Бэлфор Себастьян

Фидель Кастро

Себастьян Бэлфор

ФИДЕЛЬ КАСТРО

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Приступить к оценке карьеры ныне живущего государственного деятеля — это всегда рискованное предприятие, особенно в случае с Фиделем Кастро.

Хотя он пережил почти всех глав государств мира, он до сих пор относительно молод и полностью владеет рассудком. Он еще не сказал последнего слова на международной арене и, похоже, продолжает вдохновлять и вызывать интерес у политиков и людей во всем мире. Любая попытка объяснить его политическую карьеру сталкивается с двумя дополнительными проблемами: изолированность режима и скрытность личной жизни Кастро. Процесс принятия решений в пределах Кубы закрыт для общественного обсуждения, чтобы анализ событий и образ политики в значительной степени мог опираться только на заключения и выводы. Кастро никогда не обсуждает интимные подробности своей жизни и в редких случаях рассказывает о детстве и юности, ставя под сомнение тенденцию приписывать политические достижения личным качествам человека.

Несмотря на эти препятствия, новое изучение Кастро кажется вынужденным проектом. Уже прошло 30 лет с тех пор, как он пришел к власти, по до сих пор остается загадкой как для своих друзей, так и для врагов. Это не из-за недостатка интервью или биографических данных. Но библиография Кастро, за несколькими исключениями, так же бедна, как и плодовита. Существует недостаток подробных фактов, относящихся к последним 20 годам. Последние биографии Кастро сводятся к анекдотам и описаниям, недостаточным для анализа. Переоценка кастроизма началась как нельзя более своевременно, принимая во внимание фундаментальные перемены, происходящие в советском блоке, возглавляемые Горбачевым.

Эта книга представляет собой в большей степени оценку политических идей Кастро и источников власти, чем биографию, хотя личные подробности также включены для поддержания повествования и лучшего освещения темы. В пределах хронологической структуры книга призвана выявить исторические истоки становления Кастро как национального и международного государственного деятеля и историческую базу, на которой было основано государство Куба. Книга призвана проанализировать изменение структуры власти в постреволюционной Кубе и подчеркивает размеры кастронизма на Кубе и в странах «третьего мира».

Предварительными источниками при подготовке этой книги были, главным образом, высказывания самого Кастро, в которых пет недостатка, как и в письмах и документах, опубликованных на Кубе и в других странах. Однако книга предназначена быть основой нс для дальнейших исследований, а скорее для нового объяснения феномена Кастро в свете последних достижений: монографий и ученых статей, появившихся на Кубе в последние 10 лет и используемых как важный источник информации в этой работе. Я благодарен кубинским историкам, журналистам, писателям и официальным лицам, которые дали мне интервью во время моего визита летом 1988 года, а также работникам библиотеки «José Marti» в Гаване, которые дали мне возможность для выполнения этой работы. Я получил пользу от бесед с Пегги Гилпин, Хозе Антонио Эворой, Линн Гелдоф, Томасом Гутьесом-Алеа, Хорхе Ибаррой, Ольгой Кабрера, Луисом Фелипе Берназой, Пабло Армандо Фернандесом и Рамоном Фернан-дес-Ларреа. Я выражаю свою признательность Мардж Циммерман за разделение моих взглядов на современную Кубу. Я выражаю особую благодарность Джин Стаббс, которая изучила рукопись и дала неоценимые указания. Ни она, ни кто-либо другой из вышеперечисленных не несут ответственности за ошибки, которые могут встретиться в книге, а также за мою интерпретацию личности Кастро и кастроизма. Наконец, я хотел бы поблагодарить жену Гранин Палмер за ее постоянную поддержку и верность.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ АНГЛИЙСКОМУ ИЗДАНИЮ

С тех пор как появилось первое издание, условия жизни на Кубе ухудшились до такой степени, что многим представляется невероятным то, что режим Кастро в его нынешней форме может продержаться еще долго. Бунт, произошедший в трущобах старой Гаваны 5 августа 1994 г., и рискованное бегство на лодках тысяч людей в Майами выявили глубину социального и политического кризиса на Кубе. Крик «Свобода!», звучавший во время бунта, не был политическим лозунгом среди бедных кубинцев, как охотно заявили некоторые известные противники Кастро, это был крик об отчаянном положении экономики. Кубинцы хотят работать, чтобы не голодать и покупать необходимые вещи. Их настоящее положение не отличается от положения таких же миллионов людей на Гаити, в Латинской Америке и остальных странах «третьего мира». Когда голодают люди, идеология отпадает. Достижения социальной справедливости, здравоохранения, образования, от которых зависит законность режима, быстро исчезают в кризисе. Медицина недееспособна, фактически нет топлива для автобусов, доставляющих детей в школу, и те, у кого нет долларов, голодают.

Тем не менее до сих пор нет признаков того, что режим находится под серьезной внутренней угрозой. Его живучесть не объясняется просто страхом, подозрительностью пли государственными репрессиями и даже не тем, что у власти сейчас Кастро. Правда, он еще раз смог повернуть кризис в свою пользу. Открыв возможность для иммиграции, увеличивая в то же время препятствия к массовому выезду, он открыл возможность для выхода недовольства и принудил правительство США провести переговоры. Он успешно использовал ту же стратегию в 1980-м, ставя в затруднительное положение правительство Картера, точно так же как недавний массовый выезд жестоко поставил в неудобное положение президента Клинтона.

Живучесть режима Кастро, помимо всего, обязана продолжению усиления национализма на Кубе, который крепнет благодаря непримиримой враждебности правительства США. Это более богатая жила, чем запасы нефти, которую ищут иностранные компании на кубинском побережье и с которой режим связывает многие свои надежды.

Второе издание «Кастро» — это расширенная и исправленная версия первого, в нем анализируется современный режим Кастро в новой главе «Социализм или смерть!» и дается ответ Кастро на «вызов» посткоммунистического мира. Ничто, произошедшее со дня публикации первого издания, не изменило основного анализа и, в особенности, очевидного утверждения, проигнорированного многими комментаторами, что события на Кубе могут быть правильно поняты только в свете истории Кубы.

Сентябрь 1994

ВВЕДЕНИЕ

Розе и Марианне посвящается

История Фиделя Кастро имеет несколько параллелей в современной истории. Большинство лидеров стран «третьего мира» появились в ходе антиколониальной борьбы в послевоенный период, но ни один из них не сыграл такой выдающейся роли на международной арене, как Кастро, и никто не смог так долго продержаться на вершине власти, как он. Трудно вспомнить всех оригинальных политиков последней половины этого века, чья карьера соприкоснулась со многими вопросами всемирной значимости: советско-американские отношения, национализм «третьего мира», революция и борьба за социальную справедливость на Юге, война в Анголе и Эфиопии, долг «третьего мира», война и мир в Центральной Америке. Само восхождение Кастро к власти — удивительная история единоличного мужества. Вначале, фактически без средств, он свергает военную диктатуру, поддерживаемую США, и прямо под носом у самых могущественных государств мира вводит свой маленький американизированный остров в коммунистическое море. Больше 30 лет правительство США старалось, но потерпело неудачу в попытке разрушить его режим с помощью ниспровержения и принуждения, посягательством на полномочия и экономической блокадой. Две величайшие державы чуть не начали ядерную войну из-за того, может ли Куба иметь ядерные ракеты. Ведомая мечтами одного человека, Куба стала одним из самых высокообразованных и здоровых обществ «третьего мира». Она также является одним из самых милитаризованных государств в Латинской Америке. Размеры новой власти проявились в битве при Кито-Куанавале в Анголе в мае 1988 г., когда кубинские силы, поддерживаемые ангольскими войсками, под внимательным контролем главнокомандующего — Кастро, нанесли удар южноафриканской армии, которая хотела принудить Преторию отделиться от Анголы и договориться о независимости Намибии.

Наиболее поразительная черта Кубы во главе с Кастро — это диспропорция между ее незначительным размером и экономическим весом и ролью, которую она сыграла в международных отношениях, по крайней мере, до конца 80-х годов. Один из историков говорит, что примером для сравнения служат португальская и голландская империи семнадцатого века или Великобритания восемнадцатого[1]. По любому критерию вероятности кубинская революция должна была провалиться. Для этого Кастро следовало бы умереть много лет назад. Как глава студентов, он пережил бесчисленное количество смертельных угроз и, по крайней мере, одно покушение на него как на политического деятеля. Почти все выдающиеся радикальные лидеры его поколения преследовались полицией или конкурентами. Ему не следовало бы переносить кровавые репрессии армии, после того как он и его последователи попытались захватить военные казармы в 1956 г., многие из его лейтенантов были хладнокровно убиты или до смерти замучены пытками после их захвата. Ему не следовало бы избегать военного окружения его отряда, когда они при гибельных обстоятельствах вынуждены были сойти с яхты в болото на дальнем юго-восточном побережье Кубы в 1956-м. Даже потом кубинской армии следовало бы просто разыскать и уничтожить его отряд. Более того, как следует из контекста, революционное движение Кастро кажется невероятным. И попытка поднять национальное полномасштабное восстание в 1953-м, захватив военные казармы в Монкада с помощью чуть больше сотни плохо вооруженных людей, и тремя годами позже его высадка с еще меньшими силами для ниспровержения военного режима — все это было безрассудством. Партизанское движение, которое последовало за высадкой и привело к поражению поддерживаемых США армии и воздушных сил, кажется сверхнеправдоподобным усилием. И этот «сахарный остров», находящийся в 90 милях от Флориды, на котором господствовала американская культура, провозглашает себя первым и единственным коммунистическим государством в западном полушарии, и это кажется в высшей степени странным.

Однако удивительные и уникальные процессы кубинской революции являются менее несообразными в свете кубинской истории. Некоторые из действий Кастро не имели исторического прецедента. Попытка захватить военные казармы, высадка на побережье восточной Кубы и партизанское движение в горах на востоке были частью давно возникшей на Кубе традиции. Вторая успешная война за независимость против Испании, например, вспыхнула в 1895 г., когда се лидеры высадились в укромных бухтах на самом восточном краю Кубы. Последовавшая партизанская война привела к поражению мощной армии испанской империи. Действительно, степень повторения прошлого в революции 1959 г. и вообще в карьере Кастро удивительна. Некоторые параллели были результатом совпадения, другие были осознанными действиями самого Кастро. Популярность Кастро может быть отнесена к широко распространенному мнению о том, что он стал для многих кубинцев символом долгожданной надежды на национальное освобождение и социальную справедливость. Иллюзия стала полной, когда во время его победной речи в Гаване в 1959 году на его плечо сел голубь (нет причин предполагать, что он был дрессированным). Для многих, находящихся там, это должно было означать, что Кастро предназначен для выполнения долгожданных желаний после почти ста лет борьбы. И, действительно, исходя из некоторых общепринятых мнений о революции, можно подумать, что все произошло так, как и предполагалось. Невозможно понять влияния на революцию исторически сложившихся группировок, даже ЦРУ пало жертвой этой сказки. Наиболее экзотичной среди многих безуспешных попыток уничтожить Кастро была попытка добиться выпадения волос из его бороды. Для этого был подослан агент ЦРУ, который чистил ему ботинки веществом, в которое был подмешан таллий, вероятно, полагая, что успех обаяния Кастро в его бороде. Еще более неестественной была идея, предложенная Яном Флемингом, создателем Джеймса Бонда, во время праздничного приема у Кеннеди поставить сцену «Второе пришествие Христа на Кубу». Согласно протоколу Совета специального комитета в 1975 г. вокруг острова распространился слух, что Иисус Христос собирался вернуться на землю, чтобы разоблачить Кастро как антихриста; в назначенный день бородатый разведчик ЦРУ появится на побережье Кубы, провозглашая себя Христом, в это время из-за горизонта всплывет американская подводная лодка, пускающая в небо фейерверк[2].

Тот факт, что кубинская революция невообразима без Кастро, соответствует истине, но ее успех был предопределен и специфическими историческими условиями. Историки подчеркивают своеобразность экономической и социальной структуры Кубы, искаженную неуравновешенностью и зависимостью развития[3]. Первым годом своего выживания революция также обязана стратегической позиции Кубы, откуда просматривается берег Флориды, что было ценным преимуществом во время экспансионистского правления Хрущева. Следующей экономической и военной целью Советского Союза была необходимость поддержания на плаву режима и позволение играть в мировых делах роль, несоизмеримую по своей величине. Однако со временем крушения советского социализма и социализма стран Восточной Европы Куба испытала пагубный спад как в экономике, так и в международных отношениях. Однако никакие структурные факторы или стечение обстоятельств не могут умалить исключительную личную роль, которую сыграл Кастро в истории Кубы начиная с 1956 г. Любая оценка его деятельности будет являться интерпретацией самой революции. Следовательно, центральной темой этой книги является взаимодействие специфических качеств Кастро как руководителя (включая способность переносить несчастья с помощью удачи и решительности) и исторических условий, с которыми сталкивались и работали Кастро и его сторонники.

Глава 1

КАРТИНЫ ПРОШЛОГО, ОБРАЗЫ БУДУЩЕГО

«Картины прошлого ведут революционное правительство так же сильно, как и образы будущего».

Хью Томас. Куба: Поиски свободы

Когда Фидель Кастро, девятнадцати летний студент, изучающий право, вступил в мир политиков, два величайших исторических события определили его политический выбор: борьба за независимость в 1868–1898 гг. и революционное движение 1927–1933 гг., которое привело к свержению диктатора Мачадо. Для студента левых взглядов оба события тесно вплетены в историю Кубы, как незавершенный и подавленный революционный процесс.

Являясь самым большим островом в Карибском бассейне, ведая северо-западными подступами к Мексиканскому заливу и северным подступом к Карибскому морю, Куба была важным центром Испанской империи в Иовом Свете. Почти за двадцать лет до захвата Кубы, который произошел в 1511 году, Колумб был поражен ее красотой и торговым потенциалом. С точки зрения топографии, Куба очень разнообразна. Три цепи гор находятся на территории острова: одна — в центре, две другие — на западном и восточном оконечностях, самая высокая и обширная — Сьсрра-Маэстра — на востоке. Между цепями гор простираются широкие и плодородные равнины, на которых расположены основные города и проживает почти 5 % всего населения. Ландшафт, проходящий вдоль береговой линии, также очень разнообразен: от болотистых низменностей на части юго-западного берега до остроконечных гор на юго-западном побережье острова. Берег усеян бесчисленным количеством небольших естественных гаваней, и в нескольких милях от берега на каждой стороне острова располагаются сотни крошечных необитаемых островков и рифов.

Во время правления Испании на Кубе господствовали военные, духовенство и колониальная администрация. Ниже этого верхнего эшелона власти была испанская и креольская элита, состоящая из тех, кто родился на Кубе, а в самом низу социальной шкалы — мулаты. Местному индейскому населению был нанесен стремительный удар завоевателями, болезнями и ужасными условиями жизни, а негры и бывшие рабы заняли центральное звено в этой жестокой иерархии, которая обеспечивала наличие рабочей силы, производящей на сахарных, табачных и кофейных плантациях изобилие, которое переходило к монополиям. Таким образом, в своем расовом разнообразии Куба стала типичным карибским островом, хотя и с большим количеством «белых», чем где-либо еще на этой территории: в 1980 году 66 % из населения 5,8 млн имели европейское происхождение, 22 % — мулаты и 12 % — негры.

Республика Куба основана в 1902 году после 400 лет испанского господства. Борьба за независимость, то возрастающая, то убывающая в течение 30 лет, была разрушительной и кровавой, особенно во время последней войны 1895–1898 гг., смерть забрала столько мужчин, что когда в 1958 г. произошла революция Кастро, в живых остались немного шестидесятилетних мужчин[4]. В этот же период шла революционная борьба против рабства. Ряды и шеренги кубинской армии, которая напала на испанские войска, состояли из бывших черных рабов. Ужасная война на выживание велась против плантаторов; многие бывшие рабы возвращались, чтобы сжечь тростниковые плантации своих старых господ. В первую войну за независимость генерал-мулат Антонио Maceo, который вел одну из армий, отказался вступить в мирные переговоры с испанцами, пока они не включили вопрос об отмене рабства.

Борьба за независимость была и битвой против империализма. Кастро несколько раз упомянул о Кубе как о «Вьетнаме девятнадцатого века». Некоторые руководители Кубы опасались, что, разрушив однажды испанское иго, она гут же будет проглочена Соединенными Штатами, которые в это время были в весьма экспансионистском настроении. Ранее ходил слух, что США покупают Кубу у Испании и что некоторые рабовладельцы, стремясь к конфедерации на юге, были не против идеи присоединения к Соединенным Штатам, потому что правительство Испании сужало законы, касающиеся рабства. В 1898 году, опасаясь за доходы Северной Америки из-за продолжающейся на Кубе войны и решившись вытеснить старую империю с Кариб, Соединенные Штаты объявили Испании войну и после двух месяцев военных действий принудили ее отдать свою прежнюю колонию. Таким образом, новая независимая Куба зародилась под тенью американского доллара. Под видом так называемой Основной поправки в 1901 г. Соединенные Штаты оставили за собой право вмешиваться в дела Кубы, чтобы предотвратить незаконное влияние любой другой иностранной державы и «утвердить устойчивое правительство». Несмотря на кажущееся благонамеренное покровительство, с 1898 по 1920 г. правительство США четыре раза проводило интервенцию с целью обеспечения такой политики Кубы, которая бы способствовала увеличению американских инвестиций на острове.

В действительности США снова превратили Кубу в колонию. Задолго до независимости огромные американские компании внедрились на Кубу, чтобы разрабатывать ее природные ресурсы. Инвестиции США в остров увеличились в первой четверти века и к 1926 году оценивались в 1 360 миллионов долларов. Их основная часть приходилась на сахарную и табачную промышленность, железные дороги, горную промышленность, банки, торговлю, недвижимость и другие отрасли. Капитал США контролировал также телефонную службу, газовую промышленность и электроэнергетику[5]. Но основным было все же производство сахара. По державшемуся долгое время соглашению США присвоили право на ежегодную закупку половины от всего урожая сахарного тростника, гарантируя таким образом кубинским плантаторам доход, иностранную валюту и работу. Однако установление Конгрессом США квоты на кубинский сахар было спорным благодеянием, так как Соединенные Штаты могли бы наказать Кубу, снизив цены или объем квоты, если бы Куба отступила от намеченного курса. Оставшийся сахар Куба могла продавать на мировом рынке, но в размерах, не влияющих на объем закупок США, иначе была бы снижена квота. Сенатор штата Луизиана, делая отчет для прессы в 1955 г., предупредил кубинцев: «В американском сенате я представляю широкую область сахарного производства Соединенных Штатов. И я здесь, чтобы потребовать любую выгоду от этого производства. Куба повысила это производство (сахара)… Именно мы позволяем вашей стране производить сахар»[6].

США также контролировали внутренний рынок Кубы. Основная поправка была заменена на более современный метод неоколониального господства — Взаимное Торговое Соглашение, с помощью которого взамен сахарной квоты США получили льготные тарифы на экспорт на Кубу. Это пресекало любую попытку создать собственную промышленность вместо импорта и не допускало более дешевый импорт из других стран. Следовательно, соглашение замкнуло экономику Кубы в круг влияния США. В 1957 г. другой американский сенатор выступил в Конгрессе за снижение квоты на сахар, так как Куба объявила о своем намерении построить два мукомольных завода, угрожая посредством этого экспорту муки из США на остров. Последовал резкий ответ кубинских работодателей, который был условным, и это уже стало реальностью: «Куба должна была покориться, чтобы, с одной стороны, «заморозить» свою экономику ограничением квот США на сахар и мировой конкуренцией, а с другой стороны, чтобы сохранять внутренний рынок в неизменном состоянии для пользы иностранных экспортеров»[7].

Таким образом, любые действия, направленные на развитие экономики Кубы, и попытки восстановления кубинского общества стали означать две взаимосвязанные идеи: избавление от американской зависимости и разрушение монополии США в производстве сахара. Еще перед тем как первые моряки высадились на Кубу для контроля новой республики, так называемый «апостол» независимости Кубы, писатель и поэт Хосе Марти, предупреждал о возможности американской экспансии. В известном отрывке своего последнего незавершенного письма, написанного за день до гибели в конной атаке против испанских войск в 1895 г., Марти писал о США как о монстре: «Я живу в монстре и я знаю его внутренности, на мне такая же лямка, как и на Давиде»[8]. Марти считал, что вмешательство и агрессия США распространяются на весь континент Америка с Рио-Гранде, как крайней южной точки, и все это в своих письмах он определял термином «Америка». «Презрение грозного соседа, который даже не знает об этом (Америка), — это величайшая опасность, стоящая перед всем американским континентом, и так как приближается день нанесения визитов, насущным является то, чтобы сосед узнал о мнении окружающих так, чтобы он не угрожал презрением»[9]. Помимо всего, Марти опасался, что Соединенные Штаты заменят Испанию как колониальную державу в Латинской Америке. Однако США более эффективно, чем старая колониальная власть, стали определять экономику Кубы так же, как во многих латиноамериканских странах, изменять вид общества и приспосабливать их производство для нужд американской экономики. Все это делалось на незахваченных территориях. Даже в 30-х годах доллар еще был единственной бумажной валютой в обращении на Кубе. Последующему поколению молодых кубинцев с левыми взглядами борьба за независимость казалась просто незаконченным предприятием.

«Апостол» Марти использовался как необходимая ссылка в речах всех политических фигур Республики Куба, от генералов до бандитов. Он представлялся как воодушевленный, популярный патриот, свободный от любого отпечатка антиимпериализма и бунтарства. Ряд мыслей Марти, выраженных в стихах, прозе, газетных статьях и письмах, был таким, что не составляло труда отобрать различные идеологические послания, подходящие для каждого конкретного случая. Именно студенты-бунтовщики двадцатых годов вновь открыли радикала Марта, и образ национального героя, в качестве альтернативы, был пронесен через последующее поколение студентов и руководителей левого крыла до нового университетского состава сороковых годов[10]. Кастро стал одним из самых посвященных последователей Марти; для нового честолюбивого освободителя Кубы «апостол» стал руководством к действию и источником законности. Кастро никогда не упускал возможности в публичных выступлениях соединить свое имя с революционными традициями, воплощенными Марти, и в самые темные моменты своей деятельности он смог найти поддержку в примерах, взятых из политических трудов Марти. Кастро, осужденный после неудачной попытки захвата казарм Монкада в 1953 г. и в то же время размышляющий над кажущимся невозможным планом создания революционного движения на Кубе, пишет своему другу: «По своему сходству ситуация напоминает мне попытку Марти собрать вместе всех кубинцев, достойных вести борьбу за независимость: каждый из них имеет свою историю, свои доблести, свои подвиги, каждый из них считает, что у него больше или, по крайней мере, столько же прав, сколько у остальных; только путем любви, понимания, бесконечной терпимости по отношению к отдельному человеку, каким бы малозначительным он ни был, только так можно достигнуть чуда. Возможно, по этой причине страницы истории Кубы, которыми я наиболее восхищен, не связаны с героическими подвигами на полях сражения, а связаны с огромной, героической и молчаливой задачей объединения кубинцев для борьбы»[11].

Действительно, поразительные параллели можно провести между жизнью Кастро и жизнью Марти. Оба были сыновьями испанских иммигрантов. Оба были на время осуждены за политическую деятельность на одном и том же острове — острове Пайне на западном побережье Кубы. Как и Кастро, во время своего вторжения на остров в 1956 г., Марти собрал деньги для экспедиции во Флориду, куда обычно высылали из Кубы, и на восточное побережье Соединенных Штатов. Марти высадился на отдаленном пляже на востоке Кубы при тяжелых обстоятельствах, хотя и не таких рискованных, как те, с которыми столкнулся Кастро в 288 километрах западнее этого места 61 год спустя. В действительности, диктатор Батиста был настолько уверен, что Кастро пойдет тем же маршрутом, как и Марти, что приказал расположить воздушное наблюдение за восточным берегом, но случилось так, что будущий освободитель высадился на западном побережье[12]. Совершенная Кастро попытка захвата казарм Монкада в 1953 году совпала с датой — 100 лет со дня рождения Марти, что позволило Кастро объявить, что он и его последователи, «поколение годовщины», являются действительными наследниками «апостола». Партия Марти, Революционная партия Кубы (РПК), как и более позднее движение Кастро, включали радикалов различных и в некоторой степени противоречивых направлений. Среди членов РПК были социалисты и анархо-синдикалисты, рабочие, многие иммигранты из Флориды, рабочие табачных фабрик. Менее важным было то, какую пользу и Марти, и Кастро получили от американских журналистов, распространявших их идеи, пока те были заняты партизанской войной. Джордж Юджин Брайсон из «Нью-Йорк Геральд» описывал Марти, а Герберт JI. Мэтьюс из «Нью-Йорк Таймс» — Кастро.

Марти представлял ветвь романтического, республиканского национализма, который был присущ различным периодам и в котором молодое поколение сороковых годов начало свое политическое восхождение. Все же существовала связь идей между двумя периодами. Слова Марти против опасности американской экспансии нашли отзвук у многих радикальных националистов, в том числе и у Кастро, который был свидетелем презрения, с каким некоторые американцы угрожали Кубе. Например, в 1949 году Кастро провел акцию протеста против группы пьяных американских матросов, которые осквернили памятник «апостолу» в Гаване, облив его мочой. Марти требовал объявления «второй независимости» для испанской Америки, в это же время против засилья Севера выступал приверженец старых традиций панамериканизма без Соединенных Штатов, возникших в эпоху «освобождения» Южной Америки в начале XIX века, Симон Боливар, к которому Кастро был очень привязан[13]. Та же идея прослеживается в бесконечных поисках путей создания обще-континентального революционного движения в шестидесятых годах или формирования фронта, объединенного с другими латиноамериканскими странами, из чувства общего долга. Как позже и Кастро, Марти верил, что борьба Кубы за независимость являлась точкой опоры для нового уравновешивания власти на американском континенте и вокруг него. «Мы поддерживаем равновесие во всем мире: мы собираемся освободить не только два острова (Куба и Пуэрто-Рико)», — писал он в 1894 г. «Ошибки на Кубе, — сказал Марти, ссылаясь на опасность вторжения Соединенных Штатов, — это ошибки всей Америки, ошибки всего современного человечества». Почти столетие спустя, вторя словам Марти, Кастро заявил иностранным журналистам в 1983 году, что Северная Америка не понимает…, что наша страна — не просто Куба, это также все человечество»[14].

Страстная вера Марти в социальную справедливость, в необходимость всеобщего образования, в пользу сельской местности и обработки земель нашла отражение в молодом Кастро. Убежденность Марти в силе идей и моральных принципов не могла не повлиять на Кастро, который в своих речах и интервью в пятидесятых годах уделял особое внимание объяснению своей цели и после революции редко упускал в своих посланиях возможность призывать к разумности и этике. Вероятно, язык Кастро был более прозаичен, чем у Марти, но его вера в способность идей управлять поступками людей была такой же огромной. Он писал: «Крепости из идей прочнее, чем крепости из камня. Не существует силы, которая смогла бы преодолеть препятствие, состоящее из идей»[15].

В основе этой уверенности в силе воли лежала вера во внутреннюю прогрессивную природу исторического процесса, возникшая у Марти из идей философа Краузе. И Марти и Кастро были в плену идеалистической картины настоящей Кубы, свободной от заблуждений и диктатуры, ожидающей своего открытия. Несмотря на поддержку общепринятого марксизма-ленинизма, Кастро разделял представление Марти о том, что скорее нация, чем класс, является движущей силой прогресса. Марти, со ссылкой на латиноамериканские республики девятнадцатого века, писал: «Республики в условиях тирании проявили свою неспособность понимать действительные составляющие страны с вытекающей из этого формой правительства, которое и управляет ими. Править новой страной означает создавать ее… Знать — это решать. Знать страну и управлять ею в соответствии с этим знанием — это единственный способ избавления от тирании»[16].

Понятие «кубанидад», как присущий Кубе образ жизни, от которого Куба была оторвана, передавалось от одного поколения радикалов к другому и постепенно меняло свое значение в свете их собственных политических идей. Те, кто получил власть в новой республике, будь то политики или бизнесмены, считались разорителями наследства борьбы за независимость. Все кубинские правительства без исключений, начиная с 1902 года, характеризовались взяточничеством и коррупцией, масштабы которых, казалось, увеличивались в приходом каждого нового президента. Почти неприкрытое использование должностного места как источника собственного обогащения стало образом жизни. Частично эта традиция появилась, когда Куба была еще колонией; тогда испанским служащим (гражданским работникам, судьям, полиции и остальным таким же) выдавали низкую заработную плату, полагая, что остальное они доберут с помощью взяток. Это также был косвенный способ выражения статуса зависимости и подчинения кубинской буржуазии. Являясь заложниками огромного соседа, находящегося за узким Флоридским проливом, чьи предприниматели определяли основную часть экономики острова, кубинские богачи и правители терпели неудачу в любом начинании по установлению общественных ценностей или мифа о собственной нации. Вместо этого ценности определялись культурой Соединенных Штатов; в действительности, они намеревались посылать своих детей получить образование в американских университетах, и многие имели там второй дом. Богатеи и правители были хороши во всем, что касалось защиты интересов корпорации, но оказались не в состоянии объединиться для коллективной защиты классовых интересов.

Более того, на Кубе ощущался недостаток любых могущественных институтов, которые могли бы служить связующим звеном для различных социальных классов. Давно установившаяся олигархия была сметена войной и технологическими переменами. Экономические интересы в большей степени выражались узкими корпорациями, чем политическими партиями. Церковь была дискредитирована в значительной мере из-за тесного сотрудничества с испанской элитой на острове. В отличие от других испанских американских стран, где католицизм разрушил религию местных индейцев и где он служил для объединения этих несчастных в общество, на Кубе церковь не смогла пустить корни среди негров, у которых был широко распространен африканский религиозный культ «сантерии». Без какого-либо объединенного намерения по отношению к гегемонии, правители Кубы дрались за остатки власти и экономические излишки, обращаясь к США, как к своему крестному отцу, за разрешением споров путем вооруженной интервенции и унизительной формы покровительства временной администрации американских проконсулов. Воинственный сенатор США Кэбот Лодж писал Теодору Рузвельту в 1906 году: «Отвращение к кубинцам обычно… общее чувство такое, что их следует взять за шиворот и трясти, пока они не станут хорошо себя вести… Я думаю, что это… заставило бы антиимпериалистов считать, что некоторые люди менее способны к единоличному управлению, чем другие»[17].

Политические партии Республики принесли парламентарной демократии дурную славу мошенничеством в избирательской практике. Политический цинизм среди кубинцев был настолько глубоким, что было широко распространено чувство неспособности расы управлять собой. Покровительство, образ некомпетентности кубинской расы, разделяемый многими американцами, впитались в культуру Кубы. Это настроение было передано в сороковых годах с помощью «чотео креоло» в форме самоумалительного циничного юмора, направленного против установившегося порядка[18]. Кризис законности на Кубе был обострен из-за слабости правительства, столкнувшегося с колебанием цен на сахар на мировом рынке.

Трем пагубным для Кубинской Республики факторам: ее экономике, культурному подчинению Соединенным Штатам и коррумпированности политической жизни — был брошен вызов следующими одно за другим студенческими движениями в начале и в конце двадцатых годов. Для новых бунтовщиков из поколения Кастро это стало почти сказочным воспоминанием. Оба события имели место во времена сурового экономического кризиса, произошедшего вследствие крушителыюго падения цен на сахар на мировом рынке и сопровождавшегося значительными беспорядками среди рабочих. Первое движение объединилось вокруг требования реформирования коррумпированной кубинской университетской системы, но быстро перешло к более широкому охвату критики общества. Кубинские руководители обвинялись в предательстве борьбы за независимость, предоставлении острова американским интересам, в пассивном согласии на гегемонию Соединенных Штатов, а также в том, что предались собственному обогащению за счет других людей. Студенческое движение 1923 года было частью общеконтинентального восстания в Латинской Америке молодежи из среднего класса против империализма и военной диктатуры, за радикальные реформы и национальное возрождение. Попав под влияние различных левых европейских взглядов — анархизма, анархо-синдикализма и марксизма, а также местных движений, например мексиканской революции, студенты были также движимы негодованием нового поколения среднего класса, доступ которого к сфере влияния был перекрыт кумовством и политической продажностью. Такой же конфликт поколения будет играть важную роль в более поздних движениях молодых повстанцев — в начале тридцатых и начале сороковых годов.

Самым известным руководителем поколения студентов 1923 года был Хулио Антонио Мелла, который вместе со старым анархистом, сотрудничавшим с Марти, Карлосом Балино, основал в 1925 году Коммунистическую партию Кубы. Во время ссылки в Мексику Мелла был убит наемниками диктатора Мачадо. Это причислило Мелла к уже длинному списку мучеников за освобождение Кубы и спасло его от дурной славы, которую приобрела созданная им партия, сотрудничавшая с авторитарным правительством сороковых годов, подчиняясь витиеватой политике Третьего Интернационала. В образе Мелла, в частности, марксизм оставил одно из направлений традиции националистического освобождения, которое затем вновь возьмет на вооружение поколение шестидесятых годов.

Однако на поколение Кастро более прямо и глубоко повлияла революция 1933 года, которая свергла диктатора Херардо Мачадо. Этот знаменательный год стал основой собственной революции Кастро, произошедшей 15 лег спустя. Бывший генерал и богатый бизнесмен, Мачадо, путем взятки президенту Сачясу в 1925 году добился проведения реформ, аннулирующих Основную поправку и дающих ему возможность проведения честолюбивой общественной программы. Однако вскоре стало ясно, что Мачадо собирался не только обогатиться, по также хотел сконцентрировать в своих руках более мощную власть. В 1927 году (через год после рождения Фиделя Кастро) он наполнил конгресс подкупными сторонниками, чтобы одобрить поправку к Конституции, удлиняющую срок его правления от 4 до 6 лет и дающую дополнительных два года без перевыборов. Кроме того, Мачадо усилил притеснение кубинских политиков, создав обширную покровительственную сеть и жестоко подавляя оппозиции, возникающие среди студентов и рабочих объединений. Установление Мачадо террора повлекло за собой появление в городах террористических групп. Взрывались бомбы, вооруженные противники правительства прямо на улицах вели перестрелку с полицией, известные лидеры рабочих или студентов подвергались пыткам или расстреливались приверженцам и Мачадо.

Как и их предшественники, студенческие повстанцы частично действовали из-за крушения надежд. Национальный университет традиционно являлся первой ступенью лестницы к власти и влиянию в обществе. Но широко распространенный непотизм правительства Мачадо перекрыл дорогу многим честолюбивым политикам, отягчая проблемы, связанные с отсутствием возможностей для карьеры выпускников традиционной университетской системы Кубы. Манифесты студенческих повстанцев были наполнены злостью на коррупцию и авторитаризм режима Мачадо. Однако оппозиция Мачадо среди студентов и других групп расходилась в целях, за исключением требования реставрации демократии. Это движение, хотя и было обострено идеологической особенностью тридцатых годов, вылилось в различные формы к следующему десятилетию, когда Кастро начинал университетскую карьеру. Большинство фракций студенческого движения требовало конца зависимости Кубы от США и программу социальных реформ. Левое крыло студенческого движения действовало под управлением марксизма и имело четкую антиимпериалистическую и антикапиталлистическую ориентацию. Другая молодежная организация «левых» (позже названная «Ховен Куба») под руководством обаятельного Антонио Гутераса проповедовала радикальную программу реформ и неясный социализм. В отличие от коммунистов, требовавших объединения всех сил против Мачадо, Гутерас считал, что восстания небольших организованных групп могут привести к революции. Среди его первых акций был захват небольших военных казарм в восточной провинции Ориепте; двадцать лет спустя Кастро попытался провести подобный захват более крупных казарм в столице Ориенте. Для каждой группировки бесконечно повторяющийся лозунг дня «Революция» означал разные вещи: от патриотического возрождения Кубы до захвата власти рабочим классом. Организованная оппозиция против Мачадо не ограничивалась молодежью. Некоторые специалисты из среднего класса и буржуазные националисты, признавая необходимость политических перемен (и озлобленные на протекционистские меры, охраняющие кубинскую промышленность), образовали подпольную террористическую организацию «Эй-Би-Си», пытаясь вызвать падение Мачадо путем провокации американских средств массовой информации.

Политическое волнение на Кубе в начале тридцатых годов усилилось из-за мирового кризиса, произошедшего после 1929 года, который заставил понизить цены на сахар и табак на мировом рынке. Разногласия по поводу удержания заработной платы и безработицы начались между рабочими сахарной промышленности в 1933 году и распространились по всему острову. Вооруженные группы рабочих в небольших провинциальных городах устраивали мятежи. Встревоженный фактическим состоянием гражданской войны, происходящей на Кубе, новый президент Соединенных Штатов Франклин Д. Рузвельт отправил специальных посланников, чтобы договориться о переходе власти от Мачадо к кандидату, более приемлемому для оппозиции. Диктатор с помощью укрывательства своих сторонников спасся бегством в США за одну ночь в августе 1933 года, а президентский дворец захватил народ.

Однако новое временное правительство было собрано с помощью посланников Рузвельта и состояло из уважаемых консерваторов, вряд ли соответствующих революционной атмосфере в городах Кубы. Приверженцы Мачадо были схвачены и линчеваны. Забастовки продолжались. Сахарные заводы были захвачены рабочими. Радикалы требовали нового разделения общества. Восстание действительно началось в совершенно неожиданный момент. Побуждаемые страхом сокращения и ободренные революционной шумихой, армейские сержанты предприняли попытку государственного переворота, которая сразу же нашла поддержку среди студентов. Под предводительством сержанта-стенографиста, в котором текла кровь мулата и индейца, Фулхенсио Батисты восстание было проведено при неясных обстоятельствах, что вызвало широкое недовольство масс. Батиста заявил: «Революция произошла не только для того, чтобы один человек исчез с политической арены, но чтобы изменился весь режим, чтобы рухнула колониальная система, которая с 20 мая 1902 года на протяжении 31 года продолжала уничтожать страну»[19].

Попытки консервативных чиновников провести контрудар провалились, и вооруженная власть перешла в руки Батисты, который возвел себя в должность полковника и руководителя военного штаба. В это же время студенты провозгласили новое правительство, состоящее из пяти членов и управляемое профессором Рамоном Грау Сан-Мартином. В этом правительстве популярный социалист Антонио Гутерас стал министром внутренних дел. Неспособное обеспечить признание Соединенными Штатами и подавить волнения на Кубе (Гутерас безуспешно призывал рабочих вернуться на заводы, чтобы помочь новому кабинету), правительство Грау пало через сто дней.

Тепёрь бывший сержант Батиста держал в руках будущее Кубы, на время уравновесив требования студентов и рабочих с интересами консервативной буржуазии; в действительности Батиста стал Бонапартом революции 1933 года. С этих пор и до 1959 года ему пришлось контролировать политическую жизнь Кубы. Восхождение Батисты к власти имело два распространенных объяснения. Среди организаций различных элит на Кубе армия была относительно автономной силой и, конечно, единственным объединением, способным навязать политическое решение. Во-вторых, класс чиновников был в некоторой степени дискредитирован сотрудничеством с Мачадо, в то время как сержанты, многие из которых вышли из бедняков или являлись мулатами, были заражены революционной атмосферой начала тридцатых годов. Батиста зависел от тех, кто агитировал за радикальные реформы, обещанные правительством Грау: забастовки жестоко подавлялись, Гутерас был загнан в один из домов Гаваны вместе с несколькими сторонниками и убит после долгой перестрелки. Хотя он с помощью правительства эффективно контролировал ситуацию, Батиста провел программу реформ — ограничил раздачу земли, проекты обеспечения благосостояния, заплатил рабочим за праздники и отпуска и тому подобное, что убавило требования революционного движения в 1933 году.

Для поколения бунтовщиков времен Кастро революция 1933 года означала еще одну неудачу, хотя выгоднее представлять, что историческое стремление кубинской нации к свободе идет от борьбы за независимость 1868 года. Это чувство крушения надежд особенно глубоко ощущалось на личном уровне. Индивидуальная самооценка переплелась с «национальным достоинством». Очевидность господства Северной Америки прослеживалась во всем. Культура кубинского среднего класса была насквозь пропитана американскими ценностями, и в поведении американцев, начиная с их послов и закапчивая матросами, явно прослеживалось отношение к кубинцам как к низшей расе. Раболепство и продажность поколений политических лидеров, включая тех, кто участвовал в войне за независимость, казались предательством. С другой стороны, революционное наследство прошлого было жестоким, так как политическая система Кубы с треском провалила выполнение своих обещаний, а попытки вызвать настоящую перемену проводились путем восстаний, вооруженных акций и уличных беспорядков. Студенты-бунтовщики, в частности, считали себя настоящими наследниками этой национальной традиции. От прошлого они унаследовали убежденность в своем долге продолжить незаконченную борьбу за независимость и развитие в интересах настоящих кубинцев: бедных, лишенных собственности, униженных. Они также унаследовали чувство своей собственной силы. Именно студенческое движение привело к свержению Мачадо и установлению недолговечного «революционного» правительства в 1933 году. Несмотря на контрреволюцию Батисты, студенты принудили новое правительство признать неприкосновенность университетского городка — полиции было запрещено входить на его территорию. Когда Кастро в 1945 году был зачислен в Гаванский университет как студент, изучающий право, отголоски событий 1933–1934 годов еще определяли политическую жизнь Кубы. Действующие группировки, сражавшиеся против Мачадо, до сих пор сохранили свое оружие, даже если и потеряли идеалы. Некоторые социальные и экономические реформы, проведенные после революции, были сохранены в новой конституции. Однако тс, кто извлек выгоду из переворота, не выполнили своих обещаний. Студенты были привилегированной группой, из которой традиционно выходили политические лидеры, но их доступ к влиянию демократическим путем и с помощью личных достоинств оставался закрытым из-за широкого распространения покровительства. Отчаяние, которое чувствовал новый пласт студентов сороковых годов, усугубилось явным превращением повстанцев 1933 года в воинственную банду и безжалостных мстителей. Новое поколение бунтовщиков видело свою миссию в том, чтобы подхватить знамя национального освобождения, впервые поднятое в 1868 году, а затем отброшенное на обочину. Существующие местные, исторически сложившиеся, модели развития общества не были ни мирными, ни в особенности демократичными. Любая глубокая политическая или социальная перемена происходила с помощью насилия. Система парламентарной демократии доказала не только непрочность реформ, но вообще неспособность их проведения. Ока также являлась бездонным источником для коррупции. Все кубинские герои погибли мученической смертью в молодом возрасте. Почти все великие люди, пережившие последнюю войну за независимость, стали негодяями, развращенными властью и богатством. Насилие было причиной перемен, возникших из нескольких источников: забастовки рабочих, крестьян и сельскохозяйственных работников, продолжающаяся старая традиция деревенского разбойничества, а также сила студентов.

Таким образом, историческое наследство, перешедшее к новому поколению политически одухотворенной молодежи, было составлено из нескольких радикальных ветвей, которые переплелись вместе в более или менее связную картину прошлого и необъятную картину будущего: борьба бывших рабов за полное равенство; интернациональная борьба против империализма; утопический социализм и анархо-синдикализм, на которых основывалась борьба рабочего класса Марти; либеральные принципы самого Марти; коммунистическое движение двадцатых годов; студенческие восстания тридцатых годов; либеральный национализм среднего класса и непрерывная борьба кубинских рабочих в городах и в сельской местности за повышение заработной платы и улучшение условий. Все эти направления означали противоречивые стремления, но в одно время они пришли к убеждению, что социальная и экономическая перемена — необходимый элемент национального освобождения. Это радикальное наследство оказало огромное влияние на стратегию Кастро при восхождении к власти.

Глава 2

БУНТОВЩИК

В истории семьи Кастро вряд ли были моменты, из которых можно сделать вывод, что Кастро станет бунтовщиком. Его отец сделал себя сам. В конце прошлого века он эмигрировал из Испании после участия в последней войне за независимость в качестве рекрута испанской армии. Двигаясь к району Майари в Ориенте, самой восточной провинции Кубы, он начал свою трудовую карьеру как укладчик рельсов для железной дороги местных работодателей — «Америкен Юнайтед Фрут Компани». Вскоре он стал разносчиком, продающим лимонад рабочим на плантациях, а затем и разнообразные товары местным жителям. Как и многие испанские мигранты, он много работал, но и много экономил. На свои сбережения отец Кастро арендовал землю у «Юнайтед Фрут Компани» и стал выращивать сахарный тростник, чтобы продавать его американским заводам.

Тяжелым трудом и строжайшей экономией он вскоре стал богатым плантатором. Несмотря на изобилие, семья Фиделя не разделяла интересов земельных собственников. Его мать служила горничной и кухаркой в семье Кастро, когда его отец был женат первый раз. На самом деле родители Кастро поженились только после рождения двух его старших братьев и его самого в 1926 году. Всеми средствами старший Кастро стремился сохранить свои грубые привычки человека, который много и тяжело работает, и воспитал детей в «ежовых рукавицах». В крае не существовало установившейся везде олигархии; район Майари, в котором находилась собственность семьи, начал эксплуатироваться американскими компаниями только к концу XIX века. Таким образом, Фидель Кастро вырос среди детей разного социального происхождения. В редких воспоминаниях детства Кастро любит говорить о том, что ранний опыт общения с детьми из бедных семей оказал положительное влияние на его политическое развитие[20]. Возможно, это обеспечило его уверенной простотой в общении, пока он не почувствовал разницу из-за того, что его отец владел основной частью земли и давал работу большинству людей данной местности. Хотя Кастро не был воспитан на традиционных ценностях элиты землевладельцев, он также не принадлежал и к искушенной городской культуре, к которой относили себя многие из его будущих студенческих товарищей, он не был ни человеком из народа, ни типичным представителем высшего или низшего класса. Невозможно судить о том, насколько большую роль в самообразовании Кастро сыграла неопределенность его культуры, но, вероятно, это обстоятельство повлияло на его исключительность. Много лет спустя Кастро сказал: «Я родился, чтобы быть политиком, быть революционером. В восемнадцать лет, будучи еще неграмотным, я уже политизирование выражался. Так как я вышел не из семьи политиков и вырос не в политической атмосфере, для меня было бы невозможно исполнить революционную роль или пройти важное революционное ученичество в относительно короткий срок, если бы у меня не было особого призвания».

Кастро проявил свой бунтарский характер, направленный против власти, еще в ранние годы, часто борясь с чьими-то упрямством и наглостью. Приблизительно в шестилетием возрасте юный Фидель был отправлен в Сантьяго для проживания в доме крестных родителей на время обучения в местной начальной школе. Одинокий и несчастный в своем новом доме, он однажды решил нарушить все школьные правила, чтобы заставить родителей перевести его в пансионат. За первым актом мятежа последовали другие дерзкие подвиги; казалось, юный Кастро развивал в себе чувство способности одолевать более высокопоставленных людей и мобилизовывать поддержку, как он заявил сам о себе в одном из интервью много лет спустя[21]. Позже он обучался в строгой, почти военной атмосфере школы иезуитов, сначала в столице Ориепте — Сантьяго, а затем в Гаване. Согласно рассказам Кастро, там он узнал цену самодисциплине, предприимчивости, упорству ii личным достоинствам, которые являлись главными пунктами в иезуитском образовании[22]. Почти спартанские привычки, приобретенные им во время обучения, не покинули его, как он сам заявил, и пятьдесят лет спустя. В школе Кастро проявил себя как блестящий спортсмен и популярный руководитель. Во время частых экскурсий к подножию Сьерра-Маэстры, около Сантьяго, Кастро взбирался на них, занимался плаванием, в каникулы он охотился или исследовал горный район вокруг поместья отца; все это пригодилось ему много лет спустя в партизанской войне, более сложной, чем подъем на Сьерра-Маэстры. В октябре 1945 года Кастро зачислили на юридический факультет в университете Гаваны. В то время он был высоким привлекательным девятнадцатилетним юношей, переполненным неопределенными стремлениями и дерзкой самоуверенностью. Фотографии этого периода выдают типичные испанские черты: поразительное мальчишеское лицо с выражением официального, не свойственного ему терпения. Вскоре он был втянут в студенческую политику, чего трудно было избежать. С двадцатых годов Гаванский университет был одним из центров политической жизни. Традиционно кубинская политическая элита выбирала своих членов из выпускников университета, особенно юридического факультета. В обществе, где классовые интересы и политические партии не составляли единого целого, высокополитизированное студенческое движение являлось важным источником поддержки или противодействия. Кроме того, недавние события представили студенческое движение в выгодном свете. Чтобы понять положение на политической арене, когда впервые выступил Кастро, необходимо кратко описать политическое развитие Кубы после 1934 года.

