Антология осетинской прозы

Сергей Марзойты

ВНИМАЯ ГОЛОСУ ВРЕМЕНИ

Начало всех начал осетинской литературы — «Ирон фандыр» Коста Хетагурова и современникам поэта, и потомкам представляется энциклопедией жизни горской бедноты в былом. Именно энциклопедичность позволила книге стать краеугольным камнем национального словесного искусства, его блистательным зачином и недосягаемой вершиной.

Это цельный слиток социальных проблем, эпохальных устремлений, человеческих страстей, а не мертвый отблеск обремененных бурей десятилетий, в которые жил, творил, боролся великий трибун.

Каждое произведение — поэтическая жемчужина, плод горестных раздумий над страданиями людей, поиск путей к свободе и счастью, неукротимая вера в грядущее.

Бурная творческая деятельность Коста Хетагурова стимулировала зарождение и формирование в осетинской литературе жанров прозы и драматургии, и уже на рубеже двух веков в «краю беспросветной нужды» читателям и зрителям были известны и очерк, и рассказ, и пьеса. В них были запечатлены и специфический колорит патриархального быта, и экзотика природы горной страны, и — что наиболее существенно — глубокие противоречия общественного уклада.

Проза Сека Гадиева трагедийна и героична в высшей степени. Она насыщена исторической правдой, социальными коллизиями, жаждой воли и духовного раскрепощения обитателей горных теснин. Поэтика, стилистика и краски устного народного творчества органически вплетаются в художественную ткань его повествований.

В рассказах Арсена Коцоева и других приверженцев традиций классической новеллистики отчетливо проступают черты времени и характера обездоленного горца, ищущего правды и справедливости, стремящегося избавиться от пут обветшалых нравственных канонов и затхлых верований.

Речь идет не о попытках писателей «внедрить» в молодую литературу тот или иной жанр, а о создании ими произведений изысканного мастерства и идейной зрелости, остротой и значимостью проблематики, безупречностью формы обозначивших пути развития прозы в дальнейшем.

И все же правомерно говорить о процессе становления новой осетинской прозы в советское время. Эпос в своей полифоничности и широкоохватности утверждается вместе с эпохой революционного обновления общества.

Первые повести и романы на осетинском языке появляются в начале тридцатых годов. Подлинная история человечества начинается с Октября семнадцатого года, и писатели направляют свои усилия на создание художественной панорамы возрожденной родины. Этим объясняется их стойкий интерес к событиям кануна революции, самой революции и гражданской войны.

В результате добрая половина книг прозаиков оказалась тематически связанной с недавним прошлым, что не разрушало единства литературного процесса, пафосом утверждения обращенного к современности.

Ведь именно в те годы, по горячим следам, написан целый ряд произведений, в которых явления общественного бытия осмысливаются как проявление сущности классовой борьбы (повести Цомака Гадиева «Честь предков», Арсена Коцоева «Джанаспи», роман Дабе Мамсурова «Тяжелая операция»).

«Шум бури», «Разбитая цепь», «Поэма о героях», «Надежда», «Навстречу жизни»… Названия романов Коста Фарниона, Барона Боциева, Дабе Мамсурова, Тазе Бесаева, Езетхан Уруймаговой красноречиво говорят о творческих замыслах писателей, об их понимании действительности и призвания человека.

Да, их герои — люди революционного склада души, они разбивают цепи векового рабства и, полные веры и надежды, смело идут сквозь бури навстречу перестраиваемой жизни.

Им по плечу подвиги, испытания лишь закаляют их волю и сердца. Гордые, вольнолюбивые, они до поры до времени бывают бескрылы, не находят заветной цели. Стряхивая очарование стихийной абреческой удали и порывов к свободе, дети гор постепенно постигают революционный смысл происходящего вокруг них.

И фарниевский изгой Царай Сырхаев, и мамсуровский бунтарь Гаппо Борзов, и уруймаговский «временнопроживающий» Темур Савкуев поначалу по зову чувств мгновенно реагируют на притеснения и поборы, оставаясь во власти вспышек гнева и протеста, но потом самозабвенно отдаются сознательной борьбе за народное дело. И боциевский мечтатель Цалык наверняка осенен знаменем своего времени.

С годами эмоциональная импульсивность этих недюжинных натур сменяется осознанной целеустремленностью борцов с кремнистым характером. В их стремительном духовном выпрямлении и росте явственно ощущается логика социальных потрясений.

Одухотворенностью правдоискателей, мятежными метаниями галерея этих образов сродни героям рассказов Чермена Беджызаты и Сико Кулаева.

Позднее исторические повествования Уари Шанаева, стоящие особняком, по своей образной структуре и романтическому звучанию, обогатили прозу мотивами борьбы за человеческое достоинство, за землю и волю.

Этот слепой старец — мудрый художник, который слышал голос истории как голос современности. Его предания старины и поныне звучат клятвами верности идеям свободы и гуманизма. Чермен и сыновья Бата — воители и протестанты. Их образы сохранила для потомства благодарная память народа. И вовсе не случайно, что они вошли в сознание горцев сначала через посредство памятников фольклора, и лишь потом как герои разножанровых произведений художественной литературы.

Военное лихолетье вошло в осетинскую литературу как тревожный колокольный звон, до сих пор посещающий сны ветеранов и тех юнцов, чье детство омрачено тенью свастики. В книгах послевоенной поры сохранилось ощущение трагизма войны, но оно не ложится мертвящим грузом на сердца людей, открытых для добрых дел.

«Хурзарин» Максима Цагараева — рассказ о мужестве тех, кто отстоял свою свободу и строит на пепелищах школы, превращает пустыри в сады. Под стать им Ацамаз и его сподвижники из романа Тотырбека Джатиева «Дорогой жизни», Ислам и его друзья из романа Татари Епхиева «Семья Цораевых».

Бывший фронтовик Ацамаз чувствует себя хозяином на земле. Ему претят представления о жизни, на которых еще странным образом «пестрят заплаты» религиозных верований и иных чужеродных напластований. В этой своей убежденности он неподкупен и неуступчив.

Его соратник Ислам не щадит болезненного самолюбия отца, успевшего на посту председателя колхоза сжиться с рутиной, кичащегося старыми заслугами. Тягостные размолвки, крайне взвинченные объяснения не страшат его. У отца сместились понятия чести и долга, он борется с ним, чтобы сохранить в нем прежнего справедливого человека, у которого хоть и крутой, неуживчивый нрав, но отзывчивая, честная натура.

Конфликты произведений остры и жизненны. Позору измены, низости предательства противостоят одержимость и идейное богатство патриотов. Да и разлад в осетинской семье, вызванный переосмыслением духовных ценностей, дает обильную пищу для размышлений. Чтобы показать его правдиво, глубоко, нужны и такт, и чутье, и понимание того, что не так-то легко расстаются люди с традиционными взглядами и обычаями.

М. Цагараев видит сущность конфликта в моральных устоях своих героев. Т. Джатиев раскрывает его содержание на фоне борьбы целого коллектива за прогрессивное. Т. Епхиев ратует за гражданскую смелость, отвергает мелкое и мелочное в человеческих отношениях.

Пережитки старины живучи и цепки. Это обусловило внутреннюю напряженность, полемичность произведений. Им чужда спокойная, размеренная интонация. Отсюда же, по-видимому, излишняя «несгибаемость» героев. Будь Ислам более разборчивым, обидные недоразумения между ним и Нади рассеялись бы быстрее, безболезненней. Да и Ацамазу явно не хватает обязательности, тонкости в выборе средств переубеждения отсталых людей.

Главное, однако, состоит в другом, в том, что книги эти содержат зрелые раздумья о современности и современнике, что побуждает читателя к размышлениям о времени и о себе.

В атмосфере нравственных исканий, жажды душевного общения живут и трудятся, страдают и возрождаются герои Резо Чочиева (роман «Мечта»), Елиоза Бекоева (роман «Фатима»), Давида Джиоева (роман «Большевистская сила»).

Романы Дабе Мамсурова «Люди — это люди» и Ахсарбека Агузарова «Солнцеворот» обнажают корни заблуждений спесивцев, перерождения всевозможных отступников, темных дельцов, а также показывают истоки созидательной энергии сельских вожаков.

Словно подчеркивая, сколь велика сила дружного сообщества тружеников, способного воодушевить человека даже после срывов, тяжких прегрешений, Д. Мамсуров обрекает своих героев на муки и страдания. Они переживают крушения, отчаиваются и снова возвращаются в строй, поддерживаемые и резкой критикой, и участием, а то и простой заботой чужих и в то же время близких и сердечных людей.

Писатель менее всего озабочен событийной стороной жизни. Его занимает мир чувствований и помыслов героев, в котором причудливо переплетаются светлая любовь и горечь разочарований (Албег и Залина), партийная принципиальность и вздорная вспыльчивость себялюбца (Дагка и Сандыр).

Конфликт в романе «Солнцеворот» зреет подспудно, хотя очевидны брожение умов, недовольство честных сельчан состоянием дел в хозяйстве. Столкновения Тотраза, Каламырза и других персонажей постепенно углубляются и выливаются в нелицеприятное судилище, приведшее к неизбежным переменам.

Повести Ашаха Токаева «Катя» присуще сочетание лирического начала с жесткой определенностью нравственной коллизии.

Лиризм повести животворен. Любовь окрыляет Катю, но она же как бы умиротворяет ее, лишая способности постоять за себя, когда на ее святая святых ополчаются ревнители стародавних семейных традиций.

Горячий спор о бережном отношении к миру чувств современника, об его духовности ведется с теми, кто еще пытается надеть на него узду, прикрываясь мнимой самоценностью заветов предков. Со страниц повести спор перешел в читательские аудитории, и это было очень своевременно.

Молодежи импонировала активная гражданская позиция писателя, и вместе с тем справедливые нарекания вызывала иллюстративная нарочитость финала произведения. Читателей смущал не трагический конец Кати, их не удовлетворяла жертвенная пассивность девушки в единоборстве с волками в овечьей шкуре — с Цопаном и Елканом. Это сообщило хорошей реалистической книге оттенок условности и нравоучительности.

Прозе предстояло избавиться и от другого «недуга» роста и развития. Она нередко соприкасалась с этнографией. Слов нет, реализм предполагает верность исконным народным традициям, и тем не менее его силы скудеют, когда эти традиции культивируются в неизменном виде, то есть наследуется мозаика обычаев, уж очень искусно приобретающих характер незыблемой аксиомы.

Блестящий этнографический очерк Коста Хетагурова «Особа», содержащий и взгляд в глубь истории, и осмысление ее связи с современностью с позиций революционного демократа, богатством наблюдений и обобщений обращен и к нам, потомкам, потому что мы приникаем к истокам и своеобразию социальной противоречивости отшумевших времен. В некоторых же произведениях осетинской прозы отдается дань бытописанию в ущерб основной проблематике, и это ослабляет их воздействие на читателя.

С годами художественное исследование духовного бытия народа приобретает большую пластичность и густоту реалистического письма, сочетающего научный историзм с убедительностью писательского вымысла.

Панорама воссоздаваемой прозаиками жизни с ее трагедийными изломами в далеком прошлом, революционным динамизмом в первой четверти века, пафосом возрождения и обновления после Октября впечатляет широтой и многокрасочностью.

Судьбы людей и судьбы народные, человек и история неотделимы друг от друга. Герои романов Умара Богазова «О горы, о родина» и Михаила Булкаты «От Терека до Турции», посвященных переселению обманутой части горцев в османскую империю в девятнадцатом столетии, предстают перед нами не творцами, а жертвами истории. Беженцы обречены прозябать на чужбине, лживыми посулами оторваны от родной земли, и все же они плоть от плоти ее. Иная участь у героев романов «Кровь предков» Нафи Джусойты, «Послы гор» и «За Дунаем» Василия Цаголова, вовлеченных в события, сыгравшие-прогрессивную роль в исторических судьбах горцев. Добровольное присоединение Осетии к России навсегда избавило ее от опасности национальной катастрофы, а участие осетин в Дунайской кампании русских войск еще больше укрепило узы дружбы и братства двух народов.

Новая история края характеризуется глубинным процессом формирования революционной сознательности бедноты. Ее долгий тернистый путь к революции составляет идейно-художественный стержень романов «Пробуждение» Владимира Гаглойты, «Двенадцать ран как одна» Нафи Джусойты, «Глашатай гор» Сергея Хачирова.

С появлением этих произведений осетинская эпическая проза как бы возвращалась на круги своя, обнаруживая определенную цикличность своего развития. Однако это не повторение пройденного, а высвечивание новых граней традиционной проблематики, которая разрабатывается теперь во всеоружии исторической науки и художественных достижений литературы в целом.

Есть своя закономерность в том, что едва ли не каждое, поколение писателей, начиная свой творческий путь, обращается ко временам предреволюционным и революционным, стремясь внести свою лепту в летопись, созданную зачинателями осетинской литературы в конце двадцатых и начале тридцатых годов.

Роман Георгия Черчесова «Заповедь» станет в один ряд со своими предшественниками, дополнив их оригинальной трактовкой темы, свежестью изобразительных красок. Автор проявил добротное знание исследуемого материала и уменье распорядиться им по законам писательского мастерства.

Прототип главного героя произведения — реальное лицо, человек легендарной славы и биографии. Писатель избежал сухости документальной хроники, остался верным психологической сути образа.

Книга незримыми нитями связана с фольклорными традициями. Доля Мурата Гагаева, его скитания по белу свету, злоключения, дружба, вражда с Таймуразом Тотикоевым — во всем слышится отзвук песен, легенд и преданий гор. Это мета народного характера, народной судьбы.

Жизнь Мурата не только хождение по мукам, но и накопление социального опыта, постижение азбуки классовой борьбы. Он не одинок в жажде счастья, однако у него своя беда и своя ноша, своя боль и своя цель. Острота мысли и неуемный темперамент, чистота побуждений и поступков составляют сердцевину его беспокойной натуры. И в жизненных переплетах невероятной жестокости он не мог не сложиться в сознательного борца, который доискался-таки вожделенной Правды.

Нравственные заветы предков и «домостроевский» семейный уклад, земельные распри и мытарства горцев в дальних странах, личные неурядицы героев и разлом общества в годы революции — вот не претендующий на полноту срез проблематики романа.

Автор чувствует себя раскованно и в описании стихии гор, и в показе реалий жизни, складывавшихся веками, и в лепке образов людей старого мира.

Менее убедителен он в изображении классовых схваток в горниле революции и осиного гнезда народных «радетелей». Писатель словно заспешил к финальным сценам, облегчил себе задачу, больше думая о событийной основе произведения, нежели о мотивированности того, что происходит с персонажами на крутых поворотах истории.

Повергая в прах социально-экономические устои угнетения человека, революция рассеивала и нравственные иллюзии, которые опутывали его, проникая во все сферы бытия — общественные и личные, политические и морально-этические.

Литература всегда чутко внимала голосу времени, лучшие образцы ее стали хрестоматийными. Новизна жизнепонимания находила воплощение в яркой образности письма, в зоркости художественного мышления тех, кто стоял у колыбели советской осетинской прозы.

Новому поколению прозаиков приходилось преодолевать не только «сопротивление» жизненного материала, но и соблазны проторенных путей. И они смогли подтвердить свою творческую самостоятельность как в выборе угла зрения, так и в использовании средств выразительности.

Ломка частнособственнической психологии и стройка нового на началах коллективизма составляли сущность классовой борьбы на селе, порождавшей множество трагедий, ибо сопровождалась она крушением тщетных надежд одних и возрождением к жизни других.

Процесс приобщения социально многослойного крестьянства к идеям социализма отражен в романе Владимира Секинаева «Ущелье Батара», в повестях Михаила Басиева «Млечный путь» и Ахсара Чеджемова «Белая бурка».

Несомненно сосредоточенное внимание авторов к разительным переменам в облике села и к обусловленным ими сдвигам в умонастроениях людей. Герои произведений под напором торжествующей правды проникаются психологией большевизма.

Горцы освобождаются от тисков безземелья, возвращаются на равнину, покинутую предками. Из тьмы веков они выходят раскрепощенными, однако отягощены грузом отмирающих понятий и представлений. И эта накипь снимается с их душ в бореньях с самим собой и с тем, что впитано с молоком матери. Извечный спор старого и нового обретает характер острой классовой борьбы. Исход ее предрешен логикой развития событий, формирующихся взаимоотношений героев произведений.

Повести и романы Кудзага Дзесова, Казбека Бадоева, Георгия Дзугаева, Гафеза, Алексея Буклова, Анатолия Жажиева и других расширили идейно-тематические горизонты осетинской прозы, вновь внесли в нее освежающую струю революционной борьбы, опаляющее дыхание военной бури, миропонимание человека труда.

Мосты между прошлым и настоящим сжигают те, у кого не чиста совесть. Мудро сказано: кому нечего вспомнить, тот, по существу, не жил. Люди, взращенные на энтузиазме созидания, и героический подвиг называют ратным трудом. Замечено поэтом: из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд.

Именно такие надежные люди, всегда готовые перековать мечи на орала, приняли на свои плечи тяготы долгой и тяжелой войны. И вполне понятно, что солдатское мужество советского человека привлекает писателей как подвижническая самоотверженность «не ради славы, ради жизни на земле».

Предан этой теме Тотырбек Джатиев, автор документальных повестей о тех, кого «водила молодость в сабельный поход». Илита Даурова и Астан Кесаев, Коста Кочиев и Бета Цаллагов встают перед читателем в ореоле воинской славы. Им доводилось решать на поле брани локальные задачи на ограниченном плацдарме, и хроникальная канва произведений определяет принцип создания их образов — предпочтение отдается факту, эпизоду, событию.

В книге «Сабельный звон» в центре внимания писателя оказалась личность иных масштабов боевой деятельности, иной духовной мощи. Исса Плиев — легендарный полководец, обладавший даром стратегического мышления, громадным опытом ратника, большим человеческим обаянием. Оставаясь воином, он доблестно выполнял свой партийный и гражданский долг, и стал примером подражания для новых поколений.

Невозможно объять необъятное и все же писатель стремится охватить все самое значительное в многотрудной судьбе генерала, начиная с детства и кончая крупнейшими операциями, осуществленными под его руководством или с его участием.

Обилие и сложность операций требуют от командующего особого умения и темперамента, самообладания и гибкости. И каждый раз он выходит победителем, противопоставляя шаблонному мышлению противника творческий дух и верность высоким идеалам. И все же во внутреннем мире героя ощущается дефицит интеллектуальности, вдохновенных озарений талантливого военачальника. Обыденность диалогов, беглость оперативных выкладок, а то и скольжение по фактам порой приглушают эмоциональный накал произведения.

Эхо войны сопровождает героев романов «Зеркало неба» Гриша Бицоева, «Сироты и вдовы» Таисии Дзабаевой. Оно тревожит память, воскрешая «дела давно минувших дней», оживляя затянувшиеся раны.

Грозовые раскаты войны звучат для героев книги Г. Бицоева набатным колоколом. Светлые помыслы и чувства, взращенные в них атмосферой братского единения людей, не покидают их и в тяжкую годину. Те же, что и в праздники выбирали обочины, растлеваются вконец, освобождаясь от «бремени» понятий долга, нести, достоинства. Линия фронта проходит через сердца сельчан, ставит их по разные стороны баррикад.

Злое поветрие коснулось и судеб сирот и вдов, о которых поведала Т. Дзабаева в своей книге, привлекающей драматизмом жизненных ситуаций, доверительной интонацией, непринужденностью повествования.

Проблематика произведения, казалось бы, не столь уж и значительна. Однако автора волнуют явные и затаенные проявления добра и зла, правды и кривды, человечности и душевной глухоты. Семейная история, рассказанная Т. Дзабаевой, вобрала в себя напряженность перипетий отношений между людьми. Одни отмечены ханжеством и корыстью, другие — жизнелюбием, убежденностью в том, что миром правят высшие идеалы. В книге отражен опыт человеческой души, созвучный опыту жизни сограждан в трудные времена.

О том, как вчерашние фронтовики возвращаются к мирным делам написано много и хорошо. И нет здесь греха конъюнктурности или тематического единообразия. Событие историческое, по масштабам, нравственно-психологической насыщенности равное всенародному подъему и уходу миллионных масс на войну.

Руки пахаря тосковали по теплу земли. Руки рабочего жаждали холодка металла станков. А в душах иных… Ничто ведь не забыто — ни подвиг, ни падение, ни песенный взлет, ни фальшь поведения. За все надо держать ответ перед соотечественниками, перед своей совестью. Тайное да станет очевидным. Достойное хвалы да останется в памяти навсегда.

Война наделила героев книги Василия Цаголова «Набат» болевым ощущением горестей, от которых и под ясным небом спится беспокойно. Еще долго будут давать знать о себе походы и утраты, и ныне исподволь терзающие фронтовиков.

Юная Анфиса преображается, почувствовав свою ответственность за исход наступления подразделения. На счету у нее еще и подвиг гражданского духа. Находясь в разведке, девушка подобрала ребенка, заслонила его собой от беды. После войны она предпринимает все возможное и невозможное, чтобы выходить малыша, поставить на ноги.

Война и люди, мир и люди — в этой безбрежности проблематики не растворяется, не размывается конкретный писательский замысел. Есть у автора собственное видение событий прошедшей войны, теплота же человеческая придает его книге мажорную тональность. В годину испытаний люди в солдатских шинелях не зачерствели, стали добрей, отзывчивей, одухотворенней.

Сам образ жизни нашей был сильнейшим оружием в борьбе против фашистов. Воинствующий гуманизм — безоглядная жертвенность, совестливость, всплеск человеческой души — ничего кроме варварства не могли противопоставить ему захватчики и были сокрушены. А прихвостни их тем омерзительней, чем глубже пропасть между ними и патриотами.

Грязный след тянется за Быдзеуом со времени войны (повесть М. Цагараева «Старые раны»), и как бы он не заметал его — крах неизбежен. Многие сельчане страдают еще от старых ран, у подонка же одно зло на уме. Вместе с ним он и сходит со сцены.

Только добро творит добро. Эта мысль пронизывает повесть писателя «Наследница». Уарзета осталась в одиночестве у остывшего очага — отец и братья погибли на фронте, мать не перенесла горя. За окном же огромный мир, населенный добрыми, сильными, честными тружениками. Там жизнь, в которой больше счастья, чем горечи. Она зовет ее голосами инвалида Михайло, врача Фатимат, бригадира Афако, и Уарзета как бы обретает второе дыхание от чувства семьи единой.

Если учесть, что названы не все произведения, близкие по нравственной атмосфере и звучанию, станет ясным, как крепко привязана осетинская проза к проблеме войны и мира. Каждый писатель фронтового поколения стремится если не исчерпать, то хотя бы реализовать как можно полнее свой опыт.

И речь в данном случае не о том, чтобы наложить табу на какую-то тему, однако о расширении горизонтов творчества прозаикам стоило бы подумать. Тем более — о необходимости постоянно совершенствовать социально-психологический анализ материала, создавать образы и характеры, вызывающие живой отклик читателя. И уж не должен оставаться гласом вопиющего в пустыне голос современника, ждущего повествований о дне сегодняшнем.

Заметно возрос писательский интерес к тематике, весьма условно обозначаемой как рабочая или производственная. Вслед за повестью У. Богазова «Когда взойдет звезда» опубликованы роман В. Цаголова «13-й горизонт» и повесть М. Цагараева «Ацамаз из Таргайдона».

Произведения эти еще раз подтвердили ту истину, что литература — человековедение и суть дела не в профессиональной специфике рабочей или иной сферы обитания, но в морально-этических, идейно-нравственных проблемах, которыми озабочены писатели и их герои. В бореньях они обнаруживают себя не столько как строители, геологи и шахтеры, сколько как люди с убеждениями или заблуждениями, исповедующие те или иные принципы.

Повесть — излюбленный жанр прозаиков. Путь его становления отмечен обогащением средств современной художественной интерпретации общественных явлений. И хотя повесть не избежала облегченной иллюстративности и схематизма, со времени своего появления в осетинской литературе в начале тридцатых годов она была и поныне остается стимулятором роста всей прозы.

От рассказа и короткой повести к роману — эту школу мастерства и глубинного постижения действительности прошел не один осетинский писатель. Минуют годы, наступает пора зрелости, жизненный и профессиональный опыт воплощается в более объемных, усложненных образных решениях.

В книгах фронтовиков А. Буклова и С. Кайтова, а также М. Дзасохова и С. Хаблиева, вступивших в литературу позднее, общезначимое извлекается из «уроков» боевой юности и впечатлений детства.

Своя стезя и у каждого из авторов повестей, опубликованных в последние годы. Примечательно «разноязычие» их произведений. Здесь и лапидарность письма С. Хугаева («Солнечной дорогой»), и стремление В. Малиева к психологической насыщенности образа («Гуйман»), и нравственный максимализм Г. Агнаева («В гостях», «Последняя лошадь»), и лирическая исповедальность С. Агузарова («Тревога»)…

Различного они рода-племени — герои повестей Урузмаг, Заур, Сардо, Гуйман, правда же на всех одна, и с интересом следишь за тем, как формирует их жизнь и как сами они преобразуют ее.

С процессом идейного и нравственного возмужания современника связаны и особенности развития новеллистики. В двадцатых и тридцатых годах героями рассказов, как, впрочем, и очерков, были «стремянные» революции, в прошлом горемыки и неудачники. Труд и широта кругозора строителя нового общества в корне меняют их духовный облик («По ступенькам жизни» Д. Мамсурова, «Дорога» Т. Бесаева, очерки К. Дзесова, К. Бадоева и других).

После войны в прозе малых форм раскрылось дарование Т. Епхиева и М. Цагараева, М. Габулова и А. Царукаева, М. Цирихова и В. Секинаева… Обращает на себя внимание жанровое и стилистическое многообразие их творчества. С историческим сказом соседствует очерк, написанный с журналистской оперативностью, с рассказом на военную тему — быль о герое труда, с психологической новеллой — легенда, с притчей — произведения для юных читателей.

Реалистическая картина быта и лирическая миниатюра, юмористический этюд и предание старины — своеобычны творческие пристрастия новеллистов, исследующих характер человека, его связи с окружающим миром.

Гротеск и ирония, графическая четкость и акварельная прозрачность психологического рисунка, раздумчивость повествования и сочная красочность описаний природы — щедра палитра прозаиков.

Современник в повестях и рассказах осетинских писателей социально активен, возвышенность гражданских идеалов обретается в динамике личных и общественных отношений. С наибольшей полнотой его причастность к духу времени выражена в новых Эпических произведениях.

Образ Времени предстает в романе Руслана Тотрова «Любимые дети» в единстве трех измерений — Прошлого, Настоящего, Грядущего. В истории семей Алана, Залины, Заурбека Васильевича ощущается незыблемость основ народного бытия, духовная стать людей эпохи научно-технической революции.

Множество персонажей выписано Р. Тотровым психологически достоверно, и воочию видишь, каков этот мир, в котором обосновались и корневые земляне — Бесагур и его род, и ловкачи с приспособленцами, превратившие слово, дело, любовь в разменную монету. Живут среди них и бескорыстные творцы — Заурбек Васильевич, Алан, Эрнст…

Не так-то просто рассказать обо всем этом убедительно, если к тому же реализуешь свой замысел намеренно усложненными средствами. В композицию произведения вкраплены повторы, воспоминания, ретроспекция.

Мозаичность архитектоники романа соответствует характеру восприятия жизни, чувствований и мышления главного героя, одновременно выступающего в роли летописца событий, свидетеля и соучастника их, да еще и судьи над праведниками и грешниками. Таким образом, Алан цементирует повествование, придавая ему стройность и завершенность, устраняя кажущуюся фрагментарность.

Он ироничен всегда и во всем — в самоанализе, во взглядах и оценках, в контактах с людьми, в понимании причин и истоков человеческого поведения. При утрате чувства меры ирония могла бы обернуться немощным скепсисом, заурядным цинизмом обывателя. Для Алана же сарказм, усмешка, шутка, каламбур — средства самозащиты, утверждения отстаиваемых им принципов, оружие борьбы с инакомыслящими. И нет в его словах и поступках переигрыванья, точные жизненные ориентиры не лишаются притягательной силы.

Идейный пафос романа Ахсарбека Агузарова «Сын кузнеца» заключен прежде всего в острой неприязни к негативным явлениям, к попыткам ревизовать нравственный кодекс нашей жизни, подменить его мелкотравчатыми интересами, карьеристскими ухищрениями.

Дзамболат и Бексолтан, их подручные и подпевалы своей всеядностью и опустошенностью создают реальную угрозу исконной народной нравственности, обогащенной трудом; душевной щедростью, принципиальностью тех, в ком есть заряд бойцовской энергии, неподкупной воли, незаемного жизнелюбия.

Отношения конфликтующих сторон напряжены до предела, но писатель все нагнетает их, памятуя и о том, к какому берегу плыть его героям, чтобы остаться на гребне современности.

Роман публицистичен. Обнаженность авторской позиции объяснима желанием открыто противопоставить идейность человека, правду его — лжи и корысти.

Достижения осетинской прозы изначально коренятся в плодотворности ее основных идейных тенденций и нравственных исканий, уже в творчестве зачинателей национальной литературы сложившихся в реалистические традиции. В русле этих традиций историческая правда материализовалась в правде художественной, укреплялись связи с современностью, новое в жизни и новаторское в литературе образовывали гармоничный сплав идей и образов. Разумеется, не все произведения осетинской прозы могут быть удостоены знака качества. Одно несомненно: она одухотворена жаждой глубины и совершенства. А это надежный залог ее успешного развития.

Инал Кануков

В ОСЕТИНСКОМ АУЛЕ[1]

Очерк

5 мая 1870, года, аул Брута[2].

Когда, две недели тому назад, я подъезжал к аулу, куда мы переселились только недавно, на меня нашло уныние. Это чувство было вызвано мрачным, непривлекательным видом аула. Смотря на него, я невольно вспомнил с удовольствием прежний наш аул, в котором провел столько отрадных дней. Вспомнил ближайший лес, куда уходил я за орехами, речку, где купался я часто, мельницы, под которыми мне неоднократно приходилось лазить за рыбою; вспомнил те вишневые и грушевые деревья, которые росли в маленьком нашем саду, прилегавшем к нашей сакле.

Ничего подобного не замечал я в новом нашем ауле. Я не видел в нем также и того довольства, которое заметно в аулах по дороге от Владикавказа. Проезжая через них, я видел большие гумна, наполненные огромными скирдами пшеницы; видел на речке множество мельниц, весьма порядочных; видел дома европейской постройки, покрытые черепицей, и маленькие, аккуратно содержимые садики перед этими домами. Словом, видно было по всему, что там жители стараются обставить свою жизнь по возможности лучше, удобнее.

А тут представились только жалкие сакли, мрачно глядевшие своими одиночными окнами из-под соломенных крыш. Сколько я ни старался, не мог увидеть ни одного деревца — и увы! — ни одного гумна со скирдами, как в соседних аулах.

Когда я въехал уже в аул, мне стало еще грустнее, потому что ближе присмотрелся к саклям, лепившимся по обеим сторонам улицы. Сакли почти все были плетневые, вымазанные или глиною, или же коровьим пометом. Мне казалось, смотря на них, что если подует порядочный ветер, то он разнесет их по полю со всем домашним скарбом.

Улица, по которой я ехал, была пуста, и, казалось, весь аул вымер. Только несколько дворняжек, растянувшись посреди улицы, грелись на солнце. Увидев мое приближение, они кинулись мне навстречу, причем одна из них вцепилась в хвост моей лошаденки и вырвала клок волос.

Два маленьких мальчика, а может быть, девочек — не могу утвердительно сказать, потому что костюм их был неопределенный — копались в лужице, образовавшейся от вчерашнего дождя. Они усердно лепили горки из грязи, но, увидев мое приближение, бросились бежать, оставив свое занятие, и очутились в ближайшем дворе. Куры с цыплятами в чем-то копались, да прошла с кувшином какая-то женщина, — вот и все встречи при въезде моем на новое местожительство.

Наконец, по указанию одного мальчика, я достиг нашего двора. Двор этот мало отличался от соседних дворов, по величине и по конструкции; две сакли, из которых одна о двух помещениях: одно называется «уат», а другое «тавдганан». В уате, как это и всегда бывает, помещаются женщины; тут же на нарах вдоль стены возвышается один на другом тюфяки, затем, выше, одеяла и, наконец, все это завершается подушками. Вдоль стены противоположной двери всегда во всяком уате красуется «синтаг» (огромная койка, которая заменяет также и диван); за синтагом на нарах вдоль стены расставлены сундуки по порядку своих размеров. На стене же этого помещения часто висят доспехи хозяина, как, например, ружье, шашка, пистолет.

Назначение всякого тавдганана то, чтобы это помещение, которое всегда прилегает к уату, согревало зимою семью от холода, для чего в тавдгананах всегда устроена печка или огромный камин. Тавдганан не нововведение между осетинами: он с давних пор между ними распространен. Летом тавдганан служит складочным местом всякого домашнего скарба, и в эту пору года живут в нем редко. Но за неимением другого помещения, более удобного, я поселился в тавдганане, причем, вместо мебели окружают меня всякого рода кадки и другие принадлежности домашнего обихода.

Необходимая пристройка всякого осетинского жилья есть «хадзар». Хадзар служит с одной стороны кухней, с другой — помещением работников у узденей. Что же касается до хадзаров у чернолюдья («сау адам»), то они служат помещением всей семьи в продолжение дня. К хадзару нашему лепится плетневый курятник, в котором живет два десятка кур, надоедающих мне своим кудахтаньем. За курятником тянется навес для арб («ордондон», что в переводе значит место для арб). Кунацкой у нас не оказывается, между тем как кунацкая составляет также почти необходимую пристройку всякого порядочного двора. И все это окружено плетневой низенькой огорожей. А другие и того не имеют. Вон, например, напротив нас живет Кази, так он со всею семьею помещается в одной маленькой плетневой сакле. У него нет стойла и даже курятника, как у других, и одинокая сакля его торчит почти посреди улицы без всякой огорожи…

Скука… Невыносимая скука. Первые полторы недели еще кое-как прошли, но теперь нет возможности совладать со скукою… Никто не посещает меня, да и сам я никого уже не посещаю: со всеми родными и знакомыми уже повидался неоднократно. В первые дни моего приезда время проходило еще сносно. Придут несколько женщин-родственниц поздравить меня с приездом. Первым долгом они обнимали меня троекратно, приговаривая:

— О мое солнышко! Мой ясный день, как ты вырос! Какой ты большой стал!

Потом желали мне быть иналаром (генералом) или офицером. У нас, в особенности женщины, никак не могут допустить, чтобы, учась у русских в школе, не «получить офицера».

— А какой ты мне сделаешь подарок, когда сделаешься офицером? — обыкновенно спрашивает посетительница. — Уж ты мне привези башмаки, чтобы я носила их в знак памяти, или же привези мне платок шелковый; а вот моему маленькому Бибо сапожки.

— Хорошо, хорошо, — говорю я обыкновенно на это.

— Да не забывай нас, когда сделаешься офицером, — добавляет она, — а то вот сколько наших в России пропало, как только получили офицера. Позабыли даже своих родных и не помогают им!

И на этом я их утешаю. Потом, поболтав между собою об аульных новостях, до которых, скажу мимоходом, наши женщины большие охотницы, они расходятся по домам. Или же, если женщин нет, придет какой-нибудь мужчина и поздоровается, взявши за руку, но никогда не обнимается, как женщины. Станет он расспрашивать таким же точно образом и прежде всего, конечно, спросит:

— Скоро ли будешь офицером?

— Скоро, — отвечаю я на это.

— Это хорошо, — говорит он, — Только не забывай своих, — добавит он и также сошлется на тех офицеров из наших, которые, по его выражению, «улупа харынц» (то есть прокучивают свое жалованье) и пренебрегают своими.

Попросит и он себе подарочка. Обыкновенно, если посетитель старик, то уже я заранее знаю, что он попросит трубку, оправленную серебром; если молодой — попросит или кинжал серебряный, или же «газыри» серебряные. Пообещаешь им, и они разойдутся, довольные мною.

Таким образом благодаря посетителям и посетительницам, проходила моя монотонная аульная жизнь. Но теперь, так как никто уже не стал посещать меня, то и скука вполне овладела мною. Напрасно я принимаюсь за чтение — не помогает. Единственные гости, которые еще посещают по временам мою обитель, — это телята; во время жары, спасаясь от оводов и комаров, они вбегают с шумом в раскрытые двери моего тавдганана и нарушают тишину моей отшельнической жизни…

9 мая.

Проснувшись, я взглянул в окно. Прежде всего в глаза мне кинулся наш аульный холм[3] — этот холм у меня как бельмо на глазу, на котором толпа мужчин о чем-то шумно разговаривала. На вопрос мой, что за сборище, брат мне сказал, что то собрались старшины и судьи, так как нынче день заседания. Я вспомнил, что в аулах теперь правильные судебные заседания.

«Пойду посмотрю, о чем говорят», — подумал я. Оделся, умылся, пошел на холм. Все приветствовали меня с добрым утром. Те, которые сидели, приподнялись со своих мест и предложили мне сесть. Я отказался, как требовало приличие, так как я был моложе их.

— Будет сейчас заседание суда, — обратился ко мне один знакомый старик, бывший членом суда. — Ты ведь по-книжному знаешь и, вероятно, всякое дело понимаешь лучше нас: так, где случится, там можешь направить нас на путь, если будем ошибаться.

Я согласился присутствовать на их заседании, но не с тою целью, чтобы наставлять старцев велемудрых, ибо не к лицу было бы мне, безродному мальчишке, по их выражению, поучать стариков, видавших много на своем веку, уму-разуму. Вообще, считается нескромностью со стороны молодого человека участвовать в разговорах со стариками и даже слушать их мудрые речи. «Пошел вон отсюда! — говорят обыкновенно эти мудрецы любопытному безбородому, который осмелится заслушаться их разговором. — Ведь ты не старик. Стыдно тебе при стариках». Настоящее же предложение мне было сделано из вежливости.

