. Я им о заводских минах не рассказывал, Коля тоже такому не учил. Остается только рискнуть самому.

— Митрофаныч, взрывчатка нам нужна, — поддержал меня Буцко. — Какие мы подрывники без взрывчатки? Чем подрывать будем? Тола на одну мину, чтоб на дорогу поставить, хватит. А потом как?

Общими усилиями, после долгих споров, мы все же убедили командира дать разрешение на поход к минному полю. Митрофаныч никак не хотел меня отпускать. Так же как не хотел отпускать Селиванова к Сарнам. Но и то, что отряд сидит без дела, сильно ему не нравилось. Без взрывчатки ведь никакого крупного дела не провернуть. Даже засаду нормальную не устроишь!

— Уговорили, черти, — в конце концов сдался Митрофаныч. — Иди уж, Алексий. Только смотри, шоб вернулся! Генрих, а ты организуй разведку того Антополя. Ребят я тебе выделю.

— Сделаю, командир, — с готовностью кивнул Генрих и потер руки, чем вызвал у меня улыбку.

К минному полю мы пошли только через два дня. Первый день я просто проспал. Измученный недавним походом по лесам, последним боем и ранением, я вырубился, едва наше собрание, затянувшееся дотемна, разошлось. Будить меня никто не стал. Не знаю, просто пожалели или такой приказ отдал Митрофаныч, но проснулся я только на рассвете следующего дня. Не скажу, что почувствовал себя особенно бодрым, но мое состояние все же было уже лучше прежнего. И, только проморгавшись, сразу же включился в работу.

Первым делом я хотел поговорить с Яном по поводу пополнения наших запасов продовольствия, но, как оказалось, он с группой ушел за продуктами еще вчера. Проспал, называется… Вздохнув, я подумал, что остается надеяться только на то, что Яну хватит ума не обирать местных и он попытается «раскулачить» полицаев и прочих немецких прислужников — так сказать, реализовать известный принцип «грабь награбленное».

После того как выяснилось, что проинструктировать Яна не получится, я занялся другим вопросом. Митрофаныч упоминал, что в отряде проблема с оружием и патронами? Насчет патронов — не знаю, но с оружием даже на первый взгляд было туго. Примерно четверть увиденных мной партизан ходила вообще с пустыми руками. Особенно это касалось новобранцев. Ну да, люди ведь пришли в отряд кто откуда. Несколько сбежавших из лагерей бойцов РККА, судя по всему, ушли по-тихому и прятались после побега в лесах — у врага оружие не захватили. Местные же в своем большинстве тоже пришли с пустыми руками. Правда, кое-кто все же захватил с собой бережно хранившиеся на чердаках стволы, оставшиеся еще с последних войн, но, во-первых, таких было очень мало, а во-вторых, качество такого оружия тоже оставляло желать лучшего. Нет, я ничего не имею против винтовок Манлихера, которые стояли на вооружении австро-венгерской армии, воевавшей в здешних местах, но где достать для них достаточное количество патронов? А один мужик вообще носил на плече антикварную берданку… Кое-как проблему решили за счет оружия, принадлежавшего лежачим раненым, но ведь это временное решение. Зато тех стволов, которые мы прикопали в разных местах, должно хватить на весь отряд с запасом. Поэтому я попросил Селиванова отрядить бойцов к нашим тайникам. Привести их к этим тайникам было поручено Казику, который тут же, услышав о предстоящем задании, раздулся от важности.

После этого я, почувствовав зверский голод, перекусил остатками продовольствия, которое обнаружилось в мешке у Генриха, и заодно обсудил с ним некоторые вопросы из области разведки. Как выяснилось, группа к Антополю пока еще не была отправлена. Генрих, с помощью Буцко и Селиванова, пока только набирал подходящих людей. Этот вопрос мы тоже обсудили — я посоветовал Генриху использовать только бойцов из местных, у которых были связи во многих селах и на хуторах. Кстати, в разведгруппу мы решили включить и Славко с Казиком. Пацаны они юркие, смышленые… По-моему, эта задача как раз для них. Сразу же возникла и идея первого задания для Славко — необходимо было установить связь с Максимом Сигизмундовичем, которого я предложил сделать кем-то вроде резидента нашей разведки. Славко вызвали, тут же проинструктировали, и вскоре он покинул лагерь, направляясь к Тучину. В первую очередь нас интересовало, как продвигаются у немцев дела по восстановлению шоссейного моста, по каким дорогам сейчас немцы перегоняют на восток войска и грузы, а также где, хотя бы примерно, машины с грузами останавливаются на ночевку. Думаю, объяснять, почему нас сильно интересовали эти вопросы, не нужно.

В общем, день так незаметно и пролетел. Мотался туда-сюда, решал какие-то вопросы. Не успел оглянуться — уже стемнело. «А ведь завтра решили идти к Коросятину!» — вспомнил я и, махнув рукой на все, отправился спать. А на рассвете, в сопровождении Селиванова, Денисенко и еще пяти бойцов, попрощавшись с Митрофанычем, уже выходил из лагеря.

Путь к Коросятину занял два дня. Могли бы добраться и гораздо быстрее, но где-то на полпути между нашим лагерем и целью похода лежало Сенное. Не мог я туда не зайти! Во-первых, очень хотелось более подробно прояснить для себя последствия нашего боя здесь — судьбу товарищей, которые прикрывали наш отход, потери немцев и другие подробности. А во-вторых… Не знаю. Тянет меня туда — и все! Поэтому, подойдя к опушке леса, за которой уже виднелась окраина села, я скомандовал привал.

— Ждем до ночи, — объявил я собравшимся вокруг меня бойцам. — Как стемнеет, я с Симоновым и Шпажкиным иду в село. Остальные остаются здесь. Если что — в село не соваться. Уходите сразу.

— Командир, зачем тебе это село? — Денисенко покачал головой. — У нас другая задача…

— Матвей, — я не дал Денисенко договорить, — здесь где-то остались два моих товарища, которые прикрывали наш отход. И я хочу узнать, что с ними. Понимаешь?

Понурившись, Денисенко кивнул. Возразить ему было нечего. Я обвел взглядом бойцов и заметил у многих в глазах некоторую задумчивость — похоже, не только у меня были товарищи, судьбу которых хотелось бы… Нет! Не хотелось бы — надо прояснить! Только в отличие от моих бойцов у меня появилась такая возможность. Впрочем, снова, как всегда, возражения нашлись у Селиванова.

— Ты можешь сорвать всю операцию, — тихо сказал он.

Я посмотрел на Сережу. Стоит прямо, глаза, как всегда, горят… Неодобрительно горят.

— Сережа, отойдем в сторонку?

Мы отошли шагов на десять.

— Селиванов, кто здесь командует? — Я постарался говорить тихо, но так, чтобы в голосе звенело как можно больше металла.

— Ты, — так же тихо ответил Сергей.

— А скажи мне, Сережа, — дождавшись ответа, продолжил я, — когда ты был в регулярной армии, ты тоже обсуждал приказы командира?

Поняв, к чему я клоню, Селиванов промолчал, но глаз не опустил. Хоть он и признал меня за командира, но дисциплина, похоже, начала давать трещины.

— Я задал вопрос. Отвечать! — спросил чуть погромче, но все равно так, чтобы остальные наш разговор не расслышали.

— Нет, командир, — после паузы ответил Селиванов.

— Так какого хрена ты сейчас решил обсуждать приказы? — Я снова заговорил почти шепотом.

Селиванов молчит. Только покраснел как рак и опустил взгляд.

— Сережа, давай так, — я несколько смягчил тон, — если ты с чем-то категорически не согласен, то говоришь мне это наедине, чтобы никто больше не слышал. Не при всех. Договорились?

— Извини, командир. — Селиванов снова поднял глаза, и в этот раз я увидел, что он действительно сожалеет о том, что принялся со мной спорить при бойцах.

Когда солнце скрылось за горизонтом, я с двумя бойцами вышел из леса и побежал через луг к окраине села.

Подумалось, что, наверное, так же, как мы сейчас, недавно здесь крались Антон, вынесший из этого села пулю в ноге, и Семен с Филиппом, так и оставшиеся где-то здесь. Я же тогда шел нагло, не скрываясь. А вот ребята, которым не досталась роль полицая, пробирались огородами. «Еще заплачь!» — зло одернул я себя, стряхивая охватившее меня оцепенение. Вот уже и огороды. Хлипкая, непонятно вообще как еще стоящая оградка из серых, давно прогнивших палок. Словно ужи, мы проползли последние метры и нырнули под куст, кажущийся в наступившей ночи темным облаком.

— Леша, — я тронул Симонова за плечо, — остаешься здесь. Следи за селом. Если что — свистишь и быстро отходишь к остальным. Огонь открывать только в самом крайнем случае.

— Хорошо, командир, — прошептал он в ответ и, перехватив карабин, пополз глубже в кустарник.

— Денис, идешь со мной.

Мы со Шпажкиным отползли чуть-чуть, и я снова повернулся назад.

— Леша! — тихо позвал я. — Симонов!

— Что? — донесся тихий голос.

— Ты сигнал подавай только тогда, когда увидишь, что нас уже обнаружили или вот-вот обнаружат. Зря не раскрывайся!

Первым делом я решил осмотреть то место, где мы оставили Семена и Филиппа. Не то что надеялся обнаружить там их тела или что-то еще в том же духе… Просто рассудил, что надо сначала прояснить ход боя, а потом уже… Потом — будем думать потом. Однако, когда мы наконец доползли до места, оказалось, что разглядеть что-либо сложно. Ночная тьма, скрывающая нас от врагов, не менее успешно скрывала и искомые следы. Но пошарить все же стоит. Еще тогда, в прошлой жизни, как я стал называть время до своего «попадания» в прошлое, я любил по находкам воссоздавать у себя в голове ход боя, произошедшего на том месте, которое копал. Это было одновременно и интересно — попытаться понять, что же именно произошло здесь десятилетия назад, — и полезно, потому что позволяло выйти на хорошее место, где можно что-то найти. И уж всяко это было интереснее, чем просто извлекать из земли ржавое железо. Все в комплексе, так сказать. Вот, например, остатки линии окопов. Чьих — понятно по форме. А откуда шло наступление на эту линию? Стреляные гильзы на бруствере с этой стороны? Значит, атаковали оттуда… Пара еле заметных воронок от гранат с обратной стороны — значит, наступающие подошли достаточно близко, чтобы попытаться забросать обороняющихся гранатами… И далее в таком духе.

Здесь же пришлось все определять практически на ощупь. Вот что-то звякнуло под локтем. Пошарив в траве, я подобрал цилиндрик гильзы. Чья? Гильза наша — от «мосинки». Значит, здесь ребята лежали… Оп! Рука соскользнула в небольшую воронку — значит, здесь граната разорвалась… Странно, я же вроде не слышал взрыва, когда мы бежали, стараясь укрыться в лесу! Однако воронка говорит сама за себя. Подобрались-таки, сволочи, на расстояние броска гранаты! Ладно, посмотрим, что здесь еще есть.

Я проползал, как червяк на брюхе, еще минут десять. Гильзы… гильзы… Нашел даже один нестреляный патрон, но слишком темно, чтобы определить — его просто кто-то выронил, в спешке перезаряжаясь, или осечка у кого-то вышла. Ощупав донце гильзы, я так ничего и не почувствовал. Ладно, это и не важно. Засунув патрон в карман, я свистнул Денису.

— Остаешься здесь. Приказ такой же, как Симонову. Помнишь?

— Помню, — кивнул Шпажкин. — А вы куда?

— Скоро буду, — прошептал я и пополз обратно.

Здесь я не выяснил ничего о судьбе Семена и Филиппа.

Впрочем, на это и не надеялся. Теперь же можно приступить к главному — расспросить кого-то из местных. Вопрос — кого? Сразу же вспомнилась та старушка, с которой я, разыгрывая из себя полицая, так по-хамски разговаривал. Ох как недобро она на меня смотрела тогда! Отвечала сквозь зубы… Нет, она точно не сдаст меня, если отправлюсь сейчас к ней. По всему видно — фашистов с их прихлебателями эта бабка на дух не переносит. Только не припомнит ли мне, что я хамил при той встрече? Ладно, главное — чтоб не сдала. А извиниться все равно надо.

Размышляя в таком ключе, я бодро, насколько позволяла ноющая рука, полз вдоль огородов. Пока все тихо.

Симонов молчит, от Шпажкина тоже сигналов никаких… Только стрекочут сверчки и орет какая-то ночная птица в лесу. Какой дом у той старушки был? Вроде бы на самом краю села стоял. Точно! Вон та халупа, больше похожая на сарай для скотины. Ага, и огород зарос бурьяном так, что здесь ползти — хоть глаза сторонний наблюдатель прогляди, все равно в темноте ничего не увидит. Правда, поскольку приходится постоянно раздвигать перед собой бурные заросли, то увидеть — не увидят, но шуршание услышат — точно. Ладно, авось пронесет! Медленно, не спеша… Я преодолел заросли бурьяна минут за двадцать. Рука, пробив границу буйной листвы, вдруг выскочила на пустое пространство, и пальцы впились в сырые комья голой земли. Пришли. Точнее, доползли. Впереди — крохотный лоскуток обработанного огородика, а я лежу на самой границе зарослей. Прикинул на глаз — шагов восемь-десять пустого, покрытого редкими низенькими ростками пространства, за которым темнеет какая-то небольшая куча. А дальше — халупа.

Я замер, прислушиваясь и приглядываясь. Если с этой стороны дома и есть окно, то внутри темно. Спит хозяйка? В селе вообще-то рано спать ложатся. И так же рано встают. Словно опровергая эту мысль, справа кто-то заорал пьяным голосом. Это еще кто там так нечленораздельно матерится? Война вокруг, враги село оккупировали… а какая-то сволочь бухает? Думаю, сейчас так себя вести может действительно только сволочь — тот, кто уверен в своей безнаказанности. Похоже, не всех полицаев мы в этом селе перебили… Или это уже новые? И откуда же столько подонков взялось на эту землю?!! Но одно хорошо — если эта погань позволила себе так нажраться, то вряд ли в селе есть немцы. Однако стоит полежать еще минут десять. Мало ли…

Тук-тук! — я тихонько постучал в ставни, закрывающие малюсенькое оконце. Нет ответа. Постучал еще раз… Еще…

— Кого там черти несут? — наконец раздался слабый дребезжащий голос.

— Бабушка, откройте, пожалуйста! — Я шептал, то и дело поглядывая в сторону сельской улицы. Темно, конечно. Заметить — меня вряд ли заметят, но вдруг пройдет кто-то и услышит мой шепот.

— Та хто ж ты такой, шоб тебе ночью открывать! — последовал вполне закономерный ответ. — Иди, куда шел!

— Бабушка, я — партизан. Откройте, пожалуйста. Поговорить надо!

Через минуту, показавшуюся мне долгой-долгой, скрипнула половица по ту сторону ставней.

— Иди до дверей, — сказала бабушка и снова заскрипела половицами, удаляясь от окна.

Я прокрался, прижимаясь к стене, к двери и проскользнул в приоткрывшуюся щелку. Темно, хоть глаз выколи! И сыро, словно в погреб попал, а не в человеческое жилье.

— Щас, сынок… — проскрипела бабушка, и что-то клацнуло, рассыпав в воздухе небольшой снопик искр. Снова клацнуло. Она хочет свет зажечь? Огнивом? Я зашарил по карманам и спустя еще три снопика искр нашел наконец свою зажигалку. Защелкал… Крохотный, не рассеивающий, а лишь сгущающий еще больше окружающую темноту язычок огня появился лишь с пятого раза.

— А я тебя знаю… — Увидев огонь, старушка перестала мучить свое огниво и откуда-то из темноты вынырнула ее сухонькая, скрюченная рука, больше похожая на птичью лапку, в которой бабушка держала какую-то плошку.

Над плошкой заиграл огонек, лишь чуть больший, чем от зажигалки. Но стало светлее. Бабушка поставила свой светильник на такой же ветхий, как она сама, стол и указала мне на стоящий рядом чурбачок:

— Ты садись, а я поесть соберу…

— Не надо! — Я замотал головой. Не хватает еще объесть эту старушку, еле сводящую концы с концами! — Вы, бабушка, простите, что я тогда… Ну, что грубо так с вами… Нам за полицаев себя выдать надо было…

— Бог простит! — отрезала она, все же направляясь куда-то за пределы светового круга. — Вам, сынки, все Бог простит за то, шо клятых германцев бьете…

— Бабушка…

— Кожешихою меня звать, — перебила она меня.

— Бабушка Кожешиха, — я присел на указанный чурбачок, — я насчет своих ребят спросить хотел…

— То за тех двоих, шо за хатой Семки-старосты, — Кожешиха, произнеся имя старосты, от души сплюнула на пол, — постреляли?

«Постреляли!» — у меня, хоть я и был готов к этому и не особо рассчитывал на то, что ребята живы, что-то оборвалось внутри. Одно дело — предполагать, что они мертвы, и совсем другое — когда это подтверждают те, от кого хоть каким-то уголком разума надеялся услышать другое.

— О них. — Я собрал волю в кулак и кивнул.

— Ох, сынок… — Бабушка поставила на стол глиняную миску с парой тонких кусочков хлеба, кувшин и тоже присела, подперев сморщенное лицо руками. — Люди говорят, шо там много германцев полегло. Злые они тогда были — шо твои псы… Собрали всех перед церковью, та все спрашивали, хто в них ночью стрелял. Офицер у них там был — высокий такой, — так он и нас всех пострелять грозил…

— А вы что? — спросил я. — Ну, люди что отвечали?

— А шо люди скажут? Хто вас видел — так и говорили. Шо пришли полицаи какие-то, зашли до старосты…

Не зря, значит, я весь этот спектакль разыгрывал! На душе полегчало. Честно говоря, не ожидал, что здесь СС окажется… Знал бы — черта с два я сюда вообще бы сунулся. Единственное, что хоть как-то успокаивает, — если бы не тот маскарад, то вполне мог бы, вернувшись сейчас, застать здесь груду пепла с обгоревшими трупами. С «электриков» станется… А так удачно обратил все подозрения на полицаев. Пусть теперь немцы этих шакалов прессуют, отфильтровывают от подонков еще больших подонков…

— …А хлопцев твоих забрали. — Голос Кожешихи вывел меня из раздумий. — Один еще жив был…

— Кто? — встрепенулся я и чуть не забыл, что говорить следует тихо.

— Та я откуда знаю?

— Куда их увезли? — Я даже подался вперед, чуть не завалив и без того держащийся только на честном слове стол.

— Та я ж говорю, как германцы поехали, то под вечер уже полицаи пришли. Так они тех двоих — и мертвого, и того, шо живой, — на воза положили и куда-то на Тучин повезли. В сторону Тучина.

— Спасибо вам, бабушка Кожешиха! — Я поднялся из-за стола. Задерживаться здесь смысла уже нет — больше, чем узнал, я уже не выспрошу. Главное — хоть один из ребят жив! Хотя, мелькнула мысль, возможно, для него было бы лучше умереть… Но эту мысль я быстро загнал поглубже и улыбнулся бабушке. — Спасибо вам!

— Да куда ж ты?!! — всплеснула она руками и придвинула ко мне миску со скудным угощением. — Хлеба поешь, сынок!

— Я бы поел, бабушка… — Нехорошо обижать старушку, но объедать ее… — Только мне до рассвета еще много пройти надо.

Когда я уже стоял на пороге, Кожешиха вдруг прекратила сокрушаться о том, что впервые из ее дома гость ненакормленный уходит, и сказала:

— Ты, сынок, сюды не приходи больше. Один из полицаев, сама слышала, говорил, шо скоро какие-то «эйнзацы» приедут и горячо партизанам придется…

Я застыл как вкопанный. Айнзацкоманда? Сюда?!! Да они первым же делом перевешают тут всех без разбору — имеет человек какое-то отношение к партизанам или нет! И им ведь абсолютно без разницы — выдавали мы себя за полицаев или нет. Даже спрашивать не будут! «А чего ты ожидал после своих художеств?» — спросил самого себя. Ведь и так здесь охота на партизан объявлена. Лес прочесывают… Эсэсовцев вон подогнали… Кстати, а сами те эсэсовцы, которых мы постреляли, не из айнзацкоманды? Впрочем, какая уже разница?

— Бабушка Кожешиха, — я повернулся и посмотрел в часто моргающие, подслеповатые старушечьи глаза, — у вас родственники есть?

— Та какие там родственники! — махнула рукой она. — Муж еще в ту войну пропал, сыны в двадцатом где-то под Киевом полегли…

Я помолчал, дивясь этой женщине, которая потеряла всю свою семью. Потеряла на войне. И явно муж ее воевал в Первую мировую по другую сторону фронта, а дети — в войске Пилсудского. Муж, скорее всего, пал от русской пули в Первую мировую… Дети — от шашек буденновцев, гнавших Пилсудского от Киева до самой Польши… А вот она помогает мне, советскому партизану… Можно сказать, преемнику тех самых русских солдат и буденновцев…

— Вы, бабушка, утром соберите самое необходимое, — сказал я дрогнувшим голосом, — и уходите в лес. И людям, всем, кому можно доверять, передайте, чтобы уходили. В лес, по родственникам… Главное, чтобы не оставались здесь.

— Та куда ж я, старая, пойду? — всплеснула руками Кожешиха.

— Айнзацкоманда приедет сюда, чтобы уничтожить село. — Глядя прямо ей в глаза, я чеканил слова. — Повесят, а может, и еще хуже, всех. Сожгут все. И правых, и виноватых.

— Та шо ж они — не люди… — запричитала Кожешиха.

— Не люди, — кивнул я. — Это не те немцы, которые в четырнадцатом были. Это — не люди.

— Не пойду я, — покачав головой, махнула рукой бабушка. — Людям передам, а сама — не пойду. Пожила уже свое. А ежели убьют меня, то на том свете хай черти их за это лишний раз вилами штрикнут!

— Бабушка, самоубийство — это тоже грех, — напомнил я. — В лесу вы, может, выживете, а здесь…

И самое паскудное — я не мог ей указать на то место, где расположился наш отряд, а она даже не попросила у меня этого. Я ведь и сам понимаю, что обрекаю эту старушку на верную смерть… Сколько шансов у нее выжить в лесу? Пусть не одной, а с остальными односельчанами? Не намного больше, чем если она дождется прихода карателей. Но как я скажу ей, где находится отряд, если среди местных может оказаться такой, кто тут же побежит с докладом к немцам? Или она сама, увидев мучения оставшихся (а такие будут!) односельчан, не выдержит и, чтобы спасти их, расскажет немцам?

Выйдя из дома и оглянувшись в последний раз на Кожешиху, я зашел за угол и побежал. Не скрываясь и не заботясь о том, что кто-то может меня увидеть или услышать. Настолько паскудно на душе было… Да, я могу убить немца. Зарезать, как свинью, полицая, покрывшись при этом с ног до головы его кровью. Я могу пережить смерть товарищей. Смерть в бою или от ран. Но эта старушка… Она помогла мне — дала надежду. Знала, что ей не пережить ни карателей, ни скитаний по лесу… И она, так же как и я, знала, что я могу помочь и ей и людям. И она, так же как и я, знала, что я не имею права им помочь больше, чем уже помог. Парадокс! Но все же — какая же я сволочь!

Я пришел в себя, только перемахнув через остатки ограды за огородом. Упал на колени и перевел дух. В висках стучало, сердце бешено колотилось… Я со всей силы впечатал кулак в землю. Успокоиться! Не время сейчас рефлексировать, мать твою!

— Командир, ты чего так драпанул оттуда? — Симонов подкрался незаметно. — Немцы в селе?

— Тебе кто-то разрешал пост покинуть? — рыкнул я так, что боец отшатнулся.

— Я… — пролепетал он.

— Ладно, хрен с тобой. — Я отдышался и немного успокоился. — Нет там немцев. Забирай Шпажкина и давай к остальным.

Когда все снова оказались в сборе, я кратко обрисовал ситуацию. Немцев в селе нет, один из моих бойцов жив, и его увезли в неизвестном направлении, точнее — в известном, но неизвестно куда. Об айнзацкоманде я умолчал. Надо все хорошенько обдумать.

— Выдвигаемся!

Итак, что у нас получается, по словам бабки Кожешихи? Мы нашумели в этом селе, положив местных полицаев и нескольких эсэсовцев. Теперь немцы хотят примерно наказать за это жителей села. Настроение, которого и так практически не было, стремительно падало, грозя вскоре достигнуть самой земли и начать зарываться вглубь. Нет, я не могу позволить, чтобы эти люди погибли. Хватит с меня и того, что на моей совести камнем висит гибель Семена и Филиппа. Даже пусть один из них был только ранен, когда прикрывал наш отход, — можно считать, что он погиб. Все равно я ничего не смогу сделать, чтобы его спасти. И что теперь? Как ты, гость из будущего, собираешься спасать это село? Ясно, что времени возвращаться в отряд уже нет. Вряд ли немцы станут затягивать с этой акцией. Как бы не опоздать, бегая к Коросятину и обратно.

Я шел, практически не разбирая того, что было под ногами. Ступал автоматически, лишь самым краешком сознания отмечая неровности почвы и находящееся впереди. Сколько немцы пошлют солдат в Сенное? Солдат! Я фыркнул про себя — не стоит этих палачей называть солдатами. Даже свои, солдаты вермахта, презирали СС, а особенно — карателей. Кстати, в этом есть свой плюс. В том, что придется — а я уже решил, что придется?!! — столкнуться не с боевыми частями, с карателями. Вряд ли немцы, тем более зная, что никого, кроме местных жителей, в селе не будет, пришлют сюда крупное подразделение. Максимум, они могут ожидать, что кто-то из крестьян припрятал на сеновале винтовку, и пальнет, когда поймет, какая участь его ожидает. Одна-две машины? Возможно, еще пара мотоциклов и, вместо машин, бронетранспортер. Хотя зачем карателям бронетранспортер? Да, думаю, что стоит ожидать не более чем два грузовика, в которых будет от силы тридцать человек, и еще один или два мотоцикла — плюс еще максимум четверо. А полицаи? Чуть подумав, я пришел к выводу, что вряд ли на такое дело пошлют кого-то из местных. Слишком уж жуткие методы устрашения у карателей — даже предатели могут не выдержать. Разве что один-два человека в качестве проводников.

А если это все ловушка? — пришла в голову мысль. Если полицай специально сболтнул об айнзацкоманде, ожидая, что его слова достигнут нужных ушей? Тогда нас будет ждать большой сюрприз… Нет, я отмел эту мысль. Все равно я не имею права так рисковать. Ведь на кону жизнь десятков людей! Целого села! Но лезть вот так, без оглядки… А если устроить засаду — ведь все равно с имеющимися в моем распоряжении людьми в открытый бой вступать нельзя! — где-нибудь по дороге к Сенному? Я покрутил в голове такой вариант и так и эдак. Как раз за взрывчаткой идем. Что-нибудь сообразим, чтобы заминировать дорогу — это, считай, минус один грузовик, а второй изрешетим пулями. Только какую именно дорогу минировать? Мысли в голове понеслись со скоростью табуна диких лошадей. Немцы поедут со стороны Ровно. Возможно, направят какую-нибудь часть, находящуюся восточнее, но я в этом сомневаюсь. Ровно — довольно крупный город по меркам этого времени. Возможно, там даже расположилась какая-нибудь немецкая администрация, заведующая местными делами…

«Нет, — я покачал головой, следуя своим мыслям, — давай-ка подойдем к этому с другой стороны. Как можно подъехать к Сенному? С севера — сразу же отметаем этот вариант. На севере к селу примыкает лес, в котором, немцы знают, есть партизаны. Да и откуда там взяться карательным частям? Там леса чуть ли не до самой Белоруссии. Запад, восток или юг. Дорога, входящая в Сенное с востока, тоже проходит через лес. Гораздо разумнее для немцев объехать этот лесной массив южнее. Через Коросятин или, петляя, грунтовками через поля. В любом случае и те грунтовки, и путь через Коросятин указывают на южную дорогу из Сенного — полевые грунтовки вливаются в дорогу метров на пятьсот южнее села, и путь через Коросятин — та самая южная дорога и есть. А если поедут с запада, из Тучина? Вроде бы оттуда приехали те эсэсовцы, которые так некстати на нас наткнулись? Там дорога тоже немного по лесу идет… Плюс ко всему мы ведь взорвали все мосты через Горынь, от Тучина и до Гощи. Так что, если та айнзацкоманда не расквартирована в самом Тучине… Но вдруг мосты уже восстановили?»

Таким образом я гадал почти до самого Коросятина. Ребята, видя на моем лице отражение напряженных раздумий, меня не беспокоили, за что я был им очень благодарен. И все-таки я так и не был на все сто процентов уверен в том или ином варианте. Хоть монетку подбрасывай! Я улыбнулся, поняв, что воспринимаю вариант с монеткой вполне всерьез. В конце концов, я остановился на южном въезде в Сенное. Почему? Если немцы боятся партизан, то они постараются избегать лесов и выберут ту дорогу, на которой сложнее всего организовать засаду. А южная дорога идет через поля. Кроме того, удобно подъехать по шоссе к Гоще, переправиться через реку и по хорошей дороге свернуть на север. А дальше — уже по прямой. Значит, там мы и подождем карателей. Приняв решение, я почувствовал некоторое облегчение. Идиот! Какое облегчение? От того, что сам голову в петлю суешь? Сплюнув, я постарался прогнать от себя подобные мысли. Если на моей совести повиснут десятки жителей Сенного — повиснут в прямом смысле, пусть даже их повесят руки карателей! — то я тогда точно в петлю полезу. Тоже — в прямом смысле.

К минному полю мы вышли, когда уже рассвело. Легко сказать — «вышли»! За неполную ночь нам пришлось одолеть около десяти километров, два из которых — по лесу. Бегом по лесу, стараясь не переломать ноги. Пять минут отдышаться, и бегом по полям, чуть ли не перемахивая одним прыжком через изредка попадающиеся дороги. Слава богу, наши враги уже пуганые — ночью малыми группами стараются нигде не появляться, а большим группам на этих третьестепенных дорогах делать нечего. Так что никаких последствий нашего рывка, кроме гудящих ног и ноющей печени, не было. Зато последствиями грозил наступивший день — чтобы не тратить времени на пробежку к минному полю из ближайшего леска, расположенного более чем в пяти километрах, и не пытаться потом извлечь из земли и разрядить мины трясущимися от усталости руками, я решил провести день где-то в укромном местечке среди полей. Благо рельеф позволял спрятаться. Но ведь тот овражек — пять метров на три, — пусть и заросший непролазным кустарником, все равно не лес… А в двадцати метрах уже белеют педантично расставленные таблички, на которых, готов поспорить, написано что-то вроде «Ахтунг! Минен!». Еще метров пятьдесят — небольшая грунтовка, в километре от которой проходит уже приличный тракт. Вот по этому тракту и частью по грунтовке с рассветом началось движение.

— Командир, смотри какая колонна! — шепчет Селиванов.

— Вижу, — отвечаю я. — Значит, не восстановили еще полностью тот мост!

По тракту ползет на восток нескончаемая череда грузовиков, шныряют туда-сюда юркие мотоциклы. Только бы никому не пришло в голову заинтересоваться нашим овражком! Понимаю, что вряд ли немцы попрутся к нам через минное поле, но все равно душа уходит в пятки, а в голове бьется «Только бы не…».

— Танки, командир! — шепчет Денисенко.

— Вижу, — повторяю я, наблюдая за ползущими в туче пыли нелепыми гробами. Вроде «двойки»?

— А это что? — Селиванов аж привстал. — Наши?!!

Позади танковой колонны идут три танка, по силуэтам отличающиеся от остальных.

— Наши на запад должны идти, — сквозь зубы цедит Денисенко. — Танки-то наши, да вот ездят на них теперь немцы.

— Трофейные, — подтверждаю я, вспоминая фотографии тридцатьчетверок с крестами на башнях, которые видел в будущем.

— Как это — «трофейные»? — переспрашивает Шпажкин.

— Вот как «парабеллум» у меня трофейный, — ответил я, — так и наши танки у них…

Еще пару минут мы наблюдали за дорогой, а потом я опомнился:

— Так, бойцы, чего разлеглись здесь всем табором? У кого есть чем писать?

У Селиванова нашлась затертая тетрадь, которая оказалась исписана практически полностью. Я только бросил на нее взгляд — что-то явно пропагандистского толка. И хоть самому это все читать — даже меньше чем не хочется, но идейку на соответствующую полочку отложил. Надо будет Селиванову поручить пропаганду населения. Работа эта в теперешних условиях немаловажная и как раз по плечу Сергею. Кроме тетради, у одного из бойцов нашелся коротенький огрызок карандаша.

— Селиванов, отмечаешь, что, куда и сколько движется по дороге. На грунтовку тоже обращай внимание, но основное — тракт. Остальные — по одному человеку по сторонам оврага. Смотрите, чтоб никто не подобрался. Никому не надо напоминать, что стрелять ни в коем случае нельзя? Вот и хорошо. Потом вас сменят. Остальным — вниз и отдыхать.

Я понаблюдал еще минут десять за дорогой, за Селивановым, который, высунув от усердия кончик языка, что-то отмечал в своей тетрадке, и присоединился к расположившимся у небольшого родничка бойцам. Надо и мне отдохнуть. Ночью еще та работа предстоит…

В голове почему-то крутится момент из мультфильма о Карлсоне. Тот самый, где отец отчитывает Малыша за прогулку по крышам. «Ну зачем? Зачем ты туда полез?» Я ползу в высокой траве, чувствуя, как по спине ручьями течет пот и как ее сверлят глаза товарищей, оставшихся в овражке. Поскольку никто из моих ребят опыта в обращении с заводскими минами и их разминировании не имеет — ползу сам. Ха! Можно подумать, у меня есть такой опыт! Ну на хрена оно мне надо было вообще — вспоминать об этом минном поле, вызываться прощупать его? Мало тебе брошенных мин и снарядов по лесу валяется? Так устроил бы налет на склад какой-нибудь! Много ли делов-то — поручил бы разведке выяснить, где такой склад есть, придумал бы, как по-тихому туда пробраться… Нет же, понесло тебя по минному полю ползать!

Ползу медленно. Даже не как муравей, не как улитка, не как черепаха… Думаю, мою скорость можно измерять сантиметрами в час. Аккуратно, очень плавно и под углом втыкаю перед собой в землю штык-нож. Проверяю чуть ли не по сантиметру. С учетом «выноса». В общем, перед тем, как продвинуться на десять сантиметров, штык-нож «прострачивает» передо мной линию из нескольких десятков дырок, широкой дугой охватывающую все, куда может попасть какая-либо часть моего тела. И начал я это кропотливое занятие еще за несколько метров до белеющих впереди табличек. Мало ли — вдруг ошиблись гансы с определением границ минного поля.

…Пусто, пусто, пусто… Правую ногу поджать… Продвинуться чуть вперед… Снова штык-нож в землю… Вот я уже у самой границы, отмеченной табличками. Одна из них белеет прямо у моего левого плеча. Вшиших… Лезвие входит в землю с едва заметным, но на фоне общего состояния кажущимся громовым шелестом. Пусто… Пусто… Еще чуть-чуть вперед… Вот табличка уже позади. Я смотрю на небо — кажется, уже должен наступить рассвет, но луна, как приклеенная, висит в зените. Все тело ломит от напряжения… Ноет раненая рука, возмущенная непочтительным отношением и «нарушением больничного режима». Чуть отдохнем… А то уже правая рука дрожит, как у алкоголика, — не ровен час, потеряю контроль и воткну штык-нож в землю как-нибудь не так…

Давным-давно, если считать, конечно, по нормальному ходу времени, когда никто и не слышал ни о каких «Гарретах» и «Майнлабах», когда умельцы еще не освоили кустарное производство металлоискателей, а армейский миноискатель ИМП был недосягаемой мечтой, поиск железа, оставшегося с войны, проводился двумя способами — либо тупо, траншейным методом, раскапывать найденный окоп «до материка», либо… Голь ведь на выдумки хитра! Вот и появился простой, гениальный и доступный любому, кому оно надо, инструмент — щуп. Представлял он собой обычный металлический прут с наконечником и рукояткой, длиной — кому на какую глубину силы позволят воткнуть его в землю. Обычно — метр-полтора. Вот и ходили обладатели такого девайса, тыкая им землю вокруг. Это вам не металлоискатель — гулять и размахивать им вокруг себя, как косой, не получится! Тут и физическая нагрузка в полной мере, и знания нужны — в каких именно местах может что-то найтись, и навык: отличи, даже не на слух, а скорее по ощущениям в руке, на что щуп наткнулся — на камень или железо, на кость или корень… И даже потом, когда наступило засилье электроники, щуп не умер — живет, здравствует и используется. Говорят даже, что есть еще представители «старой школы», которые никакой другой техники и не признают, а со щупом «поднимают» такие вещи, что у обладателей многосотдолларовых металлоискателей просто слюнки текут… Вот я сейчас и похож на такого копателя, вооруженного щупом. Тоже дырявлю землю не для того, чтобы извлечь, а для того, чтобы найти. И тоже пытаюсь определить на слух и по ощущениям…

Опа! Размышления внезапно прервались. Штык-нож что-то слабо царапнул. Но не металл… Похоже на дерево. Так, на пару сантиметров вправо — пусто. Пару сантиметров влево — пусто. Деревяшка какая-то или корень… Ладно, продолжаем проверять пространство перед собой. Левой рукой вытер пот со лба и снова штык-нож в землю. Пусто… Пусто… Снова что-то есть. В крайней левой точке, проверив которую я собирался ползти дальше, штык-нож опять что-то зацепил. Снова корень? Сместился чуть влево, стараясь сжаться так, чтобы ничем не выйти за пределы проверенной полосы. Вшших… Снова острие уперлось во что-то. И снова! Около пяти «дырок» спустя я выяснил, что в земле передо мной лежит что-то прямое, длиной около полуметра (плюс-минус) и сделанное явно из дерева. Может, бревно какое-нибудь? Чего ведь на полях не найдешь… Аккуратно… Очень-очень аккуратно потыкал штык-ножом сверху вниз. Ответом мне стал тихий, глухой стук. Оно же просто поверху! Даже землей не присыпано. Похоже, какой-то ящичек! Тебя-то мы и ищем… Расчистил траву над ним. Передо мной предстало нечто длинное, похожее на модель гроба. А вот теперь…

Теперь надо хорошо подумать. В голову пришло, что сапер ошибается только один раз, но я тщательно и нецензурно прогнал мысль об ошибке. Сосредоточься! Что ты знаешь о длинных деревянных минах? Есть ли там установка на неизвлекаемость? Какой взрыватель? После пяти минут раздумий я выяснил только две вещи: судя по размеру, это противотанковая мина, и я что-то подобное видел в музее на Новых Петровнах, куда мы с товарищем заезжали по дороге на Лютежский плацдарм. Все! Обнадеживает только то, что, судя по деревянному корпусу, вряд ли конструкторы слишком заморачивались со всякими ухищрениями. Деревянный корпус ведь что означает? Что мину старались сделать максимально дешевой. Значит, есть надежда, что никаких сюрпризов быть не должно, а наоборот — все здесь должно быть просто, как угол дома. Ага! А если они туда какую-то гадость воткнули, типа взрывателя МУВ, который даже от чиха может сработать? Тем более его сейчас, похоже, пихают везде, где он хоть как-то подойдет… И не стоит сбрасывать со счетов саперов, ставивших эту мину, — вполне ведь могли, например, подложить под нее гранату… Не под каждую мину, конечно, — гранат не напасешься! — но под некоторые… А, бог с ним! Если суждено помереть, то и в чистом поле точно в срок тебе на голову кирпич упадет.

Перекрестившись, я принялся осторожно обкапывать мину штыком. Это заняло еще минут десять, но зато по их истечении передо мной лежал на земле извлеченный, без всяких сюрпризов, деревянный «гробик». Тяжелый, кстати, зараза — меньше десяти, но больше пяти килограммов! Теперь назад. Стоп! Сначала замаскировать дырку в земле травой — мне не надо, чтобы кто-то утром все это заметил и потом искал тех кротов, которые ямы на минном поле оставили! Вот теперь можно назад. Так, а где та полоса, по которой я полз? За работой совсем забыл, насколько сдвинулся влево от маршрута. Помню, что смещался влево… Чуть-чуть, ненамного. Сместился чуть вправо, надеясь, что оказался в центре проверенной полосы, извернулся, разворачиваясь в обратную сторону. Ладно, судя по всему, мины не засыпали полностью землей. Или слой земли поверх них был настолько тонкий, что его смыло дождем… Если что — думаю, замечу.

Обратный путь занял гораздо меньше времени. Нервов, учитывая, что сейчас при мне взведенная мина неизвестной конструкции, — больше, но землю перед собой я уже не проверял по сантиметру.

— Ну что? — встретил меня вопросом Селиванов.

— Двое берут вот этот гроб, — я, размазав по лицу грязь, вытер со лба пот и указал на мину, — и аккуратно, как если бы это и впрямь гроб был, спускают вниз.

Две тени подхватили ящик и исчезли за краем оврага. А я на минуту прилег отдохнуть и прийти в себя. Эх, покурить бы! Но сигарет нет. И табака нет. А если бы и были — не стал бы я курить, когда немцы под самым носом. Бросить, что ли, как Оле обещал… С этой мыслью я спустился в овраг. Темно — хоть глаз выколи. Наверху по сравнению с тем, что на дне оврага, — вообще день! И как здесь хотя бы рассмотреть ту мину, не говоря уже о том, чтобы ее разобрать? Я сплюнул в сердцах.

— Где мина?

— Здесь! — донеслось из темноты.

Пошел на голос, споткнувшись обо что-то на первом же шаге. Постепенно глаза привыкли и к этой темени. По крайней мере хоть силуэты какие-то вижу. Вон те тени — по идее, это мои бойцы… Посветить бы… Достал из кармана зажигалку и остановился, так и не крутанув колесико. Немцы ведь рядом. А если кто-то сейчас смотрит как раз в нашу сторону и заинтересуется странными отсветами? Пусть мы в овраге, но ночь ведь кругом! И немцы кругом… Блин, я бы сейчас даже свой штык-нож отдал за копеечный брелок со слабым диодным фонариком! Однако о таких достижениях прогресса стоит забыть. Видел, конечно, в фильмах, как разведчики накрываются плащ-палаткой, маскхалатом или чем-то подобным и изучают карту при свете фонарика, но ни плащ-палатки, ни фонарика нет. Укрыться гимнастеркой и светить зажигалкой? Так гимнастерка слишком мала для этого. Да и ковыряться в мине при свете зажигалки…

— Значит, так, я пойду еще мины принесу, — принял я решение. — Самим эту мину не трогать. Двое — на край оврага, чтобы принимать у меня мины.