Получив власть во время революции 1933 года, бывший сержант-стенографист Фулхенсио Батиста определял политическую жизнь на острове. Батиста никогда полностью не забывал своего происхождения — выходец из народа, «униженный» мулат, который поднялся до ранга сержанта в армии, руководимой белой, высокопоставленной элитой. Хотя он и зависел от движения против Мачадо в 1934 г., установив новое правительство, более приемлемое для Соединенных Штатов и для кубинских организаций, Батиста защищал программу социальных и политических реформ, которые вряд ли нравились его новым союзникам. Через марионеточные кабинеты министров Батиста проводил меры, направленные на взятие под более тесный контроль государства сахарной и табачной промышленности и смягчение для мелких плантаторов и владельцев фабрик эффекта от колебания мировых цен. Он протолкнул еще ряд реформ, таких как ограничение перераздачи земель, социальные выгоды для рабочих и реорганизация налоговой системы. Реформистские направления его политики были сохранены в конституции 1940 года, социально-демократическом уставе, выполнение которого являлось главным требованием движения против Батисты под предводительством Кастро в пятидесятых годах.

Сознавая рост оппозиции деловой и профессиональной элиты на Кубе, Кастро добился поддержки среди народных масс, используя для лучшего эффекта скромное происхождение и природное обаяние. Он также пошел на сделку с коммунистами, узаконив их партию и позволив им взять под контроль реорганизованное объединение рабочих КТК. Коммунисты, следуя новой политике Коминтерна в 1935 году, пригласили Батисту на роль «демократического и прогрессивного руководителя» и были вознаграждены двумя местами в кабинете министров правительства 1940 года[23]. Вскоре партию переименовали в «Партидо Социалиста Популяр» (ПСГ1), что означало возрастающее отклонение от интернационализма к социальному демократическому национализму. Так как консерваторы были разъединены, главную опору оппозиции Батисте составляли последователи богатого врача и университетского профессора Рамона Сан-Грау, президента недолговечного революционного правительства 1933–1934 годов. Во время короткой ссылки в Соединенные Штаты Грау с помощью сторонников из среднего класса организовал новую партию «Партидо Революционарио Кубано Аутентико», или Аутентикос, приписывая себе роль настоящего последователя Марти. На выборах 1940 года, при поддержке значительных сумм денег от вновь склоненных на его сторону кубинских учреждений и при поддержке коммунистов, Батиста набрал большее число голосов против коалиции Аутентикос, которая стояла за радикальное реформирование правительства 1933–1934 годов. На протяжении шести лет Батиста контролировал политическую жизнь Кубы из-за кулис, теперь же бывший сержант стал президентом Кубы.

В стороне от армии, управляемый чиновниками, которые тесно соединились с его судьбой, новый президент не имел организованной базы, не мог даже напоказ представлять любую элиту или социальный класс на Кубе. Чтобы уравновесить различные силы кубинского общества, используя себя как точку опоры, Батиста последовал избирательной системе урегулирования и распределения, которая во многих отношениях напоминала современное общепринятое положение. Представители наиболее мощных секторов экономики — американские и кубинские сахарные плантаторы, владельцы крупного рогатого скота, табачные фермеры, промышленники и организованные коммунистами рабочие — торговались с министерствами в защиту своих монополистических привилегий, деля между собой прибыль, получаемую за счет экспорта сахара, или убытки от падения мировых цен. Батиста решил купить политическую поддержку, используя выручку от национальной лотереи: лидеры союзов, журналисты, служители церкви и другие получили незаконные выплаты. Государственный бюджет использовался для субсидирования кампаний союзников сопротивления безработице. То, что Батиста смешал корпоративизм и популистский национализм, являлось частью широко распространенного по всей Латинской Америке течения, происходившего вслед за депрессией тридцатых годов. Например, в начале сороковых годов в Аргентине Хуан Доминго Перон стал на такой же путь, пытаясь объединить капитал и труд вокруг проекта национального возрождения.

Годы мировой войны стали выгодными для экономики Кубы, спрос союзников на сахар и минералы принес значительную прибыль. Накопив состояние в форме недвижимости, Батиста покинул пост в 1944 году, как требовала конституция. Его преемником должен был стать премьер-министр, через которого Батиста мог бы продолжать применять выигранную им власть. В действительности оппозиционная коалиция под управлением Аутентикос обеспечила незначительное большинство против союзников Батисты (включая коммунистов). Грау Сан-Мартин был должным образом объявлен президентом, с которым кубинцы связывали надежды на социальные реформы и честное правительство. Далекое от выполнения обещаний, данных в 1933–1934 годах, правительство Грау, однако, открыло новый период коррупции, большей, чем во время президентства Батисты.

Аутентикос являлась избирательной партией, руководители которой почти полностью вышли из профессионального среднего класса. Без какой-либо организованной базы и стоя перед лицом потенциальной оппозиции армии и контролируемых коммунистами профсоюзов, Аутентикос использовала государственный бюджет в целях поддержки системы покровительства вооруженным действующим группировкам, оставшимся после борьбы против Мачадо. Одной из первых акций правительства Грау стала раздача общественных должностей, таких как начальник городской полиции, председатель по спорту, лидерам различных фракций, чтобы вознаградить их за помощь во время выборов и заручиться их поддержкой в будущем. Например, министр образования ассигновал на свои нужды предположительно 80 000 долларов США[24]. Политические банды, в свою очередь, обеспечили политиков Аутентикос небольшой частной армией, действующей в качестве охраны и контролирующей основные силы полиции, которая уравновешивала силу армии. Оки также помогали запугивать оппонентов членов правительства, а в случаях, когда запугивание не срабатывало, их просто убивали. Улицы Гаваны напоминали Чикаго по количеству запретов и ужасных фотографий жертв, которыми были заполнены ежедневные газеты. В качестве примера дегенерации политической жизни под руководством Грау может служить продолжительная перестрелка между двумя соперничающими группировками полиции, которая велась на улицах Мариапао, города-спутника Гаваны 15 сентября 1947 года.

Вооруженные группировки, оставшиеся после борьбы против Мачадо, имели смутные понятия о социальной справедливости и честном правительстве[25]. Их руководители — это, в основном, бывшие студенты, сыгравшие важную роль в революционном движении в начале тридцатых годов. Выходцы из маргинальных социальных слоев, не приспособленные к жизни, из своего опыта они извлекли уверенность в том, что только с помощью восстания, а не классовой борьбы можно проложить дорогу к власти. В истории Кубы было несколько подтверждений тому, что конституционный парламентарный путь к власти мог бы быть успешным. Несмотря на оппозицию США, правительство Грау было пылким противником коммунистов (хотя некоторые из его членов состояли в этой партии в тридцатые годы), частично из-за сотрудничества кубинских коммунистов с Батистой: начало в 1947 году «холодной» войны усилило враждебность. Наличие в их рядах нескольких относительно молодых ветеранов испанской республиканской армии принесло в и так уже озлобленные споры разногласия и негодования из-за гражданской войны в Испании. Среди группировок был также распространен культ физического героизма.

Однако в большей степени политические группировки разделяла не идеология, а схватка за политическое влияние и общественные деньги. Структура власти Кубы, определяемая неофициальной корпоративной системой, предлагала несколько возможностей для личного продвижения через законные демократические каналы. Самый легкий путь к власти лежал через покровительство. Руководители Аутентикос были готовы предоставить привилегии, чтобы оплатить услуги вооруженных группировок или подкупить потенциальную оппозицию. Чтобы увеличить капитал, помимо правительственных выплат, банды занялись вымогательством путем рэкета. В стране с высоким уровнем безработных людей с образованием взяточничество и вымогательство стали образом жизни большой части молодежи из среднего класса. Вначале поддержав вооруженные группировки, позже правительство было пе в состоянии контролировать их. Соперничество между бандами стало таким напряженным, что преемник Грау — Прио в 1949 году установил перемирие, предложив 2 000 синекур в правительстве в качестве цены за мир[26].

Когда Кастро поступил в Гаванский университет, студенческая политика была проникнута соперничеством между двумя группировками — «Движение за социалистическую Революцию» (ДСР) и «Союз революционеров-мятежников» (СРМ). Коммунистическое руководство студенческого движения тридцатых годов было смещено вооруженной группировкой, финансируемой Аутентикос, которую, в свою очередь, вытеснило ДСР, контролирующее теперь студенческий союз. Обе организации занимали важные позиции и вне университета (например, ДСР выделил Грау должность главы секретной полиции), но внедряли свои организации в городок, так как господство студенческого движения само по себе являлось источником политической силы. Расположенный на возвышенности в центре Гаваны, студенческий городок по конституции был запретной территорией и для полиции и для армии. Таким образом, в его пределах существовала возможность хранения оружия, иногда случались перестрелки в холлах и скверах университета и на огромной лестнице, ведущей к входу в университет. Студенческая избирательная система определялась любой физически самой сильной группой, и, в свою очередь, эта организация контролировала жизнь в университете, держа, например, в своих руках продажу учебников или экзаменационных листов.

Для такого политически честолюбивого студента, как Кастро, было трудно не попасть в какую-либо фракцию, и, действительно, он в течение короткого времени сотрудничал с СРМ и, вероятно, вовлекался в ряд жестоких акций. Много лет спустя он дал следующую эпитафию вооруженным фракциям: «Нельзя винить тех молодых людей. Движимые естественными желаниями и легендами героического эпоса, они хотели совершить революцию, не произошедшую вовремя. Многие из тех, кто умер как бандиты, жертвы иллюзий, сегодня могли бы стать героями»[27].

Однако, с точки зрения его собственной политической деятельности в университете, данный приговор кажется очень великодушным. Вскоре в студенческом городке Кастро проявил себя скорее как талантливый организатор и оратор, чем как сторонник насилия, хотя у него не было недостатка и в юношеской браваде. Его начальная озабоченность студенческой политикой на втором году обучения проложила путь к более широкому интересу к национальным проблемам. Однако в отличие от многих других активистов университета, у Кастро не было политической основы. Ни его провинциальное воспитание, ни привилегированное образование не могли помочь ему в определении какой-либо четкой политической философии. Вместо этого в начале своей карьеры он интересовался проблемой достижения власти для воплощения смутных идеалов национального возрождения. Ранние политические контакты, происходящие в университете, обнаружили в Кастро прагматизм, который станет чертой его последующей политической карьеры; среди новых друзей Кастро был лидер СРМ и президент студенческого союза, а также один из руководителей «Хувентуд Социалиста» — молодежной организации коммунистической партии. Все они разделяли гнев своего поколения на предательство политиками национальных идеалов Кубы; гнев, который перекрывал студенческие разногласия. Ранние речи Кастро, как представителя студенчества, были направлены против лживых руководителей и продажного правительства. В одной из первых речей, упомянутой в прессе, обращаясь к собранию студенческих представителей в июле 1947 года, он произнес: «Давайте не поддаваться пессимизму и разочарованию, распространяемым последние несколько лет лживыми руководителями, этими торговцами кровью мучеников»[28].

Восхождение Кастро, как видного студенческого активиста, было полно смертельного риска. Он открыто критиковал правительство Грау и ДСР, тесно сотрудничавших с видными политиками Аутентикос, все больше и больше навлекая на себя огонь ДСР. К концу первого года обучения о том, чтобы он держался подальше от студенческого городка, его предупредил могущественный шеф полиции Гаваны, клиент Аутентикос и известный член ДСР. «Это был момент важного выбора», — вспоминал позже Кастро.

«…B одиночестве на берегу моря я проанализировал ситуацию. Возвращение в университет означало личную опасность, физический риск… чрезвычайное безрассудство… Но не возвратиться значило бы поддаться угрозам, признать поражение и отказаться от своих идеалов и стремлений. Я решил вернуться… и вернулся… с оружием в руках»[29].

Позже он сказал, что годы, проведенные в университете, были опасней, чем партизанская война в Сьерре.

Весной 1947 года Кастро нашел возможность применить свою силу в новой политической организации вне университета. Как молодежный критик правительства Грау, он был приглашен вступить в новую партию «Партидо дель Пуэбло Кубано», называемую Ортодоксос, для того чтобы показать верность идеалам Марти. Организованная бывшим студенческим лидером революции 1933 — 34 года и ведущим политиком Аутентикос Эдди Чибасом, Ортодоксос отделилась от правительственной партии, в основном, из-за молодого состава и из-за того, что большинство членов были из традиционно радикальной провинции Ориенте. Чибас был вспыльчив и нетверд, склонен к краснобайству и честолюбию, как и многие кубинские политики того времени (не исключая самого Кастро). Будучи радиожурналистом, он выступал против администрации Грау за ее продажность в регулярных передачах начиная с 1945 года. Патриотизм Чибаса и его популистский радикализм оказали глубокое влияние на юного Кастро, для которого другие образцы политиков того времени были неприемлемы. Кастро был привлечен как бесстрашным стилем Чибаса в моральном разоблачении, так и неясным социальным реформизмом и антиимпериализмом, присушим идеям новой партии.

Однако существовало значительное отличие в их отношении к коммунистам, которое выявило прагматическую близость Кастро к их политической идеологии. С усилением «холодной» войны в конце сороковых годов, Чибас становился все более ярым антикоммунистом, сохраняя свою самую жестокую критику не для Соединенных Штатов, а на случай опасности посерьезней: угроза того, что тоталитарный коммунистический империализм, царящий в Москве, самый деспотичный, жестокий и агрессивный в истории, распространится по всему миру, на многие столетия разрушая демократические формы правления, самоопределение наций и свободу слова[30]. Далекий от отрицания своей принадлежности к коммунистам, Кастро не потворствовал риторике «холодной» войны и осторожно избегал чрезмерной критики Социалистической партии, переименованной в Коммунистическую партию Кубы. Но не потому, что он в этот период тайно симпатизировал их целям, а так как уже тогда Кастро был заинтересован в объединении для оппозиции правительству. Вопреки некоторым мнениям, предполагающим близость Кастро к идеям марксизма-ленинизма, Кастро, если вообще можно определить его политическую философию, больше относился к радикальным националистам с твердой верой в социальную справедливость[31]. В любом случае ПСП едва ли соответствовала типу политических суждений, которые Кастро на время нашел в партии Ортодоксос. После сотрудничества с правительством Батисты в начале сороковых годов ПСП добилась согласия с Грау в 1945 году, использовав свое влияние на профсоюзы для достижения политической власти. Новое поколение молодых радикалов, представителем которого был и Кастро, с презрением отвергало политику и «центра», и традиционных «левых» кубинской партийной системы. Для Кастро, и в то время и в будущем, важнее были тактические соображения, чем идеология.

В пределах партии Ортодоксос Кастро вскоре стал главным сторонником более радикальной стратегии политической перемены. Собрав вместе молодых членов партии, включая некоторых участников СРМ, Кастро организовал фракцию, названную «Аксион Радикал Ортодоксо». Новая группа стремилась не допустить традиционной избирательной тактики Чибаса и его последователей и провозглашала революционную дорогу к власти, используя примеры мятежей в кубинской истории. Несколько событий между 1947 и 1948 годами поддержали естественную склонность Кастро к экстрапарламентарным действиям. Летом 1947 года он принял участие в вооруженном походе, имевшем целью свержение диктатуры Трухильо в ближайшей Доминиканской Республике. Когда силы были уже собраны и произведена репетиция на пустынном острове на восточном берегу Кубы, экспедиция в последний момент была приостановлена Грау, возможно, под давлением американского правительства. По возвращении Кастро и некоторые его последователи организовали блестящий пропагандистский трюк, привезя в Гавану колокол Демаягуа, который в 1868 году извещал о начале первой войны за независимость, с целью использовать его как символ антиправительственного сбора. Во время сбора и при следующих демонстрациях способность Кастро организовывать акции и поднимать толпу своей страстной речью уже была очевидной.

Другим опытом, заставившим Кастро обратиться к антипарламентарной стратегии, было его случайное участие в городских беспорядках в 1948 году в Боготе. Во время неприятностей с полицией по поводу лживого обвинения в участии в убийстве лидера ДСР и председателя комитета по национальному спорту Кастро был в составе кубинской делегации, направлявшейся в столицу Колумбии на конгресс студентов Латинской Америки. По времени конгресс совпадал с общеамериканской конференцией и спонсировался Пероном, целью которого было найти поддержку свои требованиям на Фолклендских (Мал-винских) островах, организуя антиимпериалистическое движение среди студенческих объединений. Кубинская делегация, под руководством восходящей звезды оппозиции, молодого коммуниста Альфредо Гевары, была намерена склонить главную резолюцию в сторону приговора американскому, а не европейскому империализму[32]. Во время конференции лидер Колумбийской либеральной партии Хорхе Элисер Гайтан был убит в день, когда он должен был встречать во второй раз кубинскую делегацию. Гайтан был чрезвычайно популярным лидером оппозиции, мало отличающимся от Эдди Чибаса своим популистским радикализмом и политикой, которыми издалека восхищался Кастро. Убийство произошло в момент крупных социальных волнений в Колумбии и развязало восстание. В последовавшей атмосфере ярости Кастро присоединился к толпе, согласно своим убеждениям, приобретя винтовку, амуницию и полицейскую форму. После сорока восьми бессонных и наполненных опасностью часов Кастро направился в кубинское посольство и оттуда, вместе с остальными людьми из кубинской делегации, он улетел на Кубу.

Много лет спустя Кастро рассказывал об опыте в Боготе: «Картина абсолютно спонтанной общественной революции должно было оказать на меня огромное влияние»[33]. Он своими глазами увидел мощную силу, которую можно выпустить на свободу единичным событием, катализирующим недовольство широких слоев населения. Но без какого-либо центра, управляющего распределением этой силы, восстание было нескоординированно, а возникшие возможности для захвата власти были упущены. Это должно было усилить в Кастро уверенность, частично санкционированную кубинской историей, что мощные движения общественного протеста могут возникать спонтанно, но тесная связь с группами профессиональных революционеров также необходима для их организации. «Колумбийский парод, — как Кастро сказал позже, — оказался не в состоянии захватить власть из-за предательства фальшивых руководителей»[34].

Опыт, который получил Кастро за следующие четыре годы, с 1948 по 1952, способствовал окончательному разрушению его веры в то, что конституционные методы могут привести к политической и социальной перемене. Вскоре после беспорядков в Боготе пост президента вместо Грау занял еще один политик из Аутентикос. Им стал Карлос Прио Сокаррас, который, как и его предшественник, запутался в политической коррупции и протекционизме. В это время двадцатидвухлетний Кастро женился на юной студентке философского факультета из богатой семьи с Ориепте, Мирте Диас-Баларт, сестре его университетского друга. Хотя уже через год у них родился сын, казалось, что Кастро уделял мало времени новой семье, его жизнь была поглощена политической деятельностью в университете и за его пределами. В 1949 году он, наконец, снял с себя устоявшееся и наносящее политический ущерб обвинение в том, что он являлся членом СРМ, смело разоблачив пакт, недавно заключенный между президентом и этой бандой, через который последние согласились прекратить вражду в обмен на синекуры. Публичное разоблачение, сделанное Кастро, завоевало ему широкое общественное признание, а также гнев противников, и он был вынужден уйти в подполье, а затем и уехать до тех пор, пока ситуация не улучшится.

Вернувшись позже на Кубу, Кастро полностью посвящает себя учебе и оканчивает университет в 1950 году. С двумя другими выпускниками, имея небольшие средства, он устроился на практику в захудалом районе Гаваны. В последующие три года они взяли под защиту преследуемых рабочих, жителей трущоб, задержанных студентов и вообще всех бедняков, вряд ли зарабатывающих даже на ренту за жилье. Немного времени Кастро уделял пробиванию пути на общественную арену деятельности. Частый гость на радиопрограммах и сотрудник ежедневной газеты «Анерта», Кастро следовал примеру своего наставника руководителя Ортодоксос и журналиста Эдди Чибаса, бесстрашно браня администрацию Прио за ее продажность. Однако кампания по разоблачению правительства получила обратный ход из-за драматичного события: Чибас застрелился в финале одной из радиопрограмм из-за невозможности предъявить обещанные им очевидные доказательства причастности министра образования к актам коррупции. Самоубийство Чибаса было проявлением нестойкости, оно также выразило крушение надежд тех, кто пытался вызвать перемену на Кубе законным путем. Хотя многими годами позже Кастро объявил, что его политическая программа вдохновлялась Чибасом, он, в целом, ясно стремился к более радикальной стратегии перемен, что было очевидно из внутренних споров среди Ортодоксос между руководителями партии и его собственной небольшой фракцией АРО. От Чибаса Кастро много узнал о пропаганде, в частности о цене уверенности, о возможностях радиовещания в политике, по он не был так сильно убежден в нравственной кампании, как Чибас.

Несмотря на растущие сомнения по поводу парламентарных действий, Кастро выдвинул свою кандидатуру на выборах в 1952 году. Покинув избирательные списки Ортодоксос из-за робких партийных лидеров, Кастро выставлялся как кандидат в конгрессе от двух бедняцких районов. Во время предвыборной гонки он провел мощную кампанию, рассылая тысячи листовок и произнося несколько речей каждый день. Ортодоксос, возможно, выиграли бы выборы. Позже Кастро объявил, что если бы он стал конгрессменом, он бы использовал парламент как «отправную точку для создания революционной платформы и влияния на массы в ее пользу… Я убедился, что этого можно добиться только революционным путем, а не выполнением непосредственных перемен»[35]. Тем временем Батиста, который провел все эти годы в своем доме во Флориде, не касаясь политики Кубы, вернулся на остров, чтобы организовать новый военный переворот. Опасаясь победы Ортодоксос, он захватил власть еще до проведения выборов и объявил себя главой государства. Трудный опыт правительств, объявлявших о верности революции 1933 года, был, таким образом, закончен теми же, кто начинал эту революцию.

Совершенный Батистой военный переворот 10 марта 1952 года разрушил идеи, которых давно придерживался Кастро, о том, что Куба могла бы быть возрождена через парламент. Существующая политическая система была слишком хрупкой, чтобы стать средством радикальных реформ. Повальная коррупция, характеризующая правительство Кубы в течение десятилетий, являлась результатом не только личной жадности, но и слабости политического представительства на Кубе. Из-за отсутствия какого-либо института, объединяющего интересы разных злит, партии, находящиеся у власти, искали поддержки своего статуса путем уступок, покровительства и выплат; и как результат — правительственный паралич. Кроме того, реформистское правительство подвергалось риску вмешательства единственной эффективной политической силы — армии, которая привыкла контролировать политические достижения на острове. Любая попытка освобождения Кубы встретила бы отпор в лице вооруженной силы. В любом случае Кастро не был склонен к ритуалам парламентарной деятельности. Его политические идеи были проникнуты героическими и бурными историями из прошлого Кубы. Свои студенческие годы Кастро провел, организуя акции протеста, декламируя на лестницах университетского городка, увертываясь от пуль и дубинок. В действительности он возмужал на культуре, где больше всего ценились ораторство и физическое геройство. Благодаря политическим образцам, таким, как Чибас, Гайтан, Перон и даже Муссолини, он сознавал силу общественного руководства и ощутил чрезвычайную энергию масс в смятении[36]. Он был привлечен в Ортодоксос программами национального освобождения и социальной справедливости, а не ее парламентарной стратегией. Ничто из вышесказанного не указывает на то, что Кастро считал себя социалистом. Но судя по некоторым докладам Ортодоксос и его собственным высказываниям, можно поспорить, что Кастро двигался в сторону марксистских идей. В качестве доказательства можно привести тот факт, что, прочитав главы из «Капитала», он стал придерживаться экстрапарламентарной стратегии[37]. Сущность марксистской стратегии заключается в классовой борьбе и, исходя из этого положения, существует небольшое доказательство, что деятельность кубинских рабочих Кастро видел шире, чем как один из элементов его стратегии захвата власти. Правда и то, что среди самых близких знакомых Кастро было двое коммунистов. Из его записок, речей и действий того периода можно увидеть, что Кастро был не умудрен идеологическим опытом, воодушевлен из различных источников, из которых наиболее важные — это кубинские национальные традиции. Кастро также представляется политическим аутсайдером, выскочкой, преследуемым как завистливым восхищением, так и раздражением со стороны и коммунистов, и лидеров Ортодоксос. Неугомонный, честолюбивый, чрезвычайно самоуверенный молодой человек, пристально следящий за любыми политическими возможностями, он был также движим смутными идеалами прогресса и справедливости. Переворот Батисты, перекрывший все пути для личного продвижения молодежи среднего класса и возобновивший подавляющую традицию авторитарного управления, бросил Кастро вызов, на который он, в силу своего характера, не мог не ответить.

Глава 3

ВОСХОЖДЕНИЕ К ВЛАСТИ

Батиста попытался представить переворот в марте 1952 года как прогрессивную акцию, совершенную для того, чтобы привести к концу коррупцию и анархию на Кубе. Для этого он обещал провести ряд социальных реформ и, наконец, провести выборы; он еще не утратил своих популистских качеств. Обещания не могли быть более циничны, так как свое новое правление он начал с приостановки конституционных гарантий, таких, как право на забастовку, и запрещение партии Конгресса и политических партий. Однако политическая система Кубы была настолько опозорена в течение восьми лет правления Аутентикос, что многие кубинцы приветствовали переворот Батисты. Кубинские деловые круги и небольшие консервативные партии встали на его сторону, в то время как исполнительная власть Кубинской Рабочей Федерации, КТК, чье «левостороннее» руководство было уничтожено репрессиями в конце сороковых годов, пошла на сделку с Батистой, соглашаясь сотрудничать взамен на покровительство[38].

Наиболее решительную оппозицию перевороту представляло студенческое движение, устраивавшее демонстрации по всему острову. В противоположность им верхушка Аутентикос спасалась бегством в США, в то время как руководители Ортодоксос находились в сомнении: как они могли бы ответить на запрет их партии, призывая к пассивной акции гражданского сопротивления. Около года понадобилось двум организациям, находящимся в тот момент в ссылке, чтобы договориться о совместном заявлении, требующем восстановления демократии. В составе Ортодоксос произошел раскол во мнениях, вступать ли в любое соглашение с Аутентикос. Более серьезный раскол произошел между членами, разделенными на тех, кто защищал мирное сопротивление, и тех, кто выступал под руководством Кастро за более жесткие методы. Робость лидеров Ортодоксос в еще большей степени воодушевляла молодых активистов. Со свойственной ему безграничной энергией Кастро уже организовал тайную сеть и подпольное издательство, и к осени 1952 года его признали многие руководители партий, основанных активистами нового поколения. В своем мимиографическом листе «Эль Акусадор» он писал: «Настоящий момент — революционный, но не политический. Политика — посвящение в оппортунизм тех, кто имеет средства и ресурсы. Революция открывает путь настоящим заслугам тех, кто открыл свои души и поднял знамя.

Революционные партии нуждаются в молодых революционных руководителях, вышедших из народа, в их руках Куба может быть спасена»[39].

К середине 1953 года он организовал около 1200 последователен, в основном из молодежи Ортодоксос, в 150 ячеек, большая часть из которых находилась в самых западных провинциях Гаваны и Пинар-дель-Рио.

Кастро был не единственным конспиратором. Так же, как и в годы правления Мачадо, было основано несколько подпольных организаций среднего класса: одна из них — Национальное Революционное Движение — в апреле 1953 года совершила неудачную попытку переворота внутри армии с помощью некоторых должностных лиц, являющихся членами их подпольной сети. К этому времени Кастро составил собственные, самые разнообразные планы для вооруженной акции. Будучи воодушевленным несколькими известными случаями из кубинской истории, он с некоторыми из своих единомышленников спланировал захват военных казарм в Сантьяго, столице провинции Ориенте, призывая народ Кубы восстать против нового диктатора. План был опрометчивым, но не безрассудным, как это могло бы показаться. По традиции, Ориенте являлась повстанческой провинцией. Именно отсюда началось движение за независимость от испанских колонизаторов, захватившие, в основном, западные провинции; искрой для вспышки восстания послужил захват казарм и раздача оружия. Деление Кубы на восточную и западную части является основополагающим моментом для понимания ее истории. В течение многих столетий самые восточные провинции были в большей степени изолированы от остальной части острова цепями гор и течениями океана. В то время как западные провинции заселялись иммигрантами, восток стал пограничной территорией, где сбежавшие рабы находили себе убежище. В конце девятнадцатого века Ориенте являлась одновременно и самой бедной, истинно кубинской провинцией острова, и самой бунтующей против правления Испании. Она также была местом действия бесчисленных восстаний рабов, а позже мятежей работников сахарных заводов. В начале тридцатых годов городские партизанские отряды под предводительством Антонио Гутераса провели несколько акций против диктатуры Мачадо. В пятидесятых годах именно восточные провинции испытали самый высокий уровень безработицы на острове; в Ориенте начитывалось почти 30 % безработных. Условия жизни здесь тоже были значительно хуже, чем на западе Кубы, и, следовательно, политическая неудовлетворенность была выше. Географическое положение Ориенте имело стратегические преимущества: провинция могла быть отрезана путем блокирования единственной дороги с запада. В военном отношении план был относительно простым, однако полон риска. Повстанцы должны были захватить казармы в Монкада и раздать людям оружие. Отдельная вооруженная группа захватила бы казармы в Байамо, находящемся на 100 километров дальше, выставляя отряды подкрепления по дороге с запада. В случае провала восстания бунтовщики должны были бы отступать в густые леса гор Сьерра-Маэстры и оттуда начать деревенскую партизанскую кампанию.

Слабость этого плана заключалась в уверенности, что народ в Ориенте самопроизвольно поднимется на восстание в ответ на образцовые действия отряда Кастро. Повстанцы не были организованы и в самом Сантьяго; в действительности в провинции Ориенте только одна ячейка была представлена от столицы[40].

Написанное одним молодым поэтом, под наблюдением Кастро, воззвание «Кубинская Революция» претендовало на традиции кубинской борьбы за независимость в год столетия Марти. Оно также требовало нравственного возрождения общества, обещая экономическое развитие и социальную справедливость, правда, без указания средств, с помощью которых все это будет достигнуто. Манифест должен был сопровождаться призывом к национальному восстанию, записью прощальной речи Чибаса, патриотической музыкой, включая Героическую симфонию Бетховена и полонез Шопена. В действительности акция потерпела неудачу из-за столкновения с военным патрулем около ворот казарм. Одетые в военную форму, Кастро и его люди были обстреляны и вынуждены отступать еще перед тем, как они смогли проникнуть на территорию казарм. Два других отряда располагались за зданиями, чтобы дать ответный огонь. Один из них под руководством брата Кастро Рауля занял крышу ближайшего строения, а другой, во главе с лидером всей акции Абелем Сантамарией, захватил госпиталь, расположенный за казармами. Этот отряд, не зная о поражении штурмующих, оставался в госпитале, где и был схвачен солдатами и хладнокровно расстрелян или замучен пытками до смерти. Две женщины, принимавшие участие в акции, являлись свидетелями жестокостей, совершаемых над заключенными; одной из них, сестре Абеля Сантамарии, принесли выколотые глаза ее брата. Спасаясь бегством на машине, Кастро и некоторые из выживших направились в окрестности Сьерры, чтобы укрыться от патрулей, которые вскоре начали прочесывать холмы, расположенные за Сантьяго.

В Байямо небольшой отряд бунтовщиков имел удачу не попасть даже близко к казармам, так как еще до этого был обстрелян и вынужден отказаться от штурма. В течение следующих нескольких дней армия и сельская охрана захватывали скрывающихся повстанцев группами и по отдельности. Многие из них в итоге были убиты; из 111 человек, принимавших участие в акции, 69 умерли, только 9 из них погибли в сражении. Сам Кастро с небольшой группой выживших был, панонец, схвачен через 9 дней после быстрого отступления в горы. В отличие от многих их товарищей, им были сохранены жизни благодаря решительным действиям лейтенанта-негра, командующего отрядом, захватившим их. Чтобы избежать хладнокровного убийства, он настоял на их отправке в городскую тюрьму, а не в казармы Монкада, где их ждал разгневанный гарнизон. Другие мятежники были спасены благодаря вмешательству архиепископа Сантьяго в управленческие решения группы гражданских руководителей. Архиепископ лично отправился в горы и предотвратил дальнейшие расстрелы. Наконец, арестованных повстанцев забрали в большую тюрьму на окраине города для ожидания суда. Попытка захвата казарм в Монкада 26 июля 1953 года в некоторых отчетах Ортодоксос представлялась как первая ступень в более или менее определенной стратегии, приведшей в 1961 году к объявлению марксистско-ленинского государства[41]. Очевидно, Кастро, наоборот, считал, что целью штурмующих была вспышка всеобщего мятежа, ведущего к восстановлению демократии, установлению временного правительства Ортодоксос и проведению выборов[42]. Однако правительственная программа социальных реформ и национализации, которую имел в виду Кастро, была неприемлема ни для кубинской буржуазии, ни для Соединенных Штатов. Вероятно, поэтому он метил выше социальной демократической попытки путем радикальных реформ в пределах существующей структуры и рассматривал возможное столкновение с установленным порядком.

Однако ничто из вышесказанного не доказывает того, что Кастро был воодушевлен марксистскими идеалами или ленинской стратегией, как он позже заявлял[43]. Акция и программа в Монкада совершались строго в рамках кубинской традиции радикального национализма, главными представителями которой были Марти и Антонио Гутерас, в большей степени, чем другой герой, Антонио Мелла, который ассоциируется скорее с молодым коммунистом поколения двадцатых годов, с интернационализмом рабочего класса. План захвата казарм был извлечен из кубинской истории, а не из русской революции (хотя Кастро и Абель Сантамарня в то время читали «Государство и революция», написанное В. И. Лениным). Это был также отчаянный жест маргинальной социальной группы, имевшей небольшие связи с организованными рабочими. Объявлять, как сделали некоторые комментаторы, что акция в Монкадо имела пролетарский характер, исходя из профессий зачинщиков, — это значит предаваться символизму[44]. Несмотря на то, что многие из них принадлежали к рабочему классу, только один или два человека были из организованного рабочего движения; на самом деле большинство являлись рабочими непостоянных профессий, например, грузчики, строители, официанты, уличные продавцы, повара и тому подобное, в то время как некоторые были работающими не по найму и безработными. Большее количество людей принадлежало к составу Ортодоксос, основатель которой был антикоммунистом. Движение 26 июля, как вскоре оно стало называться, имело народные корни, в отличие от других подпольных групп, выступающих против Батисты, кроме коммунистов, которые не являлись организацией рабочего класса.

На судебном разбирательстве, начавшемся в сентябре, Кастро объявил программу возрождения Кубы, которую бунтовщики не могли услышать раньше. Кастро сам вел свою защиту и позднее восстановил по памяти свою длинную блестящую речь суду, используя записи, сделанные поклонниками во время разбирательства, речь должна была стать впоследствии официальным завещанием Кубинской революции. Стоя перед судьями в заимствованной мантии Кастро принялся за всеобъемлющую критику политической, экономической и социальной ситуации на Кубе. Стараясь придать законное оправдание штурму Монкада, он связывал акцию с революционными традициями Кубы, беспрестанно цитируя Марти, и взывал к принципам, таким, как право на восстания против деспотизма, извлеченное из многих веков истории. Имена Данте, Джона Солсбери, Св. Фомы Аквинского, Нокса, Мильтона, Томаса Пейна и других были выстроены в ряд в крошечной знойной комнате в небольшом тропическом городке. И это должно было изумить тех немногих, кому позволено было там присутствовать. Кастро закончил свою речь вызывающей нотой: «Я знаю, что заключение в тюрьме будет тяжелым, более тяжелым, чем оно было для кого-либо, полное угроз, бездушной и жестокой грубости, но я не боюсь этого, как я не боюсь и ярости подлых тиранов, уничтоживших семьдесят моих братьев. Осудите меня, это не имеет значения, история оправдает меня»[45].

Защитная речь Кастро приняла форму манифеста к народу, «эль пуэбло», из которого он намеренно исключил «состоятельные и консервативные слои населения». Хотя он очень осторожно стремился остаться в пределах структур конституции 1940 года, в действительности Кастро предлагал полную трансформацию Кубы из полуразвитого, зависимого общества в современную прогрессивную нацию. Речь содержала отпечаток большинства социальных и экономических реформ, которые постарается провести новый режим после победы Революции в 1959 году. Много лет спустя Кастро охарактеризовал программу Монкада так: «Кто бы ни прочитал ее внимательно и ни проанализировал ее глубоко — все увидят, что в первую очередь это была программа национального освобождения, очень передовая программа и программа, которая была очень близка к социализму»[46]. Из-за своей радикальной природы отчеты Ортодоксос изобразили речь как марксистский документ. Одни из них считали, что Кастро скрывает полный размер революционных планов, так как момент еще не наступил, а другие предполагали, что он переделал марксистско-ленинские идеи, чтоб они подходили к особенностям ситуации на Кубе.

Они правильно указали на продолжение программы Кастро о реформах. Но это не была только социалистическая программа. В год штурма Монкада реформистское правительство полковника Хакобо Арбесза выполнило первую ступень подобной программы, пытаясь переделать полуфеодальную экономику Гватемалы в современную капиталистическую. Более того, из манифеста «Монкада» и речи «История оправдает меня» было упущено центральное положение марксизма: самоосвобождение рабочего класса. Программа Кастро 1953 года относится к разным традициям, а именно — антиколониальное, национальное возрождение, в котором радикальные реформы и национализация хотя бы в теории были совместимы с видоизмененным капитализмом. Нельзя отрицать влияние идей Маркса на рассуждения Кастро. Но в 1953 году он являлся последователем Марти, и никого другого[47].

Акция в Монкада и судебное разбирательство ярко показало Кастро общественности. В нации, привыкшей к жестоким восстаниям, штурм казарм вызвал распространенное восхищение, в то время как широко освещенная жестокость армии пробудила симпатии многих кубинцев к выжившим. Когда начал действовать приговор к пятнадцати годам заключения на острове Пинес у западного побережья Кубы, Кастро в некотором роде был национальной личностью. Спустя год после штурма, в тюрьме, Кастро нанесли визит вежливости министр внутренних дел и еще двое министров, послуживший молчаливым признанием его нового статуса. Девятнадцать месяцев, проведенных им и его товарищами на острове до амнистии, были посвящены учебе и дискуссиям. Там была заложена основа Движения 26 июля и разработана новая стратегия захвата власти. Хотя у Кастро не было причин верить в амнистию, его оптимизм казался безграничным. Его не испугало даже одиночное заключение за организацию исполнения гимна «26 июля», услышанного Батистой, который в это время наносил официальный визит на остров.

Только однажды он, казалось, потерял надежду. В июле 1954 года он узнал, что его жена, Мирта Диас-Баларт, сестра замминистра внутренних дел в министерстве Батисты, была обвинена в связи с министром. Широко освещенное известие было очень болезненно для Кастро и на политическом, и на личном уровне. Всегда способный эффективно справиться с любым политическим нападением, некоторое время, казалось, он был подавлен, так как понимал это как атаку на его честь. Перенеся удивительным образом типичный кастильский кодекс личной поруганной чести на политический план, он в сомнениях писал своему другу: «Престиж моей жены и моей чести как революционера находится под угрозой. Не колеблясь отвечай на оскорбление, и благодарность будет бесконечна. Пусть лучше они увидят меня тысячи раз мертвым, чем беспомощно переносящим такое оскорбление». Обвинение выявило также скрытое предупреждение Кастро против беспутства, значительного компонента кубинской жизни того времени. Нападая ка министра внутренних дел за его заявление, он писал: «Только такой женоподобный, как Эрмида, опустившийся до последней ступени сексуальной дегенерации, мог снизойти до процедуры подобного рода, неблагопристойной, с отсутствием всякой мужественности». Когда стало ясно, что обвинение правдиво, Кастро объявил жене о начале развода. На краю отчаяния, он писал близкому другу и политическому единомышленнику: «Я считаю, что Движение 26 июля намного важнее моей собственной персоны, и в данный момент я не могу быть полезным делу, за которое столько страдал, я принимаю жизнь такой, какая она есть, без колебаний, у меня для службы делу не осталось даже личных идеалов»[48].

Тем временем кампания за освобождение заключенных по делу «Монкада» получила широкую поддержку и нашла одобрение в прессе. В мае 1955 года Батиста, желающий проявить благосклонность, подписывает амнистию, и Кастро с товарищами были безоговорочно освобождены. Под всеобщие приветствия молодой бунтовщик вернулся к политической борьбе, возобновляя нападки на режим. Батиста столкнулся с полным гнева протестом против его правления. Он ответил на это ужесточением репрессий. Возможности для агитации уменьшались с каждым днем, и Кастро все больше опасался нового ареста или даже быть убитым, удел, постигший многих оппонентов диктатора. Брат Кастро, Рауль, искал убежища в Мексике, и сам Кастро, попрощавшись с маленьким сыном Фиделито, покинул Кубу и отправился в Мексику уже на шестую неделю после освобождения, чтобы там подготовить новую попытку свержения диктатора.

Новая стратегия представляла собой расширенный вариант оригинального плана штурма Монкада. Кастро должен высадиться с небольшой группой людей на западном побережье Ориенте, где их встретят около сотни бойцов, участвующих в Движении 20 июля, а также несколько грузовиков. Объединенными силами они захватят ближайший город Никуэро, а затем двинутся вдоль берега для взятия Мансаииль. Высадка будет совпадать с восстаниями и беспорядками в Сантьяго и Гуантанамо. Все это будет сопровождаться агитацией и диверсиями, что должно привести к всеобщей забастовке, которая свергнет Батисту[49]. В отличие от Монкада, новые планы не опирались на единичные образцовые действия, которые должны были стать причиной самопроизвольного восстания. Еще один урок был извлечен из поражения в 1953 году: за вооруженными отрядами должна была стоять основная организация для обеспечения поставки оружия, новобранцев и идейной поддержки, для агитации рабочих и гражданских групп на решающую всеобщую забастовку. Однако, как и в плане Монкада, повстанцы двинутся на Сьерра-Мадре, чтобы начать партизанское движение, попытка которого потерпела в Монкада неудачу.

На Кубе Кастро оставил голый скелет нового Движения 26 июля. Его последователи на острове принялись за работу по строительству организации на пустом месте. В большинстве исторических произведений о Революции их усилиям уделялось мало внимания; действительно, кампания в Сьерре, начавшаяся в 1957 году, была несправедливо заменена работой боевых подразделений «26 июля» в городах и сельской местности. Основная часть бойцов набиралась из ответвлений Ортодоксос по всему острову, но особенно в Ориенте, где движение приобрело большую популярность. Эти боевые подразделения Ортодоксос оказали значительную поддержку стратегии вооруженного сопротивления Кастро, противопоставленной политике руководства и политической агитации. На конгрессе членов партии в августе 1955 года послание Кастро, требующее «революционного пути», заслужило длительные овации и пение «Революции», на собраниях членов партии в небольших городах последовал такой же отклик[50]. К началу 1956 года Кастро почувствовал себя достаточно уверенным, чтобы публично порвать с руководством Ортодоксос и провозгласить новое движение.

Работа боевых подразделений «26 июля» по агитации и вербовке была разделена по географическим и функциональным секторам. На западной оконечности Ориенте (называемой теперь провинция Грамма), где планировалась высадка сил Кастро, располагались отдельные группы промышленных рабочих, работников сельского хозяйства, крестьян, рыбаков и студентов. Мансаииль, самый крупный город недалеко от проектируемого места высадки, имел давние традиции протестов трудящихся, занятых в производстве сахара и табака, докеров, сапожников. На местных союзных выборах в 1956 году боевые подразделения получили столько сочувствия, что приблизились к осуществлению контроля за отделениями союза, но были вынуждены отойти под военной угрозой[51]. Многие рабочие, втянутые в Движение 26 июля, являлись юными сторонниками Ортодоксос, раздраженными руководством партии. В состав коммунистической организации «Комитес про Дефенса де лас Демандас Обрерас» не входили многие секции рабочих из-за их прежнего сотрудничества с Батистой, в действительности существовал сильный антикоммунистический настрой среди многих кубинских рабочих.

Это частично объясняет старания Кастро наладить отношения с оппозицией против Батисты. Хотя на короткое время он и был связан с коммунистами через двух лазутчиков из верхнего эшелона, посещавших его по отдельности в Мексике в 1956 году, Кастро везде отрицал любые связи с ПСП. Находясь несколько педель в тюрьме в Мехико после своего ареста в результате давления кубинских властей, Кастро опубликовал в еженедельной кубинской газете «Боэмия» статью, опровергающую заявление Батисты, опубликованное в предыдущем выпуске газеты, о том, что Кастро — коммунист. «Конечно, — писал он, — утверждение, что я коммунист, кажется абсурдным для тех, кто знает мою общественную карьеру, которая не имела никаких связей с Коммунистической партией». В едва прикрытом нападении на прежнее сотрудничество ПСП с Батистой, Кастро продолжал: «С другой стороны, какое право имел Батиста говорить о коммунистах, когда он был кандидатом от Коммунистической партии на президентских выборах в 1940 году, когда его избирательные плакаты появились под символом «серпа и молота», когда его фотографировали рядом с Блас Рока и Ласаро Пена (два лидера кубинских коммунистов) и когда половина всех его сегодняшних министров и близких сотрудников являлись руководителями Коммунистической партии»[52].

Отказ Кастро явно предназначался для успокоения его сторонников на Кубе, стоящих в оппозиции коммунистам. Но это также обозначило его отход от ПСП, требовавший не насильственной, единой политики оппозиции по отношению к диктатуре. Хотя Кастро, возможно, был привлечен определенными марксистскими идеями на этой стадии, но у него не было иллюзий на счет кубинской коммунистической партии.

Он также заботился о широком распространении своей сети контактов. Запланированная экспедиция нуждалась в значительных суммах. Кроме притока наличности от Движения на Кубе, было сделано несколько крупных вкладов сочувствующими богатыми людьми, среди них был бывший президент Прио, находившийся в ссылке в Майами. Как и Марти шестьдесят лет назад, Кастро отправился для сбора денег в поездку по кубинским общинам во Флориду и вдоль восточного побережья Соединенных Штатов, произнося воодушевленные речи перед восторженной публикой и собирая крупные суммы денег. В августе Кастро достиг соглашения с «Директорио Революсионарио», студенческой вооруженной подпольной организацией, под предводительством президента Студенческого союза Хосе Антонио Эчевериа, чтобы действовать совместно в вооруженных акциях для подготовки предстоящего события.

К октябрю 1956 года силы для экспедиции были собраны и натренированы. Их инструктор Альберто Байо был знатоком партизанской войны, ветераном испанской военной кампании против партизан Моориша в двадцатых годах. Сила убеждения Кастро была настолько велика, что Байо бросил работу, продал свой бизнес вскоре после встречи с ним и занялся тренировкой будущих освободителей Кубы для осуществления кажущегося безумным проекта. Позже он писал, что Кастро «покорил меня. Я заразился его энтузиазмом… Я пообещал Фиделю освободиться от моей… (работы) и продать свое дело»[53].

Среди тех, кто отправлялся в экспедицию, был молодой аргентинский доктор, Эрнесто Гевара, вскоре прозванный своими товарищами Че Гевара; он отказался от карьеры доктора в Аргентине в 1953 году, чтобы работать на радикальное реформистское правительство в Гватемале. Он помогал окончившейся неудачей попытке сопротивления вторжению армии, натренированной ЦРУ, которая свергла правительство Арбенса в 1954 году. Разгневанный ролью Соединенных Штатов в Латинской Америке и глубоко тронутый ужасной нищетой, которую он увидел во время путешествия по континенту, Гевара убедился в необходимости вооруженной революции. После опыта в Гватемале он направился в Мексику и погрузился в изучение Маркса и Ленина. Будучи человеком с сильной волей и ясным рассудком, он незамедлительно привязался к Кастро и менее чем через двенадцать часов после первой встречи с ним присоединился к экспедиции. В противоположность более узким интересам кубинских революционеров, Гевара внес в руководство экспедиции предвидение более широкой панамериканской борьбы против империализма Соединенных Штатов.