Среди общего разговора раздался голос одного старика, который спросил, все ли налицо судьи? Оказались все налицо.

— Идемте же в судебный дом, — сказал тот же старик, и все сошли с холма.

Я тоже последовал за ними, и мы направились к кунацкой аульного старшины Кургоко. Судьи разместились на диване, который есть необходимейшая принадлежность всякой кунацкой, по старшинству. Мне принесли маленький низенький табурет, на котором я поместился ниже всех, так как был моложе всех, да и было бы величайшей нескромностью с моей стороны, если бы я сел среди стариков, хотя бы они и предлагали это. Всех судей числом пять: они все старики, исключая одного, самого хозяина кунацкой, Кургоко, которому не больше лет тридцати. Аульный крикун, опершись на свою длинную суковатую палку, стал у дверей. Мальчик писарь, принявший эту должность на три месяца, сел перед судьями и, развернув журнал, в котором записывались решения дел аульных, положив чернильницу на пол и вооружившись пером, принял выжидательную позу.

— Эх, какой мы, право, дрянной народ, — сказал один из стариков. — Не заведем себе не только дом для суда, но даже такую незначительную по своей стоимости принадлежность, как стол, который необходим для писаря:

— Да и то правда, — подтвердил другой, — посмотреть в других аулах, так все не то, что у нас. Там есть и отдельно построенный для суда дом, есть и стол, и писарь не пишет так, как у нас, на коленях, и чернильницу не ставит на пол. И мечети у них хорошие, крытые или черепицей, или железом: а у нас что есть? Есть мечеть, и та не крыта вот уже второй год, а что стоит покрыть ее соломой? А что касается до тебя, — обратился он к писарю, — так мы тебя насчет платы за твои труды не обидим. Тебе за три месяца следует десять рублей и по мерке пшена, и мы тебе это дадим.

В этом же роде говорили и другие присутствующие в кунацкой, и бог знает, до каких пор длились бы эти разговоры, если бы один из судей не заметил:

— А скоро ли начнем дела-то решать?

Судьи приутихли. Некоторые при этом вынули изо рта свои трубки, из которых они испускали дым махорки; явились челобитчики. Это были два парня: один из них, Уруц, жаловался на Бибо за то, что последний, еще при жизни отца его, задолжал ему восемь рублей, которые и по настоящее время не отдает ему, Уруцу.

Один из судей обратился к Бибо, стоявшему у дверей, с вопросом: почему он не отдает долга Уруцу?

— Зачем же я буду отдавать, когда не я ему должен, а он мне должен четыре рубля? — сказал на это Бибо.

Уруц, в свою очередь, взваливал долг на Бибо, Бибо на Уруца, и таким образом прения ни к какому результату не приходили. Судьи, стараясь как-нибудь покончить это дело, потребовали у них свидетелей, но свидетелей не оказалось как у одного, так и у другого. Как ни судили, ни рядили, все же ни к какому окончательному результату не приходили. Вконец измучились старцы, так что на лицах их показался пот.

— Довольно! — сказал один из судей, видя бесплодность прений. — Довольно, ничего не выйдет. Бьем, бьем солому, а зерна все же нет. Толкуем и толкуем много, а все же ничего путного не выходит. Ну, согласились бы хоть на мировую, что ли, но и этого не хотят.

— В таком случае пусть присягу примут, — сказал другой старик, утирая пот с лица.

— Маци! — обратился он к крикуну, который все это время стоял у дверей и флегматически покуривал: — Сходи за муллою, да только скорее…

Крикун безмолвно повиновался и вскоре возвратился, сопровождая нашего аульного муллу, который, прихрамывая на одну ногу, нес под мышкой коран.

— А, селям алейкум! — произнес протяжно мулла, входя в храм правосудия.

— Алейкум селям! — ответили на это протяжно старцы, приподнимаясь со своих мест.

— Сядь, мулла, вот тут, — сказали ему судьи.

Мулла сел на указанное место. Ему объяснили повод, по которому его призывали.

— Как, из-за такого маловажного, дела приводить к присяге! — воскликнул мулла, окидывая удивленным взглядом присутствующих судей.

— Судьи, — обратился он к ним, — вы должны быть осмотрительнее относительно присяги; присягу вы должны дозволять только в крайних случаях, при важных делах, иначе какой же страх будет иметь наш народ и какое будет он питать уважение к преславному святому корану, когда эта книга при всяком маловажном деле будет как бы в шутку разворачиваться для присяги? Опомнитесь, судьи! Подумайте, что это дело важное. Что же касается до меня, то я не беру на себя греха и не стану в таком ничтожном деле раскрывать коран и приводить к присяге.

Сказав это, мулла замолчал. Судьи как будто о чем-то призадумались, опустив головы. Некоторые из присутствовавших поддержали слова, сказанные муллою, а один из них пришел даже чуть не в ярость.

— Вы не знаете и не понимаете священного значения присяги! — кричал он на всю кунацкую. — Вы на то судьи, чтобы…

— А тебя кто спрашивает? — перебил его один из старцев, выходя из задумчивости. — Ступай отсюда, козлиная ты борода, пока тебя не вывели. Или ты пьян, или сумасшедший.

На эти последние слова тот стал было возражать, но по приказанию старшего из судей был выведен из кунацкой.

— Если уж так, — сказали судьи, — так пусть идет дело это на решение в город…

В это время, когда еще заседание не должно было прекратиться, в дверях кунацкой показался сын Кургоко, который нес маленький круглый столик с разрезанным пирогом. За ним выступал другой мальчик, с медным чайником в одной и стаканом в другой руке.

— А-а, берекет! Берекет! — воскликнули некоторые, резко переменяя тон и обративши взоры на пирог, начиненный сыром.

— Ну, теперь довольно! Пора прекратить прения, — сказал Кургоко, — нужно и горло промочить.

— Да, кричали порядком, — сказал один из почтенных старцев. — И ведь этакие собачьи сыны, ничего не поделаешь с ними, с такими упрямцами.

— Вы делаете то, что в состоянии, — сказал кто-то из-за кунацкой, где тоже собралась порядочная толпа.

— Сколько есть уменья и сил, стараемся, — ответил польщенный старец.

— Бери, бери, нечего там много разговаривать, — говорил Кургоко, протягивая старцу стакан, наполненный аракою.

— Что ты мне подаешь, — сказал старик как бы несколько обиженным тоном, отодвигая от себя стакан, — ты дай сперва вот Саге, он старше меня.

— Он уже пил, — говорил Кургоко.

— Ну так дай бог вам берекет, — говорит старик, взявши стакан с сияющим видом. — Дай бог, чтобы твои дети все здоровы были и чтобы вот этот маленький бичо сделался большим мужчиной.

Говоря это, он поднес стакан к губам маленького сына Кургоко, но тот отвернулся от стакана.

— Не пьешь араки? Ах, молодец! Ну, да милость божья снизойдет на тебя, — обратился он к нижесидевшему судье.

— На здоровье! — отвечает последний.

И пошла круговая попойка.

13 мая.

Сегодня я писал у своего окна и не заметил, как подошел ко мне старик Мосе. Он внимательно смотрел на то, как я писал.

— Что же ты меня, старика-то, не научишь писать по-книжному? Разве я не могу научиться?

— Как не можешь? Но на это есть сперва особая книжка. (Я объяснил ему значение азбуки.)

— Эх, а как бы мне, старику, хотелось выучиться, по-книжному! Если б я знал читать, я бы взял самую большую книгу и читал бы ее. А то что я теперь на самом деле? Ничто. Хоть и старик, но ничего не знаю, а вот ты еще молодой, а знаешь, все, как черт. Вот ты теперь пишешь какие-то каракульки, и удивительнее всего для меня, как ты по этим каракулькам узнаешь разные имена. Где написано имя Саге, там уже не прочтешь Мосе; что сегодня написал, то можешь сказать слово в слово через три-четыре дня. А я ничего не понимаю в этом и смотрю с бараньей тупостью. Видно, жальче нас народа и бог не создал.

Говоря это, он грустно покачал головой.

— Оставь-ка лучше писать и возьми книжечку да переведи мне какой-нибудь чудесный рассказ.

Мосе страстный охотник слушать рассказы. Он меня посещает почти каждый день с тех пор, как я ему однажды перевел отрывок из странствований Улисса. Теперь я взял и перевел ему сказку Гримма «Дедушка и внучек». Мосе слушал с большим вниманием, и, когда я кончил, он воскликнул:.

— Араби![4] Какая истинная правда! Есть и у нашего народа точно такой же рассказ, — и он рассказал мне следующую сказку, в которой нельзя, в самом деле, не заметить поразительного сходства со сказкою Гримма.

Старик и его сын. У одного сына состарился отец и вместе с тем ослеп. Старик, да к тому же слепой, не мог больше работать и потому сидел всегда во время работы дома. Сыну надоело смотреть на то, как престарелый отец его сидит без дела и не помогает ему ни в чем, и он сказал однажды про себя: «Вот теперь отец мой состарился, и я не знаю, какую он мне пользу еще может принести. Я думаю — никакой. Так зачем же он будет даром есть мой хлеб? Дай-ка я сброшу его с высокой скалы, чтобы и о смерти его никто не узнал». Затем он зашил старика отца в телячью шкуру, сплел корзину и, положив его в нее, понес на высокую скалу, чтобы сбросить его оттуда. На пути старик заговорил из корзины: «Эй, мой сын! Ты устал, неся меня на своих плечах?» — «Ничуть», — ответил сын. «Ну хорошо, мой сын, мое солнышко, хорошо, что ты не устал. Но только прошу тебя: когда ты меня сбросишь со скалы, то не бросай корзины, в которую ты меня посадил теперь, чтобы сбросить меня со скалы. Ты не бросай ее со мною». «Зачем ты это говоришь?» — спросил сын. «Как зачем? Затем, чтобы твоим сыновьям, когда они возмужают так же, как и ты, и ты сам постареешь так, как я, не пришлось плести новую корзину, в которой тебя, как и ты меня, понесут, чтобы сбросить со скалы». «Ах! Ведь отец прав», — подумал сын и понес старика отца обратно и с тех пор стал относиться к нему с таким почтением, какого прежде никогда к нему не имел.

15 мая

Вчера у соседа Дзарахмата был праздник. Он праздновал рождение своего сына, который появился на свет вчера же. Веселье длилось до самого позднего вечера. Посередине двора были устроены танцы, в которых принимала участие одна молодежь. Мужчины пожилых лет, образовав кружок и взявши друг друга под руки, кружились на одном и том же месте и пели какую-то несвязную песню про белого бычка («урс гал»). Они горланили до тех пор, пока им из сакли не вынесли жаренных на масле пирогов («олибахта») и чайник араки. Из пирогов на этот раз до места назначения дошло только два, так как один из них, как это случается весьма часто при таких праздниках, был похищен дорогою толпою голодных мальчиков, которые и съели его мигом за курятником. Под навесом ордондона несколько девушек, качаясь на качелях, пели песню.

О Мадымайрам!..

При таких же торжественных случаях девицы обыкновенно поют, общеупотребительную только между ними следующую песню:

Вон летит ворона,

А что несет в клюве?

В клюве несет соломинку.

А на что ей соломинка?

Совьет себе гнездышко.

А на что ей гнездышко?

Выведет птенцов.

А на что ей птенцы?

Пошлет их за хмелем,

А на что ей хмель?

Сварит она пиво.

А на что ей пиво?

Поминать мертвых…

Обыкновенно, к концу этой песни прибавляются разные просьбы, относимые к вороне. Интересно бы знать происхождение этой песни. Я сомневаюсь, чтобы она была чисто народным произведением, ибо подобный склад и размер стиха не в духе осетинских произведений.

Со всех сторон шли женщины в лучших своих нарядах, чтобы поздравить хозяев с благополучным окончанием родов и появлением на свет мальчика, а не девочки. Они шли не с пустыми руками, но каждая несла с собою «хун» (три пирога, жаренные на масле или печенные в золе). Эти приношения уничтожались принимавшими участие в веселье мужчинами. Веселье длилось почти до самой полночи. Вот и теперь слышится звук разбитой гармоники, хлопанье в ладоши и звон таза, который играет роль барабана.

У меня нашелся теперь в ауле приятный собеседник. Это наш сосед Хатацко. На полевую работу он не выходит, потому что у него болят ноги, вследствие чего он ступает всегда пригнувшись, словно крадучись. Несмотря ни на какую жару, я всегда вижу его в шубе.

— Зачем ты ходишь в шубе в такую жару? — спрашиваю я его.

— Как зачем? Так, чудак, прохладнее, — отвечал он.

Он кое-как говорит по-русски: участвовал неоднократно в слепцовских делах и с особенным восхищением вспоминает о храбрости Слепцова и быстроте его серого коня. Живет Хатацко не бедно и даже с достатком. В рабочую пору из мужчин его только одного можно видеть в ауле, да разве еще старого кузнеца Даута, у которого Хатацко просиживает по целым дням и проводит с ним время в болтовне. Если же Хатацко не в кузнице, то, наверное, его можно видеть на холме, где он сидит, сгорбившись, со своею неразлучною дочкой, которая сопровождает его совершенно нагою, хотя ей уже лет шесть.

— Отчего ты не одеваешь ее? — спросил я Хатацко.

— Она еще не нуждается в одежде; она еще маленькая, и не стыдно ей ходить в таком виде, а вот как подрастет, так я ее разодену на славу и выдам замуж за хана или пашу. Так ведь, дочка? — обратился он к ней, шлепая ее по голому телу.

Та кричит.

Сегодня меня кто-то окликнул с холма. Я выглянул в окно. Хатацко, по обыкновению, сидит на холме и зовет меня к себе, махая своим костылем.

— Подь сюда! Подь сюда! — кричал он мне.

Я отправился, хотя жара была невыносимая.

— Тебе, видно, скучно? — спросил он меня, когда я с ним поздоровался. — Я знаю, ты не привык к нашей собачьей жизни. После того, как ты изнежился у русских, наш черствый чурек и наша дымная сакля покажутся невыносимыми, я знаю. Но что же делать: мы народ бедный. Работаем, как волы, а все-таки никакого берекета нет. И это оттого, что не умеем жить.

Сказав это, он грустно покачал головой и замолк. Я тоже молчал.

— Да что ты нынче такой мрачный? — обратился он ко мне и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Это не годится, нужно быть всегда веселым, разговорчивым, шустрым, не то, право, тебе можно какую-нибудь болезнь получить. Возьми меня в пример: я во всю жизнь не предавался печали, — продолжал он серьезно, говоря на родном языке, — не предавался печали, хоть и остался таким же круглым сиротою, как и ты, да еще при худших обстоятельствах, чем ты с братом. Мне было тогда восемь лет, брату шесть. Отец нам почти ничего не оставил после смерти. Единственная лошадь, на которой он ездил, была вскоре продана, как и оружие его, оправленное в серебро. Нас приютил один родственник, и мы стали жить у него; но какое же житье сироты в нашем народе! Потаскался по задворкам, испытал много оскорблений и всяких побоев от своих сверстников, но никогда не унывал; я старался своим обидчикам отплачивать тем же. Впоследствии я стал выделяться между своими товарищами, проворством и смышленостью, терся во время игр и танцев между молодежью и научился так играть и танцевать, что меня полюбили старики нашего аула и стали за меня заступаться, когда кто-нибудь, бывало, обижал меня. Лет тринадцати я уже стал принимать участие в полевых работах, как и мой брат, — мы погоняли волов во время вспашки. Потом, со временем, мы сами пристрастились к работе и стали самостоятельно жить и работать. Но в работе я отставал от брата. Мне все хотелось послужить у русских, и я действительно служил примерно, но богу угодно было послать на меня проклятую болезнь, и я вот в тридцать лет уже негодный человек. Во всяком случае нечего мне роптать. Мы, слава богу, живем с достатком благодаря трудолюбию брата. А отчего он стал таким хорошим работником? Оттого, что он не увлекся, как я, молодечеством, не погнался за джигитством. А что было бы, если бы и он, как я, пристрастился к верховой езде? Чем и как бы мы теперь жили? Так же, как твой дядя Тего, который не кто иной, как негодный шалопай, проводящий время в бесцельных разъездах. Теперь времена другие настали, дорогой Бобо, времена джигитства миновали… Пора нам расстаться с оружием и взяться за соху. Меня удивляет, — продолжал он, — как твой младший брат еще не хочет понять, что продавать отцовское оружие совсем не грешно. Отчего он не хочет продать его и на вырученные деньги не купить хоть корову? На кой конец оно будет торчать на стене вашего уата, на добычу ржавчине, когда маленькие ваши сестры просят есть? Удивляюсь! Оставил бы эту дурь! По моему мнению, гораздо было бы благоразумнее как можно скорее сбыть его с рук, пока, может быть, кто-нибудь купит его, или бы, наконец, снес вон к Дауту, и он бы сковал из него серп или косу, и то лучше, чем оно будет на стене торчать. Вот еще что скажу: наша молодежь все еще и теперь склонна иногда к воровству. Это гнусное занятие, разоряющее других, должно презирать, а не считать за молодечество. В настоящее время на джигита, разъезжающего на своей лошадке по аулам с оружием, я смотрю как на человека вредного, бездельного, который, шатаясь по домам, объедает других.

Все это говорил Хатацко с полным убеждением и даже с некоторою язвительностью. Я не ожидал от него столь резких приговоров над молодечеством, освященным предками, не предполагал в нем таких здравых мнений о том, что в настоящее время наш якорь спасения — работа и работа…

1 июня.

Я уже помирился с аульною скукою. Она не тяготит меня так, как прежде. Не посещаю холма — и то не так скучно. Наши старики что-то в последнее время стали жаловаться на свое горькое житье.

— Что за житье наше? — говорил сейчас один старик, сидя в моем тавдганане. — Посмотришь, как живем мы, так даже совестно. Ну, что за сакли у нас? Курятники какие-то, не избавляющие нас от холода зимою, а летом от дождей, даже самых незначительных. На дворе капнет — в сакле капнет. Зимою сколько мы дров истребляем! В продолжение зимы привезешь по крайней мере арб сто. Огонь всегда пылает среди сакли, а все-таки мало тепла. Рукам бывает тепло и ногам тоже, потому что почти зарываем их в золу, а спина все-таки мерзнет. А платье отчего так скоро рвется у нас? Оттого, что в продолжение всей зимы жжешь его у огня и по целым месяцам не снимаешь с плеч… Шубы нам служат и летом, и зимою. Еще не знаем меры. Зарежу, например, я барана на ночь, и уже к утру его не будет: оставлять как-то неловко. Фруктами лесными мы не хотим пользоваться: нам кажется стыдным везти их возами отсюда и променивать на хлеб. И что это аул наш отстал от всех других аулов? Почему беднее всех? Посмотреть кругом — так ни у кого не увидишь порядочного строения, как в других аулах. Право, прежние наши холопы живут гораздо состоятельнее нас… Однако мне надо спешить: скоро пойдет дождь, а сакля наша протекает: нужно будет немножко прикрыть ее соломою, — сказал он и вышел.

В самом деле, подул сильный ветер. Вон на соседней сакле ветер перевернул почти всю соломенную крышу. Хозяин суетится около своей сакли; подает сыну, который успел вскочить на крышу, полено — положить его на оставшуюся часть крыши, чтобы и ее не снесло ветром.

На остальных саклях там и сям тоже показались хозяева, укладывая на крышах дрючья, поленья, камни и все, что тяжело, что может предохранить соломенную крышу от разрушения ветра. В нашем уате поднялась такая же суетня. Снимают тюфяки, подушки и одеяла с нар и громоздят их в кучу, где не протекает; в мой тавдганан приносят тазы, чашки, тарелки и ставят на тех местах, где протекает, а протекает почти во всех местах. Но так протекает не у одних нас; я уверен, что почти во всех саклях аула такая же течь. Разве вон только Эльмурза не опасается, что в сакле у него будет течь, потому что крыша его сакли земляная, а не соломенная, как у других. Идет дождь. Прибежали откуда-то куры с своими цыплятами и лезут, промокшие, в мой тавдганан; вон петух, где-то запоздавши, улепетывает что есть мочи через улицу и исчезает под навесом сарая; вон бежит кто-то, накинув на себя войлок и сопровождая теленка ударами палки.

Дождь шлепает по лысине холма, журчит по соломе, протекает внутрь строений и мочит все, что попадает на пути. Среди сакли уже порядочные лужи… Но, слава богу, тучи прошли, и небо прояснилось; солнце засияло еще ярче, чем прежде. Из сакли выползли жители, вынося на солнце все свое промокшее добро. И сколько гниет платья и домашней утвари от всякого дождя в ауле! А все оттого, что плохо кроют сакли…

Если не во всех, то по крайней мере в большей части наших аулов найдется несколько экземпляров одного характерного типа нашей современной молодежи.

Данел — мужчина средних лет, с жиденькою русою бородкою и с маленькими усиками; глаза его живые, проницательные. Ходит он вечно в заплатанном бешмете. Серая черкеска его тоже достаточно поношена: в одном месте она заплатана кожею, а в другом — материей. На груди красуется несколько газырей, самых разнокалиберных. Одни из них без затычек, вследствие чего в них только гуляет ветер, и два-три газыря с затычками. В одном из них хранятся всегда две-три спички, которыми он закуривает «паперос». Он не какую-нибудь вонючую махорку курит, а «туренцки», как он называет турецкий табак. «Туренцки» у него бывает не больше, как на две-три папироски; она тщательно завернута в бумажке, вложенной в складки шапки. «Туренцки» он не покупает, да у него и денег-то нет, а выпрашивает у торговца ситцами в нашем ауле, Михела, или же у кого-нибудь другого, курящего турецкий табак. Папиросная бумага встречается у него редко, а если встречается, так это для него роскошь. Он обходится и без папиросной бумаги, довольствуясь простой писчей.

Я сказал, что в одном из газырей с затычками хранятся спички; в остальных же двух газырях на запас хранятся два заряда. Придется же ему танцевать с какою-нибудь хорошенькою девушкой: нужно же шикнуть, то есть выстрелить во время самых танцев из пистолета, с которым он редко расстается. Шапка его от ветхости похожа скорее, как у нас выражаются, на дохлую курицу, чем на шапку. А может быть, и оттого она растрепана, что неоднократно тешилась ею молодежь и стреляла по ней. И несмотря на все это бедное одеяние, он всегда бывает весел, болтлив, разговорчив, учтив и, что выдается резче всего в его характере, бывает услужлив.

Многие в нем весьма часто нуждаются. Приедет ли к кому-нибудь в аул какой-либо важный гость, Данел ухаживает за гостем. Он очень хорошо знает «оздандзинад» (узденский этикет) и потому умеет обходиться с гостем, хоть будь он даже «биаслан-алдар» (кабардинский князь); он везде понатерся, везде бывал и все знает. И он весьма гордится тем, что знает в совершенстве оздандзинад и часто щеголяет этим знанием.

Ни одна пирушка в нашем ауле от него не ускользнет. Да и сами хозяева, в доме которых происходит пир, не пожелают отсутствия Данела, потому что он отличный распорядитель танцев и сам отличный танцор. Танцы почти всегда открывает Данел. При этом, подхватив любую девицу под мышку, он старается изумить толпу каким-нибудь нововведением в танцах. С девицами же Данел обходится, как брат с сестрами, и девицы только одного его не дичатся, только с ним одним свободно говорят, от других же парней конфузятся и бегают.

Девицы ничуть не сердятся на Данела за то, что он отпускает им неприличные остроты весьма плоского свойства; похихикивают под своими длинными рукавами рубах и только. Другие же парни не настолько смелы, чтобы шутить с девицами, да и вообще странная у нас натянутость в отношениях между девицами и парнями! Девицы даже как бы стыдятся показывать парням свои лица…

Данел не только душа молодого общества нашего аула, но его и в других аулах знают. Будь в ауле за пятьдесят верст пирушка, он и туда поспешит, если только есть возможность поспеть; и в другом ауле его примут с удовольствием; там, как и в нашем ауле, он будет распоряжаться играми и будет веселить честную компанию, за что поест и попьет, может быть, слаще всех. Для него нет определенного постоянного местопребывания, хотя у него есть своя собственная сакля. Но что за сакля? Она похожа на сказочную избушку на курьих ножках. Стоит эта сакля особняком, почти на самой середине улицы, без всяких пристроек и забора. В ней живет престарелая мать Данела, потерявшая всякую надежду на помощь со стороны сына…

— Оуй, послушайте, люди! Ночью умер Караксе, оу-у-уй! — так кричал нынче чуть свет Маци, крикун нашего аула, с вершины холма.

— Вот тебе на! — сказал я, проснувшись от этого громогласного крика нашего «фидиога» (крикуна), — умер мой родственник… Впрочем, он был уже стар, да к тому же долго болел… Нужно идти «мардма» (то есть посетить семейство несчастного и посетовать).

Встал, оделся и умылся. Вышел.

По улице толпами шли мужчины и женщины. Мужчины все были вооружены длинными палками. Назначение этих палок то, чтобы на них опираться, так как мужчинам приходится много стоять. В прежнее же время этими палками сердобольные родственники умершего колотили себя по голове до крови и даже до ошеломления.

Женщины были наряжены в лучшие платья и шли, сторонясь мужчин. Когда я вышел со двора, со мною поравнялся Хатацко. Мы присоединились к толпе мужчин и скоро подошли ко двору, где был умерший.

Вдоль плетня стояли мужчины, опершись на свои длинные палки, и смотрели грустно в землю. Мы остановились на почтительном расстоянии от той сакли, где лежал мертвый, и, как требовала церемония, стали, как вкопанные, в ряд, печально понурив головы. Мулла, стоявший у плетня с другими мужчинами, произнес протяжно: «Фа-а-ати-ха!» — и все присутствовавшие сделали «дуа», то есть прочли молитву за упокой, держа ладони вверх, и потом провели руками по лицу.

По окончании дуа мы все не двигались с места до тех пор, пока к нам не подошел родственник умершего и не сказал:

— Да поможет вам бог! Не печальтесь! Что же делать? Богу угодно было взять его — и взял.

На это некоторые из нас ответили печальным тоном:

— Да ниспошлет на вас бог лучшие блага и даст он вам другое утешение.

Сказав это, мы молча присоединились к толпе мужчин, ставших вдоль плетня. За нами шла другая толпа мужчин, которая с тою же церемонией присоединилась к нам. Женщины нашего аула молча, с поникшими головами проходили в саклю, где лежал мертвый, и оплакивали его. Из сакли я слышал отрывчатые фразы плакальщицы:

— Мой день… мое солнышко… тебя ожидают гости, но ты ничего не говоришь… твоя семья осиротела… Что будут делать твои дети, о мой день!

За этим раздавался глухой плач. Посетители приходили беспрестанно. Были между ними и из других аулов, что можно было узнать по вооружению. Их, вероятно, об этом известил «карганаг»[5].

Посетители из чужих аулов приезжали верхом, с лошадей слезали за аулом и оттуда шли пешком до места несчастья. Мулла, приглашенный из чеченского аула, читал под навесом монотонным голосом коран, положенный на подушку. Уже часов двенадцать. Вон и «цырт»[6] привезли. Мужчины идут к речке, чтобы, взять «абдаз»[7]. Солнце неумолимо жжет своими полуденными лучами, а мы все стоим молча. Посетители приходят и уходят. Вот приблизилось около десяти женщин. Это «марцыгой»[8] из соседнего аула, арба поодаль следует за ними. Они медленно выступают впереди, опустив печально головы: лица у всех закрыты платками, вероятно, из скромности перед мужчинами, которые, однако, на них и не смотрят, а погружены в какое-то оцепенение. У каждой из этих женщин на поясе висит белый платок («цасты калмарзан» — глазной платок для утирания слез во время оплакивания мертвого). Это обыкновенная принадлежность всякой женщины, которая ходит на марцыгой. Вот они остановились на довольно почтительном расстоянии от ворот и размещаются в две шеренги, причем женщины постарше летами становятся в первую, женщины помоложе — во вторую шеренгу. Вперед выдвигается одна старушка, одетая в короткий красный бешмет. Она опускает с головы верхний платок на плечи, некоторые женщины, постарее летами, следуют ее примеру; потом все они засучивают рукава (все это делается при глубоком молчании) и двигаются едва заметным шагом. Старушка начинает голосить:

— Что я буду делать?!

Остальные женщины производят какой-то неопределенный звук. Его можно уподобить звуку, издаваемому индюком, когда он, распустив широко хвост и крылья, вертится около своей самки.

— О несчастный! Что ты теперь намерен делать? — обращается она к сыну умершего, который все это время стоял у ворот, опершись на свою палку. — Что мы будем делать, когда мы лишились лучшего в семье, о ма бон!

Остальные женщины издают все тот же неопределенный звук:

— Э-эхе-хе! — рыдает двадцатипятилетний сын: — О ма бон!

— Что мы будем делать, когда наше солнце померкло? — продолжает старушка.

Между тем женщины, оплакивавшие мертвого в сакле, вышли на крыльцо и стали с засученными рукавами вдоль стены, под навесом крыльца. Старушка замолчала. Вдруг она издает надтреснутым голосом отчаянный крик «дадай!» и со всего размаху ударяет себя сжатыми кулаками по лицу. Шеренги следуют ее примеру, но они бьют себя не кулаками, а ладонями.

— Ма бон! — раздается с крыльца, где женщины бьют себя также по лицу.

Когда руки марцыгоя опускаются, женщины, стоящие у крыльца, одновременно поднимают руки и шлепают себя по лицам с криком: «Дадай!» Марцыгой таким образом подвигается вперед: женщины же, стоящие у крыльца в шеренге, остаются на одном месте, обративши лица к марцыгою. Вот старушка покачнулась: мне показалось, что кровь течет по лицу ее от усиленных ударов. Две женщины поддерживают ее, и она, в бессознательном состоянии ударяя себя по лицу, но уже слабее, продолжает предводительствовать шеренгами[9]. Наконец, вся процессия скрывается в сакле, где лежит мертвое тело, и оплакивание продолжается.

Скучно смотреть на эти неподвижные, словно восковые лица мужчин. Отсутствие разговора, а тем более смеха, наводят на посетителя сонливое состояние; изредка только это глубокое молчание прерывается муллою, который каждый раз при новых посетителях произносит свое протяжное «Фа-а-ти-ха!..»

Наконец выносят тело умершего, положенное на плетенке; под телом, обернутым в белый саван, лежит тюфяк, а под головою — подушка. Женщины становятся в ряд. Четверо мужчин выступают вперед, неся тело на плечах.

Процессия двигается так: впереди тело, за ним все мужчины и на некотором расстоянии толпа женщин, среди которой раздается плач. Процессия идет скорым шагом.

Вот и кладбище. Около свежей могилы кладут тело, обратив его лицом к Каабе. Женщины не доходят до кладбища, а остаются поодаль, откуда посылают свои рыдания. Мулла вышел вперед и, став у тела, обратился лицом к юго-востоку, по направлению к Мекке, и стал читать молитву. Мужчины, бравшие абдаз, стали позади муллы и помолились за покой души умершего. Опустили тело в могилу. Потом наискось прикрыли его дубовыми досками, доски засыпали землею и поставили цырт.

Мулла, произнося молитву, троекратно облил могилу вдоль из «кувгана» (рукомойник). Потом он поспешно отошел от могилы, и все последовали его примеру. На некотором расстоянии он останавливается и, поворотясь к свежезасыпанной могиле, произносит панегирик по умершему:

— Послушайте, добрые люди, умерший был хороший человек, — это каждый из нас знает. Он дурного ничего не сделал, а хорошего — много. Он был щедр и своим добром помогал многим. Теперь нет его… Он ушел в «дзенет» (рай) к праведным; бог этого желал. Да никто о нем дурного не скажет, и всякий да пожелает ему дзенет.

И все загалдели:

— Дзенеты бадед! (Да будет он в раю!)

29 июня.

Под вечер вчера сидел я у своего окна и читал книгу. Подходит ко мне Кургоко, наш аульный старшина, и говорит:

— Ради бога, ради всех твоих мертвых[10], помоги нам в одном деле. Начальник округа прислал кулера[11] из города отобрать штрафные деньги. С кого следует штраф — написано на бумаге, а так как писарь аульный заболел и кулер тоже не может читать, то будь так услужлив, сопровождай нас и читай по бумаге, кто должен платить штраф, сколько и за что.

Я не отказался сделать старшему услугу. Он мне вручил длинный список оштрафованных лиц, и я отправился с ним в его кунацкую, где находился и кулер Гаги, уполномоченный для сбора штрафных денег. Тут же был и другой старшина аула, Афако, и крикун Маци — непременное лицо при таких случаях.

— Идемте и начнем сбор с верхнего конца аула, — сказал Кургоко, и все мы пятеро отправились.

Почти на конце аула из штрафованных жил Бимболат. Мы подошли к воротам. На зов Кургоко вынырнул из низенькой сакли тщедушный старичок, сам Бимболат. Пожелав нам доброго вечера, он обратился к Кургоко с вопросом, что нам нужно.

— За тобою пять рублей штрафа, — сказал Кургоко, — за то, что лошадь твоя паслась на чужом покосе.

Бимболат, видимо, был поражен этим известием. Он старался оправдаться, но в оправдании путался. Гаги и слушать не хотел его оправданий и настоятельно потребовал от него штрафных денег. Бимболат говорил, что у него нет вовсе денег, что неоткуда и взять их.

— Ну, так есть скотина; мы угоним вола или корову, что есть, а там, когда добудешь пять рублей, возьмешь обратно.

— У меня только два вола, — сказал Бимболат со слезами на глазах. — Что же буду я делать, если из этих двух волов угоните одного? Не на чем даже дрова возить!

Гаги не слушал этих резонов.

— Что же делать, — сказал, наконец, Бимболат, видя тщету мольбы, — если так, гоните одного вола, — при этом он указал на стойло и отвернулся.

В стойле, действительно, стояли два вола. Маци, по приказанию Кургоко, выгнал одного из них.

— Э, да это не стоит и пяти рублей! — воскликнул Гаги, увидя вола вблизи; при этом он ткнул его палкою в ребра, и вол, чуть передвигавший ноги от крайней худобы, едва не свалился на бок.

— Ну, нечего делать! Ограничимся и этим, — продолжал Гаги, качая головою.

Мы вышли. Маци прошелся раза два по худым бокам бимболатова вола своей геркулесовской дубиной, и вол зачастил ногами впереди нас. Бимболат же еще постоял некоторое время и потом, махнув грустно рукою по нашему направлению, тихими шагами направился к своей сакле, откуда только что вынырнул к нам так радушно.

— А вот Гути, — сказал Афако, указывая на один двор.

Мы подошли. Я окинул двор глазами и увидел кругом только бедность. Посреди двора лепилась маленькая сакля из плетня, вымазанная грязью и покрытая даже не соломой, как другие сакли, а навозом. К этой мизерной сакле примыкал маленький курятник, и из него слышалось кудахтанье встревоженной курицы; далее виднелись обломки арбы. У сакли, при нашем входе в нее, лежала лохматая собака, весьма походившая на волка; она кинулась на нас с сильным лаем. Но из сакли вышел Гути, пастух нашего аула.

— Добрый вечер! — приветствовал он нас.

Гути был одет в порыжелую дырявую бурку: из-под нее виднелись рубища, он был бос. На угреватом, худом его лице я ничего не мог прочесть, кроме смущения.

— Будь счастлив! — сказали мы на его радушное приветствие.

— За тобой штраф, — обратился к нему Кургоко. В списке действительно значилось его имя: он был оштрафован за дерзость.

Услышав это известие, бедный Гути как был, так и остался, точно окатили его ведром холодной воды. Его маленькие глазки широко раскрылись, угреватое лицо разом побледнело, как полотно, и, казалось, даже рыженькая бородка его приняла другой цвет от слов Кургоко.

— Как это?.. За что?.. — мог он только сказать после продолжительной паузы.

В списке значилось, что он сильно поспорил с Мухамедом, за что оштрафован тремя рублями. Гути старался было оправдываться, но путался точно так же, как и Бимболат. Гаги не принял и его резонов.

— Не в моей власти принимать оправдания, — говорил он, — я послан из города начальством и выполняю только его приказания.

— Да где же взять мне столько денег?.. У меня никогда не бывало столько… Мне даже самому с прошлого года не выплачивают за собственные мои труды полтинники и меры пшена. Сколько раз жаловался вам! — обратился он к сильным аула.

Сильные аула, Кургоко и Афако, единогласно заметили ему, что теперь не время об этом говорить, а надо отдавать штраф.

— Если нет денег, то, вероятно, есть скотина, — сказал Гаги.

— Есть корова. Но это единственное животное, которое поддерживает всю мою семью. Что будут делать вон те малютки, если вы отнимаете их кормилицу? — и он указал по направлению двери сакли, откуда выглядывали боязливо мальчик и девочка; лохмотья едва прикрывали их тела.

— Ну хоть вы сжальтесь и заступитесь за меня! — обратился он к старшинам, сняв шапку и кланяясь.

— Мы ничего… Мы исполняем волю начальства, — говорили старшины, переминаясь в смущении с ноги на ногу.

— Коли так, — сказал Гути, — так гоните вон ее. — Он указал на корову, которая была привязана к плетню.

Около нее стояла, с деревянным ведром в руке, женщина; одета она была так же бедно, как Гути и его дети; она, вероятно, была жена и доила корову: Когда мы повернулись туда, женщина, опустив голову, побрела в саклю. Маци, по приказанию Гаги, отвязал корову и присоединил к волу Бимболата.

— Ну, спокойной ночи! — сказали Гаги и старшины, обращаясь к Гути.

— Не желаю вам провести такой спокойной ночи, какую я проведу, — ответил Гути, стоя к нам полуоборотом.

Мы вышли.