И понеслось. Эта ночь прошла для меня настолько ужасно, что казалось — лучше бы меня тогда, на мосту, прибило. Всю ночь, пока небо не начало сереть, я ползал по полю, разыскивая мины, выкапывая их и оттаскивая к оврагу. Работа пошла чуть быстрее — я уже знал, что стоит искать, и, можно сказать, набил руку. Но нервное перенапряжение и общая физическая усталость, с каждым движением заливавшая в мои конечности грамм свинца, давали о себе знать. К рассвету руки уже дрожали настолько, что я еле удерживал штык-нож. Очень велик был соблазн отправить кого-то еще из бойцов ползать по полю, но я не решился. Это мне уже впиталось в костный мозг уважение ко всякой взрывоопасной дряни — начиная от страшилок об оторванных руках, прочитанных в Интернете, и заканчивая личным опытом в подрывном деле, приобретенным уже здесь. А старшина Трепов, который подорвался, казалось, давным-давно? Нет, пусть пока бойцы наберутся опыта…

Перед рассветом я еле дотащил девятую по счету мину до оврага. Посмотрел на небо — слава богу, больше ползти, по крайней мере сейчас, не надо. Даже если бы до рассвета оставались часы — не пополз бы. Хватит!

— Селиванов, остаешься за старшего. — Из горла вырвался какой-то хрип, и я сплюнул тягучую слюну. — Как рассветет…

Кто-то протянул мне флягу, и я, благодарно кивнув, освободил ее от содержимого сразу наполовину.

— …продолжаешь наблюдение за дорогой. Меня разбудите через три часа.

Как я скатился на дно оврага — уже не помню. Помню только, что, спускаясь, споткнулся и таки покатился. И сразу же, возможно еще не докатившись до дна, уснул. Только закрыл глаза…

— …Командир! — кто-то трясет меня за плечо. — Командир, проснись!

Ну, твою ж мать!..

— Иди на… — промямлил я, стараясь отстраниться от назойливой руки.

— Проснись, командир…

Не отстает, сволочь!

— Что? — наконец в голове щелкнуло, и я смог мыслить более четко. — Немцы?

— Ты просил разбудить тебя через три часа. — Мои заспанные глаза видят перед собой только размытую фигуру. — Селиванов приказал разбудить.

«А я приказал тебе идти на…» — чуть не вырвалось у меня, но я сдержался. Чем парень виноват? Сам же просил разбудить.

— Ладно, спасибо.

Зевая во весь рот, отправился к родничку и вымыл лицо, смыл грязь, так и оставшуюся после ночных ползаний. Пожрать бы… Что у нас там есть? Нашлось немного хлеба. Желудок, уже привыкший к таким нормам, даже не протестовал. Принял все — и не булькнул. Зато сон спал с меня окончательно.

— Селиванов, как дела?

Я подполз к лежащему у края обрыва Сереже.

— Все спокойно, командир, — доложил тот, черкая что-то в своей тетрадке. Молодец! С полученным заданием справляется.

Окинул взглядом минное поле, по которому ползал ночью. Главное, что меня интересует, — это не оставил ли я следов, которые будут слишком уж бросаться в глаза. Вроде ям не видно… В некоторых местах — там, где я, судя по всему, проползал, — трава примята, но не критично. Думаю, не заметят.

— Ты хоть спал?

Вместо ответа, Селиванов, не отрывая глаз от дороги, покачал головой.

— Передай кому-нибудь тетрадь и иди поспи. — Увидев, что Сережа собирается возразить, добавил: — Это приказ.

Селиванов кивнул. Вот чудик! Я бы на его месте только обрадовался, а он…

— Вот и хорошо. А я пойду посмотрю, что там с минами.

Девять длинных деревянных ящичков лежат рядком на земле, а возле них дежурит Шпажкин.

— Не трогали? — спросил я скорее для порядка.

— Нет, — ответил он, поднимаясь.

— Да сиди ты… — махнул рукой я, а потом изменил решение: — Нет, собираешь всех, кроме тех, кто дежурит, и идете в другой конец оврага. А я тут пока поработаю.

Смысла, конечно, в этом немного — учитывая длину оврага, если рванет, то… Ну, все же больше шансов остаться в живых, чем если бы все любопытной толпой собрались в кружок над минами.

Так, что здесь у нас? Я взял одну из мин и отнес ее чуть в сторону от остальных. Длинный, узкий «гробик» из окрашенных в зеленый цвет досок. В длину — больше полуметра и где-то… Я представил себе спичечный коробок, который, как известно, пять сантиметров длиной… Ну да, сантиметров пятнадцать. Так, это у нас верх. На крышке, действительно напоминающей крышку гроба, красуется черная надпись «ТМД-40». Ясно… Танковая мина чего-то там (деревянная?), образца 1940 года? Подергал крышку — прибито гвоздями. А с других сторон что? На двух противоположных сторонах прибиты деревянные квадратики. Соскреб с них землю. Просто деревянные квадратики… А крышка-то не перекрывает эти боковые стенки! А ну-ка! Потянул один из квадратиков вверх — есть! Чуть поддалось! Еще счистил землю, просунул в образовавшуюся щель кончик острия штык-ножа, повернул — стенка легко, если учитывать рычаг, скользнула по пазам вверх. Отложил ее в сторону. А что внутри? А там, сантиметрах в трех-четырех от паза, стенка какой-то коробочки, явно вставленной через это отверстие. Но это не главное. Я аж отшатнулся, когда увидел, что из отверстия посреди этой стенки торчит кусочек… Блин, как знал, что МУВ попадется! Мать его так и эдак!

Снова захотелось курить. Настолько сильно, что я даже подумал, не стрельнуть ли табачку у кого-то из бойцов. И плевать на то, что негоже командиру у бойцов табак просить… Нет, унюхает кто-нибудь проходящий мимо… Сделал несколько глубоких вдохов, глотнул воды, снова несколько вдохов…

Что я знаю о взрывателях МУВ? Напротив ударника должно быть два отверстия — для боевой и для предохранительной чеки. Есть. Как раз у самого края, торчащего из стенки кусочка, вроде какое-то отверстие… Дальше. Фактически это взрыватель натяжного действия. Для растяжек. Но хитрые советские инженеры превратили этот взрыватель в универсальный — просто поиграли с формой чеки, и, в зависимости от этой формы, взрыватель может работать как нажимной. Самое паскудное — любая чека там держится настолько слабо, что может выскользнуть даже от малейшего усилия! Кстати, а какое усилие «по паспорту» требуется? Ладно…

Я снова принялся изучать конструкцию мины. Так, а с другой стороны? Вторая стенка поддалась так же, как и первая. Е-мое! Еще один МУВ! Это уже, по-моему, перебор. Я понимаю инженеров — на какой конец мины ни наедешь, все равно взорвется. Но мне теперь иметь дело с двумя мувами! А если попытаться вставить предохранительную чеку? Подумав, я решил даже не пытаться. Во-первых, ничего подходящего — ни гвоздя, ни проволоки — под рукой нет (не совать же туда щепки!), а во-вторых, слишком ограниченное пространство внутри ящичка, чтобы я загорелся желанием работать там на ощупь. Вытащить коробочки со взрывателями? Не-е-е, на фиг!

А если зайти с другой стороны? Я снова попробовал, насколько прочно держится верхняя крышка. Так, посмотрим. Ничего выступающего на крышке, чтобы можно было сказать: «Нажимаем вот на эту пимпу, и взрыватель срабатывает», — нет. Значит, взрыватель срабатывает от того, что танк проламывает деревянную крышку. Возможно, там внутри есть какой-то рычажок, который извлекает чеку из взрывателя… А если снять эту крышку? Видно же, что конструкция — простая до примитивного. От этого она не менее опасна, но никаких предохранительных устройств там быть не должно. Я снова несколько раз глубоко вдохнул, снова попил воды, постарался унять дрожь в руках и принялся поддевать штык-ножом первый гвоздь.

На гвозди ушло около получаса. Не то что их было слишком много, но… И гвозди мелковаты, и инструмент не совсем подходящий, и руки трусятся, и пот глаза заливает. Зато в конце концов все гвозди оказались у меня в кармане. Теперь сама крышка — очень осторожно, стараясь заметить любое малейшее сопротивление, я приподнял ее и отложил в сторону. Так и есть — с двух концов ящика расположились две коробочки с небольшими рычажками, за которые были зацеплены поблескивающие чеки взрывателей. А между этими коробочками — семь завернутых в промасленную бумагу брикетов. «Тол. 400 грамм», — прочитал я надпись на одном из брикетов. Ну, хоть что-то хорошее. Не надо ничего выплавлять, высыпать… Все прямо в заводской обертке! Грузи себе в мешок и тащи домой. Кстати, а тола в общем сколько? Семь на четыре — два килограмма восемьсот граммов получается. Умножаем на девять — это я больше двадцати пяти килограммов тола за ночь натаскал! Хотя для серьезных дел — маловато.

Я аккуратно вытащил брикеты из деревянного ящика и положил на землю. Теперь разберемся со взрывателями. Не бросать же добро, в самом деле! Без крышки ведь они стали гораздо доступнее. А у меня теперь еще и гвозди есть, которые можно использовать как предохранительную чеку. Осторожно, гораздо осторожнее, чем до этого работал с миной, дотронулся гвоздем до отверстия предохранительной чеки. Прошел! Гвоздь прочно зафиксировал ударник. Загнуть бы его еще чем-нибудь для верности, да плоскогубцы — такая же мечта, как фонарик ночью. Вытащил коробочку, аккуратно отцепил боевую чеку от рычажка… Дзинь! Чека, выскользнув, упала на дно коробочки, и я замер, затаив дыхание. Только через несколько секунд понял, что, если бы взрыватель сработал, я бы уже остался как минимум без пальцев. Вот ведь пакость! Безжалостно круша деревянный механизм, вытащил взрыватель и чеку. О, как придумали! Чека похожа либо на букву «О» с небольшой прорезью, либо на почти замкнувшуюся букву «С». Это мы ее вставляем вот так, чтобы прорезь оказалась снизу, цепляем за рычажок… Когда рычажок тащит чеку вверх, то она выскальзывает и… Поставив на всякий случай боевую чеку на место, хорошо задвинув ее в отверстие при этом, я вывинтил из взрывателя запал. Все! Теперь не опасно. Но все же «предохранительный гвоздь» чуть загнул о рукоятку штык-ножа. Так же расправился и со вторым взрывателем.

— Шпажкин!

Боец подбежал и замер, глядя на раскуроченную мину.

— Возьми всех, кто свободен, и сюда.

Когда передо мной выстроились трое, не задействованных в наблюдении за местностью, я указал на целые мины:

— Вытаскиваете гвозди из крышек. Только осторожно — так, чтобы ни одна мина не шелохнулась и крышка ни на миллиметр не сдвинулась! Когда с первой миной покончите — позовете меня. Задача ясна? Выполнять!

Быстрый взгляд на небо сообщил, что до наступления темноты, когда мы сможем убраться отсюда, осталось еще часа полтора. Мы сидели, прислонившись к стенкам овражка, на дне которого лежали аккуратно сложенные вещмешки с двадцатью пятью килограммами тола и груда раскуроченных деревянных коробок, из которых мы этот тол извлекли. Бойцы сидели с откровенно скучающим видом. Шпажкин — тот вообще спал, уютно устроившись под сенью нависающих ветвей куста. Кое-кто, поглядывая на него, явно раздумывал, а не последовать ли хорошему примеру. Учитывая, что всю ночь придется шагать по полям-лесам, часик сна был бы совсем не лишним.

— Сережа, разбуди его. — Я кивнул на Шпажкина, отметив несколько удивленных взглядов. Даже Селиванов удивился, с какой стати я решил разбудить бойца, хотя до темноты еще далеко. Однако мою просьбу выполнил.

Семь пар глаз, одна из которых продолжала сонно моргать, выжидающе уставились на меня. Я откашлялся, все еще раздумывая, как сформулировать то, что хочу сказать.

— В общем, ситуация такая, бойцы… — Рассказ о разговоре с Кожешихой не занял много времени. Окончив описывать наш диалог, я чуть помолчал. Судя по реакции, а точнее — слабой реакции моих бойцов, потребуются дополнительные объяснения. Правда, вопросов пока никто не задавал. Все терпеливо ждали, что я скажу дальше.

— Айнзацкоманда — это специальное подразделение немцев, задачей которого являются массовые казни. Причем не просто казни, а акции устрашения. То, что немцы собираются отправить карателей в Сенное, означает, что все жители села уже приговорены.

— То есть как? — спросил Симонов. — Все?

— Все, — кивнул я в ответ. — И старики, и женщины, и дети. Немцы хотят наказать жителей села за то, что мы убили в их селе эсэсовцев.

— Но при чем здесь они? — Один из бойцов подался вперед. Говорил он горячо, а в словах его сквозило неверие. — Это же вы, командир, на фашистов напали! Людей-то за что?

— Во-первых, потому, что все случилось в Сенном. Во-вторых, для того, чтобы запугать местных так, чтобы они боялись хоть как-то помогать партизанам. В-третьих… — Я внимательно посмотрел в глаза каждому. — Вы до сих пор не поняли? Для них мы — не люди. Все мы, славяне. Или это первое уничтоженное село, о котором вы слышите? — Селиванов, Шпажкин и Денисенко покачали головой. — Для немцев мы — унтерменши. Недолюди. Им вдалбливают в головы, что убить еврея, русского, украинца и любого другого, кроме немца, — ничуть не большее преступление, чем убить собаку. Понимаете?

Не понимают. Сорок первый год — еще не понимают. Еще не так далеко ушла на восток линия фронта, не развернулись здесь в полную силу карательные отряды, не установился жесточайший оккупационный режим, перемалывающий человеческие жизни в промышленных масштабах. Кто-то просто молчит, кто-то недоверчиво качает головой… Селиванов вон уставился в землю и о чем-то напряженно размышляет…

— Что делать будем? — тихо спросил я. Молчание в ответ… — Надо спасать людей.

Больше всего у меня было опасений насчет Селиванова. Он ведь всегда отличался излишним рвением в исполнении приказов. Приказ есть приказ, и точка! А нам ведь что приказали? Разжиться взрывчаткой и вернуться обратно. И пусть я его командир, но Митрофаныч — командир отряда, и его приказы имеют больший вес.

— Надо. — От удивления я чуть не подпрыгнул. Уже ведь готовился спорить, доказывать… А Селиванов просто поднял взгляд от земли и твердо продолжил: — Засаду надо будет устроить. Если только мы не опоздали.

Похоже, я недооценил Селиванова. Не такой уж он тупой солдафон и не настолько зомбирован идейным воспитанием. По крайней мере, когда речь зашла о спасении человеческих жизней — их цена перевесила приказы. А взгляд его… Злой, не предвещающий немцам ничего хорошего… Почему-то в голову пришла мысль, что с гранатами под танки бросались именно такие, как Сергей. И в данных обстоятельствах я не видел в таком поступке ничего странного, хотя в своем времени они мне часто казались глупостью. Как там семь десятков лет спустя будут говорить умники? «Задача солдата не умереть за Родину, а выжить и продолжать выполнять задание»? Вот пусть немцы так и поступают. А мы… Иногда бывает так, что пойти даже на смертельный риск, пожертвовать собой важнее, чем сохранить себя для выполнения будущих приказов. Иногда приходится ложиться грудью на амбразуру, ломая одним «глупым», как потом будут кричать некоторые, поступком весь ход сражения. В самом деле, стоят ли эти двадцать пять килограммов взрывчатки жизни всех жителей Сенного, даже если там осталось всего лишь с десяток-полтора стариков? Пафосно? Да! Но если засада провалится, я надеялся, что мы сможем достаточно потрепать немцев, чтобы они повернули назад. Даже на время отсрочив приход в Сенное карателей, мы дадим шанс его жителям уйти в лес. А там — как бог даст.

— Не опоздали. Сенное совсем рядом. Если бы… Мы бы услышали стрельбу, увидели бы дым…

Конечно, жителей села могли просто перевешать. Хотя этот вариант неправдоподобен. Строить виселицы для всех жителей села, вешать их… Не будут сволочи так напрягаться! Скорее перестреляют или загонят в какой-нибудь сарай и подожгут.

— Нас всего восемь человек, — подал голос Шпажкин. — Ни одного пулемета… — Он покачал головой. — И гранат нет. Как мы немцев разобьем? Но если прикажете, командир…

— У нас достаточно взрывчатки. — Я изложил выводы, к которым пришел, когда мы шли к этому полю. — Если будет одна машина — подорвем ее, и дело с концом, — подытожил я. — Если две, то вторую придется расстреливать. Может быть, еще заложу фугас на обочине, — я заколебался, — но он может оказаться бесполезен, если не угадаю расстояние между машинами.

До Сенного мы добежали буквально за полтора-два часа. Пять или шесть километров по полю — не такое уж большое расстояние, даже если учесть, что бежали в темноте. Конечно, если бы мы не были нагружены, то справились бы быстрее, но и так неплохо.

Засаду решили устроить примерно в трехстах метрах от села. Место оказалось на удивление удобным, несмотря на то что ближайшие деревья были в двухстах метрах. Дорога здесь проходила через глубокую ложбину меж двумя холмами — полого спускалась с длинного, протянувшегося с запада на восток холма и, пройдя метров тридцать через низину, круто карабкалась на следующий холм. Если устроить позиции на его склоне да обстрелять противника, когда он будет находиться в низине… Мое настроение существенно улучшилось. Если все сделать правильно, то наша засада будет очень походить на тир. Единственное, что настораживало, — близость села в нашем тылу.

— Шпажкин! — Громкий шепот прозвучал в ночной тишине так резко, что я, испугавшись собственного голоса, невольно оглянулся на Сенное за своей спиной. Денис быстро подбежал ко мне. — Бери двоих и дуй в Сенное.

Я подробно объяснил, как найти хату Кожешихи. Надо выяснить у бабушки, есть ли в Сенном полицаи. Если таковые найдутся, то задача посланной группы — сделать, только без шума, так, чтобы они не вышли на нас с тыла. Мало будет приятного, если, когда мы прижмем немцев, полицаи в свою очередь прижмут нас. И в любом случае ребята должны были позаботиться о том, чтобы жители села спрятались в лесу.

— Сделаем, командир, — прошептал Шпажкин и через пару минут с двумя бойцами исчез среди ночных теней.

— Симонов! — На этот раз я не дергался, хотя все равно казалось, что говорю слишком громко.

Когда боец подбежал, я уже копался в мешках с взрывчаткой. Мы захватили с собой два деревянных корпуса от мин, предварительно снова укомплектовав их брикетами с толом. Зачем придумывать и делать новые корпуса для зарядов, если прямо под ногами валяются уже готовые? Так, в одной мине два килограмма восемьсот граммов тола. Я немного задумался. Мины противогусеничные, то есть их мощности хватит только на то, чтобы сбить гусеницу с неудачливого танка, остановить его. Грузовик, конечно, не танк, но… Хватит ли такого количества взрывчатки, чтобы его уничтожить? Поколебавшись, добавил еще пять брикетов — получается, почти пять килограммов. Должно хватить.

— Возьми кого-нибудь, и спрячьте остальную взрывчатку в лесу.

Вполне возможно, что придется уходить быстро. Не бежать же с грузом! Если все пройдет гладко, то мы заберем мешки при отходе. Если нет, то к тайнику потом всегда можно вернуться.

Теперь мы остались вчетвером. Маловато, конечно, но, думаю, Симонов обернется быстро. Первую мину я решил заложить на самом гребне холма. Это сейчас, ночью, практически ничего не видно. А ведь немцы поедут днем. Мы все равно не сможем так поставить мину, чтобы не осталось никаких следов. Это же не лес, где можно накидать сверху листьев и прочего мусора, да так, что никто и не заподозрит ничего. Здесь обычная, разбитая тележными колесами и глубокими промоинами, образовавшимися от потоков дождевой воды, стекающих с холма, грунтовка. Ни кустов по обочинам, ни деревьев… Место, где будет заложена мина, не скрыть. Но если расположить мину на верхушке холма, чуть-чуть за той границей, за которой машина выравнивается после подъема, то издалека это место не будет просматриваться из-за гребня, а вблизи его закроет задравшийся на подъеме капот грузовика. Правда, если впереди будет ехать мотоцикл… Все же стоит попробовать хоть как-то замаскировать.

Около часа возились с утрамбованной ногами, копытами и колесами землей дороги — копать такую удовольствие не из приятных. Будто в камень вгрызаешься. Копали неглубоко, но довольно много времени потратили на то, чтобы, по моей идее, сохранить целым верхний слой почвы, который потом, как дерн в лесу, положить сверху для маскировки, но из этого ничего не получилось — сухая земля крошилась и рассыпалась, едва ее брали в руки. Единственное, что радовало, — если немцы не поедут по обочине, то машина обязательно наедет на мину. Глубокая промоина сильно сужала дорогу, оставляя место, лишь чтобы проехать. Кроме того, мина оказалась практически впритык к обочине.

Примерно в это же время вернулся Симонов. Выслушав его доклад о том, что лишняя взрывчатка надежно спрятана, и на всякий случай расспросив, как найти тайник, я отправил Алексея с двумя бойцами копать ячейки. Не лежать же нам, в самом деле, на ровном поле, поджидая врага. А неглубокие окопчики для стрельбы лежа, да еще и замаскированные кустами — после выполнения земляных работ бойцы должны были снова отправиться в лес и притащить оттуда несколько срубленных кустов, — дают шанс остаться незамеченными. Правда, местные могут удивиться, откуда в поле за ночь появились кусты, но Шпажкин с ребятами должны позаботиться о тех, кто мог бы обратить на это внимание немцев.

В выкопанную яму были уложены пять брикетов тола, а сверху на них примостилась мина. Теперь пришло время поставить ее на взвод. Я посмотрел на небо — глухая ночь, но чувствовал, что рассвет близко. Вот-вот горизонт на востоке начнет светлеть. Руки стали подрагивать. Снаряжать МУВ в темноте? О таком даже думать не хотелось, но других вариантов ведь не было. Ставим на место запал. Осторожно снаряжаем мину взрывателем…

К гвоздю, бывшему во взрывателе вместо предохранительной чеки — боевая чека из-за своей формы не подходила для моего замысла, — была привязана веревка. Еще когда бойцы разбирали мины возле Коросятина, я тщательно обдумал, каким образом привести заряд в действие. Нажимной способ я отбросил сразу. Во-первых, прикапывать снаряженный МУВ, который может сработать в любой момент из-за лишнего кома земли, упавшего на крышку мины, слишком опасно. Во-вторых, если немцы все же отправят вперед мотоцикл, то он и приведет в действие мину, а нам придется разбираться с теми, которые будут ехать в грузовике.

Наконец-то все готово. Ждать. Больше всего на свете я ненавижу ждать! Лежу в своем окопчике. В паре метров слева — Селиванов. Справа — Симонов. Поглаживая видавший виды трофейный «маузер», с грустью вспоминаю СВТ, спасшую мне жизнь в этом самом Сенном, но для меня утерянную. Пять патронов в магазине… Передергивать затвор перед каждым выстрелом… Чтобы лишний раз не расстраиваться, я даже не стал думать о МП-40.

Солнце поднялось над горизонтом и неспешно продолжило свой путь, который, доживем мы до того или нет, закончится на закате. В лесу запели птицы. Завела свою песнь армия насекомых, скрывавшаяся в траве. Тишина и благодать… Если бы еще не предстоящий бой… Я то и дело поглядывал то на село, то на дорогу, по которой должны приехать каратели. Ни там, ни там не заметно никакого движения. Ушли ли жители Сенного? Надеюсь, Шпажкин смог их убедить. То, что со стороны села мы не услышали никаких выстрелов, обнадеживало. Возможно, полицаев там не было, и никто не помешал Шпажкину в выполнении его задачи.

Они появились ближе к полудню.

— Командир! — окликнул меня Шпажкин.

— Вижу! — Я всматривался в клубы пыли, показавшиеся на горизонте.

Значит, не ошибся! Немцы действительно поехали по этой дороге. Остается надеяться, что я не устроил ловушку, в которую попадусь сам, что я не привел себя и ребят к гибели. Карабин вдруг стал скользким. Я вытер враз вспотевшие ладони. Взгляд не отрывался от растущего облака, предвещавшего скорое начало грозы. Вскоре среди клубов пыли стала видна точка. Спустя пару минут уже возможно было ее разглядеть — мотоцикл. Хорошо, что я слегка подправил взрыватель! За мотоциклом, метрах в четырехстах, следовали два грузовика. Работа предстоит нелегкая.

Я даже затаил дыхание, когда разведка немцев, стрекоча мотором, пронеслась мимо. Пусть за шумом мотора никто и не услышал бы, но я ничего не мог с собой поделать. Вжимаясь лицом в землю и надеясь, что наша маскировка сработает как надо, я слушал, как звук мотора удаляется. Выглянуть из своей норы я сумел, только когда мотоцикл, по моим прикидкам, уже достиг села. Как там Шпажкин? Ох, не подвел бы! Последнее, что нам надо, — чтобы в спину ударил пулемет, ствол которого, как я заметил, смотрел в небо из коляски.

— Ждем! — прошептал я. Себе или ребятам? Машины все приближались. — Ждем!

Грузовики, идущие на расстоянии около двадцати метров один от другого, начали спускаться с холма. Неспешно так… немцы и не подозревают, что им здесь приготовлен теплый прием. Слава богу, их разведчики то ли не заметили, то ли не придали значения пятну на дороге, под которым скрывается наш фугас. Первый грузовик, взревев мотором, принялся взбираться на холм, на гребне которого мы лежали.

— Ждем! — шепчу я.

Ребята затаились за своими кустами, как мыши, когда в амбар заглянул кот. Соленая капля пота попала в глаз, и я отчаянно заморгал — поднять руку, чтобы вытереть лоб, не рискнул. Грузовик преодолел уже половину подъема. Рука, сжимавшая веревку, подрагивала от напряжения. Только бы все сработало!

— Ждем…

Перевалив за гребень, грузовик, волоча за собой пыльный шлейф, победоносно взрыкнул. Вот тень его накрыла мину. Капот… Еще несколько оборотов колес… Я резко дернул веревку, когда, по моим подсчетам, фугас оказался прямо под кузовом авто. Яркий, несмотря на солнечный свет, огненный шар расцвел под грузовиком. По ушам ударил грохот взрыва.

— Огонь! — заорал я, вскидывая карабин. — Селиванов, поглядывай за другим!

Грузовик, подпрыгнувший от взрыва, съехал в глубокую промоину и накренился, удобно обратившись к нам тентом. Я посылал в серую, пропыленную ткань пулю за пулей. Выстрел! Передернуть затвор! Выстрел… Клац! Я недоуменно уставился на оружие. Открыл затвор — пусто. Рука сама схватила одну из загодя разложенных на земле обойм. С треском патроны погрузились в магазин. Звякнул, закрываясь, затвор. Выстрел…

— Командир, немцы! — Я глянул на Селиванова.

Боец ожесточенно стреляет куда-то в сторону… Ах да! Я совсем забыл о втором грузовике! Мимо просвистела пуля, заставив меня вжаться в землю. Чуть повернувшись в своем окопчике, я перенес огонь на новую угрозу. Вторая машина остановилась посреди склона. Ее пассажиры — около десятка фигурок в фельдграу — рассыпались и залегли, отстреливаясь. В прицел попал высунувшийся из травы шлем. Бах! Пуля с визгом рикошетит и улетает неведомо куда. Шлем исчез. Пусть я попал вскользь, но надеюсь, что контузия гаду обеспечена! Передернуть затвор. Выстрел…

Нас прижало хорошо. Повезло хоть, что взрывом да последующим обстрелом немцы, ехавшие в подорвавшемся грузовике, похоже, были уничтожены либо контужены так, что продолжать бой были не в состоянии. Зато те, которые успели рассыпаться по склону, залегли так, что выковырять их из укрытий стало практически невозможно. Соотношение сил совсем не в нашу пользу. А ведь время шло. Патроны у нас не бесконечные, да еще и вскоре к немцам может подойти подкрепление — стрельба, что мы устроили, слышна, должно быть, на всю округу. И ведь не отойти! Только побежишь — немцы тут же на спину бросятся.

— Что будем делать, командир? — Симонов уже не палит, едва успевая передергивать затвор. Боец аккуратно целится, хотя, судя по плотности огня, направленного против нас, пули все равно идут мимо. — Скоро патроны закончатся.

— Беречь патроны! — крикнул я. Остается надеяться, что эти бусурмане, засевшие внизу, не поймут моих слов.

Не отвлекаясь больше, я вожу стволом карабина из стороны в сторону, выцеливая очередного противника. Передо мной лежат лишь две обоймы — всего десять патронов. С горечью я бросил взгляд на пустые планки, щедро рассыпанные по земле… А если пошарить в грузовике, который мы взорвали? Может, разжиться оружием и патронами у немцев? Я принялся обдумывать эту идею, размышляя, как бы провернуть это, не попав под огонь.

— Командир…

— Шпажкин, ты где должен быть? — Боец, отправленный следить за тылом, резво ползет прямо ко мне.

— Отходите, командир! — Он залег у моей ячейки и чуть высунулся, пытаясь рассмотреть происходящее внизу. Тут же пулей срезало ветку над его головой.

— Ты что! — Я прижал Шпажкина к земле. — Что в Сенном?

— В порядке все. — Боец принялся отплевываться от набившегося в рот мусора. — Мы… мотоциклистов уничтожили. Ребята сняли с мотоцикла пулемет. — Он махнул в сторону села. — Вон там, у сарая, залегли. Они прикроют. Успеете до деревьев добежать.

Я задумался. Предложение мне не очень нравится, ведь придется пробежать две сотни метров по открытому пространству. Не успеем мы проделать и половину пути, как немцы перевалят через гребень. Пусть у нас есть пулемет, но ведь они могут залечь у самого гребня — фиг их достанешь там!

— Что с жителями? — спросил я, скорее чтобы потянуть время.

— Почти все ушли.

— Почти?

— Несколько человек остались, — пояснил Денис. — Старики. Отказались уходить. Не силой же их тащить.

Я выстрелил в неосторожно высунувшегося немца. Вроде попал — ганс вскинулся и исчез в зарослях травы.

— Надо было силой. После этого, — я кивнул в сторону немцев, — они озвереют.

— Что уж теперь… — пробормотал Шпажкин. — Нам уходить надо!

— Селиванов, Симонов! — крикнул я. — Что с патронами?

— Паршиво с патронами, командир! — откликнулся Селиванов.

— Денис, а у тебя?

— Патронов тридцать.

— Значит, ты пока остаешься. Прикроешь, пока мы будем отходить. С тобой остается Денисенко. Не давайте немцам высунуться. Патронов не жалейте. Я крикну, когда можно отходить будет. — Дождавшись согласного кивка, я крикнул: — Отходим! Денисенко, остаешься со Шпажкиным! Отходить будете по сигналу!

Мы начали отползать в направлении Сенного. Сзади защелкали винтовки бойцов, прикрывающих наш отход. Ох, надеюсь, не получится с ребятами как в прошлый раз! Как с Филиппом и Семеном… Удалившись от гребня примерно на десяток метров, я поднялся и, пригибаясь, побежал к селу. Вот уже всего сотня метров до ближайшего забора. Пятьдесят метров… Сзади ухнул взрыв. Что?!! Я обернулся. Неужели парней забросали гранатами? Немцы подобрались так близко? Нет! От сердца отлегло — никаких следов взрыва на гребне не видно. Взгляд зацепился за движение — Селиванов махнул рукой. Новый взрыв. Откуда у него гранаты? Хотя можно только порадоваться.

— Стой! — крикнул я. — Прикрываем наших!

Бойцы, бегущие рядом, тут же попадали.

— Отходите! — изо всех сил заорал я. — Отходите!

Сквозь стебли травы я увидел, как отползает Шпажкин.

Выстрелив еще пару раз, за ним последовал Денисенко.

— Быстрее!

Ребята уже бегут что есть духу. Сзади застрекотал пулемет. Я обернулся — мерцающее пламя, посылающее очереди в сторону немцев, трепещет в чердачном окошке ближайшей хаты. Из-за края холма показалась маленькая фигурка и, взмахнув руками, снова исчезла. Припав к прицелу, я принялся искать и себе цель. Минута — и снова вокруг засвистели пули. Гораздо реже, чем раньше, но, как по мне, и одной много. Какое-то движение… Я выстрелил. Попал или нет? Краем глаза заметил, как упал Денис. Неужели в него попали? Чуть приподнявшись, увидел, что Шпажкин резво ползет к нам. Жив!

Отстреливаясь, мы скрылись за углом дома. Теперь можно не скрываться. Мы понеслись к лесу. Пулемет умолк. Спустя несколько минут нас догнали запыхавшиеся бойцы, прикрывавшие с чердака. Один из них, тащивший тяжелый МГ-34, похоже, едва держался на ногах. Чуть притормозив, я схватил его за локоть и буквально поволок за собой. К лесу.

— Шо ж ты себе позволяешь, сучий сын! — По мере того как я рассказывал Митрофанычу о нашей выходке у Сенного, командир становился все мрачнее. А когда мой отчет был закончен, глаза его сверкнули так, как я еще не видел у старика. Похоже, его депрессию будто рукой сняло! — Да хто ж тебе позволил… — Митрофаныч привстал с бревна, выпрямился во весь рост, и я увидел перед собой не доброго дедушку, а фельдфебеля царской армии, от которого вполне можно схлопотать в рыло. — За такое самоуправство…

— Командир. — Я тоже поднялся. Назвать его сейчас просто Митрофанычем у меня язык не повернулся. — Так надо было. Те немцы…

— Да кому оно надо-то было?!! — Митрофаныч сплюнул. — Ты понимаешь, шо по дурости своей мог оставить отряд без единственного понимающего минера? Вам какую задачу поставили?

— Они ехали, чтобы уничтожить село, — упрямо настаивал я. — Понимаешь, командир? Чтобы перебить всех, кого там найдут! — Постепенно и мой голос начал срываться на крик. Краем глаза я заметил, что вокруг собирается небольшая толпа. — Женщин, детей, стариков! Мне их для виселицы оставить надо было?

— Ты не ори. — Командир резко снизил тон. — С чего ты вообще взял-то, шо те германцы собирались село сжечь?

— Потому что это — основная задача айнзацгруппы, — ответил я. — Это каратели. Уничтожив село, они пытаются запугать и нас, и местных жителей, лишить нас их поддержки. — Митрофаныч снова уселся, и я последовал его примеру. — У нас в отряде много местных. Как они будут воевать, зная, что их семьи, которые остались в селах, будут уничтожены? Как другие, кто еще не присоединился к нам, решаться оставить своих близких?

— Раньше германец так не лютовал, — задумчиво произнес Митрофаныч.

— То была другая война. — Я решил, что командир говорит о Первой мировой, но тот покачал головой:

— Я не о том. Было, жгли села… У Комова в отряде, помнишь? Но…

— Митрофаныч, немцы действуют следующим образом. — Я решил разъяснить ему все то, о чем читал в своем времени. Лучше будет, если командир поймет, что происходит на самом деле. — Впереди идут части вермахта. Обычные солдаты. Они не трогают местное население и двигаются за фронтом. А за ними приходят эсэсовцы и прочая нечисть. Вот они уже… Они не считают нас за людей. Мы — низшая раса. Поэтому каратели не жалеют ни стариков, ни младенцев. Они жгут, вешают, морят голодом…

— Что-то я не пойму, — вмешался сидевший рядом Селиванов. До сих пор он отмалчивался. — Ты хочешь сказать, что есть хорошие фашисты и плохие? Они же…

Я вздохнул. Надо быть осторожнее. Не забывать, в каком времени я нахожусь. Глядя в горящие глаза товарища, с которым только что был в бою, я еще раз постарался вбить себе в голову, что нельзя расслабляться и надо постоянно следить за языком.

— Я хочу сказать, что в частях вермахта служат обычные солдаты. Обычные люди, которых мобилизовали в армию. Есть и там подонки, как и везде. Но в основном они сидят в окопах и воюют не с мирными жителями, а с бойцами Красной армии. И с нами. И мы должны убивать их, как врагов, потому что они пришли на нашу землю. Но речь не о них, а о тех, кто приходит после них. Это — нелюди. И их надо убивать, как бешеных собак.

— Но… — Селиванов, казалось, вознамерился спорить, однако вмешался Митрофаныч.

— Видел я такое, — кивнул он. — В Гражданскую ведь тоже всякое бывало…

— Да, — неожиданно согласился с ним Селиванов, — беляки тогда зверствовали…

— Зверствовали… — Митрофаныч откашлялся. — И беляки тоже… — Старик посмотрел на меня, и во взгляде его уже не горел огонь. — Вот шо, Алексий. Ежели все обстояло так, как ты говоришь, то правильно поступил. И молодец, шо ребята все живы-здоровы вернулись. Но… — он помолчал, — больше ты ходить в такие вылазки не будешь.

— Командир! — запротестовал я.

— Ша! — Вновь во взгляде Митрофаныча промелькнул характер фельдфебеля. — Кому германцев стрелять, у нас предостаточно. А вот взрывать их… Да и помогать мне со всем этим хозяйством, — он обвел рукой лагерь, — тож надо. Старый я уже. Не управлюсь один.

После этого для меня потянулась вереница дней, наполненная текущими хлопотами. Скучно не было. Я превратился одновременно и в администратора, и в завхоза, и в политработника… Бойцы шли ко мне по самым разным вопросам. В лазарете заканчиваются лекарства и перевязочные материалы — к Найденову. Запасы зерна на исходе — к Найденову. В чью-то светлую голову пришла мысли организовать в отряде самодеятельность — к Найденову. Двое ребят подрались из-за женщины, занятой в отряде по кухонным делам, — даже это к Найденову! Пусть Митрофаныч начал потихоньку оживать, но бойцы почему-то шли именно ко мне. По любому поводу! Конечно, не все вопросы я решал сам. Чаще приходивших ко мне по разным делам партизан перенаправлял к кому-то другому. Самодеятельность? Пусть этим Селиванов занимается! Он идейный — ему и карты в руки. Хотя и я подсказал ему парочку интересных вещей, полезных для поднятия боевого духа в отряде. С лекарствами мы, к сожалению, ничего поделать не могли. Наш запас медикаментов пополнялся только тем, что мог выделить нам Максим Сигизмундович. А у него самого были крохи. За неимением лучшего пришлось расспросить бойцов, не разбирается ли кто в лекарственных растениях и прочей лесной медицине, а также узнать у местных жителей, нет ли поблизости каких бабок-знахарок, сведущих в этом деле. Таких, несмотря на все усилия советской власти, последние пару лет активно искоренявшей всякое мракобесие, нашлось поблизости аж четыре, а согласилась прийти в наш отряд только одна. И, несмотря на все эти дела, я продолжал передавать бойцам свой небольшой опыт в подрывном деле.

Очень быстро мне все это надоело. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне очень не хватает боевых выходов. Что со мной случилось? Я, обычный человек, выросший в спокойное, мирное время, когда весь ужас этой войны уже стал потихоньку забываться, волею судьбы оказавшийся в этом нелегком времени, заскучал по свисту пуль вокруг? Это заставило меня серьезно задуматься. Как-то уже слишком незаметно для себя самого я изменился. Что заставляет меня с завистью смотреть вслед уходящим на боевое задание группам? Пусть они идут всего лишь разведать обстановку в ближайших селах, запастись припасами или устроить засаду на потерявших осторожность немцев или полицаев. Но ведь есть шанс не вернуться и с такого мелкого задания! Я вспоминал все случившееся со мной за последнее время. Шок от осознания того, что каким-то образом оказался на семьдесят лет назад, от первых убитых немцев и встречи с Олей, первых встреченных здесь советских бойцов, чуть не пустивших меня в расход, партизанский отряд Зыклова, разгромленный немцами, отряд Трепанова… Смерть и ранения людей, которых я знал, с которыми успел подружиться… Да и сам я за не такое уж продолжительное время был ранен, контужен… Лежал с мокрыми штанами, слушая, как свистят вокруг пули, рвутся гранаты и мины, гадая, умру ли я в следующую секунду, или судьба любезно предоставит мне еще пару минут жизни… И после всего этого мне не нравится относительно спокойная жизнь в лагере? Пусть здесь я загружен текущими делами, но ведь шансы поймать пулю посреди партизанского лагеря минимальны!

До сути я так и не докопался. Честно сказать, вскоре научился отбрасывать все мысли о переменах, произошедших во мне, едва замечал, как они начинают подкрадываться. Для себя я принял как версию, что, возможно, мое желание снова подвергнуть себя опасности сродни желанию парашютиста в очередной раз испытать опасность прыжка. «Адреналиновая наркомания», или как это называют всякие ученые люди в моем времени? Как там было в фильме «Свой среди чужих»? «Зарыли! Закопали славного бойца-кавалериста! Вот она — моя бумажная могила!» Пусть «могила» моя и не была бумажной, но я действительно почувствовал себя как в могиле!

— Никуда я тебя не пущу, Алексий! Дел по горло! — примерно так, с вариациями, отвечал мне Митрофаныч на все просьбы послать хоть на какое-то боевое задание.

Командир ничего не хотел слушать. То он отвечал спокойно, то грозно рычал, угрожая арестом, если буду и дальше надоедать, то пытался игнорировать мои просьбы. Но надоедать старику я не перестал. Каждый день, когда мы обсуждали любой вопрос, я просил поручить мне хоть что-нибудь стоящее. Митрофаныч не повелся, даже когда я намекнул, что неплохо было бы раздобыть еще взрывчатки. Иногда дело доходило и до ссоры, но командир быстро остывал. А я… Я становился все более подавленным.

А потом наконец-то вернулся из Антополя Генрих. Эта новость застала меня в очереди за обедом.

— Говорят, разведка з Антополя вернулась, — поделился стоящий за мной боец.

— И где они сейчас? — повернулся я к нему.

— У командира. Де ж им еще быть?

Пришлось пообещать желудку, что я обязательно его накормлю, но попозже. Покинув очередь, я побежал к Митрофанычу.