Игнорировав советы и коммунистов, и руководителя Движения 26 июля в Ориенте Фрэнка Пайса, Кастро решил отплыть до конца 1956 года. Коммунисты были вообще против идеи вторжения. Спустя несколько месяцев в письме американскому журналисту Герберту Л. Мэтьюсу президент ПСП писал: «В те дни и во время штурма казарм и экспедиций за границу, проводимых без опоры на общественную поддержку, наша позиция очень четкая: мы против этих методов», что нужно Кубе, продолжал он, так это «демократические выборы»[54]. Коммунисты доказывали, что если экспедиция должна быть, то, по крайней мере, следует дождаться начала сбора сахарного тростинка в январе, когда экспедиция могла бы совпасть с забастовочной активностью. Миллионы рабочих, запятых на производстве сахара, вышли на забастовку на 12 месяцев раньше, после того как их зарплаты были снижены на 23 % как следствие уменьшения квоты на кубинский сахар на мировом рынке и решения США увеличить собственное производство. В некоторых местах забастовки приняли размеры восстания; рабочие захватили подступы к городу и столкнулись с армией.

Молодой руководитель «26 июля» Фрэнк Пайс, со своей стороны, настаивал, что организация в Ориенте, оплот Движения, была не готова к вторжению[55]. Но Кастро не вынес бы задержки. Он публично пообещал, что вернется на Кубу до 1958 года. Кроме того, любая отсрочка могла подвергнуть риску экспедицию, уже готовую к отплытию; мексиканская же полиция была уже насторожена действиями колумбийских оппозиционеров. Решение Кастро идти вперед с экспедицией еще раз наглядно показало его уверенность в незначительности пропаганды и его веру в победу волн над логикой.

На самом деле вторжение оказалось бедствием. Отплыв 25 ноября на яхте, предназначенной для нагрузки вполовину меньшей, экспедиция из 82 человек попала в шторм, имела технические поломки, была вынуждена выбросить за борт запасы, сбилась с пути и высадилась не в том месте и не в тот день. За два дня до того, как яхта приблизилась к мутному широкому устью реки 2 декабря, вооруженный отряд Фрэнка Панса попытался поднять восстание в Сантьяго, но после тридцати часов перестрелки с полицией и армией они были вынуждены отказаться от этого предприятия. Сорок восемь часов спустя, с трудом пробившись через болотистую чащу, ободранные и истощенные они, наконец, вышли на сухую землю. Кастро величественно объявил первому встречному крестьянину: «Я — Фидель Кастро, и мы пришли освобождать Кубу». Четырьмя днями позже другой крестьянин предал их деревенской страже, которая обыскивала местность в поисках членов экспедиции. В последовавшей засаде почти вся экспедиция Кастро была уничтожена. Из 82 человек только 16 (хотя существовала удобная легенда, что их было 12) остались в живых или бежали, чтобы начать войну против современной армии режима Батисты.

Ходят анекдоты об очевидном абсурдном оптимизме Кастро во время этой ужасной истории. После того как все разбежались в результате разгрома за несколько дней, деморализованный Гевара с горстью невооруженных людей достиг главного отряда на вершине Сьерры, Кастро воскликнул, возбужденно шагая взад и вперед но вершине холма и оглядывая долину: «Пошел к черту этот Батиста»[56]. Однако спасла экспедицию не уверенность Кастро, хотя она помогла поднять дух, а крестьяне из Сьерра-Маэстры. Аграрная структура грубой и изолированной Сьерры отличается от других районов кубинской сельской местности. Большинство крестьян были сквоттерами, извлекавшими средства к существованию из крошечных отрезков земли, принадлежащих местным латифундистам. Продолжительная война велась работниками землевладельцев, чтобы предотвратить их вторжение на оставшуюся часть территории. Согласно словам полковника, ответственного за уничтожение экспедиции Кастро: «Из-за этой борьбы происходят постоянные столкновения между скваттерами и работниками по найму и их сторонниками, в результате чего иногда погибает работник или его люди, а иногда убивают скваттера или сжигают его хижину»[57]. Несколько поколений крестьян сражались против попыток армии и сельской охраны выселить их; некоторые считались властями ничем не лучше бандитов. Мобильность этих крестьян и их хорошее знание людей и местности Сьерры дало отряду Кастро возможность выжить и начать расти. Жестокое обращение армии с крестьянами, подозреваемыми в укрытии бунтовщиков, помогло обеспечить первые вербовки новой партизанской силы, хотя многие сперва боялись покидать местность[58]. В дальнейшем такие действия Кастро, как оплата покупаемых у крестьян товаров, казнь наиболее настырных их преследователей и работа его люден на кофейных плантациях весной 1957 года, все это способствовало перерастанию первоначальной симпатии в активную поддержку. Как только союз Кастро был учрежден и проник на новые территории, в пего влились небольшие отряды плохо вооруженных беглецов и бандитов, скрывавшихся в отдаленных районах и устраивавших мелкие случайные сражения с сельской охраной. Партизанская борьба в Сьсрре существовала задолго до приезда Кастро и его бойцов.

Кастро не намеревался вести войну почти полностью на сельской основе, да и крестьяне Сьерра-Маэстры не являлись типичными для кубинских деревень. Тем не менее пока кампания против Батисты постепенно перебазировалась в Сьерру, возник новый миф о крестьянском восстании и силе деревни, что явилось подоплекой будущей правомерности революции и влияния мирового левоцентризма. В свете новой версии об общественности деревни, напоминающей взгляды «народников» и китайских коммунистов и ясно выраженной прежде всего Че Геварой, город представлялся как источник коррупции, в то время как отчасти идеализированное крестьянство заменило городской пролетариат как революционный класс Кубы. Война в Сьерре в любом случае не может описываться только как крестьянская война. Руководители партизан были городскими людьми, хотя они и приняли символический облик данной местности, и многие из их состава были добровольцами, рекрутированными из городов для Движения 26 июля. Городские подпольные группы усиленно взялись за диверсии, агитацию и идеологическую работу в поддержку военных кампаний в горах; согласно некоторым подсчетам, во время борьбы против Батисты было проведено более 30 000 актов диверсии. Однако, как позже писал один из бывших партизан, покинувший Кубу после того, как она стала равняться на Москву: «Команданте и двенадцать его последователей и были самой революцией, не городской, а тайной войной, Движением 26 июля, забастовками, бойкотами людей во время выборов Батисты. Революцию сделали герои, но не люди»[59].

Двухлетняя кампания, которая, наконец, привела к поражению режима Батисты, означала постепенное перемещение от первоначального плана, сочетавшего диверсии, партизанскую деятельность и агитацию в городах, к стратегии полномасштабного сражения с регулярной армией. Способность бунтовщиков отражать нападения военных соединений не только подрывала моральное состояние солдат, но и усиливала веру в то, что армию можно поразить военными средствами. Как только партизанские силы укрепили свое влияние в горах, центр оппозиции Батисте все в большей степени становился свободной зоной в Сьерре. На изменение центра повлияли две вещи: относительный спад акций против Батисты в городе и умелая радио- и пресс-кампания, проведенная Кастро из его расположения в горах.

Кроме Движения 26 июля, другие силы пытались свергнуть режим. В марте 1957 года студенческая подпольная организация «Директорио Революсионарио» совершила попытку устранения Батисты путем нападения на Национальный дворец. Они были отброшены и многие впоследствии погибли, включая известного студенческого лидера Хосе Антонио Эчевериа. В мае партизанская экспедиция, финансируемая экс-президентом Прио, высадилась на северном побережье Ориенте, но была предана крестьянами и уничтожена. В сентябре некоторые офицеры и моряки с военно-морской базы в Сьенфуэгосе устроили мятеж, который должен был явиться частью общеостровного переворота, направленного против Батисты, под началом вооруженных сил. Отдельные мятежи были с легкостью разбиты силами, верными режиму. Эти безуспешные акции послужили росту статуса Кастро как главного противника диктатора.

Убеждение было усилено проводимой со Сьерры пропагандистской кампанией. Еще со студенческих времен Кастро узнал о достоинстве использования средств массовой информации для привлечения внимания к своим идеям. Он был также осведомлен о возможностях агитации, предлагаемых радиовещанием, от своего давнего учителя Эдди Чибаса. Меньше чем через десять недель после высадки на Гранма он устроил рекламный трюк, прославивший его больше, чем любое военное сражение. Под его руководством организаторы Движения 26 июля привезли в Сьерру журналиста «Нью-Йорк Таймс» Герберта Л. Мэтьюса, готового взять интервью у Кастро, который был объявлен убитым. Имея только девятнадцать человек, осторожной постановкой управления и талантливым влиянием на некоторых своих последователей Кастро удалось произвести впечатление, что он контролирует широкую область в горах и имеет под руководством значительное число людей. Статья Мэтьюса, опубликованная в «Нью-Йорк Таймс» и позже перепечатанная прессой на Кубе, где недавно была усилена цензура, произвела сенсацию, не в меньшей мере потому, что в ней сила Кастро признавалась непобедимой.

Другим важным изменением в радиовещании являлось установление новой радиостанции весной 1958 года, когда повстанцы уже контролировали широкую область в Сьерре. Радио «Ребелде» оповещало о новых масштабах партизанской войны. Кастро использовал ее радиоволны с большим эффектом для передачи своей программы реформ, а регулярные сводки новостей, характерные для радиопередач, давали аккуратные добросовестные репортажи о военных сражениях, полностью противоположные триумфальным фантазиям средств массовой информации, выступавших на стороне Батисты. К концу кампании радио «Ребелде» по популярности соперничало только с музыкальными радиостанциями[60].

Через год после высадки силы Кастро руководили Сьерроа-Маэстрой. Расположенная внизу армия попыталась устроить осаду, но поток связных, оружия, рекрутов в месторасположение партизан и обратно в город проскальзывал через армейские патрули без особого усилия. Кастро объединился с самым известным организатором Движения в Ориенте Селией Санчес, которая стала его товарищем и личным помощником с тех пор и до самой ее смерти в 1980 году. В Сьерре бунтовщики устроили элементарные больницы, мастерские для производства легкого оружия, амуниции и снаряжения из колеи, а также организовали издательство в дополнение к радиостанции. На этой стадии армия, уязвленная мелкими поражениями, решила не делать военные вылазки на территорию повстанцев, чтобы продержать нелегкое затишье.

Однако возникли разногласия между Кастро и руководством Движения 26 июля на остальной части острова, так называемыми «льяно», которые в большинстве образовали Национальный директорат. Новая стратегия Кастро заключалась в расширении партизанской войны на другие части острова, из деревень осаждая города, а всеобщая забастовка станет финальным ударом, который и сбросит Батисту. Хотя городские диверсии и гражданская агитация до сих пор играли важную роль, главной функцией «льяно», с точки зрения Кастро, должна была стать служба партизанам[61]. Руководители Движения вне Сьерры, наоборот, до сих пор цеплялись за стратегию городского восстания и всеобщей забастовки как главного способа свержения Батисты. Кастро неоднократно жаловался на то, что их сдерживала нехватка оружия, в то время как организаторы «льяно», как считал Гевара, проявили признаки «несомненного противостояния «каудильо», опасаясь существовать вместе с Фиделем и военными фракциями, представленными нами, людьми в Сьерре»[62]. Хотя блестящий организатор Движения 26 июля в Ориенте Фрэнк Пайс и показал полную веру в Кастро, он все же тайно подготовил реорганизацию движения, централизовав командование в руках нескольких руководителей и установив новые гражданские фронты без консультаций с Кастро[63]. Идее о том, что рабочие самопроизвольно выйдут на забастовку против режима, был дай толчок убийством полицией Фрэнка Пайса в августе 1957 года. Забастовки протеста протянулись от его родного города Сантьяго до провинции Камагуэй и Лас-Вильяс, принуждая правительство приостановить конституционных прав. Это являлось свидетельством тесных связей, соединявших Движение в Ориенте со многими секциями рабочих в восточной части острова. Но рабочие западной Кубы, особенно в провинции Гаваны, где была сконцентрирована большая часть рабочей силы, не присоединились к акции. Это неудивительно, так как Пайс был там почти не известен, но событие позволило выявить более радикальные традиции рабочего движения на востоке Кубы. Как бы то ни было, испытание в виде забастовок в августе 1957 года и оптимистические доклады о настроении среди рабочих воодушевили Кастро на призыв к повсеместной всеобщей забастовке весной 1958 года. В речи на радио «Ребелде» после августовской забастовки Кастро сказал: «Стихийное восстание, последовавшее за убийством нашего товарища Фрэнка Пайса не побороло тиранию, но оно указало путь к организованной забастовке»[64].

Большинство отчетов о забастовке 9 апреля считают ее полным провалом. Ома потерпела неудачу в свержении Батисты и действительно поддержала на короткое время уверенность диктатора, что события снова развиваются в его пользу. Как сказал американский посол: «Очевидно, Батиста ощутил свое могущественное влияние»[65]. Однако это мобилизовало тысячи кубинских рабочих. В провинции Лас-Вильяс остановилось большинство промышленных и обслуживающих предприятий, город Сагуа Ла Гранде, на севере провинции, был захвачен рабочими, которые на короткое время продержались против армии и воздушных сил. Провинция Камагуэй была приведена в смятение забастовочными акциями за два дня, в то время как города Ориенте были парализованы восстаниями и уличными стычками. Однако на западе только несколько тысяч рабочих подняли мятежи. Там проводились просто отдельные диверсионные акты[66]. Фактически это являлось повторением забастовки образца августа 1957 года. Но урок, извлеченный на этот раз, был совершенно другим.

Через 24 дня на решающем собрании руководителей Движения в Сьерре лидеры «льяно» подверглись нападкам за недостаточную организацию забастовки, за стихийность и невключение рабочих в подготовку и на самом деле, за те же самые действия, которые лежали в основе стратегии Кастро в Монкада. Забастовка тайно подготавливалась небольшой сетью сторонников Движения среди рабочих — «Национальным Рабочим Фронтом» (НРФ), полагаясь на призыв к рабочим по радио, доходящий до самых низших слоев. Рабочие организаторы Движения также отказались вовлекать в подготовку коммунистов, организаторы Движения 26 июля разделяли устоявшееся недоверие к ним[67]. Но более важным объяснением провала забастовки, отойдя от различий между востоком и западом, является то, то она произошла не в тот момент, когда бы протест рабочих был единым, а режим Батисты стоял бы на краю развала. Тем не менее заключение, сделанное собранием, состояло в том, что они потерпели неудачу из-за недостатков руководства «льяно» и что хотя перспектива всеобщей забастовки должна быть сохранена, но главное значение с того дня будет уделяться военной кампании[68].

Акция 9 апреля явилась водоразделом в борьбе против Батисты. Она усилила влияние Кастро в руководстве Движения 26 июля и дискредитировала организаторов «льяно». Национальный директорат был перемещен в Сьерру, и Кастро стал верховным командующим Движения. Его вера в рабочие и гражданские фронты в городах сильно поколебалась. В резком письме к Селии Санчес он писал: «Никто больше не сможет заставить меня поверить в организацию снова… Я считаюсь руководителем Движения и в глазах истории я должен взять ответственность за глупость других, и я — дерьмо, которое ничего не может решить. Прощая главарей оппозиции, каждый старается все больше делать то, что ему кажется делом. Я не такой дурак, чтобы не осознавать этого и чтобы гоняться за мечтами и призраками. Я не избавлюсь от своего критического настроения и интуиции и особенно сейчас, когда на мне лежит больше ответственности, чем когда-либо в жизни.

Я не верю ни в то, что в Движении развивается раскол, пи в то, что это может помочь Революции, но в будущем мы сами будем решать собственные проблемы»[69].

Событие также обозначило начало улучшения дружеских отношений между Кастро и ПСП; без падежной базы среди рабочих Кастро необходимо было иметь союзников хотя бы в одной партии, имеющей надежный источник поддержки. ПСП, осознающая рост положения Кастро, была тоже заинтересована в установлении более тесных контактов, и к сентябрю 1958 года члены высшего состава уже постоянно находились в Сьерре. Провал всеобщей забастовки 9 апреля окончательно укрепил моральное превосходство сельских партизан над городскими. Кампании в центральных городах Кубы: были ли это диверсии, демонстрации, пропаганда или забастовки — оказались пагубными для режима Батисты. Город может иметь свою долю мучеников в мифе о Революции, но именно война в горах заполнила национальный эпос современной Кубы.

Действительно, кампания в Сьерре явилась образцом, придавшим очертания будущей Революции. Кастро и его ближайшие последователи видели в армии повстанцев не только источник силы для нового государства, но и инструмент социальных перемен. Как только так называемые свободные зоны в горах были расширены, командование начало проводить экспроприацию и принимать законы, которые будут основой аграрной реформы после грядущей Революции. Официальная нравственность будущего общества, превознесение самопожертвования, солидарность, военная дисциплина и верность — все эти качества были внушены солдатам армии повстанцев. Кампания в Сьерре создала тесно связанные группы, которые составят сердцевину руководства Революции. Спустя тридцать лет самыми близкими друзьями Кастро были ветераны экспедиции на Грапма, тогда как только один организатор «льяно» занимал сколько-нибудь важное положение при режиме.

Вероятно, именно тогда обрисовался будущий курс Революции, где-то между объединением партизан к концу 1957 года и летом 1958-го, и после событий 9 апреля. В официальных отчетах Кастро указывает, что он все это проработал со времен Монкада. Те, кто порвал с Революцией после ее победы, наоборот, утверждали, что он изменил ход событий и предал ее идеалы. Ясно, что у него была программа, которую невозможно было выполнить по структуре традиционной на Кубе партийной системы. Идея о предательстве опирается на несостоявшиеся иллюзии. Куба не могла подвергаться таким радикальным переменам без изменения ее внутренней политической системы и даже перестановки ее международных связей. В то же время трудно поверить, что еще до объединения армии бунтовщиков Кастро имел четкую картину направлений, которые примет будущая революция. У него была радикальная программа реформ, а не окончательно определенная политическая модель. Можно было подумать, что в течение всех пятидесятых годов он чувствовал свой путь и политически и стратегически. В Сьерре путь и цель стали более четкими. В виде армии бунтовщиков оп построил конкретную могущественную основу для выполнения представляемых им структурных перемен на Кубе. После забастовки 9 апреля он начал обращаться к коммунистической партии, как к источнику организованной поддержки.

Кроме того, его политические идеи более четко сформировались под влиянием двух его ближайших советчиков, его брата Рауля Кастро и Чс Гевары. Оба не принимали коммунистов, первый из-за того, что, как и Кастро, он считал, что все предлагаемое коммунистами — чистый авантюризм, а второй был более увлечен панамериканским, антиамериканским национализмом, чем поддержкой Москвы. Но оба были более осведомлены о марксистских идеях в любых направлениях, чем Кастро. Более того, Гевара перенес горький опыт уничтожения ЦРУ правительства, старавшегося провести программу реформ, похожих на те, которые планировал Кастро. В Сьерре они являлись единственными бунтовщиками с каким-либо политическим опытом и у обоих была возможность обстоятельно обсуждать будущий ход революции вместе с Кастро. Под их влиянием идея кубинской версии «социализма в одной стране» могла начать формироваться в мозгу Кастро в качестве модели будущего развития Кубы, независимой от Соединенных Штатов. Нет сомнений в честности Гевары, когда он в декабре 1957 года писал последователю Фрэнка Пайса в Движении 26 июля: «По своим идеологическим убеждениям я принадлежу к тем, кто верит, что разрешение общемировой проблемы лежит за так называемым «железным занавесом», и это Движение является одним из многих, воодушевленных желанием буржуазии освободиться от экономических цепей империализма. Я всегда думал о Фиделе, как о подлинном руководителе левой буржуазии, хотя его имидж улучшился благодаря личным качествам экстраординарного блеска, поставившего его над классом»[70].

Какова бы ни была его политическая позиция в то время, Кастро осторожно избегал вызвать подозрений среди оппозиции Батисте и Соединенным Штатам в том, что он хочет выйти за рамки структуры восстановления демократической системы на Кубе. Пока еще Батиста оставался у власти, ему требовалась поддержка оппозиции. Но он сразу разоблачал любые требования соперников, предъявляемые руководству движения против Батисты. Осенью 1957 года представители Движения в Майами подписали соглашение с новым объединенным фронтом оппозиции «Хунта де Либерасьон Кубана», посредством чего силы Кастро будут объединены в регулярные вооруженные силы, которые однажды уже свергли Батисту. Узнав об этом недозволенном поступке, который мог бы лишить его мощной вооруженной базы, Кастро порвал с «Хунтой». Его армия повстанцев начала одерживать победы над армией Батисты, в то время как оппозиционные организации провалили попытки штурма президентского дворца и поднятия мятежа вооруженных сил. Однако после безуспешной апрельской забастовки и полномасштабного наступления армии в мае Кастро был вынужден удерживать свою позицию. В июле он выпустил манифест, известный как «Каракас Пакт», подписанный вместе со всеми силами оппозиции, за исключением Коммунистической партии. В нем не упоминались радикальные реформы. Вместо этого документ был направлен на восстановление конституционных и демократических прав и содержал неясно сформулированное обещание экономического и социального прогресса, которое само по себе исходило от Аутентикос.

Не было совпадением и то, что Кастро искал союза с умеренными и консервативными оппонентами Батисты в тот момент, когда армия приступила к массовому нападению на места расположения партизан. С тех пор, как повстанцы утвердили свою власть в Сьерра-Маэстре, армия совершила несколько безуспешных попыток вытеснить их оттуда. К марту 1958 года Кастро почувствовал себя достаточно уверенным для установления новых фронтов в Ориенте. Например, Рауль с колонной отправился на Сьерра-Кристалль в восточной части провинции, где повстанцы начали проводить широкомасштабную программу социальных реформ в недавно освобожденной зоне. Провал забастовки в апреле 1958 года, тем не менее, поддержал в Батисте уверенность в том, что он сможет разбить армию бунтовщиков. Двенадцатитысячный взвод, поддерживаемый воздушными силами, был послан в обе Сьерры для уничтожения сил повстанцев.

Провал наступления был результатом не столько превосходства партизан в военной силе, сколько моральной слабости регулярной армии. Среди многих солдат и офицеров было мало желающих бороться, так как они стали непопулярными у широких слоев населения за их сотрудничество с диктатурой. Несколько частей перешло на сторону бунтовщиков, а многие дезертировали[71]. В противоположность им среди партизан царила строгая дисциплина.

Влиятельный умеренный сторонник Движения позже вспоминал, что во время посещения укрытия бунтовщиков он видел «сцепу, как в кино, наблюдая, как они приходят, занимают все вокруг позиции, и все в полном молчании. Всё здесь обсуждалось шепотом. Я провел год, разговаривая шепотом: такова была их дисциплина, разница между армией бунтовщиков и армией Батисты. Армия Батисты прибывала всегда с криками, и при этом удивлялась, почему всем известно, что они на месте»[72].

К сентябрю Кастро был готов двинуть главные силы партизан из Сьерра-Маэстры в сторону Сантьяго, столицы Ориенте. Вскоре после этого он послал Гевару и Камило Сьенфуэгоса, молодого рабочего из Гаваны и ветерана экспедиции, в военный поход в центр острова во главе двух отдельных колонн. Для этих операций и для финального наступления Кастро нужны были деньги и политическая поддержка. Его новая тактика разрабатывалась для привлечения поддержки широких слоев населения, а не сочувствующих Движению 26 июля. И действительно, деньги начали прибывать, по теперь не только от гражданских и трудовых фронтов Движения, по также и от владельцев сахарных заводов, сахарных плантаторов, фермеров-скотоводов, банкиров, промышленников, особенно в Ориенте[73]. К увеличению количества бизнесменов, поддерживающих повстанцев, привела не только растущая непопулярность Батисты, но и призыв Кастро к национальному возрождению. Ограниченные американской квотой на сахар и все в большей степени находящиеся под давлением североамериканских производителей сахарной свеклы, кубинские сахарные короли отзывались на призывы к реформам кубинской экономической политики и политической системы в целом. Интервью Кастро, данные американским журналам между февралем и апрелем 1958 года, были направлены на уверения элиты бизнеса, что им ничто не грозит со стороны Революции, кроме выигрыша. В феврале, беседуя с журналистом из журнала «Лук», которого четверо суток вели по горным тропам к штаб-квартире партизан, Кастро заявил: «Я знаю, что звуки Революции — как горькое лекарство для многих бизнесменов. Но после первого шока они увидят ее благо — нет больше обкрадывающих налоговых поборов, обворовывающих армию полководцев, и чиновников-взяточников, обирающих до нитки. Наша Революция как нравственна, так и политична»[74].

Отбросив армию, силы повстанцев начали свое собственное общее наступление. Колонна Кастро с запада и его брата с востока продвинулись в центр Ориенте, захватывая город за городом, пока они не окружили Сантьяго. Объединения Гевары и Сьенфуэгоса отрезали половину острова, чтобы предотвратить приток подкрепления с запада, а затем двинулись в Гавану. Батиста вместе с быстро распадающейся армией подготавливался покинуть Кубу. Тем временем группа офицеров из старшего состава задумала сбросить его с помощью смешанной гражданской и военной хунты, которую, как они считали, признает правительство Соединенных Штатов. В канун Нового года Батиста бежал в Доминиканскую Республику. Свергнувшая его хунта недолго наслаждалась властью. Из штаб-квартиры, находящейся за пределами Сантьяго, Кастро издал призыв к всеобщей забастовке, чтобы сбросить военную группировку. Призыв получил широкую поддержку среди рабочих. К вечеру 1 января хунта была уничтожена. На следующий день Кастро с триумфом вошел в Сантьяго, а вскоре после этого, чтобы увеличить масштаб празднества, Гевара и Сьенфуэгос взяли под контроль Гавану.

Режим Батисты пал, помимо всего, из-за его жестокости. Тысячи его противников были подвергнуты пыткам или убиты, или то и другое. Но он также пал, как, в принципе, пришел к власти в 1934 и 1952 гг., потому что не представлял никакого социального класса. Даже среди военных, как показало морское восстание Сьенфуэгоса, был острый раскол. Самые ближайшие советники Батисты вышли из рядов тех, кто участвовал в Революции 1933 года. Их сила и привилегии возмущали более всего профессиональную офицерскую элиту, возникшую из среднего класса Кубы, среди которой было много заговорщиков. Молчаливое соглашение между слоями населения, поддерживающего режим Батисты, провалилось в самом начале, так как он оказался неспособным решить любую проблему, интересующую их. Коррупция была до сих пор распространена, бедность оставалась бедностью. Поддержка Батисты организованным рабочим классом иссякла.

В 1958 году безработица увеличилась с 8,9 % в январе до 18 % в декабре. Только верхний слой объединенной бюрократии отождествлялся с режимом, так как им больше некуда было податься. Батиста потерял общественную опору, но он не стремился расположить к себе и местную элиту, контролирующую большинство кубинских богатств. Его переворот в 1952 году не покончил с насилием, на что надеялись многие кубинцы, а, наоборот, еще и увеличил его. К неустойчивости кубинской политической системы добавилось растущее у среднего класса чувство материальной ненадежности. Хотя он довольствовался тем, что у него самый высокий уровень жизни в Латинской Америке, его прибыль в пятидесятые годы уменьшилась из-за роста инфляции и постоянного падения цен на сахар на мировом рынке. Доход на Кубе упал на 18 % в течение двух последующих за переворотом лет и к 1958 году снизился до уровня 1947 года. Тем не менее между 1956 и 1957 годами цены на основные продукты питания выросли вплоть до 40 %[75].

Новый экономический спад в 1958 году вызвал всеобщее недовольство, в то время как сжимание экономической конкуренции и контроль Соединенных Штатов помогли слоям среднего класса и буржуазии благосклонно отнестись к самоуверенной националистической политике, обещанной Кастро. Как и армия бунтовщиков, волна беспорядков продвигалась с востока острова, где повстанческие традиции были сильнее, до тех пор, пока не поглотила и запад.

Режим Батисты пал также из-за своей незаконности. Он захватил власть накануне всеобщих выборов, выдвинувших других кандидатов, и сохранял свое правление путем репрессий: президентские выборы в 1954 и 1958 году являлись жульническим применением демократии. По его диктатура не была полной, так как он был озабочен поисками уклончивого соглашения типа того, каким он был удовлетворен в сороковых годах. Обуздывая свободу прессы, он все же позволял ей критиковать режим, когда находился в полной безопасности. Кастро сделал не меньше двадцати пяти разоблачений Батисты, опубликованных в прессе. В действительности диктатор недооценил своего самого решительного противника, освободив его после того, как Кастро отсидел около двух лет из пятнадцатилетнего приговора, и приуменьшал угрозу, созданную силами бунтовщиков, пока не было слишком поздно. Его армия без какой-либо эффективной встречной помощи от Соединенных Штатов провела кампанию, выделяющуюся своей жестокостью и неумелостью, когда Соединенные Штаты запоздало объявили об эмбарго на оружие, это было больше психологическим, чем реальным ударом. Из всех традиционных политических сил на Кубе военные были единственными, кто имел какую-то национальную власть. Элита, владевшая богатствами острова, оказалась неспособной объединиться вокруг национального проекта. Консервативные партии были слишком расчленены, чтобы стать главным представителем избирателей, тогда как Аутентикос была дискредитирована, последовательно отступая от обещаний покончить с коррупцией. Единственной партией, имевшей существенную поддержку избирателей, была Ортодоксос, но у них отсутствовала ясно определенная идеология, как, в принципе, и организованность, и, кроме того, их известный руководитель умер. Провал политической системы был обусловлен, в большей степени, противоречиями, вызванными неровным и зависимым развитием Кубы. Имея высокоразвитое общество, Куба ис могла провести требуемых структурных реформ, пока она находилась в ловушке одной сахарной культуры, Любая попытка выполнения этого грозила недовольством со стороны США, военное или просто дипломатическое вмешательство которых определяло в прошлом курс кубинской политики.

Таким образом, Кастро вступил в вакуум власти, образованный не только им. Он умело ухватился за возможности, предложенные соединением исторических условий, необычных для Кубы. Более того, своим успехом Кастро обязан в равной мере как талантливому использованию средств массовой информации, так и партизанской кампании. С помощью радио и газет он вызвал огромное восхищение его мужеством и патриотизмом. На самом деле повстанческие лидеры Движения были движимы высокими идеалами и самоотверженным чувством исторической миссии, завладевшей воображением многих кубинцев, давно не видевших героев среди политиков того времени[76]. К 1959 году Кастро стал вместилищем многих отчаянных надежд на возрождение Кубы. В течение неспешного триумфального шествия из Сантьяго в Гавану его встречали как последнего из длинного списка кубинских героев — последнего, так как в отличие от других, он выжил и победил.

Глава 4

КОНФЛИКТ С США

«Когда я увидел ракеты, стрелявшие в дом Марио, я поклялся, что американцы дорого заплатят за то, что они делали. Когда эта война закончится, я начну собственную войну, более длительную и жестокую; войну, на которой я буду сражаться с ними. Я считаю, что это станет моим настоящим предназначением».

Так писал Фидель Кастро в письме Селии Санчес 5 июня 1958 года, после того, как американские ракеты разрушили дом крестьянина, поддерживающего движение Кастро[77].

Когда в январе 1959 года Кастро пришел к власти, его целью стало не что иное, как преобразование Кубы в развитую и независимую нацию. Он намеревался совершить этот экстраординарный поступок, мобилизовав внутренние ресурсы острова, с помощью других государств или без нее, или даже против их желаний. Главным средством в возрождении общества будет дисциплинированная и самоотверженная элита, очищенная проведенными сражениями. Наиболее влиятельными руководителями Революции были специалисты из среднего класса или интеллигенты, привыкшие работать с аппаратом государства. Их собственное положение в обществе, вместе с особой природой Революции 1959 года, поддержала уверенность, что социальное и экономическое переустройство Кубы будет выполнено руководящей верхушкой нового централизованного государства. Вместе со многими постколониальными режимами «третьего мира» в пятидесятые годы кубинцы разделяли убеждение, что центральное планирование было необходимо для развития и, более того, гарантировало то, что прибыли от экономического роста будут справедливо распределены. Радикальные перемены, происходящие на Кубе, шли сверху, даже если у них была поддержка подавляющей массы людей.

Новый режим вышел не из социальной, а из политической революции, и его могущество происходило из военной победы армии бунтовщиков, действовавшей в интересах общества.

Кастро и его ближайшие последователи сталкивались со значительными препятствиями. Чтобы выполнить планы по очищающему преобразованию острова, необходимо было разрушить старый порядок; они должны были убедить или нейтрализовать своих влиятельных либеральных союзников, и им надо было сопоставлять внутренние и внешние экономические интересы, контролировавшие богатство Кубы. Помимо всего, они должны были столкнуться с неизбежным гневом Соединенных Штатов, где все еще оставалась администрация, помогавшая разрушить реформистский режим Арбенса в Гватемале менее чем шесть лет назад. Несмотря на чувство полной уверенности в себе, сначала Кастро действовал осторожно. Среди революционеров только немногие имели какой-то политический опыт. Армия повстанцев, хоть и дисциплинированная, но полуграмотная, вряд ли могла стать источником административного мастерства. Энтузиазм толпы нуждался в организации, чтобы защитить Революцию.

Во время кампании в Сьерре Кастро опасался создавать возможное расширенное соглашение с оппозицией Батисте. Пока он ясно не выразил, что стремится к преобразованию общества, и призвал к возвращению к традиционному демократическому порядку на Кубе, основанному на парламентских выборах и уважении личной инициативы. В своем расположении в горах Кастро назвал президентом временного правительства, появившегося после Батисты, одного уважаемого судью, сочувствующего Движению 26 июля, Мануэля Урутиа Лео. Ко времени свержения Батисты Урутиа собрал министерство, сформированное из умеренных членов Движения, а сам Кастро был утвержден в роли главнокомандующего новых вооруженных сил. Такое правительство было приемлемо для большинства слоев общественности на Кубе и в Соединенных Штатах.

Однако вскоре это стало не больше чем символом администрации. Решением, характерным для него, Кастро составил неофициальный комитет из своих ближайших советников, включая брата Рауля и Че Гевару, и именно министерство революционного планирования и координации в действительности утверждало ход Революции в ее первые дни[78]. В то же время, продолжая довоенные связи, Кастро начал сдержанные переговоры с Коммунистической партией, которая официально до сих пор воспринимала его Движение как мелкобуржуазное образование. Посредством этого он надеялся соединить коммунистов с радикальным крылом Движения, используя опыт и организационную основу ПСП для помощи в создании нового учреждения революции на собственных условиях. В мае был открыт Национальный институт аграрных реформ (НИАР) с Кастро в качестве президента, чтобы управлять «исполнением аграрной реформы», ставшим в первые дни революции частью законодательства. В течение последующих месяцев ПИАР стал неофициальным спутником правительства, управляемым ближайшими советниками Кастро.

Темп реформ Кастро частично определялся тем, насколько он был уверен, что появившееся в результате напряжение можно держать под контролем. В первые дни у власти в Гаване он показал способность мобилизовать непреодолимые силы огромных масс, поддерживающих его. Когда их соперники городская партизанская организация «Директорио Революсиопарио» (ДР) проявила нежелание сдать оружие армии бунтовщиков, Кастро настроил против них толпу и они капитулировали. Его реформистским планам помогло также отсутствие объединений экономических элит на Кубе. Например, «акт об аграрной реформе» предусматривал умеренную экспроприацию крупных собственников земли, исключая важнейшие сахарные и рисовые плантации, и это положение приветствовалось финансовым и промышленным капиталом, а также широкими слоями среднего класса.

Националистическая экономическая политика, предложенная новым правительством, увеличила надежды частных предпринимателей Кубы, что посредством этого им достанется доля в бизнесе большая, чем была прежде[79]. Таким образом, разъединенная внутренняя оппозиция постепенной национализации экономики была представлена слабыми откликами.

К середине февраля Кастро ощутил достаточно уверенности для принятия должности премьер-министра с новой, широко распространяющейся властью. Министерство, в большей мере, становилось резиновым штампом для решений, принимаемых Кастро и его советниками. Летом 1959 года он выступил против умеренности министерства, частично раздраженный публичным заявлением Урутиа против проникновения коммунистов в администрацию. Вновь созвав толпу, Кастро принудил Урутиа уйти в отставку, назначив на его место президента своего близкого сторонника Освальдо Дортикоса. Установление напряжения внутри Движения 26 июля из-за роста влияния коммунистов достигло пика и перешло в октябре в мятеж главнокомандующего бунтовщиков и правителя провинции Камагуэй, Убера Матоса. И снова Кастро смог использовать кризис для укрепления своей власти, объявив о создании вооруженного народного ополчения. Он также вмешался в деятельность ноябрьского конгресса Кубинской Рабочей Федерации, чтобы настоять на объединении делегатов ПСП и антикоммунистических представителей его Движения[80]. К концу года медовый месяц либералов и левого крыла Движения закончился.

Еще одним источником напряжения стала растущая оппозиция церковной иерархии радикальной направленности нового режима. В движении против Батисты было много католиков, и церковь вначале приветствовала Революцию. Однако традиционно церковь представляла консервативные силы в кубинском обществе, поддержав Испанию во время войн за независимость и позже, став на сторону франкизма во время испанской гражданской войны. Когда новое правительство учредило светское образование и понизило поучающую роль церкви в национальных делах, католическая иерархия объединилась с оппозицией Кастро, мобилизуя огромное движение протеста.

Однако именно растущая злобная реакция администрации США на кубинские реформы ускорила радикальные перемены в правительстве. Кастро был с самого начала заинтересован в сохранении отношений с Вашингтоном, не компрометируя своей программы внутренних реформ. Пытаясь улучшить связи, первые месяцы Революции он посвятил улучшению своего английского языка, на котором он говорил несовершенно, с сильным испанским акцептом. Нет причин сомневаться в оценке кубинско-американских отношений в 1960–1961 годах, данной Кастро много лет спустя в личной беседе с американским дипломатом: «Я пришел к власти с предвзятым мнением о Соединенных Штатах и их связях с Кубой. Размышляя о прошлом, я вижу многие моменты, в которые я бы хотел поступить иначе. В любом случае, мы бы никогда не стали близкими друзьями. США слишком долго решали все за нас. Тогда это было унаследованное столкновение интересов. До сих пор некоторые противники считают полезным сохранять мосты с тем временем. Возможно, я опрометчиво сжег некоторые мосты; были моменты, когда я, возможно, был резче, агрессивней, чем требовала ситуация. Тогда мы все были моложе и совершали ошибки молодости»[81].

Это мягкое воспоминание о политике США по отношению к Кубе принадлежит гораздо более позднему периоду, когда Кастро увлекся идеей о возобновлении отношений с Вашингтоном, но оно указывает на два важных аспекта американо-кубинского конфликта. Во-первых, революционные лидеры знали, что согласие с Соединенными Штатами было маловероятно, и, следовательно, к разрыву привела не реакция американского правительства на кубинские реформы. Во-вторых, в делах Кастро с США присутствовал элемент горячей национальной гордости, способствовавший увеличению разногласий. Тем не менее, несмотря на всю свою горячность, Кастро смог использовать конфликт с Соединенными Штатами для усиления своего могущества и ускорения темпов Революции.

Первые официальные заявления Кастро об отношениях с Соединенными Штатами подтверждали экономическую программу Движения 26 июля, составленную умеренным руководством Кубы. Он неоднократно утверждал, что в первые три месяца Революция будет иметь смешанную экономику, в которой частные американские инвестиции и помощь правительства США продолжат играть важную роль. Однако сейчас стало ясно, что он уже размышлял о вмешательстве в предприятия общественного пользования, горнодобывающую и сахарную промышленность, в каждой из которых присутствовали интересы США. Также известно, что уже в марте, когда умеренное правительство Урутиа все еще было у власти, Национальный Совет Безопасности США рассматривал предложение о свержении нового кубинского режима[82]. Следовательно, обе стороны были уже подготовлены для конфликта.

Хотя некоторые формы разногласий между Кубой и США были неизбежны, с самого начала конфликт разгорелся из-за взаимной подозрительности и непонимания. Первоначальная симпатия к Революции среди широких кругов американцев постепенно уступила место тревоге при виде судов и казней приближенного к Батисте персонала, подвергнутого пыткам и казненного, начавшимся вскоре после победы. Судебные разбирательства, в которых Кастро иногда участвовал в роли главного обвинителя, были скорее формальными версиями революционной справедливости, измеряемой жертвами крестьянских семей во время партизанской кампании. Американские стандарты правосудия вряд ли могли бы применяться в стране, которая многие годы страдала от жестокой диктатуры. Подобно этому, явилась приостановка Кастро выборов на время его визита в Соединенные Штаты в апреле; лишь некоторые из американцев могли охватить масштабы, в каких парламентарная демократия на Кубе была дискредитирована коррупцией политиков прошлого с молчаливого согласия правительства США. Закон о земельной реформе в мае, военное и торговое соглашение, заключенное между Кубой и Советским Союзом в феврале следующего года, только усилили опасения администрации США, что Куба становится коммунистическим островом.

Следует также вспомнить, что из-за своей стратегической позиции и исторических связей с Соединенными Штатами Куба считалась многими поколениями американских политиков частью обороны южного фланга США и ценным ключом к контролю за карибскими флотильными проходами в Панамский канал и из него. К традиционной чувствительности касательно безопасности своих тылов добавилась навязчивая идея времен «холодной войны», об угрозе подчинения коммунистам национально-освободительных движений на Кубе и в других частях «третьего мира».

Когда французское торговое судно, перевозившее оружие, взорвалось, стоя на якоре в Гаване в марте 1960 года, что привело к жертвам, среди кубинцев возникли подозрения, что США помогают контрреволюционерам захватить власть. На последующих за инцидентом массовых собраниях Кастро предупредил об опасности вторжения врагов кубинской Революции, впервые провозгласив известный лозунг «Патриа о Муэрте, Венсеремос!». На самом деле меньше чем через две недели администрация США под руководством Эйзенхауэра секретно дала указание ЦРУ сформировать полувоенные войска для акции против кубинского правительства[83]. Устный спор между двумя странами перерос в ряд мер и противодействий. Когда кубинское правительство национализировало у иностранных собственников заводы по очистке бензина в конце июня после их отказа обрабатывать сырую нефть, купленную у Советского Союза, правительство США отменило кубинскую квоту на сахар. Кубинцы ответили захватом крупнейших американских компаний, действующих на острове. Со стороны США последовал запрет на торговлю с Кубой. И, наконец, в октябре Куба национализировала не только все оставшиеся предприятия, но также крупные фирмы кубинских собственников.

Динамика развития американо-кубинского конфликта заставила революционное правительство ускорить процесс политической и экономической централизации. Кастро правильно рассуждал о том, что неясно вырисовывающаяся конфронтация с Соединенными Штатами позволит быстро выполнить то, что в действительности являлось более долгосрочной стратегией. Много лет спустя его собственная оценка событий 1960–1961 годов выглядит убедительно: «Мы, шаг за шагом, проводили нашу программу. Все эти агрессии ускорили революционный процесс. Были ли они причиной? Нет, это было бы ошибочно. На Кубе мы собирались построить социализм в самой дисциплинированной манере в пределах разумного срока, с наименьшим количеством травм и проблем, по агрессия империализма ускорила революционный процесс»[84].

Кризис поляризовал кубинское общество. С середины 1960 года первая волна эмигрантов покинула Кубу для проживания в изгнании в Соединенных Штатах. Пока это, в большей степени, были выходцы из кубинской деловой и профессиональной элиты, их отъезд устранял потенциальный источник оппозиции новому режиму и ускорил, таким образом, процесс политической централизации.

Наконец, в апреле 1961 года долгожданные отряды интервентов, составленные из кубинских изгнанников, отплыли из Никарагуа вместе с эскортом американского военно-морского флота. Новый американский президент Джон Ф. Кеннеди одобрил план вторжения, разработанный ушедшей администрацией, но запретил использовать силы США в сражении. Высадка происходила в двух местах, одно из которых называется Плайя Хирон, находящееся в Заливе Свиней, отдаленной болотистой местности в южном Матансасс. По иронии, Кастро исследовал вдоль и поперек эту местность, разрабатывая план осушения болот. Вторжению предшествовала воздушная атака американских бомбардировщиков, укомплектованных сильными кубинскими пилотами, на военно-воздушные силы острова. Однако они потерпели неудачу в попытке отстранения от акции крошечной кубинской военно-воздушной армии. Событие оказалось роковым для захватчиков. Без разрешения на продолжение воздушных ударов силы интервентов не имели поддержки с воздуха и были обеспокоены действиями кубинцев: два грузовых судна затонули, судно, управляемое ЦРУ, потерпело крушение, а остаток эскадры спасся бегством, оставив 1300 человек, сидевших на мели на обоих побережьях. Под энергичным и эффективным руководством Кастро кубинские войска быстро продвигались к месту действия. Фотография того времени изображает его, прыгающего с танка, в военной зоне. После двух дней жестокой борьбы, во время которых вновь разрешенные воздушные удары нанесли тяжелые потери кубинскому народному ополчению, интервенты были разбиты.

Победа на Плайя Хирон праздновалась в атмосфере национальной эйфории, как будто Соединенные Штаты, наконец, получили причитающееся км после века вмешательства в дела Кубы. Престиж Кастро среди населения никогда не был таким высоким. Незадолго до вторжения, во время развернувшегося кризиса, Кастро окончательно убедился в поддержке масс, чтобы впервые объявить, что Революция была социалистической революцией. В том же году позже он заявил rio телевидению, что он — марксист и что кубинская Революция будет следовать марксистско-ленинской программе. Слова из известной песни, сочиненной после Плайя Хирон, «Куба Си, Янки Ноу» показывали, как коллективная вера в Кастро, казалось, отвергла остатки старой идеологии. Подразумевалось, что если Кастро брал на себя ответственность, не имело значения, в каком направлении идет Революция: «Си лас косас де Фидель сон косас де буен марксиста ке ме понган эн ла листа ке естой де аквердо кон эль». (Если Фидель «заботится» о тех, кто являются хорошими марксистами, запишите меня в список, так как я согласен с ним.)

Инцидент в заливе Свиней не только помог определить официальную идеологию Революции, но и ускорил ее интернационализацию. Спустя три месяца Кастро объявил об объединении Движения 26 июля, ДР и коммунистов в «Организасьонес Интеградас Революсионариас», как о первом шаге в создании новой Коммунистической партии. Это также привело кубинское руководство к поиску более тесных связей с Советским Союзом. Оставалось еще небольшое сомнение в том, что США попытаются совершить новое вторжение, на этот раз своими военно-морскими силами. Кастро установил близкие взаимоотношения с Хрущевым в сентябре 1960 года во время Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке. Знаменитые объятия двух мужчин: коренастого и полного советского лидера и огромного кубинского руководителя, казалось, означали взаимную искреннюю симпатию. Вскоре после этого между двумя странами был подписан экономический и военный пакт. Советский Союз переживал стремительный экономический подъем, это придало новое чувство уверенности, заставившее Кремль искать лучшего положения в мировом распределении власти, оказывая экономическую и военную помощь радикальным государствам «третьего мира». Просоветская Куба предоставила Хрущеву двойную возможность: контролировать растущее влияние Китая на страны «третьего мира» и, помимо всего, оказывать давление на Соединенные Штаты. Со своей стороны, Кастро стремился получить существенную советскую военную помощь, особенно после событий в заливе Свиней, чтобы удержать США от второй попытки вторжения. Более того, внутренняя ситуация на Кубе в 1962 году была неустойчивой. Антиправительственные партизанские отряды активизировали свою деятельность в горах Эскамбрэй, где во время войны против Батисты работала ДР, экономика была неустойчивой, в новой партии возникло напряжение между кастроистами и некоторыми из давних сторонников коммунистов.

Идея об установке на кубинской территории ракет средней дальности, согласно большинству мнений, исходила от самого Хрущева[85]. С помощью этого советский премьер надеялся одним ударом усилить свои преимущества при ведении переговоров с Вашингтоном. Этот поступок был продиктован чистым оппортунизмом, так как баланс ядерного устрашения в то время был на стороне США, которые навряд ли допустили бы присутствие ядерных боеголовок в своих тылах. Оставаясь в неведении о соотношении в борьбе за власть между двумя супердержавами, Кастро, очевидно, считал, что Куба могла быть вовлечена под ядерный зонт Советского Союза, не развязав мировой войны[86]. Далекий от этого, он надеялся добиться, по крайней мере, гарантии, что США не вторгнутся на Кубу. К тому же, согласно словам Кастро, на карту был поставлен важный принцип: как суверенная нация, Куба имеет право обороняться, как пожелает.