Совсем уже свечерело. Откуда-то набежал туман, и мелкий дождь, словно осенью, пошел как из частого сита. Мы шли молча. Маци погонял впереди вола и корову ударами огромной своей палки, приправляя эти удары ругательствами, относившимися к животным.

— Ого-го-го! — говорил он. — Чтоб тебя зарезали на поминки твоему же хозяину.

Зашли еще к Бибо, у которого выгнали почти силою быка за три рубля, несмотря на то, что он грозил убить того, кто осмелится выгнать это животное из стойла. Старшинам кое-как удалось урезонить его, и он напоследок сказал:

— Так и быть, ради вас уступаю своего бычка!..

Обошли еще два-три двора, и ни у кого не оказалось денег, кроме Саге. С Саге взяли пять рублей за ругань. Но я знаю, как дорого достались Саге эти пять рублей. Четыре дня тому назад я шел к речке купаться; на берегу речки кто-то усердно копал. Я подошел — это был Саге. Он работал в одной рубашке и нижнем белье, на босу ногу; на голове его была войлочная шапка. Он рыл, как я увидел, канаву.

— Зачем ты копаешь эту канаву? — спросил я.

— Казмахамат вон там будет строить мельницу, и нужно провести речку, — сказал он, разгибаясь и утирая обильный пот, катившийся с его лица из-под войлочной шапки.

Он должен был прорыть пространство расстоянием около ста пятидесяти шагов, причем на пути ему приходилось скапывать край холма.

— Работаю с утра до вечера, — говорил он, — а все-таки в полторы недели прорыл только третью часть.

— А плата какая? — спросил я.

— Семь рублей, — сказал он. — Что же делать? Лучше что-нибудь, чем сидеть сложа руки.

И вот этот Саге из своих семи рублей отдает безропотно пять рублей за ругань. Почти весь неимоверный труд ухнул. Отобранную скотину загнали в стойло к Кургоко, и скотина будет стоять там в продолжение трех дней. Кто из оштрафованных к этому сроку не представит денег, тот лишится своей скотины. Но я убежден, что никто из них не представит денег, и скотине предстоит продажа во Владикавказе.

2 июля.

— Что это значит? — спросил я вчера у Хатацко, указывая на соседний двор. — Вот уже второй день, как происходит там какая-то суетня.

— Это Бибо справляет поминки, — ответил Хатацко, — его мать в прошлом году умерла… Да и разорили же его, бедняжку, эти поминки! Теперь он справляет уже третьи поминки и каждый раз режет непременно пару волов, не считая баранов и ягнят. Спасибо знакомым и родственникам, что они при таких случаях помогают ему, а то бы он вконец разорился, и теперь-то почти разорен… Вот и настоящие поминки сколько хлопот стоили ему, бедному; у него не хватило даже пшена, чтобы испечь чуреки, и он попрошайничал то у меня, то у другого, то у третьего. А не справить поминки по умершему, как тебе самому известно, величайший позор… У нас тем, которые не справили поминок, произошло ли это от недостатка или другой какой причины, нет проходу. «Твои мертвые голодают и есть просят», — обыкновенно попрекают их. Справишь плохие поминки, то есть такие, на которых бы не отъелся целый аул до отвала, скажут, что хозяин скуп. Потому-то каждый старается не осрамиться в народе и разоряется до последней крохи, выжимает все соки, чтобы накормить голодных одноаульцев и не прослыть в народе за дурного человека. Посмотри, сколько он израсходовал теперь: два вола, из которых один подарен ему близким родственником, десять баранов, три ягненка, да араки, да пива, да бузы — все это чего-нибудь да стоит для нашего брата бедняка. А сколько испек чуреков, пирожков, наварил каши? И все это завтра уничтожится. Уже за неделю старики готовились к этому «хисту» (поминкам) и не раз уже забегали во двор Бибо как бы невзначай, а между тем хлебнули араки, попробовали, хороша ли она.

— А ты пойдешь завтра на хист? — спросил я.

— Конечно, пойду! Нельзя не пойти: останутся недовольны, скажут — гнушается нами. Если и тебя будут приглашать, то к тебе не следует отказываться, — закончил он.

Я смотрел во двор Бибо. Посреди этого двора было разведено несколько костров; на них варилась баранина. Мальчики, эти непременные посетители таких случаев, обступили со всех сторон котлы. Один из мальчиков сидит перед костром и, надев на палочку небольшой кусок мяса, жарит его с большим усердием на угольях; другой подкладывает дрова в костер.

Но вот из одного котла торчат куски баранины; какой-то мальчик, соблазненный этими кусками, протягивает к ним руку, но вдруг слышит громогласный голос надсмотрщика над котлами:

— Ты что тут, собачий сын, лезешь с погаными руками в котел? Прочь все вы скорей отсюда, не то вам всем журавлиные ваши голени переломаю! — кричит он, ища орудие, чтобы на самом деле осуществить свое намерение.

Но мальчики не ожидают, пока он отыщет орудие, и со свойственной им быстротой рассыпаются во все стороны, как разлетается стая воробьев. Тот, который жарил на угольях кусочек, оставляет свое занятие и торопится спасать себя.

Надсмотрщик ругается на все лады; он берет кусок мяса с угольев и с остервенением бросает его мальчику-хозяину, желая ему от всей души подавиться. Хозяин, обрадованный тем, что ему возвращен его кусочек, преспокойно поднимает его, и, обчистив кое-как от грязи, принимается с большим аппетитом уплетать.

— Дай мне, Дзодзи! — говорит, ему другой мальчик. — Ведь ты вот третий кусок ешь, а мне еще ни один не достался.

— А мне-то что?! — отвечает тот, разрывая жадно зубами полусырую баранину, — Мне ведь не даром они достались: я за них держал барана за ножки, когда сдирали с него кожу, за это я получил его. А вот тот кусок, что я ел перед тем, тот я украл у Беслана.

Так рассуждали они у плетня, между тем как другие мальчики взгромоздились на самый плетень: все они в рубашках, некоторые вовсе даже без покрова, общипанные, ободранные и на головах, что называется, «дохлые курицы».

— А вот я вас!.. — гремит Маци. — Вишь, ломают плетни! Чтобы вам своих плетней никогда не видать, собачьи сыны! Вот вы еще подойдите, так я вас!.. — говорит он, грозя своею дубиной.

Маци — неумолимый враг аульных мальчишек во время хистов и «кувдов» (пирушек). Как ревностный блюститель порядка при подобных случаях, он всячески преследует мальчишек, постоянно нарушающих этот порядок. Они неимоверно жадны и не упустят, если им представится удобный случай похитить откуда-нибудь олибах или кусок мяса. На это они бросаются с быстротою коршуна и убегают подальше от глаз своего вечного преследователя, Маци, чтобы съесть похищенное где-нибудь за гумном.

3 июля.

Сегодня Хатацко сидел перед своим окном и рассказывал мне легенду про Маргуца, а я записывал ее в свою книжку. Не дописал я и половины легенды, как с вершины холма гаркнул во все горло Маци:

— Оу-у-й! Послушайте! Сегодня ко двору Бибо да выйдет мужчина с мальчиком! Да не скажет никто: не услышал!

— А, чтобы тебя бог покарал! — воскликнул Хатацко, прерывая легенду на самом интересном месте.

И в самом деле: Маци обладает удивительно громким голосом. Стоит ему только взойти на холм и крикнуть, голос его раздается явственно с одного конца аула до другого. И зато какой же фурор произвел он, когда аульная администрация посвящала его в важную должность крикуна. Я помню, как это было. Собрались около мечети аульные власти, с аульным начальником. Старшины заговорили о том, что нет в ауле хорошего крикуна и что Гудзи уже не годится, что его надо сменить.

— А вот Маци чем не крикун? — сказал кто-то.

Позвали Маци, коренастого мужчину, с широкою грудью, и заставили его для пробы прокричать: «Кто в пятницу будет работать, с того штраф пять рублей». Маци важно взлез на арбу, тут же стоявшую, и только что закричал: «Оу-ууй! — как все присутствовавшие замахали руками:

— Довольно! Довольно! Бог бы тебя покарал! Совсем оглушил! Вот голос-то! Маладец, Маци, маладец!

Маци, слыша такие лестные для себя отзывы, ухмылялся, и как оратор, одобренный за речь, сходит со своей трибуны, так Маци с важностью сошел с арбы, осыпаемый похвалами за громогласный крик. Так с тех пор за ним и остались должность и слава хорошего крикуна.

Как только Маци прокричал это, Хатацко обратился ко мне:

— Нужно будет идти, вероятно, скоро будут и приглашать.

В самом деле, во двор к нам вошел молодой парень и от имени Бибо пригласил нас на хист. Так как отказываться, как выражался Хатацко, было «срамно», то мы с ним и отправились ко двору Бибо.

По улице, впереди и сзади нас, шли толпы мужчин, шумно разговаривая. Большею частью все шли со своими детьми: кто в сопровождении своего маленького сына, а кто в сопровождении маленькой дочки[12]. Нам идти было недалеко. Перед нами шли два старика и вели такой разговор:

— Э-эх! Не прежние времена теперь, — говорил один. — Прежде, бывало, хисты были с таким «баракатом», что целые аулы объедались, а теперь — зарезал какого-нибудь вола, два-три барана — и только. Тогда резали по пять-десять волов, по сорок баранов, по восемь «цачинагов»[13] варили пиво.

— Да, ты правду говоришь, — отвечал другой старик, покуривая трубку.

— Слышишь? — обратился ко мне тихо Хатацко, — они еще не понимают, что эти-то поминки, что они называют баракатом, нас-то и разорили вконец.

— Вот сюда, сюда! — сказал хозяйский сын, когда мы приблизились к месту, где расположился длинный ряд стариков вдоль плетня.

Старики сидели по старшинству. Мы с Хатацко последовали за хозяйским сыном; он усадил нас вместе со стариками, хотя я, строго говоря, не имел права садиться: но я считался пока гостем, а гостям в этом случае делается предпочтение. Перед нами возвышались целые горы говядины и баранины, с которыми управлялся Данел своим кинжалом; чашки и тарелки с разными приготовлениями осетинской кухни ставились на дерне; три кадушки, стоявшие тут же и около них по одному парню, свидетельствовали, что в напитках не будет недостатка. Старики шумно вели разговор в ожидании баранины и напитков. Наконец, дождались: два-три молодых человека стали раскладывать баранину и мясо перед стариками на длинных столах, другие три-четыре человека вооружались чайниками, стаканами, чашками и стали разносить араку, пиво и бузу… И пошло наполнение голодных желудков. Только и слышится:

— Пожалуйста, до дна!.. Ради твоих мертвых!

— Не могу! Ей-богу, не могу: по горло напился!

Один молодой пристал ко мне, чтобы и я выпил полную чашку араки, смешанную с бузою. Я с помощью Хатацко отговорился, а то этот молодец был столь упрям, что норовил мне чашку вылить на голову[14].

По окончании хиста все стали расходиться. Девочки и мальчики несли длинные палочки с воткнутыми на них кусочками мяса и чурека, которыми их снабдили их отцы и родственники; некоторые из них покачивались и болтали несвязные фразы: заботливые отцы напоили их из своих стаканов. Хозяину оставили одни пустые посудины да кости, разбросанные по двору, на которые сбежались десятки аульных собак, и грызутся за них.

Вот как хозяин Бибо накормил да напоил до отвалу целый аул; но спрашивается, что же он будет есть в эту же ночь? Он будет голодать, и голодать не одну и не две ночи, между тем как одноаульцы из остатков его хиста будут питаться целую неделю…

Мой молочный отец Симайли чем не ревностный христианин? За свою ревностность он даже приобрел завистников. Расскажу случай, характеризующий его религиозность, породившую зависть к нему. Дня три спустя после моего приезда в Гизель случилась у кого-то пирушка. Собралось туда множество посетителей, между прочим был и я приглашен с Симайли. Конечно, попойка была порядочная, и все напились достаточно, По окончании пира гости стали благодарить хозяина:

— Да ниспошлет на тебя бог свою милость! — и уходили.

Симайли же сперва встал и начал кое-как креститься, говоря:

— Госбоди, госбоди, госбоди!…

— Ахха! — воскликнул один старик, стоявший около него. — Как будто, кроме тебя, никто не знает «госбоди — госбоди»!..

— А отчего же ты, безверный, не говоришь и не крестишься? — озлился Симайли и поссорился со стариком.

Ссора чуть не кончилась трагически. В доме Симайли как раз над порогом висит деревянный закоптелый крест, на который он смотрит, как на святыню. Симайли покумился с аульным священником; он подарил ему даже дойную корову.

Симайли, следуя примеру других, перестроил свой двор: плетневую огорожу заменил дощатым забором с тесовыми воротами…

Но в семейной жизни он весьма тяжелого нрава: он вспыльчив и выказывает порою недовольство своею безбедною жизнью. В минуту дурного настроения духа он жестоко обращается со своей престарелой женой. Бедная Дойон! Сколько тяжких оскорблений перенесла ты от его грубого обращения в продолжение своей замужней жизни! От мужа, я знаю, ты ни разу не слыхала ласкового слова.

В воображении моем рисуется и теперь картина его жестокого обращения с тобою, свидетелем которой я был еще в детстве. Пришел он, не помню, откуда-то, не в духе; рассердился на тебя и крепко ударил тебя по спине толстой палкой. Помню, какой пронзительный крик вырвался тогда из твоей груди от невыносимой боли, и теперь словно этот крик раздается в моих ушах. Ты схватилась за больное место и с рыданием прижалась, в угол сакли, умоляя о пощаде. Но пощады не было. Разъярившийся Симайли еще пуще стал бить тебя палкою, и тогда я тоже зарыдал: мне стало невыносимо жаль тебя.

На крик прибежали соседи и разняли…

Бедная осетинка! Скоро ль ты избавишься от положения рабыни! А какие у нас отношения жениха к невесте! Довольно привести один пример, чтобы составить себе понятие об этих натянутых отношениях. Один из моих близких знакомых, некто Асламбек, сосватал себе дочь Симайли. Однажды вечером, когда я лежал на дворе, Асламбек подошел ко мне печальный и спросил:

— А что, Инал, твои молочные родители на работу ушли?

— Да, — сказал я, — только дочь Симайли, твоя невеста, одна осталась.

Асламбек покраснел и промолчал.

— Пойдем-ка к ним в саклю, — обратился он ко мне, все еще краснея.

Я встал, не спрашивая у него причины, почему ему понадобилось туда, так как догадывался, что ему хотелось посмотреть свою невесту. Мы пошли.

Под навесом крыльца сидела Дзго, невеста Асламбека; она усердно шила что-то и не заметила, как мы приблизились. Асламбек на некотором расстоянии остановился и стал смотреть на нее молча. Дзго подняла глаза и, увидев его, быстро вскочила со своего места и исчезла в сакле, захлопнув за собою дверь.

— Вот тебе на! — воскликнул Асламбек. — Что мы, волки, что ли, что нас боятся? — обратился он ко мне, стараясь улыбнуться.

Но улыбка вышла горькая, Он молча, печально сел у порога сакли.

— Хоть бы угостила чем-нибудь, — произнес он, наконец, довольно громко.

Через несколько времени окно сакли чуть приотворилось, и из него показалась рука Дзго с тарелкой, в которой лежал нарезанный сыр с белым чуреком. Я взял тарелку и поставил ее перед Асамбеком. Он не стал есть.

— Уйдем отсюда, — сказал он после долгого молчания и встал со своего места, — от нас убегают, мы мешаем только, — и он потащил меня за руку со двора.

Мы сели на траву.

— А что, и у русских невеста так бегает от своего жениха? — спросил он после некоторого молчания.

Я объяснил ему, что у русских, напротив, жених и невеста чаще прежнего видятся.

— Ах, как это хорошо! — воскликнул он. — А вот у нас, видишь, как… Я своей невесты еще ни разу как следует не видал. Да и засватал ее по наущению старух. Говорили, хорошая невеста.

А я знал, что она злого нрава, совершенно противоположного характера Асламбеку. Как-то они уживутся?

Вчера, при прощанье, Дойон разрыдалась. Бедная Дойон! Придется ли еще свидеться когда-нибудь с тобою? Может быть, скоро сведут тебя в могилу горькие дни, проведенные тобою с грубым Симайли, и мне придется оплакивать тебя на твоей могиле…

Сека Гадиев

АЗАУ

Рассказ

Высоко в горах над рекой Арагвой лежит аул Ганис. Некогда здесь морем плескалась, бурлила жизнь. Люди радовались ей: вокруг сочные пастбища, в достатке хлеб, скот…

В ауле Ганис по соседству жили Сачинов Боба и Тогузов Бибо. Крепкая дружба связывала их, единым домом, единой семьей они жили, вот только детей у них не было, и горевали они из-за этого, бывало, говорили друг другу: «Кто нас похоронит, кто после нас останется?» Но вот небо сжалилось над ними: стала ждать ребенка Томиан — жена Бибо, погрузнела и Каныкон — жена Боба; и решили женщины меж собой: если родятся у них сыновья — назовут их братьями, дочери родятся — сестрами будут, если же у одной сын родится, у другой — дочь, то быть им женихом и невестой. И скрепили они свое слово клятвой.

В ночь под Новый год родился у Томиан сын, в ту же ночь родилась у Каныкон дочь. На радостях Бибо зарезал быка, созвал людей. Весело потрескивал огонь в доме Тогузовых, ветер разносил по селу острый запах шашлыков. Гости сидели по обе стороны большого пиршеского стола. Тосты догоняли один другого. И вот решили дать имя новорожденному. Каждый назвал имя, и к Томиан послали шафера, чтобы она выбрала из этих имен то, которое ей придется больше по сердцу.

Томиан так сказала шаферу:

— Назови его, как сам пожелаешь, а мне по душе имя Таймураз.

Шафер передал старшим желание матери. Тогда старшие назвали новорожденного Таймуразом и подняли тост за его здоровье. Гости попировали и разошлись.

Как-то Томиан и Каныкон повстречались у ручья. Каныкон говорит подруге:

— Да падут на меня твои несчастья, скажи, плачет ли у тебя ребенок по ночам?

Томиан отвечала:

— Не плачет, да перейдут ко мне твои болезни. Не ребенок это, а сущий ангел, даже не услышишь, как он спит.

— Да-дай, какая у меня дочь плаксивая! До рассвета не даст глаз сомкнуть.

— Так, может, у тебя нет амулета — образа святого Тутыра?

— Ради бога скажи, о каком амулете ты говоришь?

— А о таком, который кузнец выковывает на третий день праздника святого Тутыра. Встает он еще до рассвета и, воздерживаясь от еды и разговоров, принимается мастерить амулет. У кого есть такой амулет, тому не страшен дурной глаз, да и от злых духов он оберегает.

— О очаг мой, никогда об этом не слышала. Погибнуть бы нашему роду Тагиевых, только и знают, что конину есть!

— Сохранился у меня один такой амулет, дам я его тебе: не о ком-нибудь, о своей будущей невестке пекусь.

— Да поможет нам святой покровитель мужчин и да падут на меня твои болезни! — обрадовалась Каныкон.

Однажды Каныкон собрала женщин аула, угостила их на славу, и дали они имя новорожденной — Азау.

Таймураз и Азау подросли, встали на ноги. Ни на миг не разлучались дети, играли то в доме Боба, то в доме Бибо. Как-то Томиан и Каныкон возвращаются из лесу, видят, Таймураз и Азау спят, обнявшись, во дворе дома Бибо, и тут же, свернувшись клубком, лежит огромная черная змея. Перепугались женщины, заголосили. От криков змея испугалась, скользнула в траву. Дети проснулись и одарили матерей нежными улыбками. Томиан и Каныкон никому не рассказали о черной змее, но после этого случая в душе их зародилось тяжелое предчувствие.

Шло время, дни бежали за днями. Таймураз и Азау стали взрослыми, вытянулись, точно стройные молодые деревца. Юноша и девушка сдружились так, что друг без друга жить не могли. Вот уже по двадцать лет им минуло, а Бибо и Боба все еще не торопились со свадьбой.

Как-то весной Бибо погнал свои стада на горные пастбища. Нашел в ложбине зеленый луг и стал пасти скот. Прошел праздник Атынаг, приближался Кахцганан, и вдруг посреди весны повалил снег. За ночь снегу выпало с человеческий рост. Понеслась снежная лавина с высокой горы, погребла под собой Бибо и его скот. На следующий день люди прибежали к стоянке Бибо — ни пастуха, ни стада, только вороны кружат над узким ущельем.

Вновь засияло весеннее солнце, уже на третий день снег растаял, понеслись, помчались ручьи, все вокруг опять зазеленело. Люди отыскали в расщелине ледника труп Бибо и на носилках принесли его в аул. От горького плача Таймураза, от жалобных причитаний Томиан дрожали горы, сотрясались равнины. Собрался народ, похоронили Бибо, сельчане пожелали погибшему райской жизни, с тем и разошлись. Даже тризну нечем было справить.

Бедняка и люди избегают, и счастье его стороной обходит. Боба охладел к Таймуразу, стал чураться своих соседей. За Азау теперь зорко следили, молодым не удавалось, как прежде, встретиться и поговорить. Каныкон тоже возгордилась, перестала откровенничать с Томиан, а когда та напоминала об их былой дружбе, только усмехалась и отворачивалась.

Жаркий огонь любви сжигал сердца Таймураза и Азау, а Боба подыскивал для дочери другого жениха, не устраивал его больше Таймураз, слишком он беден стал.

Однажды пришли в дом Боба сваты от Бигановых — зажиточной, богатой фамилии. Боба и виду не подал, да только как ему было не радоваться, что такие знатные люди пришли сватать его дочь! Долго рядили да спорили хозяин и гости, наконец сошлись на калыме в семьдесят коров. Азау слышала весь этот разговор, притаившись за дверью. Обида и гнев вспыхнули в сердце девушки.

— Пусть только попробуют меня выдать! Пусть только попробуют! — И в глазах ее сквозь слезы горечи сверкнула решимость.

Матери Азау сказала:

— Что же ты молчишь, нана, ведь наш ненасытный волк за медведя меня хочет выдать!

— Да падут на меня твои болезни! Люди бедняка, как чумы, сторонятся, ты же сама к нему тянешься. Во что он тебя одевать станет, чем кормить будет? Пойми, счастье в богатстве, сердце в таких делах плохой советчик.

— Ты забыла, нана, чему сама меня учила?

— Не забыла, мое солнышко, не забыла. Только обнищали сейчас Тогузовы, никакого добра у них не осталось. Что ты у них есть станешь, если в своем доме от масла да меда рот воротишь?

— Быть сытым — это не самое важное в жизни, нана! — проговорила девушка, и из глаз ее снова хлынули слезы.

— Не плачь, мое солнышко, не плачь, я попрошу отца, чтобы не выдавал тебя за Биганова.

Лишь слова утешенья это были: просватали Азау за Биганова.

Похудела Азау, побледнела, щеки ввалились, в глазах, поселилась скорбь. Девушка замкнулась, ни с кем не разговаривала, родителей словно не замечала. Боба и Каныкон не очень-то огорчались. Вот сыграем свадьбу, а там все образуется, говорили они. Но Азау, точно святыню, хранила в своем сердце образ Таймураза, и не было сил, способных вырвать его оттуда.

Как-то Азау несла своим обед в поле и по дороге повстречала Таймураза. Юноша и девушка остановились в растерянности, не сводя друг с друга глаз, не в силах произнести ни слова. У обоих перехватило дыхание, сердца захлестнуло нежным чувством. Долго они так стояли, наконец Таймураз обронил:

— Да окажется счастливым твой выбор, девушка! Хорошего ты жениха подыскала.

У Азау на глазах выступили слезы.

— Навсегда закатилось мое счастье, так будь же хоть ты счастлив!

Таймураз гневно покрутил свои усы и сказал:

— Клянусь памятью своего отца Бибо, пока я жив, никому не позволю взять тебя в жены!

— Богом тебя заклинаю, забудь меня, выбрось из своего сердца, не срами перед народом.

— Нет, нет, Азау, даже если целый мир восстанет против меня, и тогда никому тебя не отдам.

— Прошу, не губи себя, Таймураз! Лучше мне самой умереть, чем увидеть твою погибель. Забудь меня, вырви из своего сердца, прокляни навеки, не то быть беде, перебьют из-за нас друг друга две фамилии.

— Не в силах я совладеть со своей любовью, рассудок мой мутится, огонь жжет сердце. Скажи прямо, ты моя или нет?

Ни слова не промолвила Азау, да и что ей было отвечать? Сказать «нет», но разве могла она своими руками разорвать нити любви, связывающие ее с Таймуразом, сказать «да», но тогда неслыханные беды обрушатся на их головы… Так она стояла, перебирая бахрому своего платка, потом проговорила:

— Возможно ли такое — отнять невесту у осетина?

Таймураз острием кинжала прочертил перед собой землю и воскликнул:

— Клянусь тебе этой землей, клянусь этим голубым небом, нас разлучит только смерть!

— Забудь меня, Таймураз, беда за нами по пятам бежит!

Таймураз и перед сотней врагов не дрогнул бы, не склонил бы головы, а тут опустился перед Азау на колени:

— Ты… — обида не давала ему говорить. — Ты нашла свое счастье, а для меня… не пожалей для меня смерти! — И он протянул девушке револьвер. — Стреляй, я не почувствую боли, стреляй же, не бойся!

Сердце Азау дрогнуло при этих словах, с новой силой вспыхнуло в нем пламя любви, и, не помня себя, она бросилась в объятья Таймураза. Губы их слились в долгом поцелуе. Они присели на мягкую шелковистую траву и не произносили ни слова. Только звуки поцелуев изредка нарушали тишь полуденного воздуха. Кто знает, сколько времени они оставались бы здесь, если бы не дождь. Небо заволокло тучами, загремел гром, и им пришлось расстаться.

Начиная с этого дня Таймураз и Азау в мыслях своих были уже неразлучны и видели друг друга в сладких снах.

Томиан не раз собирала в доме последние крохи, чтобы справить поминки по погибшему мужу, и вот теперь ей оставалось справить еще один перед тем, как снять траур. Стояла весна. Томиан купила ягнят, созвала сельчан. Люди помянули Бибо, пожелали ему райской жизни и разошлись. В доме с Таймуразом осталось пятеро его друзей, которые прислуживали старшим: Бимболат, Камболат, Хазби, Турбег и Чермен. Юноши сели ужинать, завязалась беседа. Много добрых советов, касающихся женитьбы, выслушал Таймураз от своих друзей, много снежных замков они перед ним выстроили. Но какой осетин выдаст свою дочь без калыма! А чем платить калым Таймуразу? И тогда друзья решили похитить невесту, похитить следующей же ночью.

В сумерках Таймураз тайком пробрался в дом Боба и рассказал Азау о готовящемся похищении. Вначале Азау отказалась: отец ни за что не согласится выдать ее за бедняка Таймураза, да и могущественный род Бигановых не примирится так просто с похищением своей невесты. Велико было ее желание сохранить мир между тремя фамилиями, но еще крепче была сила ее любви к Таймуразу, и в конце концов она уступила:

— Недостойна я того, чтобы ты губил себя из-за меня, Таймураз, но раз ты так решил — воля твоя.

На следующий день вечером в доме Бибо накрыли фынг. Поставили то, что еще оставалось от поминок, созвали стариков. К Боба послали Чермена. Он пришел к нему и сказал:

— Томиан приглашает тебя на поминки. Старики уже собрались, тебя ждут.

Боба поблагодарил за приглашение и вместе с Черменом отправился к Тогузовым.

А дальше было так. Когда Боба сел за фынг, шестеро похитителей, среди них и Таймураз, направились к его дому. Один из похитителей, Камболат, воспитывался у Сачиновых, он и вошел в дом, чтобы разузнать что и как. Увидев, что в доме нет никого, кроме Азау и Каныкон, он подал знак Азау. Она вышла за ворота, здесь ее мигом подхватили, усадили на коня и умчали.

Тут же послышались истошные крики — это Каныкон хватилась дочери, стала звать людей на помощь. Сачиновы и Бигановы бросились в погоню за похитителями. Узнав о случившемся, Боба покинул застолье и поскакал вместе со всеми. Преследователям удалось отрезать путь беглецам, и у въезда в ущелье у горы Кайджын завязался бой. В темноте вспыхивали огни выстрелов, пули сыпались свинцовым градом. Стояла ночь, и некому было остановить кровопролитие. Пять человек было убито с одной стороны, пять — с другой. Тяжелораненый, Таймураз все же сумел уйти в Урстуалта к родственникам. Азау укрылась в расщелине между скал.

Разгневанные Сачиновы и Бигановы разрушили до основания дом Бибо. Томиан приютили соседи.

Наутро собрался народ. Люди по тревоге сбегались с окрестных аулов. Кое-как удалось успокоить враждующие фамилии. Самым уважаемым в ауле старцам поручили оберегать мир. Разбор дела отложили на воскресенье. Убитых похоронили и разошлись.

В воскресенье народ собрался на священной равнине. Все ждали Мистала Рубаева — старейшего жителя ущелья. Вот он появился с посохом в руке. Ветер развевал его белую бороду. Мистала поприветствовал собравшихся:

— Добрых вам дней, люди, и да будет счастливым ваш сход!

— И тебе счастья, Мистала, будь здоров! — отвечали ему.

Вот сели старшие, стали держать совет. И так решили:

— Вина Таймураза в том, что он вскружил голову невесте Бигановых и похитил ее. Вина Азау в том, что она, будучи просватана, согласилась бежать с Таймуразом. Из-за них случилось несчастье: погибли достойнейшие юноши, между тремя фамилиями разгорелась вражда, нарушены мир и согласие. Вина Боба в том, что он просватал свою дочь без ее согласия. Итак, виновны все трое.

Долго спорили о том, какое наказание вынести провинившимся. Одни требовали забросать их камнями[15], другие — убить, третьи — предать всеобщему проклятию, хъоды. Тогда поднялся с места старый Мистала и сказал:

— Да пребудет с вами мир, добрые люди!

Притихли собравшиеся. Муха бы пролетела, и ту бы можно было услышать.

— Все мы один народ, одна семья. Из пальцев руки какой не отрежешь, будет одинаково больно. Не властны мы над нашей жизнью, не властны и над смертью. Жизнь и смерть в руках бога. Убьем мы виновных — только бога разгневаем, а сами брата и сестры лишимся. Лучше, добрые люди, предадим их проклятию, хъоды. У Боба быка зарежем, мост наш разрушился, и возьмемся его всем народом чинить, а потом тем бычком подкрепимся. — И Мистала смахнул набежавшие на глаза слезы.

Никто не возразил мудрому Мистала, все согласились с ним. Тогда он повернулся к жрецу, ухаживающему за святилищем, и сказал:

— Поклянемся в этом перед святым дзуаром, все поклянемся!

Таймураза и Азау предали хъоды: «Кто пустит их в свой дом, кто подаст им хлеб-воду, кто станет пасти свой скот с их скотом, того пусть святой Ломис покарает».

Жрец ударил в колокол. В память о клятве сделали метки, положили их в святилище. У Боба зарезали быка и починили разрушенный мост. С кровников взяли слово, что они забудут о вражде, а для верности вырвали по волоску из их усов и тоже положили в святилище.

Азау пряталась среди скал, а когда голод и жажда вынудили ее покинуть убежище, пробралась в село. В маленькой сакле на окраине Ганиса жила бедная одинокая женщина, звали ее Дыса. Азау подкралась к ее жилищу и заглянула в полуоткрытую дверь. Дыса как раз собралась ужинать, положила перед собой чурек и взмолилась:

— Боже, пошли людям изобилие, чтобы и я не померла с голоду. Боже, если есть на свете такая же бедная, как я, помоги ей.

И, разломив чурек, она стала есть. Услышав слова молитвы, Азау приободрилась, толкнула дверь. На скрип двери выбежала Дыса.

— Кто здесь?

Азау шагнула в саклю, шепотом проговорила:

— Тс-с! Это я.

— О очаг мой, никак это Азау! Да ведь на тебе проклятие лежит, как же мне быть?

Посреди сакли неровным пламенем горел огонь. Азау и Дыса опустились возле очага. Придвинув к девушке ломтики чурека, Дыса сказала:

— Да простит меня бог, что нарушаю хъоды, но разве это грех — помочь человеку в беде? Ешь, мое солнышко, ешь, у тебя лицо без единой кровинки.

Черные, еще недавно излучавшие ясный свет глаза Азау запали, губы потрескались, лицо стало белее снежных склонов.

— Никому я теперь не нужна, никто меня и на порог дома не пустит, люди песни сложат о моем позоре. — Азау вытерла набежавшие слезы краешком платка.

Дыса еще ближе подвинула ей ломтики чурека.

— Поешь немного, мое солнышко, легче тебе станет.

Азау отломила кусочек чурека, но рыдания душили ее, и она не смогла его проглотить. По сухим морщинистым щекам Дыса покатились слезы.

— Ну, хоть воды попей, очаг мой, — и она подала ей в ковше воды. Азау сделала глоток и, помолчав, спросила:

— Что с ним, где он?

— Ты о ком это, о Таймуразе?

Азау кивнула головой и опять вытерла слезы. Дыса печальным голосом продолжала:

— Он укрылся у своих родственников в Урстуалта. От ран он еще не успел оправиться, но, говорят, жизнь его теперь вне опасности.

Тут в дверь кто-то постучал.

— Эй, Дыса, здесь ты, нет?

Дыса пошла открывать дверь, а Азау спряталась в кладовке. Оказалось, это соседи прислали Дыса суп и кусочки мяса. Дыса поблагодарила мальчика, принесшего суп, и, закрыв за ним дверь, позвала:

— Азау, где ты?

Девушка вышла из укрытия, и Дыса поставила перед ней чашку с супом.

— Вот нам и божий дар, а то я и не знала, чем тебя покормить.

Азау попыталась съесть кусочек мяса, но так и не смогла.

— Тогда хоть супу поешь, солнышко мое, это подкрепит тебя, — продолжала настаивать Дыса.

Несколько ложек супа Азау все же съела.

— Оставила бы тебя ночевать здесь, — сказала Дыса, — да боюсь, кто-нибудь узнает, и тогда не миновать нам беды. Лучше скажи, где ты прячешься, и я буду приносить тебе еду.

Азау встала, узкий стан ее изогнулся, точно ствол саженца.

— Ты стала мне ближе родной матери, счастьем своим я никогда с тобой не делилась, зато горе мое коснулось и тебя, смотри же, не выдавай меня.

— Не выдам, не бойся, клянусь тебе своим Дзанаспием, которого похоронил обвал.

— Прячусь я в пещере у Стойкой горы, вход прикрываю листьями папоротника, — призналась Азау.

Женщины поплакали на прощанье, на том и расстались.

С этого дня Дыса стала носить Азау еду. Соседям говорила, что идет собирать то малину, то смородину. Азау будто поглотила бездонная пропасть: никто о ней, кроме Дыса, не вспоминал.

Наступила осень. Солнце уже не грело, заметно похолодало. Вершины гор укутались снежной шубой. Азау больше нельзя было оставаться в своем укрытии: пещеру могло завалить снегом. Да и мысли о Таймуразе не давали ей покоя, сердце ее неудержимо рвалось к нему.

Как-то выдалась лунная ночь. Перемигивались звезды на кебе. Слабый ветер неслышно пробегал среди скал. Безмолвные горы высились черными силуэтами. И Азау решила бежать к Таймуразу.

Подоткнув полы своего старенького платья, Азау двинулась в путь. Было светло, как днем, но когда она взобралась на пустынную вершину горы Кел, внезапно стемнело и пошел дождь со снегом. Порывы ветра, налетевшего вдруг с севера, швыряли о скалы клубы черного тумана. Мокрый снег с силой бил Азау в грудь, забивался за ворот платья. И все же Азау продолжала идти. У перевала Черный дзуар ей повстречались отары овец, — это гнали скот пастухи из грузинских аулов Гудана и Хиу. Почуяв чужого, собаки подняли лай, и Азау укрылась за скалами. Прибежал пастух поглядеть, на кого лают собаки, и увидел Азау. Это был Гугуа из аула Хиу. Он обрадовался девушке, как неожиданной добыче, и на ломаном осетинском языке позвал ее:

— Пойдем со мной, поешь чурека.

На грубом заросшем лице пастуха появилась усмешка. Азау почувствовала, что попала в беду, и как можно тверже сказала:

— Отстань, я поджидаю своих, они сейчас подойдут, а идем мы в аул Урстуалта.

Как бы она сейчас хотела оказаться мышью и юркнуть в какую-нибудь щель, а то еще превратиться бы ей в орла и взмыть высоко в небо. Хоть бы ветер, этот неумолчный ветер донес весть о ее беде Таймуразу. Пастух, конечно, не поверил ей и продолжал скалиться. Тут и другие пастухи прибежали, повели Азау к огню, укутали ее буркой. Заботы чужих людей оскорбляли девушку, и она с гневом их отвергала. Мужчины то и дело повторяли по-грузински: «Красивая невеста досталась Гугуа». Вскоре они стали торопливо собираться в путь, боясь снегопада. Азау вскочила, взмолилась:

— Отпустите меня! Я скорее умру… я другого люблю, я для вас не подойду!

На следующий день выглянуло солнце. Засияли вершины гор, снежные склоны заискрились, высветились расщелины, Дыса, как обычно, принесла Азау поесть, но не нашла ее на месте. Долго она ее искала, звала, кричала — никто не отзывался, и Дыса, плача, вернулась в аул.

Пастух из аула Хиу взял Азау в жены. Жизнь для нее превратилась в муку. День ей казался мигом, ночь — нескончаемым годом. Она не смыкала глаз, все ждала рассвета, и первый же солнечный луч был для нее знаком немеркнущей любви Таймураза. Эта любовь согревала ее надеждой, и не раз в сознании у нее пробегало: «Не увидимся на этой земле, так, может, встретимся в стране мертвых». Много раз она собиралась бежать, но не знала дороги.