— Генрих, а мы тебя уже заждались! — весело воскликнул я, подходя к вернувшемуся разведчику.

— Я тебя как раз искать собрался! — поприветствовал меня Митрофаныч.

— Здравствуй, командир! — Генрих поднялся и обнял меня.

— Удачно сходили? — спросил я, когда мы расселись по местам.

Разведка действительно прошла успешно. Несколько дней бойцы наблюдали за селом, проверяя информацию, действительно ли именно здесь находится перевалочный пункт всего награбленного в окрестностях. И эти сведения подтвердились.

— За три дня мы насчитали десятка два возов, въехавших в село и выехавших потом пустыми, — рассказывал Генрих. — Ехали как поодиночке, так и группами до трех возов. В основном направлялись от Гощи по шоссе, но много приехало и по грунтовкам от Подлесков, Глинок…

— Это откуда? — перебил я. — Мы же не местные…

— С юга, — уточнил Генрих. — Получается так: все, что шло с востока, везли по шоссе, с юга — по грунтовкам. Несколько возов даже прошло с запада — наверное, из сел западнее Антополя. При возах были полицаи — два-три человека. А из Антополя потом все машинами вывозят в Ровно.

— И де они все то добро держат? — спросил Митрофаныч.

Вместо ответа, Генрих расчистил ногой небольшой участок земли и принялся чертить на нем палочкой план деревни.

— Деревня вытянулась вдоль шоссе, — пояснял он по ходу дела. — По обеим сторонам. Здесь, в двух километрах на восток, мельница. Севернее шоссе десять домов, южнее — девять. Чуть севернее, метрах в ста от села, еще три дома. Здесь на юг уходит большая грунтовка…

Мы внимательно следили за проявляющимися на черном холсте земли очертаниями Антополя. Вот вытянулась кишка шоссе, выстроились вдоль нее квадратики домов…

— …А вот здесь почта была. — Палочка ткнулась в один из квадратиков и перепрыгнула на соседний, размером больше первого. — Тут что-то вроде большого сарая. Сюда они весь скарб и свозят.

Не очень-то приятная картина вырисовывается… Почта и склад находятся по южной стороне шоссе. Это значит, что, чтобы добраться до них, придется перебегать на другую сторону. И еще раз — когда будем отходить. Положительным же моментом оказалось то, что Антополь окружен пусть небольшим и редким, но хоть каким-то лесным массивом.

— А шо с охраной? — спросил Митрофаныч.

— В самом селе с десяток полицаев и проходящие немецкие части. Днем по шоссе войска проходят, а ночью там кто-то всегда на ночлег останавливается. Еще здесь и вот здесь… — Генрих указал на участки шоссе по обеим сторонам села, — стоят небольшие посты. Человека по три-четыре.

— Не слишком ли серьезно они охраняют Антополь? — Я задумчиво смотрел на план этого небольшого села. — Охрана внутри села, проезжающие части, посты на шоссе…

— Те посты проверяют документы груженых телег и машин со скарбом, которые не в колоннах идут. — Генрих усмехнулся. — Наверное, боятся, что склад растащат.

— То есть въезжающих в село они не проверяют? — сразу заинтересовался я.

— Не проверяют, — подтвердил Генрих. — Зато если какая груженая телега на восток идет — проверяют тщательно. А если в сторону Ровно — бумаги посмотрят, и все.

— Ясно… — протянул я. — Ну что, давайте думать?

Скрип тележных колес убаюкивает. Нагоняет сон — просто жуть. И даже мелкий, противный дождь не особо бодрит. Но одна мысль вертится в голове: «Наконец-то мне поручили настоящее дело!» Как надоели хлопоты в лагере!

Мы решили не изобретать велосипед и снова использовать старый трюк. Обсуждения плана акции в Антополе длилось долго и бурно. Спорили до хрипоты, всматривались до рези в глазах в план села… Но в итоге пришли к выводу, что единственный вариант, который может сработать, — это скрытно подбросить на интересующий нас склад «подарочек». Идея прямого нападения отпала практически сразу. Десяток полицаев, конечно, не помеха, но то, что село находится прямо на шоссе с довольно оживленным движением частей противника, делает задачу… не то что совсем уж невыполнимой, но слишком велика вероятность разных неприятных сюрпризов. Например, что, если как раз в тот момент, когда мы вступим в бой с гарнизоном и частями, остановившимися в Антополе на ночлег, к селу подъедет проходящая колонна немцев? Да и на ночлег там может остановиться какая-нибудь серьезная часть противника. В общем, мы решили, что шансы на успех при таком раскладе слишком малы, чтобы рассматривать вариант с нападением на Антополь серьезно. Значит, нам надо действовать скрытно — как-то подбросить взрывчатку на склад и подорвать ее. Снова вспыхнули бурные споры о том, как провернуть это дело. Что только не предлагали — даже проделать дыру в задней стене склада, через которую заложить заряд! По-моему, не предлагали только подкоп и подкуп охраны, хотя последнее — неплохой вариант, будь у нас достаточное количество рейхсмарок. В конце концов остановились на несколько наглом, в чем-то уже повторяющемся, но единственном плане, который сможет сработать.

Митрофаныч долго не поддавался моим уговорам поручить это дело мне. И так вертел, и эдак, но я все же сумел уговорить его! Ведь кто лучше меня сможет устроить диверсию на немецком складе? Не Селиванов же! Тем более что сойти за местного, сотрудничающего с немцами, он, в котором даже слепой увидит стопроцентного русского парня, никак не сможет. Пришлось уговаривать командира целых два дня, пока удалось убедить его в моей правоте. Скрепя сердце Митрофаныч был вынужден согласиться с моими доводами. И теперь, радуясь этому, я удобно полулежу на мешках, загруженных в телегу. Радуюсь и одновременно чувствую мандраж.

— Пру-у-у-у! — Ян съехал на обочину узкой проселочной дороги и натянул поводья. — Немцы!

Навстречу нам со стрекотом несется мотоцикл с коляской. Еще не успел загруженный мешками воз остановиться, я соскочил на землю, чуть не столкнувшись с коровой, уныло бредущей на привязи вслед за нами, и вскинул правую руку.

— Хайль Гитлер, паны официры! — крикнул я, стараясь добавить побольше подобострастия.

Рядом со мной замерли Ян и еще один боец, отправившийся с нами в Антополь, — Сигизмунд. Бойцов я с собой взял специально из местных. Чтобы внешность, акцент… В общем, чтобы полностью соответствовать облику местных полицаев, которых мы сейчас разыгрывали. Сам я ему не полностью соответствую, хотя украинским языком владею в совершенстве и «западенский» акцент для меня проблем не представляет. В группу вошли я, как специалист по подрывному делу, и еще двое — Ян и Сигизмунд. Устроив засаду на одной из дорог, неподалеку от Антополя, мы разжились телегой, на которой настоящие полицаи везли сдавать реквизированное — мешки с картошкой, какое-то зерно, пару кур, корову, выглядевшую совершенно несчастной, — и, оставив этих полицаев гнить в ближайшем овраге, заняли их место. Перед этим, конечно, хорошенько их расспросили, но практически ничего нового, представляющего ценность, кроме имени местного старосты и того, что именно он будет оприходовать привезенное нами добро, не узнали. Зато, пока длился допрос пленных, я успел заложить в один из мешков с картошкой почти десять килограммов тола, плотно запрессованного, по старой привычке, в гильзы от снарядов, снаряженных взрывателями МУВ. Просто, примитивно, но… Я бы многое отдал сейчас хоть за что-то, что можно было бы использовать как радиоуправляемый взрыватель. Однако придется обходиться тем, что есть. А есть у меня только тол и МУВы. Даже провода, не говоря уж о подрывной машинке и электродетонаторах, нет.

Мотоцикл, не доезжая до нас нескольких метров, остановился.

— Папирен! — Один из мотоциклистов слез со своего железного коня и поправил тускло сверкнувший в слабом свете дождливого дня горжет. Второй немец, с унтер-офицерскими знаками различия, с оранжевой каймой, уставился на меня так, словно смотрит сквозь стекло.

— Пожалуйста, пан официр! — Я рысцой подбежал к жандарму, на ходу доставая смятый листок аусвайса.

Немец даже не протянул руку, чтобы взять протянутый документ. Просто глянул на него равнодушно, словно и не он приказал мне только что предъявить документы. Брезгует, что ли, руки марать?

— Мы в Антополь едем, — угодливо зачастил я. — Вот картошечку, зерно везем…

Жандарм, никак не отреагировав, прошел мимо меня и направился к телеге. На моих товарищей он тоже не обратил внимания. Зато телегу осмотрел тщательно. Точнее, не столько саму телегу, сколько ее груз. Что он там ищет? Оружие? Нет, наши карабины висят за плечами… Может, осматривает груз в поисках бомбы, которую мы, собственно, и везем? Все оказалось гораздо прозаичнее. Все так же молча немец вытащил одну из пяти куриц, лежащих со связанными лапами на дне телеги, — выбрал пожирнее да покрасивее! — и, продолжая игнорировать нас, вернулся к мотоциклу. Взревел мотор, и, обдав меня брызгами из небольшой лужицы, мотоцикл поехал по своим делам дальше, увозя жандармов и курицу.

— Твою мать! — сплюнул я, глядя вслед стремительно удаляющимся немцам, и пробурчал себе под нос: — Грабь награбленное…

— Шо? — переспросил Ян, не расслышав моей последней фразы.

— Ничего. Поехали дальше!

— От нахалюги какие! — сказал и свое слово Сигизмунд, когда мы снова двинулись в путь. — Курицу забрали, и ни тебе спасиба, ни — до свидания… даже не спросили!

— Кстати, а вы заметили какие на них «ошейники»? — задумчиво произнес я.

— Ты про те бляхи на шеях? — спросил Ян.

— Ага. Это — полевая жандармерия. Дезертиров ловят, бандитов всяких… Ну и нас — заодно. В общем, — я немного подумал, формулируя мысль, — они могут практически любую машину остановить. Понимаешь, к чему я веду?

Ян молча покачал головой. Промолчал и Сигизмунд. Я, довольный тем, что удалось заинтересовать товарищей, продолжил:

— Если раздобудем несколько комплектов такой формы и поставим где-то на дороге такой пост, то сможем останавливать одиночные машины, полицаев…

— А люди, хорошо знающие немецкий, у нас есть! — подхватил мою мысль Ян. — То ты, командир, хорошее дело придумал!

Надо будет напрячь Генриха, для которого немецкий — родной язык, чтобы тот устроил экзамен да отобрал несколько человек, владеющих немецким лучше всего. Тогда переодеваем их в форму фельджандармерии, ставим на дороге, останавливаем машину, какая понравится… Только форму надо раздобыть.

Погруженный в эти мысли, я и не заметил, как мы доехали до Антополя. Очнулся, только когда Ян произнес:

— Антополь, командир! Теперь говори только на украинском.

Я кивнул и принялся рассматривать приближающееся село. Мы едем с запада по грунтовке, идущей практически параллельно шоссе. Вокруг реденький лес, скорее — роща. Спрятаться здесь, подумалось мне, можно, но негде. Вот уже и первые дома. И пост на въезде. Из-под навеса, стоящего слева от хлипкого самодельного шлагбаума, выглянул немец, грудь которого украшает такой же горжет фельджандармерии, какой я задумал раздобыть, лениво окинул телегу взглядом и так же лениво потребовал «папирен». Снова пришлось лебезить, называть ефрейтора «паном официром» и доставать трофейный аусвайс. На этот раз документы были изучены более тщательно. Впрочем, это все — скорее для порядка. Сильно сомневаюсь, что многие немцы знают полицаев по фамилиям. Думаю, все мы, «не-арийцы», для них одинаковы. А фотографий-то на этих аусвайсах пока еще нет… Наш груз жандарма не заинтересовал вообще. Даже курицу себе не дернул. Видно, этот пост при складе здесь совсем не бедствует. Нам же лучше. А то, если каждый постовой будет себе что-то из нашего груза брать, мы к складу на пустой телеге приедем.

Вся процедура проверки документов заняла минуты две от силы. Скрипнув, пошла вверх кривая палка, перегораживающая дорогу.

— Но, клятая! — Ян щелкнул вожжами, а я, продолжая на ходу раскланиваться со спиной прячущегося под навесом немца, побежал вдогонку.

А вот теперь начинается самая опасная часть нашей операции. Как только подъедем к складу, нам придется иметь дело уже не с немцами, а с местным старостой и полицаями, которых могут заинтересовать наши незнакомые лица. А если кто-то из них спросит аусвайсы и окажется, что он знает их прежних владельцев? Для такого поворота событий у меня были заготовлены только пара гранат и молитва. А там — может, повезет до леса добежать.

Село оказалось действительно небольшое. Даже не полноценное село… Есть такое понятие — «градообразующее предприятие». Здесь таким — «селообразующим» — исторически является почта. В незапамятные времена кто-то из местных правителей решил поставить на тракте почтовую станцию, на которой можно было сменить уставших лошадей, отдохнуть с дороги… А там, где кто-то отдыхает или просто останавливается на время, обязательно появляется трактир. Может, даже не один. Обслуге, как почты, так и трактира, надо где-то жить, и появляется пара домиков, которые потом, в процессе расширения семей, разрастаются. И получаются такие Антополи. Просто классический пример! Вот и трактир, так и оставшийся выполнять свои функции по обогреву и спаиванию путников. А вот еще один — бывший. Здание, явно бывшее когда-то трактиром, сейчас переоборудовано в какую-то контору, у дверей которой скучает часовой.

— Тпру! — вновь остановил лошадей Ян.

Мы остановились у самого въезда на шоссе, и мимо с ревом проносятся грузовики, из тентованных кузовов которых выглядывают запыленные лица немецких солдат. Лязгая гусеницами, прополз похожий на гроб броневик. И все прут на восток… Ждать пришлось не менее пяти минут. Не особо долго, но пыли мы наглотались знатно. Однако, несмотря ни на что, я постарался запомнить, сколько и чего мимо нас проехало. Так же как запомнить то, мимо чего мы проезжали, когда наконец удалось вклиниться в поток, текущий по шоссе.

А вот и склад. Небольшая, приземистая конторка почты, а рядом с ней здание побольше — похожее на большой сарай. Насколько я понял, скорее всего, здесь раньше размещалась конюшня — эдакий барак, в котором явно имеется и второй — даже скорее «полуторный» — этаж, где хранилось сено. В общем, объект небольшой, но довольно вместительный. В любом случае десяти килограммов тола должно хватить.

У дверей конторы я сразу же увидел старосту, точь-в-точь соответствующего описанию, полученному от ныне покойных полицаев. Плотного телосложения, среднего роста, с густой гривой темных волос и небольшой бородкой… Он стоит у крыльца и почтительно внимает высокому, худощавому немецкому офицеру. Судя по недовольному лицу офицера и его резкому тону, мы стали свидетелями разноса, устроенного немцами местному начальству. Чем староста вызвал недовольство новых хозяев, непонятно, но нам это только на руку — может, он, погруженный в собственные проблемы, не будет слишком уж бдительным и не обратит особого внимания на новые лица.

Ян остановил лошадей и принялся спокойно сворачивать самокрутку, лениво озираясь по сторонам. Я же весь дрожу внутри. Кажется, вот-вот кто-то окликнет или, того хуже, лязгнет винтовочный затвор. Блин, командир называется! Ян вот не боится, а я… Сигизмунд вроде тоже спокоен — спрыгнул с телеги и что-то рассматривает в упряжи.

— А вы еще откуда? — От раздавшегося сзади голоса я вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

Рядом с телегой неведомо как оказался низенький, аж на две головы ниже меня, но какой-то круглый, похожий на колобка, полицай. Усеянное оспинами лицо носит следы обильных возлияний и цветом не сильно отличается от бурака, самогон из которого он, скорее всего, употребляет довольно часто. Его одежда выглядит так, словно он только что хорошенько извалялся в сене, но локоть руки с белой повязкой полицай явно выпячивает всем напоказ — гордится, сволочь! Но все впечатление портит винтовка, длиной лишь чуть меньше его роста.

— …И где Мыкыта? — продолжает допрос полицай, пока я его рассматриваю. — Воз его, а вас я не знаю.

— Из Козлина мы. А Мыкыту убили, — ответил я и, пока опешивший полицай не пришел в себя, быстро продолжил: — Они по хуторам за Горынью поехали… эту… как его… ре-ви-зи-цию проводить. У нас по селам уже и брать-то нечего, вот Мыкыта и решил на хутора…

Полицай грязно выматерился. Из его многоэтажной тирады я узнал массу нового о том Никите и его умственных способностях, раз он полез в леса, где, всякий знает, бандиты кишат, как мыши в амбаре. Досталось и самим бандитам, то есть нам. Ух, какие кары призывал этот колобок на наши головы! Даже немецкий офицер перестал отчитывать старосту и глянул в нашу сторону. Я, согласно кивая словам ругающегося полицая, краем глаза заметил, что офицер указал на нас и что-то сказал старосте. Тот мелко закивал и со всех ног кинулся к нам.

— Шо ты, пес поганый, разбрехался! — набросился он на полицая.

— Та вот, говорят, Мыкыту убили! — Полицай кивнул на меня и сплюнул. — Тот дурень к лесным хуторам полез…

— Убили — и убили! — перебил его староста. — Если у человека ума нет, то и головы не будет.

Он оглянулся на продолжающего стоять на крыльце офицера и снова повернулся к нам.

— И не бреши тут, как пес паршивый, при господах немцах! Живо сгружайте все с воза на склад! Корову там где-нибудь привяжете, а курей до Васыльчихи несите. — Последние слова староста выкрикнул уже на бегу, возвращаясь к офицеру.

Колобок, уловив момент, когда офицер отвел взгляд в другую сторону, сплюнул вслед старосте и пошел открывать большие, двустворчатые двери склада.

— Несите сюда! — махнул он рукой в сторону открывшегося прохода. — Картошка и другие овощи — в мешках у левой стены, зерно — справа.

— Отвлеки его, — шепнул я Яну, берясь за мешок, в котором спрятан заряд. От нагрузки резко стрельнуло в раненой руке, но пришлось терпеть и не подавать виду. Сомневаюсь, что кто-то предложит, увидев, что я ранен, мне помочь, но лучше не рисковать.

Я потащил мешок к складу, стараясь не торопиться, чтобы не сильно отрываться от несущего следующий мешок Сигизмунда. Ян, выполняя мое указание, направился к ожидающему у входа на склад полицаю. Тот сразу же запустил свою лапу в его кисет, и, лишь поплыли в воздухе первые клубы табачного дыма, завязалась неспешная беседа.

Оказавшись внутри склада, я сразу понял, что сильно переоценил его значение. Когда я услышал, что все награбленное в окрестностях свозится в Антополь, то представил себе огромный склад, забитый доверху мешками, ящиками и прочим добром. Увидев же все воочию, я понял, что мои представления имеют мало общего с реальностью. Думаю, в первую очередь потому, что грабеж здесь продолжается уже не первый месяц, а закрома местных крестьян отнюдь не бездонны. Возможно, когда сюда только начали свозить награбленное, бывшая конюшня и была заполнена добром, но сейчас здесь занята от силы четверть помещения. Небольшой штабель мешков — не более тридцати — у левой стены, мешков пятнадцать — у правой, чуть более десятка каких-то ящиков и корзин между ними… Совсем не густо. Я усомнился, что наша акция нанесет врагу хоть сколько-нибудь заметный ущерб. Но не возвращаться же назад! И потом, мне пришло в голову, что пусть немцы не сильно пострадают материально, однако моральный эффект от взрыва в самом центре хорошо охраняемого села, которое еще и находится на оживленном шоссе, будет просто ошеломительным. По крайней мере, бессонные ночи и паранойя немцам гарантированы.

Я положил свой мешок к остальным, стараясь расположить его поближе к центру помещения, и оглянулся на дверь. Ян — молодец! Встал так, что, разговаривая с ним, полицай вынужден повернуться к складу спиной. Можно работать! Одним движением сорвал с мешка специально пришитую заплатку, и в тусклом свете блеснул металл взрывателя.

Планируя акцию, я долго размышлял над тем, как подорвать заряд. С имеющимися у меня материалами о каком-либо дистанционном подрыве не приходилось и мечтать. Поскольку из взрывателей у меня были только МУВы, несколько М-1 и М-50 да взрыватели из гранат, которые я решил не трогать — гранаты, особенно отечественные, у нас в дефиците. В общем, в любом случае мне пришлось выбирать между нажимным и натяжным взрывателем. МУВ может работать и так и эдак. Но нажимной вариант отпал практически сразу. В самом деле, не буду же я копать яму под мину, надеясь, что кто-то на нее наступит! А натяжной… Здесь я перебрал кучу возможностей, большинство из которых — абсолютно дикие и нереальные. К примеру, уже почти отчаявшись, я всерьез раздумывал, как проделать дыру в задней стене, через которую вывести веревку, привязанную к чеке взрывателя, и потом просто дернуть за нее. Не лучше выглядел и вариант привязать веревку к двери, чтобы бомба сработала, когда кто-то захочет войти на склад. Все оказалось намного проще. В конце концов я додумался до следующего. Прячем заряд в одном из мешков так, чтобы можно было быстро добраться до взрывателя. Именно для этого я и проделал в мешке дыру, которую потом замаскировал заплаткой. Также я заранее заготовил одну нехитрую штуку — небольшой, сантиметров семь, отрезок шнура, к одному из концов которого привязал маленький крючок из гнутого гвоздя. Теперь остается только привязать шнур к чеке и зацепить крючком мешок, который будет лежать поверх того, в котором спрятана бомба. Когда мешки начнут грузить для переправки в Ровно, кто-то поднимет верхний мешок, потянет за шнур и выдернет чеку из взрывателя.

Весь процесс постановки заряда на боевой взвод занял меньше полуминуты. Я привязал шнурок к чеке, зацепил крючок за мешок, который притащил Сигизмунд, вытащил предохранительную чеку и аккуратно уложил верхний мешок на место. Все. Теперь быстро разгружаемся и валим отсюда!

Все остальное мы сгрузили примерно за десять минут. Дел-то — перетащить шесть мешков на полтора десятка метров. В конце разгрузки к нам присоединился и Ян, а похожий на колобка полицай потащил куда-то нашу корову и кур. Закинув на склад последний мешок, я глянул в сторону старосты — тот продолжает внимательно слушать офицера, и ему сейчас явно не до нас. Ну и ладно…

— Уходим, — скомандовал я, закрывая двери склада.

— Но! — цокнул Ян, взявшись за поводья.

Телега развернулась и, лениво поскрипывая колесами, отъехала от бывшей конюшни. Мы беспрепятственно проехали тем же путем до окраины села, свернули на грунтовку и снова остановились перед шлагбаумом. Опять жандарм лениво взглянул на мой аусвайс и махнул рукой — проезжайте, мол. Ох, как мне хотелось выстрелить ему в спину! Прямо руки чесались! Или лучше — зарезать. Снова вернулись мысли о форме фельджандармерии, но я загнал их подальше. Не время сейчас! Вот ночью…

— …Тихо подползаете и бьете спящих. Я возьму того, который сидит у костра. Начинаете после того, как я убью своего, — закончил я инструктаж.

Мы отъехали от Антополя километра на два. Потом свернули в лес, заехали поглубже и, привязав поводья к дереву, оставили телегу подальше от дороги. Снова вернулись к посту на окраине села и залегли в кустах, наблюдая за жандармами. Пока наступила темнота, пролежать на сырой, пропитанной дождем земле пришлось часов пять, не меньше. Надеюсь, мои почки простят мне такое издевательство и не откажутся иметь со мной дело. За это время мимо нас проехали всего две повозки и мотоцикл, а пост часов в девять вечера успел смениться — теперь нашими клиентами стали три других жандарма. Все молодые — не старше двадцати лет, а один и вовсе, кажется, пацан. Худющий, лопоухий… Я сразу окрестил его про себя Чебурашкой. Вот с Чебурашкой мне и придется работать. Сейчас уже около двух часов ночи, если я не потерялся во времени, и два жандарма мирно посапывают под навесом. Лопоухий же сидит у костра и, не отрываясь, смотрит на огонь. Может, тоже заснул? Нет, не спит — чиркнула зажигалка, и заалел огонек сигареты. Это хорошо — куревом разживемся! И то, что он на огонь смотрит, — тоже хорошо! Если даже что-то услышит, то, когда отвернется от костра, слепота ему гарантирована минимум на полминуты.

— Все, пошли, — шепнул я и пополз вперед.

Вслед за мной зашуршали в траве Ян с Сигизмундом. Блин, громко-то как! Даже учитывая, что усилившийся к вечеру дождь шелестит по лесу. Или мне это только кажется? На всякий случай я пополз медленнее, стараясь шуметь поменьше. Ян и Сигизмунд добрались до своих целей гораздо раньше меня. Мне понадобилось делать крюк, чтобы выйти за спину часовому, и моим товарищам пришлось минут на пять замереть, лежа всего в паре метров за кругом света от костра.

Когда до немца осталось всего пять метров, я еще больше снизил скорость. Теперь меня обогнала бы даже черепаха. Ползу буквально по сантиметру, стараясь лишний раз не шуршать. Что ни говори, а сейчас я просто обожаю дождь, заглушающий все остальные звуки! Такой мокрый, холодный и, главное, громкий… Три метра… Внезапно Чебурашка оглушительно чихнул — я вжался в землю от неожиданности. Внутренности перестали дрожать только секунд через десять, когда я понял, в чем дело. Еще полминуты пришлось потратить, чтобы убедиться, что чих не разбудил спящих. Думаю, Яну и Сигизмунду в этот момент тоже пришлось не очень весело. Наконец все снова успокоилось, и я продолжил движение. Вот уже до часового чуть больше метра. Снова раздается чирканье зажигалки. Кури-кури… От рака ты умереть не успеешь! Я сжал покрепче штык-нож и подполз еще ближе. Немец нагнулся к костру, подбрасывая в огонь дрова. В этот момент я приподнялся и прыгнул, навалившись на него. Только потом я понял, что мог ведь свалить свою жертву прямо в костер. Вою было бы! Но повезло — лицо Чебурашки впечаталось в землю в полуметре от огня. Он, похоже, даже не сообразил, что происходит, и впал в ступор. Как-то вяло попытался стряхнуть навалившуюся тяжесть, то есть меня… А первый вскрик раздался только тогда, когда лезвие штык-ножа вошло в его тело. Дернулся было один из спящих немцев, но и над ними уже выросли тени Яна и Сигизмунда. Я старался бить в шею. Не знаю, сколько раз я ударил, но опомнился только тогда, когда тело подо мной замерло, а рукоять штык-ножа, ставшая скользкой от покрывшей руку крови, чуть не выскользнула из ладони. Только тогда я посмотрел, как дела у остальных. Там тоже все кончено.

— Оттащим чуть подальше в лес и разденем уже там, — прошептал я и схватил своего немца за ноги.

Тащить оказалось гораздо тяжелее, чем я предполагал. Еще и с раненой рукой… Благо оттащили мы тела всего лишь метров на двадцать. Погнав Сигизмунда подобрать оставленное на посту оружие и все остальное, представляющее хоть какую-то ценность, мы с Яном принялись раздевать мертвецов. На все это ушло еще минут двадцать, но зато трофеи того стоили. И слава богу, что все это время дорога оставалась пустой. Так что, благополучно нагрузившись, мы вскоре вернулись к своей телеге и, спрятав добычу в устилавшем ее дно сене, продолжили свой путь.

Только потом, когда мы уже спокойно ехали дальше, мне пришло в голову, какую глупость я совершил. Идиот! А если бы сегодня, точнее — вчера вечером рванул наш заряд?!! Я аж хлопнул себя по лбу с досады, чем вызвал недоуменный взгляд Сигизмунда. Но боец промолчал, и я продолжил терзаться. Какая суматоха поднялась бы в Антополе, произойди взрыв! Ну, думать же надо хоть иногда! Не уверен, что немцы принялись бы прочесывать лес, но уйти было бы гораздо труднее. Ведь сто процентов, что они взяли бы под контроль все окрестные дороги, выставили бы посты, поставили в ружье гарнизоны в ближайших селах… Сдуру я чуть не погубил себя и ребят из-за каких-то тряпок. Все, больше никакой самодеятельности, дал я себе слово. Везение — штука хорошая, но оно имеет обыкновение заканчиваться в самый неподходящий момент.

Как будто накаркал! Везение закончилось именно сегодня. Уже светало, а я, измучившись терзаниями, задремал, удобнее устроившись на сене, когда грохнул выстрел. Вскрикнул и начал заваливаться вбок Сигизмунд, который полчаса назад подменил Яна и взялся за вожжи. Сон слетел мгновенно, не успело еще утихнуть эхо выстрела. На рефлексах я, схватив первое попавшееся под руку оружие — МП-38, захваченный на посту, перевалился через борт телеги и покатился по обочине узкого поселка, высматривая хоть какое-то укрытие поблизости. Снова выстрел — пуля выбила щепу из тележного борта всего в нескольких сантиметрах от выпрыгивающего из телеги Яна. Вью! — новая пуля просвистела мимо моей головы. Куст! Я закатился под прикрытие ветвей и, выставив перед собой автомат, еще плотнее прижался к земле.

— Ян, ты жив? — крикнул я.

— Жив! — раздалось откуда-то справа.

Новый выстрел — стреляли на мой голос, но пуля прошла в нескольких метрах. Зато я успел засечь вспышку и сразу же ответил короткой очередью.

— Сдавайтесь, суки! — крикнул кто-то с противоположной стороны дороги. — Сдавайтесь, а то гранатами забросаем!

Так, говорят по-русски, причем без акцента. Значит, на нас напали точно не немцы и не полицаи. Хотя есть, конечно, вероятность, что это тоже какие-то немецкие прислужники, набранные из пленных. Нет, вряд ли. Мы ехали под видом полицаев — повязки не снимали. Значит, если нас обстреляли как партизан, то противник должен знать точно, что мы — партизаны. Это уж вряд ли. Склад в Антополе вроде еще не взорвался, а если и взорвался — быстро к нам эту акцию не привяжут. Пост мы тоже убрали чисто. Нет, если бы это были враги, то нас бы сначала остановили, проверили бы документы… Выходит, что нас обстреляли именно как полицаев. Коллеги, мать их! Но есть шанс договориться. Если, конечно, докажем, что мы «не верблюды». Дальше. Стреляют, судя по всему, двое. Из винтовок. Значит, если это наши, то, скорее всего, окруженцы. Были бы местные — говорили бы на украинском языке. Стреляют редко. Проблемы с патронами? А гранаты? Думаю, были бы гранаты — не стреляли бы, а просто взорвали нашу телегу.

— А есть гранаты-то? — ответил я. — Вы вообще кто такие?

— А ты выйди — узнаешь! — раздалось в ответ, и дополнительным аргументом мимо снова просвистела пуля.

Я ответил короткой очередью, постаравшись стрелять так, чтобы пули прошли рядом с тем местом, где заметил вспышку, но не попали в стрелка. Психологическое давление: мол, смотрите — у нас автоматическое оружие и патронов в достатке.

— Вы кто такие? — повторил я свой вопрос. — На фашистов работаете?

— Это ты, мразь, на фашистов работаешь! — ответили мне и снова выстрелили.

— Я — партизан! — крикнул я.

— Бреши больше! — ответил мне невидимый собеседник. — Сука ты полицайская!

— Слышишь, мужик, давай так. Я выйду один и без оружия. И ты выходи так же. Встретимся возле телеги и будем говорить. Остальные остаются на месте и нас страхуют…

— Щас! — Голос прозвучал немного левее. Он просто сместился в сторону или обходит? — Буду я с тобой разговаривать! Сдавайтесь без всяких условий!

Я снова дал очередь в сторону голоса. Так, просто чтобы показать, что лишних маневров этим ребятам делать не стоит. Ответной стрельбы не последовало — видно, и в самом деле туго у них с патронами. Я бы на их месте давно свалил бы подальше. Понятно же, что засада не удалась, а выкуривать нас из укрытий у нападающих ресурсов не хватит. Так нет же, пытаются что-то изобразить…

— Слушай, мать твою! — крикнул я. — Вы, как я понял, немцам не служите. Иначе не обстреляли бы нас, увидев повязки. Говорю тебе — партизаны мы! С задания возвращаемся. Одного нашего уже положили — хотите еще кого-то из своих убить? Или чтобы мы вас поубивали? Так и поубиваем, если выхода другого не оставите! Выходи — поговорим. Не договоримся, так — слово даю! — разойдемся и продолжим то, что начали.

Около минуты длилось молчание. Я не тороплю их — пусть подумают, определятся… Мне и самому совсем не хочется покидать укрытие, но ребята — девяносто девять процентов, что наши! Жалко Сигизмунда, конечно. Но мы же сами виноваты — ехали, щелкая клювами, в повязках полицаев. Опасались немцев, а попали на своих, принявших нас за врагов. Глупо парень погиб, но это — война, будь она неладна… Не убивать же этих горе-партизан из-за своего прокола!

— Хорошо! — Наконец-то мое предложение приняли. — Выходи, только смотри — без шуток!

— Ты тоже не особо шути! — крикнул я и тихо сказал в сторону Яна: — Если что — стреляй.

Я отложил МП в сторону, однако совсем без оружия оставаться не хочется. Пристроил пистолет так, чтобы его можно было быстро достать.

— Ты чего там возишься? — крикнули мне.

— А сам ты не возишься… — пробурчал я, глянув на пустую дорогу.

Пора. Я выпрямился во весь рост и поднял руки, показывая, что оружия при мне нет. Телега, когда мы выпрыгнули, остановилась неподалеку — лошади провезли ее по дороге метров пять и, почувствовав отсутствие седоков, остановились. Только я сделал первый шаг по направлению к телеге, как грохнул выстрел. Жив я остался только чудом — пуля свистнула в каких-то сантиметрах от моей головы.

— Ах ты, сука!.. тебя, ублюдка, в… на… — заорал я, снова бросаясь на землю. Честно говоря, такой подлянки я не ожидал. Хотя мог бы и предвидеть. Поверил, как последний лох! А им-то как раз того и надо было — махом покончили с одним из двоих противников, а со вторым, получив преимущество, тоже как-нибудь разобрались бы. Вне себя от злости, я рванул из кармана гранату — немецкую М-39. — Лови, уе…к!

Шипящее «яйцо» полетело туда, где я засек последнее движение. Не ошибся! Лишь только граната упала на землю, рядом с тем местом кто-то стал активно ломиться сквозь кусты. Не успеешь уже! Грохот взрыва совпал с грохотом выстрела — Ян запоздало решил меня прикрыть. Новая вспышка — уже из другого места. А вот и второй, сука! Я выпустил в то место все оставшиеся в автомате патроны и довольно ухмыльнулся, услышав вскрик боли.

— Вперед! — Я отбросил ставший бесполезным автомат, выхватил «парабеллум» и бросился туда, где разорвалась моя граната. Краем глаза заметил, как вскочил Ян и побежал к другому стрелку, которого я скосил очередью.

Своего клиента я увидел практически сразу, как только пересек дорогу. Повезло гаду — выжил! Слабенькая немецкая граната только оглушила его, а не убила. Стоит сейчас на коленях, одной рукой держится за голову, а другой шарит в траве около валяющейся винтовки. Ага, щас тебе будет винтовка! Я налетел на своего противника, как разъяренный бык. Не знаю, почему не выстрелил. Наверное, очень хотелось подержать его за горло, чтобы полностью прочувствовал все последствия своей подлости.

— Н-на, гнида! — Сапог с размаху врезался под ребра контуженого, отбросив его от винтовки. — Я ж тебя, сука, сейчас зубами рвать буду!

От жертвы меня оттащил Ян.

— Хватит, командир! Убьешь же! — Ему пришлось обнять меня, прижимая мои руки к туловищу, и чуть ли не волоком тащить в сторону.

Только оказавшись в нескольких метрах от цели, когда перестал доставать этого урода даже брыкая ногами, я более или менее пришел в себя.

— Все. Все, Ян! — Я рванулся из рук товарища и, глянув на свернувшегося калачиком, поскуливающего противника, без сил опустился на землю. — Посмотри, что с этой сволочью.

Пока Ян осматривал неудавшегося «убийцу полицаев», я дрожащими руками достал трофейные сигареты и зажигалку. Даже не скажу, с какой попытки мне удалось прикурить, но дрожать я перестал, только когда сигарета истлела наполовину.

— Со вторым что? — спросил я.

— Мертв, — кратко ответил Ян, быстро обшаривая карманы пострадавшего (при нем оказалось только три патрона), повернулся ко мне. — Ох, и потоптал же ты его, командир!

— Приведи его в чувство, — приказал я, отбрасывая в сторону окурок.

Пока Ян хлопал по щекам и тряс нашего пленного, я поднял его винтовку, лежащую рядом. «Мосинка». Передергивая затвор, выщелкнул патроны — всего две штуки. Итого всего пять патронов. Интересно, сколько патронов у того, второго? Может, не стоило мне тратить гранату и целый магазин патронов? Пострелять чуть-чуть, прижимая к земле, подождать, пока эти придурки израсходуют весь боезапас… Нет, они бы тогда постарались сбежать — лови их потом.

— Стреляй, сука! — Слабый, заплетающийся голос, больше похожий на стон, прервал мои размышления.

Я подошел к пришедшему в себя пареньку. Зрелище — довольно жалкое. От силы я бы дал ему лет восемнадцать. Наверное, призыв этого года или спешно мобилизованный в ряды РККА уже после начала войны? Одет парень в остатки формы бойца РККА. Именно — остатки. Даже проведя уже несколько месяцев в лесу 1941 года, я не видел таких лохмотьев. Ремня нет. Правда, обут в неплохие сапоги, но тоже явно чужие — минимум на пару размеров больше.

— Стрелять? — Я отвесил парню несильную пощечину. — Да после той подлянки, что вы сделали, тебя ногами запинать до смерти надо!

— Ну и пинай! — Парень с дикой злостью уставился мне прямо в глаза. — Не о чем мне с вами, предателями, разговаривать! Убивайте!

В ответ я схватил его за шиворот и потащил к телеге. Ян было снова бросился оттаскивать меня от пленного, но я послал его куда подальше, уверив, что полностью себя контролирую. Честно говоря, в последнем на самом деле я был совсем не уверен.

— Смотри, придурок! — Подтащив-таки пленного, который совсем не сопротивлялся, к телеге, я вытащил из-под сена покрытый кровью китель одного из жандармов и ткнул ему прямо в лицо. — Видишь? Думаешь, полицаи здесь разъезжают с окровавленными немецкими тряпками? Какого х… ты не вышел на переговоры?

Парень ошалевшими глазами пялился на свалившийся в дорожную пыль, когда я доставал китель, жандармский горжет. Похоже, до него что-то стало доходить.

— …Или ты, мать твою, думаешь, что мы эту форму на дороге нашли? Если бы вы, уроды, не считали себя самыми хитрожопыми, то твой товарищ был бы сейчас жив! Ты это понимаешь? — Я бросил парня на землю и как-то внезапно успокоился. — Ян, свяжи его и брось в телегу. Только смотри, чтобы подальше от оружия. Уходить надо, а то нашумели мы здесь…

Я подобрал свой автомат, обе винтовки, быстро обшарил карманы убитого — пусто! — и запрыгнул на телегу. Продолжать путешествие придется рядом со связанным щенком, чуть меня не пристрелившим по своей и моей глупости, и телом Сигизмунда, которое тоже лежит в телеге. Тело второго напавшего на нас я решил с собой не брать — пусть он меня простит, но хоронить его нет времени, а тащить с собой — смысла. И так телега практически забита под завязку.

— Мы думали, что вы — полицаи, — жалобно простонал наш пленный спустя десять минут после того, как мы снова тронулись в путь. — Мы думали…

Я промолчал. И Ян не произнес ни слова. До самого леса, где нас дожидались ребята, наш путь прошел в полном молчании.

* * *

Наша вылазка в Антополь удалась полностью. Если бы не гибель Сигизмунда, то можно было бы сказать, что все вообще прошло превосходно. Когда именно склад взлетел на воздух, точно неизвестно, но отправленная в Антополь после нашего возвращения разведка застала уже только развалины на его месте. Жаль, что я сильно переоценил значение этого склада, и материальный урон немцам составил только несколько десятков мешков с зерном, овощами и другие мелочи. Однако порадовал другой эффект — после взрыва в Антополе и окрестностях поднялся такой шорох, что сразу стало ясно — немцы нашу акцию оценили. По данным разведки, во всех окрестных селах усилили гарнизоны. Даже в мелких селах вместе с полицаями, а иногда — вместо них разместили немецкие части. Работать сразу стало сложнее, но грело то, что немцы вынуждены были снимать с фронта или с каких-нибудь важных объектов людей и перебрасывать их в район, который никакого особого значения не имел. Так что гансики теперь, вместо того чтоб стрелять по нашим бойцам на фронте, вынуждены прохлаждаться в тылу. Не уверен, что это их сильно огорчило, но мы прилагали все усилия для того, чтобы лично для немцев никакой разницы не было — свою смерть они находили и здесь, вдали от фронта.

Но у всего есть и обратная сторона. Не обнаружив наш отряд, немцы в полной мере отыгрались на мирном населении. То ли просто срывали злость на людях, то ли кто-то наверху дал это распоряжение, чтобы лишить нас поддержки местных жителей. Однако многие села запылали, и много ни в чем не повинных людей было убито. Естественно, и мы не остались в долгу — отряд старался в полной мере реализовать мою тезу о размене двух немцев за жизнь каждого убитого ими мирного жителя. Сделать это стало гораздо проще и сложнее одновременно. Проще — потому, что из-за наводнивших окрестности частей противника ходить далеко уже не было потребности, а сложнее — потому, что теперь немцы, похоже, в полной мере осознали партизанскую угрозу. Но никого это не останавливало. После акции в Антополе наш боевой дух поднялся настолько, что даже те, кто был вполне доволен спокойным просиживанием штанов в лесу, стали рваться в бой. Даже само собой появилось нечто вроде соревнования — кто больше убьет немцев. Причем такое соревнование шло как на уровне отдельных бойцов, так и на уровне взводов.

Так прошел еще месяц, и наступил ноябрь. Наш отряд заматерел уже настолько, что мы, казалось, потеряли всякий страх. Каждый день расходились из лагеря группы. Каждый день немцы подсчитывали потери. Каждый день гибли мирные люди. И все это только раскручивало колесо войны все сильнее и сильнее.