Известно, что к октябрю 1962 года 36 ядерных боеголовок были доставлены на Кубу для использования с промежуточными баллистическими ракетами средней дальности. В дополнение, девять ядерных пусковых установок «Луна» были готовы для использования против Гуантанамо на востоке и в Баиа Онда на западе, где предполагалось вторжение морской пехоты. Передвижные ракеты «лягушки» находились в ведении советских офицеров, которым было приказано запускать их в случае вторжения, не советуясь с верховным командованием в Гаване или в Москве. Кубинские лидеры до сих пор подчеркивали, что они были полностью уверены в ожидаемом вторжении, и, действительно, недавно открылось, что войска Соединенных Штатов были приведены в состояние повышенной боеготовности, бомбардировщики В-52 приготовились к воздушному удару, а дула ракет дальнего действия, нацеленные на Советский Союз, были подняты. Более того, 42 000 человек из состава советских войск находились на острове, поддерживаемые вооруженными 240 000 кубинцев[87]. Фотографии, сделанные американским шпионским самолетом У-2, обнаруживают присутствие межконтинентальных ракет средней дальности, и президент Кеннеди требует их вывода, окружив остров карантинной линией. 24 октября русская колонна, включающая судно с грузом более чем 20 боеголовок на борту, двинулась по направлению к эскадре США, окружившей остров. Казалось, мир стоит на пороге ядер ной войны. В последний момент Хрущев оттянул войска назад. Российская колонна развернулась и направилась домой. 27 октября американский самолет У-2 был обстрелян ракетой класса «земля — воздух». Но к тому времени Кеннеди и Хрущев уже договорились об окончании кризиса. Не советуясь с Кастро, советский премьер согласился удалить с Кубы ядерные ракеты взамен на отвод устаревшего поколения американских ракет из Турции и обязательство США не пытаться вторгаться на Кубу.

Ракетный кризис в 1962 году начался в виде спора из-за прав Кубы владеть наступательным оружием и окончился конфронтацией двух супердержав, в которой Куба была только пешкой. Кастро, по его собственному признанию, был взбешен тем, что его проигнорировали на советско-американских переговорах. Много лет спустя в интервью «Эн-Би-Си» он высказался о решении Хрущева: «Мы не чувствовали, что нас предали, но мы были очень раздражены и разочарованы»[88]. Возникшая в результате вражда между Гаваной и Москвой сохранялась на протяжении всех шестидесятых годов. Однако, как и всегда, Кастро извлек из всего дела ряд преимуществ. Он вытянул из США гарантию, что, по крайней мере, в военном плане они оставят Революцию в покое. В то же время он обеспечил себе некоторую поддержку от Советского Союза, совершенно необходимую в случае переживания Кубой экономической блокады со стороны Соединенных Штатов.

Небольшой спор теперь может возникнуть по поводу того, что действия правительства США заставили Кастро полагаться на военную и экономическую опору со стороны Советского Союза больше, чем он желал бы. Вся кубинская Революция преследовала независимость; кроме того, это было националистическое движение, корни которого лежат в столетней антиколониальной борьбе. Никакие последующие декларации о дружеских отношениях между двумя странами не могли скрыть зависимость Кубы от ее нового союзника. Кубинская экономика оказалась зависимой от стран СЭВ так же сильно, как раньше от Соединенных Штатов, хотя зависимость приняла другую форму.

Однако не только потребность выжить поставила Кастро на сторону Советского Союза. Принимая во внимание ярость антиамериканских настроений, царивших среди кубинского руководства, ясно, что оно должно было чувствовать по отношению к СССР, как страстному защитнику неоколониальных мятежей против США. По тут присутствовал еще идеологический момент, заставивший правительство Кубы обратиться к советскому типу социализма, и именно этот аспект часто остается непонятым. История Советского Союза предложила кубинским лидерам модель развития, связанную, частично, с их собственным опытом и их новой позицией в обществе. После того, как достижения революции 1917 года не смогли проникнуть в более развитые европейские страны, Советское государство под руководством Сталина отказалось от интернациональной стратегии, предложенной в прошлом большевиками, и обратилось внутрь страны: теория о возможности социализма в одной стране стала общепринятой. Благодаря жесткому процессу индустриализации СССР вырос в мощную экономическую державу, позволяющую под чисто формальным видом социалистической структуры контролировать рабочих. Преобразование относительно неразвитой нации в индустриальную державу выполнялось независимо от остального мира под централизованным управлением Коммунистической партии.

Кастро симпатизировал Сталину, но его вряд ли можно было назвать сталинистом. В интервью американскому журналисту он заявил: «У Сталина были огромные заслуги в период индустриализации СССР и в качестве главы Советского государства в трудные дни нападения немецких фашистов»[89]. Кроме того, существовали другие системы централизованного развития в рамках однопартийной системы, такие как в Северной Корее и Китае, к которым присматривалось кубинское руководство. Кастро считал, что для его модели реформ требуется подобная централизация политического и экономического контроля. Возвращение к частным предприятиям или даже к смешанной экономике будет означать поддержку политического плюрализма; если это было возможно в условиях блокады, навязанной США, то сейчас это замедлит или предотвратит долгожданное преобразование кубинского общества. Но советский коммунизм не являлся именно той моделью, которую Кастро хотел бы видеть на Кубе, он скорее предпочитал привязать ее к особенным условиям кубинского общества. «Мы не должны игнорировать опыт, — произнес он в своей речи в 1960 году, ссылаясь на Советский Союз, — но мы должны опасаться механического копирования формул»[90].

На самом деле Кастро был слишком нетерпеливым, а кубинская революция слишком особенной для советской ортодоксии. Даже после социалистического заявления Кастро перед вторжением в залив Свиней кремлевским лидерам понадобился год, чтобы почувствовать интерес к его руководству. Вместо него была группа дореволюционных коммунистов, которые, казалось, имели их поддержку. Со времени секретных переговоров с Кастро вскоре после победы Революции коммунистические лидеры начали занимать видные позиции в зарождающемся новом государстве. Среди них многие смогли приспособиться к бурному необщепринятому руководству Кастро и его последователей; улучшение дружеских отношений с Советским Союзом, без сомнения, облегчило их продвижение. Но были и такие, которые остались недовольны кастроизмом и пытались использовать свое положение, чтобы разместить надежных коммунистов во главе состава организаций повой партии. В марте 1962 года Кастро отстоял свои полномочия, кинувшись в злобное нападение на наиболее известного члена фракции Ани-бала Эскаланте. Он обвинил его в том, что партия состояла из родственников и друзей; теперь, когда Куба официально была социалистической страной, Анкбал Эскаланте, как считал Кастро, использовал свой престиж коммуниста, чтобы подорвать власть ее настоящих руководителей[91].

Еще раньше, во время празднования годовщины Хосе Антонио Эчеверии, студенческого лидера, убитого в 1957 году полицией Батисты, председатель зачитал завещание Эчеверии, пропустив, согласно указаниям членов фракции, отрывок, обнаруживающий его религиозность. Кастро, прочитав текст завещания до конца, выскочил, чтобы произнести страстную речь, разоблачающую цензуру как «недальновидную, сектантскую, глупую и несовершенную концепцию, опровергающую историю». «Это был, — продолжал он, — жалкий, трусливый, искаженный признак или ход тех, кто не верит в марксизм, не верит в Революцию, не верит в ее идеалы»[92]. В своем нападении на группу дореволюционных коммунистов Кастро также отстоял свою независимость от московской ортодоксии. Российский посол, замешанный в делах с Эскаланте, по просьбе Кастро был устранен и заменен человеком, выбранным им самим. С тех пор Кремлю следовало признать, что на Кубе существует только одна верховная власть.

В течение последующих десятилетий политике Кастро пришлось колебаться между ортодоксией и ересью из-за внутренних и международных обстоятельств. Но его равнение на СССР не было явной уловкой. Некоторые элементы советской ортодоксии соответствовали кубинским условиям, какими их видели лидеры Революции: потребность в государственном контроле, дисциплинированная рабочая сила, подчинение потребления производству и мировая идеологическая церковь. Понятия свободы, равенства и права на самоопределение, постоянно фигурирующие в официальной доктрине Советского Союза, совпадали с направлениями кубинской радикальной традиции. Действительно, увлечение Кастро марксизмом-ленинизмом стало расхожим среди многих комментаторов, пишущих с таких диаметрально противоположных точек зрения, как небо и земля. Однако, если бы движение марксизма-ленинизма являлось церковью, то в ней уже было много ереси. Несмотря на многие попытки кубинских политиков и историков, Революцию нельзя втиснуть в рамки европейского революционного социализма. Это не являлось результатом только классовой борьбы или возникновения рабочего класса как нового гегемона кубинского общества. Скорее всего, Революция возникла из-за движений национального освобождения, захвативших «третий мир» в послевоенный период. Как и на Кубе, движениями управляли недовольные слои среднего класса, часто используя название «социализм» для описания национализированной экономики и централизованного государства, которые заменят старый режим.

Однако генезис кубинской Революции отличался от революции в любой из стран «третьего мира». Самым удивительным различием была легкость победы Кастро. В сравнении с долгой и кровавой борьбой в Китае, Алжире и Вьетнаме, кубинская революция представлялась относительно простым делом. И это благодаря особенному структурному состоянию кубинского общества: политической раздробленности режима Батисты, зависимому статусу кубинской буржуазии, малому размеру острова, относительной развитости городского населения. В значительной степени именно легкость победы Кастро захватила воображение миллионов людей в Латинской Америке и Европе и стала вместилищем надежд и фантазий. Еще будучи далекой от всеобщего прототипа, Революция была делом всей Кубы, которое нельзя повторить где-либо в другом месте, так как революционным лидерам пришлось бы узнать себе цену. Вдохновение Революция черпала из кубинской истории и формы организации, извлеченной из необходимости экономического роста и социальных реформ в условиях блокады, навязанной Соединенными Штатами. Именно к этим двум основополагающим моментам Кастро обратился в первое десятилетие своей Революции.

Глава 5

ВЕЛИКАЯ ИЛЛЮЗИЯ

Кубинская Революция по всем показателям являлась триумфом личного героизма. То, что Кастро достиг свержения режима Батисты и неповиновения Соединенным Штатам, поддержало веру в способность воли преодолеть все препятствия. Относительная легкость Революции и огромный энтузиазм людей привели Кастро и его последователей к убеждению, что с такой решительностью и такими политическими способностями кубинцы могут мобилизоваться, чтобы одержать победу над неподатливой проблемой слабого развития. Существовали громадные помехи: Куба была небольшим, только частично развитым островом, казалось, пойманным в ловушку сахарной монокультуры и зависимым от советской помощи для его выживания. Тем не менее битва за развитие и независимость, ведущаяся под знаменем социализма, стала центральной заботой Кастро, как только он пришел к власти. Колебания тактики в течение первого десятилетия его правления можно понять только в свете этой великой иллюзии.

В то же время удивительная роль Кастро в Революции заставила многих кубинцев поверить, в то, что он был непогрешим; все следующие годы он посвятит в речах к пароду много времени раскрытию своих ошибок для критического разбора. Даже те либералы, кто уехал в ссылку, когда Революция отклонилась влево, могут объяснить события только проявлением божьего дара или, как сказал один из них, «гипнотизерскими талантами уникальных лидеров»[93]. Против желания самого Кастро вокруг его фигуры развивался культ личности, по слабее и более располагающий к себе, чем тот, который ассоциировался с руководителями других коммунистических режимов. Здесь не было изображений, прославляющих еще живых героев Революции, и соответствующий Кастро общественный имидж был далек от гранитного обожествления Сталина или Ким Иль Сайга. Куда бы он ни шел, он был в окружении людей. Он — товарищ, «каудильо», благодетель, и все в одном лице.

Основа популярности Кастро, несомненно, лежала в его уникальных отношениях с массами, будь то на телевизионном экране или на общественных собраниях. В любом случае он был хорошим оратором в студенческие годы, но сто стиль радикально поменялся после Революции. В молодости он был склонен к использованию напыщенного красноречия, как и многие политики того времени, что являлось обычным для кубинских и испанских традиций. Этот высокопарный ораторский стиль был наполнен библейскими и литературными ссылками, и эффект достигался из-за постепенного увеличения антитез и звучных эпитетов для побуждения толпы к действиям. Его постреволюционные речи были не менее содержательны и значительно длиннее, но их цель обычно носила скорее поучительный характер, чем агитационный, отражающий новую роль Кастро в качестве руководителя. В этих речах Кастро сразу же достигает взаимопонимания с публикой и затем следует что-то типа диалога, в течение которого он реагирует на настроение аудитории и импровизирует ответы на выкрики, доносящиеся снизу. При выступлении с трибуны, неожиданно высокой для такой огромной фигуры, его речи охватывали широкий круг вопросов, и он делал мучительные попытки объяснить свои взгляды в прямых выражениях, чередуя факты и перемежая статистику шутками и повседневными образами, близкими к опыту обыкновенных людей. Например, в речи к рабочим металлообрабатывающего завода в 1967 году он использовал мороженое «Коппелиа», чтоб проиллюстрировать свою веру в превосходство социалистического производства над капиталистическим. Он допускал, что капитализм сначала выпускает товары, лучше изготовленные, но позже стремится снизить качество. Социализм, наоборот, старается постепенно улучшить качество. Таким образом, продолжал он, фабрика по производству мороженого «Коппелиа» никогда не прекратит своих усилий, направленных на увеличение числа сортов мороженого, которых уже около двадцати[94].

On также использовал общественные собрания как повод для начала кампаний против элит или личностей режима. К восторгу публики, он называл жертвы или указывал на неизвестных людей или группы, или правительственные отделы, пока их политическая репутация не разбивалась вдребезги. Важность общественных выступлений в проявлении власти Кастро может быть оценена тем фактом, что в период между 1959 и 1989 годами он произнес в среднем одну речь в четыре дня длиной, варьируемую от одного часа до половины дня, в зависимости от политической необходимости данного времени. Самые короткие речи были произнесены в семидесятых, когда Кастро сознательно стремился играть менее видную роль в правительстве Кубы.

Все шестидесятые годы Кастро, помимо всего, посвятил себя проблеме поднятия кубинского народа для выполнения геркулесовской задачи развития. Кубинское руководство столкнулось не только с материальными трудностями, по и с психологическими. Победа над слаборазвитостью означала создание Нового Человека. В типичной кастроистской переработке сталинского детерминизма Новый Человек будет создан для увеличения производительных сил, а не как следствие их развития. На самом деле предполагалось, что такой новый человек уже представлен в лице руководителей Революции, причем это были и мужчины и женщины (хотя новой женщине придавалось менее значительное положение). Официальная нравственность революции проникла в ежедневную жизнь, как было во время кампании в Сьерре. Кубинцы поощряли утверждение таких новых достоинств, как простота, дисциплина, самоотверженность и товарищеские отношения. В речи к делегатам от рабочих в конце 1959 года Кастро объявил: «В армии рабочих должна быть дисциплина, должно быть товарищеское отношение, должна быть сплоченность; вы — офицеры этой армии, вы — ее руководители»[95].

Нравственность Революции не поняли «левые», находящиеся за границей и видевшие в Кубе модель. Подчеркивание строгости и дисциплины означало не рождение нового общества, как они предполагали, а, скорее, возвращение к примитивному накоплению капитала под руководством государства. Как Кастро будет повторять десятилетиями, кубинцы должны работать вдвойне упорно, подчиняя частные расходы производству для преодоления наследства прошлого. «Мы хотим упорно трудиться, — сказал Кастро в своей речи много позже, — так как мы должны упорно трудиться, потому что мы — страна «третьего мира», потому что мы потеряли века под колониальным игом, около шестидесяти лет под неоколониальным, и мы также потеряли несколько лет на Революцию. Мы должны наверстать потерянное время»[96]. Режим строгости стал резче из-за экономического бойкота Соединенных Штатов и потребности выделять скудные ресурсы для национальной обороны. Новая идеология, следовательно, выбрала данное достоинство по необходимости.

Даже больше, чем экономической реформой, Кастро был озабочен обеспечением человеческих и социальных ресурсов, что являлось жизненно важным для экономического подъема, частично для образования, медицины и строительства. Вскоре после победы он организовал тысячи молодых добровольцев в бригады и послал их в сельскую местность обучать письму и чтению многих неграмотных людей среди сельского населения. Зга кампания стала одним из величайших эпических моментов Революции, так как она фактически уничтожила за несколько лег безграмотность на Кубе; она также смогла убедить многих кубинцев в городах и в сельской местности в новых достоинствах Революции. Государственное обеспечение свободного современного здравоохранения, эффективная система образования и дешевое обеспечение жильем были крайне необходимы как для политики, так и для экономики. С обеспечением основных потребностей населения, как считалось, уменьшалось значение заработной платы и сокращался спрос на потребительские товары.

Сельская местность получила большую выгоду от государственных капиталовложений, чем город. Сельские местности до Революции не имели почти ничего; только у 15 % сельских жителей был водопровод, в отличие от 80 % городского населения, и только в 9 % домов в сельской местности было проведено электричество. Работники сельского хозяйства зарабатывали в среднем меньше 80 долларов в месяц в сравнении со 120 долларами средней заработной платы в промышленности, к тому же здесь постоянно существовала неполная занятость. Го су-дарственный капитал внедрился теперь в сельскую местность, обеспечивая работой и основными удобствами. Гавана, наоборот, была относительно запущена, ее фасады обесцвечивались и обшелушивались от сырости и соленого воздуха.

Социальные реформы и нравственная кампания аскетизма основывались на убеждении, Кастро и его ближайших сторонников в том, что они смогут преодолеть стадии развития и в короткий срок создать условия для коммунистического общества, где каждый получает по потребности, а отдает по возможностям. Общепринятый марксизм настаивал, что без развития производительных сил в огромных масштабах невозможен даже социализм; слабое развитие или полу развитость означали постоянство капиталистических производственных отношений то в одном, то в другом облике, независимо от степени национализации экономики. Че Гевара, наиболее ясно выражающий свои мысли среди кастроистов, веря в социализм здесь и теперь, наоборот, доказывал, что равнение Кубы на развитой советский блок делает возможным перепрыгивание нескольких стадий на пути к социализму[97].

В 1924 году лидеры большевиков столкнулись с такой же дилеммой. Окруженные со всех сторон враждебными государствами и стоя лицом к лицу с сопротивлением крестьянских масс любым социалистическим мерам, они погрузились в жестокую полемику о способах спасения Революции. Одно крыло стояло за тактику быстрой индустриализации. Для выполнения предлагалось накоплять капитал, подчиняя расходы производству и изымая частный сельский капитал. Опасаясь развала сельского хозяйства и контрреволюции, возглавляемой зажиточным крестьянством, другое крыло большевиков выдвинуло политику разрешения роста благосостояния крестьян и использования частного предпринимательства для восстановления России. Сталин сначала поддержал второе предложение, а когда захватил власть, пустил в ход первое, разрушая крестьянство.

Кубинские руководители считали, что они не столкнулись ни с одной из этих проблем; экономический союз с советским блоком позволил проводить индустриализацию без травм, как они считали, в то время как кубинское крестьянство действительно поддерживало социалистические земельные реформы. Под управлением Че Гевары, являвшегося министром промышленности, были составлены честолюбивые планы индустриализации Кубы, без принесения в жертву условий жизни кубинцев. Па самом деле первые два года показали увеличение расходов, тогда как беднейшие слои населения получили доступ к лучшей еде и жилью. Частично это перераспределение было возможно благодаря гладкому ходу Революции, экономика не была разрушена гражданской войной, фабрики были хорошо оснащены и оборудованы, в наличии остались иностранные запасы от прежнего экспорта. Но вскоре стало ясно, что экономика не сможет поддерживать такие относительно высокие уровни расходов, запасы истощались, крупный скот уничтожался для еды, и экономическая блокада Соединенными Штатами не могла быть заменена торговлей с советским блоком. В марте 1962 года была впервые введена продажа продуктов по карточкам, и с тех пор Куба будет по ним жить.

В то же время надежда на то, что Куба будет вовлечена в СЭВ, была разрушена двумя главными проблемами: далекое расстояние и несовместимость кубинской промышленности с инфраструктурой, до тех пор направляемой экономикой США, а теперь — советским блоком. Более того, ни технология СЭВ, ни ее техника не соответствовали стандартам, принятым в Соединенных Штатах. Сочетание неопытности и плохого качества сырья и техники привело к многим провалам в программе индустриализации. Вопреки необдуманным оптимистичным прогнозам Кастро и других, промышленность возросла только на 0,4 % в 1962 году и даже уменьшилась на 1,5 % в следующем году. Еще больше пострадало сельское хозяйство, не только в результате особого значения индустриализации, но и также из-за огромных, не всегда успешных попыток разнообразить производство. Сахарная промышленность, находившаяся в опасном положении еще при Батисте, понесла удар из-за потери многих управляющих и техников, эмигрировавших в США в год революционного триумфа и после него. Более того, в гонке за диверсификацией сельского хозяйства многие плантации сахарного тростника были выжжены, урожай 1963 года оказался самым худшим со времен второй мировой войны. Согласно правительственной статистике, производство сахара упало с постреволюционного пика в 1961 году, составлявшего 6 876 000 метрических той, до 3 883 000 в 1963, когда показатель валовой продукции сельского хозяйства перенес невероятное понижение[98]. Эти проблемы соединились с экономическим расколом, причиненным как структурной переменой, так и привлечением ресурсов к обороне. К середине 1963 года кубинская экономика стремительно неслась к кризису.

Кризис выявил скрытое разъединение в пределах кубинского руководства. Кастро и Че Гевара являлись представителями сталинской модели индустриализации и сельскохозяйственной диверсификации. Этот процесс модернизации приходилось проводить полностью централизованным управлением, распределяя цели и контролируя бюджет. Во главе этой широкой операции Че Гевара, как министр промышленности, проводил круглые сутки, принимая отчеты, пуская в ход схемы, обрабатывая счета, сосредотачиваясь над технической документацией, работая в новой роли больше, чем он делал партизаном в Сьерре. Подобно ему, Кастро неутомимо скитался по сельской местности, утверждая честолюбивые сельскохозяйственные проекты, создавая вокруг себя постоянное движение рабочих и организаций, воодушевляя и поучая людей везде, куда бы он ни попал. Французский агроном Репе Дюмон, который провел недолгое время с Кастро в качестве советника, писал о своем опыте: «Во время путешествий с Кастро, у меня иногда возникало впечатление, что я объезжаю Кубу вместе с владельцем, показывающим ее поля и пастбища, ее коров если не ее людей»[99]. Для старых коммунистов весь стиль революционного руководства, должно быть, казался хаотичным. Более того, реформистский ветер начал дуть из Восточной Европы, советуя совершенно отличное управление экономикой, чем то, которое практиковалось сторонниками Кастро.

Внутренние дебаты, происходящие на Кубе, походили на те, которые возникли среди большевистских лидеров в 1925 году и среди китайских коммунистов в 1958–1959 годах после неудачи «Большого скачка вперед». Дореволюционные коммунисты и их союзники по экономической политике считали, что примитивное накопление капитала было возможно только на основе огромного увеличения производства сахара. Только массовый экспорт сахара и лучшее использование его производных может создать платформу для поднятия экономики. В то же время они приветствовали реформы, захватившие Восточную Европу, обеспечивающие внутреннюю экономическую автономию и больший акцепт на прибыльность и материальные стимулы. Эта полемическая интервенция была молчаливо направлена против Че Гевары, как наиболее видного руководителя существующей экономической политики, но поддержка Кастро идей Че Гевары была хорошо известна[100]. Однако всегда прагматичный Кастро перед, лицом экономического препятствия в 1963–1964 годах поддался влиянию. Более того, советские лидеры настояли на перемене политики, предложив подсластить горькую пилюлю, гарантируя рынок для кубинского сахара по высокой фиксированной цепе, позволяющей долгосрочное планирование. Министерство Че Гевары было расформировано, ресурсы переброшены из промышленности в сельское хозяйство и началось кровопускание чиновникам-бюрократам.

И в текущем, и в следующем десятилетии кубинские руководители были склонны обвинять отдельные личности, а не политику или механизм ее создания за развал рискованного предприятия — индустриализации. Ясно, что планы Кастро, Че Гевары и их ближайших последователей были чрезмерно честолюбивыми. Размышляя об этом периоде много лет спустя, Кастро признался: «В то время мы имели множество благонамеренных идей, по они были нереальны, мы хотели перепрыгнуть стадии развития»[101]. Одной из проблем было то, что успех Революции создал убеждение, что революционное сознание может сдвигать горы, С характерным для пего настроением Че Гевара делал вывод: «Мы не обосновываем наши аргументы ни статистическими фактами, ни историческим опытом. Мы имеем дело с природой субъективного характера; как будто разговаривая с ней, мы можем убедить ее»[102]. Кубинские рабочие и специалисты очень стремились, в действительности слишком стремились к опыту и техническим знаниям, но им недоставало даже самых необходимых. Другой проблемой являлось крайне централизованное принятие решений, в результате чего в кубинской экономике происходили серьезные нарушения. В этом Кастро был виновен в той же степени, что и Че Гевара, с тех нор как он стал отвечать за «запуск» как многочисленных сельскохозяйственных начинаний, так и военных наступлений, которые, но его собственному признанию, не смогли принять во внимание ценовую эффективность или подходящую технологию[103].

Тем не менее именно Че Гевара перенес последствия разгрома, хотя он остался на короткий срок ближе к Кастро, чем когда-либо. Через девятнадцать месяцев после объявления о пересмотре экономической политики Че Гевара отправился в путешествие по африканским и азиатским странам и по возвращении ушел в отставку из правительства и сдал свое кубинское гражданство. В июле 1965 года он уехал в Африку с небольшим войском ветеранов кампании в Сьерре, чтобы помочь повстанцам Катанги в борьбе против конголезского правительства, и на следующий год разместил ячейку партизан в Боливии, пытаясь повторить кубинский успех.

Отъезд Че Гевары из Кубы стал предметом множества споров. Было закономерным, что он уехал, так как для него, очевидно, не нашлось места после провала индустриализации. Его не увольняли, вряд ли он ссорился с Кастро, так как последний вскоре стал осуществлять самые заветные желания Че Гевары относительно тактики действий. Кроме того, для правления Кастро было свойственно двигаться в сторону от любого лидирующего представителя политики, официально потерпевшей неудачу, а не к нему. Однако необщепринятые методы Че Гевары и растущая критика им политики Советского Союза по отношению к «третьему миру» плохо способствовала осторожному процессу дружеских отношений с Москвой, необходимых из-за экономического кризиса. В то же время Че Гевара всегда ясно показывал, что его обязательством, часто не принимаемым во внимание, являлась революция на южноамериканском континенте. Пример кубинской революции подал надежду на то, что подобные партизанские действия могут достичь цели где-нибудь в другом месте; новое повстанческое настроение вспыхнуло в странах «третьего мира» в середине шестидесятых, поддерживаемое сопротивлением Вьетнама Соединенным Штатам, способствующее поощрению его великой мечты.

Исчезновение Че Гевары и развал кампании по индустриализации усилили влияние общепринятых просоветских элементов на средний пласт кубинского руководства. Действительно, на время показалось, что Кастро покорился большему давлению. Ценой возобновления советской поддержки являлась несомненная децентрализация принятия решений и предоставление ограниченного круга рыночного механизма. В то же время кубинские руководители торопили процесс создания общепринятой организационной структуры. По настоянию Кремля в октябре 1965 года единственная партия Революции — Кубинская Коммунистическая партия (ККП) — была сформирована вне организаций, возникших после победы.

Однако Кастро еще не отступил от двойной цели Революции: создать коммунистическое общество на базе развитой экономики и обеспечить постоянную независимость Кубы. Советская политика со времен ракетного кризиса, казалось, все в большей степени угрожала достижению этих задач. Па внутреннем плане новые экономические реформы Советского Союза были несовместимы с выдвигаемой Кастро моделью борьбы общества за выживание и развитие. По его мнению, центральной задачей кубинцев являлось накопление ресурсов для распоряжения революционной элитой, которая будет изымать излишки для оплаты за оборону, промышленные инвестиции, одновременно поддерживая уравнительное распределение и необходимые социальные услуги, такие как здравоохранение и образование. Через предоставление материальных стимулов реформам угрожало отклонение усилий кубинцев от национального накопления к личным материальным целям. В любом случае денежные вознаграждения придавали небольшой смысл внутренней экономике, предлагающей мало продовольственных товаров и относительно высокую социальную заработную плату. Советские реформы также угрожали заключить кубинскую экономику в специализированную пишу в пределах системы СЭВ для производства сахара и тропических продуктов в обмен на промышленные товары: это просто возобновит давно знакомые Кубе неоколониальные отношения, хотя и в другом облике. Новая экономическая модель, недавно утвержденная Советским Союзом, оставляла также кубинскую политическую систему открытой для возникновения элит в бюрократии и среди рабочих, что создаст не только неравенство, но и встанет между руководством и пародом.

В международном плане также казалось, что образ действий Советского Союза ставит кубинскую революцию перед серьезными трудностями. Двадцатый съезд советской Коммунистической партии в 1956 году объявил, что новый баланс сил между Востоком и Западом создал условия для мирного появления социализма на Западе путями, определяемыми местными особенностями каждой страны; таким образом, коммунистическим партиям был предоставлен «зеленый свет» для парламентарной дороги к социализму. Это означало принятие повой формы общественного фронтизма, а именно: союз сил, объединенных против местных олигархий, охватывающий всех, начиная от социал-демократов и заканчивая основными реформистами. Это также вызвало развитие новых связей со странами «третьего мира», характеризующихся большей заинтересованностью в экономической жизнеспособности и в меньшей степени в политическом колорите правительства. Решение ознаменовало начало повой эпохи сосуществования с Западом, временно разорванной ракетным кризисом в 1962 году.

И китайское и кубинское руководство не одобряли мирное сосуществование и парламентарный путь к социализму. За полвека конституционные методы не смогли вызвать реформу на Кубе. В Латинской Америке, когда избранные правительства попытались ввести социальные и экономические перемены, им пригрозили, а в Гватемале их уничтожили поддерживаемые США контрреволюционеры. И китайская и кубинская революции являлись результатом партизанских кампаний, начавшихся в сельских местностях и распространившихся в города. С точки зрения сторонников Кастро, условия для таких действий созрели и в Латинской Америке, где они перерастут в общеконтинентальную революцию. В едва скрытом нападении на латиноамериканские коммунистические партии Кастро в 1966 году заявил, что партизанская борьба — это единственный путь, на который могут встать большинство стран. «В чем мы убеждены, так это в том, что в огромном большинстве латиноамериканских наций существуют условия для свершения революций, намного превосходящих ту, что произошла на Кубе, и что если эти революции не свершатся в этих странах, то только из-за недостатка убеждений у тех, кто называет себя революционерами»[104].

Действительно, в середине шестидесятых годов международная ситуация показала кубинскому руководству, что этот курс был необходим для выживания Революции. Кастро был обеспокоен китайско-советским спором, который только ослаблял социалистический блок. «Даже не атаки на Северный Вьетнам (Соединенных Штатов), — сказал он в своей речи в марте 1965 года, — способствуют преодолению разделения в пределах социалистической семьи… Кто еще, кроме наших врагов, извлекает пользу из споров?»[105]. Тесная близость Кубы к Соединенным Штатам сделала ее чрезвычайно уязвимой, и кубинцы не были убеждены в заверениях, данных Москвой в конце ракетного кризиса, что Соединенные Штаты не станут пытаться вторгаться на остров. Китайско-советский раскол, добавившийся к новой умеренной политике Советского Союза, особенно после ухода в 1965 году Хрущева, способствовал поощрению Соединенных Штатов к большей агрессии, чистейшим признаком которой была растущая интервенция во Вьетнаме. Па Москву нельзя было полагаться в деле защиты кубинской революции: это стало драматическим уроком в 1962 году. Кроме того, казалось, Советский Союз все в большей степени примиряется с США. Кубинская революция нуждалась в советской помощи, но она долгое время могла выжить только благодаря огромным усилиям парода по созданию материальной базы для развития и благодаря экспорту своей модели в Латинскую Америку, где, как предполагалось, новые революции придут на помощь осажденному острову.

Следовательно, для Кастро тактика Советского Союза в середине шестидесятых годов не представляла ни защиту от Соединенных Штатов, ни модель экономического развития. В то же время он не мог позволить упустить поддержку Москвы. Эта дилемма лежит в основе колебаний его политики во второй половине шестидесятых годов. С 1965 года Кастро начал отдаляться от Советского Союза и открыто критиковать его внешнюю политику, даже в более резких выражениях, чем Че Гевара. Если в первые годы Революции он игнорировал «орла», то теперь можно было сказать, что он травит «медведя». Внутри страны он предпринял новое наступление для разрешения проблемы слаборазвитости раз и навсегда, отметая в сторону малодушную, не приспособленную и, помимо всего, остаточную просоветскую оппозицию в пределах ККП. Две кампании являлись частью одной и той же специальной цели: защитить Революцию, отстоять независимость Кубы и мобилизовать людей для выполнения задачи развития. Провал программы индустриализации сделал весь проект еще более необходимым.

Самоуверенность Кастро по отношению к Москве происходила от нового ощущения смелости. То, что китайско-советский спор ослабил социалистический блок, дало Кубе несомненное преимущество над Советским Союзом, который стремился сохранить Кубу на своей стороне в разногласии. Однако Кастро осторожно соблюдал дистанцию с Китаем, старавшимся использовать разногласия между Гаваной и Москвой[106]. Равнодушная поддержка, оказываемая Северному Вьетнаму и Китаем, и Советским Союзом, увеличивала возможность третьего блока социалистических сил, охватывающего Ханой, Вьетконг, кубинцев и Северную Корею. Сопротивление Северного Вьетнама под яростной атакой американских бомб стало огромным источником поддержки для кубинских лидеров. Более того, Куба обладала определенным престижем среди стран «третьего мира» и многих слоев общественного мнения на Западе, что Москва вряд ли могла проигнорировать.

Но уверенность Кастро опиралась, помимо всего, на его веру в стратегию партизанской войны в Латинской Америке. В начале шестидесятых казалось, что кубинский пример мог бы быть вывезен. Широкое распространение получила агитация среди крестьян в Центральной Америке и районе Анд. Партизанские отряды возникли в Колумбии, Венесуэле, Перу и Гватемале. А в Боливии, беднейшей, невежественной и самой центральной стране в Южной Америке, Че Гевара подготавливался к началу партизанской войны, рассчитывая распространить ее в соседние Аргентину, Бразилию, Перу и дальше. Его присутствие в джунглях Боливии с отобранным отрядом ветеранов кампании в Сьерре привело к преувеличению надежд на революционную волну на субконтиненте, которая покончит с изолированностью Кубы и уменьшит ее зависимость от Советского Союза. Казалось, даже Кастро поддался мифу, согласно которому кубинская революция породила героизм и уверенность, которые могут одержать победу повсюду. В своей речи в 1966 году он сказал, что кубинская революция не произошла бы, если бы расчеты делались, исходя из объективных условий: «Что касается субъективных условий, — продолжал он, — вероятно, существовало не больше двадцати, а на первых норах не больше десяти человек, которые верили, что Революция возможна… важным была не личная вовлеченность, а убежденность. Заслуга принадлежала не личностям, а убеждениям»[107].

Едва прикрытые нападения Кастро на Советский Союз в период между 1965 и 1968 годами могут быть поняты только в свете его уверенности в том, что новая революционная основа возродилась под руководством Кубы, Вьетнама, Северной Кореи, вскоре охватив вновь освобожденные страны Латинской Америки и несколько народностей стран «третьего мира». Это должно было стать новым коммунистическим фронтом, который повернет течение американского империализма, влиянию которого Советский Союз и его сторонники, казалось, поддавались. Это явилось скрытой повесткой для трехконтинентальной Конференции революционных организаций из Африки, Азии, Латинской Америки, имевшей место в Гаване в январе 1966 года, во время которой было зачитано послание Че Гевары, призывающее латиноамериканских революционеров поднять «два, три, множество Вьетнамов». Спустя восемнадцать месяцев последовало финансируемое Кубой собрание латиноамериканских революционных организаций, на котором был учрежден новый фронт «Латиноамериканская Организация Солидарности» (акроним, на испанском ОЛАС — «волны»). Вопреки голосам нескольких ортодоксальных коммунистических партий, присутствовавших на собрании, ОЛАС одобрило стратегию партизанской войны и избрала отсутствовавшего Че Гевару, находящегося в это время в глубине горных массивов Боливии, почетным президентом. Во время конференции Кастро предпринял нападение на венесуэльскую партию за подрыв партизанского движения в этой стране и за интриги против Кубы. Он также критиковал Советский Союз за поставку бензина и предоставление кредита странам, обложившим Кубу торговым бойкотом.

На возрастающее своенравие и придирчивость своего протеже Москва ответила приостановкой торговых соглашений и предельно возможным снижением поставок необходимых запасов нефти на Кубу.

Своей нижней точки советско-кубинские отношения достигли, когда Кастро отказался присутствовать на праздновании пятидесятилетнего юбилея русской революции осенью 1967 года. Несколько педель спустя он совершил свое самое жалящее нападение на коммунистическую ортодоксию.

На международной конференции интеллигентов в Гаване он заявил: «Нет ничего более антимарксистского, чем догма, пет ничего более антимарксистского, чем окаменелость идей. Но некоторые идеи, кажущиеся настоящими ископаемыми, выдвигаются под именем марксизма. Марксизм нуждается в развитии, преодолении определенного склероза, объяснении реальностей настоящего объективным и научным методом, он должен вести себя как революционная сила, а не как псевдореволюционная церковь»[108].

Однако дерзкое послание, главным образом, было направлено на тех людей в рядах партии, которые опасались радикальных мер, принятых Революцией. В феврале 1968 года, меньше чем через месяц после речи Кастро, руководящие представители советской ортодоксии подверглись судебному разбирательству по обвинению во фракционности. Доклад Центрального Комитета, содержащий обвинение, был представлен Раулем Кастро и длился двенадцать часов. Он разоблачил сенсационную картину сборищ просоветских коммунистов и тайных встреч с советскими и восточноевропейскими официальными лицами[109]. Сомнительно, что так называемое мелкофракционное дело дошло бы до серьезного заговора, по это способствовало продолжению нарастания напряжения между двумя нaправлениями кубинской революции — дореволюционными коммунистами и Движением 26 июля. Судебное разбирательство послужило предупреждением Советскому Союзу, что ему не позволено потворствовать внутренней «обработке» членов правительства.

Нападение на просоветских коммунистов являлось частью более широкого нападения, предпринятого Кастро в 1968 году, с целью напрячь волю кубинцев для выполнения задачи накопления. После реорганизации экономических министерств в 1965 году он взял на себя экономику, лично одобряя и направляя счета на честолюбивые проекты. Восточноевропейская модель пятилетнего планирования была отклонена в пользу региональных или участковых планов, под управлением отдельных руководителей, таких как сам Кастро. К началу 1968 года, однако, появились зловещие признаки того, что экономика снова идет к кризису. Советский Союз усилил нажим, решительно сократив поставку топлива и бензина на Кубу. Многие экономические планы не смогли достигнуть ожидаемых результатов из-за недостаточного планирования или недостатка технической проверки[110]. Особенно утомили Кастро действия мелких фермеров и торговцев, которые поняли преимущества выдачи пайков и недостатка товаров для выхода на черный рынок. Их присутствие было политически несообразным в то время, когда он призывал к всеобщему самопожертвованию, и не соответствовало обществу, которое он пытался построить. «Мы произвели Революцию, — заявил он, — не для установления прав на торговлю». Воспользовавшись ярким примером уличных лоточников, продающих яичницу и сэндвичи, он предупредил о возможной опасности расширения мелкого частного капитализма[111]. В марте он начал революционное наступление с целью уничтожения последних признаков частного сектора, национализировав около 55 тысяч мелких предприятий, определявших около трети кубинской розничной торговли[112].

Обострение политического климата отразилось на росте кампании против кубинцев, которые не приспособились к духу дисциплины, на котором настаивал Кастро. Еще в 1965 году армия начала насильно вербовать «голубых» парией в отдельно работающие батальоны. В личной жизни Кастро был известен типичным для кубинца предубеждением против гомосексуалистов. Бывший сторонник Кастро рассказывает, что слышал, как два брата Кастро смеялись над шуткой о чешском детекторе гомосексуальности[113]. Но после доводов Союза писателей и художников, несколько членов которого были насильно завербованы в батальон, Кастро приказал расформировать его в 1967 году[114]. Интеллигенты и художники все в большей степени попадали под огонь, в частности от военных, за неспособность создать образцовые работы, что являлось принципом, заложенным товарищем Ждановым, бывшим министром культуры при Сталине[115]. Кастро с самого начала отрицал роль интеллигенции в кубинской революции, что он и объявил на встрече с художниками и писателями в 1961 году. Тогда же он и утвердил принцип о вседозволенности в пределах Революции, но ничего нельзя совершать против нее. Однако растущей бандой неосталинистов в бюрократии и среди военных это было истолковано как невозможность существования ничего, кроме социалистического реализма. Писатели и художники, выражавшие открытые сомнения по поводу Революции или чья творческая деятельность игнорировала политические замечания, испытывали возрастающие трудности в признании их работ. «Лунез», бунтарское культурное приложение к официальной газете «Революсьон», было закрыто в 1961 году. К концу шестидесятых годов большое количество интеллигентов было вынуждено уехать из страны, тогда как других арестовали или заставили публично признаться в их «контрреволюционных взглядах».

Трудно установить определенное отношение Кастро к преследованию своенравной интеллигенции. Возможно, он не одобрял чрезмерное рвение в заявлении о социалистическом реализме, и много лет спустя он приступил к имеющей обратную силу критике линии культурной политики в шестидесятых и начале семидесятых годов[116]. Но возникает небольшое сомнение относительно его общей позиции в споре о культурной и образовательной политике. В первые дни нового режима существовала разница между учителями, интеллигентами и культурными официальными лицами в их отношении к природе революционного искусства и образования. Для некоторых Революция предоставляла свободу творческого и критического духа, для других искусство и образование должны были служить политическим приоритетам. Для Кастро интеллигенция должна была стоять на службе пароду, подчиняя свою индивидуальность для потребностей Революции. Возможно, Кастро разделял этот неождановизм со старыми кубинскими сталинистами, которые теперь приобрели влияние в режиме, но в его случае это возникло из различных источников. Годы конспираторской деятельности и партизанской борьбы привили ему милитаристское недоверие к идеологическому или культурному плюрализму. Из-за своего собственного социального происхождения Кастро никогда не отождествлял себя с космополитической культурой многих студенческих товарищей в Гаване. Более того, личным отношением Кастро показал сильное проявление пуританства. Во время пребывания в Мексике, по словам его близких друзей и сторонников, он ненадолго увлекся симпатичной кубинской девушкой, и, разъяренный тем, что она на пляже носила бикини, ои настоял на том, чтобы она надевала купальный костюм, купленный им специально для нее[117]. Этот подчеркнутый пуританизм распространялся и на политические и на культурные вопросы, принимая облик неизбежного аскетизма. Речи Кастро конца семидесятых годов доказывали, что выживание Революции зависело от общего обязательства для каждого кубинца следовать только ее целям; любое другое отношение, подразумевал он, являлось опасным отклонением. Это послание было зачитано в сентябре 1968 года в речи к местным комитетам защиты Революции. Делая обзор тяжелой экономической ситуации, on убеждал: «И мы повторяем: нет либерализму! Нет смягчению! Революционная нация, сражающаяся нация, так как это те достоинства, которые требуются в эти дни, а все остальное — чистая иллюзия, это будет недооценкой задачи, недооценкой врага, недооценкой исторической важности периода, недооценкой борьбы, которая нам предстоит»[118].

Этот тон речи отразил тот факт, что к 1968 году предложения Кастро сузились. С одной стороны, партизанское движение в Латинской Америке развалилось. В октябре 1967 года, после мучительного периода в горах Боливии, Че Гевара и его отряд были захвачены и расстреляны управляемыми американцами конными полицейскими. Его смерть стала двойным ударом для Кастро. Отвлекаясь от его личного горя — потери близкого друга и товарища, провал рискованного предприятия в Боливии бросил тень сомнения на возможность экспорта кубинской модели партизанской войны на южноамериканский континент. Несмотря на слова Кастро о том, что засчитывались идеи, а не личности, смерть Че Гевары явилась более всего поражением партизанской стратегии, гак как миф о неуязвимости окружал всех живых героев кубинской революции.

Основную вину за смерть Че Гевары Кастро возложил на Боливийскую Коммунистическую партию, лидеры которой обвинялись в срыве действий партизан[119]. Однако это только подчеркнуло трудность независимой работы общепризнанных партий, контролировавших в некоторых странах ресурсы, нс-обходимые для успеха партизан. Более того, в конце шестидесятых годов тактика общественного фронта защищалась коммунистическими партиями и, казалось, была доказана. В Перу реформистская, анти-олигархическая военная хунта в 1968 году захватила контроль и начала национализацию многонациональных американских компаний. Год спустя новое демократическое правительство Боливии экспроприировало корпорацию «Галф Ойл», в то время как в Чили для выдвижения на президентские выборы в 1970 году был сформирован широкий фронт партий левых и левоцентристов — Общественный Союз. Говоря вкратце, в конце десятилетия события в Латинской Америке, казалось, вели к принятию советской ортодоксии кубинским режимом.

Однако поиск Кастро дружеских отношений с Советским Союзом, помимо всего, вызвало экономическое давление. Кроме увеличения московских ограничений поставок нефти кубинская экономика имела огромный долг перед советским блоком. По торговому соглашению между двумя странами Советский Союз покупал кубинский сахар по цене выше, чем на мировом рынке, тогда как Куба использовала неконвертируемую валюту, оплаченную за сахар, чтобы покупать нефть, промышленные товары у СЭВ. Любые излишки сахара затем могут продаваться на мировом рынке, чтобы получить необходимую иностранную валюту для закупки технологии и товаров, не имеющихся в социалистическом блоке. Однако в течение всех шестидесятых годов кубинский экспорт сахара в Советский Союз оставался намного меньше ее импорта товаров из СЭВ, и Москва до сих пор хотела финансировать этот дефицит в торговле. К 1969 году Куба имела задолженность в 7,5 млн тонн, и Кастро объявил «год решающей попытки», на протяжении которого усилия всех кубинцев будут направлены на производство 10 миллионов тонн сахара. Будет ли достигнут такой рекордный урожай или нет, но Кастро больше не мог враждовать с Советским Союзом. Интервенция Варшавского договора в Чехословакию 21 августа 1968 года дал ему чудесную возможность реставрации мостов, соединяющих с Москвой.

Кастро считал, что осталось 48 часов до вторжения на Кубу, которое ожидалось с большой уверенностью. Группа верховных официальных лиц Кубы, наносящих визит в Европу, обещала французскому журналисту К. С. Кароль, что «это станет новой страницей в истории международного рабочего движения»[120]. Находясь в стороне от растущей ссоры с 1965 года Кастро и Советского Союза, вторжение по Варшавскому договору может не указывать на связь с непрерывными вмешательствами США в дела Кубы с тех пор, как остров стал независимым в 1902 году. Подобная доктрина коллективной безопасности и «сфер влияния» использовалась для объяснения нарушения суверенитета Чехословакии, и, действительно, Кастро начал свое выступление с отклонения заверений Советского Союза в том, что интервенция оправдана законом. «Чего нельзя отрицать, — сказал он, — так это того, что суверенитет Чехословакии был нарушен… И нарушение носило фактически скандальный характер». Тем не менее он настаивал, что интервенция была необходимым злом: «Нет сомнения, что политическая ситуация в Чехословакии ухудшалась и портилась, возвращаясь к капитализму, и неуклонно шла к переходу в руки империализма». Именем закона, который, как он считал, был даже более священным для коммунистов, чем международное право (то есть «борьба людей против империализма»), социалистический блок был обязан вмешаться.

Кастро также использовал случай, чтобы выполнить два молчаливых требования Советского Союза: окончание экономических реформ в социалистическом блоке и обязательство прийти на защиту других социалистических стран, таких как Куба, если им будет угрожать империализм. Эти требования приняли форму вопросов: «Означало ли это (интервенция) случайно то, что Советский Союз стремится также обуздать определенное направление в экономической сфере, в интересах которого уделять большее внимание денежным отношениям?.. Мы спрашиваем себя, пошлют ли они войска Варшавского договора на Кубу, если империалисты-янки нападут на нашу страну, или просто в случае угрозы их нападения на пашу страну, если паша страна попросит об этом?»[121].