Прошли годы. Двух сыновей родила Азау. Дети были такими же грубыми, бессердечными, как и их отец. Азау не испытала даже материнской радости. Все мысли и чувства ее были по-прежнему связаны с Таймуразом. Тщетно пыталась она узнать или услышать о нем какую-нибудь весть и все же продолжала терпеливо ждать и надеяться.

Тяжелые раны получил Таймураз, но молодость и сила взяли свое, одолели смерть. Жил Таймураз у своих родственников в Урстуалта, пас скот. Бывало, в лунные ночи, подняв глаза к звездному небу, он говорил: «О ясный месяц, может, на тебя сейчас смотрят черные лучистые глаза Азау. О Бонварнон, может, твоим нежным сиянием она сейчас любуется. О могучий Барастыр, а может, где-то в твоих владениях тлеет ее белое тело».

Дважды Таймураз отправлялся на поиски Азау и возвращался ни с чем. Родственники задумали его женить. О многих красивых девушках заводили с ним разговор, многие украдкой вздыхали по нему, но Таймураз ни о ком не хотел слышать, никого не хотел видеть.

Порой любовь может принести человеку большую тяжесть, чем жестокая болезнь. С тоски и горя Таймураз стал слабеть, таять и наконец слег. Однажды он созвал родственников и сказал им:

— Да пойдут вам впрок мои труды, умираю я. Когда умру, отвезите меня в Ганис и похороните рядом с могилой отца.

И он взял с родственников слово, что они выполнят его последнее желание.

Умер Таймураз, да пребудет он в раю, и отвезли его тело в Ганис и захоронили на кладбище рядом с отцом. Над могилой поставили цырт[16] из карагача. Свежесрубленная ветка проросла, вытянулась в деревце. И сейчас еще высится раскидистый карагач на кладбище в Ганисе.

Шло время, менялась жизнь. На Кавказ пришли русские, народы угомонились, дороги стали свободными, люди стали общаться друг с другом. До Азау стали доходить вести с родных мест, но о Таймуразе по-прежнему ничего не было слышно, и тогда она надумала идти в Ганис.

Была весна. Нежная листва деревьев трепетала на ветру. Луга украсились пестрыми цветами. Все живое спешило жить и радовалось жизни, соединялись в пары птицы, рыбы, лесные звери. И только сердце Азау продолжал сжимать холод: не было рядом с ней ее Таймураза.

Однажды Азау сказала мужу:

— Все эти годы я работала на тебя как проклятая, теперь вот состарилась. Позабыла я свою родину, своих родственников, не знаю даже, где могилы отца и матери. Если помру так, не простит тебе этого бог. Прошу, дай мне поглядеть на могилы родных.

Промолчал Гугуа, не посмел ей возразить.

Азау собралась в дорогу как раз накануне праздника Зардаваран. Нацедила араки, напекла лепешек, купила барана и, усевшись в арбу, двинулась в Ганис в сопровождении одного из своих сыновей.

В пути Азау повеселела, на морщинистых щеках ее заиграл румянец, черные глаза излучали почти такой же ясный свет, как когда-то. Всю дорогу перед ней вставал образ Таймураза, приятно щемило сердце.

Но все вышло иначе.

До Ганиса они добрались перед самыми сумерками. На окраине аула навстречу им выбежала какая-то женщина. Азау сразу узнала свою подругу Магду, хотя и прошло много лет. Магда тоже узнала Азау и очень ей обрадовалась. Вместе они пришли в отцовский дом Азау.

Последние лучи солнца прощались с горами. Окружающие Ганис хребты были залиты золотым светом. На сельском кладбище карагач отбрасывал густую тень на могилу Таймураза.

Подруги сели на террасе.

— Да падут на меня твои несчастья, Магда, не знаешь ли ты, где Таймураз, что с ним? — спросила Азау.

— Ох, — тяжело вздохнула подруга, — да станет моим твое горе, скончался он, давно уже умер, еще у своих родственников в Урстуалта. Привезли его сюда и здесь рядом с отцом похоронили.

Потемнело в глазах у Азау. Долго она не приходила в себя, а, очнувшись, попросила:

— Пойдем, покажи мне его могилу.

Точно во сне шла она следом за Магдой, а увидев могилку, припала к ней, схватила ртом могильную землю, и, затрепетав, как подбитая птица, затихла.

На крик Магды сбежались люди, только помочь они были уже не в силах: недвижно лежала Азау на могиле Таймураза.

На похороны Азау собрался весь аул. Старики рассказывали младшим историю, которая приключилась с Таймуразом и Азау. Решение, принятое много лет назад, теперь казалось несправедливым и жестоким, но прошлого не вернуть. Похоронили Азау рядом с Таймуразом. Привезенного ею барана зарезали и справили поминки. Пожелали люди Таймуразу и Азау на том свете райской жизни и разошлись.

И сейчас еще стонет, шумит зеленой листвой раскидистый карагач на кладбище в Ганисе.

Перевод А. Дзантиева

Коста Хетагуров

ОХОТА ЗА ТУРАМИ

Рассказ

Аул Зебат состоял всего только из тринадцати дворов. Сакли его, словно гнезда ласточки, лепились в складках утеса, вздымавшегося до облаков из глубокой теснины. Бушующий поток на скалистом дне ущелья казался из аула серебряной нитью. Ни кусточка, ни деревца кругом! Везде скалы, поросшие мхом, и голый безжизненный камень.

Жили в этом ауле осетины; жили очень бедно, потому что не было у них ни лугов, ни пахотной земли. Мужчины занимались охотой за турами, а женщины смотрели за хозяйством. Козы заменяли им коров, а ишаки — лошадей. У кого было два осла, тот считался уже богатым. Домашнюю птицу всего аула составляли хохлатый петух и две-три конопатые курочки.

Осенью окрестности аула принимают еще более печальный вид. Тощая трава желтеет. Серые тучи спускаются до самого аула; из ледников дует холодный ветер. Начинаются дожди, изморозь, снег.

Впрочем, в конце сентября выпадают иногда ясные солнечные дни с холодным утром и с теплым великолепным вечером. Лучи заходящего солнца позлащают причудливые вершины гор. Все ущелье покрывается прозрачной дымкой, из которой, как-заколдованные замки, встают зубчатые скалы. Далеко в глубине рокочет неугомонный поток, и только он, переливаясь на тысячи ладов, нарушает мертвую тишину безмолвных утесов.

В один из таких вечеров к крайней сакле аула подошел молодой осетин.

— Тедо! — позвал он, не входя в саклю.

— Кто там? — отозвался мужской голос, и вслед за этим в низких дверях показался коренастый мужчина в серой черкеске и холстяной шляпе.

— А, это ты, Сабан… Здравствуй! — обратился он весело к молодому осетину. — Что случилось?

— Да проклятый козел стащил один из моих чабуров (обувь) и оставил от него только плетеную подошву, — отвечал молодой осетин, чуть не со слезами.

— Как так?!

— Очень просто. Я их починил, смазал, выложил свежей травой. Оставалось только надеть… Да завозился с ружьем. Надо, думаю, кремень переменить. Переменил… Хочу надеть чабуры… Левый на месте, а правого нет. Я — искать, туда — сюда… Нет нигде! Сестру оттаскал, брата прибил — нет да и только! А козел тем временем жует себе в темном углу. Мать заметила. Отняли — одна плетушка.

— Плохо дело, — со смехом заметил Тедо; ну, да ты успеешь еще починить его. Мы будем ждать тебя до восхода луны.

— Неужели?.. Вот спасибо…

— Благодари Фсати, который готовит нам с завтрашней зарей стадо круторогих, а пока ступай кроить свой чабур.

— Иду, иду! — и молодой осетин быстро зашагал по кривой улице.

— Не забудь и других предупредить, — крикнул ему вслед Тедо и вернулся в саклю.

Сакля Тедо имела два отделения. В первом, за плетнем, помещались козы, во втором — сами хозяева. Небольшая дыра в южной стене жилого отделения заменяла окно. Посреди земляного пола был разведен огонь. Дым выходил в отверстие в потолке. Над огнем висел котелок. Молодая женщина делала из темного теста лепешки и запекала их в горячей золе. По другую сторону очага сидел старик и развлекал грудного ребенка. Вот и вся семья только что вошедшего Тедо: отец, жена и сынишка.

Зураб — так звали старика — был когда-то замечательным охотником, но старость одолела его: он плохо стал видеть и уступил свое ружье сыну. Сын с честью заменил отца и считался лучшим охотником в ауле.

Когда у Тедо начинались сборы на охоту, Зураб становился веселым и разговорчивым. Он припоминал свою молодость и давал сыну нужные советы. Только Залина, молодая жена Тедо, всегда очень скучала, когда муж отправлялся на охоту. Много рассказов она слышала об опасностях охоты за турами и потому боялась за своего мужа. Когда она высказывала свои опасения, то Тедо обыкновенно шутил над ее женской трусостью. Слез он не терпел, и она никогда не смела плакать при нем.

— Кто это приходил? — спросил Зураб, когда сын его вернулся в саклю.

— Сабан, — ответил Тедо. — Он просит подождать его до восхода луны — не успел, говорит, приготовиться. Я сказал, что можно.

— Конечно, конечно, — одобрил старик, — и мы всегда так делали. Луна всходит рано — вы успеете. В лунную ночь туры спускаются ниже. Если вы пойдете по Мышиной тропе, то к рассвету перехватите их на перевале.

— Оно так, — заметил сын, — да по этой тропе опасно подыматься ночью.

— Бабы! — упрекнул старик: — Для охотника за турами не должно существовать препятствия. Я по этой тропе подымался в туманную ночь под ливнем. Положим, за тремя гротами чуть не поплатился жизнью — сорвался… но ничего, бог миловал. Зато утром свалил вот этого самого козленка. — И Зураб самодовольно указал на два турьих рога, висевших на стене. Рога были необыкновенной величины.

— Я за себя не боюсь, — оправдывался Тедо, — я знаю каждый камешек на этой тропе; но между нами будут неопытные охотники, — чего доброго, не согласятся.

— Детей никогда не надо спрашивать, — сурово заметил старик. — Они должны следовать за старшими.

Ужин был готов. Залина сняла котелок, наполнила две чашки похлебкой и вместе с лепешками поставила их на круглый низенький столик о трех ножках. Тедо взял столик и поставил его перед отцом. Старик передал ребенка матери и с молитвой переломил лепешку. Тедо почтительно подсел к отцу и начал с ним ужинать.

Залина, по обычаю, стояла с ребенком на руках.

Когда Зураб сделал последний глоток из своей чашки, погладил бороду и поблагодарил бога, Тедо торопливо взял столик и передал его жене, Зураб закурил трубку, пожелал сыну успеха в предстоящей охоте и отправился спать. Спал он в том отделении, где помещались козы.

По уходе старика начала ужинать и Залина. Тедо взял сынишку, посадил его к себе на колени и шутливо обратился к жене:

— Ты, кажется, опять вспомнила свою бабушку — чего нос повесила?

— Умоляю тебя, не ходи по этой проклятой тропе, — тихо выговорила Залина и наклонилась над чашкой. Крупная слеза быстро сбежала по ее смуглой щеке и упала в похлебку.

— Не прикажешь ли за турами охотиться в этой сакле из окна?

— Ну, а если… не дай бог… несчастье какое?..

— Э, душа моя! — бог не выдаст, медведь не съест… А если несчастье, то вот тебе, — продолжал он весело, качая сынка, — видишь, какой молодец? Он тебя прокормит и похоронит… Так, ведь, сыночек, да? Похоронишь маму?

Ребенок расхохотался и замахал ручонками.

— Джигит, одно слово — джигит! Ну, а все-таки ступай к матери! — и Тедо, крепко поцеловав ребенка, передал его жене.

— Эге, никак и луна взошла, — продолжал он, выглядывая в окошко: — Ну, значит, собирайся и гайда!…

— Прошу тебя, не ходи сегодня, — умоляла со слезами в голосе Залина.

— С ума ты сошла! — крикнул Тедо, — с голоду умереть захотела?

— Перебьемся как-нибудь… отложи охоту до другого раза.

— Зачем?

— Так… я боюсь.

— Ха-ха-ха! Глупая! Чего ты боишься? Чай, не первый раз… Слава богу, опытности хватит… еще других поучим… Ну, полно, полно. Будь умницей. Ведь жить-то надо. Только и кормимся, что охотой. Значит, не робей, а положись во всем на волю св. Георгия. Не будь трусихой, и я приволоку тебе такого козленка, что сама потом будешь гнать на охоту — право!..

— Тедо! О Тедо! — донесся голос с улицы.

— Иду! — крикнул ему в ответ Тедо и, сняв со стены ружье, сумки и башлык, вышел на улицу.

Мышиная тропа была вообще опасна, а тем более для ночного путешествия. Она то змеей извивается в расщелинах скал, то крутыми ступенями подымается по отвесной стене, то ящерицей ползет в морщинах неприступного утеса, то легкой паутиной огибает бездонную пропасть, то совершенно исчезает в хаосе разрушенных скал и каменных осыпей.

Местами она так узка, что негде ногу поставить и приходится ползти на четвереньках. На каждом шагу смелого путешественника может приплюснуть сорвавшаяся глыба, каждую минуту он рискует полететь в такую бездну, где и ворон не найдет его костей.

Тедо шел впереди всех. Ноги его уставали, но он карабкался бодро.

— Не могу идти дальше, — простонал один из новичков.

— Да, отдохнуть надо, — согласились другие.

— Некогда отдыхать! — возразил. Тедо, — скоро светать начнет, и к восходу не доберемся до перевала.

— Идите, кто хочет, а я не могу, — продолжал новичок.

— Баба! — крикнул на него Тедо: — Тебе бы тесто месить, а не за турами охотиться!.. Заурбек! — обратился он к шедшему за ним товарищу, — ты эту дорогу знаешь лучше меня; оставайся с ним, а мы пойдем. С восходом солнца мы во что бы то ни стало будем на перевале. Смело гоните туров — им не миновать наших пуль.

— И я останусь, — робко произнес еще один охотник.

— Тем лучше, — ответил Тедо, — и в каждой партии, значит, будет по три человека. Идемте! — И он снова стал карабкаться по отвесу. Сабан следовал за ним. Дорога становилась хуже и хуже. Тедо ободрял своих товарищей, в опасных местах указывал им, где ставить ногу, за какой камень держаться, какого размера сделать прыжок и прочее.

— Стой! — крикнул вдруг осетин, — видно, был обвал: не на что ступить.

И, действительно, в этом месте тропа прекращалась. Тедо посмотрел вперед и шагах в десяти увидел большой выступ скалы, где заметно было продолжение тропы. Но промежуток между охотниками и тропою представлял из себя почти отвесную каменную стену, вершина которой исчезала в утреннем тумане, а основание терялось в глубине зияющей пропасти. Много надо мужества и беспредельной отваги, чтобы перебраться на продолжение тропы, цепляясь за едва заметные уступы, за щели и морщины каменной скалы; но отважные горцы привыкли уже бороться с такими препятствиями.

— Давайте веревку, — крикнул Тедо. — Ему подали, и он обмотал один конец ее вокруг поясницы.

— Держите хорошенько.

— Держим, — ответили его спутники.

Молчание длилось около минуты. Тедо карабкался как кошка, хватаясь за всякий выступ, за всякую неровность скалы.

— Поддай! — произнес он над пропастью.

— На! — ответили товарищи и поддали веревку не больше, как на пол-аршина.

— Еще! — повторил Тедо.

— На!..

— Есть, — весело крикнул Тедо на той стороне, — надежно. Приступайте смело.

Второй охотник перебрался легко, потому что веревку, которой он был опоясан, держали за оба конца. По ту сторону пропасти держал ее Тедо, а по эту — Сабан.

— Готово! — крикнул Тедо, когда товарищ их был уже на его стороне.

Оставалось переправиться Сабану. Он так же, как его товарищи, обвязал веревку вокруг поясницы крикнул «держи» и начал карабкаться по отвесу скалы.

Все хранили глубокое молчание. Тедо все больше и больше укорачивал веревку. Еще два-три шага — и Сабан будет на их стороне. Слышно было, как он царапался ногтями по каменной скале, как из-под его ног мелкие камешки катились в пропасть…

— Аллах!! — раздался вдруг отчаянный крик охотника. Сабан сорвался, но товарищи его были готовы к такому случаю: они крепко держали веревку, и молодой осетин качался над бездной пропасти.

— Ушибся? — крикнул ему Тедо.

— Кажется, нет, — прохрипел Сабан.

Товарищи вытащили его и стали продолжать свой путь.

— Ну, слава богу, — произнес Тедо после еще одного трудного перехода, — теперь мы вне опасности. Осталось немного, да и рассвело совсем.

Скоро они добрались до сборного пункта. Небольшая лужайка на самой вершине одного утеса была любимым местом отдыха всех охотников. Здесь они обсуждали план охоты. Сюда же приносили свою добычу, разводили огонь, жарили шашлыки, пели свои любимые песни и сладко засыпали после утомительного дня и вкусного ужина.

— Вот теперь можно и отдохнуть немного, — весело произнес Тедо, снимая сумку и ружье, — здесь мы дома.

Охотники сели в кружок и начали завтракать. У каждого оказались в сумке ячменные лепешки и соль, а у Сабана еще и кусочек сыру.

Между тем настало время охоты. Товарищи осмотрели ружья, сложили в кучу излишнюю тяжесть и пошли к намеченным пунктам. Тедо должен был занять самую высокую седловину. Он отделился и быстро стал подыматься по скату. На повороте он остановился на минуту, махнул товарищам шапкой и скрылся.

Лучи восходящего солнца облили ярким румянцем снежную вершину Казбека. Горы стали выползать из утреннего тумана. Вдали чернело Дарьяльское ущелье. Тедо приближался к месту своей засады. Сделав крутой подъем, он остановился, чтобы перевести дыхание, оперся на ружье и осмотрелся… Вправо от него на небольшом скате паслось целое семейство туров. Сердце охотника забилось… Он поднял ружье, но тотчас опустил его. Пуля не могла долететь до туров. Надо было обдумать, с какой стороны удобнее к ним добраться. Дорог, несомненно, две. Верхняя — менее опасная для охотника, но слишком открытая: туры могут заметить и скрыться. По нижней можно подойти к ним очень близко, но она идет по слишком опасному обрыву…

— Э! Ничего, — пробормотал Тедо и пошел по нижней…

Смелые обитатели вековых ледников и мрачных утесов совсем не подозревали угрожавшей им опасности. Некоторые из них беззаботно паслись на крутой лужайке, а другие мирно почивали на выступах скалы.

Никогда смелость и ловкость Тедо не доходили до такой степени. Необыкновенно осторожно, как дикий кот, крался он к своей добыче. Ни один камешек не столкнул он с места, ни одна песчинка не сорвалась из-под его ног. Он продвигался медленно, но каждый новый шаг обещал ему несомненный успех…

Еще немного, и он может выбрать любого тура для своего выстрела. Вот он уже на месте… Площадка очень достаточна, чтобы присесть и прицелиться… Промаха не будет. Его не пугает темная бездна под ногами, он забыл о страшной осыпи гранитовых обломков, беспорядочно громоздившихся над его головой, забыл, что при малейшем сотрясении вся эта рыхлая громада может двинуться и похоронить его на дне ущелья. Тедо думал только о туре, которого сейчас застрелит. Он взвел курок и стал целиться… Тур, которого он наметил, передвинулся на другое место. Тедо выждал, пока он остановится, хотел снова прицелиться, но невольно опустил ружье. Намеченный тур затеял игру, которую приходится видеть не всякому охотнику. Приподнявшись на задние ноги, тур ринулся вниз головой на другого, стоявшего гораздо ниже его на самом краю обрыва. Раздался треск столкнувшихся рогов. Нижний тур блистательно выдержал удар. Противники обменялись местами.. Такой же отчаянный прыжок, страшный треск и необыкновенно блистательный отпор. Обменялись опять. Неизвестно, сколько времени продолжалось бы это состязанье, если бы Тедо не прекратил его. В голове охотника быстро созрела коварная мысль — одним выстрелом свалить двух громадных туров. Расчет был верен. В тот момент, когда верхний тур поднялся на задние ноги и оттолкнулся от скалы, чтобы сделать обычный прыжок, Тедо выстрелил в нижнего, и оба бойца сделались, жертвой хитрости охотника. Нижний был убит пулей, а верхний, не встретив его сопротивления, полетел вместе с ним в пропасть.

Охотник торжествовал, но не долго. Выстрел всполошил остальных туров. Они бросились бежать. Через минуту один из них показался на груде камней, громоздившихся над головой охотника. Минута была ужасная. Тедо видел, как проскочил тур, как под его ногами пошатнулся камень, за ним другой… третий… Еще секунда, и вся эта рыхлая громада заколыхалась, двинулась и грозно загрохотала по крутой стремнине. Каждый камешек увлекал за собой тысячи других… Гром и рокотанье завала были слышны на десятки верст… Густое облако пыли наполнило все ущелье…

Завал прошел. Где-то в глубине теснины замерло последнее эхо… Пыль осела. От выступа, на котором стоял Тедо, не осталось и следа. Все было стерто… уничтожено…

Батырбек Туганов

ПАСТУХ БАДЕ

Рассказ

Он глядел на вершину Казбека. Седая голова великана сверкала искрами радужного цвета под лучами заходящего солнца. Все горы были в тени: и ближние, и дальние. Один Казбек не расставался с солнцем, и яркая белизна его вершины сменилась еще более яркими переливами всевозможных цветов.

Залюбовался Баде великолепной картиной весеннего заката. Первый раз в жизни почувствовал он прелесть и величие природы, матери своей. Он постоянно видел высокие горы, леса и долины, и пригляделись они ему.

И вдруг теперь он загляделся на вершину Казбека, пораженный ее красотой, и в голове его зародились мысли, новые свежие мысли, каких у него не бывало прежде никогда.

Казалось ему, будто Казбек не груда скал, наваленных одна на другую, а живой великан, гордо поднявший седую голову окруженную чудным сиянием короны. И будто он властным взором окидывает подданных своих — таких же великанов, покорно преклонивших перед ним колени. Казалось, ждут они в немом молчании приказаний владыки, одного слова его, чтобы ринуться куда-то в пространство совершать великие дела, о каких человек не смеет и мыслить. «Человек, хе! Что такое человек? — думал Баде. — Какую он имеет силу? Что он может сделать? Ну что я такое? А впрочем, и люди не равны. Есть такие, что не мне чета. Я перед ними, как песчинка перед Казбеком. Наш аульный писарь? Куда мне до него! А лавочник Созо? Смешно и сравнивать себя с ним. Еще бы! Они ведь грамотные, ученые, а я… Что я, кто я? Пастух, пастух чужого стада овец. Вон на пиру, когда кончили строить дорогу в наши горы, старики пили за здоровье Созо, писаря и еще того… инженера. Дай бог нам побольше таких людей, как вы, — говорили им старики. А кто же скажет: дай бог нам побольше таких, как ты, Баде? И подумать-то смешно?»

— Выпьем за здоровье Баде! — вдруг крикнул он и расхохотался.

— За здоровье Баде! Ура-а!.. Ха-ха-ха!..

Овцы, мирно щипавшие вокруг него низкую горную травку, шарахнулись в стороны.

— Р-ррайт! Фю-ють! — свистнул он успокаивающе.

«Те — ученые, — продолжал размышлять Баде, — грамотные… а я… Э! да что об этом думать. — Фю-ють! — опять свистнул он. — Вот если бы и я был грамотным, книги читал бы… Я бы… что я сделал бы? Я бы… Не знаю что, но, наверное, сделал бы такое что-нибудь! Всем бы хорошо стало. И уж тогда меня бы народ вот как высоко поставил. Я тоже был бы, как Казбек. А без грамоты ничего не добьешься».

Тяжело вздохнул.

«А что, если бы… если бы я теперь принялся за учение! Э, да кто меня будет учить, кто? Нет такого человека у нас. А попросишь кого, — еще смеяться будет: ишь, скажет, ученым хочет быть. Нет уж, не надо об этом и думать».

— Фю-ють! — засвистал он, зашагав за овцами, которые стали забегать далеко вперед.

— А-а! — вдруг радостно воскликнул он, останавливаясь, и начал рыться в кармане поношенного бешмета. — Вот кто! Вот где будут учить меня! Там много грамотных. Я попрошу их…

Баде вынул из кармана клочок бумажки, повертел в руках и, бережно сложив, опустил обратно в карман.

Это была повестка из воинского присутствия. Баде вызывался в город, где он должен был вынуть жребий для отбывания воинской повинности.

«Лишь бы бог помог мне попасть на службу», — думал Баде.

Он глядел на вершину Казбека, и взор его сиял радостной надеждой.

А там, на Казбеке, алый луч великого светила, сверкнув последний раз на куполе горы, вспорхнул и улетел в небесное пространство.

— Помоги мне, Казбек, помоги! — взмолился Баде и погнал стадо домой.

* * *

На городской площади, против белого здания воинского присутствия, стоит толпа новобранцев.

Пришла очередь Баде, и вот он торопливо входит в двери, на которые так долго с волнением глядел.

В большой комнате за столом, накрытым красным сукном, сидят несколько человек в блестящих мундирах. И среди них один, к нему обращаются все.

«Вот этот, — мелькнуло в голове Баде, — словно Казбек, а остальные — подвластные ему горы».

Баде почувствовал невольное благоговение.

Он вынул свернутую бумажку из вертящегося ящика.

Сидевшие за столом взяли ее, развернули и потом что-то стали говорить и писать. Передали обратно.

— Ступай домой! Ты свободен, — обратился к Баде стоявший тут же рядом с ним переводчик.

— Не выпал, не выпал. Ступай домой и пей на радостях побольше араки.

Баде побледнел и не двигался с места. На лбу каплями выступил пот, а по блестящим сухим глазам была видна упорная работа мысли.

Рядом появился очередной парень, а он не уходил.

— Чего стоишь? Уходи! — прикрикнул переводчик.

— Переводи, пожалуйста, начальнику, я хочу сказать… — заговорил Баде.

— Чего тебе еще?

— Я желаю служить, а жребий не выпал, не возьмут ли меня так, без жребия?

— Нет, нет! Так не бывает, нельзя, не возьмут!

— Переводи, пожалуйста. Я хочу просить…

— Нельзя, нельзя! Ступай домой!

— Что он говорит? — спросил переводчика один из сидевших за столом.

— Просит, чудак, принять его на службу. Ему служить хочется.

— Господин полковник, — обратился офицер к соседу, указывая рукой на Баде, — не хотите ли взглянуть на редкость, вроде мамонта. Просится на службу.

— Да? Вот как! — ухмыльнулся полковник. — А, верно, дома-то ему не сладко живется.

Заметив улыбку полковника, переводчик весело расхохотался и, взяв Баде за плечи, повернул его и толкнул к двери.

Очутившись на площади, Баде долго не мог прийти в себя и бесцельно слонялся среди толпы новобранцев.

В стороне от этой толпы собралось несколько парней, внимательно кого-то слушавших. По временам там раздавался общий взрыв хохота.

Баде подошел и увидел двух молодых людей, сидевших на земле. Один держал в руке карандаш и клочок белой бумаги. Чему-то обучал соседа.

— Это — «м», а это «и» — говорил он, выводя карандашом какие-то вензеля.

— Это — «м-му», — повторял за ним сосед.

— Ишь ты! Как корова, «м-му», — передразнил его первый.

Парни рассмеялись. Улыбнулся и Баде. Он подсел на корточках к «учителю» и начал всматриваться в движение карандаша по бумаге.

— Тебе чего? — обратился к нему «учитель». — И ты желаешь учиться?

— Желаю, — ответил Баде.

— Заплати сначала.

— Заплачу.

— Сколько дашь?

— А ты сколько платил за ученье?

— Я? Я ничего не платил, а сам беру.

— Где ж тебя даром-то обучали?

— В тюрьме, вот где.

— Что ты! — удивился Баде. — Разве в тюрьме обучают грамоте?

— Как видишь.

Баде пристально посмотрел на собеседника. «Шутит парень или нет?» — думал он.

— Ну, что ж ты, болван, хочешь учиться? — спросил тот, толкнув Баде локтем.

— Послушай, ты только один раз был в тюрьме? — в свою очередь спросил его Баде.

— Один раз.

— А второй раз не хочешь туда?

— Не твое дело! Убирайся отсюда!

— Напрасно не хочешь: был бы студентом, — улыбаясь, сказал Баде и отошел.

* * *

Он глядел на вершину Казбека. Овцы, рассыпавшись вокруг по зеленому скату высокой горы, торопливо щипали сочную травку.

Солнце уже закатилось за горы. Лучи его только на сединах Казбека не перестали еще играть. И казалось Баде, будто этот величавый, могучий старец весело беседует один на один с далеким светилом. И никто не услышит их речи, никто не осквернит их беседы, горы стоят вокруг владыки в той же позе покорного ожидания.

«Казбек — тот же могучий повелитель исполинов, — думал Баде, — а я тот же ничтожный пастух. Он неизменен в величии, а я неизменен в ничтожестве. Мое желание подняться оказалось тщетным. Даже воров и убийц обучают грамоте в тюрьме, а я… Боже мой, боже мой! Что мне делать? Неужели надо попасть в тюрьму, чтобы… Нет, нет! Лучше умереть пастухом, чем на такое дело…»

Так успокаивал себя Баде, но мысли его становились все тревожнее, желания сильней, и мечты о чем-то хорошем, высоком все неотступнее преследовали его. Он долго стоял на одном месте. Лицо его исказилось от напряженной внутренней борьбы.

— Ну! Будь что будет! — наконец пробормотал Баде злобно, сквозь зубы. — Достигну или погибну!

* * *

Под прохладной тенью ветвистых чинар укрылись от знойных лучей солнца два пастуха со стадами овец: Баде и Екка.

Худой, бледный Баде рассказывал товарищу о своих злоключениях, а Екка то внимательно слушал его, то покатывался от смеха.

— Ну, плохо же тебе было в тюрьме, — сказал Екка, переставая смеяться.

— Вот как плохо! — ответил Баде.

— Ради чего же ты решился на воровство?

— Я хотел учиться…

— Что-о?

— Н-нет… ничего…

— Учиться хотел? Ну, брат, плохому же ты делу вздумал учиться.

— Да нет! Э, да ты не поймешь меня.

— Нечего тут и понимать-то.

— Ну, ладно, ладно! Оставим это. Уже похолодало. Видишь, овцы начали пастись. Вон твои отделились. Пойдем.

Они разошлись.

Привольно пасутся овцы в широкой долине.

Жара свалила. Закатилось солнце за горы.

Баде стоял на холме, опершись на посох, и глядел на вершину Казбека.

В мыслях проносилась прежняя жизнь. Вспомнил он, как беззаботно и весело жилось ему с детства вплоть до того, когда он впервые загляделся на вершину Казбека. Пораженный тогда величавой красотой царственной горы, дух его словно пробудился от сна и тревожно заметался, захотел взлететь куда-то высоко, высоко…

Вспомнил Баде неудачи в поисках пути к чему-то высокому, хорошему; вспомнил страдания в тюрьме, ничем не оплаченные, напрасные страдания, и понял он свое бессилие, понял, что отныне он будет жить без высоких надежд и упований.

Горькие слезы ручьями потекли по впалым щекам, и уныло посмотрел он на вершину Казбека.

Арсен Коцоев

ОХОТНИКИ

Рассказ

Тедо и Симон живут рядом. Симону восемьдесят два года, а Тедо девяносто пять лет, но все это приблизительно: ни тот, ни другой из них точно своих лет не знает.

Один раз скажут больше, другой раз — меньше. Симон ходит, опираясь на палку, а Тедо уже без костылей и шагу сделать не может.

Симон устроил у своих ворот скамейку. У дома Тедо лежит камень.

Если погода не очень плохая, старики целыми днями сидят вместе: то у дома Симона, то у дома Тедо.

Если Симон выйдет на улицу первым, то к нему медленно подходит Тедо и садится рядом с ним на скамейку. А если Тедо уже сидит на своем камне, то Симон подходит к другу и садится на землю около него, облокотившись на камень.

Оба старика любят вспоминать молодость, любят хвастаться своим удальством.

Симон говорит:

— Я удалец был в молодые годы! И где только я не бродил: и в стране лезгин, и в стране армян, и даже в Кабарде.

— Кому ты это рассказываешь, Симон! — сердито отвечает Тедо. — Вот я бродил: нет уголка в мире, где я не побывал! Был в Кабарде, Баку, во Владикавказе много раз и даже до Москвы добрался. Вот я был удалец так удалец! Ты это должен знать, Симон!

— Тедо, ты рассказывай это своим внукам, — они поверят, а я твой сосед. Ты ни разу не переправлялся через ущелье Дарьяла! Вот я — другое дело: я столько раз переезжал через него, что даже счет потерял.

Тедо не сердится, — он только меняет свою позу и говорит спокойно.

— Вон, Симон, там, под ореховым деревом, играют ребятишки. Позови их и повтори им то, что сейчас сказал. Они поверят. Если, ты когда-нибудь и ходил по Дарьялу, то это могло быть только тогда, когда по Дарьялу даже и дети могли безопасно проходить.

Так спорили старики о своем удальстве, но дело не доходило у них до большой ссоры; да они один без другого и жить бы не смогли.

Иногда речь у них шла и о царях.

Симон говорит:

— Царей в мире три.

Тедо не соглашается и отвечает:

— Нет, Симон, царей в мире пять.

— Ну, хорошо, пять, но из всех царей самый сильный — русский царь.

— Это верно, Симон, — говорит Тедо и продолжает: — А самый большой помещик — наш князь Гарсеван.

И тут Тедо начинает рассказывать о Гарсеване:

— Раз как-то Гарсеван был в России в гостях во дворце у царя.

— Да нет же, Тедо, не Гарсеван был в гостях у царя, а отец его, Росеб, — возражает Симон.

Но Тедо стоит на своем:

— Опять ты споришь, Симон!.. Слушай, как это было. Царю кто-то подарил коляску с тройкой вороных, царь сел, чтобы прокатиться, но наш Гарсеван остановил его: «Стой царь! — сказал он. — Не садись, коней надо сперва попробовать». Царь послушался Гарсевана и говорит человеку, который подарил коней: «Прокатись в коляске, а я отсюда посмотрю, что за кони». Тот отговаривался, но царь приказал, а слову царскому нельзя перечить. Сел человек в коляску, тройка понеслась, проскакала сто сажен — грянул взрыв!.. И коляска, и кучер, и хозяин коляски, и кони — все превратилось в клочья. Тогда царь посмотрел на Гарсевана и сказал: «Ты меня спас от верной смерти. Бери, Гарсеван, полцарства!» Наш князь ответил: «Нет, не возьму, я спас тебя по дружбе».

Тут Симон спрашивает:

— А Гарсеван так и не взял полцарства?

— А на что это ему нужно? Его собственным землям предела нет!..

Так разговаривали старики на скамейке или у камня.

Однажды утром Симон, выходя из дома, увидел во дворе початок кукурузы, поднял его и бросил несколько зерен курице, которая вертелась у него под ногами. Тогда Симону пришла в голову хорошая мысль: «Что я даром сижу? Дай откормлю курицу и потом продам ее за хорошую цену…» Бросает он курице зерна, а та подбирает.

Вот, опираясь на костыли, к скамейке приблизился Тедо.

— Что ты делаешь, Симон?

— Что делаю? Откармливаю курицу к Георгиевому дню.

— Откармливаешь курицу? — недоверчиво произнес Тедо, садясь на скамейку рядом с Симоном.

— Конечно, откармливаю, — это для меня привычное дело.

И чтобы еще более поразить Тедо, Симон начинает рассказывать:

— Однажды мы откармливали поросенка к пасхе. Не помню, сколько лет прошло с тех пор, а кажется, это случилось в прошлом году… Так вот, когда закололи поросенка, все селение сбежалось: сало было, поверь, Тедо, вот такой толщины!.. Да нет, что я показываю… Не в четыре пальца — надо прибавить еще и большой палец… Вот такой толщины было то сало!..

Тедо ответил недоверчиво:

— Э-э, Симон, такого сала не бывает ни у поросенка, ни у взрослой свиньи.

— А вот у того поросенка было, Тедо…

Симон хотел еще что-то рассказать про поросенка, но Тедо встал и отправился к себе домой, проворнее обыкновенного передвигая свои костыли.

— Куда, ты, Тедо?

Тедо ковылял, ничего не отвечая. Симон остался один, удивляясь: куда это Тедо мог уйти?..

Но вот Тедо показался опять; в руках у него початок кукурузы. Идет Тедо не торопясь, переставляя костыли, оглядывается, бросает зерна, а за ним, переваливаясь с боку на бок, идет серая утка.

Приблизился Тедо к Симону и сказал:

— Ты свою курицу откармливаешь к Георгиевому дню, а я свою утку кормлю к пасхе. Кушай, утя, утя…

Так и пошло около скамейки и около камня: «цып, цып» да «утя, утя»… Забыли старики про царей, про князей, про собственное удальство, только и было разговору о курах и утках.

Курица и утка тоже привыкли к старикам и никуда от них не отходили.

— Смотри, Тедо, — говорил Симон, — как округлилась моя курица.

— Нет, ты посмотри Симон, на утку, — отвечал Тедо. — Она от жира ноги еле передвигает.

— Что там утка!.. — отвечал Симон. — Наш князь Гарсеван ест только курятину.

Но Тедо не сердился и отвечал спокойно:

— Ты хочешь равнять курицу с утками? Ты, видно, не слышал: царь курицу близко не подпускает к своему дворцу, — он ест только утятину.

Так шли дни, наполненные новыми думами, новыми радостями, а курица с уткой и в самом деле жирели.

Однажды в жаркий летний полдень Тедо, поставив ладонь щитом над глазами, взглянул в сторону лесистой горы:

— Посмотри-ка, Симон, что это за всадники?