Что же касается лично меня, то я снова получил по полной от Митрофаныча за самодеятельность. Я имею в виду наше нападение на пост фельджандармерии. Но спустя всего пару недель, когда трофейная форма пошла в дело и командир убедился в эффективности ложных постов, я даже получил благодарность. А если говорить в общем, то этот месяц для меня прошел скучно, пусть и насыщенно. Митрофаныч нагрузил меня, как ишака! Совещания… Совещания… Организация земляных работ — из-за приближающейся зимы мы решили озаботиться хоть каким-то подобием нормального жилья и выкопать землянки, чтобы не встречать морозы в шалашах… Какие-то мелкие вопросы по организации отряда, помощь Селиванову, обучение бойцов подрывному делу… В последнем я преуспел больше всего — после моих лекций по устройству тех деревянных мин и их разборке бойцы два раза ходили за толом без меня. Все боевые операции снова проходили без меня! Нет, никакого особого запрета, касающегося моего участия в операциях, на этот раз не было. Просто с завидной регулярностью находились и лавиной погребали меня под собой рутинные дела. Как-то я собрался попросить Митрофаныча включить меня в очередную группу, которая должна была устроить засаду у одного из сел, но командир «обрадовал» донесением разведки о том, что в трех селах неподалеку разместились крупные — до роты — части немцев, а в одном селе даже появилась часть СС. И снова — совещание, назначенное на вечер, обсуждение разведданных, попытки угадать намерения противника и его дальнейшие действия… Группа ушла после обеда, оставив меня в лагере. Снова собираюсь попроситься на очередное дело — тут же приходит доклад одного из командиров взвода об исчезновении бойца. Снова совещание, долгие посиделки с Селивановым, расспросы других бойцов взвода о личности пропавшего… В общем, когда я наконец снова отправился на боевое задание, почувствовал что-то вроде радости. Даже мысли о том, что я вполне могу с этого задания не вернуться, не лезли мне в голову. До чего же надоела рутина!

Заданием нашей группы, состоящей из двух взводов и группы подрывников, которыми командую я, было организовать налет на небольшую, находящуюся посреди леса железнодорожную станцию Любомирская. Наш интерес к этой станции был вызван тем, что неподалеку от нее немцы организовали вырубку леса в промышленных масштабах и именно с Любомирской отправляли этот лес по железной дороге. Кроме того, сами немцы, не очень-то и желая мозолить себе руки на лесоповале, согнали на работы множество жителей окрестных деревень, включая женщин и детей. Но и охраняется этот объект соответственно своей важности — по донесениям разведки, вокруг станции организованы и пулеметные гнезда, и круглосуточное патрулирование железнодорожного полотна… Крепкий орешек нам предстоит.

— Ну, что скажешь? — Командир одного из взводов — Пантелеев — выжидающе смотрит на меня, пока я изучаю станцию.

Мы лежим на опушке леса, укрывшись в остатках еще недавно пышной, а теперь, с наступлением ноября, сильно поредевшей листвы кустов, и нам открывается просто шикарный вид на Любомирскую. Ничего особого собой станция не представляет — небольшая будка обходчика, недавно построенные два барака, в одном из которых — поменьше — судя по всему, разместились немцы, а в другом — рабочие, штабели подготовленных к отправке бревен и постоянное движение, словно в муравейнике. Как раз когда мы только подошли к станции, здесь началась погрузка леса на платформы только что подошедшего состава. Повсюду бегают немцы, несколько полицаев следят за тем, как подневольные работники грузят лес… С охраной на станции, судя по увиденному, все в порядке. Я заметил одну пулеметную точку. Еще одну мне показал Пантелеев. Вдоль полотна то и дело прохаживаются патрули. Но самое главное — лес вокруг станции — метров на сто в стороны от нее и около километра вдоль железной дороги — основательно расчищен. Даже пни выкорчевали! Уж не заминировано ли это свободное пространство? Времени проверить это пока не было.

— Хреново, — ответил я. — Если будем атаковать в лоб, то всех покосят пулеметы. Могут быть еще и мины.

— И с другой стороны железки, — вздохнул Пантелеев, — скорее всего, то же самое.

— А если ночью, в темноте, рвануть? — предложил я.

— Не пойдет. Видишь, вон там кучи дров лежат? Ночью они, скорее всего, зажгут костры для освещения.

Мы снова впились взглядами в станцию, прокручивая в голове различные варианты. А если по железной дороге? Двумя группами по обеим сторонам насыпи? Нет, так мы собьемся в стадо — будет просто мечта пулеметчика.

Свистнув, поезд потихоньку начал набирать ход. В сторону Александрии поехал, наверное, в Ровно.

— Слушай, давай-ка пару дней понаблюдаем, — предложил я. — Может, что-то придумаем. А то так, с наскока…

За следующие сутки мы выяснили о станции довольно многое, но никакого жизнеспособного плана составить так и не вышло. Охрану станции немцы несли исправно. Патрули вдоль полотна ходили часто. Пулеметные точки зорко следили за лесом. Как и говорил Пантелеев, на ночь зажигались костры, которые освещали все вокруг… С противоположной стороны насыпи — мы отправили нескольких бойцов на разведку — все было точно так же. Поезда на станцию приходили дважды в день — утром и вечером. Приходили порожняком, а уходили нагруженные лесом. Причем по разным направлениям. Кроме поездов, несколько раз в день через станцию проезжала мотодрезина с бойцами — видимо, так немцы проверяют, заминировано полотно или нет.

— Может, дрезину захватим? — предложил я, впервые увидев ее. — Переоденемся в немцев, откроем огонь, когда окажемся на станции. А остальные…

— А кто поедет? — не дослушав, перебил Пантелеев. — Во-первых, тех, кто будет на дрезине, перебьют за десять секунд. А во-вторых, остальные за это время добежать до станции не успеют. Да и пулеметы на дрезину никто разворачивать не будет — хватит и патрулей.

— А если взрывчаткой дрезину нагрузить? — Я задумался и покачал головой. — Нет, взрывчатки не хватит.

И еще одни сутки прошли зря. Лично я все это время, наблюдая за станцией, мечтал только о двух вещах — согреться и о бронепоезде. Однако бронепоезд к нам на помощь не спешил, а согреться было нечем — разводить костры вблизи противника мы не решались. Благо, хоть одет я был тепло…

На третий день погода испортилась. Небо затянуло черными тучами так, что стало непонятно — день сейчас или уже сумерки. Пошел мелкий, но густой дождь, превратившийся вскоре в ливень. Нет, решил я, засиделись мы уже здесь. Еще чуть-чуть, и ревматизм с радикулитом мне обеспечены. Или загнусь быстро — от воспаления легких. А станция так и дразнит нас, просматривающаяся как на ладони, но остающаяся неприступной. Блин, сейчас бы хоть пушку какую-нибудь…

Оставив бойца наблюдать за станцией, мы с Пантелеевым вернулись к остальным, ожидающим нас глубже в лесу. Придя в лагерь, я наскоро перекусил четвертью банки тушенки и собрал совет командиров.

— Слишком долго мы здесь сидим, — начал я, когда к нам с Пантелеевым присоединился командир второго взвода — Сижуцкий. — Надо что-то решать, а то нас или обнаружат, или замерзнем здесь к чертям собачьим.

— А если все ж таки в лоб напасть? — предложил Сижуцкий. — Ночью. С неба льет как из ведра — немцы костры не запалят. А мы по темноте…

— Точно! А шум от дождя скроет шум от нашего передвижения. — Пантелеев прямо воспрянул духом.

Только мне вдруг стало грустно. Почему я до такого не додумался? Слишком увлекся сказочными идеями — даже хотел предложить-таки захватить дрезину, оборудовать на ней из бревен огневую точку… А все ведь просто — дождаться подходящей погоды!

— Надо выяснить сектора обстрела пулеметных точек, — принялся я развивать идею Сижуцкого. — Если позиция крайнего пулемета не простреливается соседними, то отправим туда нескольких бойцов. Пусть они тихонько уберут расчет, а потом и мы так же тихо подойдем. Тогда сможем атаковать остальные пулеметные точки с фланга и те, которые по другую сторону насыпи, — с тыла.

— А если мины? — предположил Пантелеев.

— Пойдем по железнодорожному полотну. Его вряд ли минировали, а ночью там никто не ездит. У пулеметов стоят по три человека. Думаю, если пошлем человек пять, то хватит с запасом. Когда разберутся с пулеметчиками — пусть подадут какой-нибудь сигнал.

— А патрули? — спросил Сижуцкий.

— Подгадают момент, когда патруля рядом не будет, и нападут на пулемет. А потом разберутся и с патрулем. А какие еще варианты?

Остаток дня мы потратили на вылизывание плана. В итоге получилось рискованно, но хотя бы правдоподобно. Шансы на успех я оценил бы довольно высоко. По крайней мере, по сравнению с шансами варианта с захватом дрезины. Лишь бы дождь не закончился.

После полуночи мы уже лежали на рельсах и железнодорожной насыпи, меньше чем в двадцати метрах от крайней точки маршрута патрулей, и наблюдали, как пять бойцов медленно ползут вперед — к пулеметной точке. Напряжение, овладевшее нами, достигло пика, когда пелена дождя окончательно скрыла их из виду. Заметят или нет? Каждую секунду я жду выстрела, означающего, что наших ребят заметили, что теперь придется либо вступать в бой на ужасно невыгодной для нас позиции, стараясь прикрыть отход бойцов, либо уносить отсюда поскорее ноги. Блин, чего же они тянут-то… Умом я понимаю, что с того момента, когда я перестал видеть нашу передовую группу, прошла всего минута-две, но в животе все сильнее ворочается какой-то холодный, щекочущий ком. Немного расслабляет только то, что сам я слышу только шум дождя. Значит, немцы тоже не должны ничего услышать. А видимость… Я, например, в пяти метрах уже практически ничего не вижу.

— Долго они что-то, — шепнул лежащий рядом Пантелеев.

— Стрельбы нет — значит, все нормально, — успокоил я его.

— Может, следом поползем? — предложил кто-то из бойцов.

Бах! Еле заметная сквозь дождь вспышка резанула глаза так, словно рядом со мной сверкнула молния. Твою мать!!! Сглазил! Я выругался и перевел затвор автомата из предохранительного в боевое положение. Может, не заметят? Секунды тишины растянулись до бесконечности. Блин, что там произошло? Заметили наших пулеметчики? Или наткнулись на патруль? Сердце забилось чуть спокойнее. Неужели пронесло? Пять секунд… десять… пятнадцать… Вспышка молнии на миг выхватила из тьмы окружающее, а чуть припозднившийся грохот грома ударил по ушам, заглушив все вокруг. Я чуть приподнялся, вглядываясь в пелену дождя. Что я надеюсь увидеть? Не знаю, но просто лежать на месте я уже не в состоянии. Слава богу, все тихо… Новая вспышка резанула по глазам. Не молния — выстрел! И еще выстрел. Ночь взорвалась стрельбой, и эхом щелчкам выстрелов зазвенел сигнал тревоги — кто-то со всей дури лупит то ли в колокол, то ли по подвешенному рельсу. А в голове крутится лишь одно — мать, мать, мать…

Не успел я раскрыть рот, как Сижуцкий вскочил и выстрелил из карабина на одну из вспышек.

— Вперед! — заорал он и, стреляя на ходу, ринулся к станции.

— Куда, мать твою! — Пантелеев протянул руку в бесплодной попытке схватить второго взводного, но тот уже слишком далеко. Да и добрая половина бойцов, лежавших возле нас, последовала примеру Сижуцкого. Пантелееву не оставалось ничего иного, как тоже вскочить и броситься за ними. Вслед побежали и остальные бойцы.

— Дебилы! — взвыл я и тут же вжался лицом в мокрые камни железнодорожной насыпи. Над головой густо защебетали пули, а в беспорядочную дробь винтовочных выстрелов вплелся стрекот пулемета.

Блин, ну куда? Куда они побежали? Ясно же, что операция уже провалена! Не знаю, что случилось у тех пятерых, которые должны были тихо убрать пулеметный расчет и патруль, давая нам скрытно подобраться к противнику вплотную, но, выдав себя, они разворошили весь улей. Еще и Сижуцкий — чуть ли «ура!» не кричит. И сколько людей мы потеряем в этой атаке? Немцы себе могут позволить такие потери — их много. А нас?

За подобными мыслями я заметил, что и сам бегу по направлению к станции, только когда споткнулся обо что-то и снова растянулся во весь рост на земле. Впереди продолжается фейерверк выстрелов. Огненным шаром разорвалась граната. Я поймал в прицел цветок пламени, распустившийся на конце пулеметного ствола, и дал очередь на пять патронов. Никакого результата — пулемет продолжает плеваться свинцом. В метре от меня пуля звонко ударила в рельс и с визгом отрикошетила куда-то в сторону… Мать-мать-мать… Мать!

Пантелеева я нашел за бруствером из мешков с песком, который раньше ограждал пулеметную точку противника. Нашел живого, хотя, учитывая количество тел наших бойцов, так и не успевших добежать до укрытия, уже не особо надеялся. Взводный лежит у немецкого пулемета МГ, развернутого в сторону станции, и, матерясь, шлет очередь за очередью в темноту. Из пулемета он бьет сам — без второго номера — и ленту все время клинит. В перерывах, когда он поправляет ленту, слышно слабое шипение дождевых капель на раскаленном стволе МГ и небольшое облачко пара, окутывающее его.

— Застряли! — крикнул Пантелеев, увидев меня. — Вон до того штабеля добрались, а дальше — никак!

— Где Сижуцкий? — спросил я, повысив голос, чтобы перекричать грохот выстрелов.

Вместо ответа, Пантелеев дал длинную, на этот раз не прерванную заклинившей лентой очередь по тому бараку, который мы определили как казарму. Пулемет звонко щелкнул, показывая, что очередной огрызок ленты подошел к концу. Пантелеев откинул раскаленную крышку МГ, зашипев от боли в обожженной ладони, и принялся вправлять новую ленту из стоящего рядом патронного ящика.

— Там он, — захлопнув крышку, Пантелеев мотнул головой назад — в ту сторону, откуда я только что приполз, — мертвый. Первой же очередью Сижуцкого срезало.

Бабах! Граната разорвалась метрах в пяти от нас. Слава богу, бруствер преградил путь взрывной волне и осколкам. Но в ушах зазвенело так, что грохочущий вокруг бой словно отодвинулся куда-то далеко-далеко. Пока я беспомощно хлопал глазами, пытаясь прийти в себя, Пантелеев успел опустошить еще одну ленту, прижимая к земле слишком близко подобравшегося противника.

— Уходить надо! — крикнул он.

— Что? — Я затряс головой, пытаясь выцарапать смысл сказанного Пантелеевым из ваты, забившей мое сознание.

— Уходи, говорю! — Пантелеев проорал мне это в ухо. — Дальше мы уже не пройдем.

Не ответив, я снова тряхнул головой, высунулся на миг из укрытия и тут же нырнул обратно. Вовремя нырнул — в мешок с песком сразу же впились несколько пуль. Но я успел заметить тени, бегущие к нам. Немного — человек пять. В темноте не видно кто, но бегут сюда. Бегут и стреляют на ходу. Значит, немцы! Блин, как в плен-то не хочется… А умирать не хочется еще больше! Непослушными пальцами я вытащил из-за пояса гранату — немецкую «колотушку» М-24. Колпачок на рукоятке отвернулся только с третьей попытки — мокрые пальцы все соскальзывали. Зашипев, граната, вращаясь, отправилась через бруствер. Я бросал ее вслепую — немцы уже подошли слишком близко, и хоть кого-то, да зацеплю. Едва раздался взрыв, я вскочил и выпустил длинную очередь по мелькающим теням — до немцев уже шагов двадцать. Ничком бросился на землю, снова бросил гранату.

— Найденов, ты, б…, какого еще здесь? — Пантелеев снова меняет ленту.

— Ты мне что, командир? — огрызнулся я, вытаскивая из своей «разгрузки» новый магазин. Не то что мне не хочется свалить отсюда. Просто, увидев, насколько близко подошли немцы, я понял, что уже не добегу назад — стоит мне только выскочить из укрытия, как меня пристрелят. Да и Пантелеев без меня не продержится — сектор обстрела его пулемета справа ограничивается мешками, и часть немцев оказалась как раз в мертвой зоне. Так что рвать когти отсюда можно будет, только когда отобьем эту атаку. Если отобьем…

— Ну и дурак, — как-то слишком спокойно резюмировал Пантелеев и кивнул в сторону нескольких трупов немцев, занимавших чуть ли не половину нашего гнезда. — Посмотри, там еще патронных ящиков не осталось?

Патронные ящики нашлись. Даже два. А кроме них — еще четыре «колотушки», одно «яйцо» и маузеровский карабин с восемью обоймами в подсумках. Гранаты я тут же распихал везде, куда смог пристроить, а на карабин рук уже не хватило — патронные ящики весят прилично.

— Держи! — Я подполз обратно к Пантелееву, и слова замерли на языке. — Пантелеев лежит, уткнувшись лицом в грязь. Второго взгляда, чтобы понять, что он мертв, не требуется. Спустя секунду я выдал такую тираду, что, если бы хоть малая часть тех проклятий, которую я призывал на головы немцев, сбылась — они бы тут же замертво все и попадали.

Отпихнув труп от пулемета, я лег на место Пантелеева. Лег и тут же снова откатился в сторону. Блин, сколько я уже в этом времени? За все это время я так и не удосужился ознакомиться с МГ! А разбираться с пулеметом в то время, как вокруг кипит бой и вот-вот ко мне нагрянут немцы… Ничего, и без пулемета справлюсь! Гранаты есть, в «разгрузке» — три полных магазина к МП, еще один — в автомате.

Беглый взгляд, брошенный из-за бруствера, выхватил нескольких немцев, залегших всего в десяти метрах от моего укрытия. Самое главное — они смотрели совсем в другую сторону. Пока я сидел за мешками, как мышь в норе, уцелевшие партизаны начали отходить и, обнаружив немцев рядом с бывшей пулеметной точкой, открыли по ним огонь. Если бы их не отвлекли, то, боюсь, я бы еще несколько минут назад присоединился к Пантелееву. Повезло, мать вашу! Немцы отстреливаются от партизан, которые залегли на железнодорожной насыпи и не обращают на меня никакого внимания. Решили, что здесь был только один пулеметчик? Граната упала хорошо — как раз между ближайшим ко мне немцем и его соседом. Первый, заметив угрозу, дернулся, но успел только раз перекатиться в сторону. Второй не успел вообще ничего — он был слишком увлечен боем. Взрыв разметал этих двоих, словно порыв ветра смел со скамейки брошенные там обрывки бумаги. По остальным я, лишь отгремело эхо, прошелся длинной очередью, выпустив весь магазин. Не знаю — попал или нет, но оружие этих немцев замолчало.

— Отходим! — Я выпрямился во весь рост и, игнорируя всякую опасность, замахал руками. — Назад, в лес!

Мимо провизжала пуля, заставив меня пригнуться. Но меня услышали. Или не услышали, а сами партизаны пришли к тому, что надо уносить отсюда поскорее ноги. Одна тень метнулась назад, к спасительному лесу. Вторая… Третья… Так и не разгибаясь, я последовал их примеру. Позади хлопают выстрелы, продолжает стрекотать пулемет. То и дело рядом с воем пролетают пули. Кто-то из бегущих впереди тонко вскрикнул и повалился на землю… Что-то просвистело у самого моего уха… В лес! Подальше отсюда! Словно смеясь над нами, гнилой улыбкой блеснула молния, и захохотало громовым раскатом небо. Остатки провалившей задание группы, провожаемые лаем винтовок и треском пулеметных очередей, наконец свернули с насыпи и вскоре достигли первых деревьев.

— Командир, не ходите туда! — Казик вынырнул из кустов, как перепуганный лесной зверек, спасающийся от охотника. — Немцы, командир!

После трехдневных скитаний по лесу, когда мы, провалив операцию, отрывались от погони, запутывали следы и, только убедившись в том, что, повернув к лагерю, не приведем за собой немцев, направились домой, я уже в таком состоянии, что, вскинув на шорох автомат, тупо смотрю на выскочившего перед нами пацана и пытаюсь сообразить — кто это вообще такой? Хорошо, хоть удержал палец на спусковом крючке.

— Немцы, командир! — повторил Казик и тяжело опустился на землю. Не упал. Просто сел, как смертельно уставший, обессиленный человек.

— Где немцы? — Я наконец пришел в себя и осмыслил услышанное.

— Там. — Казик указал в сторону лагеря, до которого осталось всего-то около четырех километров. — Убили всех, командир…

Последние силы, уже давно подпитываемые только упрямством и надеждой на скорое возвращение к своим, покинули меня, и я так же тяжело, как и Казик, опустился на землю. Вокруг столпились бойцы, которых я вел за собой. Все, кто уцелел при неудавшемся налете на железнодорожную станцию и кого я потом, в темноте, разыскал в лесу. Пять человек…

— Рассказывай. — Слова внезапно отказались проходить сквозь горло, и я только силой выдавил из себя какое-то карканье.

И вот о чем поведал нам Казик. Утром следующего, после нашего ухода, дня на хутор Чеславин — тот самый, где я снова нашел свой отряд, — пришел Максим Сигизмундович. Даже не пришел — прибежал. Такая поспешность и то, что доктор абсолютно пренебрег всякой конспирацией (связь с ним обычно поддерживали через Казика или Славка, которые раз в неделю ходили в Тучин), объяснялись тем, что Максим Сигизмундович узнал о готовящейся против нас операции немцев. В принципе, слушая рассказ Казика, я понял, что к этому все и шло. Слишком много сил сконцентрировали немцы вокруг нас… Наводнившие окрестные села немецкие части — ну не мог враг столько войск держать здесь только для охраны! Прощелкали… Кроме того, что мы, вдохновленные последними успехами, расслабились, как последние идиоты, а то, что сведения о готовящейся операции не достигли наших ушей, объяснялось и тем, что немцы держали свои планы в строгом секрете. Даже полицаев к разработке плана не подключали. Они-то, пособники вражеские, и узнали обо всем лишь в последний момент, когда их спешно выдернули из домов перед самым началом операции. Максим Сигизмундович узнал обо всем лишь чуть ранее — на рассвете, за несколько часов до того, как немцы выступили. Узнал случайно, уловив обрывок какого-то разговора немцев. И сразу же, не заботясь о своей безопасности, помчался на ближайшую известную ему точку, где постоянно обретался кто-то из наших. Он сделал все, что в его силах, но… Не успел.

Предупреждение об опасности достигло ушей Митрофаныча практически одновременно с тем, как немцы окончательно замкнули кольцо вокруг лагеря. Откуда-то — слушая Казика, я вспомнил о пропавшем недавно бойце — враг точно узнал, где расположен отряд. В общем, гонец с Чеславина докладывал Митрофанычу практически одновременно с бойцами передовых застав, которые принесли сведения о появлении на лесных дорогах войск противника. Все, что успел командир, — только дать приказ готовиться к бою и разослать неприметными тропами гонцов, чтобы предупредить группы, как наша, отсутствовавшие в лагере. Среди них был и Казик. Правда, он должен был предупредить совсем другую группу, но просто не смог пройти в нужном направлении.

— …Немцы тучей налетели. — Казик шмыгнул носом и отвернулся. — Я только из-за дерева высунулся, гляжу — идут. Густо так — мыша не проскочит. Я сразу до болота свернул…

Казик наткнулся на цепь, прочесывавшую лес неподалеку от лагеря. Судя по всему, немцы зачищали местность от наших постов и секретов. Пацана они не заметили, а тот вовремя укрылся практически в непроходимом болоте. Оттуда, сначала — сидя по горло в ледяной воде, а потом — укрывшись в каких-то зарослях, Казик и слышал отзвуки боя в лагере.

— …Стреляли так густо, шо за той стреляниной ничего и слышно не было. И пулеметы там строчили, и автоматы… А с самого начала, до того, як немцы стрелять начали, наших минометами накрыли…

По словам Казика, бой длился с самого утра и чуть ли не до полудня. Только когда солнце зависло в зените, стрельба начала понемногу стихать. Вскоре только редкие выстрелы нарушали мертвую тишину леса. В прямом смысле слова — мертвую. Ну а потом… Из болота он рискнул выбраться только к вечеру. Когда стемнело, Казик не побежал прочь от лагеря. Вначале он, хоть и до смерти напуганный, решил узнать, что же случилось с остальными.

— …Думаю, может, немцев отбили. Может, там еще живой хто есть. Может, пораненный хто…

Пацан, скрываясь в кустах и перебегая от одного укрытия к другому, направился к лагерю. И снова судьба была к нему благосклонна — чужую речь он услышал до того, как был замечен. Казик спрятался в кустах и прислушался. Немецкого он почти не знает. Так, кое-что, с пятого на десятое… Оказалось, что Казик чуть было не наткнулся на один из секретов, которые немцы расставили вокруг лагеря, и фашисты, сидящие в этом секрете, спорили, попадется кто-то, после всего шума, устроенного здесь сегодня, в их ловушку или нет. Поняв, что делать ему здесь больше нечего, Казик тихонько отступил и, оказавшись в безопасности, припустил со всех ног подальше от разгромленного лагеря. Куда он бежал — сам не знает. Но удача пусть и ехидно, но все же улыбнулась ему и нам — мы встретились.

— Я, как вас заслышал, то спрятался. Думал, может, снова немцы. А как тебя, командир, увидел… — Казик закончил свой рассказ и уткнул взгляд в землю.

— П…ц! — выразил общую мысль кто-то из бойцов за моей спиной, и я с ним полностью согласен в оценке ситуации.

Молчание затянулось надолго. По-моему, даже птицы, и так немногословные в ноябре, окончательно замолкли.

Только время от времени всхлипывает сидящий неподвижно Казик.

— Значит, так, — я встряхнулся и заставил себя снова встать на ноги, — отойдем подальше и тогда уже будем думать, что делать.

За остаток дня мы отошли от лагеря еще на семь-восемь километров. Стыдно… До боли стыдно, что вместо того, чтобы попытаться отомстить немцам, а может быть, и отбить у них кого-нибудь из наших, если есть выжившие, мы идем в совершенно противоположном направлении. Но с кем мстить? С кем и кого отбивать? Если и есть выжившие, то их уже давно увезли куда-то. А серьезно укусить немцев мы сейчас просто не в состоянии. С кем идти в бой — с пятью вымотанными бойцами и пятнадцатилетним пацаном, боевой дух которых к тому же сейчас гораздо ниже плинтуса? Стыдно от бессилия. А от осознания собственной глупости — вообще хочется разбить себе голову о ближайшее дерево. Или — застрелиться. Пропустить подготовку карательной операции! Не заметить очевидного! Не понять… И ценой тому — жизни более чем сотни человек. Жизни моих боевых товарищей, моих друзей. Всю дорогу мне лезли в голову эти мысли. Но они не были самыми худшими. Оля… Раньше я был уверен, что с ней все хорошо. У нас хорошо — и у отряда Трепанова, с которым она отправилась к Сарнам, не может быть иначе. А теперь, когда наш отряд разбили наголову, я начал беспокоиться и о ее жизни. Что, если их задание тоже провалилось? Что, если задание они выполнили, но отряд потом был уничтожен, как наш?

— Что дальше, командир? — Кто-то трясет меня за плечо, и я понимаю, что уже несколько минут стою столбом, уставившись в никуда, посреди небольшой полянки.

— Привал. — Неимоверным усилием воли я заставил себя вернуться к действительности. Прогнать все лишние мысли. Стать роботом. Автоматом, который думает только о деле. Чтобы не свихнуться. Чтобы выжить. Чтобы отомстить.

Бойцы, облегченно вздыхая, повалились на землю там, где стояли. Только я остался стоять на месте, обводя взглядом свой маленький отряд. Обводя взглядом пять выживших бойцов. Казик — мелкий, шустрый пятнадцатилетний пацан. Я даже не заметил, как он заснул — видимо, вырубился, лишь только опустился на землю и закутался поплотнее в мою трофейную шинель, выданную ему взамен промокшей в болоте одежды. Денис Шпажкин — единственный, кто выжил из подрывников, отправившихся со мной на железнодорожную станцию. Помнится, он был и одним из тех, кто недавно разбирал со мной мины у Коросятина. Сидит, глядя на меня с такой надеждой, словно ждет, что я сейчас взмахну рукой — и война мигом закончится. Якоб Новак — суровый бородатый дядька, пришедший в отряд, кстати, из того же Коросятина, деловито перематывает портянку, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. Августин Крышневский — маленького роста, худой и вообще больше походящий на ребенка, молодой парень, пришедший в отряд с какого-то лесного хутора, сожженного немцами, привалился спиной к дереву и, прикрыв глаза так, что остались лишь узкие щелочки, наблюдает за мной. Арсений Дронов и Василий Гац — окруженцы, не так давно прибившиеся к нашему отряду. Оба молодые, но успевшие повидать уже столько, что иному хватит на всю жизнь и еще останется. Оба хлебнули войны и в окопах, и в лесу, скрываясь от внезапно оказавшихся повсюду немцев, и в нашем отряде. Арсений, несмотря на то что зевает во весь рот, что-то оттирает с открытого затвора трофейного карабина. Василий, последовав примеру Казика, положил голову на мешок и тихо похрапывает.

Я несколько мгновений колебался — дать бойцам отдохнуть после всего случившегося или немедленно приступить к действиям, жажда которых накрыла меня, словно волна цунами. Несмотря на усталость, до боли хочется куда-то бежать, что-то делать. Хрен тебе! Наделали уже, не включая голову, столько, что получились полные штаны. Сначала надо все хорошо обдумать. А это лучше делать на свежую голову.

— Сейчас отдыхать, — холодно приказал я. — Дронов, разбудишь меня на рассвете.

Дождавшись кивка Арсения, я сгреб палую листву, усеивающую все вокруг, в некое подобие матраца и вырубился, едва улегшись. Вырубился начисто — без снов. Так что, когда меня начали трясти за плечо, показалось, что я только моргнул и за ту долю секунды, пока мои веки оставались сомкнутыми, только недавно спрятавшееся за горизонтом солнце непостижимым образом успело пройти свой путь и снова выглянуть на востоке.

Едва я открыл глаза, мой мозг сразу же включился в работу. Ни следа усталости, ни следа сна. Словно компьютер включили, а не проснулся живой человек. За что браться в первую очередь? Я посмотрел на своих людей. Практически у всех лица настолько кислые, что никаких сомнений в том, что боевой дух моего маленького отряда сильно подорван, не возникает. Значит, сначала надо разобраться с этим вопросом.

— Кто остается? — спросил я и, видя непонимающие взгляды, которыми меня одарили все шестеро, пояснил: — После всего произошедшего я не стану винить того, кто захочет покинуть отряд. Если кто-то хочет уйти — говорите сейчас.

Непонимание во взглядах сменилось… возмущением! Всего шесть человек, один из которых — мелкий пацан, но я чувствую себя так, словно меня освистала целая толпа. При этом ни одного звука никто не произнес. Тот, кем я был в своем времени — в прошлой жизни, не понял бы такой реакции. Наша группа не далее как четыре дня назад была разгромлена во время выполнения задания. Наголову разгромлена — даже не хочу подсчитывать, какой процент выжил! После этого мы узнали о гибели всего остального отряда. Конечно, некоторые группы, отсутствующие в лагере, как наша, могли выжить, но в целом — отряда больше нет. Точнее, есть — мы. Но этот отряд состоит всего лишь из семерых истощенных людей, а из снаряжения у нас только то, что смогли сохранить в бою. А ведь против нас — вся мощь немецкой армии, первоклассно снабженной и обученной. Что могут сделать семеро против такой армады? Самоубийство! Однако гляди ж — праведное возмущение моим предположением, что кто-то хочет поступить разумно (с точки зрения моих современников) и не ввязываться в практически безнадежное дело, аж кипит в их глазах. В XXI веке я бы такой реакции не понял. Даже, возможно, сам был бы первым, кто махнул бы на все рукой и решил бы, что раз дело безнадежно, то не стоит и связываться с ним. А теперь, в середине XX века, после нескольких месяцев войны, после того, как я потерял тех, кто стал мне другом, после того, как я влюбился и был разлучен со своей любимой водоворотом войны, надеясь только на то, что она еще жива, после всего этого я не отступлю.

— Что будем делать, командир? — спросил Шпажкин, и этот вопрос, даже не столько он, сколько то, что бойцы мой вопрос не сочли достойным ответа, вселил в меня уверенность в том, что наше дело не так уж безнадежно.

Закрыв тему, я благодарно кивнул, и ребята все поняли. Они — даже Казик — встали в строй и продолжили напряженно ждать дальнейших указаний. Ждать спокойно, с верой в меня.

— Для начала выкладывайте у кого что есть. — Я отгородился от всех чувств, решив, что сейчас холодный ум гораздо важнее горячего сердца. — Оружие, патроны, гранаты, продовольствие. Все, в общем, выкладывайте.

Инвентаризация нашего имущества не заняла много времени. Буквально через минуту передо мной в ряд лежали три маузеровских карабина, две трехлинейки, мои собственные МП-38 и «парабеллум» — я, как и все, тоже сложил свои запасы. Рядом, на расстеленном вещмешке, — небольшая кучка патронов (пятьдесят три патрона к «маузеру», двадцать из которых — в обоймах, двенадцать патронов к «мосинке», три автоматных, включая и тот, который присоединен, и два пистолетных магазина) и четыре гранаты (две «колотушки», «яйцо» и РГД-33 без рубашки). Кроме этого, у нас оказалось десять четырехсотграммовых брикетов тола и четыре взрывателя МУВ. Из еды осталось только две с половиной лепешки, которые мы пекли в лагере, и одна банка трофейной тушенки. Не густо… Особенно — с едой. Значит, в ближайшее время придется озаботиться пополнением запасов. Как оружейных, так и продовольственных.

Я поднял с земли свой автомат, снова распихал по подсумкам потрепанной «разгрузки» магазины, бросил в ранец М-39, половину взрывчатки и взрыватели.

— Разбирайте, мужики. — Указав на оставшееся оружие, я перевел взгляд на Шпажкина. — Бери остальной тол. Патроны распределишь так, чтобы поровну было. За продовольствие тоже отвечаешь ты.

— Ясно, командир. — Денис тут же принялся пересчитывать патроны.

— Казик, возьмешь пистолет, пока не раздобудем тебе что-то получше. Гац, трехлинейка твоя? Сменишь при первой же возможности на «маузер».

Пока бойцы снова разбирали свое имущество, я думал о том, что делать дальше. «Хозяйственный» вопрос вроде бы решили, пора и к практике приступать. В первую очередь необходимо выяснить, что же произошло с отрядом. Мы знаем только то, что на лагерь напали и, судя по тому, что Казик обнаружил на подходе к нему немецкую засаду, отряд был разбит. Однако, может, кто-то выжил. Может, отряду удалось вырваться из кольца и пусть сильно потрепанным, но уйти. Может, кто-то был захвачен в плен… Нет, первым делом действительно надо выяснить результаты антипартизанской операции немцев. Что мне это даст? Если наши действительно смогли уйти, то следует разыскать их, а если кто-то оказался в плену, то, возможно, мы сможем их освободить. Только как узнать об этом? Туда, где раньше был наш лагерь, возвращаться нельзя. Кто его знает, сколько просидят немцы в засаде? Вполне вероятно, они уже давно оттуда ушли, но не исключено, что все еще ждут, когда кто-то попадется в их ловушку. Нет, к лагерю мы не пойдем. Значит, надо связаться с кем-то, кто может знать… Максим Сигизмундович! Он, пусть и запоздало, предупредил отряд. Думаю, немцы вернулись после операции на, так сказать, исходные позиции — по окрестным селам. По крайней мере, они там должны были остановиться на ночлег. А поскольку операция уже завершена — необходимости в секретности уже нет. Значит, будут обсуждать подробности боя, хвастаться… Доктор вполне мог что-то слышать.

— Идем в Тучин, — решил я, когда бойцы разобрали оружие и снова выстроились передо мной, ожидая дальнейших указаний. — Надо узнать, что точно произошло в лагере.

До Тучина мы дошли за полтора дня. Шли скрытно, стараясь не появляться вблизи хуторов и дорог. Горький опыт вбил в меня осторожность, думаю, на всю оставшуюся жизнь. Осторожность, которая граничит с паранойей. Через дороги, лежавшие на нашем пути, мы перебегали только после того, как не менее десяти минут всматривались и вслушивались в окружающий лес — не слышно ли каких посторонних звуков, не видно ли кого? Особенно сильно меня стало напрягать то, что лес уже не дает такого укрытия, как было еще месяц назад. Лес стал «прозрачным», просматривающимся далеко вперед. Там, где раньше были пышные клубы кустарника, теперь торчит лишь решето почти голых ветвей. Где были высокие заросли трав — тянутся к небу только тонкие палки. Если раньше можно было спрятаться у самой дороги и, пройдя в паре метров от тебя, никто ничего не заметит, то сейчас приходилось наблюдать за дорогами, не подходя к ним ближе чем на пятнадцать-двадцать метров. Однако все же дошли.

Весточку о себе мы передали Максиму Сигизмундовичу через Казика. Лишь стемнело, пацан прокрался в село и рассказал доктору, что мы выжили. По словам Казика, эту новость Максим Сигизмундович воспринял с видимым облегчением и даже радостью. Он сразу же назначил нам встречу — в полдень на дороге в Речицу. Когда Казик принес ответ доктора, мы перешли в условленное место и принялись ждать.

— Скоро должен быть, — шепнул Гац, посмотрев на солнце. Мы лежим чуть в стороне от дороги, ожидая прихода доктора. По уговору, доктор будет ехать в Речицу, а мы покажемся, как только увидим его.

— Лошади! — Шпажкин прислушался и указал на запад. — Звук оттуда.

— А должен ехать с востока. — Дронов тревожно посмотрел в ту сторону, откуда доносится неторопливый перестук копыт и скрип тележного колеса.

— Приготовиться, — скомандовал я. — Если это не доктор — пусть проезжает. Не высовываться.

Но не высовываться не получилось. Из-за поворота дороги появилась телега. Белые повязки на рукавах троих сидящих в ней не оставили никаких сомнений — хорошо, хоть не немцы. С нашим «везением» вполне можно было ожидать встречи не с тройкой полицаев, а, например, с полным бронетранспортером эсэсовцев… Но главное то, что одновременно с появлением полицаев послышался перестук копыт и с востока! Неужели Максим Сигизмундович? Я напрягся, то глядя на полицаев, то переводя взгляд на тот участок дороги, где вот-вот должна появиться другая повозка. Так и есть — доктор приехал. Максим Сигизмундович едет неторопливо — лошадь везет двуколку «прогулочным шагом», если такое применимо к этому животному.

Завидев едущего навстречу доктора, полицаи прекратили разговор. Один тут же схватился за лежащую в телеге винтовку, и я, опасаясь худшего, тут же поймал его на мушку, собираясь выстрелить при первом же недвусмысленном движении полицая, несущем угрозу жизни Максима Сигизмундовича. Зашевелились и остальные бойцы.

— Та это ж дохтор! — Полицай, сидящий за поводьями, расслабился и оттолкнул в сторону направленный на Максима Сигизмундовича ствол винтовки. — Слава Исусу, дохтор! Ты куды едешь?

— Навеки слава! — Максим Сигизмундович приподнял шляпу, отвечая на приветствие, и остановил свою двуколку. — До Котова еду. Баба там на сносях.

Тот полицай, который хватался за оружие, увидев, что опасности нет, снова положил винтовку на телегу и что-то сказал. Речь его оказалась такой дикой смесью польского и украинского языков, причем польского было гораздо больше, что я понял только общий смысл. Полицай предложил доктору из Котова не уезжать — мол, как баба родит, они туда наведаются, и Максиму Сигизмундовичу вскоре снова придется выступать в качестве акушера. Полицаи заржали, а доктор только криво улыбнулся.

Бах! Кажется, я подпрыгнул чуть ли не так же высоко, как и полицаи. На мгновение все вокруг замерло. Только Новак лихорадочно передергивает затвор карабина, да как-то медленно, словно в замедленной съемке, заваливается набок полицай-шутник. А потом все резко ускорилось.

— Новак, сука! — заорал я, посылая три пули в полицая, сидящего за вожжами, но мой крик утонул в грохоте выстрелов.

Полицаи были убиты, даже не успев понять, что случилось. На дороге остался только схватившийся за сердце Максим Сигизмундович и пустая телега, окруженная тремя трупами. Не торопясь, я поднялся на ноги и подошел к Новаку. Очень сильно хочется двинуть ему в челюсть. Аж руки, сжатые до боли в кулаки, чешутся!

— Еще раз, мать твою, выстрелишь без приказа, — чтобы удержаться от рукоприкладства, я вынужден был спрятать руки за спину, — я тебя сам расстреляю. Ты понял?

— Звыняйте, пан командир, — пробормотал боец, пряча глаза. — Оно само как-то…

Но я, не слушая сбивчивых извинений, уже повернулся к остальным.

— Трупы — на телегу и в лес. Оружие, что там еще ценного найдете — забрать.

Максим Сигизмундович уже пришел в себя. Первый испуг, вызванный неожиданной стрельбой, прошел. Однако взглядом он меня окинул таким, что у меня сразу же возникли воспоминания о школьных годах и беседах с учителями насчет невыученных уроков.

— Зачем их было убивать? — спросил он.

Я только пожал плечами.

— Отъедем в лес, — предложил я.

Максим Сигизмундович натянул поводья, поворачивая морду лошади в нужную сторону, а я, убедившись, что бойцы уже погрузили трупы полицаев в ставшую бесхозной телегу, махнул им рукой, указывая следовать за нами, и зашагал рядом с двуколкой.

— Вас в Котове действительно ждут?

— Та не, — покачал головой доктор. — То я выдумав…

— Тогда, как поговорим, возвращайтесь в Тучин. Если возникнут какие-то вопросы, то скажете, что услышали в лесу выстрелы, испугались и повернули обратно. Куда ехали, если спросят, — выдумайте.

— Ты за то не думай. — Максим Сигизмундович обернулся, посмотрел в сторону дороги, убедившись, что отъехал уже достаточно далеко, натянул поводья и слез со своей двуколки. — Добре, шо вы выжили.