Определенное одобрение Кастро вторжения в Чехословакию привело в замешательство пли разочаровало многих «левых» за границей, которые сначала приветствовали кубинскую революцию, а затем и Пражскую Весну, как тот же прорыв постсталинской ортодоксии. Тогда и сейчас многие комментаторы видят в этом часть настоящей политики, диктуемой под советским давлением[122]. Но если обозревать событие в свете внутренних проблем кубинского режима, поддержка Кастро вторжения принимает новые размеры. Реформы чехословацкого руководства, как доказывал Кастро, представляли собой увеличение размеров децентрализации и рыночных механизмов, разрешенных Советским Союзом в середине шестидесятых. Суд над «мелкофракционностью» был направлен непосредственно против местных сторонников таких мер, в то время как революционное направление в марте постановило устранить оставшийся частный сектор и «черный» рынок, угрожавшие предоставлением преимуществ рынку на Кубе с черного хода.

С точки зрения Кастро, ослабление центрального контроля и социальной дисциплины было невозможно в середине экономического кризиса и в империалистическом окружении, как ясно было выражено в его речи того времени. Пражская Весна, богатая альтернативными культурами, являлась антитезисом его модели для осажденной Кубы. Реформистские меры Дубчека и его союзников вызвали слишком много ожиданий и сопровождались волной забастовок. Неоднократно проявленная Кастро склонность заключалась не в том, чтобы игнорировать социальное недовольство, а в том, чтобы направлять его, предназначать для выбранного им направления, использовать, чтобы подорвать или сместить тех, кто, как он считал, стояли на пути изменений приоритетов Революции. Его недоверие к Пражской Весне становилось все глубже, так как ее лидирующие светила — студенты, художники и интеллигенция — вышли из той социальной элиты, которая в конце шестидесятых годов подвергалась критике за скрытые буржуазно-либеральные тенденции. Отсутствию в Кастро симпатии или понимания целей реформистского движения в Чехословакии был подведен итог в его случайном замечании: «И для тысяч миллионов людей, до сих пор живущих без надежды в условиях голода и чрезвычайной нужды, существуют вопросы, в которых они более заинтересованы, чем в проблеме: расти их волосам или нет?»[123].

Поэтому у Кастро были свои причины для поддержки вторжения по Варшавскому договору. Хотя он и очень критиковал советскую внешнюю политику, он ясно ощущал себя ободренным их повой решительностью предотвращать любые последующие разделения внутри блока, которые подвергли бы Кубу опасности. В то же время он приветствовал вмешательство в той мере, пока это восстановит политическое единство Восточной Европы и покончит с разъединяющим опытом экономических реформ, берущих начало в Советском Союзе. В любом случае у Кастро не было большего выбора, чем поддержка советских действий. Все сильнее изолированный заграницей, с истрепавшейся партизанской стратегией и оседланный огромным торговым дефицитом, кубинский режим не мог потерять советской поддержки.

В таких обстоятельствах кампания 1969 — 70 года по производству 10 млн тонн сахара стала для Кастро и революционного руководства последней, почти отчаянной попыткой накопить ресурсы для развития острова и сохранить независимость в определении их политики. Как сказал известный дореволюционный коммунист и руководитель иностранных отношений Карлос Рафаэль Родригес: «10 млн тонн урожая сахара обеспечат нашей стране второе освобождение»[124]. Кампания также являлась апофеозом модели мобилизации, принадлежавшей Кастро, доказавшего, что нравственная решимость может двигать горы. Па успех кампании были поставлены репутации и Кастро и всего режима. Вся нация была поднята для выполнения задачи, и вся остальная экономическая деятельность подчинялась ее достижению. Действительно, урожай в 10 млн тонн стал скорее политической, чем экономической целью. В речи 18 октября 1969 года он заявил: «Десять миллионов тонн сахара представляют собой гораздо больше, чем тонны сахара, гораздо больше, чем экономическую победу; это испытание, моральное обязательство перед страной. И именно потому, что это есть моральное обязательство, мы не можем потерять ни грамма из этих десяти миллионов тонн… Если десять миллионов топи будут меньше на один фунт, мы заявляем всему миру, что это станет поражением, а не победой»[125]. Кампания также разрабатывалась для поднятия духа кубинцев во время, когда напряжение, вызванное работой и продажей продуктов по карточкам, стало выходить на поверхность. Рабочим в большей степени приходилось отказываться от пользы заработной платы, выигранной ими в начале Революции, взамен на ограниченный круг свободных государственных услуг. Неоплаченное сверхурочное время пли «добровольный труд» стали обязательными, тогда как материальные стимулы заменились моральными, такими как привилегии, распространяющиеся на образцовых рабочих, составляющих часть «Передового движения рабочих». Увеличилась не производительность, а прогулы. Казалось, будто Кастро надеялся, что великая сахарная кампания вновь разбудит дух Плайя Хирон и сделает лишения терпимыми.

В обычном для него стиле Кастро показывал пример нации, по четыре часа в день во время поры сбора урожая срезая сахарный тростник. Сезоны посадки и сбора расширили для увеличения урожая, празднование Рождества было отложено. Но с течением времени становилось ясно, что цель не будет достигнута. В мае 1970 года Кастро допустил, что урожай не составит 10 миллионов тонн. В результате урожай сахара достиг рекордного уровня — около 8,5 миллионов тонн. Это, действительно, было замечательным достижением, почти вдвое больше сбора предыдущего года. Провал в достижении цели случился не из-за недостатка готовности части кубинцев, а из-за слабого планирования и несоответствующих технических ресурсов. Так как Кастро превратил кампанию в испытание прочности режима, недостача означала ужасное поражение его руководства. Ухудшило положение то, что сконцентрированность на урожае повлекли за собой серьезные нарушения в экономике, находящейся уже в кризисе. 21 % промышленных и сельскохозяйственных товаров и 41 % продукции леса означали худший год со времени Революции[126].

26 июля 1970 года, в годовщину акции в Монкада, Кастро предстал перед огромной толпой, чтобы произнести одну из самых важных речей в своей карьере. Без вступления он приступил к поражающей критике управления кубинским обществом в прошедшем десятилетии. Возвращаясь к попыткам режима одновременно поднять и жизненный уровень и накопить капитал, ом сказал: «Мы оказались не в состоянии вести так называемое одновременное сражение. И фактически, героические усилия поднять производство, увеличить покупательную способность отразились в нарушениях в экономике, в спаде производства в других отраслях и, в общем, в усилении наших трудностей».

Просмотрев длинный список экономических показателей, Кастро продолжал: «Мы собираемся начать с указания ответственности всех нас (руководителей) и моей особенно за все эти проблемы». Затем он сделал скорее риторическое предложение, чем то, которое мог бы ожидать парод Кубы от нового руководства, на которое толпа предупреждающе закричала о несогласии, и, как будто пристыженный этой демагогической ошибкой, Кастро заметил, что было бы лицемерием с его стороны притворяться, что он хочет подчиниться.

Тем не менее он продолжал: «Я верю, что мы, лидеры Революции, во время нашего ученичества обошлись слишком дорого. И, к сожалению, наша проблема — это результат нашего невежества. Слишком долго мы ошибались, преуменьшая сложности и проблемы, с которыми сталкивались. Мы должны начать все заново (руководство), так как верно то, что существуют товарищи, которые выдохлись п сгорели дотла; они потеряли энергию, они не могут дальше нести бремя на своих плечах».

Закончив критику руководства, Кастро затем приступил к описанию перемен, какие он хотел бы видеть. Он призывал к более демократическому совещанию на уровне состава лидеров. Он также убеждат в большем делегировании власти среди партийного руководства и глубоком пересмотре общей направленности Революции. Вспоминая штурм Монкада, партизанскую войну и вторжение на Плайя Хирон, он заметил: «Легче выиграть двадцать войн, чем битву за развитие. Борьба сегодня ведется не против людей, если это не мы, а против объективных факторов: мы сражаемся против прошлого, мы сражаемся с продолжающимся присутствием этого прошлого в настоящем, мы сражаемся против ограничений всех видов, но, говоря искренне, это величайший вызов, когда-либо брошенный нам в жизни, и величайший вызов, с каким когда-либо сталкивалась Революция»[127].

Речь Кастро была одновременно очень личной, поучительной и нормативной. Существует немного других примеров глав государств, кто бы так определенно открыл собственные недостатки и неудачи. Делая так, Кастро смог обернуть поражение почти в достоинство. Но его речь также ознаменовала конец эпохи. Многозначительным являлось то, что Кастро пришлось возвращаться на трибуну после того, как он закончил говорить, так как он забыл, что часть его речи связана с памятью о Че Геваре. На самом деле модель Че Гевары о «пропуске» стадий роста путем моральной мобилизации, к которой Кастро вернулся в середине шестидесятых годов, теперь была тихо похоронена. Ее провал произошел не столько как следствие неудачной сахарной кампании или советского давления, сколько из-за растущего кризиса в кубинском обществе. Несмотря на лесть Кастро толпе, проявлялись признаки недовольства направлением, взятым Революцией.

Самым ясным показателем ненормальности ситуации были распространяющиеся по всей стране прогулы; сам Кастро заметил, что в августе и сентябре 1970 г. около 20 % рабочих отсутствовали в любой установленный день, тогда как в августе 1970 года в Ориенте 52 % работников сельского хозяйства не явились на работу[128]. Стало ясно, что ораторские связи Кастро с народом и его почти ежедневный контакт с обыкновенными людьми не заменяли организованную систему совещаний. Низкий уровень производительности выявил также то, что моральные стимулы не оказывали действия и что многие рабочие больше не откликались на постоянные призывы к патриотизму. Существовало явное несоответствие между огромными кампаниями, такими как сбор 10 миллионов тонн сахара, за которую кубинцы взялись искренне, и ежедневными попытками увеличения производительности. Более того, выявилось, что бесплатные услуги, оказываемые режимом в областях здравоохранения, образования, транспорта, социальной безопасности и даже в местной телефонной связи, были недостаточными для компенсации нехватки товаров в магазинах и неудобств повседневной жизни.

Провал сахарной кампании также покачнул широко распространенный миф о непогрешимости Кастро. Впервые все увидели, что и у него случаются ошибки. Как было ему свойственно, он смог повернуть это в положительную сторону, поддерживая кубинцев в ожидании коллективных решений. «Это было бы непростительным обманом всего народа, — сказал он в речи в июле 1970 года, — если бы мы пытались притвориться, что существующие проблемы — это в данном случае проблемы отдельных личностей. Мы считаем, что это проблемы, затрагивающие весь народ!»[129]. Но самого Кастро в значительной степени следовало бы обвинить в персонализме, сильно определяющем кубинскую политическую систему. В своих частых критиках бюрократии и производственных задач, так же как и в нападениях на непокорных элементов режима, он лелеял мысль, что именно личности совершают ошибки, а не системы или процессы принятия решений.

Еще более важно то, что он поддерживал намерение соревноваться, превознося образцовую роль героев Революции. Он сам предпочитал играть выдающуюся роль в кубинских делах не из-за жажды власти, как заставили нас поверить многие критики Революции, а из-за нетерпения. Во многих его речах подразумевалась идея, что выполнение великой задачи развития Кубы не может полагаться только на их собственные проекты, так как они были обусловлены десятилетиями неоколониализма, не говоря уже о веках слаборазвитости и зависимости. Именно слаборазвитость имел в виду Кастро, ссылаясь в своей июльской речи на «продолжающееся присутствие прошлого в настоящем». Потребность в образцовом руководстве, а не в делегирования власти, с его точки зрения, была остро необходима, так как Революция была в осаде. Однако еще более необычным для Кастро явилось его замечание, что он сам представляет часть этой традиции. В речи к Первому съезду Кубинской Коммунистической партии в 1975 году он заявил: «Зародыш шовинизма и мелкобуржуазного настроения появился в тех из нас, кто встал на дорогу Революции только путем интеллектуального развития, и кем иногда не осознаны определенные отношения, которые могут быть приняты за самостоятельность и самоуважение»[130].

К концу десятилетия кубинская Революция встала в тупик. Экономика находилась в кризисе, кубинцы были в беспокойстве, режим был в международной изоляции, полагаясь, в основном, на советскую поддержку. Следовало строить новую дорогу к развитию и независимости. Как и было характерно для него, Кастро бросил все силы на новое задание, отчасти сломленный неудачами шестидесятых, судя по его речам, но с той же волей и прагматизмом, проявленными нм в бесчисленных случаях в прошлом.

Глава 6

КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ РЕВОЛЮЦИИ

Неудачная сахарная кампания 1969–1970 годов предопределила конец ряда попыток революционного режима разрушить «железный занавес» слаборазвитости и зависимости, мобилизуя кубинский народ идеологическими призывами. В то же время преувеличенные надежды на переход Революции в страны Латинской Америки разбились, так как к концу десятилетия большинство партизанских отрядов на континенте было уничтожено. С начала семидесятых годов кубинские руководители пытаются перенацелить внешнюю политику и придать новую форму экономической и политической структурам, чтобы приспособить их к новой внутренней и внешней зависимости. Наиболее ярко это было видно по увеличивающейся зависимости от Советского Союза, без чьей помощи и благоприятных условий торговли Революция просто не выжила бы. Углубляющийся экономический кризис, с которым после кампании столкнулась Куба, сделал руководство еще более восприимчивым к советскому давлению на внутренние реформы и перестройку внешней политики.

Последовавшие в первой половине десятилетня реформы поставили экономические и политические организации Кубы на одну линию с такими же в Советском Союзе. Сотрудничая с многочисленными советниками из СССР, экономические учреждения и предприятия были перестроены. В декабре 1970 года была создана советско-кубинская комиссия для координации использования советской помощи, а двумя годами позже Куба стала неотъемлемым членом общего рынка советского блока СЭВ. Новая система экономического регулирования в течение семидесятых годов постепенно развивалась и к концу десятилетия начала действовать. Она приняла определенные меры для финансовой подотчетности, рентабельности и прохождению сырья по предприятиям, а также предоставления широкого круга материальных стимулов. На политическом фронте на референдуме в 1976 году была принята новая конституция, которая взяла за образец конституцию Советского Союза. Она утверждала три пирамиды власти: Совет Министров, или правительство; Коммунистическая партия, под руководством Политбюро, и Органы Народной Власти (ОНВ), организационное нововведение, не имеющее очевидных аналогий в советской системе и предусматривающее выборные собрания на муниципальном уровне и косвенное избирательное право на провинциальном уровне, ведущие к Национальной Ассамблее и Совету Государства, которым подчиняется Совет Министров.

Некоторые комментаторы определили такой процесс развития как «советизацию» Кубы, приписывая перемены влиянию Москвы[131]. У Советского Союза под руководством Брежнева действительно было несколько причин, чтобы стремиться прибрать остров к рукам: Куба ставила под меньшую угрозу процесс ослабления напряжения с Соединенными Штатами, и цена поддержки кубинской экономики могла распределиться среди других стран социалистического блока. Кремль также мог настаивать на реорганизации экономических учреждений Кубы в качестве цены за любое дальнейшее гарантированное развитие ее экономики.

К тому же можно поспорить о том, что организационные реформы на Кубе были скорее результатом внутренней динамики Революции, чем советского давления. В течение шестидесятых годов Кубой управляло министерство во главе с Кастро, в котором законодательная и исполнительная власти были объединены. Кубинская Коммунистическая партия, основанная в 1965 году, уже не функционировала как массовая партия и свой первый съезд провела только в 1976 году. Среди массовых организаций лишь у комитетов по защите революции росла популярность. С точки зрения революционного руководства, высоко централизованная система управления в шестидесятых годах соответствовала необходимой потребности обеспечения выживания Революции, несмотря на американскую враждебность, и подняла рабочих Кубы на выполнение задач развития, гарантировав социальную справедливость. Кастро и его последователи почувствовали себя опекунами Революции, действующими от имени парода, пока парод не будет готов взять на себя ответственность за самоуправление в социалистическом обществе. Как написал Че Гевара: «Мы стремимся к тому, чтобы партия стала массовой, но только когда массы достигнут авангардного уровня развития, тогда они будут достаточно образованны для коммунизма»[132].

Однако к 1970 году стало ясно, что политическая модель функционирует не очень хорошо. Наиболее очевидными признаками были широко распространенные прогулы и низкие уровни производительности, зарегистрированные летом и осенью. На выборах в «Передовое движение рабочих» в тот же период существующие обладатели привилегированного статуса образцового рабочего единодушно выразили молчаливую критику этой версии кубинских «стахановцев». Революционное руководство быстро откликнулось на растущий кризис доверия среди кубинских рабочих. Кастро провел в сентябре в провинции Гавана двенадцатичасовую дискуссию с представителями рабочих, настояв на присутствии трех глав руководства, включая министра труда. Во время собрания лидеры услышали много подробных жалоб о неэффективности управления на всех уровнях. Находясь под влиянием новой наклонности к самокритике, Кастро в своих нападениях не щадил чрезмерную централизацию в экономическом планировании, ссылаясь на проблему «дьявольских централизаций». Он призвал к ответу кубинских технократов, говоря о них, что они «хорошо подготовленные, но нереалистичные люди. То есть у них есть технологический навык, они выучили немножко математики, но они становятся очень слаборазвитыми, как только дело касается реальностей жизни».

Однако самая многозначительная критика была направлена против всей модели накопления путем моральной мобилизации, которая определяла политику революционного руководства в шестидесятые годы. Используя типичную военную метафору, он заявил: «Мы должны осознать тот факт, что во время кризиса… Революция… возможно продвинулась слишком далеко. Это даже походит на армию, проникшую слишком глубоко внутрь вражеских рядов силами не совсем хорошо обученных войск, с солдатами, недостаточно похожими на воинов и с несколькими очень плохими командирами… Возможно, наша величайшая иллюзия (идеализмо) состояла в вере в то, что общество, только что вышедшее из укрытия в мир, подчиняющийся многие годы закону сильнейших, могло стать сразу обществом, где каждый ведет себя в соответствии с этическими и нравственными традициями»[133].

Процесс организационных и экономических реформ в семидесятые годы частично имел намерение преодолеть кризис рабочего движения, возникший во время сахарной кампании. В шестидесятые годы рабочий класс воспринимался как масса, подчиняющаяся иерархии распоряжений. Теперь же Кастро призывал к демократизации. В своей заключительной речи на собрании отделения Конфедерации кубинских рабочих в провинции Гавана он убеждал: «Одной из первых обязанностей рабочих является их демократизация, учреждение сильного и мощного рабочего движения»[134]. Новый тон резко контрастировал с придирчивостью Кастро по отношению к представителям рабочих во время первого съезда Кубинской Рабочей Федерации (КТК) после Революции 18 ноября 1959 года. Делая им выговор за «бессовестный спектакль», устроенный ими из-за вылезших на поверхность разногласий между антикоммунистическими рабочими Движения 26 июля и представителями ПСП, он произнес: «У меня сложилось впечатление, что вы игрались с Революцией, которую вы держали в своих руках, у меня такое чувство, сильное неприятное чувство, что из массы людей, руководителей, в самом деле ведущих себя безответственно… в действительности, только рабочий класс или его представители знают, что делают… Мы сказали: Революции требуется, чтобы рабочие были организованы как армия»[135].

Однако призыв Кастро к большей демократии в рабочем движении не нашел выражения в качестве новой открытой уверенности в достоинствах плюрализма. Он скорее возник из крайней необходимости повысить производительность и улучшить эффективность на цеховом уровне. Увещевания руководства работать усердней стали недостаточными; для быстрого увеличения производительности требовались новые механизмы. Рабочие союзы всегда воспринимались руководством не как защитники заработной платы и условий для рабочих, а, по словам Рауля Кастро, «как средство для ориентации директив и целей, которые революционная власть должна вносить в массы рабочих»[136]. В конце шестидесятых годов руководство не поддержало рост КТК, а официальную рекламу получило «Передовое движение рабочих». Как Кастро неискренне признался толпе: «За два последних года наши рабочие организации заняли скромное положение, но не по вине любой рабочей организации или самих рабочих, а по нашей вине, по вине политических лидеров нашей страны. Было ли это сделано сознательно? Нет! Это произошло отчасти неосознанно, самопроизвольно; это произошло в результате некоторого идеализма. И, таким образом, при создании важных, по нашему мнению, организаций (организация «Передового движения рабочих») рабочим движением вообще пренебрегли»[137].

И, наоборот, после 1970 года отделения КТК были организованы на тысячах рабочих мест и регулярно начали проводиться конгрессы делегатов. Само КТК в ноябре 1973 года вновь образовано с новой структурой и общественным положением. Призыв к демократии больше походил на строгую трудовую дисциплину, чем на разрешение выдвигать требования, порожденное одновременной кампанией против прогулов и бездельников, проводимой Кастро. С трибуны он ругал широко распространенную распущенность в работе, обращая свой суровый взор на индивидуальные рабочие места. Каждый выпуск официальной газеты «Грамма» осенью 1970 года содержал лозунги, привязывающие демократизацию к кампании против прогулов, и в следующем году вышел новый закон «против безделья», выдвинувший ряд санкций против предположительно уклоняющихся от работы людей.

Поддержка рабочих союзов также имела цель дать право новой системе рабочих организаций представляться частью пакета экономических реформ. Новая стратегия представляла возврат к более общепринятой политике, кратко испытанной в 1963–1966 годах. Теперь полагали, что повышение производительности получится вследствие предложения рабочим материальных стимулов и установления рабочих норм[138]. Призыв Кастро к большей демократии в рабочем движении частично предназначался для подготовки рабочих к более строгой системе контроля за их работой. Описывая дискуссию с представителями рабочих осенью 1970 года, он сказал: «Путем глубокого процесса дебатов с рабочими и путем участия масс в поисках решения нашей задачи было создано благоприятное настроение для представления новых схем организации и рабочих норм»[139].

Повое особое значение придавалось нормам рабочей выработки, отмечанию времени прихода на работу и ухода с нее, и материальные стимулы являлись препятствием для тех руководителей, и для Кастро в том числе, кто верил, что они смогут внести в рабочее движение новую нравственность, основанную на патриотической самоотверженности. Принудительное побуждение к накоплению должно было замедлиться, так как многие рабочие не откликались на нравственные призывы. Хотя Кастро посчитал, что 20 % рабочих уклонялись, большое количество прогулов и низкий уровень производительности по истечении десятилетия наводили на мысль, что неудовлетворенность среди рабочих более широко распространена, чем он оповещал публично[140]. Новая трудовая стратегия, однако, означала не отступление от нравственных стимулов в целом, а поиск различного равновесия между денежными и моральными вознаграждениями. В речи 26 июля 1973 года Кастро определил это таким образом: «Вместе с нравственными стимулами мы также должны использовать и материальные, не злоупотребляя никакими из них, так как первые могут привести нас к идеализму, а последние — к личному эгоизму. Мы должны действовать таким образом, чтобы экономические стимулы не стали исключительным побуждением человека, а нравственные — не позволяли некоторым жить за счет работы остальных»[141]. Реформа союзов являлась частью более широкой перестройки политической и экономической систем Кубы в семидесятых годах. И перемены в трудовой практике и реформы являлись откликом на провал кампаний в конце шестидесятых годов и на производимое ими давление снизу, а по на давление со стороны Советского Союза. Объединяющими их целями являлись децентрализация до некоторой степени администрации правительства и управления экономикой для ее большей эффективности и предоставление народу Кубы возможности выражать свое мнение о местных текущих делах, чтобы критика шла снизу и до верхнего уровня. Это было противоположно радикальному периоду конца шестидесятых, когда, но словам Кастро, преобладала идея о том, что «критические замечания и разоблачения ошибок действовали в интересах врагов»[142]. Однако ни одна из этих целей не стремилась уменьшить политический контроль партии и революционного руководства.

Тремя основными мерами такой институционализации являлись создание Органов Всеобщей Власти (ОВВ), новой системы управления (Система де Дирексьон и Планификасьон де ля Экономика) и реорганизация верхних должностных мест в правительстве. Созданные ОВВ многие из бюрократических функций, прежде выполняемых региональными административными группами, передали местным выборным собраниям на муниципальном и провинциальном уровнях. Новая структура позволяла определенные меры демократического контроля над местными делами. Она также предоставляла руководителям более надежную систему совещаний и публичной оценки, чем неофициальные процедуры, принятые в шестидесятых годах. На высшем уровне, однако, коммунистической партии принадлежал значительный контроль над выставлением кандидатов провинциальные собрания и верховный состав ОВВ, Национальную Ассамблею. Сохраняя элитные традиции Революции, высший эшелон ОВВ имел целью не представление общественного мнения, а выбор самых активных и надежных кадров.

Реорганизация правительства также была реакцией на неудачи в политике в шестидесятых годах. До 1979 года самые важные правительственные функции концентрировались в руках небольшого министерства, состоящего из Кастро и группы лидеров Революции. Ниже их находилась также высокоцентрализованная администрация правительства; планирование и исполнение политики происходило, главным образом, в Гаване, и решения спускались вниз через иерархию администрации на различных уровнях. В течение шестидесятых годов Кастро действовал как специальный уполномоченный по улаживанию конфликтов и воодушевитель Революции. Неугомонно скитаясь по Кубе, он рассортировал местные проблемы и приступил к множеству проектов, которые иногда обходили, а иногда сталкивались с планами, составленными центральной коллегией по планированию «Юсплан» и министерствами. Французский агроном Репе Дюмон, сопровождавший Кастро в нескольких путешествиях по острову, позже заметил: «Личные идеи Кастро образуют другую официальную программу, по крайней мере, такую же крайне необходимую, как и первая (программа коллегии по планированию и министерств). Следовательно, предпринимались попытки сделать все, а случалось так, что сделана была лишь малая часть этого». Огромный престиж Кастро в соединении с его самоуверенностью делали трудным отвергнуть или отменить его частные инициативы. Кастро, продолжал Дюмон, «следует собственным идеям, уверенный, что они лучшие. Таким образом, он присваивает неконтролируемую личную власть, и это порождает подобие придворного обращения тех, кто находится вокруг него. Когда он бросает свой берет и приходит в ярость, все дрожат и боятся возмездия»[143].

Хотя многие проекты Кастро были успешными, существовали и другие, имеющие отрицательные последствия, привлекшие драгоценные ресурсы к неудачным экспериментам. Его самой дорогой инициативой была, как видно, сахарная кампания в 1969–1970 годах. Заплаченная за нее цена — это не только развал экономики, но и крушение уверенности многих кубинцев в направлении Революции. Кризис 1970 года привел к перестройке правительства для обеспечения более рациональной организации экономики. В 1972 году министерство было расширено для включения исполнительного комитета, состоящего из нового слоя уполномоченных министров, имеющих круг ответственности, до тех пор лежавшей на Кастро и горстке сто министров. Рядом с уполномоченными министрами стояли руководители центральных организаций, таких как «Юсплан» и Национальный Банк. Новому расширенному министерству прямо подчинялся ряд государственных организаций не министерского уровня, а под ними были провинциальные и региональные советы, которым поручались координация и исполнение решений правительства[144]. Административные структуры Кубы в дальнейшем были реорганизованы в 1976 году, чтобы поставить их в одни ряд с такими же в советском блоке. Что касается Кастро, то хотя в 1976 году он являлся главой государства, лидером партии, Президентом Министерства и Главнокомандующим вооруженных сил, он постепенно, с продвижением десятилетия вперед, терял прямую министерскую ответственность.

Таким образом, административные реформы предоставили большую степень делегирования и специализации в высших рядах правительства. Экономика была посредством этого защищена от иногда разрушительных вмешательств Кастро. Но они также помогли защитить самого Президента от последствий политических неудач. Официально объявленное передвижение от индивидуального к коллективному руководству помогло придать режиму большую стабильность в годы, следующие за травмами от безуспешной сахарной кампании. Смена главного направления была отмечена в речи Кастро от 26 июля 1976 года. Преуменьшая собственную роль в шестидесятых годах, он объявил, со ссылкой на основание Коммунистической партии в 1965 году: «Мы начинаем продвижение по новому пути, без вождей кланов, без «личностей», без фракций, в стране, где исторически личные конфликты являлись причиной великих политических поражений… В переменчивое время «26 июля» и в ранние годы Революции личности играли решающую роль, роль, которую теперь выполняет Партия. Люди умирают, а Партия бессмертна»[145].

Реорганизация правительства, возможно, поставила Кастро в некоторое отдаление от многих центров административного принятия решении, но его положение главы Революции, подтвержденное теперь конституцией, было несомненно. Существуют лишь небольшие основания предполагать, что провал сахарной кампании серьезно подорвал его авторитет, как доказывают некоторые комментаторы[146]. Как признано, это представляло собой поражение его стратегии аскетизма и патриотической мобилизации, тогда как усилились голоса тех, кто призывал к более общепринятой политике, тех, кто был отброшен в сторону в радикальном периоде конца шестидесятых. Возвращение к видному положению выдающихся дореволюционных коммунистов, таких как Карлос Рафаэль Родригес, бывшего «министра без портфеля» и теперь председателя нового советско-кубинского комитета и уполномоченного премьер-министра в 1972 году, определяло важное перемещение баланса интересов среди руководства. В известном смысле, это была новая, более резкая версия кризиса 1963 года, когда руководство Революции вынуждено было отступить в сторону индустриализации Кубы принудительным путем. Но выясняется, что Кастро, как и в 1964 году, мог снова захватить инициативу, становясь самым красноречивым защитником новой политики. Он мог также вернуть свой престиж через инициативы во внешней политике, из которых наиболее эффектной была кампания в Анголе (рассматриваемая в главе 7). Без сомнения, в семидесятые годы Кастро до сих пор пользовался огромной любовью и уважением большинства кубинцев, как верховный лидер Революции он был незаменим. О соотношениях власти в кубинском режиме, однако, трудно судить, так как внутренние дискуссии среди руководства невозможно обсудить. В результате любой отчет об соотношениях в пределах режима полагается на возможные точки зрения. Некоторые писатели Кубы после 1970 года на этой основе объявили о расколе среди революционной элиты в мнениях о политических и экономических тенденциях[147]. Все же более разумно, предположить, что в противоположности шестидесятым годам, когда идеологические различия между сторонниками Революции появились на поверхности и были разбиты, в семидесятые годы революционное руководство оставалось относительно единой силой. Во-первых, на Кубе не существовало экономической базы для возникновения автономных элит. Проводимые в семидесятые годы меры но децентрализации не снизили прерогативы государства как центра по планированию и распределению ресурсов. Например, тогда как управляющим предприятий давалась большая власть в принятии решений, на уровне индивидуальных фирм они до сих пор находились под полным контролем государства. Во-вторых, все посты любой важности в революционных учреждениях, от военных офицеров до правительственных администраторов, подчинялись дисциплине Коммунистической партии, чья система демократического централизма обеспечивала то, что принятая однажды политика партии должна выполняться ее членами, невзирая на их позицию в дискуссии, приведшей к решению. Более того, рост функциональных разногласий в пределах режима был ограничен до определенной степени частичным совпадением ролей, играемых различными организациями. Военные, например, в Латинской Америке традиционно были относительно независимой силой, а на Кубе строго представлялись в единственной партии государства и им вверялись широко простирающиеся задания, начиная от инженерных общественных работ до снабжения необученной рабочей силой для работ на сахарном тростнике.

В середине семидесятых годов восемнадцать человек, принадлежащих к высшим учреждениям государства, имели самые важные голоса при принятии решений. Отделившись от Кастро и его брата Рауля, они состояли из ветеранов армии повстанцев, гражданских членов Движения 26 июля и бывших членов ПСП, которые оставили видные общественные должности во время радикального периода конца шестидесятых. Хотя их политическое происхождение не было очень важным для определения их положения у власти, гораздо многозначительнее то, что большинство из них являлись сотрудниками Кастро, по крайней мере, с начала партизанской кампании, что наводило на мысль о том, что верность лидеру Революции до сих пор понималась как важный критерий политических заслуг. Из всех членов Центрального Комитета, избранных на первом съезде партии в 1976 году, почти 1/3 были военные, около 28 % — партийные официальные лица и только меньше 18 % были из администрации[148]. Будучи Главнокомандующим вооруженными силами, Первым секретарем партии, Президентом Совета Государства и Совета Министров, Кастро одинаково обладал преданностью военных, партии и правительственных чиновников.

Существует доказательство того, что в семидесятые годы были политические разногласия между руководством и в пределах Центрального Комитета, но это не приняло организационных форм, так как это сделала просоветская дореволюционная коммунистическая фракция в начале шестидесятых годов. Одним из самых важных источников напряжения стал баланс между экономическими и социально-политическими факторами в экономическом планировании. Смещение после 1970 года социальных и политических ценностей особого значения в сторону оценки эффективности принятия экономических решений, было предназначено для того, чтобы работали не только чиновники среднего класса, запятые проведением политики, но и был увеличен объем работы для руководства. Хотя новая линия политики была санкционирована Кастро, он вместе с Че Геварой был самым яростным противником преобладания политики над экономикой. Действительно, как мы увидим, он еще раз в середине восьмидесятых годов вмешается в исправление баланса, который, по его мнению, зашел слишком далеко в сторону чисто количественных расчетов.

Пока именно приверженцы более технического подхода к экономическому планированию откровенно критиковали политику шестидесятых годов. Несомненно, они включали некоторых дореволюционных коммунистов, которые были недовольны идеями Че Гевары в шестидесятых годах и были отстранены от позиций у власти. Но существовала также критика в самом правительстве. Президент Освальд о Дортикос в своей речи начал атаку на экономических плановиков шестидесятых годов, которая частично могла быть отнесена и к Кастро: «В течение всех этих лет, — сказал он, — одним из самых девальвирующих показателей нашего экономического планирования стали расходы. Это происходит часто, и это происходило часто до сих пор… говорить только о достижении таких-то производственных показателей, о выполнении таких-то процентов или о превышении плана. Но когда вы спрашиваете одного из этих чиновников или почти каждого из них, какова была стоимость этого, за какую цепу, с какой пользой для материальных, человеческих и финансовых ресурсов, никто из них не знает ответа. И это выявляет высокую степень безответственности… как будто стоимость была какой-то метафизической сущностью»[149].

Среди новых технократов, связанных с переменами в политике, существовало подобное отвращение к методам шестидесятых годов. Глава коллегии по планированию в 1979 году заявил: «Те наши товарищи, кто работал в различных государственных организмах… пропитаны старой централизацией и, во многих случаях, бюрократическими привычками, и не всегда легко отучиться от этих привычек»[150].

Другим источником напряжения среди групп различных интересов внутри режима являлось распределение бюджета. В этом кубинская политическая система не отличалась от других форм правления. Военные, в частности, забирали самое большое количество излишков Кубы (около 5 % от ВНП в 60 —70-е гг.), показывая важность национальной обороны со времен Революции и широкое военное вмешательство с середины 60-х гг. Но это также отразило ключевую роль, которую играли военные в кубинской экономике. Как самая мощная и профессиональная элита режима, военные должны были стать отдельным политическим центром, которым они не стали из-за их тесного вовлечения в экономическую и политическую жизнь Кубы. Командный состав военных был не только из членов Коммунистической партии, подчиненных ее дисциплине, но также из участников исполнения экономических планов. На самом деле определяющей для революционного руководства являлась единая природа их гражданских и военных функций, лучшим примером которой служили два брата Кастро, тем не менее организационные реформы семидесятых годов дали рост большему функциональному разделению внутри революционного учреждения. Сохраняющийся приоритет военных вызывал резкие жалобы гражданского населения. Например, когда Куба была вовлечена в войну за независимость Анголы в 1975 году, некоторыми управляющими предприятий были предотвращены попытки сопротивления принудительной вербовке квалифицированных рабочих в военный запас. Их непокорность стала очевидной в речи Кастро, в которой он сказал, что необходимо «бороться с иногда преувеличенным критерием, касающимся тех, кто не может обойтись данной производительностью»[151].

Однако несмотря на все обострения, существующие в верхнем эшелоне режима в 70-е гг., кубинское руководство оставалось относительно объединенным. Переход от централизованной и иерархичной модели 60-х гг. к более коллективному управлению в середине 70-х гг. в дальнейшем достигался без кровопускания, хотя и не без разногласий. Широкие структуры власти, созданные в начале 70-х гг., не только дали возможность старшему поколению дореволюционных коммунистов вернуться к их влиятельным позициям внутри режима, по также предоставили доступ новому поколению администраторов, специалистов, чиновников и партийных организаторов. Фактически, самыми важными отличиями внутри режима в недавние годы «были различия поколений», что мы и рассмотрим в главе 8. В течение 70-х гг. не произошло никаких радикальных перс-мен и персонале верхних эшелонов партии и государства, которые могли бы предложить любое перемещение внутреннего равновесия власти. Смещения с должностей случались в результате политических неудач или предполагаемой некомпетентности, тогда как повышению по службе благоприятствовал успех, например, назначение на должности в Совет Государства двух генералов, известных по ангольской операции 1975 года.

Действительно, после реформ начала 70-х гг. руководство Революции походило на большую семью, внутреннее ядро которой состояло из ветеранов экспедиции на Граима и кампании в Сьерре[152]. Больше не неся прямую ответственность за ее действия, Фидель Кастро теперь взял на себя роль крестного отца революционной семьи. Хотя он оставался основным источником власти и арбитром споров, он больше не имел возможности легко навязывать политику, противоречащую взглядам любого из членов семьи. Новые ограничения его автономии были частично вызваны возобновлением влияния Советского Союза. Интеграция Кубы в СЭВ и огромная военная помощь, оказываемая Москвой, скомбинировались для создания крепких организационных связей между кубинской экономикой и военными кадрами и их двойниками в Восточной Европе. Следовательно, хотя Кастро мог решительно действовать против просоветской фракции в 1962 и 1968 годах, цена сомнений администраторов, близких советским официальным лицам, стала гораздо выше в 70-х гг.[153]

Новая организационная структура также сделала более трудным для Кастро вмешиваться в сферы ответственности, переданные низшим уровням администрации. В середине 60-х гг. он предпринял антибюрократическое наступление, заявляя, что «будущее развитие Революции будет измеряться ежегодным уменьшением числа административных работников… и увеличением количества металлургов с каждым годом в пашей стране». В 70-е гг., наоборот, он призвал к усилению государственного аппарата на основании того, что чрезмерный вес партии в течение предыдущего десятилетия привел к безрезультатности[154]. Как только спал политический контроль за экономическими предприятиями, верховному персоналу министерств предоставилась большая свобода ведения их собственных дел в пределах структуры национального планирования. Более того, новая экономическая организация, поддерживаемая режимом, не требовала от Кастро действий в качестве гида и образца. Он больше не показывался при каждой возможности приступить к новой схеме или объяснить новую тактику, ругать и вдохновлять кубинцев. Смещение роли Кастро выразилось в изменении его внешности. Образ молодого, атлетически сложенного человека, утомленного сражениями, с сигарой в зубах, мчащегося по сельской местности в «джипе», уступил место в течение 70-х гг. полному достоинства дородному государственному деятелю в обвешанной медалями военной форме, с поседевшей бородой, председательствующему на церемониях для иностранных глав государств.

Таким образом, структура власти на Кубе в семидесятые годы складывалась в непростую картину. Кастро не дергал за все нитки, как доказывали некоторые западные комментаторы, по его власть не ограничивалась только функциями, назначенными Конституцией, как утверждают кубинские государственные деятели. Организационные реформы сохраняли его полномочия как верховного руководителя, но создали новые центры власти, которые Кастро не мог игнорировать. Таким образом, внутреннюю политику составлял комплекс взаимодействий между различными направлениями революционной семьи. Она также строго подчинялась давлению извне непосредственного семейного круга. Не меньшее место среди всего этого занимало общественное мнение, выраженное неофициально или через массовые революционные организации. Действительно, уменьшение энтузиазма рабочих в целях повышения производительности ускорило реорганизацию политической системы на Кубе. Другими мощными давлениями извне являлись политические и экономические принуждения, сопровождающие увеличивающуюся интеграцию Кубы в советский блок. Кастро больше не обладал фактически неограниченной автономией в определении политики, какую он имел в 60-х гг. Похоже, что политика, сформулированная им в качестве главы государства, была скорее результатом консенсуса в пределах верховного состава режима, чем навязывания его собственного влияния. Однако он продолжал пользоваться огромным влиянием при решении всех вопросов. В любом споре равновесие власти склонялось в его сторону, так как он мог обратиться к необъятному авторитету за пределами комнаты, в которой происходила дискуссия. Способность Кастро отвергать мнения, противоречащие его собственному, была наиболее ограничена в начале 70-х гг. Только когда политика спотыкалась, как в середине 80-х годов, он мог захватить возможность еще раз лично направить курс Революции.

По его собственному признанию, Кастро сыграл небольшую роль в процессе организационных реформ. То, что он не был полностью удовлетворен их проведением, обнаружилось много лет спустя в его интервью итальянскому журналисту. Вспоминая перемену в политике от радикализма в конце 60-х гг. к ортодоксии в начале 70-х гг., он признался: «Мы прошли через период самоудовлетворенности, в течение которого мы узнали больше, чем другие люди, и могли бы сделать все лучше, чем они, и мы перешли в новую фазу, в которой я лично не участвую, в которой развивается тенденция к подражанию. Я считаю, что мы хорошо повторяем плохое и плохо — хорошее»[155]. Вместо этого в семидесятые годы энергия Кастро расходовалась на внешнюю политику. Но не из-за того, что ему надоела однообразная картина Кубы, стоящая перед ним, как предполагает Тэд Залк в биографии Кастро[156]. И только потому, что новое разделение работы внутри правительства Кубы освободило его от непосредственных обязательств перед текущей экономикой. Его сильная вовлеченность во внешние отношения в 70-х гг. являлась прямым результатом изменения в иностранной стратегии Кубы, сопровождающей преобразование во внутренней политике. И во внешней и во внутренней политике еще раз проявился талант Кастро использовать максимально возможности, попадающиеся на его пути, чтобы поднять свое положение и вес Революции.

Глава 7

МИРОВОЙ ЛИДЕР

К концу 60-х гг. Куба осталась фактически одна в мире, замученная Соединенными Штатами, изгнанная из сообщества большинства стран Латинской Америки, с увеличивающимся недовольством со стороны Советского Союза. Десять лет спустя, наоборот, остров обладал международным престижем, несмотря на его размеры и экономическое положение. В 1979 году Кубу выбрали страной проведения шестой Конференции Движения неприсоединения, председателем которого на 4 года стал Кастро. Тридцать пять стран получали военную и гражданскую помощь от Кубы, и Кастро, как старший государственный деятель, давал советы новым революционным режимам в различных частях света.

Новое международное влияние Кубы частично определялось изменением положения стран «третьего мира» в 70-е гг. На это изменение равновесия власти повлияли особенно три следующих события: нефтяной кризис, война во Вьетнаме и падение португальской империи в Африке. Картель, состоящий главным образом из нефтепроизводящих стран «третьего мира», использовал преимущества растущей опоры индустриальных экономик на нефть, чтобы поднять цепу на сырую нефть в 1973 году, что вызвало первый самый большой кризис западного капитализма после второй мировой войны. Поражение США в войне с Вьетконгом и Северным Вьетнамом явилось важной психологической поддержкой делу национального освобождения стран «третьего мира». Из-за этого отпала угроза заморской американской интервенции. Независимо от вьетнамцев и жителей Камбоджи, кубинцы были одними из тех, кто получил наибольшую выгоду, ощущая в течение десятилетий стоящую над душой морскую пехоту. В-третьих, в 1974 году переворот в Португалии привел к освобождению последней европейской колонии в Африке и возникновению трех новых наций. Преобладающее теперь на юге самоуверенное настроение поддержало кубинское руководство в намерении играть новую напористую роль в мировых делах. Как Давид для американского Голиафа, Куба внушала уважение большинству стран «третьего мира».

Способности кубинского режима оказывать влияние на международные события Куба большей частью была обязана связям с СССР. Возвращение Кубы после 1968 года к верному союзничеству с Москвой возобновило поток как нефти и основных товаров из восточного блока, так и военной помощи и услуг по обучению. Это также открыло многие дипломатические двери. Движение более прагматической внешней политикой, чем в 60-х гг., кубинское руководство нашло новых союзников в странах «третьего мира», которые обращались к Революции за вдохновением и приветствовали ее иностранную помощь. По сильное вовлечение Кубы во внешние дела происходило, помимо всего, от огромной энергии, исходящей от Революции. Тысячи добровольцев выезжали с острова для медицинских, образовательных, технических и военных миссий за границей. Привлечение скудных внутренних ресурсов для иностранной помощи может быть объяснено только неистощимой поддержкой кубинским пародом интернациональных целей, провозглашенных Революцией.

Дипломатический успех Кубы в 70-е годы в большей степени был связан с Кастро. Освобожденный от прямого управления внутренними делами реорганизацией правительства, он погрузился в напряженный список визитов за границу и переговоры с главами государств, наносящими визиты на саму Кубу. Перед тем как отправиться в 1972 г. в двухмесячное путешествие во десяти странам Африки и Восточной Европы он заявил о своей уверенности в новой структуре руководства: «Всего несколько лет назад никто из нас не мог далее мечтать об отлучке из страны на слишком длинный срок, предполагая, что империалисты действуют в это время своими угрозами и всеми остальными методами. Кто-то всегда должен был находиться поблизости. К счастью, сейчас все изменилось. Несмотря на империалистов, их угрозы и их задачи, мы знаем, что у нас верные люди, прочная Революция и крепкое руководство, составленное из тех, кто более чем способен выполнить любое задание и предстать перед любой ситуацией»[157].

Визиты Кастро не были просто церемониальными событиями, а часто служили началом или созданием тесных экономических и военных связей с союзниками за границей. Пока он вел переговоры на высшем уровне, более конкретные двусторонние переговоры проводились следующим слоем кубинских лидеров — Президентом Освальдо Дортикосом, братом Фиделя, Раулем Кастро, министром Вооруженных Сил, и наиболее уважаемым самым старым политиком и дореволюционным коммунистом Карлосом Рафаэлем Родригесом, который был ответственным за экономические и дипломатические внешние отношения. Под ними находились министерства, а бок о бок с ними — мощные комиссии по планированию и военным делам, связывающие Кубу и советский блок.

Хотя Кастро приходилось работать в пределах организационных ограничений, он обладал большей автономией в определении внешней политики, чем внутренних дел, не только потому, что был непосредственно ответственным за внешние связи, как глава государства, но также из-за того, что он всегда являлся наиболее решительным защитником международного назначения Революции. Хотя вся политика представлялась как плод коллективного решения, в кубинской внешней политике можно найти много типичных черт, присущих Кастро, что доказывает то, что он оказывал решающее влияние на ее развитие. Наиболее важное значение придавалось интернациональной солидарности. Главенство политики над экономикой являлось одним из ведущих принципов во внутренних делах; такой же идеологический компонент можно найти в кубинской внешней политике 70-х и 80-х гг. Озадаченные явным отсутствием эгоизма в большинстве случаев кубинской международной заинтересованности, некоторые комментаторы видели в этом дорогостоящую отличительную черту; другие объясняли это тем, что Куба действовала просто как зарубежный заместитель СССР[158]. Сам Кастро утверждал, что кубинская внешняя политика мотивировалась самыми высокими принципами. В беседе с иностранным корреспондентом в 1983 году он заявил: «Мы не очень националистичны; мы патриоты, мы решительно преданы нашим политическим принципам. Много раз мы узнавали, как жертвовать своими национальными интересами ради принципов нашей Революции и наших интернационалистических принципов. Северная Америка не понимает этого, это приводит их в замешательство… наш дом не только Куба, наш дом — человечество. Мы учимся думать об интересах человечества»[159].

Однако можно поспорить о том, что внешняя политика Кастро отвечала более конкретной цели, чем человеческая солидарность, и более националистической роли, чем посредник СССР за границей. В 60-е гг. он безуспешно искал пути укрепления Революции, распространяя ее за границей и создавая прочную экономику внутри стран. С другой стороны, его внешняя политика в 70-х гг. представляла собой погоню за независимостью, осуществляемую, главным образом, дипломатическими средствами. Долгосрочная стратегия Кастро была призвана создать единство стран «третьего мира», особенно в Латинской Америке, чтобы изменить неблагоприятные условия торговли между развитыми и слаборазвитыми народами. В бесчисленных речах и интервью он внушал мысль, что основное разногласие в мире существует между слаборазвитым Югом и промышленным Севером[160]. Как и сторонники Мао, он представлял мир как набор конкурирующих наций, политически организованных в блоки, но разделенных более важным разногласием между богатыми и бедными странами или капиталистическими и пролетарскими нациями. Хотя постоянно уделялось значение солидарности в использовании всех земель, однако скорее нация и народ, а не класс определяли политику. С такой перспективой антиимпериализм был важнее антикапитализма, и принятое отношение к США определяло, друг ты или враг. Следовательно, Кастро поддерживал Дергью, просоветский военный режим в Эфиопии, а позже защищал генерала Норьегу в Панаме и аргентинскую военную хунту во время войны на Мальвинских (Фолклендских) островах[161].