Посмотрел Симон и ответил:

— Отсюда нельзя определить: всадники, четыре, пять… Цып, цып, моя курочка…

Некоторое время всадников не было видно, — дорога пошла по оврагу. Но вот они показались на ближнем холмике.

— Утя, утя! — сказал Тедо, кормя утку. — Знаешь, Симон, кто это такие?

— Цып, цып! Кто?

— Сам Гарсеван со своими слугами и сворой собак.

Симон посмотрел пристальнее:

— Да, так и есть. Видно, с охоты: охотничьи сумки на них.

Всадники остановились около орехового дерева, слуги спрыгнули с коней; двое из них кинулись помогать князю. Сын князя, семнадцатилетний парень, соскочил сам и бросил поводья слуге. Один из слуг поставил под деревом походный стульчик для князя, но Гарсеван прилег в тени на зеленой траве, положив голову на ладони.

Симон и Тедо встали со своих мест и обнажили головы в знак почтенья к прибывшим.

Долго их никто не замечал. Но вот подошел к ним княжеский сын Миха; он тронул костыли Тедо и сказал с улыбкой:

— Это что же? Ты думаешь, что на четырех ногах легче ходить? Думаешь, лошадь на четырех ходит, бык тоже так ходит — чем ты хуже?

Слуги засмеялись. Миха тронул пальцами бороду Симона:

— Отчего твоя борода так пожелтела? Ее над очагом коптил, что ли?

Старики смущенно молчали.

Миха рассеянно стал смотреть по сторонам, ища себе новой забавы. Один из слуг уже раздувал огонь, другие присели на бугорке и говорили вполголоса.

Старики стояли под солнцем с обнаженными головами.

Вдруг ружейный выстрел рассек знойный воздух. Все оглянулись; вздремнувший было князь Гарсеван поднял голову.

В руках молодого князя дымилось ружье; он, хохоча, указывал рукой на что-то.

— Смотрите, смотрите, разве я плохой стрелок?

В нескольких шагах от него билась в пыли курица Симона.

— Возьми, Габо, — сказал Миха, обращаясь к слуге, который сидел у костра, — зажарь ее: это повкуснее всей твоей дичи.

Симон, опершись на палку, смотрел на свою курицу, к которой подходил Габо. Курица последний раз ударила крыльями и замерла.

Тедо смотрел на Симона.

— Утя, утя, — тихо сказал он, — пойдем домой.

— Габо! — послышался голос Гарсевана. — Посмотри, как разжирела эта утка! Возьми ее и приготовь мне на завтрак: она хороша с красным вином.

Габо сделал шаг и схватил утку. Тедо и Симон сели на скамейку.

— А я думал, что будешь смеяться надо мной, Тедо, — сказал Симон.

С минуту Тедо не мог ничего ответить, потом сказал:

— Нет, оказалось, что твоя курица не хуже моей утки.

Перевод В. Шкловского

Арсен Коцоев

ПАСХА ГИГО

Рассказ

Гиго решил отпраздновать пасху по-богатому. Он и в прошлые годы справлял праздник неплохо: у него на столе бывали утки и даже гусятина. Но теперь он задумал нечто необыкновенное.

За два месяца до пасхи Гиго с женой своей Пело, подсчитав запасы, решили: «Слава богу, мы не бедняки. Если даже уплатить подати, то у нас еще останутся пять кур и три поросенка».

Муж сказал:

— Знаешь, жена, что я придумал?

— Купить Меле сапожки?

— Нет. Давай справим пасху так, чтобы соседи удивились.

— Справим, но не надо забывать и о нашей дочке: купим ей какую-нибудь обновку, чтобы и она была одета не хуже остальных детей.

— Много ли для нее нужно? Но знаешь ли ты, что я хочу сделать?

— Что?

— Всех удивить.

— Чем же?

— Сами съедим на пасху поросенка.

Предложение мужа понравилось Пело, но все же она возразила:

— Ну и придумал!.. А что мы будем делать потом, когда съедим его?

— Ничего с нами не случится. Приходит день — приносит и пищу.

Гиго и Пело выбрали поросенка и начали его откармливать.

Хорошо жилось поросенку: он с каждым днем наливался жиром. Пело, Гиго и дочь их Мела отдавали ему последний кусок.

— Видишь, Пело, — говорил жене Гиго, — как он жиреет!

— А как же иначе? — отвечала Пело.

Тут девочка вмешивалась в разговор:

— А скоро будет пасха?

— Скоро, скоро, мое солнышко!

При встрече с соседками Пело старалась навести разговор на поросенка. Она начинала так:

— Вот вспомнила я о поросенке, которого мы откармливаем к пасхе… Никогда не думала, что поросенок может так разжиреть.

Иногда она сочиняла о поросенке целые небылицы:

— Да, чуть не забыла рассказать… Знаешь, наш красивый кувшин разбился.

— Ах, как же это случилось? — спрашивала соседка.

— Поросенок, — отвечала Пело, — которого мы откармливаем, разыгрался с жиру и сбросил кувшин с полки.

На нихасе[17] Гиго тоже старался заговорить о поросенке. Это всегда воодушевляло его. Какую бы тяжелую работу он ни выполнял, в каком бы плохом настроении он ни был, но, вспомнив о поросенке, он все забывал и, начинал работать бодрее.

Все жители селения знали, что у Гиго откармливают к пасхе поросенка. Говорили:

— Хорошо Гиго живет! Слышали, какого он поросенка откармливает?..

В субботу перед пасхой Гиго взял Пело за руку, повел ее в хлев, показал ей поросенка и сказал взволнованно:

— Видала ли ты, жена, когда-нибудь такого жирного поросенка?

Пело была согласна с Гиго, но все же по привычке возразила:

— Действительно, он жирный, но я в молодости видела в Тифлисе поросят еще пожирнее.

— Конечно, в Тифлисе попадаются жирные поросята, но вряд ли они могут сравниться с нашим. Ты посмотри, сколько в нем жиру!

— Да, что и говорить — хорош!

— Погляди, погляди, жена, какой жирный! — говорил Гиго. — Поверь мне, он может украсить не только наш стол, он украсил бы стол князя.

Но Пело возразила по привычке:

— Нет, он может украсить даже стол самого царя!..

— Пойдем готовиться к завтрашнему празднику! — сказал довольный Гиго.

Муж и жена вышли из хлева. Навстречу им из дома выбежала Мела.

— Мама, пасха сегодня?

Мать подняла босоногую девочку на руки:

— Завтра, завтра, мое солнышко!.. Завтра ты будешь есть поросенка.

Девочка спрыгнула с рук матери и начала плясать напевая:

— Завтра пасха, завтра пасха!..

— Я принесу поросенка сюда, — сказал Гиго и вынул нож.

В этот момент злобно и заливисто залаяла собака: у ворот стояли поп и дьякон.

— Здравствуйте, здравствуйте, — сказала Пело, кланяясь, — как живете?

— День выдался хороший, и мы с отцом дьяконом пошли погулять.

— Конечно, батюшка, устали вы. Весь пост молитесь за нас…

— Богу служим, — ответил священник.

Гиго было неудобно, что священник и дьякон стоят у ворот, и он сказал:

— Заходите, посидите у нас немного, будете дорогими гостями.

Поп посмотрел на дьякона и вошел, тяжело ступая, в дом Гиго.

Кто в ущелье не знает попа Иосеба! Щеки у него готовы лопнуть, а о брюхе его рассказывают даже в соседнем селе.

Иосеб очень любил курятину, любил и свинину, но все же больше всего ему по вкусу куриные крылышки и ножки: на поминках и пирах он говорил всегда: «Ножки и крылышки от всех кур несите мне».

Как только принесут лакомое кушанье, поп широким крестом осеняет стол, аккуратно засучивает рукава, берет ножку или крылышко обеими руками и начинает есть.

С жителями села он живет дружно. В чужой дом входит, как в свой собственный, и спрашивает: «Как живете-поживаете?», потом говорит: «А как у вас с закуской и выпивкой?». Поп Иосеб не горд, и в доме бедняка у него кость не становится поперек горла.

Поп приветлив и красноречив. Стоит его послушать, когда он начинает давать крестьянам полезные советы! Ест отец Иосеб, утирает рот ладонью и говорит:

— Мяса надо кушать побольше. Сырой воды не пейте, пейте вино. Дом нужно строить высокий, с большими окнами, чтобы в комнатах было светлее, а то вот не видишь, что ешь. Не утомляйтесь слишком работой.

Вот какие хорошие советы дает Иосеб людям!

Иосеб народ любит, о народе заботится. Вот и сейчас, войдя в дом Гиго, он сказал:

— Ну, как живете-поживаете? Как ваша девочка? Какой у вас урожай?

Поп посмотрел на дьякона и сказал Гиго:

— Гиго, мы пришли к тебе по одному маленькому делу, я его вспомнил, когда шел мимо твоих ворот. Я знаю, что ты человек верующий и тебе можно о долге напомнить во всякое время, тем более перед праздником, когда каждый человек хочет предстать перед своим господом с чистым сердцем.

Гиго не помнил за собой никакого долга и посмотрел на жену. Жена поняла попа и сказала, побледнев:

— Батюшка, мы ничего не забыли, и долг мы заплатим.

Гиго все еще не понимал, о чем идет речь.

Тогда поп заговорил прямо:

— В прошлом году умер твой ребенок, царствие ему небесное. Вы смогли мне заплатить тогда только пятьдесят копеек, но сказали мне, что отдадите поросенка, когда опоросится ваша свинья. Я ждал. Я понимаю, что слезам надо дать время высохнуть.

Гиго вспомнил об этом обещании. Он притих и замолчал. Молчала и Пело.

Поп говорил печально:

— Время теперь очень тяжелое — доходов никаких. Во время поста, сам знаешь, никто не венчается, а тут так получилось, что и похорон не было. Вот мы и мучаемся с отцом дьяконом.

Все замолчали.

Поп посмотрел на Пело, потом на Гиго и оказал:

— О чада мои, не задерживайте священнослужителя. Вечером я должен предстательствовать за вас перед господом богом: платите ваш долг или мы уйдем. Нужда, чада мои, заставляет вашего пастыря быть настойчивым.

Пело посмотрела на Гиго. Гиго понял, что она решила отдать попу самого худого поросенка.

Жена открыла быстро дверь, чтоб принести поросенка, на в это время, на их беду, он вбежал в комнату.

Поп и раньше слыхал об этом поросенке, но ему и в голову не могло прийти, что в бедняцком доме окажется такой чудесно откормленный поросенок.

Он встал и сказал с уважением:

— Вот это поросенок! Вот кого надо зарезать к пасхе. Что другие поросята перед этим красавцем! Пело, дайте его мне. Если бы вы знали, как будет благодарна вам мать попадья.. Стол у нас уже накрыт белой скатертью, на одном конце стола она уже поставила индейку, на другом стоит барашек, и вот посредине встанет он — мой поросенок. Как украсит он стол вашего духовного отца!

Гиго стоял молча. Пело сказала быстро:

— Поросенок на вашем столе будет. Мы должны тебе поросенка и дадим его — этого ли, другого, но дадим. Я вашего сейчас принесу.

Но Иосеб удержал Пело пухлой своей рукой:

— Не торопись, Пело, дай мне вот этого поросенка, вот этого самого. Если бы вы знали, как благодарна будет вам моя хозяйка! Очень благодарна, очень!.. Может быть, она даже прослезится.

Пело хотела пройти в хлев, но отец Иосеб загородил ей дверь и сказал:

— А ну-ка, отец дьякон, забирай поросенка!

Дьякон простер длинные руки и поймал поросенка в одно мгновение: у него был большой опыт в этом деле.

Поросенок неистово визжал, вырываясь из рук дьякона.

— Пело, голубушка, дай нам мешок отнести поросенка домой. Я верну мешок сегодня же.

И вот поросенок завизжал и забарахтался в мешке. Поп сказал благосклонно:

— Ну, спасибо вам… Как благодарна будет вам моя семья! А я упомяну вас в своих молитвах.

Маленькая Мела прислушивалась к разговору, не понимая, что происходит, но, когда дьякон поднял мешок и перекинул его за спину и опять завизжал поросенок, девочка поняла все и заплакала. Она выбежала во двор за уходившим попом и дьяконом и закричала, обнимая их ноги:

— Куда вы его уносите, нашего поросенка?.. Ведь мы его откармливали к пасхе!.. А пасха пришла…

Поп оглянулся и сказал:

— Гиго, Пело, почему вы, неразумные, позволяете ребенку бегать босиком и с непокрытой головой? Уведите девочку, чтобы она не простудилась.

Перевод А. Гулуева

Арсен Коцоев

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Рассказ

На отлете села стояла мельница Кавдына Долойти. Несмотря на то, что в селе мельниц было много, люди все-таки предпочитали свой урожай возить к Кавдыну: там зерно не крали, там работу выполняли в срок и за помол брали умеренную плату.

Кавдын засел на мельнице, когда ему было двадцать пять лет. С тех пор он перестал ходить на танцы, не посещал нихас — держал себя так, будто дал обет никого из людей не видеть. После работы, когда поблизости никого не было, выйдет Кавдын — свесив голову, руки за спину — и взад-вперед по берегу бродит. Или в лунную ночь сядет на бревно у входа на мельницу и сидит часами не двигаясь. И если даже заговорят с ним о чем-нибудь постороннем, отвернется Кавдын и молчит.

Что сделалось с Кавдыном? В каком горе тает его мозг, от каких дум горит его сердце?

Пятнадцать лет назад, в светлый день Уацилла, на поляне за селом устроили танцы. И вот девушка, шедшая с Кавдыном в паре, неожиданно вырвала свою руку из под локтя Кавдына и, не оглядываясь, быстро, через весь танцевальный круг побежала в село. Те, кто заметил это, удивились.

— Может быть, ты что-нибудь сказал ей? Может быть, не так тронул ее? — спросил Кавдына приятель.

Кавдын сердито ответил:.

— Зачем спрашиваешь? Таким бесстыдным меня ведь ты никогда не знал.

На другой день с утра прошли по селу слухи: вчера, после полуночи, Долойти Кавдын ходил проведать табун. Когда он возвращался обратно, то из-за стога вдруг выскочили сыновья Анкала Цорати и бросились на Кавдына. Кавдын за оружие не успел схватиться.

— Что вы задумали, Цорати!.. Что я вам сделал? — спокойно спросил их Кавдын.

Цорати ничего не ответили.

— Свалить его надо! — крикнул старший из братьев.

Долго боролся Кавдын, но четыре брата оказались сильнее — свалили.

— Держите его теперь крепко, — приказал старший брат Годах.

Увидев в Годаховой руке обнаженный кинжал, Кавдын замотал головой, но младший Цорати придержал его, а Годах отсек кинжалом левое ухо Кавдына…

— Большие беды будут, — говорили в селе. — Кавдын это не оставит.

Но Кавдын, вместо того чтобы смыть позор, засел на мельнице.

— Для виду притих, — говорили одни.

— Жестоко отомстит Кавдын за свою кровь, — утверждали Другие.

В селе со дня на день ждали: придет беда!

Но шли дни за днями, шли месяцы, годы, — казалось, что у Кавдына и мысли не было мстить.

Тогда начали заглядывать к нему на мельницу прежние друзья, спрашивали:

— Смерть лучше позорной жизни. Почему ты не мстишь за свою кровь?

Кавдын рад был друзьям, но про мщение не позволял говорить. И друзья махнули на него. Ходили к нему его сестры и старая мать, укоряли:

— Смеются люди, говорят: «Пропал Кавдын, на себя принял позор». Нам из дверей высунуться нельзя… Почему ты ничего не сделаешь, чтобы имя свое очистить?..

На шестнадцатом году, в дни сенокоса, кто-то из сельчан увидел в одно прекрасное утро: Кавдын на арбе, в арбе — коса и вилы.

— Куда двинулся этот меченый? — улыбались все. — В мельнице сидеть не по сердцу! На полевую работу переходит вроде…

Поднимается солнце. Лучи его плетут свою паутину от холма к холму, от дерева к дереву. Слышна где-то песня… Как не петь, как не радоваться! Но вдруг раздается крик:

— Эй, Батраз, сын Годаха! Иди сюда! Должны мы друг другу! Иди, посчитаемся!

В стороне от дороги, в тени дерева, стоит запряженная арба. Лошадь, вытягивая шею, пощипывает росистую траву. В арбе лежат коса и вилы. Рядом с арбой, на холмике, сорокалетний мужчина — войлочная шляпа приподнята, открывая шрам вместо уха, на поясе кинжал, на правом плече винтовка, во рту трубка — и по временам пускает густые клубы дыма.

Никто ему не ответил. Тогда он вынул трубку изо рта, опять крикнул:

— Эй, Батраз, сын героя Годаха! Я тебе кричу! Наши долги посчитать надо! Иди сюда!

Долго ответа не было, но потом услышал кричавший:

— Что делаешь, Кавдын? Зачем беду ищешь? Лучше бы оставил задуманное.

Это у стога говорил двадцатилетний Батраз. Длинными вилами он бросал сено десятилетнему брату.

— Сын Годаха! — крикнул опять Кавдын. — Я сюда с тобой не разговаривать пришел!.. Если есть у тебя хоть немного отцовской крови, иди, не то я сам к тебе приду.

Батраз пошел к Кавдыну.

— Иду, Кавдын, но кроме кинжала у меня ничего нет.

— Иди! Я тоже кинжалом драться буду!

Поднялся на холм Кавдын и бросил винтовку наземь.

Батраз приближается, Кавдын идет ему навстречу. Тихо подходит, говорит тихо:

— Пятнадцать лет была, у меня на сердце одна радость: ты таким красивым, сильным и храбрым рос. Ничтожного человека к чему убивать?.. Этим свою месть не утолил бы. Пятнадцать лет я ждал, пока ты вырастешь… Теперь подошло это время…

Они обнажили кинжалы…

Батраз понимал, что он вышел на смертный бой, и жизнь свою дешево отдавать не хотел. Кавдын же таил в сердце погибшую жизнь. Перед глазами вставал его старый враг — Годах.

Недолго тянулся бой. Враги вместе ударили. Батраз целился в живот, но кинжал упал и воткнулся в землю. Кавдын так рассек Батразу правую руку, что она повисла.

— Потихоньку убиваю тебя, Батраз, — сказал Кавдын.

Едва лишь Батраз схватил кинжал левой рукой — по левой руке получил удар. Она тоже повисла. Юношеская сила и ловкость не пропали еще у Кавдына. Он махнул кинжалом над левой скулой Батраза — ухо упало на зеленую траву.

Тогда застонал Батраз. Вновь стиснул он правой рукой кинжал, но уже ослаб — чуть царапнул только Кавдына.

Кавдын кольнул — острие кинжала выскочило из спины Батраза. Упал Батраз, перевернулся в глубокой нескошенной траве, — и Кавдын отсек голову юноши и положил на его грудь.

Точно от рубки леса устал, — отдохнуть решил Кавдын: присел на холмик, набил трубку, закурил. Дым выпускает и о своей жизни думает. Дни — с тех пор как себя помнит — словно листья перед ним кружатся. Поздно вставал, когда маленький был… Солнце уже высоко взойдет… Выходил, протирая глаза… «Умойся, я дам тебе теплого молока», — скажет, бывало, мать. В теплое молоко кукурузный чурек накрошит. Как тогда вкусно казалось… Вдруг детские голоса доносятся — бежишь на улицу, оставив чашку.

Как хороши были «праздники урожая». Обходят дома молодые ребята, собирают в мешки подношения хозяев, несут в поле, пируют там. Как будто большие, по старшинству рассаживались. Тосты говорили. Песни пели.

Когда подрос, на работу начал бегать. «Кавдын сильный мальчик». Как приятно слышать было…

Курит, дым пускает Кавдын. О пройденных шагах жизни думает.

Или в ночном… Боролся с товарищами… Никогда внизу не был. Ни одного мальчика не оставил непобежденным… Веселое время…

А на танцах… Любили девушки с ним танцевать. На его предложение ни одна девушка не ответила бы отказом.

Задумался Кавдын — все вспомнил. Танцы… Всхрапыванье лошадей… Музыка… Девушка Цорати… Отрезанное ухо…

Посмотрел Кавдын на убитого.

— Это что такое? Где я? — спросил он и точно проснулся, протер глаза.

— Пятнадцать лет, лучшие дни жизни похоронил я!.. Пятнадцать лет мечтал, жаждал этого дня… Что же теперь я буду делать? Нужна ли кому-нибудь моя жизнь?

Как красивы, как радостны бывают наши горские поля после сенокоса! У каждого человека легко становится на сердце. Но почему это кто-то плачет?

Маленький мальчик плачет — горюет. Смотрит на убитого брата, смотрит на убийцу, топчется на верхушке стога.

Если было б оружие, если б в руках сила была! Спрыгнул бы, изрубил бы на куски убийцу брата.

Но знает, что мал он; знает, что сил не хватит.

— Эй, мальчик, слазь, иди сюда! — позвал Кавдын.

«Теперь меня убьет», — подумал мальчик, крепко прижался к стогу, громче зарыдал.

Кавдын понял, что мальчик испугался.

— Нет, мальчик, иди сюда. Не бойся, ничего тебе не сделаю.

Мальчик не верил Кавдыну. И Кавдын поднял винтовку:

— Иди по-хорошему — ничего не сделаю. Если не придешь — я тебя из винтовки пристрелю.

Мальчик медленно сполз со стога и пошел к Кавдыну, иногда останавливаясь в нерешительности.

— Иди, иди! Не бойся я тебе говорю, — подбодрял Кавдын мягко и ласково.

Но мальчик, увидев близко тело брата, опять заплакал.

Кавдын подошел к нему:

— Мальчик, перестань плакать. Ведь твой отец — Годах — сильный был человек, а ты его сын… Зачем ты, как девушка, плачешь?.. Я убил твоего брата… Возьми винтовку и бей в меня.

Мальчик не верил Кавдыну, плакал громче.

Кавдын взмахнул винтовкой и сказал:

— Умеешь стрелять из винтовки?.. Тогда я научу тебя… Никогда не стрелял? Надо так… Вот я зарядил ее… Теперь, если этот железный хвостик потянешь к себе, винтовка выстрелит.

Кавдын прикладом протянул винтовку мальчику.

— Держи… Приклад поставь на правое плечо, а дуло — мне в грудь, и выстрели.

Мальчик стоял смирно, не брал винтовку, не верил Кавдыну.

— Стыдись! Твой отец Годах в твои годы на охоту ходил, а ты из винтовки стрелять не умеешь.

В глазах у мальчика сверкнули искры. Секунду он постоял, как бы готовясь к прыжку, потом быстро схватил тяжелую винтовку, словно в ней не было веса, и спустил курок.

Один раз мотнул руками Кавдын и упал навзничь.

Испугавшись выстрела, птицы перепорхнули на дальние деревья. Каркая, низко-низко над убитыми полетели вороны и присели на холмик — посмотреть, не обманывают ли мертвые, не шевельнутся ли.

Перевод Ф. Гатуевой

Цомак Гадиев

ЧЕСТЬ ПРЕДКОВ

Рассказ

Дахци жил на окраине селенья, у большой дороги. Зелеными волнами бурьяна врывалась буйная степь в его пустой двор. Покосившийся, крытый соломой домишко. Дахци был олицетворением безысходной нужды. Зимою, когда снег тяжело давил на соломенную крышу, домишко выглядел совсем убого. А зима выдалась лютая. Январь шел суровой поступью своих дней и ночей, дышал с гор на равнину морозом и холодными белыми глазами заглядывал в кривые окошки Дахциева дома.

Был воскресный день. И хотя, по видимости, он ничем не отличался от будничных дней, Дахци и семья его суетились по-праздничному. Жена его Бабуз возилась в углу с тестом, а шестнадцатилетняя дочь Сона подбрасывала сырой хворост в дымящийся очаг.

Дахци туго подпоясал старую нагольную шубенку и вышел во двор. Постоял во дворе, заглянул на баз, где сын его Мисост давал корм корове и лошади, вышел на улицу и тихими шагами направился по дороге в село. В голове его, как пчелы, роились разные мысли..

«Помогает нынешняя власть беднякам, помогает, — думал Дахци, — но по своей робости, скромности я, как и прежде, живу бедняком, где-то на окраине села. Кровью и потом исходит вся семья моя над клочком кукурузного поля, над клочком сенокоса. Лошаденка совсем отощала и раздулась от соломы, коровенка наша мала и невзрачна». Так думал Дахци.

И даже куры жены его Бабуз казались ему такими же невзрачными и несчастными, как и он сам, как и вся его семья. А тут еще дочь Сона и сын Мисост записались в комсомол, ходят на какие-то собрания, и теперь из-за них кое-кто из соседей смотрит на него враждебными глазами. Взять хотя бы соседа Ильяса, богатого Ильяса.

В то время Дахци как раз шел мимо его дома. Глядь, сам Ильяс вышел за ворота. Остановился Дахци, поздоровался. Посмотрел на него Ильяс с высоты своего величия.

— Эх, Дахци, — сказал Ильяс, — все испортили друзья твоего сына, эти большевики. Погубили они честь наших предков. В свой Новый год, говорят, они устроили пир, на котором вперемежку сидели и мужчины, и женщины. Тьфу, будь они прокляты!

— А что же с ними поделаешь! — ответил Дахци.

— Правильно говоришь, мы ничего поделать не можем, но… приходит их конец, не бойся. Ты знаешь Тохтиева Мамсура, которому в царское время немного послужить осталось, чтобы стать полковником? Так он говорит, что дольше этой весны большевики не продержатся. Тебе бы, мое солнышко, нужно поберечь своего сына и дочь, — они связались с озорной молодежью!

Постояли, еще немного, Ильяс вернулся, а Дахци направился своей дорогой в село. Новая забота снедает его: сын Мисост и дочь Сона — это единственная его надежда. А вдруг опять придут эти вестники несчастья, белые — они не очень-то разбирают, кто прав, кто виноват. Припомнились ему насилия деникинских войск, пьяные офицеры, виселицы. Перед глазами встала картина: посреди села, на площади, около правления, поставлена виселица, а на ней качается человек, видно, русский и, судя по рваной одежде, бедняк. Какой-то белогвардеец всунул ему в оскаленный рот папиросу и на голову его набекрень посадил старую шапку. Сельские ребятишки собрались вокруг и смотрят с детским любопытством.

— Не допусти, боже, не допусти, боже, — проговорил Дахци. Расстроился он, не пошел дальше и вернулся домой.

Дома Дахци застал только жену. Мисост и Сона ушли в сельский клуб. На людях Дахци был молчалив, но дома мог показать язвительность своего языка. Бабуз сразу поняла, что муж ее опять чем-то разгневан.

— Все погубили эти проклятые, — сурово сказал Дахци.

Бабуз повернулась к нему.

— Кто тебе опять жизни не дает?

— Кто, говоришь? Друзья твоих детей, кто еще!

— Оставь, пожалуйста! Опять тебе кто-то наговорил на детей.

— Ну, скажи-ка мне, если так, где они, твои чада? Где они шляются? Надо тебе сказать, что дети в тебя пошли привычкой шляться да пререкаться.

Долго ворчал и ругался Дахци, пока не уснул в своей клетушке, так и не дождавшись возвращения Мисоста и Соны.

С этого дня Дахци повел борьбу против Мисоста и Соны. Но в этой борьбе, то открытой, то скрытой, ему приходилось порою туго, и тогда он всю злость изливал на жену.

Однажды к Дахци явился сам Ильяс. Заглянув через низкий плетень, он постучал палкой об него и крикнул:

— Дахци, ты дома или нет?

Дахци вышел. После взаимных приветствий Ильяс, как всегда, накинулся на большевиков. Опять долго говорил, предсказывал им гибель.

— Ты скажи своему сыну Мисосту, пусть он их вовремя оставит. За это я, в случае чего, возьму его под свою защиту. Клянусь матерью, раз он сын моего друга, я ему помогу!

И добавил, делая вид, что уже уходит:

— А дочь твоя Сона… Не пойми превратно моих слов, мы оба с тобою кобанцы…[18] Но нынешняя молодежь озорная, балованная. Ты присмотри за дочерью, долго ли до позора.

Дахци как будто обухом кто ударил.

— Свиньи и собаки — нынешняя молодежь, — проговорил он и пошел к себе в дом.

Бабуз возилась около печки. У Дахци сердце разрывалось от злобы, но он все-таки ничего не сказал и снова вышел во двор, заглянул в конюшню. Лошадь его, Кучка, повернулась к нему, взглянула добрыми, понимающими глазами и потихоньку заржала.

— Язву тебе в живот, ослица! — обругал ее Дахци и вышел на улицу.

А немного погодя жена Ильяса сидела с женой Дахци и рассказывала ей, как распустились нынешние девушки. Они с гордостью шляются по сборищам, где порядочная женщина, если она попадет туда, жизни себя лишит. Пропали женская честь и совесть.

— Прости меня, мое сердце Бабуз, но береги свою дочь Сону. Кое-что и о ней уже поговаривают.

— А что такое про нее могут говорить? — раздраженно и громко спросила Бабуз. — Набить бы этим болтунам загривки как следует.

Но в глубине души Бабуз все-таки беспокоилась за свою дочь.

Спустя несколько дней в селе было собрание женщин. Сона тоже пошла на это собрание. Зимний вечер хмурился и превращался в морозную ночь. Очень тревожилась Бабуз: хоть бы скорей пришла Сона; ведь если отец вернется и ее еще не будет дома, он станет ее ругать. Мисост окончил вечерние работы по хозяйству, сидел дома и при скудном свете коптилки по складам читал осетинскую газету. Дахци пришел, когда уже совсем стемнело. Он окинул злым глазом свой хадзар[19] и спросил:

— А где же Сона?

Бабуз по голосу мужа догадалась, что он очень раздражен. Мисост приподнял голову и повернулся к отцу.

— Из города приехала работница женотдела и организовала собрание женщин нашего села. Сона пошла туда, — сказал он отцу.

Мисост еще не успел договорить, как отец поднял жестокую ругань.

Мисост оставил чтение и встал с места. От гнева кровь прилила к его лицу, он хотел возразить отцу, но Бабуз опередила его:

— Оставь ты, бога ради. И что только не сыплется с твоего языка!

Дахци подошел к жене:

— Ослица ты, и дети в тебя!

И он уже развернулся, намереваясь ударить ее кулаком, но Мисост подскочил и поймал его руку.

— Ты что, отец, с ума сошел, что ли?

Дахци сразу смолк, присмирел, все тело его будто ослабло, он молча сел на скамейку. Все в доме молчали. Потом Дахци встал и, сгорбившись, ушел к себе в комнатку. «Погибла… погибла честь предков».

Бабуз пошла за ним.

Уложив мужа, Бабуз возвратилась. К этому времени пришла с собрания и Сона. Втроем сидели они в хадзаре, и Бабуз убеждала детей не гневать отца и растолковала дочери, что ходить девушке допоздна нехорошо.

— Нана, а ты знаешь, какие нынче времена? — спросила Сона.

— Какие бы ни были времена, а всему свое время.

— Нана, — сказал Мисост. — От Соны, я вижу, тебе только беспокойство. Договорюсь-ка я лучше с партийной и комсомольской организациями, и пошлем ее на рабфак. Теперь ученье бесплатное, за счет государства.

— Да хотя бы ты что сделал, ведь сестра она тебе!

Мисост попросил комсомольскую организацию послать сестру на учебу. Сона до этого окончила три класса сельской школы. Ее направили на рабфак. Теперь нужно было приготовиться к отъезду. С помощью комсомольской организации Мисост купил сестре ботинки в кооперативе. Бабуз достала из сундука коричневый платок, который хранила вот уже десять лет, и продала несколько кур. Бабуз рассказала мужу о том, что Сона едет учиться, но от него, кроме ругани, ничего не услышала.

И вот Сона на подводе сельсовета двинулась в город. Мать провожала ее, утирая слезы, и причитала:

— Когда еще увидимся, доченька моя?

— Не плачь, нана, — утешала ее дочь, — ведь не в царство мертвых я отправляюсь, я еду учиться в Дзауджикау.

* * *

Солнце стало выше подниматься над горами. Задумчиво озирая мир, оно с каждым днем все сильнее обогревало землю. Дни стали длиннее, но зима все еще не хотела сдвинуться с места. В один из таких дней, на грани весны и зимы, Мисост сообщил отцу, что вечером состоится большое собрание в здании школы: из Дзауджикау приехал человек и будет рассказывать о колхозе. Дахци редко ходил на собрания, но на этот раз решил пойти.

Когда Дахци шел на собрание, к нему присоединился Ильяс. Дахци хорошо знал, что не любит Ильяс нынешнюю власть:

— Добрый вечер! — сказал Ильяс — Что же, опять, значит, идем?

— Что же делать, идем.

— Что они там еще придумали? Какую еще ношу думают взвалить на нас? Все толкуют о каких-то колхозах. Впрочем, послушаем. Так вот, Дахци. Жили мы себе спокойно, в довольстве, а, теперь загубили нас совсем. Придумали каких-то батраков, кулаков, середняков. Разве не были мы все одинаково бедны?

Дахци усмехнулся в душе, когда услышал, что Ильяс причисляет себя к бедным, а вслух сказал:

— Что же поделаешь!

Их догнал сельский поп.

— Добрый вечер! На собрание идете?

— На собрание, — мрачно подтвердил Ильяс.

Некоторое время шли молча.

— Скажи-ка, батюшка, ради бога, перепадает ли тебе хоть что-нибудь или нет? — спросил Ильяс. — Была у тебя церковь, да прогорела; летучие мыши в ней поселились.

Поп хитро посмотрел на Ильяса и ответил:

— Власть религии не мешает. Исповедуй какую хочешь религию, молись какому угодно богу. В том, что такая хорошая церковь пустует, народ сам виноват. Церковь могут в любое время отдать верующим. А где они? Сами мы не годимся, Ильяс, сами…

Они прошли в зал, битком набитый народом, скудно освещенный керосиновой лампой. В воздухе стелился табачный дым, в зале гудел говор собравшихся. Кто сидел, кто стоял у стены. Некоторые проталкивались сквозь толпу в поисках места. Дахци прошел вперед, а Ильяс остался стоять в задних рядах. «Сегодня бедным быть впереди», — подумал Дахци, глядя на бедняков, сидевших в первых рядах. И ему было очень приятно, что молодежь сразу уступила ему место.

На сцену вышло несколько человек. Среди них Дахци узнал предсельсовета Мишу, секретаря партячейки Хамата. С ним был гость из Дзауджикау, невысокого роста, широкоплечий молодой человек в короткой русской шубе. Дахци заметил также на сцене и своего сына Мисоста.

Предсельсовета окинул взором собравшихся, стоя подождал, пока в зале наступит тишина, и, наконец, попросил:

— Потише, граждане.

Когда зал притих, он сказал:

— Так, откроем наше собрание, граждане. К нам из областной организации прибыл дорогой гость. Он будет говорить о великом деле: как перейти к новому порядку жизни, к социалистическому порядку, как единоличные хозяйства перевести в общее, колхозное хозяйство. Мы просим выслушать его внимательно. А пока изберем президиум нашего собрания. От имени партийной ячейки я вношу пять кандидатур… — и Миша назвал кандидатуры. — Возражения есть?

— Согласны, согласны! — дружно, хором ответили люди.

Только в дальнем углу кто-то невидимый крикнул:

— Опять своих выбираете! — но слова эти потонули в общем гуле.

Члены президиума заняли места за столом. Собрание притихло. Гость вышел на край сцены.

— Товарищи! Я буду говорить о коллективизации сельского хозяйства.

Приятный голос, понятная осетинская речь. Люди внимательно слушали и пристально смотрели на докладчика. Не все было понятно Дахци в речи приезжего, но он чувствовал, что докладчик говорит о какой-то еще неведомой, но лучшей жизни, что он зовет вперед, к новому, к хорошему.

— Мы выполняем заветы Ленина… — говорил докладчик, и слова его текли одно за другим, как волны в бурной речке. Хуже самого плохого показалась Дахци вся его жизнь. С детства жил он в горной трущобе, страдая от голода и холода. Затем переселился с семьей на равнину и батрачил вместе с женой, переходя от хозяина к хозяину. На кого-то они все время гнули спину, кому-то пахали, пололи, сеяли кукурузу, убирали сено, возили камни… Три года проработали они батраками у Ильяса, и вместо заработанных денег он выхлопотал им у общества право поселиться на окраине села. Так испытали они бесправное положение временно поселенных. Потом землянку сменили плетеной мазанкой. С помощью таких же бедняков вспахал Дахци клочок земли. Наконец появилась лошадь…

А тут полетел вверх тормашками царь. Настали новые времена. Дахци теперь полноправный житель села, получил кусок хорошей земли. Есть уже у него, кроме лошади, и корова. Бабуз развела кур. А все же и поныне из бедности не вылез… И когда докладчик с таким сочувствием говорил о бедноте, сердце Дахци забилось сильнее в ожидании новой, лучшей доли.

— Теперь стало совершенно ясно, — говорил докладчик, — насколько хозяйство коллективное, оснащенное сельскохозяйственными машинами, выгоднее мелкого, единоличного хозяйства. Для улучшения жизни крестьян есть лишь один путь — путь коллективного хозяйствования, колхозный путь.

Дахци понимал, что если жизнь продолжать по-прежнему, то он, как и до сих пор, будет оставаться бедняком. Но как изменить существующее положение, Дахци не понимал. Колхозы? О них бывали уже разговоры в селе, но чаще всего говорили плохо и добра от них не ждали. А докладчик продолжал:

— В колхозе труд станет легче, легче будет приобрести сельскохозяйственные машины, шире станут пути вашей жизни… Целым селом… всей страной… к сплошной коллективизации, закладке фундамента социалистического сельского хозяйства… Все имеющиеся средства необходимо будет собрать к весеннему севу: лошадей, инвентарь…

«А как же быть тем, у кого только одна лошадь? — подумал Дахци. Но мысль эта оборвалась. В сумрак и духоту зала сыпались все новые раскаленные слова:

— Вперед к большому коллективному хозяйству, к сплошной коллективизации, к социализму! — закончил докладчик под аплодисменты и одобрительный гул. Похоже было, что в зал влетел пчелиный рой и неистово зажужжал. Трудно было разобрать в общем шуме, кто о чем говорит.