— Нас в лагере не было, — пояснил я. — Когда возвращались, то встретили Казика. От него и узнали, что произошло. Только он все в общих чертах знал. Я подумал, может, вы сможете рассказать больше.

— Я и сам мало шо знаю… — Доктор задумчиво уставился в землю. Продолжил он только через минуту: — Как немцы с лесу вернулись, с ними были и наши полицаи. Говорил я с ними…

Из рассказа Максима Сигизмундовича я узнал, что один из тучинских полицаев, участвовавших в уничтожении нашего отряда, был ранен в бою с партизанами. И выковыривать у него из бедра пулю пришлось именно моему собеседнику. Во время операции изрядно захмелевший от самогона, использовавшегося в качестве анестезии, полицай вовсю костерил ранивших его партизан и, мстительно улыбаясь, заявил, что почти все бандиты уничтожены. За это «почти» и уцепился доктор. Он поинтересовался, неужели кому-то из «бандитов» удалось уйти от облавы. В ответ полицай ткнул ему под нос кукиш и сказал, что от них живым никто не уйдет. Заплетающимся языком он похвастал, что в лагере захватили пленных. Насколько понял Максим Сигизмундович, в плен попали несколько партизан, раненных в бою, и несколько тех, кто был ранен до того — из нашего лазарета.

— Где они? — Судя по испуганному выражению лица доктора, выражение моего лица, как и мой тон, стали просто звериными. Я попытался расслабиться. — Где держат раненых, вы знаете?

— Слыхал, шо их до Ровно повезли, — ответил Максим Сигизмундович. — До гестапо.

— Максим Сигизмундович, вам придется поехать в Ровно, — спокойно сказал я. Понимал, что это — самоубийство. Что, даже если мои товарищи еще живы, вытащить их из застенков гестапо практически невозможно. Но я не мог хотя бы не попытаться. А вдруг среди пленных оказался Антон? Он ведь так и лежал в лазарете, когда мы отправлялись на задание. А если в плен попал Митрофаныч? Да какая разница, кто в плен попал! Главное — это мои товарищи! Я взмахом руки прервал поток возражений доктора. — Надо кое-что разузнать в Ровно, Максим Сигизмундович. Очень надо! Понимаете?

С тяжким вздохом доктор кивнул. То ли понял, то ли решил, что отговаривать меня бесполезно… Главное, что он не отказался.

— А пока вы будете готовиться к поездке, — продолжил я, — нам надо еще кое-что сделать.

Города и села тоже могут спать. В моем кипящем постоянной активностью времени это незаметно. Может, в моем времени города вообще разучились спать. Села — не знаю, но крупные города и ночью остаются такими же бурными, охваченными постоянным движением, как и днем. Это движение ночью даже заметнее — яркие огни рекламы, снующие туда-сюда светляки автомобильных фар… Здесь, мне кажется, все по-другому. Тучин, пусть это и не город, а просто большое село, спит. Наверное, до войны он спал по ночам тихим, спокойным сном. Сейчас, захваченный врагами, он спит словно больной человек — беспокойно, напряженно, испуганно. Это напряжение прямо витает в воздухе. Днем оно немного, пусть не до конца, растворяется в солнечном свете и движении жизни — люди, несмотря на то что село оккупировано, продолжают свои извечные дела по хозяйству. Но с приходом темноты снова сгущается до такой степени, что прямо осязаемо чувствуется.

Дом, в котором расположились полицаи, стоит почти в самом центре села. Мышко Малюцкий, Васыль Гаженко, Степан Гачинский, Дмитро Паречек. Это те четыре полицая, которые участвовали в нападении на наш лагерь. Те четверо, кого я приговорил к смерти за это. Конечно, не только они виновны в гибели наших товарищей. Есть и другие полицаи, в других селах. Но я решил не отлавливать всех предателей. Во-первых, это займет слишком много времени: узнать точно, кто из полицаев нам нужен, отлавливать их по всем окрестным селам… Во-вторых, максимум после второго нападения противник все сопоставит, и в очередном селе нас будет ждать засада. А с моими теперешними силами отбиться от более или менее серьезного отряда практически нереально. Единственное, что мы сейчас в состоянии сделать, — это быстро «укусить» врага и исчезнуть. Ну и, конечно, постараться запугать предателей.

Не просто убить нескольких полицаев, а донести до остальных мысль, что их за все преступления ждет неминуемая расплата. Кроме того, я рассчитал, что нападение на полицаев в Тучине собьет возможных преследователей с нашего следа. Пусть противник занервничает, пусть снова блокирует лес — ведь очевидно, что после акции мы постараемся укрыться именно там. Это для немцев — очевидно. А мы уйдем на запад — к Ровно. Очень надеюсь, что нас не додумаются искать в том направлении, где можно укрыться лишь в мелких лесочках. И последнее, на что я надеялся, пусть и без стопроцентной уверенности, — это то, что нападение на полицаев, явно обставленное как месть за разгром партизанского отряда, продлит жизнь тем, кто попал в плен, а следовательно, увеличит их шансы спастись. Думаю, пленные партизаны, раз уж их увезли в Ровно, а не повесили в ближайшем селе для устрашения остальных, будут допрошены, а потом уже казнены. Как только сведения о том, что часть партизан уцелела и активно действует, дойдут до гестапо, у них появятся новые вопросы, и казнь будет отложена. А там… Не знаю, что потом. Может быть, это просто продлит мучения пленных, а может быть, мы что-то придумаем, чтобы их спасти… В любом случае у мертвецов шансов нет вообще.

После разговора с доктором нам пришлось еще два дня скрываться в лесу около Тучина. Надо было выждать, пока основные силы немцев покинут село. Я рассудил, что, уничтожив отряд, они не станут долго держать в окрестностях большие гарнизоны — и на фронте лишней роте рады будут, и другие дела, если что, найдутся. Так и получилось. Около полудня третьего дня ожидания прибежал наблюдавший за селом Казик с известием о том, что доктор наконец-то подал оговоренный сигнал. Как только стемнело, мы прокрались в село и, узнав от Максима Сигизмундовича, что нужные нам полицаи на месте, а немцев здесь осталось всего лишь человек десять, вышли на позиции. Троих я отправил контролировать направление, с которого могли появиться немцы. Мало ли — вдруг, несмотря на то что я планирую провести операцию без лишнего шума, начнется стрельба. Было бы, конечно, идеально, если бы все немцы разместились в одном доме, выходы из которого кое-как могли бы контролировать и двое, но, как мы узнали от доктора, они остановились по двое в пяти домах. Придется очень постараться, чтобы не нашуметь. А если не получится — что ж, значит, не судьба. Как-нибудь отобьемся.

— Денис, посмотри в окна, — прошептал я, прячась глубже в тень за сараем.

Шпажкин почти бесшумно побежал к дому. Только тень мелькнула. Вяло потянулись секунды. Я посмотрел на небо — опять дождь, похоже, будет… Надо бы озаботиться добыть теплую одежду. С каждым днем все холоднее… Зато покрытое тучами небо нам только на руку. Если бы еще гроза, с громом да молниями… Я поймал себя на мысли, что абсолютно не думаю о предстоящей операции. Дождь, холода… Дожить бы еще до этих холодов! Где же Шпажкин?

— Спят, товарищ командир. — Легок на помине, боец черной тенью возник передо мной. — В доме — ни огонька. Еще и храпит кто-то так, что даже через окно слышно.

— Все там?

— Не знаю. Темно же…

Я цокнул языком. Остается надеяться, что в доме сейчас все четверо. Блин, как меня достали эти «остается надеяться», «может быть» и «как-нибудь»! План весь шит белыми нитками. Не план, а сплошное лоскутное одеяло! Если все полицаи в доме, если не нашумим, если потом немцы не будут искать нас на западе, если наша акция заставит немцев отложить казнь пленных… План-то, собственно, отсутствует как таковой! Все только на одном «небось» и держится. Однако отступать поздно.

— Двери не проверял? — Я снова заставил свои мысли вернуться к делу.

— Заперто, — лаконично ответил Шпажкин.

Подождать, пока кому-то из полицаев до ветру приспичит? Или попытаться открыть дверь? Если ждать, то можно так и до света дождаться. Хрен их знает… Тем более холодно уже. Для таких целей в сенях вполне может ведро стоять. Значит, взламывать? А если нашумим?

— Там щеколда на двери, — решился прервать мои мысли Денис. — Ножом поддеть — проще простого. Я проверил.

— Значит, идем. Денис, ты со мной. Остальные контролируют окна. — Мысль сделать бойцу выговор за самоуправство мелькнула, но сразу же испарилась. В конце концов, то, что он проверил дверь, сэкономило мне время и нервы, которые я бы потратил на принятие решения.

— Окна маленькие совсем, командир, — снова зашептал Шпажкин. — Там только кошка и пролезет.

— Тогда к дверям идем все вместе, — решил я и выскользнул из тени.

Возня со щеколдой действительно не заняла много времени. Денис открыл дверь буквально за минуту. Все спокойствие и отстраненность куда-то испарились. Нахлынуло вдруг так… Я напрягся, ожидая, что тихий скрип ножа, поднимающего щеколду, непременно разбудит спящих полицаев, что, когда мы будем открывать дверь, она громко заскрипит, что сейчас откроем дверь и столкнемся нос к носу с кем-то из полицаев… В общем, ожидая самого худшего. Дверь действительно скрипнула. Не громко, но этот звук просто резанул по ушам. Но навстречу нам из открывшейся двери тут же рванулся мощный храп, показавшийся мне самой замечательной музыкой. Спят, голубчики…

Дом состоял из небольших сеней, в которых мы, четверо, с трудом поместились, и отделенной от сеней пестрой занавеской большой комнаты. Окна оказались действительно маленькие — около полуметра в ширину, а в высоту — и того меньше. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, мы, один за другим, прошли в комнату. Ничего так — уютненько устроились. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я начал различать обстановку. Просторно. Вся обстановка комнаты — печь, стол и лавки. Судя по переполняющему воздух запаху, вечером здесь либо что-то праздновали, либо просто очень плотно поужинали. Естественно, с самогоном.

Раз, два, три, четыре — пересчитал я спящих, ориентируясь по неясным теням и звукам дыхания. Один — тот, который так оглушительно храпит, — спит на печи. Судя по всему — не один спит. Подойдя к печи, я заметил, что из-под занавесочки, закрывающей лежанку, выглядывает явно женская рука. А может, это женщина так храпит? Я на миг замешкался, но вспомнил, что среди полицаев, перечисленных Максимом Сигизмундовичем, никаких женщин не было. Значит, либо это храпит один из полицаев, либо — действительно женщина. Тогда, получается, полицаев здесь только трое. Чтобы развеять сомнения, я, вытащив пистолет, который вернул себе, когда мы разжились оружием для Казика, заглянул за занавеску. Так и есть — двое здесь спят. Остальные рассредоточились по комнате, беря на прицел спящих на лавках остальных полицаев.

Я дернул за рукав Крышневского. «Оружие!» — попытался объяснить жестами. Боец понял только после того, как я указал на свой пистолет, потом — на полицаев, а после — на выход. Кивнув, он принялся осторожно, стараясь не шуметь, собирать карабины. Один из полицаев, когда Августин неловко поднял с пола его оружие, чиркнув прикладом по полу, всхрапнул и завозился на своей лавке. Все замерли. Пронесло! Полицай еще чуть повозился, устраиваясь поудобнее, и снова задышал ровно.

Когда все оружие, какое мы смогли найти, оказалось вне зоны досягаемости полицаев, мы приступили собственно к захвату. Нащупав на столе небольшую лампадку, я поджег фитиль от зажигалки. Света она дала совсем чуть-чуть, но после практически полной темноты, царившей в комнате, и этот маленький, дрожащий огонек показался нам ослепительно-ярким. Увидев комнаты в новом — в полном смысле этого слова — свете, я еще раз убедился, что в пределах досягаемости полицаев нет даже вилки, в два шага подошел к печи и резко отдернул занавеску. Тут же мой взгляд встретился с перепуганными глазами женщины, блеснувшими в слабом свете на молодом — не старше тридцати лет — лице, обрамленном растрепанными черными волосами. Сколько она уже не спит? Только что проснулась, оттого что я отдернул занавеску, или уже давно бодрствует, наблюдая за происходящим в комнате? Какая разница? Главное — лежит тихо, как мышь. Вот если бы заорала… Я приложил палец к губам, показывая женщине, что нас полностью устраивает ее поведение и нарушать тишину не следует. Она все поняла и подтвердила это, мелко закивав. Я жестом показал женщине, чтобы она отодвинулась подальше от полицая — в самый угол закутка, в котором они спали. Указание она поняла без слов и исполнила так быстро, как только может выполнить указание человек, на которого наставлено несколько стволов.

Снова показав женщине, чтобы она не издавала ни звука, я ухватил храпящего на печи полицая за руку и изо всех сил дернул на себя. На пол он грохнулся с такой силой, что стоящий рядом стол аж подпрыгнул, а огонек лампадки, будто в панике, заметался, заставив плясать по стенам причудливые тени.

— А-а-а-а! Какого беса… — заорал полицай, но удар ногой под ребра выбил из него весь воздух, заставив вновь замолчать.

Зашевелились и остальные полицаи. Не все — отреагировали на шум только двое. Один шустро скатился с лавки, но тут же замер, когда в бок ему ткнулся ствол карабина. Второй, пытаясь проморгаться, начал было подниматься со своей постели. Когда до его сознания наконец дошла картина, представшая перед глазами, — четверо вооруженных, явно недружелюбно настроенных людей, держащих его самого и его товарищей на прицеле, — полицай, испустив горестный стон, снова повалился на подушку. По-моему, он даже закрыл глаза. Третий полицай не отреагировал на происходящее никак. В смысле, он что-то замычал нечленораздельное, когда раздался грохот упавшего с печи тела, но не проснулся. То ли настолько пьян, то ли спит так крепко…

С печи, напомнив мне, что не стоит полностью сбрасывать со счетов женщину, раздался тихий всхлип.

— Денис, вяжи их по очереди. Остальные — держите на прицеле тех, кто еще не связан. — Сам я метнулся к печи и, бросив на женщину угрожающий взгляд, запустил руку под подушку.

Так и есть! Под руку тут же попало что-то твердое. Наган. Хорошо, что я сбросил полицая с печи на пол! И хорошо, что додумался проверить под подушкой. Кто эту барышню знает — повернешься спиной, а она сдуру пальнет.

Полицаи не сопротивлялись. Куда уж тут — еще не успевшие толком проснуться, безоружные… Да и смелостью они явно похвастать не могли. Поэтому все четверо были связаны менее чем за десять минут. Причем тот, который спал крепче всех, проснулся, только когда его товарищи уже валялись с кляпами во рту, а его самого, не особо церемонясь, сбросили с лавки.

— А с этой что делать? — Шпажкин указал на тихонько всхлипывающую в своем закутке женщину.

— Связать, — бросил я. — Полицаев пока тащите во двор.

Убивать женщину я конечно же не собирался. Чем она виновата? Тем, что спит с полицаем? Точнее, спала, потому что своего любовника, которого только что выволокли в сени, она уже не увидит. Так, мало ли как жизнь у нее повернулась. Может, у них еще до войны отношения были… Или жизнь заставила. В любом случае живой она нам нужнее — пусть местные жители видят, что мы вершим суд справедливо и не трогаем невиновных. Звучит это, конечно, слишком… Пафосно, что ли? Но суть от этого не меняется. Кроме того, пусть расскажет немцам, что здесь произошло. Если вообще будет какое-то расследование. Ведь немцы не особо и ценят своих прислужников, как бы последним того не хотелось. Да и остальным предателям нервы попортить — вовсе не лишнее. В общем, убивать мы ее не будем. Однако и оставлять так — нельзя. А если она побежит, едва мы отойдем, к немцам? Пусть лучше посидит связанной.

— Убивать тебя никто не собирается. — Я снова повернулся к женщине. — Эти четверо ублюдков приговорены к смерти за то, что участвовали в нападении на наш отряд. И заодно — за все остальное. Так и скажешь, если тебя спросят. Поняла?

Первая попытка стащить женщину с печи закончилась для Дениса парой глубоких царапин на правой руке. Когда боец потянулся к ней, женщина завизжала и принялась отбиваться. Замолчала она только после того, как я прикрикнул и клацнул затвором «парабеллума», давая понять, что либо придется подчиниться, либо никто церемониться не будет. Впрочем, Денис особо и не церемонился — ни когда стаскивал ее с печи, ни когда вязал руки.

Через десять минут, которые понадобились для того, чтобы начисто вымести из дома все съестное да найти еще кое-что, могущее нам вскоре понадобиться, мой маленький отряд уже, поторапливая связанных пленников, уходил к лесу. Немцев мы не тронули. Их больше, чем нас. Но не только это послужило причиной такого милосердия — за полицаев немцы вряд ли станут мстить жителям села. А вот если они обнаружат утром десять «арийских» трупов, то вполне можно ожидать здесь в скором времени айнзацкоманду.

— Ну что, сволочи… — Мы остановились в подлеске, лишь чуть углубившись в него. Полицаев грубо бросили на землю, и, пока они, мыча, копошились, я шепнул Крышневскому и Новаку готовить все для их казни. Чего зря терять время? — Давайте поговорим.

Повинуясь моему жесту, Казик быстро освободил рты полицаев от кляпов и отступил в сторону.

— Нема про шо нам с тобой говорить, погань краснопузая! — отдышавшись, выплюнул «храпун», которого я стащил с печи. — Все одно расстреляешь. Ну, то стреляй, не тяни!

— Стрелять? — Я вытащил из-за пояса пистолет и присел перед полицаем на корточки. Посмотрел на остальных троих — молчат. Один все вертит головой, будто надеется, что вот-вот из-за кустов выскочит помощь, второй насупленно буравит меня взглядом, а третий не сводит глаз с говорившего.

— Стрелять? — повторил я. — Это ведь можно по-разному. Я могу тебе пустить пулю в лоб, а могу прострелить тебе колени. Потом — локти…

В голову пришло, что все это очень походит на кое-какие фильмы, которые я смотрел в будущем. Там тоже герой, в основном — отрицательный, вот так грозил кому-то, обещал отрезать по пальцу за каждый неверный ответ… Пошлость какая! Однако я продолжил.

— …и совсем не обязательно, что я тебя убью после этого. Истекай себе кровью. Или, если тебе не повезет, кто-то тебя найдет здесь и выходит. И будешь ты дальше жить инвалидом, который на своих ногах передвигаться не может, и своими руками даже ложку не удержит.

— Та шо ж вы за люди такие! — внезапно обозвался один из ранее молчавших полицаев. Молодой парень, которому и двадцати нет. — Души у вас нема!..

Я поднял руку, останавливая рванувшегося было вперед Дениса. Послушаем, что еще нам полицай расскажет.

— …Как пришли сюда, то хату забрали, батька до Сибири погнали… Ни за шо! Церквы взрываете! Священников стреляете! — продолжал тем временем полицай. — Пытать нас хочете? Так пытайте!

На какое-то время повисла тишина. Только сипло дышал паренек, бросивший нам оскорбление. Что ему ответить? Да, после прихода советской власти на Западную Украину здесь началось все то, что остальная часть Советского Союза пережила еще в конце двадцатых — начале тридцатых. Раскулачивание, коллективизация, репрессии… Конечно, этому пареньку, чья семья пострадала от рук большевиков, не за что любить советскую власть. Но это не значит, что ему надо было переходить на сторону немцев!

— Немцы нас вообще за людей не считают. — Я говорю спокойно, словно читаю какую-то скучную лекцию. — Все мы для них — унтерменши. Твоего отца отправили в Сибирь, но ты-то с матерью остался здесь. А немцы вырезают людей семьями. Целыми селами! Просто за то, что они — не немцы…

С каждым словом огонь в глазах полицая все угасает, взгляд уже не светится такой уверенностью. Возможно, он уже и сам задумывался об этом. Задумывался, но боялся себе признаться, что, желая отомстить тому, кого считал дьяволом, продал душу другому дьяволу — гораздо худшему.

— …Из-за чего бы ты ни пошел служить немцам, — продолжил я, — ты виновен в том, что служишь ИМ. В том, что не повернул оружие против них, когда увидел их преступления. Так что не надо разбрасываться обвинениями и говорить о душе.

Я убедился, что никто оспаривать сказанное не собирается. Мой оппонент опустил глаза и красноречиво молчит. Остальные полицаи тоже не выказывают желания как-то прокомментировать сказанное. Шпажкин, правда, явно сдерживается — видно, что моя речь ему не по нраву. Но это — его проблемы. Ничего особо крамольного, как мне кажется, я не сказал. А даже если сказал, то к особисту он не побежит жаловаться. Я здесь и командир, и особист, и трибунал в одном лице.

— Сколько человек было захвачено живыми в партизанском лагере? — вернулся я к главному вопросу.

Слава богу, применять иные методы устрашения, кроме словесных, не пришлось. И не из-за того, что полицаи сильно испугались моих угроз или раскаялись в своих преступлениях. На сотрудничество пошел тот самый паренек, который только что обвинял нас. Видно, совесть у него все же осталась. Остальные полицаи молчали, но вряд ли они знали больше. Мишко — так представился молодой полицай — начал с рассказа о нападении на лагерь. Полицаи действительно ничего не знали до того момента, как еще до рассвета их чуть ли не пинками разбудили немцы, погрузили в машины и повезли в лес. Каких-либо объяснений удостоился только старший — тот самый «храпун» — Степан Гачинский. Что ему говорили немцы, он сам нам не сказал, но со своими людьми Гачинский был предельно краток: «Идем до лесу бить партизан». Когда кольцо вокруг лагеря сомкнулось, немцы послали вперед полицаев, собранных со всех окрестностей. Не хотели, сволочи, рисковать своими «арийскими» шкурами! Пусть, мол, прислужники идут вперед — падают под огнем партизанских секретов. А немцы, в свою очередь, подавляли обнаруженные позиции партизан минометным огнем. Так и дошли до самого лагеря. Однако партизаны, которых успел предупредить Максим Сигизмундович, успели организовать оборону. Отступать, зная об окружении, они, похоже, и не пытались. Вот тогда уже в бой пошли отборные немецкие части. В том числе эсэсовцы. В течение нескольких часов все было кончено.

— …Наших с полсотни полегло, — говорил полицай. — Сколько немцев — бес его знает.

— В плен сколько человек взяли? — повторил я первоначальный вопрос.

— Чуть больше десятка, — ответил Мишко. — Пораненные все были, но легко. Тех, хто сам идти не мог…

— Понятно, — перебил я. Сам понимаю, что они с тяжелоранеными сделали. — Командира в плен захватили?

— Не знаю, хто у них командиром был. Я видел только, как их до машин вели.

— Все остальные точно убиты? Никто не прорвался?

Полицай кивнул.

— Куда повезли пленных?

— До Ровно повезли. С нами один немец был — говорил, шо в гестапо. Туды и повезли.

— Ладно. — Я поднялся и принялся сворачивать себе самокрутку с табаком, отобранным у этих же полицаев. Все четверо, понимая, что их судьба предрешена, но еще стараясь не думать об этом, пока роковые слова мной не произнесены, смотрят в землю.

— Якоб, у вас там как? — крикнул я.

— Все готово! — донеслось в ответ.

— Ну что, — я повернулся к полицаям, — курить будете?

Полицаи понурились еще больше, а за их спинами, под одним из четырех растущих рядом деревьев, на ветвях которых ночной ветер раскачивает веревки с петлями, Августин заканчивал надпись на последней табличке — «За предательство».

По совету Максима Сигизмундовича мы остановились на заброшенном хуторе, затерявшемся среди небольшого лесного массива в двадцати километрах от Ровно. В сам город мы не пошли — шестеро заросших мужиков и пацан, одежда которых прямо кричит о том, что последние месяцы они провели в лесу, не дойдут даже до первого патруля. Конечно, учитывая то, что наступила настоящая зима, мы, как смогли, приоделись. Я уже не щеголяю в рваной смеси красноармейской и немецкой формы, поверх которой топорщатся трофейные подсумки на самодельном подобии «разгрузки». На мне сейчас поношенный, но еще довольно приличный теплый бушлат и пусть залатанные, но плотные штаны. А «разгрузку» пришлось снять — мое «произведение искусства» на бушлат не налезло. Все равно с баней у нас туго. Да и «мыльнорыльных» ни у кого нет. Достать их, конечно, можно, но, даже если приведем себя в порядок, у нас ведь нет документов, а акцент сразу выдаст, что мы не местные. В общем, в Ровно я решил не соваться.

Максим Сигизмундович навестил нас на пятый день нашего пребывания на этом хуторе. Как доктор сказал, в Ровно он вырвался под тем предлогом, что у него закончились запасы лекарств и следует еще прикупить кое-какие инструменты. В общем, по этому поводу у местных властей никаких вопросов не возникло, и, обзаведшись соответствующими документами, Максим Сигизмундович сел на сани и отправился в путь.

— Товарищ командир, смотрите, кого я вам привез! — Веселый голос Шпажкина, который должен сейчас сидеть в секрете и следить за дорогой к хутору, прогнал сон и заставил встряхнуться.

За окном, насколько видно с моей лежанки, только-только начало светлеть. Сколько сейчас? Часов шесть? Я посмотрел на трофейные часы — половина седьмого утра.

— Тпру! — донеслось со двора, и скрип снега стих.

Вставать совсем не хочется. Я себе устроил такую теплую, уютную норку среди груды тряпья, служившей мне постелью… Однако придется. Судя по радостному голосу бойца, к нам наконец-то приехал доктор. Я уже и волноваться начал… Входная дверь распахнулась, и в дом, вместе с Максимом Сигизмундовичем, ворвался небольшой вихрь блестящих серебром снежинок.

— Доброго здоровья, — поприветствовал доктор, сбивая снег с валенок.

— Доброго! — ответил я, вставая, и закашлялся. — Мы уже заждались.

— Застудились? — Максим Сигизмундович, как истинный врач, тут же обратил внимание на мой кашель.

— Ерунда, — махнул рукой я. — В горле чуть першит.

— Горячего больше пейте, — посоветовал доктор.

Я, следуя этому совету, заодно и проявил гостеприимство:

— Кипяток будете? — О чае, к сожалению, можно было только мечтать. Так что я предложил единственное горячее, что у нас было.

После недолгих хозяйственных хлопот, во время которых мы перекинулись лишь парой ничего не значащих фраз, когда на столе запарили две кружки с кипятком, наконец-то начался разговор. Благо у меня было достаточно времени, чтобы обдумать план.

— С документами у вас все в порядке?

— Аусвайс в порядке. Бумагу, шо мне дозволено до Ровно ехать, полиция тоже дала. — Максим Сигизмундович потянулся было к карману, чтобы показать мне документы, но я остановил его. В порядке так в порядке.

— Хорошо. В первую очередь нам надо установить связь с подпольем, если оно есть в городе. Выйти на подпольщиков будет не просто, но есть одна задумка. — Я замолчал, еще раз обдумывая порядок действий, и продолжил, только когда разложил все в голове по полочкам: — В Ровно вам надо въехать на рассвете. Там есть базар или какое-то другое место, где днем ходит много людей?

— До войны базар был, — ответил Максим Сигизмундович.

— Гостиница возле него есть?

— А как же! — Доктор, похоже, даже удивился. — И не одна…

— Тогда сразу направляетесь к базару. Патрулям, если остановят, скажете как есть — приехали за лекарствами. Назовете гостиницу возле базара, в которой собираетесь остановиться. Когда будете ехать по городу, особенно когда подъедете к базару, обращайте внимание на стены домов. Если подполье в городе есть, то они, скорее всего, будут расклеивать листовки в людных местах. До рассвета эти листовки еще не успеют убрать. В общем, все это только для того, чтобы узнать, есть ли в городе подполье вообще или нет его.

— Добро. — Доктор отхлебнул уже успевшего немного остыть кипятку.

— Конечно, даже если вы не увидите ни одной листовки, — продолжил я, — это не будет означать, что подполья нет. Но все же… Далее. У вас есть в Ровно знакомые?

— Есть. До войны был у меня друг — доктор Либерман…

— Не пойдет, — перебил его я. — Судя по фамилии, ваш друг — еврей. Если он и жив еще, то все равно не советую к нему обращаться.

— Якоб Херштоф, — чуть подумав, предложил Максим Сигизмундович. — Давно с ним не встречался, но…

— Немец? — заинтересовался я и, получив утвердительный ответ, и вовсе обрадовался. — Очень хорошо! Вот и заедете к нему в гости. Сможете?

— Ну, мы хорошо знакомы… — Доктор чуть помялся, но в конце концов кивнул.

— Сейчас он, наверное, — фольксдойче, — продолжил я. — Обязательно зайдите к нему, поговорите. Расскажите о том, что недавно уничтожили партизанский отряд, посетуйте на то, что от бандитов житья совсем нет… В общем, как-то заведите разговор о сопротивлении. От него тоже можно что-то узнать. Может, он тоже пожалуется вам, что и в городе кто-то пошаливает.

Весь разговор занял не больше получаса. Первое посещение доктором оккупированного Ровно нам нужно только для того, чтобы выяснить обстановку. Никаких активных действий. Тем более — действий, которые могут скомпрометировать нашего единственного человека, который вхож в город. Наблюдение и очень осторожные разговоры, в которых Максим Сигизмундович должен занять позицию человека, преданного новой власти. Больше ничего. Закончив разговор, я отправил доктора спать. Он ведь провел в пути, почитай, всю долгую зимнюю ночь. А для того чтобы добраться в Ровно к рассвету, доктору придется и следующую ночь провести в санях.

Очень хотелось, чтобы день пролетел быстро. Однако, как всегда в ожидании дела, время растянулось до бесконечности, и даже стрелки часов двигались словно нехотя. Максим Сигизмундович спал. Я провел половину дня в секрете — нас слишком мало, чтобы воспользоваться привилегиями командира и увильнуть от работы. Потом, до вечера, занимался еще какой-то хозяйственной мелочевкой. Чуть полегче стало, когда доктор наконец проснулся. Остаток времени до его отъезда прошел заметно быстрее предыдущей части дня — в разговорах с умным человеком время летит быстро. Как-то сам собой у нас возник спор по политическим вопросам. Максим Сигизмундович все сетовал на перемены, произошедшие в этих краях с приходом советской власти. Он признавал, что происходившее здесь в то время, когда Ровно принадлежало Польше, — не образец благополучия, но утверждал, что перемены, привнесенные советской властью, тоже никуда не годятся. На вопрос — почему же тогда доктор помогает нам, воюющим за советскую власть, Максим Сигизмундович ответил, что поступает потому, что власть фашистов — еще хуже. А еще — потому, что мы защищаем простых людей. В этом споре мне пришлось постоянно контролировать себя, чтобы не сболтнуть лишнего. Со многим я был согласен, с чем-то — нет. Но в любом случае, поддерживая легенду, я изо всех сил доказывал, что именно советский строй — самый передовой, а все недочеты и перегибы — это лишь пережитки тяжелых времен.

Наконец-то наступил момент, когда Максиму Сигизмундовичу пришла пора выезжать. Сани уже почти час как готовы — доктор в последний раз проверяет упряжь.

— Поглядывайте по сторонам, Максим Сигизмундович. — Я стою рядом, поглаживая теплый нос лошади. — Много ли патрулей, куда можно ходить, а куда нельзя…

— Та знаю я! — отмахнулся доктор. — Не маленький! Все посмотрю, все запомню.

— Тогда удачи!

Максим Сигизмундович сел в сани и снова повернулся ко мне:

— Дня за два обернусь. Самое большее — за три.

— Будем ждать, — кивнул я. — Берегите себя!

Доктор улыбнулся и тряхнул поводья. Скрипя свежим снегом, сани тронулись в путь, увозя нашего агента и Василия Гаца, который должен будет, когда доктор въедет на шоссе, покинуть его и замести следы саней. На всякий случай — мало ли кого заинтересует уходящая в лес с шоссе колея на свежем снегу.

— Надо было попросить доктора, чтобы пожрать чего-то раздобыл в городе, — хлопнул себя по лбу Шпажкин, когда сани исчезли за деревьями.

— Думаю, в городе с едой может быть похуже, чем в селах, — ответил я. — По крайней мере, для местных. Давай-ка, Денис, собирай всех. Дождемся Гаца и попробуем еще что-нибудь разузнать сами.

То, что Максим Сигизмундович отправился на разведку в Ровно, вовсе не означает, что и нам следует сидеть сложа руки. Собственно, и эти пять дней мы просидели без дела исключительно потому, что следовало дождаться доктора. Конечно, отдохнуть после нелегкого перехода в эти края тоже надо было, но не целых же пять дней! Так что опасение разминуться с Максимом Сигизмундовичем было основной причиной. А распылять свои и так небольшие силы, оставляя кого-то дежурить на хуторе, я тоже не хотел. Зато теперь можно приступить к работе. Не знаю, удастся ли доктору разузнать что-то, но и мы можем добыть кое-какие сведения. Пока отряд сидел без дела, мне пришла в голову мысль, что получить ответы на многие интересующие нас вопросы можно, захватив «языка». Рискованно, но дело того стоит.

Однако из этой затеи не вышло ровным счетом ничего. Несмотря на то что я несколько дней обдумывал план захвата «языка», в итоге оказалось, что я не учел один важный момент. На чисто-белом покрывале снега, накрывшем все вокруг, наша совсем не белоснежная одежда выделялась настолько, что можно было даже не думать о том, чтобы спрятаться. В общем, все приготовления — даже хитрое приспособление для прокола шин машины, которое я, вспомнив соответствующий девайс из своего времени, соорудил из веревок, досок и гвоздей, — оказались тщетными. Из-за того, что я не озаботился запастись хотя бы простынями, которыми можно укрыться и хоть так постараться слиться с ландшафтом, мы попросту просидели в небольшой лесополосе, в полукилометре от шоссе, облизываясь на проезжающие машины.

Максим Сигизмундович вернулся, как и обещал, через три дня. Приподнявшееся было, как только я услышал скрип полозьев и тихое ржание лошади, настроение, тут же снова упало. Выражение лица доктора было… У меня даже нет подходящего эпитета. В глазах Максима Сигизмундовича смешались сразу и горе, и ужас, и злость, и еще множество чувств, далеких от чего-либо позитивного. Он остановил свои сани под домом и, словно робот, вылез из них.

— Что случилось? — вместо приветствия, спросил я.

Максим Сигизмундович как-то боязливо огляделся и, не произнося ни слова, прошел мимо меня в дом. За всей этой картиной удивленно наблюдали Дронов и Новак, как и я, вышедшие поприветствовать доктора. Я пожал плечами и направился вслед за ним.

До Ровно доктор доехал без приключений. Его даже не остановили ни разу для проверки документов. Зато потом… По мере того как Максим Сигизмундович рассказывал, я только благодарил Бога за то, что додумался не соваться в город самому. Все началось при въезде в Ровно. По словам доктора, пока он доехал до центра города, документы у него проверяли двадцать пять раз! И даже бумага, в которой было четко написана цель приезда в город, не спасала от подробного допроса.

Ровно сильно изменился с того времени, когда Максим Сигизмундович был там в последний раз. Дело даже не в том, что город пострадал во время боев. Сама атмосфера… Люди… Улицы были практически пустынны. Лишь редкие прохожие, весь вид которых просто кричал о крайней степени запуганности, быстро пробегали мимо. И вездесущие немцы. Эти ничего не боялись и, в своем большинстве, никуда не спешили. Оккупанты ходили по городу с гордо поднятой головой.

Несмотря ни на что, доктор не забывал поглядывать по сторонам и запоминать увиденное. В городе вовсю велись ремонтные работы. Ударными темпами отстраивали разрушенные здания, расчищали завалы… Естественно, не своими руками. По словам доктора, он увидел на этих работах множество людей, одетых в большинстве в изодранную форму РККА. Летнюю форму! К восстановительным работам немцы привлекли военнопленных, находившихся в лагерях неподалеку от Ровно. Естественно, ни теплой одеждой для них, ни нормальным питанием никто не озаботился. Крайняя степень истощенности работников сразу же, ввиду профессии, бросилась в глаза доктору.

В центре города Максим Сигизмундович чуть не нарвался на большие неприятности. Сани он пристроил у какой-то гостиницы еще в четырех кварталах отсюда и, следуя моим указаниям проверить людные места, пешком направился в центр. Доктор как раз собирался свернуть на улицу Калинина, когда его остановил патруль.

— Пропуск! — рявкнул молодой лейтенант, а два солдата в это время прижали Максима Сигизмундовича к стене.

— Пожалуйста, господин лейтенант. — Услышав немецкую речь, лейтенант расслабился, но, когда прочитал аусвайс доктора, глаза его снова сузились.

Оказалось, что Максим Сигизмундович, по незнанию, попытался свернуть на улицу, на которой было запрещено появляться кому-либо, кроме немцев и обладателей специальных пропусков. На бывшей улице Калинина, а ныне — Шлоссенштрассе, разместились практически все административные и военные учреждения оккупационных властей. Доктора продержали около получаса, обыскав и задав такое количество вопросов, что он уже и не надеялся на благополучный исход. Когда его наконец отпустили, Максим Сигизмундович почувствовал себя будто вернувшимся с того света. Тогда он решил, не рискуя далее, отправиться к знакомому — тому самому Херштофу, — чтобы разузнать побольше о новых порядках.

Доктора Херштофа пришлось дожидаться до самого вечера. Доказавший свою принадлежность к германской нации, знакомый Максима Сигизмундовича, как я и предсказывал, получил статус фольксдойче и сейчас работает в одном из немецких госпиталей. Естественно, что, когда доктор пришел к нему, тот был уже на работе. Рисковать, слоняясь до вечера по городу, Максим Сигизмундович не стал и, упросив горничную, остался дожидаться своего знакомца в его приемной. Однако и здесь доктора настигла неудача. Приближенность к новым хозяевам, похоже, сильно повлияла на Херштофа, и он, вернувшись домой, отказался принять Максима Сигизмундовича.

Узнать, что да как в городе, доктору удалось только в гостинице, куда он вернулся уже довольно поздно. За скромным ужином, стоившим баснословную сумму, Максиму Сигизмундовичу наконец удалось поговорить хоть с кем-то. Маленький зал, в котором в гостинице подавалась еда, был забит до отказа разным приезжим людом. Неудивительно — ведь большинство подобных заведений теперь щеголяли надписями «только для немцев». Остальные же заведения, которые миновала подобная участь, были битком забиты теми, кто не мог остановиться в первых. Соседом доктора за столиком оказался молодой человек, представившийся коммерсантом из Львова. Разговорившись с ним, Максим Сигизмундович и узнал о новых порядках.

В августе 1941 года на оккупированной немцами территории Украины было создано два новых административных образования, одним из которых оказался рейхскомиссариат «Украина» со столицей в Ровно. Именно этим объяснялась такая концентрация в городе различных немецких учреждений и соответствующие меры безопасности.

— Вам повезло, доктор, что вы приехали в город именно сейчас, а не месяц назад, — наклонившись к Максиму Сигизмундовичу через стол, доверительно шептал на польском коммерсант. — В том месяце сам Кох в Ровно прибыл. Никого не впускали и никого не выпускали из города…

Управлять рейхскомиссариатом был поставлен некий гауляйтер Эрих Кох. Эта фамилия вызвала у меня какие-то ассоциации, но, честно говоря, кроме «палочки Коха», в голову больше ничего не пришло, и я снова принялся внимательно слушать рассказ доктора. Так вот, именно в честь приезда гауляйтера в Ровно были введены такие меры безопасности, что обычный комендантский час по сравнению с ними казался детскими играми. Перед приездом рейхскомиссара город накрыла волна облав, патрули наводнили улицы и проверяли чуть ли не каждого встречного… Что там — даже держать руки в карманах было запрещено! И кстати, именно из-за того, что Коху не понравился вид разрушенного города, военнопленные сейчас, на морозе, ударными темпами занимаются восстановительными работами.

Услышанное далее повергло доктора шок, и именно этому он обязан своим видом — что называется, «краше в гроб кладут». Коммерсант, увлекшись разговором, принялся выкладывать такие подробности оккупации Ровно, которые обычно разумные люди предпочитают даже не вспоминать. Всего лишь две недели назад в городе расстреляли евреев. Слушая доктора, я не сразу обратил внимание на острую боль в руках — мои кулаки были сжаты настолько, что ногти впились в ладони, и на столешницу упало несколько алых капель. Пятнадцать тысяч! В начале октября 1941 года в городе Ровно, столице рейхскомиссариата «Украина», было расстреляно пятнадцать тысяч евреев!

— Убивать их надо! То ж не люди! — Максим Сигизмундович мертвой хваткой вцепился в мой рукав. — Не люди то… Столько душ…

— Понимаю, Максим Сигизмундович. — Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы разжать его пальцы. — Понимаю. Они заплатят за это…

Рассказ, продлившийся недолго, отнял у доктора последние силы, и он уснул прямо сидя за столом. Я сидел и смотрел на изможденного человека перед собой и думал над его словами. Пятнадцать тысяч человек… За один день… Женщин, детей, стариков… Когда слышал о зверствах фашистов в своем времени, это не производило такого впечатления, как сейчас, когда такое дикое преступление было совершено не семьдесят лет, а всего лишь две недели назад. Господи, даже слышать об этом невыносимо! Я представил себе, что было бы, если бы все это наблюдал своими глазами… Так, надо встряхнуться и перестать думать об этом, иначе можно с ума сойти!

Взяв себя в руки, я стал анализировать сказанное доктором. Итак, полезной практически информации он не раздобыл. Подполье… Доктор не заметил никаких листовок, но это еще ни о чем не говорит. Конечно, с таким параноидальным режимом безопасности вести подпольную деятельность — еще та задача. Однако не верю, что в городе нет подпольщиков. Не верю — и все! Только как же на них выйти?

А если попробовать узнать о судьбе своих товарищей, попавших в плен, не через подпольщиков, а через немцев? Я прокрутил в голове все варианты. Получается, надо как-то узнать, что творится в застенках гестапо. Мысль о том, что самый легкий способ — это самому оказаться в этих застенках, вызвала нервную усмешку. Получается, надо отловить кого-то из гестаповцев. Или на худой конец — из полиции. Снова возвращаемся в Ровно — не нападать же на все проезжающие по шоссе машины, пока не попадется нужная птица… Ровно… Значит, снова подполье! Блииин…

Более или менее стоящая идея пришла в голову только через несколько часов напряженных раздумий. Что-то всплыло в памяти… Что-то, связанное с евреями… Вот! Пятнадцать тысяч человек расстреляли — задолбаешься ведь потом отмывать и трупы вывозить! Значит…

— Доктор! — Я растолкал несчастного Максима Сигизмундовича. — Тех евреев, их в городе расстреляли или за город вывели?