Рискованные дипломатические предприятия Кастро служили двойной цели: поднять вес Кубы в мире и укрепить режим внутри страны. Возобновление его популярности на Кубе в 70-е гг. после кризиса 1969–1970 годов было в большей степени обязано его показному проявлению всемирной государственной деятельности. Им продолжали восхищаться, как человеком, восстановившим национальную гордость, взявшись за Соединенные Штаты; и теперь его, в большей степени, представляли в качестве международного государственного деятеля, придающего Кубе новое положение в мироном сообществе. Этот дипломатический цирк устраивался, чтобы компенсировать недостаток средств к существованию. Большое значение придавалось его поездкам за границу и государственным визитам лидеров стран «третьего мира», которые в растущих количествах приезжали на Кубу. Дорогие жесты Кастро, объятия с иностранными государственными деятелями, поношение врагов Кубы на международном уровне и продолжительные интервью потоку очарованных иностранных корреспондентов и политиков для внутренних расходов были так же ощутимо, как и для международных.

Новая внешняя политика Кубы в 70-х гг. являлась не столько результатом советского давления, сколько результатом переоценки в свете изменяющихся обстоятельств за границей. Можно выделить три цели. Первая состоит в том, что кубинские лидеры продолжали поиск союзников в странах «третьего мира» путем военных миссий и программ иностранной помощи, двойственной целью которых являлось прекращении изоляции Кубы в мировом сообществе и уменьшение ее зависимости от Советского Союза. В то же время они стремились увеличить свое влияние на СССР, став его совершенно необходимым союзником в странах «третьего мира». Поступая таким образом, они надеялись обеспечить себе большую автономию в определении внутренней и внешней политики, будучи уверенными в продолжающейся экономической поддержке Советского Союза. В-третьих, они повторяли попытки открытия диалога с Вашингтоном, чтобы облегчить давление блокады, которую США продолжали навязывать Кубе. Эти три цели не всегда были совместимы в течение 70-х гг. Совершенное мастерство Кастро как политика было направлено на выжимание максимальных преимуществ для Кубы из иностранного участия.

Хотя внешняя политика Кубы в 60-е гг. в качестве образца для Латинской Америки взяла свой собственный революционный опыт, новая стратегия признавала, что существуют различные пути к национальному освобождению в зависимости от местных обстоятельств. Объяснения Кастро в двух Гаванских декларациях в начале 60-х гг. подтверждали, что и военные и католическая церковь могут сыграть прогрессивную роль в борьбе за национальное утверждение и реформы в Латинской Америке: возникновение на континенте реформистского течения в вооруженных силах, по примеру военного режима в Перу, и появление нового движения в латиноамериканской церкви, делающего акцент на борьбу за социальную справедливость, усиление веры в то, что перемены могут произойти через сотрудничество различных социальных сил, а не только через партизанские движения. Более того, победа Народного фонда в Чили под руководством Сальвадора Альенде, казалось, доказывала возможность парламентарного пути к социализму, предлагаемую Советским Союзом и ортодоксальным коммунистическими партиями. Собственный опыт Кастро начала 50-х гг. привел его к противоположному выводу, что только вооруженные действия могут вызвать радикальную перемену. История Кубы доказывала, что процесс выборов может быть очень легко извращен коррупцией или разрушен военными. Однако теперь он осмотрительно признавал, что при определенных обстоятельствах выборы могут стать центральной частью революционной стратегии.

Кастро ясно определил свою новую позицию во время трехнедельной поездки в Чили в ноябре 1971 года. Это был его первый за несколько лет визит за границу, ставший триумфальным. Принятый с открытыми объятиями новым президентом Альенде и приветствуемый везде восторженными толпами, он объехал всю страну, обращаясь к студентам, рабочим медных и угольных шахт, фермерам и к огромной аудитории, собирающейся на стадионах. С присущей ему смесью дидактики и конкретности он разъяснял свои взгляды на множество предметов, проявляя необычайную способность помнить технические детали и применять статистику. Его неоднократно спрашивали, поддерживает ли он чилийский путь к социализму, полагая, что он противоречит кубинскому опыту. «Мы не только не хотим противоречия, — ответил он на вопрос лидера рабочего союза, — но мы также увидели такую возможность в отношении конкретных и реальных условий, существующих во время выборов (в Чили), и, таким образом, мы всегда с удовлетворением принимаем каждое повое изменение, которое может появиться. И дайте каждой перемене в мире проявить себя! Если все дороги ведут в Рим, мы можем только пожелать, чтобы тысячи дорог вели в революционный Рим!»[162].

Однако Кастро до сих пор не был убежден в возможности мирной дороги к социализму. Но он и не утерял своего инстинктивного понимания отношений власти. Нахваливая победу Альенде, он полностью критиковал неудачу чилийского президента мобилизовать массы против растущей угрозы «правых». В ответ официальным лицам США, которые недавно выразили уверенность, что чилийское правительство долго не продержится, он сказал: «Такая уверенность основана на слабости самого революционного процесса, на слабости идеологической борьбы, на слабости массовой борьбы, на слабости перед лицом врага»[163]. Почти 2 года спустя после его визита, накануне военного переворота в сентябре 1973 года, он написал Альенде, убеждая его использовать организованную силу рабочего класса, чтобы остановить предстоящий переворот. Через две недели после того как военные захватили власть, он на народном собрании на Кубе заявил: «Чилийский пример показывает нам, что невозможно свершить революцию только с помощью одних людей: необходимо также оружие! По и одного оружия недостаточно, чтобы свершить революцию: необходимы также люди»[164].

Он не защищал, однако, социальную революцию. В обращении к чилийским рабочим он непрерывно подчеркивал, что они должны подчинять свои требования «национальным интересам». Действительно, он подразумевал, что любая битва, проведенная для улучшения их условий жизни, будет отклонением от войны против империализма.

«Я повторяю со всей серьезностью, что на Кубе, во Вьетнаме или в любой другой стране Латинской Америки империализм был, есть и будет главным врагом. Следовательно, революционная стратегия, без сомнений, должна принять тактику, направленную на основную цель: освобождение народов Латинской Америки от империалистического господства».

Другими словами, борьба за права рабочих и права любого другого слоя общества не являлась частью борьбы против империализма и, в действительности, могла подорвать ее. Таким образом, Кастро напомнил рабочим медных шахт об ущербе, который они могут нанести экономике Чили, выйдя на забастовку. Вместо этого он проповедовал самый возможно широкий союз классов, от рабочих и до «прогрессивных слоев национальной буржуазии», для сражения с американским империализмом. Внутренним противоречием его довода являлось то, что социальная и политическая борьба, фактически, не разделимы; ослабить борьбу рабочих значило демобилизовать самые мощные препятствия против военного переворота. Более того, именно типичный слой мелкой буржуазии, чилийские владельцы транспорта, спровоцировали кризис, приведший к военному перевороту в 1973 году.

Кастро подчеркивал важность национального союза в Чили, открывая тот факт, что за его занятием пролетарским интернационализмом лежит более мощная скрытая тенденция панамериканского национализма, берущая вдохновение от Боливара и Марги. Кастро доказывал, что это видение предполагает в своей основе союз между всеми слоями общества Латинской Америки, кроме самых реакционных и олигархических сил, которые не выживут без поддержки империализма.

«Для того чтобы Америка объединилась и стала нашей Америкой, Америкой, о которой говорил Марти, необходимо искоренить самый последний след тех реакционеров, которые хотят, чтобы люди были такими слабыми, чтобы притеснять их и держать в подчинении иностранным монополиям».

Во время своей поездки Кастро обрисовал картину свободной и объединенной Латинской Америки, которая организует обмен товарами на рациональной, совместной основе. Как обычно, его иллюстрации обширных политических идей были яркими и рассчитанными на связь с непосредственным опытом слушателей. Обращаясь к рабочим соляных шахт Северного Чили, он объяснял, что из-за торговых санкций, наложенных на Кубу, Чили должно было вкладывать крупные суммы денег в производство сахарной свеклы, тогда как Куба должна была вложить 10 миллионов долларов в покупку и производство азотных удобрений, конечный продукт минералов, добываемых шахтерами в горах. Из подобных примеров Кастро вывел привлекательную картину латиноамериканского общего рынка, «союза братских наций, который может стать огромной и могущественной общностью в мире завтрашнего дня»[165].

Возрождение национализма во многих частях Латинской Америки и карибских стран в середине 70-х гг. вслед за акцией ОПЕК, казалось, подтверждало слова Кастро. Умеренность кубинского режима но отношению к Латинской Америке частично являлась отражением этой новой реальности. Новая политика также открыла многие дипломатические двери, Изолированную в конце 60-х гг. Кубу вновь стали принимать в сообществе латиноамериканских наций. С 1972 года Куба начала восстанавливать связи с латиноамериканскими и карибскими странами и вскоре после этого вступила в несколько региональных организаций развития. В 1975 году Экономическая система Латинской Америки (СЕЛА) была учреждена 25 странами, включая Кубу, для попытки координировать экономическую политику и уменьшить ее зависимость от Соединенных Штатов. Предварительно за три месяца до этого в Гаване был создан Карибский комитет по развитию и сотрудничеству после взаимных государственных визитов Кастро и премьер-министров Ямайки, Гайяны и Тринидад-Тобаго. В том же году Организация американских государств (ОАГ) проголосовала за усиление санкций против Кубы, хотя Кастро ясно дал понять, что остров никогда не вступит в организацию, управляемую США.

Как самый решительный противник гегемонии США в Латинской Америке, Кастро приветствовал новые инициативы. В новых многосторонних организациях Куба могла помочь братским нациям избавиться от влияния Соединенных Штатов и обеспечить связь Латинской Америки и советского блока. Фактически, преимущества Кубы от участия в этих межамериканских группах были скорее политическими, чем экономическими. Надежды Кастро на возникновение нового экономического блока в Латинской Америке недооценивали тот факт, что рынки для кубинских продуктов и передовая технология, необходимая для развития острова, были сконцентрированы на Западе и, особенно, у заклятого врага Кубы — Соединенных Штатов. Более того, латиноамериканские страны в целом разделяли подобный вид экономической деятельности, сосредоточенной на производстве и обработке сырья и изготовлении потребительских товаров, в результате чего их экономики были скорее конкурентными, чем дополняющими[166]. Пока же Куба продолжала зависеть от Советского Союза в снабжении энергией и технологиями. Однако если бы остров осознал свой экономический потенциал, произошли бы коренные преобразования в американо-кубинских отношениях. Соединенным Штатам принадлежал ключ от кубинского развития, это могло обеспечить товарами, технологиями и возможность развивать туристический бизнес, в которых очень нуждалась Куба.

Вашингтон все еще продолжал относиться к кубинскому режиму как к угрозе для безопасности США и внешнеполитических целей, что было несоразмерно с действительной способностью Кастро влиять на международные события. Политика США по отношению к Кубе все еще была частично под влиянием реакции на драматические события 1959–1962 годов. Но это также основывалось на уверенности, что кастроизм представлял угрозу их главной цели — поощрению распространения западного капитала в страны «третьего мира». Хотя существовало некоторое давление внутри деловых кругов Соединенных Штатов по поводу нормализации отношений с Кубой, Вашингтон продолжал настаивать на главных уступках во внешней и внутренней политике со стороны кубинского режима в качестве цены за разрядку между двумя странами[167].

Необходимость улучшения отношений с Соединенными Штатами была для Кастро горькой пилюлей, которую, однако, он всегда готов был проглотить. На этом также в то время настаивал Советский Союз, как части его поисков разрядки отношений между Востоком и Западом. Давление также могло быть оказано более прагматичными тенденциями в рамках экономических отделов кубинского правительства. Более того, блокада США представляла собой непрерывный источник беспокойства для кубинцев. Существовало множество причин для войны, таких как воздушные и морские нападения с обеих сторон и случайный захват кубинских рыболовных судов американскими канонерками. Потепление американо-кубинских отношений на самом деле началось с соглашения против налетов, подписанного в 1973 году с администрацией Форда, и продолжилось тайными переговорами в следующем году. В 1975 г. Соединенные Штаты присоединились к большинству ОАГ, голосующему за прекращение санкций против Кубы.

Однако Кастро не был подготовлен к допущению ослабления напряженных отношений с Соединенными Штатами из-за умаления его цели построения союза со странами «третьего мира». Когда Фронт национального Освобождения Анголы обратился к Кубе за военной помощью в 1975 году после южноафриканского вторжения в поддержку «правых» партизан, угрожающих сорвать присвоение ими власти в день провозглашения независимости, кубинские руководители ответили немедленно, отправив тысячное войско на защиту столицы — Луанды. Но это отнюдь не было стремлением, рассчитанным на привлечение Соединенных Штатов, и когда в дополнение к этому Куба проанонсировала конференцию в Гаване в поддержку независимости Пуэрто-Рико, улучшение отношений приостановилось.

Выигрыш от кубинской интервенции в гражданскую войну в Анголе намного перевешивал потери, последовавшие от провала переговоров с США. Конфликт в Анголе возник накануне освобождения от португальской зависимости. Три партизанских движения, борющихся против португальцев в Аворе, в январе 1975 года подписали соглашение, требующее временного трехстороннего правительства и проведения выборов в тот же год. Было общепризнанным, что МПЛА, «левое» националистическое движение, которое во многом равнялось на Советский Союз и было самым популярным из трех организаций Анголы, выиграет большинством голосов. Однако их соперники при скрытой поддержке ЦРУ, южноафриканской организации «Заирин» и наемных войск разорвали соглашение и приступили к двустороннему военному нападению на МПЛА, которое контролировало столицу. В августе южноафриканские войска перешли в Анголу, и в октябре, накануне дня провозглашения независимости, начали полномасштабное наступление на Луанду. Стремительный кубинский воздушный и морской транспорт, следовавший прямо за МПЛА, попросил Кастро помочь сохранить столицу для МПЛА. Болес 20 000 кубинских войск пересекли Атлантику во время кризиса. Поток оружия и солдат был так велик, что Куба сама осталась незащищенной. К концу ноября южноафриканские войска и два партизанских отряда соперников начали отступать, и четыре месяца спустя МПЛА полностью контролировал вновь независимую Анголу.

По большинству мнений, решение Кубы об отправке войск в Анголу было принято без ведома Советского Союза. Кубинцы имели тесный контакт с МПЛА с тех пор, как Че Гевара обучал в 1965 году конголезских партизан. После присутствия лидеров МПЛА на Трехконтинентальной конференции в Гаване в следующем году некоторые из партизан прошли военную подготовку на Кубе. Кастро и кубинское руководство, по некоторым расчетам, были крепко связаны с борьбой в Анголе. Хотя Куба была латиноамериканской страной, она также обладала глубокими культурными и расовыми корнями в Африке через кубинских потомков африканских рабов. МПЛА была движением, по форме напоминавшим кубинский режим, благоприятствующий государственному управлению экономикой и политической централизации. Болес того, военная помощь Кубы МПЛА увеличила ее престиж среди неприсоединившихся народов, поднимая надежду, что это может оказать еще большее влияние на страны «третьего мира». Не было совпадением и то, что меньше чем через четыре года Гавана станет местом проведения шестой Конференции Движения неприсоединения с Кастро в качестве нового председателя.

Вознаграждение за кубинскую интервенцию было еще большим внутри страны. Хотя интервенция повлекла за собой неизбежные усилия, так как увеличивалась человеческая цена военного вмешательства, победа в Анголе стала новым подтверждением силы Революции для многих кубинцев и желанным источником национальной гордости после неудач конца 60-х и начала 70-х гг. Хотя Кастро не контролировал военные действия, он играл в войне выдающуюся роль военного советника и Главнокомандующего вооруженными силами. По слогам его друга, колумбийского писателя Габриэля Гарсиа Маркеса, Кастро «провожал все корабли, и перед каждой отправкой он подбадривал солдат. Он сам лично подбирал командиров батальонов специальных войск, павших в первой битве, и на своем советском «джипе» отвозил их на ровные места. Нет точки на карте Анголы, которую бы он не смог опознать, или физической черты, которой бы он не помнил. Его концентрация на войне была так огромна и тщательна, что он мог по памяти обрисовать любой пейзаж Анголы, как если бы это была Куба, и он говорил об ангольских городах, обычаях и людях, как если бы он жил там всю жизнь». Гарсия Маркес вспоминал, что в начале операции: «Кастро четырнадцать часов подряд пробыл в рабочей комнате генерального штаба без еды и сна, как будто он сам принимал участие в битве. Он отслеживал подробности каждого сражения, отмечая их цветными булавками на подробных картах, развешанных по всей стене, и оставался в постоянной связи с главнокомандующими МПЛА, находящимися на поле боя, правда, с промежутком в шесть часов»[168].

Военная интервенция Кубы в Анголу также должна была поднять значение Гаваны в кремлевских расчетах. По истечении хрущевских лет Советский Союз проводил осторожный процесс разрядки с Соединенными Штатами под руководством Брежнева. Его погоня за улучшением дружеских отношений с Западом, однако, спорила с долгосрочной политикой Кастро по перестройке отношений между Севером и Югом. Для СССР политики стран «третьего мира» были важны только в той мере, насколько они влияли на равновесие власти между Соединенными Штатами и социалистическим блоком. Для Кастро, хоть он и моделировал ритуал советской доктрины, ключевым моментом мировой политики была проблема слаборазвитости и империализма. В основе их различий в стратегии лежит глубокое, неоговоренное разногласие о природе революционных перемен. Советская ортодоксия продолжала утверждать, что общемировой триумф социализма неизбежен, так как внутренние противоречия капитализма приведут к его развалу. Стратегия мирного сосуществования представлялась не как отказ от борьбы между двумя системами, а как предпосылка окончательной победы социализма. Кастро, наоборот, непрерывно подчеркивал важность субъективных условий в создании революционной ситуации. Действительно, кубинская революция может быть объяснена только так: исходя из стратегии 60-х гг. экспорта кубинской модели в Латинскую Америку. Более того, ослабление напряженных отношений между Востоком и Западом угрожало оставить Юг в стороне. Трудно не заподозрить, что приспособление в 70-е гг. Кастро к советской доктрине мирного сосуществования было противно его лучшим рассуждениям. Его слова Брежневу в июле 1972 года тускло отражали его мнение: «Мы полностью согласны с вами, товарищ Брежнев, когда вы говорите, что принцип мирного сосуществования и успехов, существующих в этой области, никоим образом не может привести к ослаблению идеологической борьбы, которая усилится и станет острее в конфронтации двух систем»[169].

Тем не менее события в Африке с середины 70-х гг. поддерживали намерения советских лидеров стать более вовлеченными в дела этого континента, даже рискуя досадить Соединенным Штатам. В этом возобновлении заграничной интервенции интересы Кубы и Советского Союза совпадали. Положение Кубы, как антиимпериалистической страны «третьего мира», было полезно Советскому Союзу, тогда как кубинские лидеры с помощью их существенной поддержки советской политики в Африке могли приобрести некоторое влияние на Москву. Далекие от действий в качестве кремлевского заменителя за границей, кубинские руководители, однако, могли проводить независимую внешнюю политику до того момента, пока она не сталкивалась с интересами Советского Союза. Например, связь с Анголой не являлась высоким приоритетом для Кремля, и существуют основания предположить, что именно Куба и, в частности, сам Кастро взяли инициативу и поддержали большее участие СССР[170].

С другой стороны, участие Кубы в войне 1977–1978 годов между Эфиопией и Сомали отвечало больше советским, чем кубинским интересам. События на мысе Горн в Африке в середине 70-х гг. ускорили драматический поворот международных союзов в этой области. В 1974 году поддерживаемый США режим императора Хайле Селасие в соседней Эфиопии был свергнут военным переворотом. Новая хунта Дергью, сменившая старый режим, была через три года снята радикальными офицерами. Соединенные Штаты ответили сокращением помощи Эфиопии, на что Дергью отреагировал, обратившись к Советскому Союзу с просьбой о поставке оружия. В свою очередь, режим Сомали, который имел длительный спор с Эфиопией о требованиях Сомали пустыни Огаден на юге, переключил свою преданность на Соединенные Штаты. Смена партнеров также затронула гражданскую войну в Эфиопии между правительством и Эритрейским освободительным фронтом. Соединенные Штаты, раньше поддерживая территориальную целостность Эфиопии, теперь оказывали помощь Эритрейскому независимому движению.

Советский Союз искал примирения обеих сторон, пытаясь сохранить свое влияние на этот регион. В марте 1977 года, почти полностью действуя с благословения Москвы, Кастро посетил лидеров Эфиопии и Сомали, добиваясь соглашения[171]. Однако в июне войска Сомали, вновь вооруженные Соединенными Штатами, вторглись в пустыню Огаден. Стремясь узаконить растущую военную поддержку Эфиопии, Кремль попросил привлечения кубинских войск в кампанию по выводу сомалийской армии из Огадена. Подкрепленные 15 000 кубинских солдат и огромным грузом оружия из СССР, эфиопские войска перешли в контрнаступление и к февралю 1978 года вывели армию Сомали за линию границы.

Первоначально Кастро поддерживал требования Сомали против Эфиопии. Радикальное изменение эфиопского режима в 1977 году, которое привело к власти социалистически направленную хунту, поставило его перед дилеммой. Последующие перемены в его политике по отношению к событиям на мысе Горн в Африке могут быть объяснены на основании того, что Сомали нарушило международный закон своим вторжением в Огаден. Однако труднее объяснить создание группировки Кубы с режимом, который вел войну на истощение против угнетенных национальных меньшинств в Эфиопии, эритрейцев, которые могли иметь и на самом деле однажды имели в своем распоряжении поддержку Кастро, тогда как у Советского Союза был очевидный интерес к сохранению территориальной целостности Эфиопии против требований раскола, так как Эритрея господствовала над всей протяженностью побережья Красного моря. Куба от ее военного участия в Эфиопии выигрывала только советскую доброжелательность. Кастро пытался разрешить противоречие, обеспечивая неучастие кубинских войск в войне против Эритрейского освободительного фронта и призывая к полуавтономному статусу Эритреи в пределах Эфиопии. Тем не менее его поддержка эфиопской военной хунты не могла не испортить его репутацию среди некоторых стран «третьего мира».

Цена, которую Куба вынуждена была заплатить за проведение просоветской внешней политики, стала самой высокой, когда СССР вторгся в Афганистан в декабре 1979 года. Вторжение произошло в худший для Кастро момент — 1979 год представлял кульминационный пункт его карьеры мирового лидера. В марте переворот на соседнем острове Гренада привел к власти его ближайшего союзника, известного Мориса Бишопа, а в июле старый диктатор Никарагуа Апастасио Сомоса был свергнут восстанием, проведенным освободительным движением, равняющимся на Гавану, сандинистами. В сентябре Кастро предстал перед представителями 94 стран и освободительных движений, формирующих Движение неприсоединения, чтобы произнести главную речь в качестве председателя и хозяина шести съездов в Гаване. Во всех этих событиях Кастро смог показать новую умеренность кубинской внешней политики. Являясь для нового режима Никарагуа старшим государственным деятелем, он предписал сандинистам быть реалистичными в их политике. Им необходимо было восстановить разрушенную войной экономику Никарагуа совместно со всеми слоями общества, что означало, подразумевал Кастро, поддержание смешанной экономики и плюралистической политической системы. Вдобавок, он убеждал их сохранить хорошие отношения с Соединенными Штатами[172].

Речь Кастро на съезде Движения неприсоединения была также замечательна примирительным тоном, принятым по отношению к странам-участницам, с которыми у Кубы были разногласия. Со времен съезда в Алжире в 1978 году Кастро оставался главным оратором тезиса с том, что советский блок был естественным союзником стран «третьего мира» в борьбе против империализма и против выдвинутого среди других довода Китая о том, что и Советский Союз и Соединенные Штаты являлись империалистическими державами. Сознавая, что на съезде он не сможет повести за собой многие страны-участницы, Кастро больше не настаивал на равнении на Советский Союз, а вместо этого сошел со своего пути, чтобы уверить собрание, что Куба с уважением отнесется к различным взглядам, представленным там: «У нас много близких друзей на этом съезде, — заявил он, — но мы не всегда соглашаемся с лучшими из них… Мы будем сотрудничать со всеми странами-участницами, без исключений, для достижения наших целей и для выполнения принятых соглашений. Мы будем терпеливыми, благоразумными, уступчивыми, спокойными. Куба будет соблюдать эти нормы повсюду на протяжении лет, и они станут главнее движения»[173].

Официальная поддержка Кубой советской интервенции в Афганистане, меньше чем через три месяца после съезда, подорвала претензии Кастро на нравственное руководство странами «третьего мира». Он столкнулся с дилеммой. Афганистан являлся одним из основателей Движения неприсоединения, и одобрение Кубой массовой интервенции советских войск, в то, что явно было гражданской войной, должно было сделать бессмысленным ее неприсоединенческий статус, особенно в роли главы Движения. В то же время Куба не могла сопротивляться акции Советского Союза, не подвергнув опасности отношения с Москвой. Когда Движение неприсоединения пришло голосовать за резолюцию ООН, осуждающую интервенцию, Куба была среди девяти стран, поддерживающих Советский Союз, против 55 стран, одобривших резолюцию. Несмотря на стремление Кубы ослабить поддержку вторжения, положение Кастро в странах «третьего мира» пошатнулось[174].

События в Афганистане в 1979 году должны были у Кастро вызвать воспоминание о вторжении в Чехословакию в 1968 году. Но теперь, как и тогда, кубинская поддержка советских действий была не просто результатом предписаний Москвы. Как и некоторые военные режимы стран «третьего мира», включая эфиопского Дергью и на время сомалийскую хунту, афганское правительство представлялось Кастро как прогрессивная сила не только из-за того, что оно равнялось на Москву, но и потому, что оно проводило программу социальных реформ в чрезвычайно бедном и отсталом обществе. В 1985 году в интервью он утверждал: «Я уверен, что Афганистан был одним из тех мест в мире, где революция становилась все больше необходима». Развал режима, доказывал он, разрушит грядущую революцию и передаст страну в руки прозападных фундаменталистов, как и в Чехословакии, причина нестабильности в Афганистане лежала скорее в махинациях ЦРУ, чем в его внутренних противоречиях. Советское вторжение в Афганистан, как и в Чехословакию, объяснялось более глубокими причинами, чем верховная власть. Как определил Кастро: «Афганистан может быть неприсоединившейся страной, но в которой сохранен революционный режим. Если идут поиски решения, основанного на идее о том, что Афганистану следует вернуться к старому режиму и пожертвовать революцией, тогда, к сожалению, я не думаю, что там надолго сохранится мир»[175]. Несмотря на его искреннюю уверенность в том, что необходимо любой ценой защищать режим Кабула, Кастро должен был быть хорошо осведомлен о том, что поддержка советских действий уничтожила большинство его усилий стать лидером стран «третьего мира». Было достаточно лишить его места в Совете Безопасности ООН, которое, по всей вероятности, пришло бы к нему, так как он был Председателем Движения неприсоединения.

Неудача совпала с возобновлением напряженных отношений с Соединенными Штатами. Кастро продолжал искать способ улучшения отношений с Вашингтоном, которые бы не испортили его усилий по созданию союзов в странах «третьего мира». В первые два года администрации Картера кубинские руководители делали напряженные попытки улучшения отношений с Соединенными Штатами; в результате было заключено соглашение об образовании сфер интересов в Гаване и Вашингтоне и ряд соглашений о правах на рыбную ловлю. Однако предложение Кастро разрешить кубинским ссыльным посетить родственников на острове и начать освобождение политических заключенных, не получило поддержки со стороны американцев. Действительно, администрация Картера делала знаки, приводящие в замешательство: с одной стороны, она казалась готовой к улучшению отношений с Гаваной, а с другой — настаивала на уступках со стороны Кубы, таких как отвод войск из Анголы, что кубинские лидеры вряд ли собирались делать в одностороннем порядке. Требование США вывести кубинские войска из Африки вызвало у Кастро всплеск моральной праведности. Обращаясь к Национальному собранию народной власти в декабре 1977 года, он напомнил делегатам о двойном стандарте Соединенных Штатов: «Какое моральное право имеют США, чтобы говорить о кубинских войсках в Африке? Какое моральное право может быть у страны, войска которой присутствуют на каждом континенте?.. Какое моральное право имеют США, чтобы говорить о наших войсках в Африке, когда их собственные войска находятся на нашей национальной территории, на морской базе Гуантанамо?.. Было бы смешно нам просить США для возобновления и улучшения отношений между Кубой и Соединенными Штатами отвести их войска с Филиппин, или из Турции, или из Греции, или с Окинавы, или из Южной Кореи»[176].

Между 1979 и 1981 годами, когда к власти пришел Рейган, напряжение между Кубой и Соединенными Штатами достигло верхней точки со времен ракетного кризиса в 1962 году. Главная неприятность сосредоточилась в попытках недовольных кубинцев покинуть остров. Происходило большое количество морских нападений, против которых малодушно предпринимали действия авторитеты Соединенных Штатов. В апреле 1980 года небольшая группа кубинцев разбила грузовик об ворота посольства Перу в Гаване с целью получения убежища и в перестрелке был убит кубинский полицейский. Утомленные неудачными попытками перуанцев перетащить остатки ворот, уполномоченные лица отозвали охрану и через несколько дней почти 10 000 людей, желающих получить статус беженцев, проникли в посольство. Картер обострил ситуацию, заявив, что Соединенные Штаты примут этих «свободолюбивых кубинцев» с распростертыми объятиями. Кубинские лидеры ответили разрешением массового выезда недовольных граждан в морской операции, организованной эмигрантами из Майами. С согласия кубинских лидеров тысячи небольших лодок приплыли в порт Мариэль, чтобы забрать толпы кубинцев, стремящихся покинуть страну. Произошло жестокое столкновение между сторонниками правительства и будущими беженцами, известными как «гусапос» или «червяки». Прошло более четырех месяцев, и эмигрировало около 100 000 кубинцев до отмены морских перевозок после соглашения о возобновлении переговоров между Кубой и Соединенными Штатами.

Эпизод в Мариэле стал для Кастро драматическим событием. Ясно, что его захватил врасплох обнаружившийся масштаб недовольства. Более того, это совпало и с периодом глубокого личного траура. За три месяца до этого от рака легких умерла его постоянный компаньон и помощник в течение предыдущих двадцати трех лет, Селия Санчес, одна из нескольких замечательных женщин, которые перешли на сторону Кастро в середине 50-х гг. Кастро прожил с ней все время с тех пор, как они встретились в Сьерре, хотя он и переезжал из одного места в другое, для безопасности и в силу неугомонной привычки, которую он приобрел еще до партизанской кампании. Судя по всему, Селия Санчес представляла своего рода домашний тыл для эксцентричной и беспорядочной жизни Кастро, которую он сам выбрал, и вполне возможно, она также обеспечивала эмоциональную устойчивость, помогающую приземлять его изменчивую натуру. Однако не было явных признаков того, что эта личная утрата отразилась на его политических суждениях, как намекали некоторые комментаторы[177]. Наоборот, Кастро смог обернуть в свою пользу потенциально разрушительное происшествие. Обширное освещение бегства из перуанского посольства и Мариэля, предоставленное международными средствами массовой информации, и горестные истории, рассказанные американским журналистам вновь прибывшими эмигрантами, стали плохой рекламой для Революции. И все же Кастро разоблачил пустые угрозы США, мобилизуя такую массовую поддержку режиму, что это ясно уличило во лжи утверждения о широком распространении недовольства среди населения Кубы. Он причинил еще большую головную боль правительству США, разрешив нескольким тысячам людей с незначительной криминальной репутацией присоединиться к выезду. Кастро выпускал некоторых эмигрантов, как отбросы общества и «люмпен»-элементов Кубы, но мотивы многих, если не большинства, эмигрантов не отличались от тех, кто покидал Карибские острова и Центральную Америку в поисках лучшей жизни в Соединенных Штатах[178].

Манера речи Кастро на общественных форумах в то время показывала, что он был взволнован происшествием. Не было недостатка в мотивах для раздражения поведением правительства США, которое сначала не смогло ответить на кубинскую попытку переговоров об эмиграционной проблеме, а затем удачно обернуло весь эпизод против режима Кубы. В июле в своей речи Кастро отрицал, что любой, изобличенный в жестоком преступлении, мог поки-путь остров, и обвинял Соединенные Штаты в укрывании настоящих преступников, приверженцев Батисты, ответственных за убийства и пытки. Он гневно заявил: «Хорошо, пусть они теперь получат люмпенов, воров, цыплят, овец, свиней и некоторые другие вещи. Почему первое, а не последнее?.. Где во всем этом нравственность?.. Это чистое лицемерие»[179]. Однако происшествие в Мариэле позволило предположить, что кубинские лидеры были не знакомы с чувствами многих своих сограждан. Последующее увеличение нормирования на многие виды продуктов и введение рынков свободных фермеров были наиболее очевидными побочными продуктами драматического эпизода.

Приход в 1981 году администрации Рейгана вызвал новое понижение американо-кубинских отношений. Новое американское правительство представляло Кубу как советский заменитель, и любое возобновление переговоров между двумя странами стало зависеть от невозможного требования, чтобы Куба отказалась от связей с СССР. В дальнейшем Рейган отказался возобновить договор о рыбной ловле, заключенный в 1977 году, и усилил торговое эмбарго на Кубу. Несмотря на новый всплеск «холодной войны», исходящий из Белого Дома, Кастро и кубинские лидеры продолжали спокойно искать переговоров с Соединенными Штатами, не ставя предварительных условий. Частично для того, чтобы способствовать этому процессу, Куба решительно сократила военную помощь Никарагуа и сальвадорским повстанцам и начала призывать к политическому решению в Сальвадоре после наступления в 1981 году Освободительного движения Фарабундо Марти, которое не смогло вытеснить поддерживаемую США правительственную армию.

Кубинские лидеры, опасаясь воинственных намерений администрации Рейгана, стерпели морское вторжение США в Гренаду в 1983 году. Предлогом для вторжения стали развал законодательной базы и приказ, последовавший после дворцового переворота, сместить и расстрелять друга и союзника Кастро Мориса Бишопа. Кубинским военным советникам и строителям были отданы приказы сопротивляться морякам, и, действительно, впервые произошло сражение между регулярными войсками обеих сторон. Превосходящие по численности кубинцы, особенно строители, нанесли существенные потери морской пехоте, намекая, что американским войскам будет не так просто вторгнуться на Кубу, если они попытаются это сделать[180]. События в Гренаде обострили опасение вторжения США под руководством воинственной антикубинской администрации Рейгана и побудили к созданию гражданской милиции, помогающей защищать остров регулярным вооруженным войскам. Интервенция США стала новым ударом по надеждам Кастро на антиимпериалистический союз в Карибском бассейне. Другой его союзник в этой области, житель Ямайки Мишель Мэнли, потерпел поражение на выборах 1980 года. Его место занял прозападный консерватор Эдвард Сига. Большинство карибских англоязычных стран, со своей стороны, либо активно поддерживали, либо пассивно принимали действия США.

Потеря Кубой влияния на Карибах в середине 80-х гг. уравновесилась возобновленными возможностями политических и торговых связей с Латинской Америкой. Война на Фолклендских, или Мальвинских, островах в 1982 году воскресила старое антиколониальное настроение, что не могло не понравиться Кубе. Кастро отправил послание о поддержке хунты в Аргентине, предлагая военную помощь. Крушение военной диктатуры в Аргентине, а затем и в Бразилии, в сочетании с новым восприятием необходимости регионального сотрудничества среди латиноамериканских правительств, помогло покончить с изоляцией Кубы. В 1987 году Куба восстановила дипломатические связи с большинством стран континента, и полным ходом шли торговля и кредитование между островом и крупными экономическими державами данного региона, такими как Бразилия, Мексика, Венесуэла и Аргентина. В дальнейшем Куба установила торговые связи с несколькими европейскими странами, особенно с Испанией, социалистическое правительство которой продлило существенный гарантированный кредит острову. Открытие новых связей, особенно с промышленными странами, с доступом к высоким технологиям, было важной составляющей стратегии внешней политики Кубы в 80-е гг. Если бы Соединенные Штаты при Рейгане, а затем Буше не готовились усилить экономическую блокаду, Куба искала бы источники основных товаров где-нибудь в другом месте, особенно в ЕЭС и в Японии[181].

Ободренный признаками регионального сотрудничества на латиноамериканском континенте, Кастро повернул свой значительный талант на пропаганду страшной проблемы о долге «третьего мира». В течение 70-х гг. Запад непродуманно дал взаймы миллион долларов странам «третьего мира», а особенно Латинской Америке, пытаясь избежать международного экономического спада рециркулированием издержек, образованных поднятием цен на нефть. Накопившийся к началу 80-х гг. долг превзошел способность многих стран даже уплатить проценты. В первые шесть лет десятилетия страны «третьего мира» передали на Запад 321 миллиард долларов в уплату основного долга и 325 миллиардов в уплату процентов, что вместе составляло около 5 % их ежегодного ВНП[182]. Давление на их экономику, усиленное стесненными условиями, навязанными многим правительствам Международным Валютным Фондом взамен за дальнейшие займы, поддерживалось, помимо всего, миллионами нуждающихся людей в странах «третьего мира». Первым внешним признаком нарождавшегося кризиса стало объявление Мексики в 1982 году, что она больше не в состоянии оплачивать проценты.

Новый лозунг Кастро не был просто частью оппортунизма. Проблема долга стран «третьего мира» стала центральной во всей долгосрочной кампании по восстановлению связей между Севером и Югом Кроме того, он был уверен, растущий долговой кризис создаст условия для выполнения его старой мечты об объединении Латинской Америки. Теперь, когда истек срок его пребывания в должности Председателя Движения неприсоединения, возникла возможность возвращения его притязания на нравственное руководство странами «третьего мира» после неудач с Афганистаном.

После ряда страстных и тщательно аргументированных речей и интервью Кастро стал самым искусным адвокатом аннулирования долга стран «третьего мира». Он защищал свое дело и на моральной, и на практической основе. Он доказывал, что выживание Латинской Америки зависело от нахождения решения долгового кризиса, который был «ключевой проблемой нашего времени». Он утверждал, что долг был настолько высоким, что уже не подлежал оплате[183]. Любая попытка навязать большие жертвоприношения странам «третьего мира» для продолжения выплат была также политически небезопасной, с последующим за ней широко распространенным мятежом. Он доказывал, что, в любом случае, морально неприемлемым было финансирование индустриально развитыми экономиками слаборазвитых стран. Он подсчитал, что в 1984 году Латинская Америка, в большей степени из-за выплаты долгов, осуществила перевод чистых 26,700 миллионов долларов на развитой Запад.

Предлагаемое им решение пыталось соединить две главные проблемы, которые стояли перед миром: бедность и гонка вооружений. Если бы страны-кредиторы уменьшили свои военные расходы хотя бы на 12 %, долг стран «третьего мира» был бы погашен простым способом, например, используя сбережения для выпуска долгосрочных правительственных облигаций, чтобы поручиться за банки, ответственные за займы. Более решительное урезание расходов на оружие, с другой стороны, не только устранит проблему долга, но и оплатит также новый международный экономический порядок, который будет выгоден всем. Кастро неоднократно подчеркивал растущее неравенство торговых отношений между развитыми и менее развитыми странами. Он доказывал, что страны «третьего мира» были доведены до нищеты расширяющимся разрывом между ценой на готовые товары, которые необходимо было импортировать из стран с развитой экономикой, и ценой их собственного экспорта в те экономики. Он подсчитал, что только между 1980 и 1984 годами покупательная способность стран «третьего мира» снизилась почти на 22 %. Если к этому добавить высокую норму выгоды США, последующий вывоз капитала из стран «третьего мира», переоценку доллара, демпинговую политику и усиление протекционистской политики на Западе, тогда можно сказать, что Латинскую Америку грабили на тысячи миллионов долларов год за годом. Аннулирование долга и установление справедливых торговых связей, довольно неискренне добавил Кастро, также будет полезным для развитых стран, обеспечивая им огромный новый рынок в странах «третьего мира»[184].

Стратегия Кастро относительно долга стран «третьего мира», таким образом, представляла собой образование картеля нескольких стран-должниц, которые будут использовать угрозу невыплат или моратории на выплату долгов как инструмент торгов о снижении расходов на оружие и договоре о новых условиях торговли между Севером и Югом. Это был отголосок стратегии 60-х гг. о распространении кубинской революционной модели на континент. Действительно, казалось, Кастро показал некоторую разочарованность идеей о возможности революции или социализма в одной стране. Напряжение двадцати пяти лет на попытки развития кубинской экономики в фактической изоляции и безнадежные условия, навязанные правительству сандинистов, возможно, имелись в виду, когда он заявил Латиноамериканской федерации журналистов в 1985 году: «Я убежден, что аннулирование долга и установление нового международного экономического порядка гораздо важнее, чем две, три или четыре изолированные революции. Революция в нищете лучше, чем система эксплуатации, но существуют огромные потребности, накопившиеся во всех наших странах… с одними социальными переменами»[185].

Красноречие Кастро на тему мирового долга имело некоторое отношение к его способности влиять на события. В первой половине 80-х гг. Кубе требовалось добыть несколько займов у Запада и она могла оплатить их. По иронии, кубинские авторитеты прославились серьезностью, с которой они обращаются со своими контрактными обязательствами. Более того, кубинскую экономику смягчили худшие результаты на западном рынке, так как она имела особые отношения с СЭВ, хотя это создавало различные проблемы. И Кастро не имел большого влияния среди правительств крупных латиноамериканских стран, которые продолжали попытки пересмотра их долгов независимо друг от друга, поддержанные или полагающиеся на Соединенные Штаты. В 1985 году только Перу при правительстве Алана Гарсия заняло позицию, направленную против условий выплат долгов, отказываясь платить более 10 % от своего ежегодного экспорта. Вслед за «черным понедельником» 19 октября 1987 года, когда с треском обанкротились мировые фондовые биржи, притягательная сила сопротивления против бремени долгов среди главных латиноамериканских стран поднялась на несколько децибел, но их правительства еще раз потерпели неудачу в соглашении по картелю дебиторов.

Однако было бы неправильно недооценивать влияние Кастро на Латинскую Америку. Его предложения по решению долговой проблемы, возможно, имели только силу нравственного призыва, но трудно было избежать вывода о том, что с углублением долгового кризиса некоторые формы объединенного действия стран Латинской Америки были неизбежны. Кастро также имел широкую аудиторию среди многих слоев латиноамериканского населения. Он обладал престижем не только как самый решительный противник американской гегемонии на континенте, но он также приобрел популярность в быстрорастущем движении за социальную справедливость в латиноамериканской церкви. Во время его визита в Чили в 1971 году, а позже на Ямайку и в Никарагуа, Кастро поддержал призыв к стратегическому союзу между христианами и марксистами.

Кубинская церковь не имела каких-либо корней среди широких слоев населения. Кастро объявил, что в сельской местности, где проживает 70 % кубинцев, нет ни одной церкви[186]. Его собственный опыт, полученный от христианских братьев и иезуитского образования, не расположил его к христианству, и как самоназначенный марксист-ленинист он, конечно, был атеистом. Тем не менее отношения между революционным режимом и церковью значительно улучшились со времен столкновения в 1960–1961 годах. Низшая точка отношений государства и церкви имела место после вторжения в заливе Свиней в 1961 году, когда режим запретил религиозное образование в общественных школах, закрылись религиозные школы и десятки священников были изгнаны из страны в от ест на скрытую поддержку, оказанную представителями духовенства попытке вторжения. Второй Совет Ватикана в 1962–1965 гг., подчеркивая социальные реформы, проложил дорогу для нового диалога, и кубинская церковь все больше примирялась с Революцией, несмотря на почти полную потерю власти и привилегий.

Однако в Латинской Америке церковь являлась самой влиятельной организацией среди простых людей, и с середины 60-х гг. многие слои населения стали поддерживать требования политической реформы и справедливости для бедных и угнетенных. Следовательно, никакое революционное движение не могло отвергнуть или проигнорировать это. Например, революция сандинистов в Никарагуа основывалась на тесном союзе между социализмом и христианством. Кастро теперь требовал находить между двумя движениями не только тождественный дух аскетизма и самопожертвования, но и общую политическую цель. «Со строго политической точки зрения… — сказал он в интервью с бразильским священником Фреем Бетто в 1985 году, — я верю, что можно христианину быть марксистом, и наоборот, и работать вместе с марксистскими коммунистами по преобразованию мира. В обоих случаях важно то, что они честные революционеры, стремящиеся покончить с эксплуатацией человека человеком и бороться за справедливое распределение социальных благ, равенство, богатство и достоинство всего человечества»[187].

Многозначительно то, что интервью Фрея Бетто стало бестселлером в Латинской Америке. Действительно, призыв Кастро к союзу между христианами и коммунистами и его кампания по долгу стран «третьего мира» имели широкий нравственный резонанс в Латинской Америке. Его широко опубликованные слова о нищете, эксплуатации, подавлении и национализме нашли отклик у многих далеко за пределами небольшого круга «левых». В отличие от большинства других латиноамериканских государственных деятелей, Кастро свободно выражал общераспространенное отвращение к США. В самом деле, он сознательно выражал антиколониальное мышление Латинской Америки и стран «третьего мира». Обязательство Кубы по отношению к делам стран «третьего мира» было очевидным по ее довольно большой помощи народам во многих частях света. Популярностью Кастро был обязан не только тому, что он сказал, по и тому, как он сказал это. Его сила красноречия и высокопарный стиль покорили воображение мировых средств массовой информации и обеспечили получение Кубой внимания, несоизмеримого с ее международной значимостью.

Однако влияние Кастро за рубежом сильно сокращалось из-за восприятия Кубы как советского заменителя. Хотя на самом деле кубинские лидеры не могли независимо от Москвы действовать во внешней политике. К тому же собственные внутренние проблемы Кубы показали, что она не является образцом, которому надо подражать в каком-либо другом месте. Действительно, в середине 80-х гг. Кастро почувствовал необходимость обратить свое внимание на внутреннюю политику и повернуть свои усилия на разрешение растущих внутренних противоречий Революции.

Глава 8

ВЫПРЯМЛЕНИЕ КУРСА

В феврале 1986 года Кастро предстал перед делегатами третьего съезда Кубинской Коммунистической партии, чтобы начать новое наступление на внутреннем фронте, тяжеловесно озаглавленное «Исправление ошибок и отрицательных отклонений». Это ознаменовало его возвращение в центр политической арены на Кубе после десятилетия или около этого, когда его присутствие на внутренней сцене было не так явно. В своей речи он затронул вопросы либерализации экономики, нападал на коррупцию, корпоративизм, материализм и эгоистичность в кубинском обществе, понуждал к большей производительности и уменьшению расходов для возвращения к уравнительным нравственным ценностям. Короче говоря, Кастро призывал к большим жертвам со стороны кубинского народа.

Прямой подоплекой новой кампании стало ухудшение экономической ситуации на Кубе в середине 80-х гг. После разочаровывающего роста ставок в 60-е гг. экономика в следующем десятилетии выздоровела. В первой половине 70-х гг. ВВП в среднем вырос на 14,8 %, упав до ежегодных 4,6 % между 1976 и 1979 годами. Однако с середины 80-х гг. очевидным стал резкий спад, обостренный неблагоприятными погодными условиями, низкой производительностью, недостаточным планированием, экономической блокадой со стороны администрации Рейгана. К 1986 году Куба имела рекордный дефицит в 199 миллионов долларов и внешний долг в 3,87 миллиарда долларов, что на 6,9 % выше, чем в 1985 году, тогда как ВВП вырос всего на 1,4 % по сравнению с предыдущим годом. К тому же уменьшился кредит с Запада из-за неспособности оплатить около 6 миллиардов долларов накопившегося долга[188].