Когда шум утих, выступил и один из членов президиума. После него выступали еще многие, один за другим. Одни гладко, а другие коряво, но все высказывали свои заветные мечты о лучшей доле и о том, чего ждут от колхоза. И одни безоговорочно соглашались и горой стояли за колхоз, а другие говорили:

— Вы нам сначала покажите на деле, что из этого получится, а потом поведете нас туда.

Некоторые соглашались на совместную обработку земли, но не соглашались обобществлять рабочий скот и инвентарь. Время от времени из задних рядов слышались выкрики:

— Не нужен нам колхоз, оставьте его себе!

Дахци чувствовал в этих криках озлобление и ненависть, и ему это не нравилось. Он несколько раз сам порывался выступить и один раз даже встал, — но — пропади пропадом его робость! — так и не решился ничего сказать.

После голосования и выборов народ разошелся, унося в темные улицы взволнованный гомон.

* * *

Дахци все охотнее слушал вести о новой жизни. Иногда он молчал и тревожился: каково ему будет жить, если возьмут лошадь и корову в общее хозяйство? Тогда он делился своими заботами с женой и сыном. Немного было в селе таких хороших ребят, как Мисост, его приветливость, обходительность, трудолюбие, честная работа в комсомоле создали ему славу доброго малого. Было у него еще одно великое качество: беззаветная преданность партии. За бедноту он готов был хоть на смерть идти. Когда где-либо речь заходила о бедноте, он вспоминал своих родителей и их мучительную жизнь. И очень горько ему было оттого, что родители его не могли никак отрешиться от дум о своей лошади и своей корове.

Однажды вечером он принес домой достоверное известие:

— Лошадей обобществлять будут обязательно; колхозу необходим рабочий скот. Но корова останется у нас.

Родители немного успокоились. Но на другой день заботы опять начали одолевать их. Ильяс снова подошел к двору Дахци, и они вместе постояли на улице и поговорили. Последнее время Ильяс не находил себе места. Прослышал он от кого-то, что его причислили к кулакам и что у него будут отбирать имущество.

— Скажи, пожалуйста, какой я кулак? — говорил он Дахци. — Тяжелым трудом приобрел я себе хозяйство: дом, скот, инвентарь. У кого что я украл? Скажи мне, пожалуйста, Дахци, — три года ты работал у меня по найму с женой своей, — обидел ли я чем-нибудь тебя за это время?

А Дахци подумал о своем. Без душевной боли не мог он представить, что на днях у него уведут Кучку. Перед глазами его вставали долгие годы совместного труда. Кучка, как и хозяин ее, провела беспросветно тяжелую, трудовую жизнь.

Однажды, вскоре после беседы с Ильясом, Дахци сидел у себя дома. Ему сказали, что рабочий скот уводят в общественные конюшни. Дахци по задворкам вышел в поле и ушел к речке, чтобы не видеть, как уведут Кучку.

…Давно это случилось. Сона тогда еще только начала ползать. Вся семья была в поле на прополке кукурузы. К тому дереву, где стояла арба Дахци, около которой ползала маленькая Сона, подошло несколько чужих лошадей. Лошади подрались. Сона ползала здесь же. И тогда Кучка стала над ней, расставив ноги, и этим спасла жизнь девочки. И Бабуз, вспомнив об этом, плакала:

— Кучка, Кучка! — и причитала и лила слезы, когда Мисост уводил лошадь.

* * *

Начал таять снег, сначала во дворах и на крышах, а потом на улицах и южных склонах гор. По улице мимо дома Дахци, журча, бежала мутная талая вода и стремительно вливалась в речку. Все село ожило, как потревоженный муравейник. Люди беспокойно сновали по улицам, собирались кучками — мужчины, женщины. Те, кто жил на окраине селенья, все чаще сходились к центру, чтобы послушать новости. Особенно много народу собиралось около сельсовета, и Дахци тоже стал чаще наведываться в сельсовет и больше проводить времени на площади.

После того, как Дахци вступил в колхоз, он чаще стал беседовать с сыном, расспрашивать о колхозе, о новых порядках. Внимательно прислушивался он к словам сына, чтобы лучше уяснить себе, как сложится жизнь в колхозе.

Однажды вечером Дахци и Бабуз поджидали Мисоста.

Мисост вернулся веселый и рассказал, что Хамат приехал из города и привез с собой новую статью Сталина. Долго беседовали отец и сын при свете маленькой лампочки, безмолвно слушала их разговор Бабуз, Дахци стал спокойнее. Бабуз тоже забыла свою тревогу о судьбе своей коровы и кур и даже сказала, расхрабрившись.

— Да я бы моих кур и корову все равно бы не отдала.

* * *

Земля сбросила свой белый плащ и притягивала к себе теплые лучи солнца. Запахи весны прорывались в сердца людей, как будто и там хотели растопить оставшийся после зимы снег. Думы о весенних работах захватили Хамата и его товарищей. А подумать было над чем: нужно было выделить землю, приготовить инвентарь, изыскать семена и, кроме того, вести постоянную борьбу против врагов колхоза. Похоже, что время начала революции опять вернулось: ночи проходили в жарких прениях, в табачном дыму, решения принимались, когда запевали третьи петухи.

Колхозники с нетерпением ожидали начала пахоты, но особенно волновалась молодежь. И вот первый день пахоты наступил. Около сельсовета собрались юноши, девушки, несколько пожилых мужчин, две-три вдовы. Молодежь завела песню, послышались звуки гармошки. Председатель сельсовета Миша верхом на коне разъезжал по улице.

— Эх, кабы нам сюда хоть один трактор! — сказал кто-то. — Мне грохот трактора был бы приятнее гармошки.

— Погодите, придет время — трактор у нас тоже будет, — ответил Хамат.

Мисосту очень хотелось, чтобы и отец вышел на пахоту, и он рано утром намекнул ему об этом, но тот только отмахнулся:

— Оставь меня, я уже стар.

Мисост пошел один. Дахци остался дома и до полудня не выходил со двора. Так он и не видел, как с песнями и с красным знаменем отправились колхозники в поле, как везли плуги, как провели первую колхозную борозду в тучной черной земле и как они шли друг за другом и сеяли в ту первую колхозную весну…

Дахци был трудолюбив и опытен и несколько дней не знал, куда девать себя. Выйдет во двор, посмотрит на солнышко. Редкие белые облака бегут по небу, откуда-то доносится жужжание пчел. Бабуз возится в огороде. И ему вспоминалась лошадь его Кучка, клочок его земли там, на опушке леса; черствый чурек и кусочек сыра, запитый глотком браги, — как это вкусно после тяжелого труда!

И однажды в воскресное утро Дахци не удержался. Усталый после своей трудовой недели Мисост еще спал. Бабуз доила посреди двора корову. Дахци оделся и по окраинам села пробрался в поле. Запах весны охватил его, закружил, полонил. Колхозное поле, как огромный шелковый черный платок, разостлалось до самого леса. «А ведь это и вправду народное счастье», — вдруг подумал Дахци. Он ближе подошел к пашне, взял ком земли, осмотрел его, размял пальцами. «Да, настоящее народное счастье», — подумал он. Неизведанное еще до сих пор чувство гордости охватило его.

Возвращаясь к себе, он увидел возле дома Ильяса самого Ильяса, богатого Мамсура и еще кого-то из состоятельных. Ему стало неприятно подходить к ним. «Пусть говорят, что хотят». И Дахци потихоньку завернул в переулок и пошел по тропинке, что вела по краю села. Вскоре он увидел Хамата, который шел ему навстречу.

Встретились, поздоровались, как полагается.

— Вступил в новый порядок жизни, Дахци? — спросил Хамат.

— Да, новый, говорят… но… мы люди темные еще.

Они отошли в сторону от тропинки и разговорились. Хамат был мастер находить такие слова, которые проникают в сердце человека. Дахци слушал его и думал: «Хамат такой же бедняк, как и я. Хотя он и начальство, но заносчивости в нем нет никакой. Это человек, который испытал все трудности бедняцкой жизни и хорошо знает, как живет бедняк». Дахци вспомнил, с какой злобой говорили богачи о Хамате.

— Правда, надо сказать, — говорил Хамат, — трудно нам еще.. Когда человек землянку строит, и то ему трудно. А легко ли перестроить всю жизнь, сделать ее красивой и хорошей?

Дахци молчал. Он видел свой вросший в землю, покосившийся домик, и слова Хамата пробуждали в душе новые надежды.

— Вы наш защитник. Бедный народ вам очень благодарен.

Хамат ушел. Долго смотрел ему вслед Дахци и сам не понимал, что с ним произошло. Быстро оглянувшись, он смахнул правой рукой слезу. Вдруг кто-нибудь увидит и сочтет за сумасшедшего.

* * *

Солнечный свет озарил восток. Легкий ветер дул с гор и вселял в сердца людей уверенность в свои силы и веру в свое дело. Дахци и Мисост, как два хороших товарища — младший и старший — шли вместе в поле. Впереди и позади них кучками шли колхозники. Дахци с жаром окунулся в колхозную работу. Из его сверстников еще мало кто выходил на полевые работы.

— Мы не привычны к такой работе, — отвечали они и сидели где-нибудь на углах улиц.

Дахци тоже вначале чувствовал себя не в своей тарелке среди молодежи, но потом мало-помалу привык.

Беседуя, дошли до пашни. Колхозники еще не приступили к работе и собирались на том месте, где стояли арбы. В чистом воздухе ясного утра далеко был слышен гул толпы, ожидавшей трактор, который должен был прийти из соседнего колхоза. Дахци присел на траву у дороги. Мисост ушел к своим сверстникам.

Из-за горы послышался шум трактора. Все повернулись на шум. Сидевшие на траве поднялись. Те, что были далеко от дороги, приблизились. И вот показался трактор. Грохоча, въехал он в середину толпы и остановился. Люди окружили трактор, внимательно рассматривали его, щупали руками. Тракторист сошел с сиденья и пожал Хамату руку. Они о чем-то поговорили, потом тракторист поприветствовал колхозников и сказал, что их колхоз закончил пахоту.

К трактору прицепили два плуга. Тракторист сел на своего чудесного коня и двинулся по полю. Долго смотрели колхозники вслед ему, а некоторые даже побежали за ним. И потом, разойдясь по своим участкам, люди продолжали оглядываться на трактор, который то скрывался из вида, то приближался опять. Лошади колхоза паслись поодаль и при приближении трактора каждый раз высоко поднимали головы, испуганно глядя на трактор, как будто чувствуя, что скоро эта грохочущая, машина займет их место.

Солнце поднималось к полудню. Вдали пять борон разрыхляли землю, поближе — две сеялки ровными рядами клали кукурузные зерна в черное лоно земли. Но колхозники сегодня говорили и думали только о тракторе. Они смотрели на него, подсчитывали, сколько он успеет вспахать.

Вечером колхозники, кто по дороге, кто по обочине ее, возвращались домой. Дахци шел рядом с трактором, сбоку, разглядывая колеса, слушая равномерный гул мотора. Иногда он оборачивался к шедшему рядом с ним колхознику, глаза у него сияли, и он, казалось, безмолвно спрашивал: «Ну как, найдется ли еще кто-нибудь, кто будет смеяться над нами?» Словно новые силы влились в него.

Так дошли они до села. Собаки лаяли на трактор, но близко подойти не решались. Он же величественно шел по улице. Ребятишки сбегались посмотреть на новое диво. Кое-где стояли взрослые мужчины. Женщины через щели плетня смотрели на трактор со своих дворов.

Дахци, уставший за день, завернул домой. Мисост вместе с молодежью пошел дальше — им казалось, что наступил праздник. Пусть все село знает, что колхозу оказывают помощь, что дело колхоза идет в гору…

Наступила пора прополки. Густо зеленели колхозные поля. Кукуруза высоко подняла свои крылья. Из земли пробился картофель. Все в полях ожидало, чтобы люди пришли и избавили посевы от сорняков. И вот колхозники начали работу, Дахци и Мисост стали ударниками. Несколько дней они брали с собой на работу и Бабуз. Но сегодня Бабуз не поехала с ними, осталась управляться по хозяйству. Она в одиночестве работала на огороде и думала свои думы. Ей вспомнилась дочь Сона. Вчера кто-то из соседок сказал ей, что из города в помощь колхозу собираются приехать рабфаковцы и что для них заготовлен инвентарь. Бабуз ждала свою дочь, и когда вдалеке послышалась музыка, сразу выбежала на улицу. Она увидела колонну молодежи с оркестром и красным знаменем. Когда колонна приблизилась, из ее рядов выбежала Сона и хотела броситься в объятия матери, но застеснялась своих товарищей, учителей, директора и остановилась.

У Бабуз слезы на глаза навернулись от радости, когда она увидела, что Сона здорова. Сона спросила мать о здоровье отца и брата.

— Вечером я буду дома, нана, — сказала Сона и побежала за своими товарищами.

Бабуз смотрела ей вслед. Как она выросла! Как ей идет красный платочек! Как сияет ее милое лицо! Как легка и грациозна ее походка!

Колхозники собрались тут же на поле, чтобы оказать гостям честь. Дахци был среди тех колхозников, которые работали на дальнем участке, и потому он лишь издали поглядывал на белые войлочные шляпы, кепи и красные косынки, сгрудившиеся среди поля. Ветер доносил то обрывки речей, то аплодисменты, то гул голосов. Митинг закончился… Колхозники и рабфаковская молодежь с тяпками в руках выстроились у кукурузного поля.

Около полудня к месту, где работал Дахци, пришел Хамат.

— Ну, как тебе кажутся наши посевы, Дахци?

— Хороши… чего желать лучше!

Они молча оглядели широкое колхозное поле и без слов поняли друг друга.

Вечером Дахци сидел в своем саду и смотрел, как шли с поля колхозники и рабфаковцы с красными знаменами, с музыкой и песнями, как с праздника. Звонкие девичьи голоса летели поверху, густые голоса юношей плыли низко.

Дахци не усидел на месте, встал и вышел во двор. Бабуз стояла у плетня и сквозь щель смотрела на улицу. В руке она держала подойник и глазами искала дочь. Дахци подошел к ней поближе. Ему захотелось ласково поговорить со своей старой подругой жизни.

— Эх, жена! Если бы наша ранняя весна была такой, ведь мы не знали бы бедности.

— Чтобы о бедности нам не слышать никогда, — ответила Бабуз.

Дахци вышел на улицу, поглядел по сторонам, постоял немного и вошел в дом. Бабуз уже возилась возле печи.

— Знаешь, хозяйка, сегодня ведь праздник!

— Какой у тебя опять праздник?

— Какой праздник?! Ну, назовем его праздником новой справедливости… — Он хотел добавить: «Ведь дочь наша Сона приехала», но сказал весело. — Сегодня вся семья в сборе. А ты, хозяюшка, для такого радостного вечера зарезала бы курицу, небось не обеднеешь от этого.

— Да мои куры для вас, — сказала Бабуз.

Мать и отец ждали своих детей. А те, как будто чувствуя нетерпение родителей, весело спешили в это время домой.

Перевод А. Хадарцевой

Илас Арнигон

ЧЕЛЕ

Рассказ

I

Что могло случиться в эту раннюю весеннюю пору, какое горе побудило скорбеть никогда не унывающее село Танаг Сых?

Умирает, прощается с жизнью Челе. Болезнь свалила, приковала к постели могучего работника. Рухнул, как подкошенный, некогда крепкий дуб. Притаился, затих Танаг Сых. Невестки поспешно прибирают во дворах и в комнатах; женщины извлекают старенькие платьица и принимаются усердно чистить их на ветру; молодежь собирает лопаты, заступы, чтобы, не мешкая, заняться приготовлением могилы. Ну, а старики-то, сверстники Челе, чем это они заняты? Никак точат ножи втайне от чужих глаз, предвкушая богатые поминки? Горе вам, старики! Придет пора, найдутся такие, кто навострит ножи и на ваши поминки.

Бедняга Челе, слетелись отовсюду к могиле черные вороны. Пять раз прошмыгнул возле дома умирающего старый Биби — большой любитель поесть и выпить. Вокруг круто изогнувшегося плетня собралась толпа голодранцев и не отрывает жадно поблескивающих глаз от заветных ворот.

Эх, Челе! Не нашлось ни одного доброго сердца, способного обронить по тебе слезу. Немало ты на свете прожил, изрядно потрудился на своем веку, много добра оставил наследникам, вот только не нашел преданного друга, кто утешил бы тебя в твой последний час. Одной ногой ты уже в могиле, другую норовят столкнуть туда же, так нет, чтобы кто-то протянул тебе руку помощи. Твое прерывистое дыхание, твои мучительные стоны вызывают у четырех твоих невесток лишь улыбки: вон они насмешливо перемигиваются. Было у тебя три изнеженных, избалованных дочери. Не стали они дожидаться достойных женихов, повыходили замуж за первых встречных. Ныне стоят они у твоей постели без единой слезинки в глазах, ждут не дождутся, когда смерть сомкнет тебе веки. Замерли в ожидании четыре твоих сына. Бедный старик, сможешь ли ты оставаться в могиле и не разворотишь ли стены склепа, когда они с жадностью примутся делить твой богатый, полный до краев дом?

Как после ливневых дождей радует человека яркий блеск солнца, так обрадовала твоя болезнь родных и соседей. Сейчас они всячески пытаются скрыть свое ликование, но как ни тщатся, не могут согнать краску со своих лиц. Родные заботливо ухаживают за тобой, торопятся исполнить каждое твое желание. Как же, знают невестки, что близится твой последний вздох!

И только твоя хозяйка опечалена по-настоящему, только она скорбит неподдельной скорбью. Неужели ей был так дорог одряхлевший муж? Едва успеет померкнуть свет в твоих очах, как сыновья погонят мачеху прочь от закромов — потому-то хозяйка и бросает на тебя такие хмурые взгляды. Так и не исполнилась ее заветная мечта, того и гляди, сорвут у нее с пояса амбарные ключи. А ведь сколько раз она тебе наказывала: «Пока жив-здоров, подели имущество среди сыновей». Добрая половина твоего состояния должна была перейти к ее единственному сыну — теперь лишь крохи достанутся ее любимому сыночку.

Окинь взглядом прожитую жизнь, умирающий! Чем ты мог так сильно обидеть родных и близких, если они с таким нетерпением ждут твоей кончины? Почему в людях нет ни капли уважения к твоей старости? Нет, не привык ты оглядываться, вспоминать прошлое.

II

В свои молодые годы Челе был славным работником. Трудился он не покладая рук, днем и ночью, в праздники и будни. Бывало, еще только рассветало, когда Челе, закутавшись в изодранную, ветхую шубенку, катил на телеге в лес. А в это время где-нибудь на свадьбе его подвыпившие сверстники горланили песни. По воскресным дням молодежь затевала пляски, Челе же, поругивая лошадей охрипшим голосом, устало шагал рядом со своей упряжкой. Будучи молодым, Челе ни разу не сел на коня верхом, чтобы проехаться в свое удовольствие. Единственное его «путешествие» верхом — это поездка в Дермецыкк на сенокос. Ни одному своему сверстнику не стал он шафером, ни с одним зятем не переступал порога дома невесты. Он не смог бы назвать ни одного осетинского села, в котором ему довелось побывать, как не смог бы назвать ни одного знакомого, у которого решился бы попроситься на ночлег.

Покончив с тяжелой работой, он ни разу не сбросил с себя тряпье, не облачился в выходные одежды, как это пристало молодому, и не отправился по своим друзьям. Юношей он никогда не задерживался возле танцующих, ни разу не пустился в пляс. Как иные молодые, он ни разу не выбрал себе на танцах девушку и до глубокой старости толком так и не разобрался, которая из двух его жен была милей да ласковей.

От пяток до самой макушки увяз Челе в работе, ни разу он так и не поднял головы и не пригляделся к свету жизни. Не припомнить было, чтобы он больше двух дней задержался в селе. Бывало, придет с одной работы, с жадностью набросится на еду и, едва успев прожевать кусок, идет на другую работу. Ел Челе так же, как и работал. В селе его знали как непревзойденного едока.

…Стылым зимним вечером возвратился Челе из лесу с тяжело груженной упряжкой. Отвел лошадей в конюшню, каждую вещь аккуратно положил на место и только после этого отворил двери дома. В очаге горит-пылает огонь. Над очагом кипит-булькает суп. Хозяйка замесила тесто, печет лепешки. Челе присел у очага, стал отогреваться. Вытащил фасал[20] из чувяков, высушил промерзшую одежду, согрелись и его кости. Челе бы сейчас приступить к еде, но суп пока не готов. Хозяйка достала из золы первую лепешку, положила ее рядом с очагом и сунула в золу другую лепешку. Челе не спускает с лепешек глаз. Это и не удивительно: со вчерашнего вечера он, можно сказать, ничего в рот не брал. Правда, в суме у него был промерзший чурек, но об него скорее зубы поломаешь, чем откусишь. Едва запах теплого хлеба коснулся ноздрей Челе, он не удержался, потянулся за лепешкой. Попросил у хозяйки сыворотки, и лепешка в мгновение ока исчезла в его чреве. Но только теперь в нем по-настоящему пробудился голод. Вторая лепешка исчезла вслед за первой. Хозяйка печет, Челе уминает. Пока варился суп, Челе смолол шесть лепешек с сывороткой. Когда же суп был наконец готов, он проглотил еще и седьмую лепешку.

Усердным, неустанным трудом Челе возвел богатый дом, напоминающий щедро набитый медом пчелиный улей. Дом высотой в два этажа, рядом огромный сарай. Одной стороной сарай упирается в амбар, другой — в летний домик. В хлеву у Челе полно скота, в теплой конюшие — коней. Ни у кого в селе нет таких упитанных и красивых буйволов и коров, как у Челе. Ни из чьих ворот не выезжает такая аккуратная и исправная телега, как у него. Ни у кого нет столько зерна в амбарах, как у Челе. Одной кукурузы у него столько, сколько не найти во всем Танаг Сыхе.

III

Постарел Челе. Дети его женились, сами обзавелись детьми. Нет, не в силах угнаться за Челе четверо его сыновей. Они работящие, хозяйственные, однако работа не заслоняет им жизни. Будни у них сменяются праздниками, есть у них сверстники, друзья, не отказываются они и от веселья.

Сам Челе нисколько не изменился. Он по-прежнему не позволяет сыновьям распоряжаться в доме, как и прежде, не появляется на нихасе среди старших. Даже будучи стариком, он остается самым прилежным работником в доме. Правда, теперь он не сопровождает обозы в город, не ездит на телеге в лес, но работы у него отнюдь не убавилось. Отправив сыновей на работу, Челе принимается наводить порядок в домашнем хозяйстве. Он виновник того, что в доме ни у кого не остается времени ни на отдых, ни на веселье. Челе требует от домашних, чтобы они всегда были при деле, будь то старшие или младшие, мужчины или женщины. Никому не удается и дня передохнуть — для каждого Челе найдет работу. В доме Челе женщина и часа не посидит спокойно, даже если вздумает запереть двери своей комнаты. Он и новую невестку не постесняется запрячь в работу, впрочем, она и сама охотно за нее примется, лишь бы не слышать ворчанья Челе. Соседскому малышу не удается вдоволь наиграться с младшим сыном Челе — едва он сунет нос в их двор, как Челе сразу же отправляет его чистить хлев. От хмурых взглядов Челе, от его гортанных выкриков то и дело испуганно вздрагивают домашние и соседи.

Даже на старости лет у Челе нет ни одной свободной минуты. Встает он с рассветом и допоздна возится по хозяйству. Рыщет по закоулкам двора в поисках работы: там приберет, здесь соорудит, там заплату поставит. Кто еще сможет поставить такой плетень, как Челе? Кто сложит такую красивую копну сена? Кто сможет, подобно Челе, обновить изодранный хомут, истертое седло? Кто быстрее его сменит поломанную оглоблю, кто лучше его смастерит новую арбу, чья тележная ось окажется прочней? Кто в целом селе ухаживает за огородом лучше Челе? Нет, он не стал, подобно некоторым, засорять садовый участок деревьями. Обыкновенный картофель — вот что он сажает каждую весну. Челе не любит деревьев. Когда-то он посадил перед домом несколько акаций, а потом сам же их постепенно вырубил: там, глядишь, надо кольями запастись, там колесные спицы заменить. К чему Челе деревья? Фруктов он не ест, отдыхать же в тени деревьев у него нет времени…

Соседи нередко огорчают Челе. Развеселый Танаг Сых не хочет брать с него пример. А ведь если бы люди поменьше сидели под деревьями да почаще вспоминали о своих домах, то и не бегали бы к Челе за помощью. Челе никого не беспокоит и не любит, чтобы беспокоили его: он никогда и никому не окажет помощи, если знает, что эта помощь во вред его собственному дому. Скажем, понадобился соседу топор, так пусть прежде нарубит чуточку дров в сарае Челе. Попросит сосед кукурузную молотилку — пусть прежде намолотит ящик кукурузы для Челе. Попросит телегу — пусть заодно захватит с собой и навоз со двора Челе. Попросит изготовить ось — пусть один день отработает с сыном Челе.

IV

Умирает Челе. Его тесть Черыко только и ждет, когда придет пора прикрыть старику веки. Три дочери Челе повязали косынки, приготовили носовые платки и затихли в ожидании той минуты, когда надо будет удариться в слезы. Больной тяжело дышит. Порой его начинает охватывать беспокойство, губы принимаются что-то беззвучно шептать. Черыко наклоняется над ним и пытается его успокоить:

— Сейчас, Челе, сейчас! Не волнуйся, Бабе пошел за ним…

Чем это так взволнован Челе, что гложет его сердце в предсмертные минуты?

Дверь распахивается, и к больному скорым шагом подходит средний сын Бабе. Челе узнал его и пристальным взглядом уставился в лицо сыну. Бабе наклоняется над отцом и шепчет ему в самое ухо:

— Баба, нет у них нашего рашпиля, нет! Тембол клянется, я, говорит, давно его вернул, зачистил древко топора и сразу же отнес обратно, передал в руки самого Челе.

Больной заметался в постели, попытался приподняться и сесть, но так и не смог этого сделать. Черыко нагнулся к нему:

— Что тебе, Челе?

Больной с трудом разомкнул губы и произнес одно единственное слово: «Чырын»…

— О каком это чырыне он говорит? — удивился Черыко.

— Это он о ящике с инструментами, — догадался Бабе и вытащил из-под кровати большой деревянный ящик. Челе не сводит с сына тревожного взгляда.

Бабе принимается доставать из ящика рубанки, стамески, напильники, молотки, старые подковы, изогнутые гвозди… Рашпиля нигде не видно. Бабе бросает инструменты обратно в ящик и заталкивает его под кровать.

Больного охватывает еще большее волнение. Он, не мигая, глядит на сына и что-то беспрерывно шепчет. Черыко подставляет ухо к самым губам Челе, и ему удается разобрать: «Тембол… Рашпиль!»

— Бабе, сходи еще раз к Темболу, — говорит Черыко, — пусть он получше поищет этот рашпиль… А нет, так обойди соседей, может, отыщется у кого-нибудь!

Бабе с ворчанием покидает комнату:

— И на что ему сейчас рашпиль или, может, на том свете он собирается доски гроба зачищать?

Разбрелись по селу четыре сына Челе, повсюду ищут рашпиль.

Челе стал испускать дух. Дыхание его становится прерывистым, а то и вовсе останавливается. Больной все же находит в себе силы, ворочая глазами, оглядеть собравшихся. Черыко опускает ладонь на лоб умирающему и внимательно вглядывается в его зрачки. У трех дочерей Челе носовые платки начинают бегать от носа к глазам и от глаз к носу.

В комнате появляются сыновья Челе: отыскался-таки рашпиль отца! Бабе приближается к постели и показывает рашпиль умирающему. При виде рашпиля Челе что-то начинает бормотать, в глазах его мелькает радостный блеск. Бабе вытаскивает из-под кровати ящик с инструментами и, приподняв крышку, бросает туда рашпиль. Комнату оглашает громкий звон металла. Челе облегченно вытягивается, вздыхает и… Черыко прикрывает ему веки.

Перевод А. Дзантиева

Дзахо Гатуев

ГИЗЕЛЬСТРОЙ

Очерк

ОСАДА НАЙФАТА

Мягкие волнистые, цепляющиеся одна за одну линии гор незаметно вынесли меня на перевал. Я еще раз посмотрел на зеленые массивы вольной Куртатии, увенчанные прогнившими зубьями разрушающихся башен, и спешился: начался спуск.

Впервые мне пришлось входить в Даргавское ущелье через верховья. Они суровы и мрачны. Над черными графитовыми утесами круто виснет иссеченная грандиозными трещинами снежная стена Зариу-хоха. Перед лицом его особенно жалкими кажутся аулы, почти брошенные жителями.

Сегодня канун праздника, и в аулах говорят даже камни. Съехались гости. На плоских кровлях саклей ритуально режут баранов, которые не блеют, удрученные видом своих уже приконченных собратьев. Их спрятанные черными рунами тела корежит судорога. Но беспощадны руки резника, только что молитвенно простиравшиеся к богу богов — Хцау и богу грома и молнии — Вацилле. Из раненого бараньего горла фонтаном бьет кровь. И ползет над саклями густой дым, начиненный ароматными запахами мяса, пирогов и паленой шерсти…

На площади в Каккадуре три свежепросмоленных дымом гнезда для пивных котлов. В каждом котле варилось праздничное ячменное пиво. И в каждом можно бы танцевать лезгинку…

Гомера вдохновили бы осетинские пиры…

Центр праздника — за селением Цагат-Ламардон. Там уютное зеленое ущелье вздыбилось утесом. На нем декоративно высится древняя циклопическая башня, которая считается священной. К ней приложены поздние каменные постройки. Плоские кровли их — ступени к святилищу Найфат.

Задолго до начала праздника наследственный жрец Найфата Ильяс Гутцев, как его предки, гаданием на стрелах устанавливает, какой из домов Ламардона должен дать жертвенного ягненка в этом году. Жрец сам идет к стаду, сам отбирает жертву, которую с этого момента окружают необыкновенным в горском быту уходом: приставляют к нему трех маток, холят, купая даже в молоке, до дня праздника скрывают от женских глаз.

В первое после христианской троицы воскресенье приходит конец бараньему счастью…

День за днем кружит земля, открывая солнцу гладь океанов и морей, поля, леса и пустыни суши, снежные вершины гор, склоны ущелий, обложенные саклями. Вот тень от Зариу упала на скалу, и жрец вышел из своего очистительного убежища в Найфате. На нем белая одежда — бязевый бешмет, перетянутый ремнем. Он без кинжала. Давно не бритое — в очищении — смуглое лицо и низкий, четко очерченный, тяжелый в морщинах лоб. Медленные карие глаза спрятаны глубоко.

Когда-то давно, — люди говорят, что шестьсот лет тому назад, — предка этого жреца, безродного мальчика, похитили кабардинцы. Мальчик пас кабардинское стадо и часто плакал, тоскуя по своей суровой родине.

Однажды к мальчику спустился с поднебесья орел и спросил:

— Ты осетин или кабардинец?

— Осетин.

— Почему ты так много плачешь?

Мальчик рассказал орлу о своей беде. Орел вознес мальчика на гору.

— Узнаешь ли ты эти места?

Мальчик узнал башни Найфата (тогда там жили люди).

— Иди! — отпустил мальчика орел. — Вспоминай меня. Пусть твои молитвы исцеляют людей.

И вот жрец вышел из своего предпраздничного очистительного убежища, Найфата, чтобы совершить восхождение на Тбау-Вацилла, на вершину которого орел вознес мальчика. Вот несут за ним жертвенного ягненка и чашу свежесваренного пива, а люди, жаждущие исцеления, сторожат жреца. Густой толпой они собрались на Цата-дзуаре и, выждав, пока жрец кончит молитву, передают ему свои жертвенные приношения: щипки ваты, лоскуты материи, мелкие серебряные монеты и кувинагта (молебная еда) — зажаренные на вертеле пять правых ребрышек убитого к празднику барана и три сырных пирога.

Люди просят жреца помолиться за них.

Многие не успевают к жреческой обстановке на Цата-дзуаре. Они перехватывают священную процессию на пути и счастливы, когда удается вручить приношение кому-либо из Гутцевых, сопровождающих жреца на Тбау-Вацилла, — на вершину ее когда-то вознес орел мальчика, ставшего родоначальником фамилии.

Ночь на понедельник — ночь мистической тишины в пяти аулах ущелья. Утопающие в чаду усталые хозяйки готовят яства. Мужчины чинно сидят в кунацких, делясь новостями: гости — своими, хозяева — горскими; праздничное пиво пока отстаивается в чанах. Тишина. Кажется, что даже быстрая река умолкла. Люди знают, что ушедшие на Тбау-Вацилла достигли пещеры, затерянной в предвершинных скалах, что уже зарезан жертвенный баран, что Ильяс взошел на священную, запретную для земных вершину. Люди верят, что не спит жрец и молится за них.

На дальнем склоне ущелья, в аулах, как бедные звезды, светятся окна…

Утром жрец сходит в долину. Он приносит людям пиво, оставшееся на Тбау-Вацилла с прошлого года, и разложившуюся шкуру прошлогоднего жертвенного ягненка. И весть об урожае: ведь пиво за год покрылось коркой — урожай будет в той части Осетии, к которой обращена более густая, затвердевшая на поверхности пива пена.

— И на горах и на плоскости будет изобилие в этом году.

Смертные встречают жреца, чтобы услышать эту весть, чтобы получить от него глоток целебного пива или же щипок от прогнившей кожи, будто бы предупреждающий эпизоотии. Праздничные одежды смертных лохматы и бедны. Протянутые в молениях руки — корявы.

Курчавые плоские кровли Найфата, похожие на ступени к святилищу. На них собрались люди. По крутому каменному желобу, в метр шириной, медленным грузным потоком стекает густеющая баранья кровь. Здесь же свежуют баранов, насаживают пять ритуальных ребер (на деревянные вертела и зажаривают в нижней сакле. Из входа в нее неиссякаемо ползет дым. Там же пекут треугольные пироги.

На высшей ступени, перед входом в башню, в позах мистериальных, — потупив обнаженные головы, благоговейно держа в руках кувинагта[21], — стоят болящие: ждут приема, целительного прикосновения к «раненой цепи».

Когда-то, говорит предание, грузинский царь Елечер (Ираклий) напал на Осетию. Он угнал в Грузию пленных и стада баранты. И цепь. Цепь бежала от насильников. Они стреляли вдогонку цепи и ранили ее. Она вернулась домой, истекая кровью. Люди перевязали рану.

Тогда царь Елечар смиренно вернулся к цепи и принес ей в жертву двух быков…

Туберкулез и сифилис, ревматизм, подагра и малярия, сумасшествие прибрели сюда. Вот по деревянной лестнице втащили на площадку припадочную. С вечера ее держали в сумраке женского помещения, и снаружи слышно было, как она билась там и кричала вселившимся в нее нечистым:

— Уходите, уходите от меня! Я гостья Вациллы, я гостья Вациллы!

Я не зарезал жертвенного барана, не испек треугольных пирогов, и мне воспрещен вход на верхнюю ступень. Я лишен права видеть целительную цепь. Но в суматохе, порожденной дробным криком больной, я взошел и видел: больную положили перед жрецом, и он коснулся ее головы.

— Успокойся, успокойся, — сказал жрец обыденно и тихо. — Вацилла спасет тебя… Вацилла помилует тебя…

— Спасет?

— Спасет, конечно, спасет.

Видна ужасная борьба. Тело больной ломают судороги, и на лице проступают бриллианты, вероятно, холодного пота. Она ослабевает и лежит покорная и немощная, медленно поднимая тяжелые веки, чтобы смотреть на жреца, когда он будет отвечать на тот же ее вопрос:

— Спасет?

— Спасет, — спокойно отвечает жрец и гладит ее густые черные волосы. Потом он тянет ее безвольную руку к цепи, дает ей откусить от священного пирога, от одного из зажаренных ребер. Он дает ей глотнуть целебного пива, и больная впервые после многих лет узнает мир. Она поднимается, подчиняясь приказанию жреца, и выходит к восхищенным людям, и плачет, и просит простить ее, сама не зная за что. А те, очарованные сифилитики, туберкулезники, ревматики, вновь застывают в благоговейных позах, замагниченные шестью беспощадными, кровавыми, жуткими, холодными и голодными веками.

Я неверующий, но я — гость. Последнее предопределяет отношение ко мне приближенных жреца — бедняка Баракова и кулака Тосикова. Оба они из плоскостного, замыкающего вход в ущелье селения Гизель. Бараков — мрачный сутулый человек, за крупными губами которого прячутся немногочисленные остатки крупных зубов — клыки. Он резник при жреце. Он выбран из среды смертных, чтобы подниматься со жрецом до пещеры у вершины Тбау-Вацилла и резать там жертвенного барана: Гутцевы, избранные богом для исцеления людей, не могут обагрять свои руки в крови.

Щеки Тосикова свежевыбриты, и клинышком торчит серебряная бородка, оставленная для солидности. Он мал ростом, а взгляд его серых глаз надменен.