— За городом. — Доктор снова опустил голову. — У Сосенок…

— Успокойтесь, доктор. — Жаль, что пришлось снова ему напоминать, но прояснить этот вопрос мне было жизненно необходимо. Даже не мне — моим товарищам. Жизненно!

Я снова отвернулся от Максима Сигизмундовича и погрузился в свои мысли. Значит, так, евреев вывели за город. В Киеве расстреливали евреев, и не только, в Бабьем Яру. Что общего? Оба этих места находятся за городом, и приговоренные прибывают к месту казни своим ходом — живыми. Только там уже их расстреливают и сбрасывают в предварительно выкопанные могилы. Немцы, мать их, как всегда, подошли к вопросу рационально — избавились так от хлопот по уборке и перевозке трупов. Получается, остальных приговоренных тоже расстреливают где-то за городом. Если попытаться отбить смертников… Среди них ведь вполне может оказаться кто-то из подполья!

— Доктор, встряхнитесь! — Я подошел к Максиму Сигизмундовичу. — Не время сейчас. Работать надо.

Следующие два дня ушли на подготовку. На этот раз я постарался все спланировать более тщательно. Максим Сигизмундович остался с нами. После всего, что узнал, доктор просто не мог заставить себя вернутся в Тучин. То ли боялся сорваться, то ли еще по какой-то причине. В любом случае у меня против этого никаких возражений не было. Врач всегда может пригодиться. А врач, который может безбоязненно ездить в город, — тем более. Хотя я бы не сказал, что безбоязненно. Уговаривать Максима Сигизмундовича снова отправиться в Ровно пришлось не меньше часа. Это действительно было необходимо. Во-первых, следовало выяснить, где происходят расстрелы. О таких вещах в городе должен знать каждый, хотя расспрашивать об этом прямо — слишком опасно. В общем, если доктор что-то разузнает, то хорошо. Если нет, то найти такое место и самим будет не очень сложно — сомневаюсь, что рядом с новоявленной столицей есть много мест, где периодически звучит стрельба. Во-вторых, доктору было поручено сделать кое-какие покупки. С этим проблем возникнуть не должно было вообще. Несмотря на жесткий режим безопасности в городе, люди продолжают жить и нуждаются во многих вещах. Если принять во внимание, что Ровно — это город, то его население должно нуждаться в первую очередь в еде. Здесь ведь гораздо сложнее с продуктами, чем в селах — мало у кого есть свои огороды, скотина. Магазины, оставленные немцами для удовлетворения нужд местного населения, вряд ли смогут удовлетворить все потребности людей — большинство продуктов ведь направляется на нужды армии, а простым людям, тем более — низшего сорта, достаются лишь остатки. Так что все это должно способствовать развитию если не полноценного черного рынка, то хотя бы натурального обмена, когда люди меняют свое имущество на хлеб.

Вот и поставил я доктору задачу пошарить на таких толкучках — приобрести простыни, с помощью которых мы сможем хоть как-то замаскироваться на снегу, несколько комплектов одежды поприличнее, в которую при случае можно переодеться самим или переодеть тех, кого сможем, если операция пройдет успешно, спасти от расстрела, и еще кое-что. Собственно, в этом, если не считать «обсасывание» плана, чтобы постараться учесть все мелочи, и заключалась вся подготовка. Дальше мы просто сидели и ждали. Ожидание закончилось утром третьего дня.

Для разнообразия фортуна все же решила нам улыбнуться. Максим Сигизмундович, кроме большинства из того, что он должен был купить, привез и хорошие новости. В Ровно действует подполье!

— Я по базару ходил, так смотрю — люди засуетились, забегали. — Доктор, еще немного бледный, заметно воспрянул духом и говорил уже гораздо бодрее, чем после прошлого посещения Ровно. — Немцы нагрянули, ловили кого-то. А бабка, у которой я одежу покупал, говорит, шо хто-то листовки по базару раскидал…

В общем, после того, как неизвестные швырнули в народ пачку листовок, все окрестные патрули бросились ловить подпольщиков. Но поймать кого-то в толпе, да еще в сутолоке возникшей при виде набежавших со всех сторон вооруженных солдат, конечно же не удалось. Как не удалось и Максиму Сигизмундовичу определить, кто же все-таки был виновником всей этой суматохи. Ну да ладно. Главное, что теперь мы знаем, — есть что искать. И поискать придется, потому что спросить, где находится место, в котором приводятся в исполнение приговоры, доктор побоялся.

Долго отдыхать доктору не пришлось. Примерно через час после его возвращения я дал команду выступать. Может, это и неразумно — передвигаться по открытой местности на оккупированной территории при свете дня, но я счел еще более неразумным подойти к Ровно, кишащему немцами, утром. Лучше уж засветло прокатиться на санях по пустынной степи, а вокруг города ходить в темноте. Начать поиски я решил с Сосенок — места, где было уничтожено пятнадцать тысяч евреев. Если немцы решили устроить там массовое захоронение, то вполне могут хоронить там же и тех, кого расстреливают небольшим числом.

До места мы добрались без приключений. По пути нам не встретилось ни одного человека — пусть степь и изрезана сетью дорог, но здесь было довольно путей, которыми можно пройти, не приближаясь к ним. Так и вышло. Сани въехали в небольшую рощицу спустя несколько часов после того, как стемнело.

— Там траншея огромная. — Вернувшийся из разведки Дронов указал на дальний край рощи. — Метров сто от последних деревьев. Закопано давно — не меньше недели назад.

Так, значит, это место, где захоронили евреев.

— А других следов нет? — спросил я.

— Гильз — море. Как идешь, так они под снегом звенят. Словно по битому стеклу.

— Я имею в виду, следов, что кто-то еще копал, кроме той траншеи, нет?

— Ага. Есть пара мест, — закивал Арсений. — Там еще холмиков десять, уже хорошо снегом присыпанных. А один — так совсем свежий. Видно, не сегодня, так вчера там что-то закопали.

— Или — кого-то, — пробормотал я. То, что есть свежие могилы, обнадеживает. Значит, это как раз то место, которое мы искали. Только каждый ли день немцы кого-то расстреливают? Не получится ли так, что нам придется сидеть здесь непонятно сколько, ожидая очередных осужденных? И сколько человек будет их сопровождать?

Отпустив Дронова, я подошел к телеге:

— Гац, Новак, наломайте еловых веток. Только так, чтоб это не было особо заметно. Берите по паре веток с каждой елки. Доктор, сани придется спрятать. Роща жидкая — увидят нас сквозь нее как пить дать. Отъезжайте подальше в степь и встаньте за каким-нибудь холмиком, чтоб не было видно от рощи. Крышневский, едешь с доктором. Запомни место, где он остановится, и возвращайся.

Через полчаса мы уже лежали в засаде. Казик, Шпажкин и Дронов — на самой окраине рощи, а я, Крышневский, Новак и Гац — правее и впереди них. На снег мы положили заготовленный лапник, хоть как-то защищающий от холода, идущего от промерзшей земли и дающий призрачную надежду, что ничего важного мы себе не отморозим. Сверху все накрылись простынями. Потянулось долгое ожидание.

Перед самым рассветом меня растолкал Гац. Оказывается, несмотря на пробиравший до самых костей мороз, я умудрился задремать. Причина, по которой меня разбудили, оказалась проста — по дороге, проходящей метрах в двухстах от нас, двигалась цепочка людей. Раз… два… три… Всего — человек пятнадцать. А за ними — сани. Когда они подошли поближе, я смог рассмотреть все подробности. Двенадцать изможденных мужчин еле бредут по заснеженной дороге. Одеты они в невообразимые лохмотья, которые не только от холода не защищают, но и наготу прикрывают еле-еле. А обувка… Хоть совсем босых нет, но тем, во что они обуты, побрезговал бы и последний нищий. У троих — так вообще ноги обмотаны какими-то тряпками, заменяющими обувь. Охраняют колонну военнопленных три немецких солдата. Двое идут по бокам колонны, а один — позади. Да еще три немца едут на санях позади.

Колонна остановилась всего лишь в паре десятков шагов от нас. Рявкающая команда — и двенадцать пленных, словно автоматы, прекратили движение. Однако не замерли вовсе — тут же принялись переминаться с ноги на ногу, видимо стараясь согреться. Немцы, которые ехали на санях, спрыгнули на землю. Один из них тут же начал доставать из саней лопаты — по одной, по две — и швырять их в снег. Снова команда — первый из колонны пленных подошел к саням, неловко нагнулся и поднял из снега одну из лопат. Немец, следящий за этим, махнул рукой в нашу сторону, и пленный медленно поплелся в указанном направлении. За ним еще один, затем следующий…

Слава богу, пленные до нас не дошли. Копать принялись шагах в пятнадцати от меня. Увидев это, я немного расслабился. Глядя, как военнопленные размеренно долбят лопатами промерзший грунт, я молился только о том, чтобы у троих, укрывшихся в роще, не сдали нервы. Чтобы они не открыли стрельбу. Своих-то, тех, кто лежит рядом, я предупредил. А насчет остальных — пришлось надеяться только на Шпажкина. Конечно, освободить этих несчастных было бы хорошим делом. Я бы сам скомандовал «Огонь!», если бы перед нами не стояла другая, более важная задача. Нет практически никаких шансов, что кто-то из этих ребят сможет вывести нас на подполье. Поэтому рисковать сейчас, освобождая их, было бы не самым разумным поступком.

Еще я надеялся, что могилы они копают не для себя. Как в фильмах показывали в моем времени — дали лопату, сказали: «Копай», а потом в эту же могилу самого и сбросили. Может, и здесь так будет, но я все же надеюсь, что военнопленных сюда привели лишь для земляных работ, а те, для кого предназначаются могилы, прибудут позже.

Один из военнопленных внезапно согнулся в приступе жестокого кашля. При этом, видимо, отворачиваясь от товарищей, он повернулся в нашу сторону. Когда кашель прошел и пленный, понукаемый окриком одного из немцев, разогнулся, его взгляд, я прямо почувствовал, впился в меня. Кажется, он смотрит прямо мне в глаза. На миг все замерло. И я, и пленный, и само время… А если сдаст? Мало ли до чего может довести лагерная жизнь — находящиеся на грани голодной смерти люди за миску помоев способны на все. Сдаст или не сдаст? Я напрягся, готовясь одним щелчком выбросить затвор автомата из предохранительного выреза… Время снова потекло с нормальной скоростью. Медленно опустив глаза к земле, пленный отвернулся и снова принялся долбить землю. Мне показалось, что, когда он отворачивался, на его губах промелькнула улыбка…

Копать закончили через пару часов. Немец, по-видимому командовавший здесь, оценил работу и что-то сказал. Пленные направились к саням. Подходили по одному — клали инструмент в сани и отходили в сторону. К счастью, не к ямам. Встали строем в сторонке и замерли, ежась на холодном ветру. Вскоре появились новые лица. На дороге, двигаясь в нашу сторону, появились новые сани. В них сидят трое — все немцы. Когда сани подъехали ближе, я понял, что на самом деле в них — пятеро. Еще двое, не замеченные мной ранее, лежат в санях. Сердце екнуло от мысли, что я все же просчитался и этих людей расстреляли в городе, а сюда привезли, только чтобы похоронить. Сани остановились рядом с первыми. Не удержавшись, я шумно выдохнул, глядя на то, как немцы вытаскивают из саней тех двоих. Живы!

Время ускорилось, и секунды полетели с бешеной скоростью. У меня осталось, по прикидкам, меньше минуты, чтобы распределить цели, пока связанных пленников волокли к яме. Шесть немцев, которые охраняют копавших яму военнопленных. Плюс трое, которые приехали только что. Девять человек… Четыре немца, сбившись тесной кучкой, курят в нескольких шагах от строя военнопленных. На предстоящую казнь они не обращают никакого внимания — даже не смотрят в сторону ямы. И, судя по всему, ничего не опасаются. Карабины у всех четверых висят за спинами. Еще два немца охраняют строй. Вот у них — оружие наготове. Хоть стволы карабинов и направлены в землю, но оружие эти двое держат в руках. Но они тоже больше обращают внимание на разговор своих товарищей, бросая лишь редкие взгляды на тех, кого, собственно, охраняют. Так, что с теми, которые привезли приговоренных? Два немца ведут смертников к яме, подталкивая их в спины. И у этих карабины висят за плечами. И правильно — чего опасаться? Двое приговоренных ведь связаны по рукам и ногам — идут-то еле-еле, делая мелкие шажки, насколько позволяет веревка. Так что зачем зря руки нагружать? За ними, шагах в трех-четырех, следует еще один немец. Похоже — унтер. Погон не видно, однако вооружен он МП-38 или МП-40, а не карабином. Учитывая, что МП в пехотных частях положены пока только командирам отделений, — точно унтер.

— Якоб, Василий, берете на себя тех двоих, которые ведут приговоренных. Цельтесь так, чтоб с первого раза — они, скорее всего, и будут расстреливать, — прошептал я. — Августин, ты стреляешь в того, который с автоматом. Стреляете только после меня.

Дождавшись подтверждения, что меня услышали, я снял свой МП-38 и, двигаясь осторожно, плавно, стараясь не делать резких движений, начал поднимать оружие. МП — чертовски неудобная штука, когда надо стрелять лежа! Длинный магазин обеспечивает автомату в нормальном положении слишком высокий профиль — надо было с самого начала озаботиться ямкой в земле, в которую упереть магазин. Да что уж теперь… Не стрелять же держа автомат боком! Медленно… Аккуратнее… Столпившиеся у строя военнопленных немцы попали в прицел. Один, склонившись к сложенным лодочкой ладоням, прикуривает… Остальные трое, оживленно жестикулируя, что-то обсуждают…

— Вставай, проклятьем заклейменный…

Я вздрогнул от неожиданности. Чистый, сильный голос разносил с ветром по степи слова «Интернационала». Блин, ну кто ж под руку!.. Хорошо еще — стрелять не начал.

Немцы, которых я держу на прицеле, замолчали и обернулись к яме. Поет один из приговоренных — высокий, худой парень, лет двадцати от силы. Одет он в бывшую когда-то белой, а сейчас — всю покрытую бурыми пятнами длинную рубаху, черные, явно бывшие когда-то модными брюки. На снегу смертник стоит босыми ногами, однако стоит спокойно — не переминаясь от холода и пытаясь держаться прямо. Конвоиры, успевшие уже поставить приговоренных к краю ямы и отойти от них на пару шагов, замерли. Один из них обернулся и, посмотрев на поющего, вопросительно уставился на унтера с автоматом. Тот только пожал плечами и махнул рукой — пусть, мол, поет.

— …Весь мир насилья мы разрушим… — летит над степью. Праздные немцы принялись указывать на поющего. Кто-то из них засмеялся. Я бросил взгляд на военнопленных — большинство стоит так же, как и стояло. Тихо, уныло, не обращая ни на что внимания… Некоторые вертят головами, оглядываясь, и этим сильно беспокоят двоих, охраняющих их немцев.

— …Мы наш, мы новый мир построим… — К поющему смертнику присоединился новый голос. «Интернационал» подхватил один из военнопленных, а за ним — еще один. Теперь уже немцы не смеются. Пора!

Очередь в четыре выстрела опередила немцев, только наметивших движение к строю военнопленных, всего лишь на какое-то мгновение. Один, только поднявший ногу, чтобы сделать шаг, резко согнулся и повалился на колени. Стоящий рядом с ним схватился за левое плечо. Защелкали выстрелы карабинов. Пока немцы сообразили, что вообще произошло, я успел дать еще две короткие очереди, первая из которых забрала жизнь еще одного немца, а вторая, к сожалению, ушла куда-то в небо. Остальные бойцы, вооруженные карабинами, успели сделать по два выстрела.

Когда немцы наконец осознали угрозу — их силы уже уменьшились на пять человек. Остальным четверым, оставшимся в живых, удалось залечь и открыть ответный огонь. Стоит ли говорить, что вся наша маскировка рассыпалась при первых же выстрелах. Немцы сразу, только опомнившись, определили, где мы лежим. Чуть позже, однако — тоже быстро, заметили они и тех, кто стреляет от рощи. Но их сопротивление не продлилось долго. Опомнились и военнопленные. Едва первые немцы, охранявшие их, упали на землю, как сначала около трети, а спустя какие-то секунды — и остальные двенадцать пленников, копавших яму, набросились на тех охранников, кому повезло избежать наших пуль. Впрочем, на этом их везение и закончилось. В считаные минуты охрану просто втоптали в землю, потеряв всего двоих человек.

Убедившись, что опасности больше нет, я сбросил с себя простыню и встал. Рядом из снега, словно выросли, поднялись остальные трое бойцов. Группа Шпажкина на всякий случай осталась лежать у рощи. Едва моя фигура появилась в поле зрения, все взгляды освобожденных пленников устремились на меня. Кое-кто даже поднял карабины, захваченные у немцев.

— Свои! — крикнул я, тоже не опуская оружия.

Из толпы бывших военнопленных выступил тот же парень, который, как мне показалось, заметил меня с самого начала. Бодрым шагом, уже совсем не напоминающим ту походку автомата, которая была у него еще несколько минут назад, он подошел и остановился в нескольких шагах от меня.

— Ефрейтор Жучков, — представился парень. Рука его дернулась, словно он хотел отдать честь, но снова опустилась по швам. — Спасибо, товарищи!

— Не за что, — кивнул я. — Быстро снимите с немцев все, что есть, — оружие, боеприпасы, одежду и остальное. Надо уходить, пока еще кто-то не появился.

Впрочем, о том, что немцев необходимо раздеть, можно было и не говорить. Бывшие военнопленные и так уже вовсю шарят по карманам убитых, снимают с них форму… Кто-то, найдя что-то съестное в сухарке одного из немцев, лихорадочно поедает найденное. Бедняги… Покачав головой, я направился к яме. Спасенных смертников нигде не видно. Если они погибли во время перестрелки… Я постарался отогнать мысль, что все наши усилия потрачены впустую.

Волновался я, как оказалось, зря. Оба интересовавших нас человека живы. Когда вспыхнула стрельба, они попадали в ту самую яму, которая должна была служить им могилой. Тем и спаслись — связанные ведь они все равно ничего не смогли бы сделать. Правда, один из них серьезно ранен — то ли шальная пуля задела, то ли кто-то из немцев таки попытался привести приговор в исполнение. Умер, бедняга, еще до того, как мы успели вытащить его из ямы. Но второй — тот, который пел «Интернационал», — цел и невредим. Именно он интересует меня больше всего. Судя по поведению перед расстрелом, он не простой человек, нарушивший случайно комендантский час и приговоренный за это к расстрелу.

Минут через десять мы уже подбегали к поджидающим нас саням Максима Сигизмундовича. Теперь главное — как можно скорее исчезнуть. Вряд ли звуки стрельбы, донесшиеся с того направления, где проводят расстрелы, заинтересуют немцев, но в любой момент сюда могут привезти очередных приговоренных. Хотя, думаю, если бы такие были, их всех отправили бы на расстрел одной партией, но… Все может быть.

Приказ остановиться я отдал только около полудня, когда мы укрылись среди небольшой рощи, где-то северо-западнее Ровно. С помощью Жучкова я выстроил всех освобожденных военнопленных.

— Товарищи, прежде чем мы двинемся дальше, хочу прояснить один вопрос. — Я прошелся вдоль строя, глядя на изможденных людей. — Мы — те, кто вас освободил, — партизанский отряд, борющийся с немцами в их тылу. Среди нас есть как бойцы Красной армии, попавшие в свое время в окружение или плен, так и местные жители. Нас немного, но мы стараемся нанести как можно больший урон фашистам. Итак, товарищи, кто хочет присоединиться к нашему отряду?

Этот вопрос я поднял по нескольким причинам. Конечно, можно было попросту приказать этим людям, как бывшим бойцам РККА, следовать за мной или ничего не говорить — отдавать приказы, как командир, и делать вид, что так и надо. Однако, во-первых, не стоит тянуть с собой человека, который, возможно, не хочет этого. У нас не регулярная часть, в которую можно мобилизовать всех поголовно, не боясь дезертирства. Здесь нет соответствующих органов, следящих за бойцами. Вокруг нас только враг, и любая промашка может стоить слишком дорого. Во-вторых, с оружием у нас — не ахти как. Если считать и спасенного смертника, то всего мы освободили одиннадцать человек. А оружия захватили — восемь карабинов и один МП-40, который я сразу же приватизировал, так как у моего видавшего виды МП-38 уже чувствительно расшатался приклад, что сказывается на точности стрельбы. Патронов же среди захваченного оказалось, на удивление, мало — всего по четыре обоймы к карабинам, не считая тех, что уже были в магазине. С патронами к МП — получше. От унтера нам достаюсь аж семь полных магазинов — шесть в подсумках и один при оружии. Кроме того, большой отряд означает и большие проблемы с продовольствием. Честно говоря, и так последнее время приходится все туже и туже затягивать пояса. Свалившиеся же на мою голову лишние рты сделают ситуацию с продовольствием еще более критической. И последней проблемой, возникшей с увеличением численности отряда, стало то, что большому отряду гораздо труднее укрыться. Если семеро еще как-то могли разместиться на хуторе, где мы скрывались последнее время, то для восемнадцати человек там будет уж слишком тесно. Да и следов гораздо больше остается. Кстати, одной из причин, по которой я был бы не прочь избавиться от части спасенных нами людей, стали именно следы. Колеи, оставленные позади полозьями саней, однозначно указывают погоне (а то, что погоня будет, я ни на миг не сомневаюсь), в каком направлении нас искать. Хватило одного взгляда на небо — абсолютно чистое и безоблачное, — чтобы понять, что снегопада в ближайшее время не предвидится и след продержится достаточно долго. В общем, пусть это подло, но я решил оставить сани тем, кто не захочет присоединяться к нашему отряду. Если такие найдутся, то, уехав на санях, потянут след дальше и поведут погоню в ложном направлении. А те, кто останутся, уйдут в другую сторону, стараясь замести за собой следы. Никаких угрызений совести от того, что так подставляю людей, которых сам же только что спас, — фактически обрекаю их на верную смерть, — я не испытывал.

— Подумали? — спросил я, дав время на размышление. — Шаг вперед, кто решил присоединиться к отряду!

Выступили вперед только четверо, включая и Жучкова. Не знаю, что повлияло на решение остальных. То ли они попросту не верили, что наш отряд представляет собой стоящую силу и, соответственно, шансы выжить в нем не слишком высоки, то ли их дух сломался за то время, которое они провели в лагере для военнопленных… Может быть — и то и другое сразу. Шесть человек решили, что лучше не связывать свою судьбу с нашим отрядом. Что ж… Храни их Господь…

— Максим Сигизмундович, — я отвел доктора в сторону, — нам придется оставить сани. Пусть их забирают те, кто не идет с нами.

— Оставить? — удивился врач. — Почему?

Естественно, я не стал все разъяснять ему. Пусть грех будет только на моей совести.

— Они обессилены после плена, — пояснил я, отводя взгляд в сторону. — Своими ногами — далеко не уйдут.

Долго спорить не пришлось. Видно, что доктору до боли жалко сани, а еще более жалко лошадь. Но, грустно покачав головой, он согласился. Шестеро уходящих от нас согласились принять «подарок» вообще без вопросов. Кажется, о моих истинных мотивах догадался только Денис. Когда я посмотрел в его сторону, то увидел, что Шпажкин не сводит с меня глаз. Однако осуждения, как я боялся, в его взгляде не было. Только грусть и понимание. Легкий, еле заметный кивок подтвердил, что Денис если и не одобряет мой поступок, то понимает его мотивы.

Посмотрев вслед удаляющимся в клубах поднятой с земли снежной пыли саням, я снова повернулся к отряду.

— Идем туда. — Я указал направление примерно на юг. — Гац, ты еловые лапы захватил? Идешь замыкающим и заметаешь следы.

Александр, как представился спасенный нами от расстрела человек, оказался донельзя скрытным, что однозначно говорит о его разумности. За все то время, пока мы, запутывая, как могли, следы, уходили от Сосенок, я не услышал от него других слов, кроме «Спасибо, товарищи!». Но, несмотря на молчаливость, Александр не забывал внимательно осматриваться и вслушиваться в каждое произнесенное слово. Серьезный разговор с ним я заводить пока не пытался — решил отложить до того момента, когда опасность минует и мы найдем себе подходящее укрытие. Так что подходящий случай выпал только на второй день после ухода от Сосенок, когда мы укрылись на каком-то заброшенном хуторе, затерянном в полях между Горыньградом и Козлином.

— Поговорим? — Я подсел к Александру, с наслаждением потягивающему кипяток из стаканчика от трофейной фляги.

— Отчего не поговорить? — Александр бросил на меня острый взгляд из-за края стаканчика и сделал новый глоток.

— Мы тебя не просто так спасли, — начал я, присев рядом. — Честно скажи — ты связан с подпольем в Ровно?

В ответ на мой вопрос Александр только пожал плечами и одним махом влил в себя остатки кипятка.

— Курить есть? — спросил он, поставив стаканчик на стол.

Я молча протянул кисет, в котором еще оставалось немного табака, так же молча наблюдал, как Александр сворачивает самокрутку. Всем своим видом я постарался показать, что продолжать разговор придется ему. Свой вопрос я задал — теперь должен последовать ответ на него, и никак иначе.

— Разные люди в Ровно есть, — ответил Александр только после того, как докурил свою самокрутку. За время ожидания успел закурить и я сам. — Кто-то листовки по столбам да стенам расклеивает. Кто-то пытается жить, как до войны жил. А кто-то и оккупантам прислуживает…

— Да ладно тебе! — Теперь пришла моя очередь пожимать плечами. — Твой концерт, который ты устроил на краю ямы, говорит сам за себя.

— И что же он говорит?

— Что ты — предан советской власти. — На то, что разговор будет легким, я и не надеялся. Поэтому приготовился давить на спасенного, пока он не сломается.

— Ну, если бы не был ей предан, то у той ямы вряд ли оказался бы, — кивнул Александр. — Вот дай мне винтовку — делом докажу свою преданность.

— Дам, — согласился я. — Только и мы у той ямы не просто так оказались. Нам нужен был человек, который выведет на подполье в Ровно.

— А что вам от подполья надо? — Хоть Александр и не дал прямого ответа на мой первоначальный вопрос, но я почувствовал, что игра в слова заканчивается и начинается уже предметный разговор.

— Мне нужна информация.

Я принялся сворачивать новую самокрутку, попутно обдумывая свои дальнейшие слова. Осторожный подпольщик мне попался. Слово не так скажешь — закроется, и хоть режь его! А на что я рассчитывал? Что он после чудесного спасения сразу же в ноги мне кинется и побежит представлять главе подполья? А если я работаю на гестапо и спасение Александра — чистейшая провокация? Так что я с пониманием отнесся к осторожности Александра и разговор с ним вел терпеливо.

— Несколько недель назад неподалеку от Тучина немцами был уничтожен партизанский отряд, в который мы входили. Когда немцы напали на наш лагерь, мы были на задании. Только потому и уцелели. У меня есть информация, что более десяти наших товарищей попали к немцам в плен. Их увезли в Ровно. Думаю — в гестапо. На подполье я хочу выйти, чтобы узнать, живы ли еще мои товарищи и, если живы, как их можно освободить.

Александр долго обдумывал мои слова. Так долго, что я, поначалу решив его не торопить, уже стал подбирать следующие слова, испугавшись, что он и на этот раз ответит уклончиво. Но лишь только я открыл рот, он заговорил.

— Про товарищей ваших знаю, — медленно проговорил он, потянувшись к лежащему на столе кисету. — Меня арестовали через два дня после того, как мы узнали о том, что их привезли в Ровно…

Наконец-то Александр пусть косвенно, но подтвердил свою принадлежность к подполью. Не ошиблись! Несмотря на неимоверно количество «если» в моем плане выхода на подполье, первая его часть получилась! Однако следующие слова Александра влили целую бочку дегтя в ту чайную ложку меда, которая меня только что обрадовала.

— …Живы ли они еще — я не знаю, — продолжал Александр. — Только, даже если они живы, оставьте мысль о том, чтоб их освободить.

— Почему? — мгновенно поник я.

— В Ровно вы без документов не войдете. Вас схватит первый же патруль, — принялся перечислять, загибая пальцы, Александр. — Даже если вы обойдете все патрули, здание гестапо, где находятся ваши товарищи, расположено на Калинина. На этой улице находятся практически все оккупационные учреждения, включая рейхскомиссариат, и вход туда запрещен всем, кроме немцев и тех, кто имеет соответствующий пропуск. Даже мы… Даже подпольщики не смогли туда проникнуть…

— Слушай, Александр, — перебил его я, — и так понятно, что ты принадлежишь к подполью. Так что говори свободно.

— Ладно, — согласился подпольщик. — Итак, на Калинина вы проникнуть не сможете. Далее, если вам все же удастся как-то попасть на Калинина — вы хоть представляете себе, как охраняется гестапо? Вас всего сколько? Если считать тех ребят, которых вы освободили вместе со мной, — одиннадцать человек?..

— С вами — двенадцать.

— Без меня, — отрезал Александр. — Эта затея — чистое самоубийство. Думаю, я принесу гораздо больше пользы Родине, если останусь жив. Одиннадцать человек против всего ровенского гарнизона?

По всем статьям Александр был прав. Действительно, затея с освобождением наших товарищей, при здравом размышлении, оказалась даже не авантюрой — чистым самоубийством. И прав он в том, что живыми мы принесем больше пользы, чем погибнув, даже во имя высокой цели… Но мне претила мысль о том, чтобы отказаться от попытки спасти попавших в плен… До боли претила!

— А если попытаться спасти их так же, как спасли вас? — предложил я.

— Шансов чуть больше. — Александр немного подумал и снова покачал головой. — Только сомневаюсь, что это получится. Во-первых, мы не знаем, когда их будут казнить. Во-вторых, после того, как вы спасли нас, немцы станут уже гораздо осторожнее. Сменят место казни, усилят охрану… В-третьих, скорее всего, партизан попросту повесят во внутреннем дворе гестапо или на одной из площадей города. И охрана там будет…

Снова повисло молчание, за время которого я успел закурить уже третью за последние десять минут самокрутку. Говорить ничего не хотелось. Что же делать? Видимо, этот вопрос, вертевшийся в голове, я произнес вслух.

— Воевать, — жестко произнес Александр. — Воевать и уничтожать немцев.

Внезапно меня осенила идея. А что, если… Помнится, в моем времени разные террористические организации захватывали заложников и требовали, угрожая их уничтожить, выпустить из тюрем своих товарищей. Вот вроде в Палестине какого-то израильского капрала захватили… Да вспомнить хотя бы «Крепкий орешек»! Там, в первых двух частях, сюжет построен как раз на этом! Я изложил свои мысли, естественно не проводя параллели со своим иновременным происхождением, Александру.

— Заложников? — Тот ненадолго задумался. — Разве что какую-то очень большую птицу поймать получится. Функа или самого Коха…

— Насколько реально захватить кого-то из них?

— В самом городе вам никого захватить не удастся. Даже если удастся, вы потом не сможете уйти…

Это — да. Вертолетов сейчас нет, чтобы потребовать за освобождение заложников. Потребовать самолет? Так, придется ведь на аэродром ехать — сомневаюсь, что немцы согласятся. Они нас вообще из города не выпустят. Кроме того, пилотов среди нас все равно нет…

— …Если и попытаться, то только за городом. Функ из Ровно практически не выезжает. — Александр замолчал примерно на минуту. Видно, что он напряженно что-то обдумывает. — Зато Кох часто мотается в Берлин и обратно. Но… Он ездит с такой охраной, что его захватить — тут даже роты не хватит. В Ровно он прибыл-то как! Его целая рота мотоциклистов, две танкетки да еще несколько легковых авто сопровождали! И потом, даже если все получится, немцы просто окружат весь район, где будет происходить обмен, и вы потом из кольца никак не выйдете.

Снова повисло молчание. Я напряженно думал, определяя плюсы и минусы плана с заложниками. Александр тоже сидит, уставившись в столешницу пустым взглядом — напряжение мысли у него ничуть не меньше моего.

— Давайте сделаем так, — заговорил он настолько неожиданно, что я, погруженный в свои мысли, чуть не подпрыгнул, — мне надо съездить в Ровно и кое с кем переговорить. А потом — вернусь, и обсудим все еще раз.

В Ровно я его конечно же отпустил. Понятно, что Александр хочет посоветоваться с руководством подполья по моему вопросу. Да и вообще — решить, как быть с нами дальше. В любом случае мне это только на руку. Честно говоря, после этого разговора, после того, как я осознал, что задача, которую себе поставил, находится на грани невозможного и освободить своих товарищей, скорее всего, не получится, я оказался в полной растерянности. Что делать дальше — полностью непонятно. Можно, конечно, снова уйти в леса и продолжать кусать по мелочи немцев и полицаев. Но с теми ресурсами, которыми я сейчас располагаю, вряд ли у нас получится даже такая операция, как уничтожение аэродрома, которое я наблюдал в первые дни после того, как попал в прошлое. Даже пулемета — и того нет! Кроме того, не лето ведь сейчас. У нас в лесу нет никакой подготовленной базы. Рыть землянки сейчас — думаю, мы окоченеем раньше, чем прогрызем замерзший грунт. А зима обещает быть холодной… В общем, на связь с подпольем и, возможно, присоединение к нему я возлагал очень большие надежды. Даже если они не помогут раздобыть документы и обосноваться в городе — ведь, может быть, дадут контакты каких-нибудь загородных явок, где можно остановиться. Плюс координация общих действий — тоже немаловажный фактор.

Прошло три дня. Я уже практически разуверился в том, что Александр вернется, и всячески корил себя за то, что отпустил его, не выспросив никаких других контактов ровенского подполья. Мало ли что с ним могло случиться. Может, Александр не дошел до Ровно или, войдя в город, был снова арестован… Может, он просто решил не возвращаться или руководство подполья пришло к выводу, что с нами лучше не иметь дела… Все может быть. Даже то, что Александр на самом деле никак не связан с подпольем, а просто вешал мне лапшу на уши. Впрочем, в последнее я не верил. Но на четвертый день оказалось, что все мои страхи — напрасны. Правда, явился к нам не сам Александр, а какой-то чумазый пацан лет двенадцати, одетый совсем не по погоде.

— Дяденька, у вас можно погреться? — Тоненький голосок звучал так жалобно, что отказать в просьбе не смог бы и самый черствый человек.

— Заходь, малый! — Гац, открывший дверь на стук, посторонился еще до того, как я успел открыть рот. — Ты ж замерз весь! Шо ж за проклятые времена — дети почти голяком зимой ходят…

Мальчик быстро прошмыгнул внутрь и пристроился у огня, потирая замерзшие руки. Кто-то сунул ему кружку с кипятком.

— Ты что здесь делаешь, мальчик? — спросил я, присаживаясь рядом. — Заблудился?

— Мне дядя Саша велел к доктору Максиму Сигизмундовичу в Тучин идти. Вот я решил срезать дорогу…

«Дядя Саша» — это, должно быть, Александр, сообразил я. А Максим Сигизмундович — вон он, в углу спит. Это что — конспирация у них, подпольщиков, такая? Вроде если чужие люди здесь, то не догадаются, о чем речь? Я заметил, что Гац снова открыл рот, покосившись на доктора.

— Болеет твой дядя Саша, что ли? — быстро спросил я, опережая Василия. — Далеко ведь до Тучина! Ближе доктора не нашлось?

— Не-е-е… — протянул мальчик. — То родич его. Дядя Саша велел о здоровье справиться, спросить — может, помощь какая нужна.

— Так давай прямо сейчас и спросим. Вон твой доктор лежит! Якоб, разбуди Максима Сигизмундовича!

Доктор проснулся от первого же толчка в плечо, но никак не мог понять, что же от него хотят. Пользуясь заминкой, мальчик тут же, с пулеметной скоростью, затараторил:

— Ой, вы и есть Максим Сигизмундович? Вот удача-то! А я уж думал, что еще не пойми сколько верст по морозу ногами идти! Вам привет от дяди Саши! Помните такого? Вы у Сосенок с ним встречались, помните?..

Поток слов не прекращался, наверное, минуты три, а то и все пять. Под конец, слушая этого мальца, я уже настолько запутался, что не понимал вообще ничего. Сознание зацепилось только за две вещи «Максим Сигизмундович» и «Сосенки». Остальное, на мой взгляд, было вообще полным бредом, предназначенным только для того, чтобы отвлечь внимание от ключевых слов. Может, это немного и наивно — пытаться запутать таким образом вероятного провокатора, но на мне такой прием почти сработал. Доктор, как и все остальные присутствующие, выглядел полностью осоловевшим.

— Хватит, малый! — Я хлопнул ладонью по колену. — Говори, что Александр передать велел. Ты же от него? Не бойся — мы как раз те, к кому ты шел.

— Сработало, значит? — дурашливо ухмыльнулся пацан, прервав свои словоизлияния. — Вот и на немца с полицаями — работает. Как заболтаю их, так толмачи фашистские вообще не могут перевести. А ежели толмача у немцев нет, те сразу пропускают. Пара раз даже шоколаду дали. С полицаями только сложнее. Пропускают, конечно… Но могут и пинка дать. А вас я сразу узнал — дядя Саша все в точности описал.

— Так чего Александр передать велел? — Я решил снова направить разговор в нужное русло, а то как бы пацан снова не увлекся.

— Завтра, как стемнеет, вас будут ждать в Большом Житине у кладбища, — сразу же посерьезнел мальчик. — Скажете, что нашли на дороге три подковы и одной можете поделиться.

— Три подковы — можем одной поделиться, — кивнул я.

— Ладно, побегу я. — Предваряя мои вопросы, малый поставил на пол давно опустевшую кружку и поднялся. — До города еще идти и идти. Хоть бы за два дня управиться…

Так, окутанный целым облаком болтовни, в которую невозможно было даже вставить слово, мальчик исчез за дверью, оставив нас в полном недоумении.

— Шустрый… — высказал свое мнение Дронов. — Такой заболтает — забудешь, как самого зовут.

— Кстати, он так и не представился, — рассмеялся я. — Действительно — шустрый!

Есть что-то пугающее в ночи у сельского кладбища. В принципе, в любом кладбище ночью есть что-то пугающее, но в сельском — особенно. В городе, в моем времени, как — постоянное движение, шум машин, горят фонари… Пусть на кладбище своя атмосфера, но и дыхание жизни краем его цепляет. Но на селе… Полная тишина, разрываемая только звуком собственных шагов, никаких признаков жизни… Даже отдаленный свет окон расположившегося неподалеку села кажется далеким и недостижимым, как свет звезд. Невольно в голову лезет всякая чертовщина, и понимаешь, чего так испугались бандиты в «Неуловимых мстителях», хотя раньше, до боли в животе, смеялся над их страхом перед нехитрыми шуточками тех самых мстителей. Уже час, как стемнело, и мы, лежа в снегу, не замерзли еще только благодаря теплой одежде и предусмотрительно прихваченным еловым лапам для подстилки. Говорить абсолютно не хочется. Кажется, стоит нарушить тишину — и начнется… Причем неизвестно, что именно «начнется», но тебе этого совсем не хочется.

— А, в биса твою душу! — Громкий мат, донесшийся со стороны дороги, идущей вдоль кладбища, заставил вздрогнуть. Учитывая окружающую нас мрачную атмосферу, мои штаны остались сухими лишь чудом.

Повернувшись в Шпажкину, я уловил его ответный взгляд — одновременно удивленный и перепуганный. Видно, не на одного меня так действует атмосфера кладбища. Прошло пять минут. Неизвестный все продолжал оглашать криками окрестности. Судя по всему, у него что-то случилось с лошадью. «Понадобится помощь…» — вспомнил вдруг я слова того болтливого пацана. А не наш ли это связной?

— Денис, прикрой, — прошептал я, поднимаясь из сугроба.

Нашего гостя я увидел сразу. Метрах в двадцати от нас стоят на дороге сани, а рядом суетится какой-то мужик, то ли толстяк, то ли просто кажущийся таким из-за надетого тулупа. Он то принимается бегать вокруг саней, то останавливается у лошади и осматривает копыта.

— Бог в помощь! — крикнул я, приближаясь.

Мужик тут же остановился и уставился на меня.

— И тебе здоровья, коли не шутишь! — отозвался он, когда я подошел ближе и остановился. — Сани совсем старые, видишь… Днем подкову где-то посеял, а тут еще и дышло треснуло!

— А я тут как раз нашел три подковы на дороге. Если надо — могу одной поделиться. — Произнеся пароль, я внимательно уставился на мужика, раздумывая о том, что делать, если это все-таки не тот, кто нам нужен. Вдруг действительно попросит подкову! У меня-то ее нет…

— Александр тебе кланяться наказывал. — Мужик тут же отвлекся от своих саней и протянул мне руку. — Меня Свиридом звать.

— Алексей, — представился я, крепко пожимая протянутую руку. — Как Александр? До Ровно без приключений добрался?

— У него — порядок, — успокоил меня Свирид. — А к тебе у меня долгий разговор. Если не один пришел — зови остальных. Поедем туда, где потеплее.

В сани, конечно, все не поместились. Кое-как в санях устроились, навевая ассоциации с городским транспортом в час пик, только я и еще четверо, не считая самого хозяина. Остальным пришлось следовать за нами пешком. Впрочем, долго ехать нам не понадобилось. Вскоре мы уже въезжали в ворота небольшого хутора, открытые, к моему удивлению, тем самым пацаном, который вчера приходил к нам и сейчас должен был подходить к Ровно.

— А ты как здесь? — не сдержался я.

На мой вопрос мальчик только махнул рукой, хитро улыбнулся и исчез среди хозяйственных пристроек.

Разговор начался только после того, как все удобно разместились в теплом помещении и хозяин раздал каждому по кружке кипятка и куску хлеба. Нехитрое угощение оказалось весьма кстати — горячая вода живительным потоком омыла промерзшее нутро, а хлеб успокоил начавший уже недовольно урчать желудок.

— Шо с вашими товарищами, мы попробуем узнать, — без всяких предисловий начал Свирид. — А до того предлагаем вам присоединиться к нам.

— Присоединиться к кому? — спросил я. — К городскому подполью?