Взлеты и падения кубинской экономики не затронули значительные государственные вложения в социальную реформу, иностранную помощь и военное участие за рубежом. На самом деле, подкрепленные долгосрочным кредитом и торговыми соглашениями с Советским Союзом, кубинцы достигли норм здоровья и грамотности, которые ничем не отличались от норм развитых стран. Уровень младенческой смертности, обычный критерий развития, упал с 60 смертей на тысячу живых рожденных в 1958 году до 13,3 в середине 80-х гг. Если накануне Революции на 5 000 кубинцев приходился только один доктор, то тридцать лет спустя пропорция снизилась до одного на 400. Средняя продолжительность жизни увеличилась с 57 до 74 лет, и неграмотным оставалось только 2 % населения по сравнению с 24 % в 1958 году. Теперь все дети в положенном возрасте посещали начальную школу, тогда как до Революции туда ходило только 56 % детей[189]. Голые цифры не охватывают размера социальных и экономических перемен на Кубе. Сельская местность обладала наибольшими выгодами от огромных вложений государственного капитала. Не только традиционный образец классовых отношений был отклонен в сторону экспроприацией и национализацией, но и застарелое губительное влияние безработицы и занятости не по специальности было фактически устранено. Маленькие сельские городки с населением от 500 до 2 000 жителей были обеспечены водопроводом, электричеством, больницами и школами, усеявшими теперь сельскую местность, где когда-то большинство крестьянского населения вразброс поселилось в сколоченных на скорую руку хижинах, окруженных крошечными наделами земли. Латифундии открыли путь государственным фермам, кооперативам, поддерживаемым государством, и небольшим производственным владениям, хотя реорганизация аграрного сектора не могла проходить без травм. Здесь не было нищеты и болезней, опустошающих Латинскую Америку, включая самые развитые экономики. Кубинцы подошли к непревзойденному объему социальных и профилактических услуг и образовательных возможностей. В то же время кубинский медицинский персонал, инженеры, учителя и военные советники работали в десятках бедствующих стран, выполняя часть щедрой программы правительственной иностранной помощи. Кубинские войска готовились к решительному сражению в Анголе против южноафриканской армии.

Самым заметным дефицитом в кубинском обществе был недостаток потребительских товаров. Кастро твердо считал, что об успехе Революции судят на основе уровня здравоохранения, строительства, образования, а по но наличию потребительских товаров. Сама фраза «уровень жизни» вызывала презрение у Кастро, так как он ругал ужасный национальный эгоизм, к которому, как он считал, относится эта фраза. Под привычные аплодисменты он заявил: «Честно говоря, нам бы хотелось иметь на десять или двадцать метров больше ткани на человека, но это не проблема на настоящий момент; наша проблема — это развитие, наша проблема — это будущее. Мы не можем заложить будущее за десять метров ткани!»[190].

Тем не менее со времени скудных лет конца 60-х гг. запасы и ассортимент основных потребительских товаров значительно увеличились. Это было результатом, главным образом, экономического роста, но также поддержано новой политикой, разрешающей продавать товары на государственных «параллельных рынках» по более высокой цене и устанавливающей в 1980 году рынки «свободных фермеров», где мелкие частные собственники продавали свои излишки по свободной цене. Эти либеральные меры были частью совершенной в середине 70-х гг. попытки введения ограниченного количества рыночных механизмов в экономику. После бедственной сахарной кампании 1970 года кубинская экономика военного типа конца 60-х гг. была видоизменена. Была введена новая структура, названная Системой управления и планирования экономики (СУПЭ), позволяющая определенную децентрализацию планирования и управления и дающая новый ряд материальных стимулов. Главной целью было улучшение эффективности и стимулирования производства[191].

Хотя Кастро осмотрительно прямо не критиковал новую систему, очевидно было, что она его не удовлетворяла. Не совпадением было и то, что меры экономической либерализации в прошлом вводились в двух случаях, когда модель централизованной и «нравственной» экономики Кастро находилась под особым давлением: в 1964 году, после провала индустриализации, и после кризиса 1970 года. Его скрытое недоверие к рыночным механизмам усилилось в середине 80-х гг., когда выявилось, что экономика начала страдать от огромного напряжения. Дела подошли к высшему пику с созданием в 1985 г. плана Центральной коллегией по планированию (Юсплан) под руководством Умберто Переса, экономиста, обученного в Москве. После личного вмешательства Кастро план отвергли на том основании, что он обеспечивал чрезмерно огромный бюджет, не принимая во внимание экономическую ситуацию на Кубе. Одной из самых важных проблем, считал Кастро, является то, что децентрализация экономических решений дала рост корпоративистским тенденциям в бюрократии. Объясняя свои действия, он сказал Национальному Собранию: «В течение всех этих лет, с тех пор как мы впервые приступили к планированию и развитию, настроение разброда господствовало во всех организациях, во всех министерствах… битва каждого учреждения за получение ограниченных ресурсов. Этот критерий, этот стиль… был отменен и было установлено, что план должен стать планом каждого и чтобы хозяйство было хозяйством каждого»[192]. Обходя «Юсплан», Кастро учредил новый комитет для составления исправленного плана на 1985 год, который значительно сокращал государственные расходы, создавал преобладание экспорта над импортом и устанавливал меры по охране ресурсов. Вскоре после этого Умберто Перес, технократ, наиболее связанный с СУПЭ, был снят с поста, а в 1986 году исключен из Политбюро.

С началом кампании «Пересмотра» Кастро расширил границы своей критики. На нескольких съездах в течение 1986–1987 гг. он кинулся в атаку на «ошибочные и отрицательные тенденции», возникшие в предыдущие годы. В то же время он призывал кубинцев к повышению производительности, к низким расходам и возобновлению добровольного труда, в частности добровольных строительных отрядов, «микробригад». Его управление этими растянутыми собраниями проводилось по основным его методам. Он вовлекал делегатов в диалог, спрашивая о мельчайших подробностях их работы и используя информацию, призванную иллюстрировать его широкие темы. Только несколько организаций избежали колкости его языка. Он осуждал низкую производительность кубинской промышленности, обвиняя управленческие органы в трате ресурсов, технократов — в невыполнении установленных правил работы и рабочих — в использовании низких норм выработки для получения чрезмерных премий. Он осуждал возникновение нового слоя предпринимателей, которые захватили возможности, предложенные введенными рыночными механизмами, такие как свободные фермерские рынки, для собственного обогащения. Он заметил, что в результате таких тенденций возросло различие в доходах и подкралось потребительство, в то время как добровольный труд обесценился. Вообще, за последние несколько лет, продолжал он, снизились как дисциплина, так и уважение к закону[193].

Как и в 1970 году, новая кампания частично являлась ответом ка давление масс снизу. К середине 80-х гг. общее чувство недовольства распространилось особенно среди городского населения и стало осторожно находить отражение в материалах прессы. Гавана, как политический, административный и промышленный центр острова и самый населенный город Кубы, оказалась рассадником этой критики. Источником недовольства стали длительная проблема скудного запаса субсидированных товаров, высокая цена продукции на рынках, качество услуг, таких как общественный транспорт, но и вынужденные жертвы, которые требовало руководство. Хорошо известно, что существовали люди, которые воспользовались нехватками для извлечения значительных выгод из новой либеральной системы. В администрации были другие — военные или государственные предприниматели, которые злоупотребляли своими привилегиями. В изобилии рассказывались истории о кумовстве, магарычах, взятках, о счетах с высокими расходами и об использовании государственных машин в личных целях. В речи к третьему съезду Партин Кастро обсудил некоторые из этих жалоб, выступая в качестве самоназначенного выразителя недовольства населения против администрации. Таким образом, укрепилась его репутация как «человека, совмещающего в себе лучшие качества людей». Один из главных членов Центрального Комитета и protege[194] Кастро сказал на том же съезде: «В течение прошедших месяцев ни на одном из собраний и митингов я ни разу не слышал от людей сожалений о том, что именно товарищу Фиделю еще раз пришлось столкнуться с отклонениями и ошибочной политикой»[195].

Самая резкая обличительная речь Кастро относилась к старому предмету ненависти — бюрократам и технократам. Воспользовавшись в качестве примера Министерством строительства (Минстрой), представители которого во время его реплик, должно быть, заерзали на своих местах в зале, Кастро объявил со злым сарказмом: «Взываю к Минстрою и говорю им… пожалуйста, постройте центр в Гуанабако, так как там новая фабрика… которая нуждается в рабочей силе и не имеет ее, у них кризис рабочих рук, так как 200 женщинам приходится платить 60, 70 или 80 песо плюс питание, чтобы кто-то присматривал за их детьми. Минстрой не смог построить ничего! Простой просьбы о строительстве детского сада было достаточно, чтобы им стало дурно… Как вы можете просить о такой ужасной вещи, построить детский сад в Гуанабако, учитывая все обязательства и все проекты, которые мы никогда не завершим!».

Пример с детским садом был взят Кастро не из воздуха; он имел намерение в семьях связать социальные потребности и экономическое развитие, что составляло суть его «нравственной экономики».

Действительно, нравственные образы преобладали в его речах об экономике. Вызывая в воображении довольно безвкусный образ в середине своей речи, он обвинял некоторых кубинских технократов и бюрократов «в носительстве и распространении идеологического СПИДа… что разрушало защиту Революции»[196]. По словам Кастро, эта новая бюрократическая болезнь была ничем иным, как распространением «капиталистических и мелкобуржуазных» настроений среди людей, которые казались хорошо сведущими в марксизме, но кто ошибочно отдал свою верность рыночным механизмам, забыв о верховенстве революционного сознания[197]. В прошлом Кастро неоднократно нападал на бюрократические отклонения. Во время кампании «Пересмотра» он возобновил нападение, намекая на возникновение после 70-х гг. нового слоя управленцев в администрации и государственных предпринимателей, близко связанных с реформистскими мерами СУПЭ. Это способствовало большей автономии управления, появлению заводских тарифных сеток, материальных стимулов, дифференцированной заработной платы, увеличению потребительского рынка квалифицированных рабочих.

Однако нападки Кастро осуществлялись не против самого СУПЭ. Он только доказывал, что СУПЭ применялся неэффективно (и в некоторых случаях для коррупции) и что это зашло слишком далеко. Следовательно, кампания «Пересмотра» не являлась возвращением к «военной экономике» 1966–1970 годов или отрицанием новой системы экономического управления, а была попыткой восстановить баланс между ними. Важно то, что, несмотря на его атаку на частное предпринимательство на Кубе (в 1986 году были закрыты крестьянские рынки), Кастро не подвергал сомнению официальную политику поощрения совместных предприятий между кубинскими государственными предприятиями и частными иностранными компаниями. За «Пересмотром» лежала вынужденная потребность ответить на экономический кризис на Кубе в середине 80-х гг., не жертвуя принципами Революции. Кастро доказательно считал, что цена любой дополнительной либерализации была слишком высокой для Кубы; с одной стороны, это демобилизовало людей, с другой — подрывало уравнительную основу Революции. В условиях постоянной слаборазвитости и продолжающейся блокады Соединенными Штатами Кастро считал, что правительство не могло позволить себе бросить контроль над экономикой, а кубинский народ не мог расслабиться и предаться потребительству. Выживание Революции зависело от производства самого высокого возможного уровня излишков для инвестирования обороны, выполнения зарубежных обязательств и социального благосостояния. При ухудшении экономики это означало дальнейшее затягивание национального пояса и быстрое увеличение производительности без повышения заработной платы. По его мнению, только частичное возвращение к более централизованному контролю и восстановление моральных стимулов вместе с материальными вознаграждениями могло обеспечить правильное равновесие.

Строгие слова Кастро, проходящие через вторую половину 80-х гг., не являлись революционными пуританскими или устаревшими сталинистскими, цепляющимися за изношенную догму, как предполагали некоторые комментаторы[198]. Они основывались на своих понятиях о том, что система экономического управления, введенная в середине 70-х гг., работала неэффективно и что, так как ее необходимо было реформировать, кубинским руководителям пришлось вновь использовать их традиционные инструменты принятия решений и мобилизации. Кастро также считал, что экономикой надо управлять централизованно, как он выразился в 1988 году: «Существует ключевая основа социализма, которая особенно имеет силу в развивающихся странах: централизация решений по использованию ресурсов в экономической сфере»[199]. Но ему пришлось поддаться, когда сто собственная модель подверглась давлению. В самом деле, в «Пересмотре» не было ничего нового. Это был тот же метод поворота руля для исправления курса Революции, который Кастро использовал с тех пор, как пришел к власти: после провала индустриализации в начале 60-х гг., во время радикальной фазы в 1966–1970 гг. и последующего кризиса в 1970 г. Эти четыре политические перемены являлись ответом на внутреннее и внешнее давление, самым важным из которых было давление мирового рынка.

Подобное напряжение, хотя и абсолютно другой важности, воздействовало на советский блок в середине 80-х гг., побуждая советское руководство, возглавляемое Горбачевым, к началу программы экономических реформ, или «перестройке». Можно сказать, что программа «Пересмотра» началась раньше «перестройки» и что Кастро выпустил первый залп против неэффективности в 1984 году. И Кастро и Горбачев преследовали одну и ту же цель: увеличение производительности и экономической эффективности при спаде экономики, но они использовали разные средства, так как в каждой стране существовали препятствия. «Перестройка» стремилась к ослаблению централизованного управления государства экономикой и введению радикального набора рыночных механизмов для стимулирования рационализации и производительности.

«Пересмотр», наоборот, усилил государственное управление и централизовал планирование экономики. Сопутствующая политика гласности в Советском Союзе, помимо всего, стала кампанией по разрушению интересов в партии и бюрократии, задерживающих реформы. В таком небольшом и централизованном обществе, как Куба, фракции партии или бюрократии, такие как в Советском Союзе, не сформировали автономной мощной базы. Действительно, Кастро использовал тот же метод для того, чтобы поставить на колени тех, в ком он видел наличие безусловных бюрократических интересов. Как и Горбачев, он поддерживал критику снизу, чтобы пошатнуть промежуточный слой кубинского руководства. Как и советские лидеры, Кастро дирижировал этими осуждающими голосами, управлял делами с трибуны спикера, как будто председатель и защитник бедняков соединились в одном лице, Часто, как на конгрессе Молодых коммунистов (ЮЖК) весной 1987 года, Кастро настаивал на присутствии министров на собрании, где они подвергались сильной критике состав делегатов. На самом деле, Кастро всегда таким образом расправлялся с внутренними конфликтами внутри партии и общества. В интервью «Эн-Би-Си» в 1988 г. он заявил: «У нас здесь гласность, она всегда у нас была. Никакая партия в мире не была такой самокритичной, как Коммунистическая партия Кубы. Ни одна. Исследуйте нашу историю и вы увидите гласность в больших масштабах»[200].

Тем не менее между двумя процессами были существенные отличия. Тогда как советская гласность открыла ящик Пандоры, что угрожало подорвать хрупкую устойчивость в СССР, кубинская версия, если ее можно так назвать, представляла собой явно контролируемое и ограниченное предприятие. Оказалось, что кубинское руководство терпело разногласил в устраивающих их размерах. В то время как Кастро стремился вырвать с корнем неэффективность и мелкое взяточничество среди руководителей всех уровней, критике было позволено процветать, пока она направлялась против неправильных действий и бюрократической неподвижности. Но критика, подвергающая сомнению принципы Революции, вряд ли допускалась. Кубинцы, осужденные по закону, признавшему оппозиционную деятельность антигосударственной, теперь были освобождены, но прошло еще много времени до того, как недовольство официальной политикой могло свободно возникнуть вне государственных организаций. Косвенные жалобы в дерзких колонках прессы едва ли сравнимы с критическим диалогом, происходящим в Советском Союзе.

Действительно, можно сказать, что единственным настоящим расследующим репортером на Кубе был Кастро. Он все еще ездил по острову, хотя и реже, чем в 60-е гг., его острый глаз замечал доказательства злоупотреблений и неэффективности. Там, где он одобрял критику, она продолжалась. Во время поездок люди обступали его и требовали решения мелких местных проблем, зная, что его слова являлись административным приказом. Кастро окружил себя небольшой группой, около 20 человек, сообразительных молодых инженеров и администраторов, которые действовали как его личные ассистенты и специальные уполномоченные по улаживанию конфликтов. Эта координирующая и поддерживающая группа стала базой для обучения будущих руководителей в правительстве, и некоторые министры вышли из се состава. Это еще раз подтверждает то, что хотя Кастро не игнорировал официальные каналы, его инстинкты всегда были направлены на центральное управление и прямые действия. «В своем ведомстве, — сказал он в интервью «Вашингтон Пост» в 1985 г., — я имею 20 человек, всегда находящихся в дороге. Они посещают заводы, больницы, школы, координируя и оказывая помощь каждому, и они не инспектора, это люди, которые все обходят, анализируют ситуацию, координируя один организм с другим»[201]. Более того, он стал единственным последовательным источником статистики экономики и общества. Главным образом, именно Кастро с трибуны и телевизионного экрана информировал людей о том, что происходило на Кубе.

Тем не менее, было бы неправильным предположить, исходя из этого, что он снова, как в 60-е гг., обладал почти неограниченной властью. Внутри партии и руководства происходили бурные дебаты до кампании «Пересмотра» и во время ее и проникали через нижестоящие организации и местные собрания на улицы. Новая программа, почти без сомнений, являлась результатом консенсуса, возникшего отчасти из-за расхождений среди руководства и давления снизу. Часто проводились горячие дискуссии, ведущие к открытым разногласиям между верховными лицами и однажды между Кастро и одним из министров Национального Собрания[202]. Если неортодоксальные политические взгляды до сих пор рассматривались как неприемлемые в конце 80-х гг., проводились гораздо более критические споры о принятии решений, не выходящих за пределы Революции, чем те, что имели место в два предыдущих десятилетия.

И невозвращение Кастро к видному положению на внутренней сцене означало изменение власти в пределах режима. Вместо этого произошло возобновление популистского стиля 60-х гг. при службе новой социальной мобилизации. В 70-х гг. была установлена новая система экономической администрации, делающая акцент на децентрализацию управления и материальные стимулы. Она не требовала такого же харизматического руководства, которое сопровождало кампанию по увеличению патриотических усилий. Неизбежно было то, что среди руководства именно Кастро как Главнокомандующему и лицу, тесно связанному с народом, придется проводить атаку, почти полностью начатую им. Пока происходили драматические перемены в среднем слое членов партии, управляющих и чиновников в экономических министерствах вследствие кампании «Пересмотра», смена персонала среди высшего руководства показывала, что там нет серьезных разногласий. Это скорее означало изменение акцента, подобное практике перестановки в кабинете министров, увольнялись те министры, которые были наиболее тесно связаны с неудачами политики. На выборах в Политбюро в 1986 году из 27 членов Политбюро 1980–1985 гг. девять потеряли свои места, но сохранили свои позиции в Центральном Комитете, один умер, один перевелся в Секретариат и один ушел в отставку по старости.

Некоторые западные издания прославили образ Кастро как эксцентричного выразителя взглядов против неизбежного принуждения к модернизации, резюмированных Горбачевым. Это являлось искажением образа. Кампании «перестройки» и «Пересмотра» возникли из разных политических потребностей и традиций, как отметил Кастро в своей речи к Национальному Собранию во время визита Горбачева[203]. В отличие от Советского Союза, Куба являлась небольшим и относительно однородным обществом, члены которого до сих пор могут быть способны на совершение великих подвигов коллективными усилиями, если этого потребует режим. Тогда как советские реформаторы видели в либерализации средство освобождения энергии, перекрытой смертельным грузом бюрократии, кубинское руководство считало, что им необходимо крепче сжать тиски экономики и общества, чтобы побудить граждан к усердной работе и защите Революции от угрозы американской агрессии. «Пересмотр» являлся их ответом на три возможных недостатка: экономический спад, общественное недовольство и продолжительная потребность государства забирать существенную часть национальных излишков.

Несмотря на все отличия, «перестройка» и «Пересмотр» были тесно связаны друг с другом. Возможно, Кастро отклонил идею кубинской «перестройки» на основе того, что она не подходила, но он не мог избежать влияния реформ Горбачева. Гласность и перестройка были уклончивыми, чего нельзя сказать о призыве к большим усилиям, что являлось ядром кампании «Пересмотра». Один из новых лозунгов, связанных с кампанией «Аора си подемос конструир эль социализме» (переведенный в официальной ежедневной кубинской газете «Грамма» как «теперь мы действительно собираемся построить социализм»), звучал скорее ноткой усталости, как будто все жертвы прошлого были напрасными, и он стал мишенью общественной критики. Среди членов партии, таких как некоторые старые дореволюционные коммунисты и молодые коммунисты, существовало значительное, хотя и молчаливое восхищение Горбачевым; казалось, на этот раз советский руководитель перепрыгнул Кастро.

Еще важнее то, что перестройка советского экономического управления имела серьезное влияние на особые отношения между двумя странами. Горбачев стремился ввести более эффективные принципы в международных торговых связях Советского Союза. Во время визита на Кубу в апреле 1989 года он сделал недвусмысленное предупреждение относительно нового подхода: «Так как жизнь продвигается вперед, появляются новые требования к качеству нашего взаимодействия. Это особенно применимо к экономическим отношениям — им следует быть динамичнее и эффективнее и приносить большую отдачу обеим нашим странам, обоим нашим народам»[204]. С этих пор кубинским экономическим посредникам приходилось больше иметь дело с покупателями и продавцами, действующими в соответствии с критерием выгоды, чем с советской бюрократией. Советский Союз будет искать восстановления лучшего баланса в торговле между двумя странами, и скрытые цеповые скидки в советско-кубинской торговле будут уменьшены. Скрытая подоплека лежит за хвастливым 25-летним договором о сотрудничестве, подписанным совместно Горбачевым и Кастро во время прежнего визита на Кубу, и соглашением между двумя странами, заключенным вскоре после этого.

Однако самым серьезным эффектом, который вызвали на Кубе «новые политические взгляды» Горбачева, стал ее молчаливый отход от политики стран «третьего мира». В конце 60-х гг. Кастро критиковал Советский Союз за его равнодушное отношение к национально-освободительной борьбе, например во Вьетнаме. Тем не менее под руководством Брежнева в 70-е гг. Кремль был активно вовлечен в оказание военной и экономической помощи странам, равняющимся на СССР, обозревая страны «третьего мира» как арену для противостояния Запада и Востока. Горбачев определенно отверг такое понимание международных отношений. Он доказывал, что проблемы нищеты и конфликта в слаборазвитых странах могут быть решены только совместными действиями с супердержавами и, следовательно, им необходимо стремиться главным образом к разрядке отношений между Западом и Востоком. Хотя он заявил, что Латинской Америке принадлежит важная роль в процессе разрядки отношений, было ясно, что странам «третьего мира» придется стать более или менее пассивными зрителями переговоров супердержав. Более того, Горбачев намекал, что он больше заинтересован в торговом потенциале Латинской Америки, чем в ее политической окраске[205].

Растущее взаимопонимание между Москвой и Вашингтоном в конце 80-х гг. приветствовалось Кастро, пока оно вело к международной разрядке. Существенное урезывание расходов на вооружение высвободит деньги, которые могут использоваться для поддержки развития и гарантировать погашение долга стран «третьего мира». Разрядка советско-американских отношений также проложит путь к возобновлению американо-кубинских связей и снимет экономическую блокаду острова. Однако он не верил, что США изменили своим взглядам. Стратегический отход Советского Союза от стран «третьего мира» оставит Кубу и другие страны, такие как Никарагуа, опасно незащищенными перед американскими действиями, как считал Кастро. В своей речи в 1988 году в тридцать вторую годовщину великой экспедиции на Гранма он заявил, обращаясь к Соединенным Штатам, как к империи: «Мы искрение поддерживаем мирную политику Советского Союза. Но мир имеет различные значения для разных стран. Почти несомненно, что способ империи по установлению мира означает существует мир для могущественных, мир с Советским Союзом и война с небольшими социалистическими, революционными, прогрессивными или просто независимыми странами «третьего мира»[206]. Он проявил свое беспокойство во время визита Горбачева на Кубу в апреле 1989 года. Противопоставляя революционные процессы на Кубе и в России, он позволил себе язвительную, в чем-то опрометчивую шпильку насчет Советского Союза, заявляя, что на Кубе не было сталинизма, «если меня не считают… прообразом Сталина, и в таком случае я могу сказать, что все мои жертвы в нашей стране до сих пор находятся в добром здравии». Он продолжил критикой политики Горбачева: «Мы знаем, что означает выражение новых международных политических взглядов, новое мышление в решении проблем. Но у нас нет уверенности, у нас до сих пор ее нет. У нас нет каких-либо подтверждений тому, что империалисты утвердили эти новые международные политические взгляды. Наоборот, у нас есть много причин, чтобы не доверять их поведению»[207].

Проблемой для Кастро было не только отступление Москвы от ее военных обязательств перед странами «третьего мира», но также перераспределение торговых связей и программы иностранной помощи, чтобы привести их в соответствие с практикой капиталистических стран. Несмотря ка ответные успокаивающие слова, реформы Горбачева содержали скрытую опасность, что и безопасность и экономическая жизнеспособность Кубы, возможно, будут окончательно подорваны отходом Советского Союза. Способность Кастро настроить Москву и Вашингтон друг против друга была значительно уменьшена теперь, так как Советский Союз больше не видел в Кубе рычаг против Соединенных Штатов. Новая международная политика Горбачева, понизив значение страны «третьего мира», также угрожала снизить способность Кастро играть активную роль в мировых делах. Кубинские военные миссии за границей, хотя они не всегда организовывались по приказу Москвы, следовали советской стратегии и опирались на ее военную и дипломатическую поддержку. Самой эффективной была кубинская операция в Анголе. На протяжении тринадцати лег кубинские войска, снабжаемые советским оружием, одновременно провели защиту непрочной независимости Анголы от вторжения Южной Африки и изнуряющие операции против партизанской организации «Юнита». Военная победа кубинских и ангольских войск над южноафриканской армией в Кито-Куангвале в мае 1988 года помогла принудить Преторию к переговорам о завершении конфликта в Южной Африке и признать независимость Намибии, хотя Браззавильское согласие сильно препятствовало согласию в этой сфере политик Рейгана и Горбачева. Куба принимала решительное участие в убеждении Претории в том, что цена дальнейших военных действий будет слишком высокой. Положение Кубы среди многих стран «третьего мира», особенно среди государств прифронтовой линии, было выше, чем когда-либо. Такие престижные операции, однако, были гораздо менее вероятны теперь, чем отход Советского Союза от любого открытого политического участия в странах «третьего мира».

Действительно, в конце 80-х гг. право выбора Кастро и внутри страны и за рубежом сузилось. Он столкнулся с растущим экономическим напряжением и увеличивающимся недовольством среди многих слоев населения, раздраженных возвращением тысяч ветеранов из Анголы. Обрушивание на спекулятивные выгоды, извлекаемые из нехватки товаров, было не просто нравственным жестом, а намерением уверить неугомонное население, что правительство будет справедливым в обхождении со всеми гражданами. Когда в июне 1989 года открылось, что высшие чиновники министерства внутренних дел занимались контрабандой в США колумбийского кокаина, оцененного в миллионах долларов, последовала яростная реакция руководства. На общем судебном разбирательстве один из ведущих генералов Кубы и герой ангольской кампании Арнальдо Очоа Санчес был также обвинен в спекуляции и торговле наркотиками, но обвинения против него носили неясный характер. В действительности, будучи виновным в некоторых преступлениях, он, возможно, пал жертвой руководства, так как был слишком независим в своих военных операциях и даже в выражениях критики по отношению к братьям Кастро. То, что все дело представляло собой нечто большее, чем только случай индивидуальной продажности со стороны кучки чиновников, молено предположить по обширной чистке рядов министерства внутренних дел, последовавшей за судебным разбирательством, и казни четырех главных обвиняемых. Именно Кастро пришлось первому отдать приказ о расследовании, воз-можно, из-за того, что обвиняемые занимали слишком высокое положение в правительственном эшелоне, еще раз подчеркивая, насколько сильно здоровье режима продолжает зависеть от его авторитета[208].

Суд, со всеми подробностями транслировавшийся по кубинскому телевидению в редактированной версии, придал вес растущим жалобам среди многих слоев кубинского населения о злоупотреблении властью некоторыми официальными лицами. Общественная критика была направлена не только на нехватку и низкое качество потребительских товаров и недостаток определенных общественных услуг, по также на коррупцию среди чиновников, характеризующуюся ростом кумовства, называемого социолизмо (от испанского значения слово «партнер» — социо). Кубинское руководство критиковали не только внутри партийной структуры за его нежелание делиться властью. Самый резкий выпад на этот счет исходил от нового поколения коммунистов. «Мы живем в период здорового бунта, — провозглашала их ежедневная газета в августе 1988 года. — Скудное внимание, уделяемое этому, дает рост числу явных диссидентов. Справедливое желание более удобного существования увеличивает потребность в большем участии каждого в поисках решений проблем нашей страны»[209]. Нетерпеливое ожидание воинственной молодежью большей демократии было явно выражено на съезде Молодых коммунистов в 1987 году. Это способствовало возникновению напряжения между двумя поколениями[210]. Действительно, новое поколение отчасти предало священные принципы Революции. Только Кастро продолжал внушать огромное восхищение, но было также много обывателей, утверждавших, что пришло время уйти ему в отставку. Как обычно, он проявил свою способность обезоружить потенциальную критику, принимая образ защитника бедняков. На встрече с официальной молодежной культурной организацией Кастро, например, был потрясен недовольством, выраженным молодыми писателями и художниками по поводу политики и поведения членов правительства, занимающихся вопросами культуры. Одного из юных критиков прервал могущественный глава департамента революционной ориентации и пропаганды Карлос Алдана, который жаловался на злобную атмосферу в зале, но Кастро, в свою очередь, перебил его и сказал ему, чтобы он слушал критику[211]. В то же время оказалось, что важность Кубы в глазах Советского Союза снижается, оставаясь мишенью для американской враждебности со стороны новой администрации Джорджа Буша. Кампания «Пересмотра» могла в лучшем случае искоренить коррупцию и неэффективность в управлении экономикой и обществом. Это, возможно, поддержало дальнейшие патриотические усилия со стороны многих кубинцев. Но она не смогла осуществить чудо развития. Не будет преувеличением сказать, что дилеммы, стоящие перед Кастро и кубинским руководством в конце десятилетия, хотя и разные по виду, были больше, чем любые, с которыми им приходилось сталкиваться в предыдущие тридцать лет.

Глава 9

СОЦИАЛИЗМ ИЛИ СМЕРТЬ!

Начавшийся с 1989 году развал коммунистических режимов в Восточной Европе, а в конце 1991 года и самого Советского Союза стал смертельным ударом по режиму Кастро. Кубинская экономика существовала главным образом благодаря их поддержке. Почти вся торговля Кубы происходила со странами СЭВ, которые обеспечивали как ее кредиты, чтобы покрыть растущий на Кубе дефицит, так и займы на развитие и огромные ценовые скидки. К 1991 году можно сказать, что поддержка Кубы советским блоком равнялась около 37 % от общего долга развивающихся наций странам-донорам[212]. Последний кубинско-советский торговый договор был подписан в 1991 году и рассматривал изменения в течение одного года, ведущие к новой системе торговли, проводимой в твердой валюте и по мировым рыночным ценам. Однако пока режимы оставались друзьями в глазах мирового сообщества, продолжение некоторой поддержки могло ожидаться. После провала переворота в декабре 1991 года и распада Советского Союза все прикрытия режима из России были сметены с их властных позиций.

Известие о перевороте было передано Кастро к концу американских Игр доброй воли, когда кубинские лидеры отмечали триумф кубинских атлетов над американскими. После новостей их эйфория быстро сменилась беспокойством, как только переворот потерпел поражение, а затем и тревогой, когда распались Коммунистическая партия и сам Советский Союз[213]. Было известно, что Борис Ельцин враждебно относится к кубинскому режиму. Военный руководитель, близкий к российскому лидеру, заявил: «Возможно, лучшее, что мы могли бы сделать для кубинского народа — это разорвать всякое сотрудничество с режимом Кастро, чтобы остров мог вернуться на дорогу мировой цивилизации»[214].

Новые правительства России и Союза Независимых Государств быстро разорвали связи с Кубой. К 1992 году большинство советских кадров покинуло остров и в июне 1993 года последние советские войска — 500 российских солдат и их семьи из отрядов мотопехоты, которая находилась на Кубе с 1962 года, уехали в Россию. Резкий спад в торговле и помощи от СЭВ оказал драматический эффект на состояние кубинской экономики. Между 1989 и 1992 годами общая выручка от экспорта упала на 60 %, а общий импорт на 70 %. К 1993 году внутренняя экономическая деятельность снизилась до 30 % против 40 % в 1989 году[215]. Во время международной конференции по «Ракетному кризису» в 1992 году Кастро заявил, что распад Советского Союза был «для нас тяжелее, чем Октябрьский кризис», и в речи к Национальному Собранию через год он описал итоговые потери льготной торговли и помощи как «предательский, разорительный удар»[216].

Столкнувшись со стремительно ухудшающейся экономикой, кубинское руководство ответило рядом постепенных инициатив, разработанных для заполнения пробела, образовавшегося с упадком торговли Кубы с СССР и Европой, для переориентации экономики на новых торговых партнеров. В начале 1990 года Кастро объявил о новой политике, названной «Особый период во время мира», — приспособлении вынужденных планов военного времени, составленных, когда существовало опасение, что президент Рейган может установить общую морскую блокаду Кубы. Вызванные этим меры, например сокращение продуктовой помощи и урезывание общественных расходов, были сходны с такими же мерами регулирования, принятыми в других странах «третьего мира» в то время, за исключением того, что основное благосостояние кубинцев защищалось в больших размерах, чем где-либо еще, как постоянно подчеркивал Кастро[217]. Производство было частично милитаризовано, подача топлива и электроэнергии урезана, фермеров поощряли в использовании волов («знатных быков», как теперь их называл Кастро, стремясь показать достоинство этого, а не необходимость), а целый ряд проектов и социальных программ был отложен[218].

«Продуктовая программа» была также пущена в ход в попытке преодолеть проблемы в производстве и снабжении пищевыми продуктами, созданные постепенным прекращением советской торговли. Программа повлекла огромные инвестиции денег и труда, тем не менее снова требуя массовых мобилизаций добровольцев, таких как студенты, не из аграрного сектора. Как и многим прошлым инициативам, этой приносили вред нехватка и недееспособность центрального управления (например, студенты покидали поля, чтобы готовиться к летним экзаменам, и на этих местах сгнило много урожая)[219]. Потерпит ли «особый период» неудачу, усилится ли эмбарго, предупреждал Кастро, у кубинцев не остается выбора, они столкнутся с полной изоляцией от остального мира.

Однако несмотря на возникшие ожидания, дважды откладываемый четвертый Съезд кубинской Коммунистической партии в октябре 1991 года не смог составить каких-либо долгосрочных экономических реформ. «Свободные фермерские рынки», существовавшие в начале 80-х гг., вновь не создавались, разрешался только очень ограниченный круг частных предприятий, индивидуальных и кустарных. Но с углублением кризиса режиму пришлось объявить о дальнейших мерах реформ. Было реорганизовано производство сахара на государственных сахарных плантациях, сократили рабочую силу и ввели вознаграждения в виде материальных стимулов и небольших отрезков земли. В июле 1993 года было, наконец, легализовано внутреннее использование доллара после года бешеных обменов на черном рынке. К тому же эта мера применялась для большего контроля над увеличивающимся кризисом экономики и для прихода необходимой твердой валюты от эмигрировавших кубинцев, чтобы стимулировать производство[220]. Частные предприятия с сотней дополнительных родов занятий, уже подпольно процветавшие, были разрешены, а государственные фермы перешли в собственность коллективов. В начале 1994 года Кастро объявил о денежной реформе, исключающей государственные субсидии на целый ряд товаров и услуг, а также введении прогрессивного налогообложения и принятии конвертируемой валюты.

После разрушения особых отношений с Советским Союзом экономическая стратегия кубинского руководства основывалась на достижении выхода кубинской торговли на капиталистический рынок. Это следовало выполнить без каких-либо фундаментальных реформ внутренней экономики, с помощью нахождения новых выходов для традиционного кубинского экспорта, такого как сахар, никель, цитрусовые и табак, расширения туризма и продажи высоко оцененных биотехнологических продуктов, разработанных в кубинских лабораториях. Всю эту деятельность сковывали проблемы: продолжающееся эмбарго со стороны США сделало трудным поиск новых торговых партнеров, соседние экономики производили такой же круг традиционного экспорта, производство сахара и никеля зависело от импорта топлива, запасных частей и технологий, что Куба с трудом могла себе позволить, и молодая фармацевтическая промышленность Кубы вряд ли могла конкурировать на международном рынке с многонациональными фирмами, обладающими гораздо большими ресурсами для исследования и развития.

На самом деле, экспорт нуждался в привлечении иностранного капитала и «ноу-хау» для конкурирования на мировом рынке. Для этой цели режим поощрял рост совместных предприятий с иностранным капиталом. К середине 90-х гг. больше сотни важных совместных предприятий различных видов находились в действии, в основном в туристическом секторе. Куба обеспечивала кадры и инфраструктуру, а иностранные фирмы — технологию и рынок[221]. Кастро, всегда находившийся в центре принятия экономических решений, принимал участие в переговорах, которые часто проводились секретно, так как опасались, что давление Вашингтона может оттолкнуть иностранных инвесторов[222]. Растущее присутствие иностранных фирм означало, что Куба имеет 4 различных типа экономики: процветающая теневая экономика, обеспечивающая около 60 % основных потребностей населения в продуктах; независимый замкнутый экспортный сектор; потребительский рынок в твердой валюте, открытый для тех, у кого есть доллары; и национализированное хозяйство, с характерной низкой производительностью и строгим нормированием и, в основном, полагающееся на добровольный труд[223].

Противоречия, возникшие в результате такой смешанной экономики, не помогли обыкновенным кубинцам принять ухудшающиеся условия жизни. С ростом цен и уменьшением снабжения основными товарами уровень жизни падал. Средний уровень принятых за день калорий упал до 900 (по сравнению с нормой, составляющей 2500 Ккал в день), и вновь начали появляться болезни, связанные с недоеданием и нехваткой витаминов, изгнанные с Кубы Революцией 1959 года. Распространилась новая болезнь, оптический неврит, которая была взята под контроль только в сентябре 1993 года. Обыкновенным кубинцам пришлось перенести увеличивающиеся отключения энергии и сокращение общественных услуг, для многих китайские велосипеды стали единственным средством личного транспорта после введения строгого нормирования топлива (даже армии пришлось проводить парад на велосипедах во время традиционных патриотических празднований). Однако различные возможности, предоставленные смешанной экономикой (например, некоторые кубинцы имели легкий доступ к долларам), позволили подорвать уравнительную основу Революции, а это, в свою очередь, поставило под сомнение законность режима как такового. Даже привилегированное положение, которым обладала партия и военная элита, подверглось ограничению, в отличие от торговцев «черного» рынка и кубинцев, имеющих щедрых родственников в эмиграции в Майами: у них был небольшой доступ к долларам[224]. Достижения Кубы в медицине и образовании, наличие одного из самых больших соотношений количества врачей на одного жителя и одного из самых низких уровней младенческой смертности в мире, должно быть, казались многим кубинцам недостаточной компенсацией за недостаток в питании и отсутствие потребительских товаров, а историческая роль, которую Кастро предопределил для Кубы, предполагала противостояние Соединенным Штатам («Наши люди знают, что на их плечах лежит огромная историческая ответственность»[225]), что было трудно переносить с чувством голода.

Создавая трещины в кубинском обществе, реформы не меняли основную модель командной экономики. Кроме того, казалось, что это реформы, возникшие из-за критического положения, образовавшегося в результате потери связей с Советским Союзом: как и во время войны, пришлось импровизировать экономические решения, пока долгосрочное планирование было неосуществимо в течение перехода к новым экономическим отношениям. Кастро, хотя и заметно менее энергичный, чем раньше, снова находился в своей стихии: крайние ситуации лежат в основе его карьеры. Окруженный специальной группой советников, он объезжал остров, начиная вдохновенные, а иногда и не очень вдохновенные импровизации по проблемам производства и снабжения. Всегда чувствительный к технологическим эликсирам, он был склонен к начинанию программ, недостаточно проверенных, часть из которых оказались неудачными или привели к затратам, которых следовало избегать[226].

Следовательно, экономическая реформа была не столько продуктом нового мышления, сколько потребностью выживания режима. Осведомленный о противоречиях долларизации, Кастро по телевидению представил меры (порвав, таким образом, с закрытыми обсуждениями Национального Собрания), заявляя: «Это причиняет боль, но мы должны быть умными… и мы имеем право выдумывать способы выживания в данных условиях, не прекращая быть революционерами»[227]. В то же время Кастро продолжал отстаивать ортодоксию режима в разгар общемирового разрушения просоветского социализма. Лозунг «Социализм или смерть!», впервые появившийся в начале 1989 года на тридцатой годовщине Революции, стал опорным призывом всех его речей. И Кастро никогда не прекращал ругать капитализм. Объявляя о ряде мер по денежной реформе в январе 1994 года, он заявил: «Разрешение частной торговли будет политической и идеологической изменой; это будет как бы первым шагом на пути к капитализму. Мне капитализм кажется отвратительным. Он развращенный, грубый, инородный, так как он является причиной войн, лицемерия и конкуренции»[228].

Как китайское руководство пыталось уравновесить модернизацию с авторитарным правлением, так Куба старалась провести частичную реинтеграцию экономики в мировой рынок без значительных изменений внутреннего порядка[229]. Не способствующий поддержке реформ развал советского и восточноевропейского социализма усилил его уверенность в том, что любые поправки политической системы будут иметь разрушительные последствия. Хотя он чувствовал, что Горбачев стремился к «совершенному» социализму, политика «гласности» и «перестройки» подорвала законность Коммунистической партии. «Процессу был дан ход, — сказал Кастро, имея в виду реформы Горбачева, — что привело к уничтожению авторитета партии, а разрушение авторитета партии означало разрушение одной из опор… социализма…». Распад Советского Союза, таким образом, был отнесен к результатам ошибок, а не к недостаткам системы[230]. В речи к Национальному Собранию в марте 1993 года Кастро оплакивал последствия развала бывшего Советского Союза: «Мы видим, как целые страны умирают от разочарованности, потому что в их сознании были заложены посредственные политические иллюзии… Некоторые из этих бывших социалистических стран не знают, что они представляют собой, что они собираются делать… У них нет плана, нет порядка, нет программы, у них нет ничего, а что можно получить из ничего? Что осталось, кроме крушения надежд, страдания, неравенства и несправедливости?». Действительно, много было сделано государственными средствами массовой информации, представляющими проблемы, стоящие перед людьми Союза Независимых Государств, как результат принятия рыночной реформы и плюрализма[231].

Опыт сандинистов в Никарагуа, которые приняли социальную демократию и потерпели поражение на выборах в феврале 1990 года, также наводит на мысль, что любое неконтролируемое политическое событие было слишком опасным экспериментом. Пока продолжались нападки США на Кубу, любая существенная политическая реформа покажется слабостью, поощряющей Вашингтон поднять свои требования. Кастро намекал, что если эмбарго будет снято и американо-кубинские отношения нормализованы, «другая форма политического руководства», возможно, станет приемлемой, хотя он настаивал, что это не будет буржуазной демократией[232].

Пока же, по следам судебных разбирательств о коррупции в 1989 году, когда руководство начало кампанию массовых собраний как опоры законности режима, стало ясно, что это была волна поддержки политической реформы и частичной либерализации экономики[233]. Реформистская тенденция возникла внутри партии, одним из самых осторожных представителей ее был глава по идеологии и международным отношениям Карлос Алдана. Поддерживаемые интеллигенцией и частью верхушки администрации, реформисты защищали ряд важных реформ: ограниченный политический плюрализм, разрешение выдвигать на выборах представителей из оппозиции, частичные экономические реформы, независимость средств массовой информации, светское государство, противопоставленное атеистическому, и возвращение к пропаганде режима, чтобы подчеркнуть национальные корни Революции, в противоположность «международным социалистическим убеждениям»[234]. Это не было программой «перестройки», но этого было достаточно, чтобы оспорить позиции более консервативных фракций партии и руководства, которые с подозрением относились к любой реформе после событий в Восточной Европе и Советском Союзе. Таким образом, неудивительно, что Алдана был отстранен от руководства осенью 1992 года и заменен более консервативным человеком, бывшим послом в Советском Союзе, хотя официальные объяснения снятия Алданы связывали его имя с вовлечением в финансовый скандал[235].

Однако съезд проголосовал в пользу некоторых элементов реформистской программы. Статья устава партии, относящая ее к атеистической, была снята, тогда как сама партия частично была намерена включить свой «национальный характер». Съезд также одобрил прямые выборы депутатов в Национальное Собрание. До этого кандидаты в Собрание не могли быть прямо избранными тайным голосованием, их выбирали как кандидатов избирательных комитетов возникших в народе организаций, но пока они не являлись членами партии, ни одна непартийная организация не могла выставлять кандидатов. Таким образом, на всеобщих выборах в феврале 1993 года 70 % кандидатов являлись членами партии, и все кандидаты, включая двух министров-«протестантов», которых в итоге избрали, были перечислены в так называемом объединенном избирательном бюллетене, предложенном правительством. Следовательно, избирателям был предоставлен выбор: голосовать за официальный список кандидатов, против него или воздержаться. В результате из 98,8 % проголосовавших 88,4 % выбрали объединенный избирательный бюллетень, 7,2 % были против, и 4 % проголосовали за 1 кандидата из списка[236].

Таким образом, чистка реформистов не означала отказ от реформ. Ограбление их главных идей, присваивая некоторые из их предложений, являлось способом признания их идей, не позволяя им выступать против режима. Наоборот, это удовлетворяло консервативных противников перемен внутри партии и среди военных, без отказа от возможности ограниченной реформы. Действия руководства еще раз подтвердили, что Кастро не мог свободно диктовать политику, а ему постоянно приходилось улаживать конфликтные ситуации в самой партии и за ее пределами.

Однако, несмотря на красноречивую защиту социалистической ортодоксии, речи и интервью Кастро все больше подчеркивали постоянную идею его политической карьеры: изначальное противоречие в современном мире существует не между социальными классами, а между Севером и Югом, между развитыми и развивающимися народами. Кубинский социализм, состоящий из центризма, аскетизма и социальной справедливости, был представлен как образец не для индустриально развитых стран, как в общепринятых марксистских статьях, а для стран «третьего мира». В интервью испанскому журналу Кастро заявил: «Маркс считал, что социализм — это естественный результат развитого капиталистического общества. Но жизнь показала нам, что социализм — это идеальный инструмент развития в странах, оставшихся позади». В подобном интервью мексиканскому корреспонденту в 1991 году он сказал: «Они говорят о провале социализма, но где успех капитализма в Африке, Азии и Латинской Америке?»[237]. После развала советского социализма Кастро повел себя даже более выразительно, как чемпион мировых бедняков против посткоммунистического триумфализма либерального капитализма. Па четвертом Съезде он заявил: «Теперь мы несем всемирную ответственность… мы сражаемся не только за нас и наши идеи, но и за идеи всех эксплуатируемых, угнетенных, ограбленных и голодных людей во всем мире»[238].

Тем не менее возможность солидарности стран «третьего мира», вероятно, никогда не была ниже, чем в середине 90-х гг. Кубинские прежние союзники в Латинской Америке и в Африке или потеряли власть, или приняли новую капиталистическую ортодоксию. Друг Кастро, бывший социалистический премьер-министр Ямайки Майкл Манлей, был нанят «Телеграфом и Радио» для попытки убедить правительство Кубы заключить контракт с британской фирмой на модернизацию кубинской телефонной сети[239]. Тем не менее Кустро до сих пор обладал широко распространенной поддержкой в Латинской Америке, как было очевидно во время его визита в Боливию и Колумбию в 1993 году, когда его осаждали толпы доброжелателей. Для многих он оставался символом неповиновения продолжающемуся экономическому и культурному империализму Соединенных Штатов. Но его старые боливийские видения объединенной Латинской Америки против хищнического Севера за тарифными и долговыми барьерами больше не оказывали влияния на латиноамериканских руководителей, которые пересмотрели свои долговые проблемы и стремились приобрести новые кредиты и выгоды от тесных торговых связей с Соединенными Штатами[240].