Тосиков и Бараков распорядились, и расторопный, лет двадцати восьми парень позвал меня вниз. Он предложил мне сесть на «самый мягкий камень». Со мной уселись Бараков и Тосиков. Праздник этого года невесел. Какие-то там коммунисты и комсомольцы собираются в соседних аулах и хотят прийти сюда, чтобы разогнать приехавших за исцелением. И вот, пока осторожный и надменный Тосиков молчит, простодушный Бараков раздумывает вслух:

— Ведь Гино (Гино — его племянник, коммунист, областной ответработник, писатель) сам в прошлом году видел, как Ильяс излечил сумасшедшего… Ильяс — что!.. Разве мы не знаем, что Ильяс копейки не стоит: он — пьяница, обжора. Мы не к нему приходим, мы в это место приходим, — продолжает он, помолчав.

Я встретил Гино по дороге в Найфат. По поручению областных организаций он руководит землеустройством ущелья. Она является началом интенсификации хозяйства в Нагорной полосе. Пятилетний план переводит Нагорную Осетию на овцеводство.

Гино ходит сейчас по даргавским аулам, заселенным наполовину после стихийного выхода горцев на плоскость, и зовет их бросить прокопченные дымом сакли, образовать вместо пяти два поселка с постройками нового стандартного типа.

Глазами старого Баракова исподлобья следит старая Осетия за работой Гино:

— Людям и на прежних местах хорошо живется.

Наш урдагстаг (стоящий на ногах; так называются в осетинском быту младшего, обслуживающие пирующих) — тот же расторопный парень, зовут его Асаге, — был до революции «временнопроживающим» парнем, выселившимся на плоскость, но не принятым в общество и потому лишенным надела. Революция дала ему душевой надел в 0,6 га, — он за революцию и часто восклицает:

— Да здравствует рысысы! — что в его произношении следует понимать — СССР.

На вопрос — почему же он здесь, Асаге весело объясняет: неделю подышать хорошим воздухом, повидать людей, поговорить и попировать с ними, ни о чем не заботясь…

Нарушив ритуал, я увидел священную цепь. Теперь мне хочется увидеть кувандон (молельня, часовня), круг посетителей которой расширен: туда впускают и тех, кто не зарезал Вацилле жертвенного барана. Я попросил Баракова. Он сходил и вернулся от Ильяса с разрешением.

У входа в молельню — толпа. У всех те же кувинагта. Я удивился встрече со знакомым владикавказским осетином. По моим сведениям, он уехал в Бухару.

— Приехал вот, — точно сам недоумевая, говорит он. И успевает объяснить, пока мы проталкиваемся в молельню: — У меня родились, но не жили дети. Когда родился этот сын (он показал на трехлетнего мальчугана, умостившегося на руках матери), я пришел сюда. И ребенок живет.

В густом сумраке молельни единственный источник света, дверь, забит толпой, — люди слились в общую массу. Слабо мерцают восковые свечи, вправленные метерлинковскими — в ниспадающих платках — женщинами в стену. Когда-то стена была иконостасом. Теперь в ней осталась низкая дверь, ведущая во вторую половину — алтарь. Случайность опять притерла меня к владикавказскому знакомому. Он несет жрецу свое сокровище — ребенка, и жрец, приняв кувинагта, деловито и спешно молится Вацилле.

— Глотни, мое солнце, — употребляет он обычное обращение к детям, протягивает ребенку чашу пива. — Откуси, — дает он ему пирога и мяса, и ритуал закончен.

Полки позади жреца до отказа уставлены разнообразнейшими христианскими иконами, в большинстве современными. Говорят, что это — приношения паломников, Наслоившиеся за время существования культа. Говорят, что за первом, видимым, рядом икон хранится множество древних.

В нише, находящейся под боком у жреца, таинственная чаша с таинственным пивом. Отец протягивает жрецу порожнюю винную бутылку. Жрец через жестяную воронку наливает в нее две маленькие рюмки пива.

Худые и бледные — женские, корявые и твердые — мужские руки с бутылями еще и еще протягиваются к жрецу. Серебряной стопочкой он черпает его и разливает, разливает.

— Тбау-Вацилла! Тбау-Вацилла! (Молимся, славим тебя, Вацилла!), — шепчут людские губы.

Люди развезут пиво по ущельям и селам, будут хранить его, будут лечиться и лечить.

Преодолев напор толпы, я выбрался в чудесное ущелье Найфата. На дне его говорливо бежал сказочный ручей. Девственной травой зеленели кругом склоны. Тропинки протянулись по ним в прекрасные, затканные снежным молчанием выси.

Над пологой тропинкой, вытоптанной из Ламардона в Найфат, единственная в Даргавском ущелье и потому священная роща. В ней вырубается ежегодно палка, которую жрец берет с собой на Тбау-Вацилла. На вершине он натягивает на нее шкуру жертвенного ягненка.

Сейчас пробирается сквозь ветви и ползет над рощей голубоватый дым.

Я поднялся по ступенчатому кряжу. Не слышны стали людские голоса, и показалось, что нет, не должно быть болей, что мои глаза будут всегда ненасытно смотреть на снежные выси, что я, люди, суровые дальние склоны, выси, — что мы прекрасны. Должны быть прекрасны.

Но плоские кровли Найфата густы, как черные гроздья винограда. Корявые пальцы — в складки их въелась черная земля — держат нищенские кувинагта; в глазах покорная, беззлобная, беспомощная вера…

Голубой дым ползет по верхушкам деревьев. Небо ясно. В прозрачном воздухе, точно выше и выше, растут каменные горы. И вот нежданно родился и побежал по неизбывной горской тишине звон колокола. Я свернул в орешник, достигший предельной в заповедной неприкосновенности высоты.

Таинственная тишина рощи. Робко трещат под ногами сучья. Приглушен листвой колокольный звон. В буйной влажной траве рассыпана рубиновая земляника.

Скрытый кустарниками, я остановился, чтобы не помешать молитве. Группа мужчин полукругом стояла около дерева, к стволу которого прикреплен станционный колокол. Седобородый патриарх занимал центральное место в полукруге. Деревянная чаша с пивом в правой его руке, ребра и пироги — в другой. Он импровизировал молитву с жаром, свойственным только осетинам. Старик то повышал голос, то говорил шепотом, или был вкрадчив, или убедителен. Порою он почти кричал, приказывая громовержцу Вацилле дать бедной фамилии урожай на полях и в садах, сочные куски мяса, залитые маслом пироги, изобилие в саклях, благополучие в пути, удачу в делах и здоровье.

— Ой, Тбау-Вацилла! — постоянно вырывается из речи старика, скрепляя каждое требование, подтверждаемое хором присутствующих.

— Оммен!

Старик умолк и протянул младшему в кругу глотнуть пива и откусить пирога и мяса. Молельная чаша пошла по рукам и по губам. И тогда фамилия уселась на земле. Урдагстаги расставили деревянные блюда с вареным мясом, с сырными пирогами, с шашлыком. Чаша много раз наполнялась пивом.

Как посол божий («гость — посланник божий» — говорится в осетинском приветствии) я сел с ними за вкусную родную еду.

Это был фамильный дзуар. Каждый род, живущий в аулах Даргавского ущелья, имеет своего дзуара-покровителя и сегодня устраивает на месте пребывания его такое же пиршество… И каждый аул имеет своего покровителя, и каждый аул будет пировать около своего дзуара. Превыше всех — Вацилла, бог грома и молнии, следовательно — дождей и плодородия.

Кажется, что праздник, на который стекаются люди со всей Осетии, — грандиозная мистерия, показывающая развитие общественных идеологий от тотема к богу — вырастания рода в нацию. Недаром же спросил чудесный орел гутцевского мальчика:

— Ты осетин?

Хмельное пиво развязало языки. Густо сыпались сальные шутки. Пели. Вечером, перед тем как пойти в аул, хороводили на поляне веселое «Чепена», — взявшись под руки, кружились, оцепив старика, и повторяли его тяжеловатые, наивно-хитрые движения.

Вязкой тропинкой между полями овса и ячменя я спустился утром в Даргавс. К партии землеустроителей, возглавляемой Гино, подъехала другая партия — облесителей, если приемлемо это полуприличное слово: Их задача — согласованно выбрать участки для новых, укрепленных поселков, для пахоты, сенокоса, пастбищ и леса.

Упорно идет осада Найфата: «Ламардонская роща не будет единственной и священной».

Сбрасывается каменная скрижаль горской истории. Столетия назад волосатые руки пионеров сложили каменные здания, которые были их жилищами и крепостями во время нашествия врага. В нижних этажах саклей осетин держал худобу и семью. Над очагом висела цепь, с которой отождествлялся патриархальный род его, его сила и твердость. Шафер, когда вводил в дом невесту, окончательно закреплял молодую за новой семьей тем, что заставлял ее прикоснуться к надочажной цепи.

Теперь Гино ходит по аулам и зовет людей переселяться в новые дома, в которых не будет надобности в надочажных цепях, не будет закопченных стен и потолков, и грудей, рвущихся в кашле, и глаз, воспаленных в дыму, и распадается старая семья: оставив отцов доживать старые дни, сыновья уйдут вскоре в новые поселки, расцвеченные электричеством.

Верхами и на арбах, и пешие догоняют нас — меня и Гино — возвращающиеся на плоскость паломники, начиненные хмельным пивом. Они поют. Пытаются джигитовать. Спорят с Гино, каждый раз ссылаясь на исцеление, виденное Гино в прошлом году. Зовут меня в свидетели нынешнего. Напрасно Гино рассказывал им о великой силе внушения, говорил о неудачах жреца в борьбе с сифилисом, — спорщики посмеивались и торопились уехать, точно боялись поверить. Слева высился Тбау-Вацилла-хох. У подножья его ютились разоренные сакли вовсе покинутого жителями Хуссар-Хинцага. Рядом с брошенными, рассыпавшимися саклями древние белые сцементированные могильники казались живыми. На громадном недоступном камне, как остов подбитой птицы, прозрачная, в бойницах и входах, лежала старая крепость. Точно подступая к ней, со дна ущелья поднимались рабочие. Шапки и лица, и бедность одежды выдавали их осетинское происхождение: сшитые с претензией на галифе брюки из домотканого сукна, приведенные в бесформенное состояние ботинки. Снабженные кирками, ломами и молотами, они только что начали рыть шурф. Мы вступали на территорию строительства Гизельдонской государственной электрической станции.

Дорога взбегала на Кахти-Сар — перевал, вооруженный громадными, вросшими в землю скалами. Мирно текущий по долине Гизельдон терялся в прорыве между перевалом и Чижжита-хохом. Когда-то недоступный, загороженный отвесными скалами, Гизельдон перехвачен теперь мостками. Двумя черными жерлами смотрят со склона Кахти-Сара забранные лесами штольни. Через правильные промежутки времени выбрасывает верхняя штольня породы. С глухим рокотом сыплются на дно долины гранитные куски.

Склон Чижжита-хоха изрыт множеством шурфов: определяют место, на которое второй стороной улеглась бы гизельстройская плотина, похожая на опрокинутый вниз вершиной треугольник. Она предполагалась 47 метров вышиной в самом глубоком месте и 120 метров длиной по гребню. Замкнув Гизельдон, она образует водохранилище в 15 000 000 куб. метров. Напорная штольня — это из ее жерла выбрасывается сейчас порода — в 2—3 километра будет подводить воду к башне. Из нее вода почти вертикально хлынет по трубам на три турбины, установленные в здании силовой станции, рассчитанной на агрегаты мощностью в 7500 киловатт каждый. Запроектированная годовая выработка Гизельгэс — 100 000 000 киловатт-часов.

Я не стал возвращаться на дорогу и, быть может, в последний раз (в 1931 году должна закончиться постройка станции) начал спускаться вдоль оглушительно ревущих каскадов Пурта, водопада, в который превратился Гизельдон, войдя в прорыв. Когда-то недосягаемые склоны его сохранили первобытно-девственную дикую красоту. Нагроможденье мшистых скал и нежная, робкая поросль горного папоротника… Сухощавые березки на коричневых осыпях… И Пурт, забрасывающий мириадами брызг.

Насмешливое осетинское преданье сохранило имя Султана Мамсурова. Он был жителем Даргавса, в установленные дни резал жертвенных баранов, ходил в Найфат и мечтал построить на Пурте мельницу, «которая бы молола кукурузу для всей Осетии».

Давно умер Султан Мамсуров, и в честь его съедены быки во все поминальные осетинские сроки… А Пурт прыгал по уступам скал, густым ревом пугая бедных горских людей. Только теперь посягнул человек на вольный шум его: он ввел часть пуртовской воды в трубопровод, она движет турбины временной силовой установки, которая механизирует работы на строительстве.

Пурт кончает самоубийством. Его энергия заставляет вползать на Кахти-Сар вагонетки бремсберга с невиданными в Найфате осадными машинами: камнедробилки, цементомешалки, бревна, доски, насосы, бурава.

…Петли прославленного проклятиями северного колесного подъема на перевал, точно шнуры венгерской куртки, касаются двух прямых колей бремсберга. Когда-то, рассказывают, на Кахти-Сар вела тяжелая вьючная тропа. Дед нынешнего жреца, Ильяса Гутцева, пришел однажды на нихас и рассказал:

— Ночью явились ко мне — да будет им слава — два всадника, белый и черный. Они повели меня на Кахти-Сар, и один сказал «Проведи здесь дорогу!..» «Как я могу сделать это!» — «Скажи людям». «А если они мне не поверят?» — «Ты скажи, а неповинующихся мы отыщем сами», — «Ты стой и смотри, как мы проедем. По нашим следам поведешь путь».

Жрец привел горских людей на Кахти-Сар, и они увидели два следа, спускающихся вниз, в ущелье. Выполняя священную волю всадников, люди разбили расстояние, покрытое следами, на участки и распределили их между фамилиями, живущими в ущелье. До 1927 года, когда начались работы на Гизельстрое, каждая фамилия заботилась об участке, сделанном руками ее предков.

Поднимаясь на тридцать восемь петель Кахти-Сара, безнадежно изнывали обессиленные в подъеме кони, набухали кровью зрачки подъяремных молчаливых быков, хрипели понукающие людские глотки. Умерший жречествующий дед развернул в свое время производительные силы ущелья. Живой же внук его уже мертв и, мертвый, тянет за собой живых.

Подготовительные к строительству работы велись Севкавэлектрокраем, который создал грандиозный проект электростанции. Поскольку средний ежесекундный расход воды в Гизельдоне (3,65 куб. м) не являлся достаточным для выработки необходимого количества энергии, Электрокрай спроектировал переброску течения реки Геналдона (расход воды 1,2—2 куб. м) из соседнего Санибанского ущелья в Даргавское водохранилище ГЭС. Так достигается равномерная мощность станции в течение круглого года, что особенно важно зимой, когда количество воды в Гизельдоне падает до 1,43 куб. м. (5835 — летом).

Уже кончена водосливная штольня (218,5 м), которая будет регулировать уровень водохранилища; на 900 метров пройдена штольня водонапорная. Проект Электрокрая осуществлялся как бесспорный до момента, когда управление строительством подошло к необходимости закладывать плотину. Оказалось, что Электрокрай составил проект без предварительного испытания грунтов, и строительство пошло «от конца к началу». Лишь весной 1928 года управление заключило с Кавгидростроем договор на разведочное бурение в районе плотины.

Рабочий городок строительства расположился на дне прославленной археологами Кобанской долины. В нем около пяти каменных казарм для технического руководящего состава строительства и для квалифицированных рабочих и около десяти деревянных — под склады материалов, управление и жилища неквалифицированных рабочих.

Двенадцать лет назад в мокрый ноябрьский вечер осетинский Герострат поджег в Кобанском ущелье Саппат-дзуар. Дзуар этот был рослым деревом, а священные ветки его были обвязаны белыми лоскутами; стоял он на дороге в километре от селения Кобань и в трех — от начала подъема на Кахти-Сар.

Трудны корявые зигзаги Кахти-Сара. Одолевая их, надрывно хрипят кони, наливаются кровью бычьи глаза, останавливаются покорные ослики. И Саппат-дзуар почитался, в особенности — даргавцами. Возвращаясь с плоскости домой, даргавские люди останавливались около Саппат-дзуара, оставляя под святой охраной его половину клади и, облегченные, одолевали кахтисарский подъем.

Наутро они возвращались за оставленной частью клади, которая под охраною дзуара была неприкосновенна для чужих.

На двенадцать лет поторопился Герострат. Тогда старики прокляли святотатца, собрали и бережно сложили обуглившиеся: останки Саппат-дзуара, а жертвенные лоскутки стали привязывать к густому ореховому кусту, — дорога на Кахти-Сар оставалась по-старому трудной, по-старому они вынуждены были поручать Саппат-дзуару охрану своего достояния, главным образом хлеба.

Через год-два культурное шоссе побежит по склону Кахти-Сара, посмеиваясь над старой трассой, когда-то указанной жрецу белым и черным всадниками. Бремсберг будет фуникулером, поднимающим по крутому склону освобожденных людей. Надобность в Саппат-дзуаре исчезнет.

Сейчас — буквально рядом с дзуаром — вырыто два шурфа: исследуется грунт для постройки здания Гизельдонской ГЭС.

Вечером в городке я сидел в гостях у десятника Цыпу Байматова. В комнате у него железная кровать, покрытая байковым одеялом, два некрашеных стола, застланных газетами и уставленных книгами и инструментами. Почетное место на полочке около умывальника занимают щетки — зубная и сапожная — и мыло.

Цыпу родом из Даргавса. Башня его фамилии, «известной в Даргавском ущелье по своим постоянным выступлениям за общественные интересы», в числе многих других доживает там свои последние дни, разваливается.

Цыпу в детстве научился искусству лазить по горам, пользоваться непостижимой для степных смертных возможностью взбираться по крутым скалам, недра которых таят круто заваренную руду. Тогда он первый обратил внимание на странную окраску некоторых склонов, и теперь он развертывает громадный лист вощеной бумаги, на котором собственноручно разделана им карта Даргавского ущелья. Там Найфат с Ламардоном и его форты: Даргавс, Каккадур, Джимара, Саниба, Тменикау… Цыпу водит по карте спичкой и говорит, останавливаясь на отмеченных своеобразными знаками пунктах.

Я слушаю мягкий, спотыкающийся на шипящих говор Цыпу… Смотрю за спичкой, которою он водит по карте, и картина конца Найфата ясна для меня.

1930 ГОД

Восьмой забой штольни — конечный. Над ним плакат: «Горнорабочие выполнили свой долг… Кто следующий?»

Плакат значит, что выполнена основная часть строительства — целиком пройдены 2,3 километра туннеля. Здесь туннель сомкнется с трубопроводом.

Нет и помину о Саппат-дзуаре, ветви которого белели на дне ущелья, у дороги. И новый куст его, и сложенные стариками обугленные плахи развеяны свежим ветром истории. На месте Саппат-дзуара высится сложенное из серого камня здание Гизельгэс.

Через множество неудач, через множество препятствий строительство упорно приближается к концу, не с тем, однако, эффектом, на который рассчитывали вначале. Гизельгэс будет, будут вертеться турбины, будет энергия, необходимая для Кавцинка, для Беслановского крахмально-паточного комбината, и еще будет опыт: Гизельгэс — первая высоконапорная в Союзе. Одни шли на строительство ее с инструкциями торгпрома, другие — не имея опыта. Нынешнее руководство — третье по счету — вошло в строительство, когда оно было на ходу. На его долю выпало выправить вольные и невольные ошибки (если не грехи) предшественников.

На ходу перепроектировалась станция. Значительно ниже, чем предполагали, спущен выход водонапорной штольни, расширен до семи метров (первоначально 2,5 м) диаметр выхода водосливной штольни — на случай катастрофического подъема воды в хранилище.

Водосливная штольня — сквозная рана в хребте Кахти-Сара, поднятого богом, по уверению жрецов, чтобы люди обессиливали и падали — молились бы. На деле хребет Кахти-Сара хрупок и рассыпчат и постоянно грозит завалить вход в штольню.

Кахти-Сар — не массив… Кахти-Сар — порождение грандиозного обвала, обрушившегося в ущелье, разделившего его на два: верх — Даргавское плато, низ — Кобанская котловина.

Ливни и ветры веков забили щели между валунами песком, илом, травами. Так образовалась громада Кахти-Сар, такая громада, что если строить плотину в 47 метров высотой, если задержать в водохранилище на Даргавском плато 15 000 000 кубометров воды, Кахти-Сар, «как кисель», сползет вниз.

Плотина будет не в 47, а в 16 метров; емкость водохранилища уменьшается с 15 миллионов кубометров до десятков тысяч.

Мы лишаемся возможности иметь такой запас воды, при наличии которого в течение круглого года можно бы регулировать равномерный напор воды на все три агрегата силовой станции, — она будет многомощной летом и маломощной зимой.

4000 киловатт!

Вместо проектировавшегося постоянного напряжения в 22 500 киловатт.

Горнорабочие выполнили свой долг. С величайшим упорством, одолевая тысячи препятствий, сгорбившись в тесной и мокрой штольне, вслед за ними выполняют свой долг бетонировщики. Арматурщики ухитрились экономить материал и время — додумались, что можно не отхватывать железо для каждого кольца отдельно (это было кропотливо и накладно), но тянуть железо вдоль окружности штольни спиралью (легко и быстро!).

…Весна. На склонах гор стаял снег, они — как медные: обнажился прятавшийся под зимним снегом осенний багрянец. В какой уже раз я поднимаюсь на Кахти-Сар, такой мучительный и все же любимый! Я знаю, что на кряже меня ждет радость — нежданно вырастает буйный, массив снежного Зариу-хоха, исполосованный синими рубцами обвалов. На дальних склонах мрачные ступенчатые аулы, обожженные близким солнцем, обвеянные ветром снежных вершин.

Когда-то кряж Кахти-Сара был «естественной» северной границей Даргавской Осетии. Внизу, в Кобани, жили ногайцы, и на Кахти-Саре стоял сторожевой осетинский аул.

Была борьба на Кахти-Саре, был еще «Кудз-аппаран» — «Сброс собак» — утес, с которого сбрасывали в пенистый Пурт изменников.

Никто не знает, почему ушли из Кобани ногайцы. Говорят, что ушли, спасаясь от чумы, и осели на первой крупной реке, оказавшейся на пути, — Кубани. С Даргавского плато спустились тогда в Кобань осетины. Кануковы захватили верхнюю башню (стоит она полуразрушенная на скале, нависшей над дорогой), Тулатовы — башню, защищавшую вход в Кобан с севера. Вместе с башнями захватили две эти фамилии мягкую и жирную землю Кобанской долины и предназначили всем другим людям быть подвластными.

Началась новая борьба — между подвластными, с одной стороны, Тулатовыми и Кануковыми — с другой. Подвластных возглавил Кермен, который еще ребенком прославился в Кобани силою. Он пастушествовал и голыми руками задушил волка, подбиравшегося к стаду. Тогда Хамурза Тулатов призвал Кермена, снял с себя пояс и кинжал и надел их на парня — приблизил его к себе. И когда вырос Кермен, Хамурза подарил ему коня, брал его с собою в набеги. Подарок пошел впрок: храбр, хитер и смел был Кермен. Возвращался как-то с плоскости Кермен, увидел — открыта дверь в его мельницу. Заглянул — сидит в мельнице мать и плачет.

— Что случилось, нана?

— Вчера был передел земли, а тебе не дали долю. Теперь ты, конечно, будешь биться с ними, а их много, они одолеют тебя, — погибнешь ты!

Взял мать из мельницы Кермен. Утром вышел на нихас Кермен.

— Какие новости?

— Никаких.

— Как же: говорят, что вы землю переделили?

— Да, переделили.

— А где моя доля?

— Тот, у кого доля есть, свою долю знает.

— Узнаем мы, у кого какая доля.

Ничего больше не говорил Кермен, а на второе утро вооруженный пошел мимо нихаса, перебрался на тот берег реки, крикнул оттуда:

— Прощайте вы, оба Кобана! Теперь увидите вы, у кого какая доля будет!

Хамурза один понял, что будет от ухода Кермена.

— Кто вернет его, за того отдам свою красавицу дочь!

Пошел один кобанец вслед за Керменом, раздумывает:

«Если позади буду идти, скажет, что погоня, перегоню — скажет, что засаду готовлю».

Криком остановил Кермена, рассказал ему.

— Нет, не вернусь!

— Тогда ради меня вернись: Хамурза обещался свою красавицу дочь мне в жены дать, если верну тебя.

— Не верь им — алдары они: кто из них даст свою дочь за тебя?

Ушел Кермен к джераховцам. Они встретили Кермена радостно, и слепой старик попросил подвести к нему гостя, потрогал его спину и шею, сказал своим:

— Напрасно радуетесь: не такой он, чтобы долго жить с нами.

Из Джераха нападал Кермен на Кобан — женщины кануковские и тулатовские не решались выходить по воду. Тогда послали гонцов к Кермену:

— Вернись… Отдадим долю, какая тебе следует.

Был у Тулатовых Дзамбулат — алдар немощный, побиравшийся у кабардинских князей. Он уговорился с князьями загубить Кермена. Попросил Кермена поехать в Кабарду за подаренным табуном.

У князей сказал Кермену Дзамбулат:

— Если меня не будет в полдень, посмотри с дерева: где увидишь пыль, там я.

В полдень влез на дерево Кермен — открыли по нему стрельбу, убили.

Знамя Кермена в 1917 году подняла осетинская беднота. За Гизельстрой тоже лилась ее кровь, в труде над Гизельстроем, над каменными громадами, круто сбитыми в тысячелетиях, ломались ногти бедноты.

Но вот: из 1066 рабочих и служащих Гизельстроя соревнуются 636, почти все они объединились в ударные бригады, больше половины самозакрепилось на строительстве до конца, который все-таки будет победным.

Над проблемой Геналдона бьется сейчас мысль молодого руководства строительством.

Первоначальный проект перебрасывал Геналдон в Даргавское водохранилище: до количества, необходимого для равномерного действия станции, увеличивался запас воды в нем. И теперь нужен, но невозможен такой запас: под тяжестью его, как кисель, сползет Кахти-Сар. Теперь Геналдон перебрасывался бы к Кахти-Сару только для того, чтобы использовать зимой возможное количество воды, чтобы зимой не совсем хирела станция.

И теперь молодое партийное руководство строительством по-новому ставит проблему Геналдона. Оно хочет организовать переброску Геналдона так, чтобы в результате Гизельгэс давала не 100 000 000 киловатт-часов в год, как проектировалось вначале, но 300 000 000 или 400 000 000.

Мы терпим временные неудачи и учимся побеждать.

Чермен Беджызаты

БАТАЙ АЛБЕГОВ И НЕВЕСТКА БАРСАГОВЫХ

Предание

В давние времена, дорогие мои, могущество рода, фамилии измерялось числом достойных мужей, зажиточность — количеством земельных наделов, порядочность и честность — тем, насколько строго соблюдались обычаи. Предки наши во всем следовали обычаям, по ним строили свою жизнь. Иначе и быть не могло, люди о царе знать не знали, об алдаре слышать не слышали, ну, а что до начальства и законов, то их на нашу землю привнесли извне. В прежние времена начальством у нас были старейшие рода, законом служили обычаи гор. О том, чтобы преступить обычай, не могло быть и речи, правда, сильному многое позволено, сильный порой и обычай преступал и ничего, сходило ему с рук, а вообще-то, кто следовал обычаям, тот и был самым сильным.

Да что говорить вокруг да около, лучше послушайте предание.

Могущественным был род Албега, молва о нем разнеслась не только по нашему селу Башен, но и по всему ущелью Башен. Могучими, крепкими мужами прославился этот род, не был он обделен и богатством. В полном достатке жили Албеговы, днем пировали, по вечерам свадьбы играли, так и жили на крутом холме, вон и сейчас еще виднеются развалины их замков. Но счастливая жизнь, как и благоуханная весна, никогда не бывает вечной, глядишь, и налетит зимней вьюгой свирепая беда. Обрушилась вьюга и на род Албеговых, да такая лютая, такая жестокая, что весь род с лица земли стерла.

Род Барсага был еще могущественнее, еще сильнее рода Албега. До того могуч он был, что с целой страной мог бы сразиться. Земли у него было столько, сколько ни одному алдару не снилось, даже род Тагиата не имел столько земли. Око имущего ненасытно. Где доблестью, где грубой силой Барсаговы приумножали свое богатство. Соседние фамилии очень страдали от притеснений жестокого рода, но не в силах были что-либо изменить: Барсаговы даже птице над собой не позволяли пролетать.

В дружбе, согласии жили Албеговы с Барсаговыми. Один бог знает, что связывало эти два рода, но так или иначе, дружба эта сыграла свою роль в гибели Албеговых.

Настал праздник Тутыра. Со всего ущелья Башен съехались люди в село Башен на игры, и задрожала, заколыхалась земля от громких криков.

Спесивые Барсаговы никого к себе не подпускали, играли между собой. Но вот появился Салдженыг из рода Албеговых и вступил в игру с Барсаговыми. Несравненным наездником был Салдженыг, но еще несравненнее был его черный арабский скакун, приведенный из Грузии. Когда-то Салдженыг ходил туда в поход и силой отнял его у знатного князя.

Молодежь Барсаговых устроила скачки. Приняли в игру и Салдженыга, решили проверить, ловкий ли он наездник и быстрый ли у него конь. У Барсаговых ли не было резвых коней, у них ли не было лихих наездников, вот и стали они играть с Салдженыгом. Долго играли, как же иначе, день уже к вечеру стал клониться, но так сильнейшего и не выявили. Ни в чем молодые друг другу не уступали, будь то скачки, стрельба по мишени вскачь, джигитовка или верховая езда.

Тогда говорит Салдженыг, приглаживая гриву коня:

— Теперь испробуем, достойнейшие юноши, наших коней на крутом спуске. Кто удержится в седле и раньше других доскачет до реки, тот и победит.

— Пусть будет так, славный сын Албега. Только постарайся, чтобы ты сам своего коня на спуске не опередил, — пошутил Дадай — самый доблестный среди молодежи Барсаговых.

— Что ж, поглядим, храбрый Дадай, — только и ответил Салдженыг. И поднялись всадники на вершину холма.

Вон, поглядите, какой крутой и затяжной спуск ведет к реке! Нынешняя молодежь пешком и то боится по склону сбежать, а чтобы верхом на коне опуститься, об этом и речи нет. Прежде, мои солнышки, люди могучими, ловкими были, а в ратных делах и там, где доблесть свою показать надо, с ними и вовсе нынче никто б не сравнился. Хилого да трусливого юношу все презирали, прогоняли его прочь, иди, мол, к девицам, не место тебе среди мужчин. В свою очередь девушки тоже не желали с таким знаться, отворачивались от него, гнушались им. Горе такому юноше, позор ложился на него несмываемым пятном. А потому каждый готов был скорее умереть, чем покрыть себя позором.

Вот всадники взобрались на вершину холма, потом ринулись все разом вниз, а то как же. Скачут-несутся по крутому склону достойнейшие юноши, кто вперед выскочил, кто поотстал. Подскакали к реке, и опередил Салдженыг Барсаговых юношей ровно на лошадиную голову.

Опечалились славные юноши Барсага так, будто их молния ударила. И во второй, и в третий раз испробовали они свое счастье, только каждый раз чуточку опережал их Салдженыг на арабском скакуне.

Тогда подъезжает к нему могучий Дадай и говорит сердитым голосом:

— Салдженыг, живем мы с тобой в дружбе, точно родные братья. Конь да не станет причиной вражды между нами. Продай мне арабского скакуна, проси за него, что хочешь, ничем я не поскуплюсь.

Может, и не пожалел бы Салдженыг арабского скакуна Дадаю, ведь друзьями они были, но обидно ему стало, что на него сердятся, и так он ответил:

— Не знает тебя мой конь, Дадай, вдруг с непривычки в беду с ним попадешь. Лучше пусть на меня одного падут и несчастья и радость.

Ни слова больше не сказал Дадай, но в сердце своем затаил обиду.

Был у Салдженыга брат, Кудзан его звали. Легкомысленным, ветреным человеком был Кудзан. Бывало, затянет потуже пояс на нарядной, красной черкеске, сядет верхом на игривого коня и мчится во весь дух на свадьбу или еще на какое-нибудь веселье. Так, в лени и праздности проводил бездельник Кудзан свою жизнь.

Этого-то Кудзана и стал обрабатывать Дадай. Между братьями и так особой дружбы не водилось: да и как могли Салдженыга радовать разгул и бесконечные попойки брата. Салдженыг пытался учить его уму-разуму и по-хорошему и по-плохому, только не таким человеком был Кудзан, чтобы кого-то послушаться. А тут еще и Дадай стал натравливать его на Салдженыга.

— У Салдженыга семья, жена и дети, в доме он трудится, точно вол, ты же один и никому не нужен, — говорил, бывало, Дадай Кудзану. — Так вот, запомни, придет день, когда он вышвырнет тебя за порог голодным и раздетым. Он бы и сейчас это сделал, да ждет, пока дети у него подрастут. Ты только послушай, как он поносит тебя дома и на людях, разве так обращаются с любимым братом?

А еще он придумывал ему обидные прозвища, вдруг возьмет и крикнет при всех: «Эй, объедок Албеговых!» Или позовет: «Эй, ты, однодневный мотылек!», «Эй, обездоленный человек!».

Как-то раз Дадай допоздна продержал у себя Кудзана. Мог ли он отпустить гостя без того, чтобы не преподнести ему бокал злой араки, мог ли не угостить его чашей черного пива, или, может, в богатом доме Дадая нечего было поесть и выпить? Кто знает, о чем толковал ему Дадай за обильным столом, но когда Кудзан отправился домой, он не забросил за плечи свое крымское ружье, как обычно, а нес его, держа под мышкой. Пошатываясь да спотыкаясь при каждом шаге, переступил Кудзан порог дома и у горящего очага увидел лежащего к нему спиной брата: нездоровилось Салдженыгу, приболел он немного. Дети давно легли спать, а невестка, жена Салдженыга, дожидаясь деверя, прикорнула в углу. Кудзан разгневался, вот, мол, как меня уважают в этом доме, даже невестка уснула, не дождавшись моего возвращения, стал посреди комнаты меж двух столбов и разрядил ружье в брата. Ружье было заряжено медной пулей. Пуля вошла меж лопаток и вылетела из груди. Да случится такое с врагом твоим, Салдженыг и не шелохнулся, сразило его наповал.

С этого дня смерть надолго поселилась в доме Албеговых. Рассказывали, что кто-то из их семьи побывал в Грузии и привез оттуда какую-то заразную болезнь. Явилось ли именно это причиной или что другое, но, начиная со дня гибели Салдженыга, на род Албеговых напал мор и стал косить людей одного за другим, так что в доме Албеговых днем и ночью только и слышались вопли да причитания. Сельчане, боясь заразиться, сбежали кто-куда. Уже некому и на похороны было прийти к Албеговым, некому было оказать им помощь. Бедняги, пока они еще могли, сами относили умерших в склепы, сами их хоронили, а потом и это некому стало делать. Теперь уже ни плача, ни причитаний не было слышно, и дыма над окнами не видно.

— Все до единого погибли, весь род вымер, — решили сельчане, и каждый вернулся в свой родной дом.

Но вот как-то с верхушки башни Албеговых раздался голос:

— Добрые люди, да избавят вас дзуары наших гор от злой болезни! Мор унес весь мой род, один лишь я в живых остался. Пусть те из вас, кто хочет заслужить себе в будущем рай, помогут мне захоронить умерших родичей.

Люди смотрят, дивятся, как же иначе, — кричит с верхушки башни Батай из рода Албеговых. В селе Башен знали Батая как благородного, смелого юношу. Сидят на нихасе старики и говорят младшим:

— Заразы теперь можно не бояться, идите и помогите захоронить достойнейших Албеговых, не то позор нам всем.

Собрались люди у Албеговых, оплакали умерших, потом захоронили их в склепе. Вход в него закрыли камнем. Люди помогли также прибрать в доме, накормили проголодавшуюся скотину, после чего разошлись по домам.

Батай, бедняга, решил справить тризну по умершим. Послал гонцов к дальним родственникам, всех жителей ущелья Башен пригласил к себе. Когда в назначенный день люди собрались в его доме, он велел испечь лепешки из всего оставшегося в доме зерна, а весь скот зарезать. Люди стали его отговаривать, не стоит этого делать, ведь тебе самому еще жить, но Батай никого не послушал, поступил по-своему. Люди сели за тризну, как же иначе, и помянули род Албеговых светлой памятью.

Когда же тризна подошла к концу, Батай вышел перед народом и сказал:

— Добрые люди! Благодарю всех, кто оказал последние почести роду Албеговых. Особое благодарение наших горных дзуаров да снизойдет на Барсаговых, которые предали земле умерших. Все, что еще остается от нашего рода — скот и дома, земли и реки, все передаю роду Барсаговых. Пусть берут и владеют этим добром на счастье, пусть распоряжаются им, как сами пожелают, с этого дня я здесь не хозяин. Жить дальше мне ни к чему, я отправляюсь той дорогой, которой ушел мой род. А кто станет мешать мне в этом, пусть того постигнет участь рода Албеговых, а род его да будет жертвой моему роду на том свете.

Подивились люди этим словам, стали отговаривать Батая, не губи свой род, не дай ему исчезнуть бесследно, но никого не послушался Батай, ни друзей, ни старших, пошел к склепу, влез туда и вход за собой камнем завалил. Силой удерживать его никто не стал, каждый проклятия боялся.

Что теперь было делать людям, собравшимся на тризну? Самые достойные из них пришли на нихас и стали решать, как выманить Батая из склепа. По-всякому просили, уговаривали его, но никого Батай не послушался. Тогда послали к нему старейшего из рода Барсаговых, именитого Батага. Но и к его мудрым речам не прислушался Батай, не вышел из склепа. Вот уже ни одного сколько-нибудь известного человека не осталось, кто не побывал бы у Батая, кто не просил бы его оставить родовой склеп, но все напрасно. А пока гадали да решали, что и как делать, дни шли за днями, и вот уже пять дней минуло с тех пор, как Батай заперся в склепе.