— Ну, мы не только в Ровно действуем, — возразил Свирид. — У нас по многим селам и хуторам люди есть…

— Скажите, — перебил я его, — а связь с большой землей у вас есть?

— Нема, — грустно покачал головой Свирид. — Один передатчик был, но немцы нашли его…

— Понятно. Тогда все вопросы по этому поводу отпадают…

Я не стал уточнять, что хотел узнать через связь с Большой землей о судьбе отряда Трепанова, отправившегося к Сарнам, и возможности выйти на свой отряд, чтобы снова присоединиться к друзьям, если они живы… Хотя, даже если бы связь была, стали бы рисковать подпольщики передатчиком, чтобы исполнить это мое желание? Хочется многого, а жизнь дает так мало…

— Так шо скажете? — спросил Свирид. — Вместе будем воевать или разбежимся?

— Это смотря как воевать, — подумав, ответил я. — В город соваться — нам смысла нет. Да и не привыкли мы в городе воевать — все по лесам ходили. В села соваться — нам чем меньше глаз, тем лучше. Одиннадцать человек, появившихся из ниоткуда, привлекут внимание немцев. Разбивать отряд — тоже не хочется. Но сейчас зима, а мы без базы остались. По заброшенным хуторам прячемся…

— Во-во, зима… — закивал Свирид. — Холодно теперь в лесу сидеть. А группу вашу пока разбивать не будем. Есть у нас одно дело, и ваша группа ох как пригодилась бы!

— И что за дело? — все еще раздумывая над предложенным выбором, рассеянно спросил я.

— Ровенское подполье за убийство пятнадцати тысяч евреев и многие другие преступления приговорило к смерти фашистского гауляйтера Эриха Коха.

— Вы хотите сказать… — Когда до меня дошел смысл сказанного, потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. — Вы предлагаете нам убить Коха?

— Александр говорил, вы все равно хотели напасть на какую-нибудь важную птицу. — Абсолютно спокойно Свирид кивнул. — Ваша задумка с захватом заложника — это авантюра и самоубийство. А вот если убить кого-то из фашистского руководства…

— Положим, идея захватить Коха в заложники — это только идея, — перебил его я. — На самом деле я рассматривал это только как один из вариантов. И не обязательно именно Коха.

— Вы только подумайте, — продолжил уговаривать меня Свирид, — какой это произведет эффект с политической точки зрения! В самом немецком тылу, в глубине оккупированной территории, прямо в столице рейхскомиссариата убивают фашистского чиновника, назначенного правителем всей Украины!

— Это — да. Шуму будет много, — согласился я. — И у вас уже есть план, как провернуть это дело?

— Плана нет, — честно признался Свирид.

— То есть вы приговорили Коха, но, как привести приговор в исполнение, еще не думали? — улыбнулся я. — И уже хотите, чтобы мы согласились исполнить приговор?

— Будет план! — уверенно заявил мой собеседник. Для пущей значимости он даже хлопнул ладонью по колену. — А к вам мы обратились с этим предложением потому, шо нападение на Коха можно организовать, только когда он покинет Ровно. В самом городе к нему подобраться невозможно. А за городом… — он пожал плечами, — у наших людей нет такого опыта, как у вас.

— Ладно. — Я почесал затылок. — Давайте подумаем, как можно организовать убийство Коха, а потом уже поговорим о нашем участии.

Обсуждение продлилось до самого полудня. Вначале это был просто перебор вариантов, потом, когда я, к удовлетворению Свирида, увлекся, — разработка практически полноценного плана операции. «Практически» — потому, что, не осмотрев места предстоящих действий в натуре, серьезно что-то планировать было бы глупо. А так… Началось все с того, что Свирид выложил всю информацию о Кохе, которой обладало подполье.

Во второй половине октября немцы в городе как-то уж слишком засуетились. Были значительно усилены патрули, участились обыски, аресты и расстрелы, удвоило свои усилия гестапо… Дошло до того, что в конце месяца немцы полностью перекрыли все въезды и выезды из Ровно и покинуть город без специальных документов стало просто невозможно. Причина такой буйной деятельности оккупантов быстро выяснилась: в конце октября в Ровно прибыл некий Эрих Кох. Практически сразу же население города узнало и еще одну новость — на оккупированной территории Украины, исключая некоторые западные области и включая кое-какие восточные, еще даже не захваченные противником земли, фашисты организовали новое административное образование — рейхскомиссариат «Украина», правителем — рейхскомиссаром и гауляйтером — которого и был назначен Кох. Почему столицей Украины был объявлен именно Ровно, подпольщики не знали. Единственное, чем они объясняли это, — тем, что город, в отличие от Киева, находится на сравнительно безопасном расстоянии от Киева.

Самолет с новоявленным рейхскомиссаром приземлился на спешно организованном аэродроме неподалеку от города ночью. Вскоре весь город был разбужен кортежем нового правителя. По словам Свирида, там было на что посмотреть. Кох даже с учетом того, что передвигался по оккупированной территории, с охраной явно переусердствовал. Рота мотоциклистов, танкетки, кавалькада легковых авто… Словно в город вошла новая воинская часть, а не кортеж высокопоставленного чиновника. Где уж там, подумалось мне, жалким кортежам в полсотни машин чиновников моего времени! Куда уж до этого километровым пробкам, ожидающим проезда такой птицы! Здесь, товарищи, все гораздо круче! Запереть на несколько дней весь совсем немаленький город и взять себе в сопровождение целое подразделение!

С прибытием гауляйтера к месту службы в Ровно начались перемены. Во-первых, это я слышал еще от Жучкова, освобожденного недавно у Сосенок, немцы ударными темпами принялись восстанавливать город. Видимо, тонкой натуре Коха претил вид разрушений. Поврежденные во время боевых действий здания стали спешно восстанавливать руками военнопленных из находившихся неподалеку от Ровно лагерей. Именно от военнопленных, с которыми подпольщикам удалось установить связь, наружу вышла информация о готовящемся преступлении. Дело в том, что немцы, хоть и издевались над военнопленными — вплоть до убийств, смеха ради, — сквозь пальцы смотрели на то, что некоторые сердобольные жители (в основном — женщины, так как мужчины не рисковали подходить близко к военнопленным, зная о случаях, когда немцы, хохоча, заталкивали городских жителей в колонну военнопленных и, кроме ворот лагеря, другого пути у них после того не было) передавали изможденным до крайней степени военнопленным еду. Вот одной из таких женщин, кстати сотрудничающей с подпольем, один из военнопленных и изловчился передать записку, в которой говорилось о том, что недавно у Сосенок их заставили рыть большие траншеи. Когда информацию из записки сопоставили с другой — случайно оброненными словами полицая о какой-то операции, готовящейся против евреев (как он выразился — тех, что «с желтыми тряпками на спинах»), головоломка начала складываться. Однако до конца никто поверить в происходящее тогда еще не мог. Слишком уж дико это — уничтожение ни в чем не повинных людей. Да, здесь еще лишь слышали о зверствах, творимых немцами на давно захваченных землях, и «делили на два», не в силах поверить в такое. На свою погибель, не поверили, приняв это за провокацию, и сами евреи, которых подпольщики попытались предупредить. А потом… Через несколько дней по городу были расклеены объявления, в которых евреям из гетто, независимо от пола, возраста и места работы, предписывалось явиться на городскую площадь. Впрочем, не ожидая выполнения предписания, ночью немцы, окружив гетто, сами согнали людей в указанное место. Оттуда же, отобрав из толпы квалифицированных специалистов, погнали остальных к Сосенкам…

— Ублюдки! — Рассказ Свирида слышали все, у каждого на лице играли желваки по мере повествования, но первым не выдержал Жучков. — Я многого навидался в лагере. Эти суки стреляли в нас просто для развлечения, ставили на сотню человек ведро помоев и ржали, глядя, как оголодавшие люди дерутся за то гнилье… Но пятнадцать тысяч человек! За день!

Авдей спрятал лицо в ладонях и тихо застонал. Остальные молчат. Молчат, потому что нечего сказать. Слова не могут служить ответом на то, что совершили фашисты, — только веревка или, на худой конец, пуля. Немного помолчав, Свирид продолжил.

Рейхсканцелярия вместе с большинством остальных организаций оккупационных властей расположилась на бывшей улице Калинина, ныне переименованной в Шлоссенштрассе. Там же обосновался и Кох. Для того чтобы попасть на работу или вернуться домой, гауляйтеру достаточно было всего лишь перейти небольшой сад, находящийся позади здания рейхсканцелярии.

— Погоди! — перебил я Свирида. — Сад простреливается? Что, если мы посадим стрелка на чердак одного из домов, с которого открывается вид на сад?

— Не пойдет, — даже не раздумывая, покачал головой Свирид. — Попасть на Шлоссенштрассе практически невозможно. Вокруг всего района, где фашисты разместили свою администрацию, усиленные посты. Пускают только немцев и по специальным пропускам.

— В смысле, не немцев, которым выдан пропуск? — уточнил я.

— Фольксдойче. Кое-кто из немцев, живших в городе до войны, работает в немецких организациях. — Он сплюнул. — Предатели! Еще туда приводят пленных для всякой черной работы — улицы метут, нужники чистят… Но эти работают под охраной.

— Скажи, а среди фольксдойче у вас людей нет?

— Нема. — Он даже удивился. — Как можно доверять немцам? Мы с ними дел не имеем. Но не в том дело. Там все дома немцами заняты. И не простыми — генералы, полковники, прочее офицерье… Там же разместилось и гестапо, и криминальная полиция. Охрана такая, шо и мыша не пробежит. Куда ни плюнь — в фашистскую сволочь или в предателя попадешь!

Ладно. Вариант со снайпером — отпадает. Учитывая маршрут Коха, да и вообще общий уровень охраны, отпадает и вариант с покушением на улице. В здание рейхскомиссариата мы тоже никак не попадем… Варианты с переодеванием в немецкую форму я отбросил сразу же — в моей группе нет никого, кто сможет сойти за своего среди немцев, а если бы у подпольщиков были такие люди — они бы уже попытались провернуть такую операцию.

— А хорошие новости есть вообще? — горько усмехнулся я.

Единственной нашей надеждой, как сказал Свирид, остается попытаться совершить покушение за городом. И вот здесь нам очень поспособствует то, что гауляйтер не сидит на месте. Несмотря на то что Кох приступил к обязанностям всего лишь чуть больше месяца назад, он уже успел два раза смотаться в Берлин. Судя по всему, такие поездки будут продолжаться довольно часто. Для своих разъездов Кох всегда использовал специальный самолет, который взлетал и садился всегда на один и тот же аэродром. Значит — хоть какая-то надежда замаячила! — есть шанс перехватить его по пути на аэродром. Однако омрачает все то, что охрану гауляйтер никогда не ослаблял.

— Значит, что мы имеем, — задумчиво подытожил я. — Единственная возможность для нас — это напасть на дороге к аэродрому на кортеж из кучи мотоциклов, нескольких бронемашин и легковушек?

На какое-то время в комнате воцарилась тишина. Я, покачивая головой, напряженно обдумывал нарисовавшуюся словами Свирида картину, остальные мои ребята, судя по лицам, тоже размышляют. Свирид сидит спокойно, никого не торопит и всем своим видом показывает, что ожидает нашего решения.

— Только если попытаться заложить заряд на дороге и подорвать кортеж… — Это было не предложением, а просто мыслями вслух, но Свирид тут же ухватился за эту мысль.

— Об этом мы уже думали, — сказал он. — Но у нас нет столько взрывчатки. А главное — у нас нет специалистов, чтобы правильно заложить ее.

Нет специалистов? Как же организовывали подполье, когда оставляли город? Ни передатчика, ни взрывчатки, ни подрывников… Я покачал головой.

— А известно, в какой именно машине едет Кох?

— У него флажок такой на авто… — Свирид довольно подробно описал бело-красный флажок, в центре которого раскинул, в дубовом венке, крылья золотой орел, сжимающий в когтях еще один венок со свастикой, и буквы G и L по бокам, долженствующие, видимо, означать «гауляйтер».

— Ну, тогда все упрощается, — обрадовался я. — Было бы гораздо сложнее, если бы нам пришлось гадать, в какой из нескольких машин едет цель…

— То вы согласны? — быстро спросил Свирид.

Опа! По ходу дела я настолько увлекся обсуждением плана, что даже забыл о том, что еще не дал своего согласия. Да, говорить — хорошо, но идти такими силами, пусть и с помощью подпольщиков, на роту немцев с бронетехникой… Пока я чесал затылок, раздумывая, как выбраться из этой ситуации, отозвался Жучков.

— Командир, я три месяца провел в ихнем лагере, — тихо сказал он. — Я не буду рассказывать, даже не хочу вспоминать, что там творилось. Но если помогу убить такую гниду, как Кох, то все, что мы там пережили, было не зря.

— Наших мы все равно не спасем, командир, — вклинился Шпажкин. — Так давай достойно отомстим за всех!

Остальные ребята согласно загудели.

— Пятнадцать тысяч… — бормотал Максим Сигизмундович, качая головой. — За такое просто убить мало…

Еще раз оглядев своих бойцов, с надеждой смотревших на меня, я принял решение. Да, шансы остаться в живых — малы. Они есть, но, скорее всего, это будет наш последний выход. И самое главное — все здесь собравшиеся понимают это не хуже меня. Понимают, что если что-то пойдет не так, то нас раскатает в плоский блин охрана рейхскомиссара, что если даже покушение удастся — волна после убийства настолько важной птицы поднимется такая, что уйти будет очень сложно. Немцы прочешут каждый сантиметр от Карпат до самой линии фронта в поисках нас. Понимают, а может, только догадываются, что фашисты после убийства гауляйтера устроят во всей округе такой террор, что и подумать страшно. Но они согласны. Согласны умереть и подвергнуть опасности жизни сотен и тысяч местных жителей… А согласен ли я?

— Ладно. — Слова даются, как никогда, тяжело. — Мы убьем Коха.

Мне показалось, что по комнате пронесся вздох облегчения. Даже какой-то радости. Свирид, тот вообще заулыбался во весь рот, услышав мои слова. Но я, гоня мысли о последствиях своего решения, сразу переключился в деловое русло.

— Что у вас с матчастью? Взрывчатка, оружие? Что с людьми?

Лучше всего у подпольщиков оказалось с оружием, а хуже всего — с людьми. И так немногочисленное подполье постоянно прореживали аресты и обыски, проводимые гестапо по поводу и без, потери в операциях… Зато оружия было в достатке. Кроме того, что, отступая, советская власть оставила подпольщикам многочисленные закладки с оружием, продовольствием и всем, что может пригодиться в борьбе против захватчиков (исключение почему-то составила только радиоаппаратура), люди еще и насобирали и попрятали вдосталь всякого железа, оставшегося валятся на полях боев вокруг города. С взрывчаткой же дела обстояли… никак. Она, по словам Свирида, есть, но ее слишком мало. Впрочем, об этом он уже и так говорил.

— Со взрывчаткой что-нибудь придумаем, — сказал я. — Плохо, что людей дать не можете. А насчет оружия… Давайте сначала на местности посмотрим. Надо осмотреть ту дорогу, выбрать место для засады, а уж потом составим окончательный план.

Сказать «посмотреть на местности» оказалось гораздо проще, чем сделать. До самой дороги мы со Свиридом и Жучковым, оставив остальных, под командованием Шпажкина, на хуторе, добирались почти три дня. Задачу сильно осложняло то, что идти пришлось по степи. Не ехать — именно идти! Мы и так, мне казалось, торчим посреди практически плоской местности, как пожарная каланча в мелком городишке, — открытые всякому, кто соизволит бросить взгляд в нашу сторону. А если бы еще оставляли за собой санный след… Поэтому довольно часто приходилось подолгу лежать в снегу, скрываясь за еле заметными возвышенностями, а то и просто в глубоких сугробах от проезжающих неподалеку саней, машин и проходящих мимо пеших людей. Сказать, что мы замерзли, — ничего не сказать. На ветру, питаясь одним сухпаем, не решаясь разводить костер. Но все же мы дошли. Дошли, доползли…

Искомая дорога оказалась хорошо наезженной грунтовкой, явно появившейся не так давно. С первого взгляда она мне не понравилась. Ни одного леса поблизости. Что там леса — даже мелкой рощицы и той не было! Сплошная степь, кое-где вспучивающаяся небольшими возвышенностями — то ли естественными, то ли выветрившимися от времени или распаханными курганчиками. По понятным причинам к самому аэродрому, как и к Ровно, мы решили не приближаться. В итоге для обследования нам остался небольшой, всего километров пять, отрезок.

«Самоубийство». Первая же мысль, пришедшая в голову после того, как мы осмотрели этот кусок дороги, совсем не вселяла оптимизма. Видимо, эта же мысль отразилась и на моем лице.

— Ничего, товарищ командир. — Слово «товарищ» Авдей произнес с каким-то… наслаждением. Словно в этом слове он заключал всю радость освобождения из плена. — Оно того стоит.

Стоит-то стоит… Не спорю, Кох заслужил то, что присудили ему подпольщики, и убийство гауляйтера будет иметь колоссальное политическое значение и моральный эффект. В конце концов, наши имена, возможно, войдут в историю… Но… умирать-то так не хочется! Только чувствую я, что живыми отсюда уйти будет на грани невозможного. Предположим, покушение удастся, и машина Коха взлетит на воздух. Куда отступать? Нет никаких сомнений, что на звук взрыва тут же со всех сторон слетятся немцы — из Ровно, с аэродрома, с окрестных сел и хуторов. А нам ведь и спрятаться негде! Голая, практически плоская степь. А ведь есть еще и охрана гауляйтера, более девяноста процентов которой взрыв даже не зацепит. Отстреливаться? И сколько это займет времени? Им ведь даже не надо нас уничтожать самим — достаточно только прижать огнем к земле и задержать до подхода подкреплений. А те подойдут минут через десять, максимум — пятнадцать…

«А чего ты хотел? — снова, ехидненько так, отозвался внутренний голос. — Такую птицу завалить — это тебе не полицаев по лесным дорогам ловить! Масштаб не тот».

«Только стоит ли это того, чтобы умирать?» — спросил я самого себя.

«А что стоит того, чтобы умереть за это? Митрофаныч, Лешка Митрофанчик, Михалыч, Трепов… Десятки тех, кого ты знал, отдали уже свои жизни в этой войне. А те ребята, которых ты нашел в свой первый день в этом времени? Да-да, те, у кого ты взял одежду? А миллионы тех, кто еще жив и должен жить? Оля… Она бы струсила?»

«Не струсила бы… И остальные не струсили бы. Вообще, здесь народ не из трусливых попался. Как иначе мы войну выиграли бы?»

— Вот здесь, товарищ командир, думаю, залечь сможем, — прервал мои размышления Жучков.

Я посмотрел в том направлении, куда он указывает. Чуть в стороне, метрах в пятидесяти от дороги, возвышается посреди степи маленький, не больше полуметра высотой, курганчик. Такой не сразу и заметишь. Однако если залечь за ним — кое-какое укрытие он все же предоставит. В крайнем случае, если нас начнут уж слишком интенсивно обстреливать, можно вжаться в землю с его обратной стороны и хоть так укрыться от пуль.

— Давайте-ка сейчас там заляжем. Надо понаблюдать за дорогой.

Наблюдение мы вели весь день и всю ночь. Днем движение было довольно интенсивное. Из города к аэродрому и обратно сновали грузовики. Бензовозы, какие-то технические машины, несколько машин с людьми. Пару раз мимо прострекотали мотоциклы, а один раз, прямо над нашими головами, пролетел самолет. К вечеру движение на дороге стало понемногу стихать и прекратилось только примерно к одиннадцати часам. После этого и до самого рассвета мимо проехал только один мотоцикл. То ли патруль, то ли какой-то посыльный спешит со срочным делом. Хотя первое — вряд ли. Патруль проехал бы мимо не единожды. Видимо, то, что дорога проходит через степь, где сложно укрыться, что вокруг полно немецких частей, несколько расслабило фашистов. Параллельно с наблюдением я обдумывал и план нападения. Заряд поставим на дороге. Благо перед нами не асфальт, а снежный покров вокруг достаточно толстый, чтобы замаскировать следы нашей деятельности. Подрывать, конечно, придется с помощью электродетонатора. Блин, только где его взять… Надо подумать, как самому сделать. Этим я и занялся.

— Уходим! — скомандовал я, когда движение на дороге вновь начало оживать.

Обратный путь мы прошли практически молча. Говорить будем позже, когда окажемся в тепле и я смогу думать о чем-то еще, кроме горячего чая. Блин, хотя бы кипяточка! Как хорошо было летом… Примерно с такой мыслью я, еле передвигая задубевшие ноги, переступил порог хутора Свирида.

— Значит, так, Свирид… — Разговор о деле снова зашел только после того, как мы отогрелись и несколько часов поспали. — Мы возьмемся за это дело. Только мне нужна ваша помощь в подготовке.

— Все, шо скажете! — обрадовался подпольщик.

— Ну, не все… — усмехнулся я. — Людей, как я понял, ты мне все равно не дашь.

— Так нету людей, — развел руками Свирид, — а в остальном…

— Насчет взрывчатки… — перебил его я. — Говоришь, у вас много людей по селам и хуторам?

Свирид кивнул.

— Пусть пошарят по полям-лесам. Во время отступления наши много чего бросили. Мне нужны несколько снарядов, калибром покрупнее. Сможешь организовать?

— Сможем. — Свирид думал недолго. — Сколько снарядов надо?

— Зависит от калибра. Если найдете что-то действительно большое, то штуки три-четыре хватит. — Дождавшись, когда Свирид снова кивнет, я продолжил: — Провод, электродетонаторы, подрывные машинки у вас есть?

— Провод как-нибудь раздобудем, — почесал затылок подпольщик, — а остального нет. А сколько провода-то надо?

— Метров шестьдесят. Лучше — семьдесят, — ответил я. — А если остального нет… Аккумулятор достать сможешь? Автомобильный или с мотоцикла?

Мой собеседник думал долго.

— Попытаться, конечно, можно… — протянул он. — В автомастерских у нас есть свои люди… Попробуем!

— Уж постарайтесь. Без него ничего не получится. И еще, постарайся достать тонкую железную нить. Теперь насчет оружия. Что и сколько сможете выделить? А то у нас ведь всего два автомата и карабины. Если что, то с этим мы долго не продержимся… Пулеметы, автоматы дать сможете?

Здесь пришлось поторговаться. Несмотря на то что Свирид вначале обещал золотые горы, когда зашел предметный разговор, он как-то резко сделался довольно прижимистым. Я, следуя правилу «проси вдвое больше, чем хочешь получить», сразу же затребовал по автомату каждому и пять пулеметов. Боекомплект, соответственно, тоже попросил такой, что, выдели бойцам действительно столько патронов, они были бы нагружены, как лошади. Как показал дальнейший торг — не прогадал. Только через полчаса мы хоть как-то сошлись. Подполье пообещало нам выделить три пулемета, два автомата и хороший, конечно, гораздо меньший, чем я просил, боекомплект к ним и к нашим карабинам.

Следующие дни прошли спокойно. Ожидая, когда подпольщики привезут все, о чем договорились, мы отдыхали, наслаждались неожиданно выпавшей передышкой и просто отогревались. О предстоящем я старался не думать. Даже наоборот, в голову почему-то лезли мысли не о будущем, а о прошлом. Я вспомнил каждый свой шаг в 1941 году, вспомнил всех, кого встретил здесь… Всех, кто за это довольно недолгое время стал мне дорог, и всех, кого так и не успел узнать лучше. Иногда, когда перед моим мысленным взором, вставали те, кто погиб за это время, на меня нападала дикая тоска. Иногда, особенно когда я вспоминал Олю или Колю, тоска перемежалась с радостью от того, что они живы (по крайней мере, я на это надеялся), и беспокойством за них. Но это настроение моментально схлынуло, стоило лишь снова появиться нашему хозяину-подпольщику.

— Ни х… себе! — не сдержался я, когда Свирид сгреб в сторону сено, покрывавшее сани.

На дне саней лежали, словно огромные рыбины, три здоровенные «дуры», на боках которых красовались надписи «Ф-521». Нечто фугасное, если я правильно понял букву «Ф» в маркировке? Прикинул на глаз калибр, используя «виртуальные спичечные коробки», подогнал результат под реально существующие калибры — Свирид притащил три стопятидесятидвухмиллиметровых осколочно-фугасных выстрела. Это сколько ж оно весит?!!

— Ты где это достал? — Мой голос прозвучал каким-то карканьем.

— А шо? — испугался Свирид. — Не то шо-то?

— То… — протянул я. — Только думаю, что такой «дуры» и одной хватило бы…

— А ты все три возьми, — усмехнулся Свирид. — Для верности.

— Для верности… — пробормотал я. — Для верности нас порвет на мелкие тряпочки вместе с Кохом… Хотя…

Хм… От одного такого заряда воронка останется метра четыре-пять. А от трех… Хотя, может, если все это одновременно гахнет, то мало того что нашу цель разметает мелкими кусочками по всей степи, так еще и шок охране Коха будет гарантирован. Может, это даст нам шанс уйти?

— Ладно. А что еще привез?

— Провод, аккумулятор — все, как просили…

Сгрузив, с помощью бойцов и такой-то матери тяжеленные выстрелы в сарай, до самого вечера я мастерил электродетонатор, молясь только, чтоб моя задумка сработала. С лампочками, нитрированной ватой и прочими премудростями я решил не заморачиваться. Слишком тонкая и сложная работа. Я рассудил так: нужны провод, по которому будет идти ток, нечто такое, что сможет под воздействием этого тока раскалиться, и что-то, что быстро и надежно загорится от тепла. Провода Свирид притащил здоровенный моток. Провод явно бэушный. Похоже, подпольщики нашли какую-то линию связи и попросту отрезали от нее нужный мне кусок. В принципе, несмотря на то что я думал о проводе потоньше, это тоже сгодится. Главное — длина, навскидку достаточная, и то, что он двужильный. Элементом накала послужит металлическая нить, которую, как я заказывал, подпольщикам тоже удалось раздобыть. По принципу обычной электрической лампочки соединяем обе жилы провода нитью, пускаем ток — она раскалится, как спираль на той же лампочке. А вот что использовать в качестве воспламеняющегося элемента… Здесь пришлось поломать голову. Мешочек с порохом сделать и поместить туда конструкцию из проводов с нитью? Может, зажать между жилами кабеля спичку? Второй вариант показался мне гораздо надежнее мешочка с порохом. Нить раскалится, подожжет серу на спичке…

Теперь следует проверить всю эту конструкцию. Я же не буду закладывать заряд с самодельным детонатором, не проверив перед этим его работоспособность! В течение следующих полутора часов я шаманил с привезенным Свиридом аккумулятором. Честно скажу, в электротехнике я — полный профан. Настолько полный, что весь мой опыт в этой области ограничивается изготовлением в глубоком детстве самодельных фонариков из большой квадратной батарейки и лампочки, примотанной к одному из ее контактов изолентой. Промучился около получаса. Наконец-то вроде бы что-то готово. Можно приступать к проверке. Соединив один из контактов с жилой кабеля, я приложил второй контакт к другой жиле… Ничего.

— Да чтоб тебя… — зло выкрикнул я. Весь мой план летит к чертям собачьим!

…Зашипев, спичка вспыхнула. Меня охватило такое облегчение, что словами передать это сложно. Работает! Просто с задержкой в три-четыре секунды. Может, аккумулятор севший? Или слабый? Хотя с подрывной машинкой ведь электродетонатор тоже не сразу срабатывает. Значит, надо будет рассчитывать время так, чтобы моя конструкция сработала в тот момент, когда машина будет над зарядом. То есть просто соединять контакты за несколько секунд до этого момента. Теперь остается только собрать все окончательно.

Взрыватели на снарядах я проверил еще перед тем, как начали сгружать выстрелы. Слава богу, они не были на взводе. Вроде бы… Будем надеяться, все же на взвод взрыватели не поставлены… Несмотря на такой ход мыслей, я пережил несколько неприятных секунд, выкручивая взрыватель. Но все прошло благополучно. Даже несмотря на трясущиеся руки, вскоре передо мной лежал полностью разобранный на три части и распотрошенный взрыватель. Предохранительные шарики, пружинки, ударник, капсюли… Честно скажу, обратно собрать весь этот ворох мелких деталей я не смог бы, даже если бы очень захотел. Вернее, может быть, и собрал бы, но сильно сомневаюсь, что сделал бы это правильно. Впрочем, этого и не требовалось. Мне нужно только вставить в него контакты со спичкой так, чтобы огонь достал до гексогена в детонаторе. Поэтому верхнюю часть взрывателя я попросту выбросил, в среднюю часть, предварительно выковыряв и выбросив все внутренности, вставил провод. Все ненужные отверстия — верхнее и то, где был поворотный ключ, — я залил смолой для герметичности. А то спичка ведь влаги не любит… И завершил свою работу тем, что засыпал стаканчик средней части, в котором торчала спичка, порохом из винтовочного патрона, вкрутил заряд детонатора. Готово!

В ожидании сигнала мы перебрались на хутор, поближе к месту операции. Хозяин хутора был связан с подпольем и лишних вопросов не задавал. Он вообще предпочитал поменьше, насколько возможно в таких условиях, попадаться нам на глаза. Мы же в свою очередь тоже не особо интересовались им. В доме тепло, кое-как кормят — и на том спасибо.

В преддверии покушения на Коха подполье в Ровно замерло. Единственное, в чем заключалась их работа в эти дни, — следить. У того, что Кох окружил себя настолько сильной охраной, нашелся и один, весомый для нас, плюс. Выезду такого количества людей и техники неизбежно должна предшествовать соответствующая подготовка. Часть, занимающаяся сопровождением гауляйтера, хорошо известна подпольщикам, и сигналом к тому, что нам можно приступать к работе, станет суета в этой части. Главное, о чем я беспокоился, — это то, что немцы перед отъездом Коха могут перекрыть все выезды из города. Но этот случай мы тоже предусмотрели — специальный человек постоянно дежурил за пределами Ровно, и в случае, если невозможно будет выехать из города, ему должны были подать сигнал.

— Холодно сегодня. — Вернувшийся со связкой дров Казик зябко передернул плечами. — Мороз такой, шо только не трещит!

— Скажи спасибо, шо не в поле лежим, — ответил ему Гац, принимая дрова. — Иды вон до печи. Погрейся.

— Ничего, скоро все согреемся, — ухмыльнулся Жучков. — Так, товарищ командир?

— Чем так греться, — я отхлебнул кипятка и закусил кусочком хлеба, — лучше померзнуть.

Настроение, честно говоря, совсем не ахти. В голову постоянно лезут всякие мысли о предстоящей операции. И мысли эти далеки от оптимизма. Все время меня терзают сомнения — сработает ли заряд как надо? Что, если нас обнаружат до того, как Кох соберется на аэродром? Мысли же о том, что выжить после покушения, скорее всего, не удастся, я предпочитаю гнать, как только они замаячат где-то на краю сознания. Вообще, я подобные мысли стараюсь гнать, но они все лезут и лезут…

— Ну да… — протянул Шпажкин. — Конечно, лучше греться у бабы под боком…

— Так, бойцы! — прикрикнул я. — Отставить баб и остальные, не относящиеся к делу, мысли!

Прикрикнул я скорее на себя самого, чем на остальных. Тем более что первым ныть начал именно я. В самом деле, лучше еще раз обсудить наш план. Я так и сказал бойцам.

— Та сколько ж можно! — застонал Крышневский. — Уже сто раз про то говорили!

— Повторение — мать учения! — наставительно поднял палец Шпажкин. — Вот ты, Крышневский, что делать должен?

— Я, с Авдеем и Якобом, занимаю позицию по другую сторону дороги, — четко, как автомат, принялся выкладывать зазубренный план Крышневский. — Когда вы открываете огонь, ждем, пока немцы укроются за техникой, и обстреливаем их с тыла.

— Молодец! — Денис похлопал товарища партизана по плечу. — А уходить как будете?

— Отползаем до ложбинки, — ответил вместо Крышневского Авдей, — проходим по ней и дальше степью до Ставков.

Вариант с тем, что мы перебьем всю охрану гауляйтера, даже не рассматривался. Все прекрасно понимали, что наших сил для этого недостаточно. Поэтому план был такой. Заряд мы установим на дороге ночью. В операции будут участвовать только десять человек. Нелегкий разговор с Казиком уже остался в прошлом. Я решил, что пацан в операции участвовать не будет. Ему еще жить и жить… Казик, обычно послушный, не на шутку заупрямился, но прямого и однозначного приказа все же послушался. Он должен будет залечь где-нибудь подальше и, не вмешиваясь, только следить за ходом операции. Когда все закончится, Казик должен идти в Ровно и рассказать все подполью. Семеро, включая меня, залягут за тем курганчиком, который мы уже присмотрели. Не сплошной линией, но рассредоточившись, чтобы немцам было как можно сложнее сконцентрировать огонь. Еще трое займут позицию с другой стороны дороги. Их задача — сидеть тихо, как мыши. Когда машина Коха подъедет к нужному месту, я активирую заряд… А вот здесь уже идут различные варианты. Самый оптимистичный сценарий, на который никто особо не надеялся, но все же учитывался, — это что машина Коха взлетит на воздух со стопроцентной гарантией гибели пассажира. Охрана от взрыва какое-то время будет в шоке, что даст нам хотя бы пару минут на то, чтобы отползти подальше и припустить со всех ног, когда уже будем вне зоны видимости немцев. На этот вариант я не особо рассчитывал в первую очередь потому, что колонна немцев неизбежно растянется по дороге и взрывом заденет только тех, кто будет ехать ближе всего к машине гауляйтера. Здесь уже придется следовать второму варианту. Кох убит, но та часть охраны, которую взрывом не задело, насядет на нас. Вряд ли они, за исключением бронетехники, если такая будет, станут наступать на нас по открытому пространству. Скорее всего, ожидая подкрепления, постараются прижать нас огнем к земле. Естественно, при этом немцы станут прятаться за техникой — мало приятного в том, чтобы лежать под огнем на дороге, без укрытия. Теперь вступают в бой те трое, которые залягут с противоположной стороны дороги. Как только немцы попрячутся, сконцентрировав все внимание на нас, ребята пулеметным огнем и гранатами постараются как можно больше проредить врага. Для этого на трех человек мы выделили аж два пулемета и на гранаты тоже не поскупились. Дальше — как получится… Возможно, нам удастся настолько прижать немцев, что удастся уйти. Или — не удастся. Тогда немцы подтянут силы с ближайших населенных пунктов и… Наконец, третий, самый худший, вариант — если что-то пойдет не так в самом начале. Вдруг заряд не взорвется или взорвется не вовремя. Тогда нам остается лишь одно — открыть огонь из всех стволов по машине Коха и надеяться на милость судьбы.

— Товарищ командир! — Задумавшись, я не заметил, что дверь открылась и в комнате появился Дронов. Боец, стоявший на часах, пришел не один — за ним следовал низенький, худой мужичок, похожий фигурой на подростка. О том, что он уже достиг зрелого возраста, говорит только его лицо, несущее печать прожитых тяжких лет.

— Я от Свирида, — представился он. — Эсэсманы шо-то засуетились. В Ровно говорят, Кох куда-то ехать собирается.

— Хорошо, — кивнул я и повернулся к своим бойцам: — Пять минут на сборы.

До места, которое мы присмотрели ранее для засады, долетели, словно на крыльях. Благо долго лежать в снегу, дожидаясь, пока на дороге прекратится движение, не пришлось — было уже достаточно поздно. Вот какая-то запоздавшая машина мигнула вдалеке огнями, удаляясь. Я посмотрел на часы — почти одиннадцать вечера.

— Дронов, Новак, отойдите по дороге на двести метров вправо. Крышневский, Максим Сигизмундович, идете влево, — прошептал я. — Следите, чтобы никто на нас не наткнулся, пока мы работать будем. Только постарайтесь без стрельбы.

Зашуршав по снегу, четверо бойцов поползли по указанным направлениям. Простая предосторожность. Надеюсь — предосторожность излишняя. Очень не хочется шуметь, но если кто-то появится на дороге, то другого выхода не будет. Наши «дорожные работы» видеть никто не должен. Я выждал еще полчаса для верности. Никто не появлялся.

— Пошли, — скомандовал я остальным.

Копали как проклятые. На дороге копать даже летом — удовольствие небольшое. Плотно утрамбованная колесами земля плохо поддается лопате и скорее крошится, чем копается. А зимой, когда земля еще и промерзла… Да в темноте… Хорошо, хоть копать глубоко не надо. Я прикинул, что сантиметров двадцати нам хватите головой. Однако, кроме других «прелестей», задачу осложнило еще и то, что после нашей работы здесь все должно выглядеть чисто и аккуратно, никаких следов остаться не должно. Мы вгрызались в землю с таким остервенением, словно рубили на куски самого Коха. Рубили аккуратно, складывая затем эти «куски» на подстеленную мешковину. Время от времени, когда земля вот-вот уже пересыплется с ткани на снег, оттаскивали и ссыпали все вне пределов видимости с дороги.

— Вроде все. — Гац выпрямился, сплюнул в получившуюся яму и, размазывая по лицу грязь, утер со лба обильный, несмотря на мороз, пот. — Как думаешь, командир, хватит?

Я оценил результат наших трудов. Вроде нормально. Как раз по размеру, чтобы уложить три снаряда. И в глубину запас сантиметра в три, чтобы засыпать землей, остается.

— Нормально. Тащите снаряды.

Пока здоровенные болванки перетаскивали с саней на дорогу, я позволил себе отдохнуть. Такая роскошь, как пара минут отдыха, — это не только злоупотребление служебным положением. Не снаряжать же мне, в самом деле, заряд дрожащими после лопаты руками! По большому счету, мне и копать не стоило.

Снаряды заняли свое место в яме. Еще чуть отдышавшись, я вкрутил взрыватель в средний. Надеюсь, все сработает как задумано. И взрыватели, и остальные два снаряда сдетонируют от взрыва среднего. Еще пять минут работы — мы организовали небольшую канавку, по которой пустили провод, и можно приступать к завершающей стадии. Яму аккуратно засыпали землей, утрамбовали, как могли. Другой, чистой, мешковиной натаскали снега, которым окончательно замаскировали все следы работы. В темноте все выглядит неплохо — не скажешь даже, что только что на этом месте была приличная яма. Однако я еще минут пять ползал на коленях, стараясь разглядеть хоть малейшее пятнышко на белом снегу. Ведь в темноте — это одно, а на свету даже небольшой перепад в оттенке снега будет бросаться в глаза и может привести к провалу всей операции.

— Да нормально все, товарищ командир! — Жучков поглядел в сторону Ровно. — Хорошо замаскировали.

— Это мы утром увидим, — я поднялся и стряхнул снег с колен, — хорошо или нет. Если что не так — немцы нам подскажут.

Жучков непонятно хмыкнул. Я оглядел остальных. Все бойцы стоят чуть ли не строем, от каждого валят клубы пара, как от ТЭЦ зимой… Утомились ребята… От работы явно не только я вспотел, как мышь. Теперь же мороз решил напомнить, что потеть зимой — не самая лучшая идея. Эдак и до переохлаждения недалеко. А ведь нам еще довольно долго лежать вон за тем курганчиком, дожидаясь, пока не появится наша цель. Утешает одно — я грустно усмехнулся, — вряд ли мы успеем подхватить воспаление легких. Скорее нам грозит избыток свинца и другого чужеродного железа в организме. Так стоит ли бояться простуды!

— Зовите остальных, и занимаем места. — Я посмотрел на небо. — Рассвет скоро.

Несмотря на крайнюю усталость, сна не было ни в одном глазу. Нервы-нервы… Лежа в снегу, я дрожал то от холода, то от волнения. Это не первая в моей жизни засада. Но это первая засада, в сети которой должна попасть столько крупная птица. Это первая, если не считать тех случаев, когда мы отлавливали пару-тройку полицаев, засада, которой командовал я. В конце концов, вполне возможно, что это последняя засада… Я постоянно дергался, то порываясь еще раз проверить, всели замаскировано как положено, то проверял провода и аккумулятор… Своего пика волнение достигло, когда с первыми лучами солнца со стороны Ровно донесся звук мотора — первая машина за этот день. Это не наша цель — судя по звуку, там едет только одна машина. Но вдруг водитель заметит следы, оставшиеся ночью! Вдруг, проехав по снарядам, тяжелый грузовик что-то нарушит! Вдруг перебьет провод… Вдруг… Вдруг… Меня все время подмывало поднять голову и посмотреть на дорогу. Однако усилием воли я продолжал вжиматься в снег и притворяться безобидным сугробом — какая-то часть меня до боли не желала лежать на месте, но другая, большая, часть понимала, что, стоит хоть как-то выдать себя, и вся операция может пойти коту под хвост. Поднять голову я рискнул, только когда звук мотора пророкотал мимо нас и начал удаляться. Грузовик, весело паря выхлопом, катился в сторону аэродрома. На дороге вроде бы все в порядке… Но опять же — вдруг…

— Не спешит, — пробормотал Шпажкин, вглядываясь в сторону города.

Я посмотрел на часы — половина двенадцатого. Действительно, не спешит Кох…

— Главное, чтобы он сегодня вообще приехал, — ответил я.

— Та куда он денется! — сказал Гац на удивление бодро, словно не он полночи копал, а потом лежал на морозе.

— Мало ли что. — Дронов нервно пожевал губу. — Может, те немцы, за которыми подпольщики наблюдали, по какому-то другому поводу суетились.

— Все может быть… Тихо! — Я прислушался. — Слышите?

Гул моторов, пока еле слышный, но усиливающийся, прервал разговор. С минуту все лежали молча, только головой крутили. Гац чуть приподнялся, вглядываясь в дорогу.

— Едет кто-то… — шепнул он. — Не видно пока кто…

— Да ляг ты! — Шпажкин дернул товарища, прижимая к земле. — Заметят еще…

— Та то, может, опять какая-то колонна с бензином или чем другим, — шепнул Максим Сигизмундович.

— Там не только грузовики, — покачал головой Дронов. Он еще мгновение прислушивался, а потом улыбнулся. — По звуку — броневик, а то и два.

— Увидим. — Я положил рядом МП, стараясь, чтобы не ударило током, подвинул под руку аккумулятор и взялся за провод. — Приготовились.