Вероятно, Куба снова стала приемлемым политическим партнером для Латинской Америки, отбросив континентальную партизанскую стратегию, — Кастро был принят мексиканским президентом Карлосом Салинасом на саммите глав государств Латинской Америки в Гвадалахаре (куда впервые не пригласили США), и Карибский общий рынок (Кариком) обсуждал торговлю с правительством Кубы, но политика Кубы и политика большинства латиноамериканских руководителей шла в противоположных направлениях, как признал сам Кастро[241]. Со своей стороны, латиноамериканские «левые» отклонили демократическую центристскую и государственную социалистическую модель, до сих пор поддерживаемую Кубой, тогда как антиимпериалистические традиции Лазаро Карденаса и Перона были радикально переопределены их последователями — Карлосом Салинасом и президентом Аргентины Карлосом Менемом. Но пока попытки Кастро воззвать к радикальному националистическому наследию Латинской Америки не могли приобрести для него пи новых последователей на континенте, ни возрождения законности на Кубе[242].

Подобным образом со времен «Пересмотра», а особенно после распада Советского Союза, кубинское руководство намеревалось сократить диалоги с Октябрьской революцией в пользу первоначальности происхождения кубинской революции, ее латиноамериканских связей[243]. Предыдущий поток статей о братских связях с Восточной Европой и Советским Союзом способствовал появлению столбцов о современной Латинской Америке и о героях латиноамериканской и кубинской независимости. Социализм стал синонимом особой природы кубинского эксперимента, хотя кубинские лидеры продолжали использовать риторику марксизма-ленинизма. Работы Че Гевары по жестокой критике советского ревизионизма были снова выдвинуты Кастро. «Мое восхищение и симпатия к Че возросли, — сказал Кастро в интервью в 1992 году, — после того, как я увидел все происходящее в социалистическом лагере, так как он был твердо против методов построения социализма с использованием категорий капитализма»[244]. На выборах в Национальное Собрание в феврале 1993 г. Кастро выставил себя как кандидата от избирательного округа подножия Сьерра-Маэстры, которое включает некоторые пригородные районы Сантьяго; это был символический жест, помогающий вызвать в памяти первые дни Революции. Рядом с тяжеловесной догмой советского социализма Кастро вновь использовал призыв Че Гевары к справедливости и равенству, как основным категориям Революции. Таким образом, в последний год своего лидерства Кастро обратился к ранним ценностям Революции, существовавшим до принятия марксизма-ленинизма.

Продолжающаяся популярность Кастро среди кубинцев опиралась, помимо всего, на его призыв к осажденному национализму. Победа демократов на выборах в США в 1992 году не уменьшила американского наступления на Кубу, несмотря на оптимизм Кастро насчет намерений Билла Клинтона[245].

Кубинский демократический акт (или поправка Торичелли) в ноябре 1992 года, дающий президенту США право на запрет всех субсидий в страны «третьего мира», торгующих с Кубой, был выдвинут демократами и поддержан самим Клинтоном, хотя ООН дважды проголосовала с преобладающим большинством против эмбарго США на кубинскую торговлю. Требование Кастро еще больших жертв от кубинского народа может быть оправдано «блокадой» Кубы и политической централизацией, узаконенной сознанием осады. Такие же чувства незащищенности привели к созданию в 1991 году наблюдательных отрядов, или «отрядов быстрого реагирования», из добровольцев, чтобы сопротивляться потенциальной силе. Часто их использовали против беспокойных представителей кубинских организаций по правам человека или индивидуалов, требующих политической реформы.

После распада Советского Союза большинство некубинских комментаторов уверенно предсказывали близкое разрушение режима Кастро. Но его продолжающееся выживание до середины 90-х гг. не следовало бы воспринимать как чудо. На Кубе не было организованной оппозиции режиму, так как она была запрещена, и любая попытка коллективной критики его режима жестоко подавлялась. Армия оставалась самой могущественной организацией на Кубе, и верность высшего эшелона офицеров Кастро была несомненна. Цена несогласия с руководством была высокой, среди обвинений против генерала Очоа на суде в 1989 году говорилось, что он проявил признаки «популизма», хотя не существовало очевидных доказательств, что он имел какую-либо общественную поддержку. Кастро всегда осторожно сохранял равновесие между различными «семьями» режима, чтобы обеспечить единство и предупредить любой вызов режиму. По с дальнейшим ухудшением условий жизни на Кубе политическая ситуация стала более изменчивой. К середине 90-х гг. Революция Кастро до сих нор испытывала колебания.

Глава 10

НОСТАЛЬГИЯ ПО ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ЖЕЛАНИЯМ

У этой книги не может быть заключительной главы. Пока Кастро бодр и энергичен, именно он, а не его биографы, скажет последнее слово. Несмотря на все проблемы, с которыми ему пришлось столкнуться после распада Советского Союза, он остается бессменным лидером кубинского государства. С любой точки зрения, его выживание — это необычайный подвиг. Несмотря на непоколебимую враждебность со стороны самой могущественной страны мира, расположенной менее чем в 90 милях от Кубы (или в 90 миллиметрах, как в шутку сказал Кастро), его режим остался на плаву и проводил политику, игнорирующую Вашингтон. Он достиг степени развития социальной инфраструктуры, превосходящей ту, что имелась в большинстве стран Латинской Америки. Эти успехи в большой мере были обязаны способности Кастро выдавливать созидательную энергию миллионов кубинцев на защиту столетнего стремления к национальной независимости. Однако, будучи у власти больше тридцати пяти лет, Кастро до сих пор далек как никогда от достижения утопических целей, поставленных в программе Монкада и в хмельные дни революционного триумфа. Куба не смогла разрушить свою экономическую зависимость и теперь балансирует на краю экономического бедствия.

Кубинская революция была подлинным ответом на проблемы слаборазвитости и неоколониальной зависимости, националистических элит, извлеченных, главным образом, из среднего класса и имеющих общественные ярлыки; революция являлась неотъемлемой частью волны антиколониальной борьбы в странах «третьего мира» в послевоенный период под руководством недовольных или не имеющих избирательных прав членов образованного городского среднего класса, например, Насера, Нкрумы, Ньерере и Бен Беллы. Как и ка Кубе, ведущей силой этих движений была необходимость достижения как экономической, так и национальной независимости через модернизацию. Так как многие лидеры вышли из класса, тесно связанного с государством (например, военные офицеры или юристы), новый режим стремился видеть в государстве основной инструмент для преобразований общества. Для того чтобы свергну ib колониальные или неоколониальные режимы, новой элите приходилось мобилизовывать общественные массы вокруг программы социальной реформы и национального самоутверждения. Политическая и экономическая централизация той или иной степени во многих случаях была неизбежна из-за внутренних противоречий или внешнего давления, например со стороны экс-колониальных держав. Давление подобного рода часто приводило к присоединению к советскому блоку. Таким образом, централизованное государство, более или менее национализированная экономика и общественная база стали признаком многих постколониальных правительств, и из-за этого внешнего сходства с социализмом доктрины, на которых они основывались, были названы социалистическими, в то время как фактически главное их вдохновение носило местный характер; отсюда возникновение исламского или африканского «социализма».

Ближайшим источником, откуда Кастро черпал вдохновение, были латиноамериканские антиимпериалистические движения в 30-х и 40-х гг. Во время Великой депрессии возникли новые политические движения, например в Мексике, Аргентине и в Бразилии, которые стремились порвать круг зависимости от экспорта традиционных наличных урожаев или сырья с помощью модернизации экономики. Для этого они мобилизовали массовые движения, чтобы вырвать политический контроль из рук традиционной элиты, правление которой основывалось на распоряжении экспортом, и чтобы разрушить гегемонию американских экономических интересов. Из всех движений самым влиятельным на латиноамериканском континенте было движение Перона в Аргентине. Будучи студентом, Че Гевара являлся сторонником Перона, и сам Кастро, как мы видели, принял участие в антиимпериалистическом студенческом съезде в Колумбии в 1947 году. Этот съезд финансировал Перон. К другим общеизвестным латиноамериканским лидерам, о которых можно сказать, что они имели влияние, Кастро относил чрезвычайно популярного колумбийского политика Хорхе Гайтана, убийство которого стало причиной беспорядков, к которым присоединился Кастро в 1947 году, а также полковника Хакобо Арбенса, попытка которого провести земельную реформу в качестве президента Гватемалы была грубо прервана в 1954 году вооруженным вторжением, спонсируемым США, свидетелем которого явился Че Гевара и, без сомнения, со всеми подробностями рассказанным Кастро, когда они встретились вскоре после этого в Мексике.

Однако главным источником вдохновения и законности Революции Кастро являлись кубинские националистические традиции в их более радикальной версии. В своем движении Кастро видел кульминацию освященной веками борьбы за независимость и развитость, растянувшейся от первого восстания против колониального правления и до студенческого мятежа в 30-х гг. Его собственная самоуверенность основывалась на убеждении, что он осуществил эту борьбу. Действительно, существовала определенная последовательность в убеждениях Кастро, опровергающая его очевидный внезапный переход к пересмотру марксизма-ленинизма. Хотя он заявил, что провел параллель между Марти и Марксом, ценности, которыми он руководствовался в своей политической карьере, на самом деле были извлечены, помимо всего, из кубинских и испанских традиций. Струя морального возрождения и волюнтаризма, которая проходит через его политическую мысль, имеет больше общего с испанским национализмом, чем с европейским социализмом или советским коммунизмом. Официальное принятие кубинским режимом марксизма-ленинизма было мотивировано не только целесообразностью, но и убеждением, поддерживаемым Кастро и другими лидерами Революции, в том, что это учение предлагает единственную возможную модель экономического роста и единственное международное движение, с которым они могут сопоставить себя. А также потому, что в марксизме существовали элементы, которые сливались с идеями, переданными через кубинскую радикальную традицию. Двумя самыми важными из них являлись идея о пролетарской интернациональной солидарности, переделанная в кубинской версии в солидарность с «бедными и угнетенными народами» мира, и телеологическая вера в неизбежность прогресса или, по версии Маркса, социализма.

На Кубе, как его проявление в странах «третьего мира», удовлетворение марксизмом менялось. Местные общественные традиции были пропитаны терминологией марксизма-ленинизма и преобразованы в новые категории: люди стали пролетариатом, нация — классом, национализм — социализмом. По опыт кубинской революции вряд ли согласовывается с марксистской аксиомой о том, что именно классовая борьба создаст условия для социализма. Наоборот, Революцию вела в большей степени элита из среднего класса, заявившая о действиях в интересах людей. Несмотря на объявление Кастро, что «народное правительство» пришло к власти в 1959 году, он также неоднократно подчеркивал, что массы были не готовы принять на себя управление. «Людей, — доказывал он в интервью в 1985 году, — необходимо вести по дороге Революции не торопясь, шаг за шагом, тюка они не достигнут полного политического осознания и уверенности в своем будущем»[246]. Согласно этой точке зрения, рабочих испортил опыт капитализма и революционному руководству пришлось обеспечить развитие их социалистической сознательности. Как заметил Кастро во время своей поездки в Чили в 1971 году: «Мы работали над постройкой движения наших рабочих»[247]. Подобным образом в речи к министерству внутренних дел в 1986 году он напал на злоупотребление материальными стимулами, заявив, что это «просто-напросто разлагает тех, чье сознание мы обязаны сохранять»[248]. Следовательно, проблемы труда, такие как низкая производительность и прогулы, были результатом не противоречия между рабочими и новым государством, объявляющим о действиях в их интересах, а старых привычек или новых форм корпоративизма. Марксистская идея о силе рабочего класса отсутствовала в мнениях Кастро, «это означало для него либо «эгоизм», либо «демагогические и криминальные» идеи югославского стиля самоуправления»[249]. Действительно, в политической теории Кастро социализм представлял не столько вопрос о власти, сколько о распределении. Как и в других странах «третьего мира», поднявших знамя социализма, это было определено как уравнительская философия, главным компонентом которой являлось благосостояние государства. В этом смысле Кастро усвоил некоторые классические ценности европейского социализма, ценности, которые в любом случае входили в кубинские радикальные традиции. Социалистическим называлось также то общество, где государству принадлежали средства производства. Таким образом, Кастро мог описать Китай как социалистическую страну в интервью в 1977 году, хотя он считал его внешнюю политику реакционной: «Китай — социалистическая страна, но не интернационалистическая… Я считаю Китай социалистической страной, потому что там нет землевладельцев и капиталистов»[250]. Очевидное противоречие между внутренней и внешней политикой исходило от «деформации» социализма со стороны руководителей, как будто два вида практики могут быть автономны одна от другой.

На самом деле, определение Китая, данное Кастро, отражало его собственную концепцию государственной политики, как сохранение политического руководства свободным в управлении правительственными делами, без чрезмерного контроля снизу, и которое, таким образом, могло изменить курс, фактически, по желанию. Структуры общественного участия, установленные в 1976 году, не сдвинули власть от руководства к народу, но создали каналы, через которые общественные требования могли, подняться до верхов, а директивы сверху могли опуститься к народу. Власть до сих пор практически оставалась в руках небольшой группы лидеров, хотя ей приходилось откликаться на интересы различных элит.

Политические масштабы авторитаризма Кастро берут качало из трех источников: формирующий опыт заключения на острове Песнес, партизанской борьбы, в которой военная иерархия и повиновение являлись необходимым условием для выживания; вера элиты, что только лояльным и проверенным в борьбе руководителям можно доверить проведение Революции в верном направлении; и убеждение, что в условиях блокады и нехватки не было места для плюрализма в стиле западной демократии. Вторжение в залив Свиней разожгло давние опасения влияния США в душах кубинских лидеров так сильно, что антиамериканизм стал почти смыслом существования Революции, тогда как «свержение коммунизма» в Центральной Америке и на Карибах стало наваждением Вашингтона.

Чтобы понять соблазн авторитаризма на Кубе, необходимо принять во внимание весь объем наступления Америки на Кубу. Согласно отчетам сената США, вторая по величине база ЦРУ находилась во Флориде. Отделенная от Кубы лишь водным пространством, она разрослась до 120 000 кубинских агентов, занимающихся экономическим саботажем, убийствами и терроризмом, контролированием воздушных линий, и флотилии шпионских судов, действующих у берегов Кубы[251]. Около 500 часов пропаганды против Кастро каждую неделю транслировалось по радиостанциям Флориды. Последующие правительства США, в частности администрация Рейгана, мобилизовывали свои самые мощные ресурсы, чтобы поставить Кубу на колени.

Следовательно, политическая централизация и репрессии на Кубе являлись ответом на острое ощущение национальной незащищенности, а не предписаниями состарившегося лидера, цепляющегося за власть. По мнению Кастро, происходила борьба не на жизнь, а на смерть для защиты новой Кубы и построения экономики, дисциплинированной и аскетичной, а не политического и культурного плюрализма. Это убеждение влияло на его ответы на все события. Как он не одобрил Пражскую Весну в 1968 году, так же он осудил протест студентов на площади Тянаньмынь. Кубинская пресса сообщила только официальную китайскую версию события, и кубинское правительство послало неразглашенное послание о поддержке китайских руководителей после бойни[252].

Продолжающаяся централизация политической жизни в руках небольшой элиты, однако, создала привычку уважения и пассивности. Без радикального возобновления руководства снизу с трудом представляется, что Кастро можно просто сместить. Теперь, когда ему около семидесяти лет, отяжелевший, с поседевшей бородой и замедленными движениями, кажется, что Кастро потерял часть своей энергии, свою жажду к знаниям и необычайную память. Но он продолжает изумлять посетителей своей эрудицией: он может говорить и говорить часами на широкий круг тем, начиная от последних достижений в биотехнологии до сырных печений. Он — гурман-повар и профессиональный ныряльщик. Так как он продолжает опасаться наемных убийц, то, как писала «Российская газета», для его охраны назначено около 10 000 телохранителей, которые, прочесывая бухту в поисках мин, когда он собирался плавать[253], предотвратили более 100 диверсий.

Кажется, что Кастро принял власть и держится за нее с непоколебимым чувством несения исторической миссии. На вопрос американского журналиста в 1985 году о том, чувствует ли он себя одиноким, он ответил отрицательно, так как он ощущает себя «среди людей». Однако, продолжал он: — «Я могу чувствовать некоторую горечь власти, жертвы, приходящие с властью, необходимость подчиняться этой пытке… Иногда каждый чувствует потребность делать то, что делает кто-либо еще, простые, обыкновенные вещи: сидеть на морской дамбе (популярный Малекоп вдоль побережья Гаваны), идти куда-нибудь, вещи, которые я не могу делать. Но со временем я пришел к принятию такого образа жизни, и это не делает меня несчастным»[254]. После столкновения режима с еще большим давлением, компрометирующим его ценности, вкус власти, несомненно, стал более горьким. С Малекона видны кубинские туристические корабли с казино, которые теперь регулярно курсируют вверх и вниз вдоль пути к прибрежному курорту Варадеро, неоновые вывески рекламируют кубинский ром.

В 1993 году Кастро намекнул, что он уйдет в отставку при условии, что когда-нибудь «особый период» завершится. «Время идет, — говорил он в интервью во время выборов, — и даже марафонцы устают. У меня была долгая гонка, с изумительными экспериментами, но очень долгая, и существуют другие compañeros, которые могут сделать это не хуже меня… Я надеюсь, что мои compañeros не потребуют (чтобы я еще раз участвовал в выборах) и что к тому времени трудные условия «особого периода» могут исчезнуть…»[255]. Но перед режимом стояла дилемма: он не мог позволить отпустить Кастро на пенсию сидеть на дамбе, даже если он действительно очень хотел этого. Без него будет трудно требовать дальнейших жертв от кубинцев. Кастро является стержнем режима, по чьему образу он создавался и поддерживался. Это Кастро держал вместе отдельные элементы кубинского общества: классы и элиты, молодежь и стариков, черных и белых. Известные образы Кастро разнообразны: от кубинского героя, отважного выразителя идей людей, который противостоял Америке, до заботливого и неподкупного патриарха. Одни кубинцы видели в Кастро напыщенного седобородого старца, а другие — тирана. Тот факт, что политика Кубы часто преломлялась через образ одного человека, означает, что любая критика подразумевает нападение на самого Кастро. Возможности для демократических дебатов и принятия решений уменьшались с продолжением нравственной и политической гегемонии.

Некоторые общепринятые панегирики в честь Кастро подразумевают, что революция обязана в большей степени его руководству. Кастро первый умалил значение такой упрощенной версии истории[256]. Действительно, он проявил необычайные качества, которые в некоторой мере повлияли на его успех. Среди них его упорная настойчивость перед лицом невыносимого неравенства, его удача (если это можно назвать качеством), мужество, честность, способность к воплощению идей, не будучи особенно оригинальным мыслителем, и идеологическая гибкость при преследовании стратегических целей. Тем не менее первый личный триумф Кастро произошел в большей степени на основе особых исторических условий, сложившихся на Кубе в 50-е гг. Своим успехом он обязан сопоставлению со старым националистическим видением своей страны. Революция была последним звеном в цепи событий на Кубе, которая начинается с восстаний против испанского колониального правления. Пока она не столкнулась с Кастро, революция шла по тропинке, проложенной ранними безуспешными попытками достигнуть независимости. Кастро переделывает историю, но с помощью инструментов, унаследованных им от кубинского прошлого. Несмотря на его очевидные колебания в политике и разнообразие идеологий, существует последовательность в его политических идеях, которые имеют столетнее происхождение, и до сих пор не исчерпаны, борьба за независимость и развитость продолжается. Это стремление со стороны миллионов кубинцев, а также его личные качества как политического лидера объясняют удивительную карьеру Кастро.

«Выделяющееся своей краткостью и дальновидностью исследование Себастьяна Бэлфора дает оценку составным частям и сдвигам в карьере Кастро, что стало важным вкладом в историографию данной темы».

Так написал Найгл Томпсон (в «Нью Стэйтсмен энд Сосайэти»), когда вышло первое издание этой книги в 1990 году. С тех пор в мире произошло много событий, включая распад Советского Союза и падение связанных с ним коммунистических режимов в Европе, тогда как Куба перенесла усиленный социальный и экономический кризис под давлением эмбарго США. Книга Себастьяна Бэлфора выдержала два издания на английском языке.

Исследование Бэлфора больше чем личная биография, хоть оно прослеживает развитие Кастро от студенческого лидера до главы государства (опровергая многие общие предположения о его пути к власти и о природе его режима на Кубе в действии). Автор анализирует особые исторические условия, позволяющие Кастро захватить и сохранить власть, доказывая, что его известный призыв отождествляется со столетней борьбой за национальное возрождение. Автор считает, что источником политических идей Кастро являются скорее кубинские национальные традиции, чем марксизм-ленинизм. Исследование выходит за рамки кубинской революции для изучения десятилетий правления Кастро, объясняя, каким образом Куба стала играть международную роль, так несоответствующую размерам страны и ее экономическому весу.

Себастьян Бэлфор по достоинству оценил харизматическую привлекательность Кастро и использование им средств массовой информации. Он рассматривает роль элитных групп внутри режима и постоянно меняющееся восприятие кубинцами своего руководителя. Он принимает во внимание экономические достижения Кастро. Тема охватывает борьбу все более изолированного режима против, по-видимому, непреодолимого стремления к переменам.

Находясь в безвыходном положении, Кастро все же сохранял удивительное международное влияние. Эта оценка холодна, но без антипатии, избегает упрощенных разоблачений правых и агиографии левых. Книга, бесспорно будет интересна широкому кругу читателей.

Примечания

1

Hennessy А 1989 ‘The Cuban Revolution: a'Wider View’. Paper to the Conference ‘Cuba 30 Years On: the Dynamics of Change and the International Dimension’, University of Warwick, 12–14 May 1989

2

Hinckle, Warren and Turner, William W 1981 The Fish is Red. The Story of the Secret War against Castro. Harper & Row, New York pp. 18 and 109–110. Also Bourne, Peter 1987 Castro. Macmillan, London, p. 212

3

Для краткого обозрения историографии кубинской революции, см. Библиографию.

4

1. Thomas Н 1971 Cuba: the Pursuit of Freedom. Harper & Row, New York, p. 1094

5

Azicri M. 1988 Cuba: Politics, Economics and Society. Pinter, London, pp. 21—2

6

3. Bohemia, 6 and 20 March 1955, quoted in Winocur M. 1979 Las clases olvidadas en la revolución cubana. Grijalbo, Barcelona, p. 45

7

From Cuba Económica y Financiera, May 1957, quoted in Winocur 1979, pp. 40—1

8

Письмо к Manuel Mercado in Martí J J 1971 Marti y la primera revolución cubana. Biblioteca Fundamental del Hombre, p. 133

9

From Martí J J 1971 ‘Nuestra América’, p. 17

10

Kapcia A, ‘Cuban Populism and the Birth of the Myth of Marti, n Abel and Torrents N 1986 Jose Marti: Revolutionary Democrat. Athlone Press, London, pp. 32 — 64

11

Conte Agüero L 1959 Cartas del Presidio. Lex, Havana, p. 60

12

Szulc T 1987 Fidel: a Critical Portrait. Hutchinson, London, p. 298

13

Franqui U 1983 Family Portrait with Fidel. Jonathan Cape, London, p. 9

14

Martí JJ Obras Completas. Plavana, vol 3, pp. 142 — 3; Castro F 1983 Conversaciones con periodistas norteamericanos y franceses. Política, np

15

Из ‘Nuestra América’, in Martí 1971, p. 11

16

Из ‘Nuestra América’, Martí 1971, pp. 13—14

17

Процитировано in Thomas 1971, p. 481

18

Solaun M 1969 ‘El fracaso de la democracia en Cuba’, Aportes, July, pp. 72 — 3

19

Batista F ‘Proclama al pueblo de Cuba’, Pensamiento Crítico, April 1970, p. 217

20

Betto F 1987 Fidel and Religion. Weidcnfeltl & Nicolsoa, London, pp. 127 — 8

21

Franqui С 1980 Diary of the Cuban Revolution. Viking Press, New York, pp. 1—8

22

Betto 1987 p. 114 — 22; Franqui 1980 p. 8

23

Dominguez J I 1978 Cuba: Order and Revolution. Harvard University, Cambridge, MA, p. 555, n 87

24

Suchlicki J 1969 University Students and Revolution in Cuba 1920–1968. University of Miami, p. 49

25

Bohemia, 15 June 1947, pp. 52 — 5

26

Thomas H 1971 Cuba: the Pursuit of Freedom. Harper & Row, New York, pp. 763 — 4

27

Llerena M 1978 The Unsuspected Revolution. Ithaca, New York, Cornell University Press, pp. 42 — 3

28

Diario de la Marina, 17 July 1947; see also El Mundo, 28 November 1946

29

América Libre 22–28 May 1961

30

Из радиопередачи от 1 января 1951 года со ссылкой на Конге Агуэро Л 1955 Eduardo Chibás, el Adalid de Cuba, Jus, Mexico, p. 718

31

Позже Кастро отрицал свою позицию «утопического социалиста», тогда как Лайонел Мартин и ортодоксальная кубинская историография признают влияние на Кастро марксистских идей.

32

Беседа автора с Томасом Гутерресом Алеа, 29 августа 1988

33

Szulc. Т 1987 Fidel: a Critical Portrait. Hutchinson, London, p. 123. For Castro’s account of the Bogota-7.0, see pp. 120 — 3 and Franqui 1980 pp. 13—19

34

América Libre, 22–28 May 1961

35

Утверждение Кастро процитировано в Mencia М 1986 Tiempos Precursores, Editorial de Ciencias Sociales, Гавана, стр. 77 — 78

36

Один из друзей Кастро того времени, а позднее его злобный противник, заявляет, что среди любимых книг Кастро было полное собрание произведений и речей Муссолини: Пардо Льяда X 1988 Fidel el «Che». Plaza y Janes, Barcelona, стр. 30

37

Castro himself in evidence to Frei Betto 1987 pp. 141-3; Martin L 1978 The Early Fidel. Lyle Stuart, Secaucus, New Jersey, pp. 60 — 4

38

Mencía М 1986 El Grito de Moneada. Política, Havana, vol 1, pp. 110 — 14

39

El Acusador no. 3, 16 Aug. 1952, quoted in Mencía M 1986, p. 250

40

Mencía M 1986 Tiempos Precursores. Editorial de Ciencias Sociales, Havana, p. 123

41

E.g., in Fernández Ríos O 1988 Formación y desarrollo del estado socialista en Cuba. Ciencias Sociales, Havana; and Mencía El Grito 1986.

42

Письмо Кастро к Конте Агуэро от 12 декабря 1953 г. в Conte Agüero L 1959 Cartas del Presidio. Lex, Havana, стр. 21.

43

Речь Кастро в Каролинском университете в Праге в Ministerio de Educación Superior 1983 La Revolución, Cubana 1953–1980, том I, стр. 245–249; в этой книге также смотрите статью Мирты-Агирре «El Leninismo en la Historia me absolverá» стр. 251–279.

44

E.g., Martin L 1978 The Early Fidel; Roots of Castro’s Communism. Lyle Stuart, Seacaucus, NJ, p. 116

45

Ministerio de Educación Superior 1983 p. 244

46

Castro F 1977 Fidel Castro habla con Barbara Walters. Carlos Valencia, Colombia, p. 30

47

Cf. Martin 1978, p. 122

48

Письма к Луису Конте Агуэро от 17 и 31 июля 1954 года, в Conte Agüero 1959 стр. 46 и 52

49

Faustino Pérez in Bohemia, 11 Jan. 1959 p. 38; also ‘Los Sucesos del 30 de Noviembre de 1956’, in Bohemia, 6 Dec. 1959, pp. 48–51 and 121—3

50

Castro F ‘El Movimiento 26 de Julio’, in Bohemia, 1 April 1956

51

Воспоминания Селии Санчес в «Musco de la Clandestinidad», Сантьяго

52

Bohemia, 15 July 1956, pp. 63 and 84 — 5

53

Szulc T 1987 Fidel: a Critical Portrait. Hutchinson, London, pp. 250—1

54

Matthews H L 1961 The Cuban Story. Braziller, New York, pp. 51—2

55

Mencía 1986 Tiempos Precursores, pp. 309 — 10

56

В оригинале «Аора си Батиста се ходио», как рассказывал Че Гевара: из беседы автора с Томасом Гутьересом Алеа, 29 августа 1988

57

Colonel Pedro A. Barrera Pérez, quoted in García Montés J and Alonso Avila A 1970 Historia del Partido Comunista de Cuba. Universal, Miami, pp. 553 — 4 n. 5

58

Guevara E ‘Un año de lucha armada’, Verde Olivo, 5 Jan. 1964

59

Franqui С 1980 Diary of the Cuban Revolution. Viking Press, New York, p. 509; and 1983 Family Portrait with Fidel. Jonathan Cape, London, p. 35

60

Castro F 1973 Fidel en Radio Rebelde. Gente Nueva, Havana

61

См. письма Кастро к Селии Санчес от 11 августа 1957 г. в Franqui 1980, стр. 220-221

62

Процитировано in Szulc 1987, p. 350

63

Из письма Пайса к Кастро, 7 июля 1957, в Franqui 1980, стр. 202 — 205

64

Winocur М 1979 Las clases olvidadas en ¡a revolución Cubana. Grijaibo, Barcelona, p. 100

65

Smith Ear! E T 1962 The Fourth Floor. Random House, New York, p. 128

66

Details from Carta Semanal, 23 April 1958, quoted in Hoy, 9 April 1964

67

See ‘Una reunión decisiva’, in Guevara E 1968 Obra Revolucionaria. 2nd edn, Era, Mexico, p. 237; and in 1970 Obras 1957 — 67 (2 vols), Maspéro, Paris, vol 2 p. 98

68

Hoy, 9 April 1964

69

Letter to Celia Sanchez, 16 April 1958, quoted in Franqui 1980, pp. 300 — 1

70

Franqui 1980, p. 269

71

Pérez L A Jr 1976 Army Politics in Cuba 1898–1958. University of Pittsburgh, pp. 153 — 5

72

Raúl Chibas to Tad Szulc in Szulc 1987, p. 333

73

Domínguez J I 1978 Cuba: Order and Revolution. Harvard University, Cambridge, MA, pp. 128 — 9

74

Look, 4 Feb. 1958

75

Pérez L A Jr, 1988 Cuba: Between Reforms and Revolution. OUP, New York

76

См. переписку Кастро и Франка Пайса и Селии Санчес в Franqui 1980

77

Franqui С 1980 Diary of the Cuban Revolution. Viking Press, New York, p. 338

78

Szulc T 1987 Fidel: a Critical Portrait. Hutchinson, London, pp. 369 — 73

79

Domínguez J 1 1978 Cuba: Order and Revolution. Harvard University, Cambridge, MA, p. 195

80

Bohemia, 29 Nov. 1959; Revolución, 23 Nov. 1959

81

Smith W S 1987 The Closest of Enemies. Norton, New York, pp. 144 — 5

82

Szulc 1987, p. 384

83

Op. cit., p. 416

84

Op. cit., p. 384

85

Хрущев II. 1971 Khrushchev Remembers. Penguin, Ilarmondsworth, т. 1 стр. 526–527. Кастро утверждал это в своей речи на Гаванской конференции в январе 1992 года, посвященной ракетному кризису.

86

См. его беседу с Сзалком Т. 1987, стр. 470 — 474

87

Blight J G and Welch D А 1990 On the Brink. Americans and Soviets Reexamine the Cuban Missile Crisis. Noonday Press, New York; Brown University 1992 Tripartite Conference on the October Crisis of 1962 (Гавана 8— 13 января 1992)-, author’s interview with Colonel Castcueiros, March 1992

88

Granrna Weekly Review (GWR), 13 March 1988

89

Castro F 1977 Fidel Castro habla con Barbara Walters. Carlos Valencia Editores, Columbia, p. 69

90

Quoted in Dumont R 1974 Is Cuba Socialist? Viking Press, New York, p. 39

91

Cuba Socialista, May 1962

92

Op. cit., April 1962

93

Liercna М 1978 The Unsuspected Revolution. Ithaca, New York, Cornell University Press, p. 200

94

Verde Olivo, 5 March 1967

95

Revolución, 20 Nov. 1959

96

Granma Weekly Review (GWR), 13 Dec. 1987

97

‘La Planificación Socialista, su Significado’, in Guevara E 1967 Obra Revolucionaria. Ediciones Era, Mexico, 2nd ed., 1968, pp. 602 -10

98

Domínguez J I 1978 Cuba: Order and Revolution. Harvard University, Cambridge, MA, pp. 174 — 8

99

Dumont R 1974 Is Cuba Socialist? Viking Press, New York, p. 57

100

Nueva Industria, 3 Oct. 1963; Brundenius С 1981 Economic Growth, Basic Needs and Income Dis tribution in Revolutionary Cuba, University of Lund, pp. 71 — 5

101

Granma, 12 Feb. 1985

102

Quoted in Brundenius 1981 p. 71

103

Granma, 27 July 1970

104

Op.cit., 27 July 1966

105

Revolución, 16 March 1965

106

Dominguez 1978 p. 161; Brundenius 1981 p. 78; Castro’s speech of 1979, ‘Vietnam is not alone’, in Taber M (cd.) 1981 Fidel Castro Speeches: Cuba’s Internationalist Foreign Policy 1975 — 80. Pathfinder, New York, p. 142

107

Granma, 27 July 1966

108

Op.cit., 13 Jan 1968

109

Castro R 1968 Desenmascaran la micro facción. Hoy, Minas (Uruguay)

110

Dumont 1974 pp. 41-7, 61-2, 71-95

111

GWR, 24 March 1968

112

Brundenius 1981 p. 79

113

Franqui С 1983 Family Portrait with Fidel. Jonathan Cape, London, p. 140

114

Беседа автора с Пабло Армандо Фернандесом, август 1968

115

Sec, e.g., Verde Olivo, 20 and 27 Oct. 1968

116

Пример, на четвертом съезде Союза писателей и художников, в докладах Куба Социалиста 32, март-апрель 1988

117

Teresa Casuso, quoted in Szulc 'Г 1987 Fidel: a Critical Portrait. Hutchinson, London, p. 274

118

Verde Olivo, 6 Oct. 1968 p. 62

119

См. предисловие Кастро к Guevara E 1968 El Diario del Che en Bolivia. Instituto del Libro, Havana, pp. VII–VIII

120

Karol К S 1970 Guerrillas in Power: the Course of the Cuban Revolution. Hill & Wang, New York, p. 506

121

GWR, 25 Aug. 1968

122

E.g., Bourne P 1987 Castro: a Biography of Fidel Castro. Macmillan, London, p. 271; and to some extent Szulc 1987 pp. 504 — 5

123

GWR, 25 Aug. 1968

124

Bohemia, 13 June 1969

125

GWR, 26 Oct. 1969

126

Dominguez 1978 pp. 177 — 8

127

Granina, 27 July 1970

128

Dominguez 1978 pp. 275 — 6

129

Granina, 27 July 1970

130

GWR, 4 Jan. 1976

131

E.g., Mesa-Lago С 1.974 Cuba in the 1970s. Pragmatism and Institutionalization. University of New Mexico; also Domínguez J 1 1978 Cuba: Order and Revolution. Harvard University, Cambridge, MA

132

Guevara E 1967 Man and Socialism in Cuba. Book Institute, Havana.

133

Granma, 8 Sept. 1970

134

Op. cit., 10 Sept. 1970

135

Quoted in Franqui С 1983 Family Portrait with Fidel. Jonathan Cape, London, pp. 230 — 2

136

Granma Weekly Review (GWR) 26 Sept. 1974

137

Op. cit., 4 Oct. 1970

138

Pérez H 1979 Sobre las dificultades objetivas de la revolución. Lo que el pueblo debe saber. Política, Havana

139

Granma, 25 Jan. 1971

140

Op. cit., 8 Sept. 1970

141

GWR, 5 Aug. 1973

142

Mina G 1988 II racconto di Fidel. Mondadori, Milan, pp. 153 — 4

143

Dumont. R 1974 pp. 107 and 111

144

Granma, 25 Nov. 1972

145

GWR, 5 Aug. 1973

146

E. g., Mesa-Lago 1978 and González E ‘Institutionalization, Political Elites and Foreign Policies’, in Blasier С and Mesa-Lago С (eds) 1979 Cuba in the World. University of Pittsburgh, pp. 3 — 36

147

Mesa-Lago 1974; González 1979; Domínguez 1978. За критикой этих различных мнений о власти на Кубе после 1970 года, см. Zimbalist А (ред.) 1988 Cuban Political Economy. Controversies in Cuba-nology. Westview, Boulder, Co, and London.

148

Dominguez 1978 pp. 307 — 15

149

Economía y Desarrollo, May-June 1972 pp. 30 — 1

150

Pérez 1979

151

GWR, 4 Jan. 1976, quoted in Dominguez 1978 p. 355

152

Подобное этому было использовано в Gonzalez Е «Political Succession in Cuba», в Studies in Comparative Communism, 9 (1 и 2), весна-лето 1976, стр. 80 — 107, но большинство его описаний целей руководства сомнительны: see Bengelsdorf С «Cubanology and Crises: the Mainstream looks at Institutionalization», in Zimbalist (cd.) 1988 pp. 212 — 25

153

Dominguez 1978 p. 382

154

Verde Olivo, 5 March 1967, and GWR 4 Jan. 1976

155

Mina 1988 p. 142

156

«Он отказался установить «статус-кво» любого рода, и во второй половине 1970-х гг. отвернулся от угнетающей внутренней обстановки Кубы и ее экономических проблем к международным проблемам и противоречиям, на которых он преуспел». Szulc Т. 1987 Fidel: a Critical Portrait. Hutchinson, London, стр. 511.

157

Granma Weekly Review (GWR), 7 May 1972

158

Для обсуждения этих пунктов см. Domínguez J. ‘Cuba in the International Arena’ Latin American Research Review, XX IH(I) 1988.

159

Castro F 1983 Conversaciones con periodistas norteamericanos y franceses. Política, Havana

160

E.g., Elliott J M and Dymally M M 1986 Fidel Castro: Nothing Can Stop the Course of History. Pathfinder, New York, pp. 108 — 20; Betto F 1987 Fidel and Religion. Weidenfeld & Nicolson, London, p. 299

161

См. интервью Кастро, данное «Эн-Би-Си» 13 марта 1988 года.

162

Castro Ruz F 1972 Fidel in Chile. International Publishers, New York, p. 119

163

Castro Ruz 1972 p. 213

164

Taber M (ed.) 1983 Fidel Castro Speeches. Pathfinder, New York, vol. 2, pp. 13 — 14

165

Castro Ruz 1972 pp. 136 and 220

166

Reed S L’Participation in Multinational Organizations and Programs in the Hemisphere’, in Blasicr С and Mesa-Lago С (eds) 1979 Cuba in the World. University of Pittsburgh, pp. 297 — 312

167

Для дальнейшего рассмотрения политики США по отношению к Кубе см. Morley М II 1987 Imperial State and Revolution the United States and Cuba, 1952–1986. Cambridge University Press, Cambridge

168

García Márquez G ‘Cuba in Angola: Operation Carlotta’, in Taber M (ed.) 1981 Fidel Castro’s Speeches: Cuba’s International Foreign Policy 1975 — 80. Pathfinder, New York, p. 353

169

GRW, 9 July 1972

170

E.g., Castro F 1977 Fidel Castro habla con Barbara Walters. Carlos Valencia Editores, Colombia, p. 53; and Shevchenko A Breaking with Moscow New York, Alfred A Knopf 1985 p. 272

171

Smith W S 1987, New York, W W Norton and Co. p. 130

172

Castro’s speech on 26 July 1979, in Taber 1981 pp. 293 — 309

173

Taber 1981 p. 167

174

Erisman M II 1985 Cuba’s hiternational Relations: the Anatomy of a Nationalistic Foreign Policy. Wcstview, Boulder, Co, pp. 128 — 9

175

Elliott and Dymally 1986 pp. 18 and 183

176

Fidel Castro, speech in Taber 1981 p. 253

177

E.g., Bourne P 1987 London, Macmillan p. 295

178

Bach R L ‘Socialist Construction and Cuban Emigration: Explorations into Mariel’, Cuban Studies 15(2) Summer 1985

179

Granma, 16 June 1980

180

Erisman 1985 pp. 146 and 156, n 41

181

Stubbs J 1989 Cuba: the Test of Time. Latin America Bureau, London, pp. 131 — 6

182

Roddick J 1988 The Dance of the Millions: Latin America and the Debt Crisis. Latin America Bureau, London, p. 3

183

Betto 1987 pp. 301 and 297

184

Castro F 1985 La Cancelación de la deuda externa y el nuevo orden económica internacional como única alternativa verdadera. Otros asuntos de interés político e histórico. Editora Política, Havana, pp.101, 122-5, 156-7; Betto 1987 pp. 299-300

185

Speech to Fourth Congress of FELAP, 6 July 1985, quoted in O’Brien P ‘The Debt Cannot be Paid: Castro and the Latin American Debt’, Bulletin of Latin American Research, 5(1) 1986, p. 56

186

Betto 1987 p. 181

187

Op. cit., p. 276

188

Azicri М 1988 Cuba: Politics, Economics and Society. Printer, London, pp. 140—1 and 144 — 9

189

Stubbs, J 1989 p.v

190

Granma, 1 Dec. 1986; Bohemia, 14 Dec. 1984

191

Pérez Н 1979 Sobre las dificultades objetivas de la revolución. Lo que el pueblo debe saber. Política, Havana

192

Granma, 5 Jan. 1985

193

Op, cit., I Dec. 1986

194

Протеже (фр.) — лицо, находящееся под чьим-либо покровительством.

195

Карлос Алдана, процитирован в Granma 1 декабря 1986; цитата о репутации Кастро взята из Juventud Rebelde. 18 сентября 1988.

196

Granma Weekly Review (GWR), 13 Dec. 1987

197

Granma, 9 June 1986

198

E.g., Szulc T 1987 Фидель: критический портрет. Hutchinson, London

199

GWR July 24 1988

200

Op. cit., 13 March 1988

201

Granma, 12 Feb. 1985

202

Интервью автора с Хосе Рамоном Видалом, редактором Juventud Rebelde.

203

GWR, 16 April 1989

204

Речь к Национальному Собранию в 1989 году «Визит Михаила Горбачева на Кубу» «Новости» Москва, стр. 10

205

Op. cit., pp. 17 and 22

206

GWR, 18 Dec. 1988

207

Op. cit., 16 April 1989

208

GWR, 22 June and 10 July 1989; Juventud Rebelde, 26 June 1989; for a speculative analysis of the trials see Julia Preston, ‘The Trial that Shook Cuba’, New York Review of Books 7 December 1989

209

Cruz S ‘Sí, hay arreglo’, Juventud Rebelde, 30 Aug. to 5 Sept. 1988, p. 2

210

Интервью автора с Хосе Рамоном Видалом

211

Интервью с Рамоном Фернандес-Ларрса, сентябрь 1988.

212

Mesa-Lago С (ed.) 1993 Cuba after the Cold War. University of Pittsburgh, p. 151

213

Quirk R E 1994 Fidel Castro. Norton, New York, p. 832

214

Latin American Weekly Report, 12 Sept. 1991

215

Latinoamericana Press, 30 Sept. 1993

216

The Guardian, 22 Feb. 1992; Granma International, 28 March 1993

217

Интервью с Tomás Borge 1992 Un grano de maíz, conversación con Fidel Castro. Fondo de Cultura Económica, Mexico, pp. 178 — 9

218

Mesa-Lago 1993 pp. 165 — 7

219

Op. cit., pp. 227 — 44.

220

‘Keeping the Faith’, The Economist, 9 Oct. 1993

221

Lydia Larifla 1993 ‘Fin du CAEM et sous-dévelop-pement dévoilé á Cuba’, Problhmes d’Amérique Latine n. 10 July— Sept. 1993, pp. 40—1, Latiname-rica Press, 30 Sept. 1993

222

Mesa-Lago 1993 p. 202

223

Latin American News Service, week ending 18 Feb. 1994; Larifla 1993 p. 50; Jorge I. Dominguez, ‘Cuba’s Switch from State Economy’, The Financial Times, 2b Jan. 1994

224

Директор ЦРУ, появившийся перед американским сенатским разведывательным комитетом в июле 1993 года, доказывал, что легализация доллара «усилит социальное напряжение и различия на Кубе, так как только небольшая часть населения получит твердую валюту из-за границы».

225

Borge 1992 р. 194

226

Меса-Лаго (1993) ссылается на несколько недавних примеров, среди которых замена импортного зерна жидким кормом для питания свиней и массовое производство вводимых на местах многофункциональных плугов.

227

Latin American Weekly Report, 15 July 1993

228

Op. cit., 13, Jan. 1994

229

Несколько верховных официальных лиц были отправлены в Китай для изучения эффекта от проводимых там экономических реформ.

230

Borge 1992 р. 48; Granma International, 5 May 1991

231

Castro quote from Reuter, 16 March 1993; New York Times, 13 Jan. 1993

232

Borge 1992 p. 120

233

Marifcli Pérez-Stable 1992 ‘Charismatic Authority, Vanguard Party Politics and Popular Mobilizations: Revolution and Socialism in Cuba’, Cuban Studies, vol 22 1992, p. 19

234

Latin American Weekly Report, op. cit.

235

Официальное объяснение гласило, что Алдана был виноват в «недостатках в его работе и серьезных ошибках личного характера при выполнении обязанностей».

236

По официальным данным, из 99,62 % проголосовавших только 3,05 % бланков было незаполнено, а 3,9 % испорчено.

237

Cambio 16, 25 June 1990; Siempre, 30 May 1991

238

Reed G 1992 Island in the Storm. The Cuban Communist Party’s Fourth Congress. Ocean Press, Melbourne, p. 32

239

В конечном счете, дело представили результатом давления США.

240

В 1991 году Кастро также пытался обратиться к президентам Мексики, Колумбии и Венесуэлы во время незапланированного визита в Косумель, где они встречались. Он вернулся с пустыми руками, ему сказали, что Куба не может быть принята в региональные торговые договоры, пока она не проведет существенных политических и экономических реформ.

241

Borge 1992 р. 160

242

Rhoda Rabkin 1992 ‘Cuban Socialism: Ideological Responses to the Era of Socialist Crisis’ Cuban Studies no. 22, p. 29

243

Типичным примером является статья Армандо Харта «Борьба за признание «нашей Америки».

244

Borge 1992 pp. 80 — 1

245

В июле 1993 года на саммите латиноамериканских руководителей в Бразилии Кастро заявил: «Мне кажется, что Клинтон принадлежит к другому поколению американцев… У меня сложилось впечатление, что он порядочный и миролюбивый человек».

246

Betto F 1987 Fidel and Religion. Weidenfeld and Nicolson, London, p. 149

247

Castro Ruz F 1972 Fidel in Chile. International Publishers, New York, p. 131

248

Granma, 8 June 1986

249

Castro Ruz 1972 pp. 15 and 131

250

Castro F 1977 Fidel Castro habla con Barbara Walters. Carlos Valencia Editores, Colombia, p. 68

251

Didion J 1987 Miami. Weidenfeld and Nicolson, London, pp. 90 — 1; Hinckle W and Turner W W 1981 The Fish is Red. The Story of the Secret War against Castro. Harper and Row, New York

252

Это подтвердил автору китайский пресс-атташе в Лондоне. For the Cuban press response see Granina Weekly Review (GWR), 18 June 1989. See also Castro’s comments on CNN quoted in Mesa-Lago 1993 p. 200

253

Также сообщается, что он имел 3 яхты и около 30 запасных домов: reported in the Evening Standard, 27 Nov. 1990 from Komsomolskaya Pravda, 18 Oct. 1990

254

NBC interview quoted in GWR, 13 March 1985

255

Latin America Weekly Report, 11 March 1993

256

For example, Castro F 1986 Nothing can Stop the Course of History. Pathfinder, New York, p. 23

Content

Бэлфор Себастьян Фидель Кастро

Себастьян Бэлфор ФИДЕЛЬ КАСТРО

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ АНГЛИЙСКОМУ ИЗДАНИЮ

ВВЕДЕНИЕ

Глава 1 КАРТИНЫ ПРОШЛОГО, ОБРАЗЫ БУДУЩЕГО

Глава 2 БУНТОВЩИК

Глава 3 ВОСХОЖДЕНИЕ К ВЛАСТИ

Глава 4 КОНФЛИКТ С США

Глава 5 ВЕЛИКАЯ ИЛЛЮЗИЯ

Глава 6 КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ РЕВОЛЮЦИИ

Глава 7 МИРОВОЙ ЛИДЕР

Глава 8 ВЫПРЯМЛЕНИЕ КУРСА

Глава 9 СОЦИАЛИЗМ ИЛИ СМЕРТЬ!

Глава 10 НОСТАЛЬГИЯ ПО ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ЖЕЛАНИЯМ

Примечания