Моторы гудят все ближе и ближе. Уже и я явственно различаю не только тарахтенье грузовиков, но и рев более мощных моторов, лязг гусениц… «А вдруг там танки! — подумалось мне. — Тогда точно — хана. Один шанс — взорвать заряд, а потом нас размажут». Рискнув, я чуть приподнял голову и выглянул из-за курганчика.

В сотне метров от нас, стрекоча моторами, несутся один за другим три мотоцикла с колясками. За ними, выбрасывая гусеницами шлейф снежной пыли, по дороге ползет полугусеничный бронетранспортер. Тот самый похожий на гроб «ханомаг». Что за ним — не видно, но, судя по звуку, это далеко не вся колонна. Явно — конвой. А кто у нас может ехать с таким сопровождением?

— Дождались, — пробормотал я, наблюдая за приближающейся колонной.

Едут не очень быстро — чуть быстрее, чем бегущий человек. Оно и понятно — если там есть легковушки, то по такой дороге они особо не разгонятся. Первые мотоциклы проехали мимо. Сердце прямо выскакивает, навевая мысли, что так немцы услышат меня даже сквозь шум моторов. Я боюсь пошевелиться, и только глаза перемещаются влево-вправо. Ревя, как разъяренный зверь, прополз мимо бронетранспортер. Снова мотоциклы… А за ними и первая легковушка. Я напряг глаза — флажка не видно. Вторая легковушка, третья… За ними почти впритык следует грузовик, снова мотоциклы… Стоп! На капоте третьей легковушки — какое-то красное пятно. Кох.

— Цель в третьей машине, — прошептал я одними губами, но кивок Шпажкина подтвердил, что мои слова услышаны.

Руки вдруг стали какими-то деревянными, пальцы перестали слушаться и уже еле удерживают провод. Кое-как, пытаясь сосредоточиться на предстоящем и отогнать от себя это состояние, я примотал один из контактов провода к контакту, торчащему из ящичка. Только после этого заметил, что все это время я задерживал дыхание. Выдохнул, на миг испугавшись, что немцы заметят вырвавшийся из моего рта клуб пара… Первая легковушка проехала над заложенным ночью зарядом. Так, успокоиться! Возьми себя в руки, мать твою! В голове вдруг прояснилось, руки перестали дрожать… Я оценил скорость машин и расстояние между вторым и третьим автомобилями. Впился взглядом в нашу цель. Вот он, Кох! Конечно, самого гауляйтера не видно через окна машины. Только красный с золотом флажок выдает, что это именно его машина. Хотя, на взгляд, эта машина выглядит гораздо роскошнее первых двух. Черный красавец «мерседес» как-то неспешно, чинно покачивается на мягких рессорах В какой-то момент все мое естество восстало против того, чтобы превратить это произведение искусства в груду металлолома. Однако красная тряпка с орлом, украшающая капот, напомнила, что в этой машине едет некто, виновный в убийстве многих тысяч ни в чем не повинных людей… Стариков, женщин, детей…

— Дронов, берешь на себя грузовик. Сразу после взрыва причеши его хорошенько. — Слова прозвучали хрипло, словно чужим голосом. Я прокашлялся. — Остальные, отстреливайте мотоциклистов.

Арсений, вместо ответа, только чуть шевельнул стволом пулемета, нацелив его на ползущий по дороге грузовик. Остальные тоже припали к прицелам своего оружия.

— Если из бронетранспортера начнут выскакивать немцы, — продолжил я, не отрывая взгляда от цели, — все, кроме Дронова, переносят огонь на них.

Все. Команды отданы, теперь следует полностью сосредоточиться на машине, в которой едет Кох. Я постарался выбросить все лишнее из головы — только черный «мерседес» и ничего более меня не интересует в этом мире. Единственная мысль, которая промелькнула и скрылась, изгнанная из головы вместе с остальными, — лишь бы нас самих не зацепило взрывом…

Легковушка, следующая перед машиной гауляйтера, наехала на заряд и, треща мотором, проехала дальше. Я прикинул — «мерседес» окажется над зарядом еще секунд через десять. Слава богу, дорога не позволяет развить приличную скорость, и это дает мне столь необходимые секунды. Восемь секунд… Пора или нет? Когда испытывал детонатор — спичка зажглась где-то через четыре секунды после того, как я соединил контакты. Шесть секунд… Пальцы снова задрожали от напряжения. Время растянулось резиновой лентой, заставляя секунды тащиться с черепашьей скоростью. Пять секунд… Пора! Я прижал оголенный провод к контакту, до боли стиснув его пальцами, словно стараясь вжать один контакт в другой. Четыре… Три… Только бы сработало! «Мерседес» уже всего в какой-то паре метров от заряда… Господи, пожалуйста!.. Две секунды… Одна… Машина наехала на заряд и, мне показалось, остановилась. Нет, не остановилась! Это нервы, подтверждая, что время — понятие субъективное, играют такие шутки с разумом… Все вокруг замерло, я затаил дыхание, и, похоже, остальные тоже застыли в ожидании. Говорят, человек может почувствовать пристальный взгляд, обращенный на него. Если это действительно так, то Коху сейчас должно быть очень неуютно…

— Ну же! Давай! — прошептал я, сверля взглядом «мерседес». Даже не представляю, какая сила может отвлечь мое внимание в этот момент. — Давай!

Машина все так же, словно в замедленной съемке, поехала над зарядом. Фыркнул, выпустив клуб сизого дыма — будто издевается! — мотор. Неужели не сработало? Неужели что-то нарушилось в детонаторе? Может, провод поврежден? Бронетранспортер своими траками ведь вполне мог…

— Давай, сука! Мать твою… — не выдержав, заорал я, когда машина Коха уже принялась удаляться от заряда. — Давай!

Расстояние между «мерседесом» и заложенным на дороге «сюрпризом» принялось стремительно увеличиваться. Время, выкинув очередной фортель, побежало теперь с какой-то неимоверной скоростью, словно и не тянулось еще какие-то секунды назад. Пять метров… Шесть… Хоть все мое внимание и было обращено на машину, но я прямо физически почувствовал на себе взгляды товарищей — растерянные, недоуменные…

— Да, бл…

Земля содрогнулась, словно пойдя неровной дрожью. Меня подбросило в воздух и чуть не сдуло налетевшей в раскатах невообразимого грохота взрывной волной. Над дорогой расцвел огромный цветок, основанием которого служил оранжевый шар огня, а в небо взметнулись грязные лепестки дыма и земли. Расцвел и тут же завял, опадая на землю всем, поднятым в воздух, и, как память, оставляя после себя воронку метров десять диаметром. Вот это бабахнуло! А что Кох? «Мерседес», к сожалению, не попал в самый эпицентр взрыва, но и уйти, гаду, тоже не удалось. Когда заряд наконец-то сработал, машина была уже достаточно далеко, чтобы уцелеть и не превратиться в груду перекрученного металла, хотя с такой силой взрыва, думаю, от «мерседеса» остались бы только мелкие ошметки, но он все же не успел отъехать настолько, чтобы не пострадать от взрывной волны. «Мерседес» Коха просто подняло в воздух и швырнуло вперед. Картинка могла бы дать фору любому голливудскому боевику. «Мерседес» Коха в полете впечатался в едущую впереди машину, отшвырнув ее в сторону, упал на дорогу и, несколько раз перевернувшись, замер, обратив к нам днище. Предыдущая же машина, накренившись, свесила капот в неглубокий придорожный кювет.

Зафиксировав это мгновение в сознании, я инстинктивно вжался в землю. Вокруг грязным дождем сыплется на землю все, поднятое взрывом, — комья земли, какие-то камни…

«Ду-ду-ду-ду…» — сквозь вату, забившую уши, пробился какой-то шум. Я повернул голову в направлении, откуда доносится звук, — Дронов, оскалив в страшной ухмылке зубы, водит туда-сюда стволом ДП. Пара секунд ушла на то, чтобы осознать, кто это такой и что вообще здесь происходит. Кох! Первая осознанная мысль наконец-то пробилась в сознание. Тряхнув головой, я выглянул из-за края курганчика, чтобы оценить происходящее на дороге.

Машина Коха так и лежит посреди дороги, без толку вращая в воздухе колесами. Распахнулась задняя дверца легковушки, которую «мерседес» сбросил в кювет. Пошатываясь, явно из последних сил, из машины выполз кто-то в офицерской форме — фуражки нет, но погоны на плечах ярко серебрятся. Выпрямился, подняв пистолет, и на миг застыл, видимо пытаясь сообразить, что происходит и в кого стрелять. Этого мига оказалось достаточно, чтобы кто-то из моих ребят отправил немца на тот свет. Но его тело не успело еще упасть, когда из-за этой же машины засверкали вспышки выстрелов — кто-то еще там выжил.

По другую сторону воронки остановился грузовик. Он, как и машина Коха, не особо пострадал от взрыва, несмотря на то что снаряды взорвались практически посередине между этими машинами — видимо, сыграло свою роль то, что грузовик потяжелее легковушки. Его развернуло боком — то ли силой взрыва, то ли водитель слишком резко затормозил, и грузовик занесло. Но это на первый взгляд. Даже с такого расстояния видно, что стекла в окнах грузовика выбиты напрочь, а тент на кузове иссечен осколками.

Вдобавок к этому щедрые очереди из пулемета Дронова рвут тент на клочки, оставляя за собой россыпь рваных дыр в ткани и металле грузовика. Если там кто-то еще жив… Жив! Вот из кузова вывалилась фигурка, переломилась пополам, лишь коснувшись земли, и растянулась во весь рост. А вот еще один немец — этому повезло гораздо больше — успел откатиться в самый последний момент, перед тем как несколько пуль выбило фонтанчики снега из того места, на которое он приземлился. Прошло еще секунд пятнадцать, и из-за грузовика замерцали ответные вспышки выстрелов. Немного — всего три стрелка.

К сожалению, взрыв совсем не задел и бронетранспортер — самую грозную силу противника, которой нам практически нечего противопоставить. Один взгляд в его сторону дал понять, что довольно любоваться пейзажем. Рыча и взрывая снег траками, «ханомаг» разворачивается в нашу сторону, а из десантного люка сыплются фигурки в серых шинелях.

— Дронов, броневик! — крикнул я, вскидывая автомат к плечу.

Арсений перевел огонь на новую цель, но бронетранспортер уже достаточно развернулся, чтобы вывести из-под обстрела пасть десантного люка, а немцы, выпрыгивающие из него, действовали грамотно, показывая, что перед нами умелые противники. Покидая «броню», они старались прикрываться машиной, не подставляясь под воющие вокруг пули, и тут же, едва коснувшись земли, откатывались в разные стороны, укрываясь за любой неровностью местности. Огонь немцы тоже вести не забывают — пули уже вовсю свистят и над нашими головами. На «ханомаге» ожил пулемет, длинными очередями вспахивая землю прямо перед нами. Плохо… Совсем плохо…

Я отбросил в сторону пустой магазин и присоединил новый и, только благодаря этому, отвлекшись на миг от «ханомага», уловил краем глаза движение. Дверца «мерседеса» гауляйтера распахнулась. Кто-то пытается выбраться из перевернутой машины…

— Дронов, на хрен тот броневик! — крикнул я, окончательно приходя в себя. — Огонь по машине Коха!

Выжил! Или сам Кох, или водитель, или кто-то еще, если такой был в машине. Ну да, «мерседес» же не взорвался, а просто, можно сказать, попал в ДТП. В любом случае позволить кому-либо выжить в этой машине — неоправданный риск. Ведь выжить мог именно Кох, а значит, если мы его не добьем, то вся операция теряет всякий смысл.

Не ответив, Дронов перенес огонь на машину Коху. Пули бились о днище, словно град по крышам. «Ду-ду-ду-ду…» — сердито ревет пулемет. Просвистевшая в каких-то сантиметрах от макушки пуля заставила меня зарыться лицом в грязный снег, но, опомнившись, я, отплевываясь, снова поднял голову.

«Та-та-та!» — огрызнулся мой МП, посылая пули в сторону немцев, наступающих, прикрываясь бортом бронетранспортера. Весь план полетел к чертям! Я ожидал, что машину Коха разметает взрывом по всем окрестностям, что после взрыва немцы залягут на дороге и, укрывшись за машинами, будут только отстреливаться, ожидая подмогу. А с тыла их прижмут Жучков, Крышневский и Новак. Однако они решили по-иному. Мы действительно столкнулись с опытной частью — как будто могло быть иначе, и в охрану самого гауляйтера назначили тыловиков! «Та-та-та-та!» Серая фигурка, бегущая, практически прикрытая броней, упала. Но, скорее всего, не от того, что одна из моих пуль сразила немца — он просто упал на землю и, уходя от огня, юркнул за какой-нибудь бугорок. «Та-та!» Я перенес огонь на следующую фигурку.

Завыв, выпустил оружие и ухватился за лицо Гац. Из-под его пальцев потекли, падая частыми каплями на серое месиво, бывшее еще недавно белым снегом, алые струйки.

— Василь! — Максим Сигизмундович метнулся к нему, но его тут же вжал в землю, прямо впечатав лицом в грязь, Денис.

— Куда, мать твою! — рыкнул он доктору. — Убьют ведь!

Рыкнул и, оставив доктора, снова принялся стрелять в приближающихся врагов.

— Худо дело, — покачал головой Дронов, меняя очередной диск. — Еще чуть подойдут — гранатами закидают!

— Это если не перестреляют раньше, — усмехнулся Денис, выстрелив в подставившегося немца, и удовлетворенно улыбнулся, глядя, как того развернуло и швырнуло на землю.

— Хрен им! — сплюнул я. — Пока дохлого Коха не увидим — помирать запрещаю!

— Есть, товарищ командир! — улыбнулся Дронов и снова припал к своему пулемету.

Наконец, словно услышав мои безмолвные молитвы, опомнились Жучков, Крышневский и Новак. Ребята, которые залегли по другую сторону дороги, поняли, что все пошло не совсем так, как предполагалось, и ждать больше нельзя. Разом застрекотали оба их пулемета, тут же к ним присоединился автомат. Не прошло и минуты, как нас перестали обстреливать хотя бы с дороги. Надеюсь, нашим удалось перебить спрятавшихся за машинами немцев, и затяжной перестрелки не получится.

Застрекотал, приближаясь, мотор мотоцикла. Пусть немного помешкав, но передовое охранение возвращается, чтобы принять участие в бою. Ну да, прощелкали засаду — теперь постараются искупить, хотя им вряд ли при любом исходе простят. Резко развернувшись на звук мотоциклетных моторов, Шпажкин выпустил длинную очередь из подаренного подпольщиками ППД по приближающемуся мотоциклу. Затем — еще одну. Мотоцикл вильнул и, задрав к небу коляску, перевернулся, придавив водителя. Дронов, удовлетворившись наконец изрешеченным днищем «мерседеса» Коха, разрядил остатки диска еще по двум мотоциклам, приближающимся с другой стороны. Попал или нет — я не увидел. Меня в этот момент отвлекла пуля, взрывшая землю прямо перед самым носом. Однако Денис спокойно снял опустошенный диск и, аккуратно положив его перед собой, поставил на место новый.

— Машина! — крикнул я во всю мощь легких, пытаясь перекричать шум перестрелки и надеясь, что хоть кто-то с той стороны дороги меня услышит. — Проверьте машину!

Очередь, выпущенная из пулемета на «ханомаге», просвистела над самой головой, обдав затылок холодным ветерком смерти. Обозлившись, я ответил длинной очередью, снова опустошившей магазин. Правда, целился не в броневик — даже покрытый пеленой ярости разум понимает, что девять миллиметров броню не пробьют. Один из немцев, неосторожно высунувшийся из-под прикрытия, упал в снег. Получай, сука! Губы растянулись в улыбке, больше похожей на звериный оскал, но эта улыбка быстро исчезла. Если что-то не придумаем с «ханомагом», то под его прикрытием немцы очень скоро подойдут на расстояние броска гранаты и тогда… И остается еще этот гребаный гауляйтер, который неизвестно, подох или нет!

Бронетранспортер уже всего в тридцати метрах. Сколько еще осталось? Немцы свои «колотушки» далеко бросают… Вот-вот накроют! Огрызаться огнем стало все сложнее — пулемет «ханомага» бьет все точнее, укладывая дорожки из снежных фонтанчиков все ближе и ближе. Снова засверкали вспышки выстрелов с дороги. Я выпустил короткую очередь по этим вспышкам, но тут же заметил, что это бьют не по нам. Наши! Ребята, разобравшись со «своими» Гансами, укрылись на их местах, и немцы, наступающие на нас, оказались зажаты с обеих сторон. Один за другим умолкают стволы тех немцев, которые издалека прикрывали наступление на наш курганчик. Но вот враг опомнился. От машин начали сыпаться искры, высеченные попаданиями ответного огня. Нам стало чуть легче, но — именно «чуть». Пусть часть немцев отвлеклась, но пулемет, бьющий практически в упор, надежно прижимает нас к земле.

— Надо что-то с броневиком делать. — Я повернулся к Дронову.

Арсений не ответил. Он лежал, уткнувшись лицом в приклад своего ДП, задравшего дымящийся ствол к небу.

— Дронов! — Я подполз к нему и потряс за плечо. — Сеня!

Мертв… а я ведь даже не заметил, как замолчал его пулемет!

Выругавшись, я отложил в сторону автомат и взялся за ДП.

— Командир! — Денис дотронулся до моего бока, едва я успел взять на прицел пригнувшуюся фигурку немца. «Ду-ду-ду-ду-ду-ду…» — и немец упал и больше не шевелился.

— Чего тебе? — Не оборачиваясь, я выискиваю новую цель.

Одновременно замечаю, что с дороги по немцам стреляет уже лишь один ствол. А где остальные? Перезаряжаются? Или… Кто на этот раз? Уже потеряли Дронова и Гаца. И еще двоих… Якоба? Августина? Авдея? Пусть он и пробыл в нашем отряде всего несколько дней, но — это мой боец.

— Отходить надо, командир. — Шпажкин кивнул на бронетранспортер. — Еще чуть-чуть…

— А то я не знаю! — огрызнулся я, пуская новую очередь. Боек щелкнул, показывая, что диск пуст. Я отбросил пулемет и снова взялся за МП. — Куда ты, бля, уйдешь? По степи, под пулеметом?

Черная точка взмыла в небо из-за бронетранспортера.

— Граната! — среагировал я.

Судя по траектории полета, «колотушка» брошена скорее наудачу — явно не долетит. Я вжался в землю, прикрываясь верхушкой курганчика. Не долетит, но может все же зацепить близким взрывом. Остальные, прекратив стрельбу, поступили так же. Почти все… Услышав мой крик, Максим Сигизмундович, испуганно вскрикнув, вскочил на ноги и попытался убежать подальше от покатившейся по склону курганчика, с противоположной стороны от нас, гранаты.

— Куда! — заорал я. — Лож…

Но доктор уже падает. Ватник на его спине встопорщился бело-кровавыми клочьями ваты — практически одновременно Максима Сигизмундовича прошили три пули.

— …ись, — закончил я шепотом и покачал головой.

Грохнул взрыв, от которого чуть содрогнулся наш курганчик. Снова с неба посыпался дождь из грязи. Прогоняя звон в ушах, я снова принялся посылать короткие очереди в сторону немцев. Еще одна фигурка упала… Рядом рокочет ППД Шпажкина. Свист пуль, грохот выстрелов, звон падающих гильз… Перезарядиться… «Та-та-та-та!» — очередь ушла в небо из-за того, что я дернулся от просвистевших всего в каких-то сантиметрах над головой пуль. Автомат Дениса замолчал. Перезаряжается? Взгляд, брошенный в сторону товарища, впечатал в мозг его образ — Шпажкин лежит на боку, а снег под его головой стремительно наливается алым… Я остался один.

— Суки! — прошипел я, опустошая магазин. Остался еще один. Последний…

Быстрый взгляд из-за гребня курганчика показал, что немцы уже совсем близко. Слишком близко… Дрожащими скорее от напряжения, чем от страха руками я нашарил в подсумке гранату, матеря себя за то, что не догадался выложить гранаты раньше, до начала боя. Зашипел запал «яйца». Бросая гранату, я заметил, как на дороге, рядом с одной из машин, покачиваясь, выросла чья-то фигура. Немец? Нет, кто-то из наших! Он сделал неуверенный шаг к машине Коха. Еще один… Взмахнул рукой и снова упал на колени. Прямо в обращенную к небу распахнутую дверь «мерседеса», как баскетбольный мяч в корзину, влетела черная точка.

Практически под самыми передними колесами «ханомага» расцвел небольшой огненный шар, впрочем не причинивший никакого вреда бронетранспортеру. Но я не обратил на это никакого внимания. Если я правильно догадался… Все внимание приковано только к перевернутому «мерседесу». Секунды замерли, превращаясь в вечность… Взрыв выстрелил во все стороны осколками стекол, еще остававшихся целыми после аварии в «мерседесе», выбросил из всех отверстий машины щупальца дыма, перемешанного с язычками огня. Сделали! Если Кох и выжил, несмотря на то что его машину опрокинуло взрывом, а потом изрешетило пулями, то теперь он на все сто процентов — труп.

— Да-а-а!!! — заорал я. Радость! За спиной словно выросли крылья, и показалось, что даже мои мертвые друзья радуются вместе со мной. Их гибель не напрасна!

Засмотревшись на дымящуюся машину ныне покойного гауляйтера, я не заметил, что неподалеку от меня покатился по снегу небольшой, похожий на яйцо предмет. Точнее, заметил, но уже слишком поздно. Все, что я успел, — только чуть дернуться в сторону от шипящей гранаты.

Что-то толкнуло меня в правый бок. Настолько сильно, что отшвырнуло на пару метров в сторону. Все тело тут же онемело, словно парализованное. Только потом я понял, что в ушах звенит так, словно я оказался в самом центре огромного колокола, в который кто-то лупит со всей дури. К горлу подступил вязкий комок. Я закашлялся, и тут же мой рот наполнился соленым привкусом железа. «Кровь, — понял я и почувствовал, что одежда стремительно промокает. — Достали-таки! — Я перевернулся на живот и попытался встать. — Ты же не думал остаться в живых сегодня?..» Боли нет. Но все тело сковано слабостью, словно лишилось костей и держится на одних напряженных мышцах. Перед глазами все сверкает — мир видится в ярких разноцветных вспышках, перемежаемых белым шумом мельтешащих точек. Ноги подогнулись еще до того, как я сумел встать на колени. Лежа на боку, я увидел, как из-за гребня курганчика показалась голова в каске, на которой в белом шилдике чернеют две руны «зиг». Значит, все… Я снова сплюнул кровь, наполнившую рот. Легкое, что ли, повреждено…

Глядя на меня — мне показалось, что прямо в глаза, — немец поднял автомат, направил ствол в мою сторону. Что-то крикнул назад, не сводя с меня взгляда…

— Дев… — Я закашлялся. Голос звучит хрипло и чуждо. Еле слышно. — Девятое… мая… сор… ок… пятого…

Глядя прямо в глаза немцу, я снова сплюнул кровь и улыбнулся.

Эпилог

Я парю в пустоте. Я и есть пустота! А пустота есть я. Я — все, и я — ничто. Я — исчезающе малая планета, и я — огромная, словно сама Вселенная, пылинка на этой планете. Я вишу в нигде без движения, и одновременно меня тянет куда-то… Куда?

Перед моими глазами — у меня есть глаза? — проходят бесчисленные мириады мгновений, каждое из которых, застывая, превращается в картинку, словно кадр киноленты. И этих кадров — даже не берусь назвать цифру. Ее попросту не существует. Да что ж такое! Куда меня тянет-то так?!!

Передо мной — или во мне? — появился крохотный шарик. Крохотная громадная планета… Вспышка… Что это за город? Город замер, окутанный страхом. Нет, это не один город — это два города. Абсолютно одинаковые, но неуловимо разные. И там, и там одинаково ходят люди в военной форме… Одинаково, но по-разному. «Немцы» — всплыло в голове слово. Что это означает? «Немцы»? Вспышка…

Высокий молодой человек в серой военной форме сидит за длинным столом. «Обер-лейтенант» — снова при виде витых серебряных погон на его кителе всплыло в памяти непонятное слово. Он не один в просторном кабинете. Напротив него, за большим письменным столом, приставленным к тому длинному столу, сидит еще один — полноватый мужчина, преклонных лет, с зачесанными назад черными волосами, чуть тронутыми проседью, и с небольшими усиками над верхней губой. На его форме сверкает ряд медалей, кресты… Дубовые листья серебрятся в петлицах. Кроме этих двоих, в кабинете еще трое — двое сидят по бокам длинного стола, как раз между молодым и усатым, который, как я понял, и является хозяином этого кабинета. Еще один сидит в другом конце кабинета, между высокой дверью и рядом окон. У ног хозяина кабинета зевнула громадная овчарка…

— …После ранения работаю по снабжению своего участка фронта. — Молодой выглядит спокойно, но он очень напряжен внутренне. Слишком напряжен…

— Какого? — Хозяин кабинета сверлит своего собеседника пристальным взглядом. Словно взвешивает, оценивает, обмеряет…

— Курского. — Обер-лейтенант потянулся к нагрудному карману, хотя ему гораздо больше хочется запустить руку в правый карман брюк, где рядом с носовым платком ждет своего часа небольшой пистолет.

Трое, не принимавшие участия в разговоре, заметив движение, тут же напряглись. Даже привстали, прожигая молодого человека взглядами. У его ног тут же оказалась и собака… Обер-лейтенант замер, так и не донеся руку до кармана.

— Не беспокойтесь, — поднял руку хозяин. — Вы ведь показывали документы моему адъютанту?

Обер-лейтенант снова опустил руку на стол, и напряжение в кабинете, пусть и не до конца, спало. Снова потянулся разговор. Ничего не значащий: «Откуда вы родом?», «Какие настроения в армии?»… Но дальше, я всем естеством почувствовал, прозвучала ключевая фраза этой беседы. Сам хозяин кабинета даже не заметил того, однако эхо сказанного загремело, многократно повторяясь, в голове обер-лейтенанта.

— …Возвращайтесь к себе в часть. Имейте в виду: фюрер именно на вашем курском участке готовит хороший сюрприз русским. — Хозяин многозначительно посмотрел на посетителя, но тот, несмотря на бушевавшую внутри бурю, вызванную этими словами, ничем не выдал своих чувств. Единственное — желание выхватить оружие и застрелить своего собеседника вдруг куда-то исчезло.

— Я не сомневаюсь, герр гауляйтер, — ровным голосом произнес он, чуть склонив голову.

«Гауляйтер»? Почему, услышав это слово, я вспомнил еще одно — «Кох»? Что такое «Кох»? Или… Гауляйтер — это, судя по всему, хозяин кабинета. Может, «Кох» — это его имя?

— Я удивлен, что вы, заслуженный офицер германской армии, человек арийской крови, да еще родом из Пруссии, ходатайствуете за какую-то польку. — Гауляйтер резко переменил тему разговора, но обер-лейтенант совсем не удивился. Кажется, разговор переключился на причину этого визита.

Говорили о какой-то «фройляйн», которой пришла повестка отправляться на работу в Германию, но обер-лейтенант ходатайствовал о том, чтобы оставить ее в Ровно. Разговор продолжался еще долго, но в конце концов гауляйтер написал на бумаге, лежащей перед ним: «Оставить в Ровно. Предоставить работу в рейхскомиссариате». Дождавшись позволения, обер-лейтенант поднялся и, взяв переданную через охранников бумагу, покинул кабинет. В приемной его ждала девушка. Та самая фройляйн…

Картинка потускнела и стала расплываться. Словно растворяется… Новый кабинет, гораздо больший, чем предыдущий… Длинный стол, весь накрытый огромной картой, за которым сидят люди, судя по погонам — больших званий. Еще один человек, с пышными усами и прищуренными глазами, посасывая трубку, ходит вдоль стола.

— …Донесение от отряда Медведева, — докладывает кто-то. — Немцы готовят большое наступление под Курском…

Голос звучит все тише… Картинка окончательно расплывается, а на ее месте начинает проступать другая. Она становится все четче, и я понимаю, что снова оказался в первом кабинете… Однако выглядит он не совсем так, как раньше. Несомненно, это тот же самый кабинет, но стол стоит чуть по-другому. Другой письменный прибор, другая лампа… В кабинете на этот раз только двое. Все тот же обер-лейтенант стоит, вытянувшись, посреди кабинета. А напротив него тоже стоит, оперевшись кулаками в стол, уже совсем другой собеседник. Длинный и худой, как жердь, со злым прищуром глаз…

— …Как смеете вы, обер-лейтенант, приходить сюда с подобными прошениями?!! — орет длинный, брызжа слюной во все стороны. — Рейху нужна каждая пара рабочих рук! Вы хоть понимаете, что ваше ходатайство — это саботаж? Вы знаете, какое наказание предусмотрено за саботаж в военное время?

Новый хозяин кабинета хватает со стола бумагу, с которой исчезла надпись, сделанная рукой предыдущего гауляйтера, и рвет ее на клочки. Обер-лейтенант напрягается так, что кажется, будто его жилы сейчас начнут лопаться. Правая рука его мелко подрагивает, все ближе подползая к карману брюк.

— Идите, обер-лейтенант! — Длинный отбрасывает мелкие клочки бумаги в сторону. — Я доложу командованию вашей части…

Внезапно крик прерывается на полуслове. Глаза хозяина кабинета округляются, чуть не вылезают из орбит… Обер-лейтенант неуловимым движением выхватывает из кармана пистолет. «Пах! Пах! Пах!» — три пули прошивают грудь длинного, отбрасывая его назад. Двери кабинета распахиваются, и на пороге появляется невысокий человек, сжимающий в руке пистолет. При виде трупа длинного и замершего с пистолетом в руке обер-лейтенанта, он замирает.

— Господин Зиберт… — еле слышно шепчет он, не в силах оторвать взгляд от убийцы.

«Пах!» — пуля попадает ему в живот, и, сложившись пополам, невысокий человек падает. Но через его тело уже перескакивают другие — с автоматами. Менее чем через десять секунд обер-лейтенант Зиберт был мертв.

Снова я вижу большой кабинет. Снова за большим столом сидят высокие чины и расхаживает взад-вперед усатый. Бурное обсуждение, споры… То и дело кто-то, что-то кому-то доказывая, тыкает в расстеленную на столе карту… Но на этот раз не звучит доклад о сведениях, поступивших от отряда Медведева. Картинка тускнеет и размывается… Растворяется…

Я — пустота. Я — все, и я — ничто… А это что? Разве ничто может промокнуть???

Мелкий осенний дождик шуршит в остатках листвы осеннего леса. Холодно, сыро, противно… Я очнулся оттого, что по моему лицу стекают струйки холодной воды. Где я? Где… Стоп! Воспоминания огненными стрелами впились в мой мозг, выжигая картины пережитого. Осень? Какая осень?!! Последнее, что я помню, если не считать того странного сна, — снег вокруг, запах пороховой гари и немец, медленно нацеливающий на меня оружие. При воспоминании об этом я дернулся, перекатом пытаясь уйти с линии огня, и… И врезался плечом в мокрый, шершавый древесный ствол. Лес?!! Какой лес, когда вокруг не было ни одного деревца?!! Я сжался, не понимая, где нахожусь, но готовый ко всему. Ничего не произошло. Никто не стреляет в меня… Только шумят вокруг лес и дождь. Я сел на землю, привалился спиной к дереву и огляделся. Да, это явно не та зимняя степь возле Ровно. Это… Я вспомнил, как лечу вниз по склону, как вижу впереди дерево… Неужели я вернулся в свое время? Да, вот и две пропаханные моими ногами борозды на слежавшейся листве, покрывающей склон. А то дерево, под которым я сижу, — это, скорее всего, то самое, о которое я приложился головой. Так, значит… Значит, все то, что я пережил, попав в 1941 год… Это просто бред? Галлюцинация? Этого всего не было? А как же… Как же все ребята, с которыми я воевал? Как же Оля? Тоже — бред? Я осмотрел себя. Ничего не болит. Даже голова, хотя после такого удара она просто обязана раскалываться. Никаких следов ран, полученных на той войне. Одежда вся изодрана, но это может быть из-за падения. Дрожащими руками я достал из кармана кисет с табаком и кусочек газеты. Привычным движением свернул самокрутку, чиркнул зажигалкой… И замер снова. Какой кисет?!!

Какая самокрутка?!! Тупо уставившись на тлевшую самокрутку, я просидел, наверное, минуты две, пытаясь сложить пазл у себя в голове. Потом перевел взгляд на свои ноги, на грудь. Затертые до грязно-серого цвета сапоги, грязные ватные штаны неопределенного цвета… Ватник, который выглядит так, словно кто-то в нем дрессировал собак — правый бок изорван в клочья, да и в других местах зияют прорехи. Порывшись в карманах, я извлек две гранаты, горсть девятимиллиметровых патронов, полный магазин к МП, пистолет… Из голенища сапога достал маузеровский штык-нож… Значит… Это был не сон? Не бред?!!

Домой я добрался практически без приключений. Телефона конечно же при мне не было. Ребята, так и не найдя меня, уехали, так что пришлось добираться своим ходом. Я не виню их. Я ведь даже не знаю, какое сегодня число. Что там — какой сейчас вообще год?!! Поэтому пришлось топать через лес на своих двоих. Впрочем, там, в сорок первом году, я привык проходить и не такие расстояния и не по таким лесам. Слава богу, я сообразил, что выходить к людям в таком виде — не самая разумная идея. Больше всего я походил на бомжа. Поэтому пришлось прождать на опушке леса, возле небольшого дачного поселка, до темноты. Благо поздней осенью здесь не так оживленно, как летом. Под покровом ночи я влез в стоящую на самой окраине дачу и раздобыл себе поношенную, но более или менее приличную одежду. Удалось наскрести и какой-то мелочи — как раз на маршрутку хватит. А дальше… Полтора часа я дремал в маршрутке. Потом, когда въехали в Киев, тупо пялился сквозь окно на огни города. В голове ни одной мысли… Только мелькают лица друзей, оставшихся в сорок первом. Появляются перед мысленным взором и исчезают… Одновременно я всеми силами гнал от себя мысли о том сне, который видел перед пробуждением. О том, что могли эти сны означать. Маршрутка остановилась на светофоре. Все так же, равнодушно пялясь в окно, я скользнул взглядом по окружающим площадь Победы домам. На крышах двух домов, стоявших на противоположных сторонах проспекта, взгляд зацепился за большие цифры и замер. «1941» — возвещали цифры на доме, стоящем слева от проспекта Победы. «1946» — справа от проспекта. Не обращая внимания на взгляды людей, я глухо застонал.

Как я появился дома, как объяснялся с родными — оказывается, отсутствовал я всего лишь три дня, — это дело сугубо личное и никого не касается. Когда все разборы закончились, я, первым делом отоспавшись, залез в Интернет и перечитал краткую историю Великой Отечественной войны. Мы победили. Но победили на восемь месяцев позже, чем в той истории, которую я помню. Победили на сотни тысяч, а может, и — миллионы жизней позже. Когда все пошло не так? Если не считать моего появления, оставшегося историей практически незамеченным (несколько упоминаний об отряде Алексея Найденова, убившего первого рейхскомиссара Украины Эриха Коха, я все же нашел), то отличия начались с Курской дуги. Не зря, ой не зря я видел тот сон! Только это был не сон. Это я видел, как изменялось само время. В общем, контрудар немцев под Курском оказался неожиданностью для Красной армии. Точнее, даже не неожиданностью. Советское командование ожидало удара немцев, но… Наступление ожидалось немножко не в том месте, где оно произошло на самом деле. До последнего момента в Ставке велись споры об этом. Были и правильные точки зрения, но однозначного подтверждения, а следовательно — и поддержки они не получили. В результате немцам удалось прорвать фронт и, организовав небольшой котел, снова прорваться на восток. Недалеко. Километров двести-триста, но и этого оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы задержать Красную армию. Достаточно для того, чтобы еще сильнее укрепить оборону, в том числе — и на правом берегу Днепра. Сколько жизней потребовалось, чтобы преодолеть последствия моего вмешательства, — я старался об этом не думать. Иначе можно сойти с ума. Я действовал по обстоятельствам. Я воевал и не прятался за спины других. Делал что мог… Я убил палача, загубившего тысячи невинных жизней. Того, кто должен был загубить еще тысячи. Точка.

В моей жизни, несмотря на все изменения истории, практически ничего не изменилось. Те же родители, та же квартира, та же работа… Только исчез один из моих друзей, и никто не помнил о нем. Никто вообще не знал о его существовании. Зато появились два новых друга… Вот и все перемены в моей жизни. Внешние перемены. А внутренние… Это — слишком личное.

Несмотря на то что «новый», как я его называю, День Победы празднуется восемнадцатого января, девятое мая все равно осталось для меня праздником. Точнее, не праздником, а днем памяти. Я никому ничего не говорил об этом. Кому рассказать о всем произошедшем — решат, что совсем свихнулся. Нет, я просто взял на неделю отпуск и поехал в Ровно.

Не задерживаясь в городе, я сел на маршрутку и отправился в те места, где побывал семьдесят лет назад. Поля, проселки… Мост на том самом месте, где когда-то, в сорок первом, мы устроили взрыв… Леска, в котором мы останавливались перед нападением на этот мост, уже нет. Нет и хутора Ежи Копченко. По разбитому проселку вхожу в Сенное. Давно уж нет той бабушки, которой я тогда нахамил, а чувство вины, несмотря на то что успел извиниться, осталось. Впрочем, это село имеет очень мало общего с тем, которое я помню. Дома другие, люди другие… Где-то здесь мы столкнулись с эсэсовцами и где-то здесь потеряли Семена и Филиппа. Дальше в лес. Господи, как замусорено все! Почему-то глаз режут именно эти бутылки, банки, всякий мусор, разбросанный по обочине. Глупо, но такое у меня чувство.

На то место, где был наш последний лагерь, в который я так и не вернулся после неудачной атаки на железнодорожную станцию, я вышел уже к вечеру. Места вроде те, а вроде и нет. Следов лагеря, конечно, не сохранилось. Мы ведь даже не успели вырыть землянки. Я хожу туда-сюда и вспоминаю. Здесь был лазарет… А тут сидел Митрофаныч… Лица… Лица… Воспоминания… Как же все изменилось! Как же все похоже на то, что было тогда!

Перед самой темнотой я стал разводить костер. Май, но ночью еще холодно. Палатку я решил не ставить. Все равно сомневаюсь, что удастся заснуть. Достал лопатку и принялся копать ямку для костра. На втором копке штык лопаты во что-то уперся. Во что-то маленькое… Вывернув землю, я чуть пошарил рукой и принялся разглядывать потемневшую гильзу. «Мосинка». Кто сделал этот выстрел? Селиванов? Антон? Может — сам Митрофаныч? Или кто-то еще, кого я так и не успел узнать? А может быть, эта гильза принадлежала одному из полицаев, участвовавших в нападении на лагерь?..

— Доброго здоровья, сынку, — услышал я сзади сухой старческий голос. — Ты чого тут?

Вздрогнув от неожиданности, я обернулся. Позади стоит высокий, худой, но еще крепкий дед. Одет он в старые брюки и синюю, дешевую клетчатую рубаху. Из-под густых седых бровей меня буравит настороженный взгляд. Когда я обернулся, мне показалось, что дед тоже вздрогнул и принялся пристально в меня всматриваться. Это длилось буквально секунду, а потом он покачал головой, словно отметая какую-то мысль.

— Добрый вечер, — поздоровался я, поднимаясь. — Турист я. Решил вот заночевать…

— А-а-а… — протянул дед. — А я думал, шо ты один из тех… как их… черных копателей.

— Да нет… — Я пожал плечами. — Просто остановился здесь на ночь. Под костер ямку копаю.

— Казимир Ежевич. — Дед подошел ко мне и протянул руку.

Я вздрогнул. Казимир Ежевич? Казик?!! Гильза выпала из моих пальцев и снова упала в ямку, в которой она пролежала семьдесят лет. Я смотрю на старика, и сквозь его сморщенное лицо все четче проступает другое — детское, чуть шаловливое лицо пацаненка Казика. Опомнился я только от того, что Казик… Нет! Казимир Ежевич нахмурился, продолжая стоять с протянутой рукой.

— Леша, — просто представился я дрогнувшим голосом. Рукопожатие старика оказалось неожиданно крепким.

Казик… На глаза навернулись слезы, и я поспешил отвернуться. Сделал вид, что снова занялся костром.

— Знаешь, шо это за место? — спросил Казимир Ежевич, присаживаясь рядом.

Я промолчал, неопределенно пожав плечами. Что я ему отвечу? Я-то знаю… Но я не могу ему открыться. Возраст-то у Казимира Ежевича уже почтенный — не дай бог, инфаркт хватит, если узнает, что перед ним его бывший командир, оставшийся таким же молодым, каким погиб тогда, в сорок первом. Пусть лучше он не знает… Пусть никогда не узнает, что я натворил.

— Тут в войну партизаны стояли, — продолжил Казимир Ежевич. — Я сам в том отряде был. А командир у нас какой был! От я тебе расскажу сейчас…

И он принялся рассказывать. О том, как ушел в лес с дядей и красноармейцем, прятавшимся на хуторе его отца. О том, как мы били немцев и полицаев. О том, как он наблюдал издалека за нашим последним боем. О том, как передал все увиденное ровенскому подполью… Казик так и остался среди подпольщиков. Потом, когда в этих лесах появились новые партизанские отряды, был связным между ними и Ровно. Рассказывал о Струтинских, Медведеве… Больше всего я хотел — и боялся — услышать о дальнейшей судьбе тех, кого знал, но Казимир Ежевич так и не рассказал этого. По ходу рассказа я кивал, говорил ничего не значащие слова, просто подтверждая, что слушаю…

— …Так мы и воевали, — закончил Казимир Ежевич свой рассказ. — А сюды я уже лет десять как хожу. Тянет чего-то…

Не говоря ни слова, я вынул из рюкзака бутылку водки и два стаканчика. Чуть подумав, достал третий и хлеб.

— Давай выпьем, Казик… — Я прикусил язык и, откашлявшись, поправился: — Давайте выпьем, Казимир Ежевич. За упокой души тех, кто погиб на той войне. — Дождавшись кивка, я разлил водку по стаканчикам, положил сверху на один из них кусочек хлеба и поднял свой стаканчик: — Царствие им небесное…

Content

Алексей Замковой
БЛАГИМИ НАМЕРЕНИЯМИ

Эпилог