В эту же пору старик Калауты Хамат гостил в доме Абаевых у одинокой вдовы. Вдова, которая была из рода Калаута и приходилась родственницей Хамату, являла собой женщину пожилую, мудрую, добропорядочную. Как-то за ужином, узнав, что Батай ни за что не желает покидать склеп, Калауон сказала Хамату:

— Брат мой, знаю я один способ выманить его оттуда, но боюсь, как бы это не привело к великой беде. Только подумаю об этом, и волосы у меня на голове поднимаются, сердце сизым огнем начинает пылать, язык во рту не поворачивается.

— Сказав «огонь», уста не опалишь, сестра моя! Скажи, если знаешь, как выманить Батая из склепа. Албеговы нам не чужие, они наши родственники. В доме мы одни, никто нашего разговора не слышит, и если твой план и в самом деле будет грозить бедой, никто о нем ничего не узнает, — сказал Хамат женщине.

— Ладно, так и быть, только заклинаю тебя прахом усопших родственников, не рассказывай об этом никому до тех пор, пока сам все не обдумаешь. Я глупая, неразумная женщина, могу и ошибаться, только мне кажется, что Батай был увлечен Царахон, женой Барсагова Дадая. Меж небом и землей для него дороже ее не было никого, она была ему слаще, чем весь его погибший род. Так вот, если послать к Батаю Царахон, он не сможет устоять и выйдет из склепа, так мне подсказывает сердце. Но род Барсаговых жесток, если узнают об этом, Батаю не поздоровится, из-под земли его достанут, чтобы отомстить, да и Царахон в живых не оставят. Вот я и не знаю, глупая, как быть, что придумать, — дрожащим голосом поведала старая женщина.

— Но откуда ты все это знаешь?

— Как же мне не знать, когда я сама им в этом помогала. Батай любил Царахон еще в ее девичестве, а после того, как она пришла в дом Барсаговых, юноша часто наведывался ко мне, к своей родне, здесь их сердца и раскрылись друг другу. Меж небом и землей кроме нас троих об этом ни одна живая душа не знает, а сейчас еще ты об этом узнал, только умоляю тебя, прахом усопших заклинаю, не делай ничего, что повредило бы этим двум людям, — слезно попросила женщина.

— Не беспокойся, сестра, — успокоил ее Хамат, — сделаем, как лучше, нового горя не допустим.

Всю ночь не мог сомкнуть глаз старый Хамат: как быть, что делать? В тайне от всех послать Царахон к склепу? А вдруг это и в самом деле заставит Батая покинуть склеп, ведь тогда Барсаговы вмиг поймут, в чем дело. А не посылать Царахон, так ведь даже мудрые старики и те не в силах ничего другого придумать. Измучил себя Хамат вопросами, а тут и утро наступило.

На рассвете Хамат пригласил к себе в дом трех самых мудрых рассудительных старцев и в разговоре с ними как бы невзначай обмолвился о тайной связи Батая и Царахон. Все четверо долго спорили, как быть, и наконец решили, что надо переговорить с самим Батагом, старейшим из рода Барсаговых. Пришли к нему в дом и рассказали все, как есть, после чего чуть ли не на коленях стали его просить:

— Мы уже все испробовали, ничего другого нам не остается, теперь в твои руки мы передаем судьбы многих людей, пусть же твой ум будет нам судьей, и судьбу этих двух несчастных тоже тебе решать, да съесть нам твои болезни.

Крепким, сильным стариком был Батаг, ни один мускул не дрогнул на его лице. Долго он молчал и наконец сказал:

— Добрые люди, слова ваши дошли до моего слуха, но коснутся ли они сердца или ума, пока не знаю, прежде мне надо переговорить с младшими.

Задрожали старцы холодной дрожью и скрылись за дверью.

А вскоре в полном вооружении собрались Барсаговы в большом доме старейшего рода на семейный совет, ни один сколько-нибудь взрослый юноша не остался дома. Кто знает, о чем говорили и что решали Барсаговы на своем семейном совете, уже и солнце стало к закату клониться, а они все не расходились. Люди на улицах дивились: что принудило Барсаговых собраться на семейный совет, что они решают? Те из стариков, которые знали, в чем дело, сидели на нихасе, будто на колючках: ждали, какое решение вынесет немилосердный род Барсаговых.

На исходе дня двери наконец отворились, и из дома вышел Батаг, опираясь на палку, а за ним и весь его род, среди них и хмурый Дадай. Батаг пришел на нихас и сел среди стариков. Ждут люди, что скажет старейший из рода Барсаговых. И сказал Батаг:

— Среди нас не найдется ни одного человека, который бы с ликованием встретил весть о гибели рода Албеговых. Этот род был известен своим благородством и учтивостью. Теперь пришел его конец, от всего рода остался в живых один несмышленый младенец, да и тот укрылся в склепе и закрыл вход могильной плитой. В течение пяти дней, добрые люди, мы делали все, чтобы он покинул склеп, но так ничего и не добились. Теперь пусть к склепу идут все женщины села и оплачут погибший род, как велит обряд. Впереди пусть идет самая лучшая плакальщица, может, сердце юноши не выдержит женского плача, и он выйдет из склепа. Это последнее средство, которое я знаю, добрые люди.

Тут люди засуетились, забегали, собрали всех женщин села и послали их к склепу. Впереди всех с плачем шла Царахон. Мужчины стали вокруг склепа по старшинству, впереди старики, и склонили головы. Женщины приближались к склепу тремя рядами по старшинству, вначале по очереди причитали три женщины, потом запричитала и бедняга Царахон.

Царахон была известной в селе плакальщицей. Едва зарыдала она возле склепа, едва запричитала во весь голос над своим несчастьем да над несчастьем своего возлюбленного, едва заголосила о том жестоком наказании, которое ее ждет за свой позор, выйдет ли Батай из склепа или нет, как люди не выдержали и сами зарыдали. Даже старики, слушая душераздирающие причитания, не смогли удержаться и стали кулаками вытирать набегающие слезы. Скалы крошились от горя, лес разлетался в щепы, внимая плачу Царахон, даже речка приумолкла, заглушила свой рокот. О женщинах же и говорить нечего, слезы ручьями сбегали по щекам, а ручьи эти, слившись, потоком мчались к селу. Слушая ее причитания, люди и о Батае забыли.

Не вынес этих мук сын Албега, разворотил каменную дверь склепа и, повалившись на землю у ног Царахон, горько зарыдал. Люди опомнились, подняли Батая и отвели его в дом. Женщины-плакальщицы вернулись в село.

Но гости из других сел не спешили расходиться. Люди опасались, как бы разгневанные Барсаговы не расправились с Батаем и Царахон. Между тем весь род Барсаговых, старики и молодежь, мужчины и женщины, укрылись в своем доме, затихли, никто и за порог не выглядывал. Забеспокоились люди: что-то недоброе замышляют Барсаговы. Послали стариков к Батагу узнать, что и как, но те вернулись ни с чем: не пожелал их принять старейший рода, идти же во второй раз старики не решились. Ничего другого не оставалось, как ждать. Всю ночь люди на ногах простояли, никто даже глаз не сомкнул.

На рассвете едва солнце поднялось над скалами, Батаг вновь собрал в доме мужей своего рода, велел прийти всем, кто мог держать в руках оружие и способен был дать разумный совет. Сам Батаг, прикрыв глаза, восседал в родовом кресле во главе многих рядов, остальные мужи безмолвно входили в дом, и каждый занимал себе место по возрасту, либо среди сидящих, либо среди стоящих. В доме стояла мертвая тишина, будто живых здесь и в помине не было. Мужи стояли, нахмурив брови, сжимая рукояти кинжалов. Вот уже весь род в сборе, а Батаг все не нарушает своего молчания. Молчат и другие. Наконец тяжелые веки Батага дрогнули, он неторопливо открыл глаза и, устремив взгляд на очажную цепь, стал говорить. И пока он говорил, веки его ни разу не моргнули:

— Позор, невиданный, неслыханный позор, словно папаха, накрыл тебя, о доблестный род Барсага!… Зная о нанесенной тебе обиде, ты своими руками извлек обидчика из могилы. Прослышав о таком чуде, люди по всей Осетии от удивления рты раскрыли. Имя твое запятнано, лицо измарано в грязи, кто еще отведает твоего хлеба, Барсагово племя? Как теперь станете жить среди людей, ведь малые дети и те будут плевать вам вслед, леса и деревья станут горючими слезами оплакивать ваш невиданный позор, горные куропатки сложат о вас бесславные песни. Отныне место вам не на зеленых лугах, а в грязном болоте. На что надеешься, чем себя тешишь, род Барсага, презренным и опозоренным нет места в наших горах!

При этих словах, грозные лица мужей заливает кровь, от гнева сердца их пылают синим пламенем, глаза вылезают из орбит.

— Дада, как о великом благе прошу о смерти. Дай мне право умереть! — вырвалось из груди Дадая.

— Да, да, покараем нечестивцев или сами умрем! — хором повторили собравшиеся.

Глаза старого Батага засверкали так, будто он вдруг превратился в двадцатилетнего юношу.

— Смерть?! Но когда смерть была спасением от позора? Когда она помогла смыть его или забыть о нем? Ну, обагрите вы мечи кровью презренного Албегова, кровью Царахон, и что же, разве это поможет смыть ваш позор? Изрубите родичей Царахон или позволите себя изрубить родичам Албега, разве это поможет избежать позора? Выбросите из склепа Албеговых всех покойников, втопчете их надочажные цепи в грязь, разве это уменьшит ваш гнев? Смерть? Нет, ей никогда не смыть позора с ваших лиц! — и суровый, неумолимый Батаг опустил голову на грудь.

— Гнев и обида разрывает нам сердце, сознание наше мутится, не жди от нас разумного совета, старейший! Говори, что ты решил, не томи нас больше, — попросил Батага сидящий рядом старик.

Точно ловкий, проворный юноша, вскочил Батаг с места. Могучий голос его, прогремев по дому, приподнял крышу:

— Слушайте же, что вам скажет старый Батаг. Пусть горы позора обрушатся на грудь Барсагу, пусть реки бесчестья перемалывают камни и скалы на груди Барсага, не поддастся стальная грудь, выдержит. Род Барсаговых поступит так, как никто прежде в Осетии не поступал, и славное имя его останется в веках, пока на земле будет слышна наша речь. Идите и приготовьте для Царахон свадебный наряд, приготовьте все, что нужно для свадьбы. Не какой-нибудь бедный род справляет свадьбу, а род Барсага! Невесту вы сами выдаете и сватами сами будьте! И чтобы завтра вечером невеста была в доме Албега. А теперь расходитесь, Барсаговы, готовьтесь к свадьбе.

Молча, безропотно расходились люди из большого дома Барсаговых.

Назавтра, когда весть разнеслась по селу, люди от удивления не знали, что и подумать. Потом вдруг все разом хлынули к дому старого Батага. Веселые, ликующие крики взлетели к небесам: народ благодарил, славил род Барсага. С большими почестями проводили Барсаговы Царахон в дом Албеговых. Целую неделю веселились люди на чудесной свадьбе Батага и Царахон, а потом каждый из гостей, возблагодарив Барсаговых, отправился в свой родной дом.

А вскоре у Батая и Царахон появились дети. Вновь пустил ростки род Албеговых. Совсем еще недавно жил один из них в нашем селе. Сосе его звали, до чего же славный мужчина был? Позже он в Кобан переехал.

Семейству Батая покровительствовал род Барсаговых. Чем мог, старался услужить им и Батай. Вот только не очень крепким выдалось у него потомство. Какая-то непонятная болезнь подкашивала детей, редко кто из них в мужчину вырастал. С годами в нашем селе никого из них не осталось. Вот, может, Сосе пустил корни в Кобане, а так весь род Албеговых вымер. Их земли, реки — все за Барсаговыми осталось.

Вот так, мои солнышки, жили когда-то наши отцы и деды.

Перевод А. Дзантиева

Созырыко Кулаев

ГОРЕ ПАСТУХА

Рассказ

Ксанец Халци пас овец на высоком солнечном склоне горы Брытаты. Правда, отара, около тысячи голов, принадлежала не ему, а богачу Кудзагу, но все же Халци считал ее своей, приглядывал за ней так, будто это его собственные овцы. Когда барашки разбредались по зеленому лугу, сердце Халци будто купалось в ласковых лучах солнца.

Вот уже несколько лет работал Халци на зажиточного Кудзага, и за все это время в отаре не было ни единой потери, так хоть бы раз отблагодарил его толстобрюхий Кудзаг! И только когда в минувшем году Халци собрался было уйти с гнугскими пастухами, Кудзаг опомнился, стал просить его остаться и, смилостивившись, даже подарил Халци десяток овец за его долгий и тяжкий труд. Что тут оставалось делать бедняге Халци, согласился он и дальше тянуть свою лямку, посчитал, что полученного от хозяина вполне достаточно, чтобы завести свое собственное хозяйство.

Халци питал нежную привязанность к своей собаке, большой белой овчарке по кличке Корис. На всем белом свете не найти было такой умной собаки, как она. Бывало, в жаркий полдень Корис вдруг принимался с лаем гнать овец от подножия Большой скалы до самого оврага Цити, подождет, пока овцы утолят жажду, а потом гонит их обратно. А до чего зорко оберегал он отару от воров и волчьих набегов!

Неподалеку от отары Халци пасли скот пастухи из Куыда. Как-то они пришли к Халци и стали просить у него Кориса. За собаку они обещали десять баранов, а в придачу еще и осла. Халци не позволил им и рта раскрыть, говорит, не отдам Кориса даже за все отары Куыда, не то что какой-то десяток овец. Он даже обиду затаил на куыдских пастухов: да как они посмели предложить ему такое!

В канун Атынага, праздника урожая, пастухи из Куыда задумали недоброе. Под покровом темной ночи они собрались прибрать к рукам часть отары, охраняемой Халци, но Корис почувствовал опасность и поднял невообразимый лай. Халци тоже не растерялся, с порога кошары дважды пальнул в темноту. Тут незадачливые грабители бросились бежать.

Чтобы распалить соседей, Халци взбирался на вершину скалы и отсюда начинал горланить песни. Эхо разносилось далеко вокруг и, казалось, Халци подпевают окрестные холмы и овраги:

Эй, уарайда! Украсть, похитить бы мне

Красавицу из Корниса,

Подарил бы я тогда пастухам из Куыда

Своего пса Кориса

Так распевал Халци перед куыдскими пастухами. Могла ли тем прийтись по душе такая песня?

Дни шли за днями. Жизни пастуха особенно не позавидуешь: то мокни под дождем, то спасайся от жары, то непомерно сыт, то непомерно голоден. А тут и зима стала подкрадываться, и Кудзаг послал Халци вместе со своим старшим сыном на поиски зимних пастбищ.

Путь их лежал через Гудзарет. В этом селе жили родственники Кудзага, и Халци с сыном своего хозяина остановились у них на ночь. Но тут выдались такие морозы, что они двое суток не могли продолжать путь. Халци, которому не часто доводилось гостить у таких богатых хозяев, блаженствовал. Будь его воля, он бы отсюда и шагу не сделал. К тому же дочь хозяев Асинат… Едва Халци увидел ее, как сердце в груди у него оборвалось, перед глазами поплыли радужные круги, словно ему явился небесный ангел. Опомнившись, Халци мечтательно подумал: «Досталась бы мне эта девушка, а там пусть сгинет все богатство Кудзага вместе с его сыном!»

К вечеру Асинат вышла наколоть щепок. Щеки у нее румяные, точно спелое яблоко, и упругие, точно свежевыпеченный хлеб. Как тут было сдержаться сердцу Халци! В тот же миг он оказался рядом с девушкой.

— Дай, я тебе наколю щепок, красавица!

— А разве я сделаю это хуже тебя, ксанец?

Недолго думая, Халци ухватил девушку за локоть и крепко сжал.

Асинат была тоже девушка не промах, схватила полено и — хрясть Халци по спине.

— Бей посильней, красавица, а то мне совсем не больно!

— Уходи подобру-поздорову, ксанец, не то подомну тебя, точно цыпленка!

Слово за слово, и вот уже Халци и Асинат повели себя так, будто были знакомы целую вечность. Халци за нее щенки наколол и успел ей несколько раз подмигнуть. А когда все улеглись, спать, Асинат положила Халци в чувяки свежей соломы, вычистила ему ноговицы.

Наутро наконец-то выдалась хорошая погода, и Халци со своим спутником вновь двинулись в путь.

Поравнявшись с родником, они увидели Асинат с деревянным ведром. Сын Кудзага, не останавливаясь, прошел мимо, а Халци чуточку задержался у родника.

— Ну, ягодка моя, прощай, дай мне только твоей воды напоследок испить, — говорит он Асинат. Халци старался выглядеть бодрым, веселым, но на сердце у него будто камень лежал.

Девушка наполнила ему большую чашу, и, принимая ее, Халци с благодарной улыбкой глянул на Асинат. Очень сладкой показалась ему вода, до самого дна опорожнил он чашу.

— Теперь дай мне твою руку, Асинат, я ухожу.

— Доброго тебе пути, ксанец, заглядывай к нам еще!

Халци двинулся дальше, но ноги у него вдруг до того отяжелели, что он уже и шагу ступить не мог.

— Эх, выпить бы еще той воды! — пронеслось у него в голове. Прошел немного, оглянулся: стоит Асинат у родника и глядит ему вслед…

* * *

К лету Халци вернулся с отарой на прежние пастбища. С ним, как всегда, был Корис. Прибавилось у Халци и своих овец, теперь их у него без малого двадцать голов. Вот только в это лето что-то не слышат куыдские пастухи песен Халци. С чего бы это?

Днями напролет сидит Халци на скале подле отары и не шевелится, словно кто в землю его вкопал.

— Не иначе, как он околдован, а, может, его святой Тутыр проклял? — удивленно говорили пастухи.

Корис ни на миг не покидает хозяина, лежит у его ног, пока тот лениво не прикрикнет на разбредшееся стадо: «р-рай!»

А то еще Халци присядет на край своей бурки и неподвижным взглядом уставится туда, где вдали клином сходятся склоны ущелья. По ущелью с рокотом мчится река, пенится на валунах. От речки к мельнице протянулись рукава, вода бежит по узким желобам, прокручивает тяжелые жернова, после чего опять сливается с главным потоком.

По берегам реки, притулившись к скалам, безмолвно застыли села. Сейчас все люди на сенокосе, в селах остались одни старики. Лишь временами до слуха доносится приглушенный крик петуха или отдаленный лай собаки. Видно, как у подножия Черной Башни извивается тропинка. Оттуда она перескакивает на крутой склон горы со следами оползня, резко уходит к вершине, огибает по пути остроконечную скалу и, показавшись напоследок, скрывается в лесной чаще.

И река и дорога ведут на равнину, туда, где лежат большие щедрые поля. Солнце там светит ярче, жизнь там привольнее… Миновав виноградники Цхинвали и продолжая путь, путник скоро оказывается в Гудзарете. Там живет Асинат, та самая Асинат, которая минувшим летом похитила сердце Халци. Вообще-то Асинат обычная осетинская девушка, но для Халци она ангел, спустившийся с небес. Ничего удивительного: пастухи в горах часто бывают лишены женской ласки и нежного слова.

Кому теперь Халци может поведать свою тоску!.. Здесь на богом забытых склонах он порой даже звука человеческой речи не слышит. Правда, рядом пастухи из Куыда, но еще с прошлого года он на них в обиде.

Порой, услышав пронзительные крики диких куропаток, Халци чуть приободряется: какое-то непонятное успокоение приносят они ему своим пением.

Случается, перед глазами Халци внезапно встают видения. Словно он уже не пастух, а охотник, и карабкается по крутым скалам. Ему удалось подстрелить несколько диких куропаток. Вдруг на вершине скалы он замечает быстроногую серну. Халци прицеливается в нее из длинноствольного крымского ружья. Выстрел — и подбитая серна скатывается к его ногам. К вечеру он приносит тушу домой. Здесь его ждет Асинат с детьми. Завидев Халци, дети бросаются ему навстречу, радуются добыче…

— Эх, Корис, хоть бы ты разделил со мной печаль, — обращается он в такие минуты к любимой собаке. И тут же, опомнившись, кричит на разбежавшихся овец: «р-рай, р-рай!»

С каждым днем все печальнее становится Халци. Пища ему в горло не лезет, по ночам его бессонница мучает, совсем как в «Песне девушки»:

Орешник листву роняет,

Говорят, это холода виноваты.

Ночью сон ко мне не идет,

Говорят, это любовь виновата.

Как-то ночью Халци и вовсе голову потерял.

В кошаре он лежал, укрывшись шубой. На дворе стояла такая темень, что хоть глаз коли. Из дальних южных сел долгое время доносился собачий лай. Ничуть не уступали им собаки куыдских пастухов. Не сиделось на месте и Корису. Несколько раз обежал он вокруг стада, потом взлетел на Березовый холм и оттуда жалобно завыл.

Пастухи из Куыда, приняв его за дикого зверя, стали свистеть.

Сон совсем покинул Халци. Он долго ворочался с боку на бок, в голове вертелись разные мысли. Стоило ему прикрыть глаза, как он мгновенно оказывался в Гудзарете. Его будто бы мучала страшная жажда, и Асинат поднесла ему чашу холодной родниковой воды. Халци ухватил девушку за руку, притянул ее к себе и обнял…

И вдруг откуда ни возьмись — отец Асинат… Халци бросился бежать. Его стали преследовать. Халци бежит во весь дух. Но вот нога у него начинают подкашиваться. Раздается выстрел. Халци ранен, теперь он не в силах ступить ни шагу…

Тут Халци испуганно вздрагивал, резко переворачивался на другой бок, а потом долго не мог прийти в себя.

Ближе к рассвету Халци сказал себе:

— Значит так, дважды не погибают! Как бы там ни было, иного пути нет. Не век же мне в пастухах ходить.

В голове у него родилась необычная мысль, он быстро встал, натянул на ноли чувяки. Спустя мгновение он уже гнал отару в сторону Дзагалкома, туда, где пасли овец пастухи из Куыда.

У березовой рощи Халци остановился, присел в тени дерева, потом подозвал Кориса, ласково потрепал его по шее, достал из сумы кусок сыра и весь отдал собаке. Откуда было знать бессловесному животному, что задумал его хозяин! Корис на радостях бросился лизать Халци щеки. Тот порывисто обнял собаку:

— Прощай, мой друг! Жизнь опротивела Халци, и он решил распроститься с тобой… Прощай, Корис!

Халци еле сдержался, чтобы не расплакаться.

Потом он пошел к пастухам из Куыда, рассказал, что собирается в дальнюю дорогу и попросил их сберечь отару Кудзага, за что пообещал им Кориса и своих собственных овец. Дал им еще и другие наказы.

Куыдские пастухи от неожиданности растерялись. Должно быть, у этого человека или помер кто, или черти его одурачили. И все же предложение Халци они охотно приняли.

На третий день пути Халци прибыл в Гудзарет.

Вон у самого леса в ложбине село, то самое, в котором живет Асинат.

А вот и родник, откуда Асинат берет воду. Здесь Халци виделся с ней в последний раз. «Заглядывай к нам еще!» — сказала ему на прощанье Асинат. Видно, не зря она просила его об этом. Скоро Халци увидит ее, но что же он ей скажет, зачем он пожаловал, что ему надо? Этого бедняга-пастух не знает. Да и потом одна мысль не дает ему покоя: может, Асинат давно забыла о нем, может, она ни разу о нем и не вспомнила?..

Халци присел у родника. Надо бы немного передохнуть. Сюда, к роднику наверняка кто-нибудь придет, и он сможет узнать о новостях.

И в самом деле, вскоре к воде прибежала босая девочка с непокрытой головой, с узкогорлым кувганом на плече.

— Чья ты девочка? — спросил ее Халци.

— Я дочь Дзыцца.

— А не знаешь ли ты Асинат?

— Асинат? Как не знаю, на прошлой неделе ей еще свадьбу оправляли.

В глазах у Халци потемнело, весь мир для него померк, сердце в груди оборвалось. Он почувствовал себя так, будто его ударили колотушкой.

Какое-то время Халци сидел неподвижно, не в силах о чем-либо подумать. Потом встал и медленно побрел обратной дорогой, только на этот раз он уже не стал подниматься на склон Брытаты, а обошел его стороной.

С тех пор Халци никто больше не видел. Ничего не знали о нем и пастухи из Куыда. Кто говорил, что он в Турцию подался, кто утверждал, что видел его в Баку на нефтепромыслах, а кто уверял, что он добрался до самой Америки.

Так никто и не знает, где Халци и что с ним сталось. Искать же бедного пастуха никому и в голову не пришло.

Перевод А. Дзантиева

Созырыко Кулаев

ДВА ВОРА

Рассказ

«Разрушьте твердыни безграмотности, и вы искорените преступность».

Виктор Гюго

I

Одно из наших сел носит название «Стырфатан», то есть «большое и широкое». Услышав это название, заезжий человек наверняка решит, что речь идет о селе с множеством дворов, таком огромном, что даже всаднику непросто объехать его из конца в конец. Здесь тебе и широкие бульвары, и быстрые трамваи, и всякие другие чудеса. На самом же деле село насчитывает всего-то восемь дворов, и это с какой бы стороны ни начинать счет.

У слиянья двух рек лежит небольшая, поляна. На зеленой травке резвятся телята и куры, тут же поросята увлеченно копаются в земле. Однако Стырфатан славен не этим, а тем, что здесь облюбовал себе место исполком всего ущелья. На краю поляны — новое здание школы, а рядом в здании старой церкви — кооператив.

И все же главная примечательность села — это радио. В дикой горной местности, там, где по соседству с человеческим жильем спокойно разгуливают медведи и волки, теперь радио: связали несколько шестов друг с другом, задрали их к небесам, прикрепив к стволу высокой груши, и радио готово. Скажем, кто-то говорит в микрофон в далекой Москве или в Тбилиси, а Дударыко или Тепсарико внимают этой речи в Стырфатане.

И чего только не выдумает Анри, председатель исполкома, чтоб ему пусто было, как он только везде поспевает! Села по всей округе разбросаны, одно в Джермуге, другое в Барсамдзели, третье в Кугоме, четвертое и вовсе где-то на отшибе, чуть ли не на верхушке Ардуза, поди и уследи за ними. Выход только один: в скворца превратиться или на аэроплан сесть, а так села и взглядом не окинешь, о том же, чтобы их пешком исходить, не может быть и речи.

Недавно у нас произошел случай, который взбудоражил все ущелье: в Стырфатане выловили двух воров. Вначале исполком сам в этом деле разбирался, потом преступников этапом отправили в город.

А случилось следующее. Как-то темной ночью жители Кугома Пала и Парса надумали совершить дерзкий набег. Видно, вспомнили, бедняги, подвиги своих дедов, когда те, бывало, угоняли целые табуны лошадей из соседней Кабарды или Чечни, и сердца их трепетно забились:

— Эх, давай и мы испытаем нашу силу и доблесть!

У Пала ноговицы совсем истрепались, у Парса черкеску будто собаки в клочья изодрали.

За плутовские проделки и маленький рост Парса в селе прозвали хитрым бесом. И верно, ростом он не очень удался, зато корни его скрывались глубоко под землей.

Пала прозвали губошлепом за то, что нижняя губа у него постоянно свисала и каждый при желании мог свободно любоваться его редкими пожелтевшими зубами.

Парса и Пала были неразлучны, как влюбленные корова и бык. Послушать их, так будто они были заклятыми врагами, на самом же деле друг без друга и часу не могли прожить. Надумай кто пригласить к себе в гости Пала, ему непременно надо было обратиться с приглашением и к Парса.

— Каждый из вас да послужит другому жертвой в час поминок! — насмехались над ними сельчане.

Так вот, однажды Пала и Парса решили отправиться в поход: захотелось им ухватить удачу за хвост. Славно подготовились друзья. Парса раздобыл где-то кремневый пистолет, набил его порохом, зарядил двумя пулями. Говорят, так заряжали оружие наши отважные отцы.

Пала извлек на свет саблю своего деда Махамата, правда, ножны заржавели и клинок никак не вынимался, но большой беды в этом не было. Одним словом, они вооружились так, что могли бы сразиться с целой армией.

— Богом тебя заклинаю, не вытаскивай свою саблю, не то засверкают молнии и прольется дождь! — подшучивает над своим другом Парса.

— Да, да, не одного и не двух таких молодцов, как ты, зарубил этой саблей мой дед Махамат, чтоб тебе на том свете ослом ему служить! — горячится Пала.

— Вот что прокормит тебя и меня, вот, — Парса самодовольно похлопывает рукой по кремневому пистолету. — Недавно, солнышко мое, напали на меня волки, так я в них из пистолета бах, бах, штук пять убил и столько же ранил.

Пала отлично знает, что Парса врет: не мог он убить столько волков из однозарядного пистолета, но спорить ему сейчас не хочется.

Переговариваясь так, Пала и Парса шагали по дороге, а вокруг стояла такая темень, что, пожалуй, и в преисподней такой не найти. Глаза хоть закрывай, хоть открывай — разницы никакой: все равно ничего не увидишь.

— Ну, что там, Парса, долго нам еще идти?

— Тише ты, чтоб покойника из твоего дома выволокли, мы уже у самого Стырфатана!

— Что-то никакого Стырфатана я не вижу…

— Ну, конечно, говорят, он в Тифлис обежал, вдруг у него выросли ноги, и он помчался сломя голову, чтоб всей твоей семье пропасть! — И Парса, довольный собой, расхохотался. Пала же от злости готов был лопнуть, точно переполненный мочевой пузырь. А тут еще Парса подсыпал соли на рану:

— Какой же я болван, что с таким губошлепом, как ты, связался, того и гляди, опозоришь меня.

— Чтоб твой очаг угас, послушать тебя, так и Зелимхан[22] рядом с тобой ничего не стоит.

— Тише говори, чтоб тебе камнем челюсть раздробило, а то мелешь без конца, точно жвачное животное. Теперь село совсем рядом… Эх, боже, до чего прекрасная ночь выдалась, пальцем в глаз ткни, и то не заметишь! Вору, говорят, только одно подавай, чтобы ночь потемней была.

Ночь и в самом деле стояла темная-претемная, не разобрать было, где небо, где земля, весь мир словно в бездну провалился.

Друзья приблизились к ольховой роще, за рощей глухо рокотала река, будила своим шумом ночь.

— Теперь прикуси язык и не дыши: у здания правления стоит радиовышка, и нас могут услышать. Не вздумай проболтаться, что мы воровать идем, не то об этом в самом Тифлисе узнают. А то, думаешь, нет? Мы же слышим, когда из Тифлиса говорят, вот и нас могут услышать.

— Все это вранье, всякое там радио, телефон. Тут меня никто не надует. Да ты и сам в этом не больше меня разбираешься. И как меня угораздило с таким ослом за серьезное дело взяться!

Теперь настала очередь Парса обозлиться:

— Дурень, до каких пор тебя учить? Ты на мою залатанную черкеску не гляди: я девять классов в студенческой школе окончил, на днях мне и квитанцию пришлют, это ты знаешь?! Вот тогда я устроюсь попом в нашем ущелье и помолюсь великому богу: пусть поскорее помрет Пала, чтобы я мог всласть поесть и выпить на его поминках.

— Чтоб тебе ослиную задницу съесть!..

— Тс-с, тише, кажется, собака залаяла.

Пала поспешно пригнулся, схватился за рукоять сабли. В груди его бешено заколотилось сердце, глаза вылезли из орбит, точно у перепуганной кошки. Вдобавок с березы на голову Пала упала сухая ветка, и это еще больше напугало друзей.

Вдруг им почудилось, словно к реке метнулась длинная тень и послышался звук быстрых шагов. Все же Парса был чуточку посмелее, страх не до конца лишил его способности соображать, в голове у него промелькнуло: наверняка это Сала, долговязый сельский милиционер, больше быть некому.

Вслух Парса ни слова не оказал Пала, только схватил его за полу черкески и поволок за собой.

— Шагай побыстрей, губошлеп, и будь осторожней, я же тебя предупреждал!

— Здесь лужа, давай обойдем…

Пала боится оглянуться. К тому же у него сползают штаны, но затянуть потуже пояс ему недосуг.

В глазах Парса тоже бегают испуганные огоньки, челюсти, точно клещи, сжались так, что он не в силах их разжать.

Друзья поравнялись с мостом, под которым вода шумела особенно громко, а очутившись на другом берегу, не заметили рукав, протянувшийся к мельнице, и по колено оказались в воде. Но кто в такие минуты обращает внимание на подобные пустяки? Выбравшись на сухое место, друзья пригнулись и стали пробираться вдоль плетня. Сад за плетнем шуршит листвой, переговаривается с легким ветерком.

Ни звука не слышно вокруг. Стырфатан спит, будто вымер, кажется, словно огромный черный ворон накрыл село своими крыльями. В темени друзья не могут различить ни домов, ни здания сельсовета с радиовышкой. Наткнувшись на торчащий из земли обломок скалы, они поспешно укрываются за ним, а убедившись, что все спокойно, с облегчением вытягиваются на траве.

Тут Парса с помощью знаков принимается объяснять Пала:

— Первый дом, тот, что из камня, это дом Лекса, понял? Внизу у них хлев, а сами они живут на втором этаже. Во дворе возле дома — навес, летом хозяева держат под ним скотину. Собаку Лекса зовут Мила, это большая рыжая собака. Не бойся ее, она давно одряхлела. Будет дрыхать, даже если палить над ее ухом из пушек. Корову выводи только одну, но ту, что пожирней. И не торопись, думай прежде всего головой. Все понял, дурень?

— Все…

— Может, ты трусишь? Тогда одень мою шапку.

— Что значит, трусишь? Да я семиголового уаига не испугаюсь, — небрежно роняет Пала, но на душе у него скребут кошки.

— Ну, иди, а я останусь здесь и буду караулить. Я бы и сам пошел, да какой из тебя сторож, загубишь и себя и меня, это как пить дать. И вот еще что. Дверь, что ведет во двор, открывай осторожно, без скрипа. А прежде, чем выводить корову, обласкай ее, почеши у нее под брюхом, пусть она доверится тебе. Ну, а после я сам тебе стану шашлыки делать, сочные, поджаренные будут шашлычки. Теперь иди, довольно языком чесать!

Пала, конечно, понимает, что хитрый бес Парса и на этот раз провел его вокруг пальца, но что он может сказать, что шашлыки делать он и сам умеет? И Пала проглатывает обиду, чтобы не показаться трусливым.

Крадется Пала, точно лиса, тело до того напряглось, что мускулы сводит судорогой, сердце трепещет, точно пойманная в силки птица, вот-вот из груди выскочит, волосы дыбом встали, шапка на голове не держится. Напугай его кто-нибудь в этот момент, Пала тут же превратился бы в горстку золы.

Но вот наконец и двор дома Лекса. Из-за густой темноты скотину под навесом не видно, но Пала ясно слышит тяжелые вздохи, сопенье, звук жующих челюстей.

Парса притаился за камнем, напряг слух, вглядывается в темень, за которой скрылся Пала. Страх, огромный страх колотит его, точно лихорадка. Порой у него перехватывает дыхание, ему недостает воздуха. Парса напрягся так, словно готовится сделать выстрел, от которого зависит вся его жизнь.

— Где ты, куда ты пропал, губошлеп! — шепчет он про себя, и каждое мгновенье кажется ему вечностью.

Между тем Пала, помня о наказе Парса, принимается ощупывать в темноте какую-то корову. Та, перепугавшись, выскочила из-под навеса и бросилась бежать. Пала за ней.

Когда Парса различил грузно бегущую по улице корову, а за ней смешно переваливающегося человечка, он в первое мгновенье растерялся. Но потом довольная улыбка растянула его рот до ушей.

— Благодарю тебя, белобородый Уастырджи[23], благодарю! — только и нашелся сказать Парса.

II

Парса осторожно вышел из-за укрытия и, оглянувшись по сторонам, увидел в окнах ближайшего дома свет.

— Вот чудо, наверно, в этом доме по ночам не спят! Не быть мне мужчиной, если я не узнаю, в чем тут дело.

Описав большой круг и поравнявшись с тем окном, откуда лился свет, Парса заглянул в щелку.

Глазам его и в самом деле предстало чудо: в тесной маленькой комнате гнали араку две пожилые женщины. Одна из них, одетая во все черное, присела у очага на стульчик, другая, в ярком цветастом платке, примостилась здесь же, оседлав полено. Обе они, опустив головы на колени, предавались безмятежному сну. Вокруг большого медного котла легкими клубами вился дымок и устремлялся к дымоходу, а по узкому желобку в кувшин серебряной струйкой бежала божественная жидкость.

Почуяв запах араки, Парса ощутил невыносимую жажду, в горле у него пересохло, в желудке стало колоть. И что это у него за привычка такая, стоит только запаху араки коснуться ноздрей, как в живот ему будто иглы вонзаются. Вот и сейчас в желудке у него радостно заплясал сатана.

— Золотце ты мое, как она красиво бежит, как бежит!.. Эх, пропустить бы рюмочку…

Сатана еще отчаяннее заплясал у него в желудке, голова приятно закружилась в предвкушении счастья.

— Будь что будет, пусть меня хоть в Сибирь упрячут, а араки этой я испробую.

Дверь в комнату оказалась слегка приоткрытой, видно, для того, чтобы в помещении не скапливался дым. Парса оставалось лишь слегка ее толкнуть, чтобы очутиться возле заветного кувшина. Однако надо же такое! Женщина в черном простерла руку прямо над кувшином, а носом уткнулась чуть ли не в желобок, словно и во сне принюхивалась к сладкому запаху зелья.

Арака, продолжая бежать заманчивой серебристой струйкой, пела негромкую, но веселую песенку.

— Тьфу, чтоб тебе в ослицу превратиться, или не могла найти себе другого места как только возле кувшина! — обозлился Парса на неразумную женщину. Из страха разбудить ее, он боялся прикоснуться к кувшину, и все же сатана в конце концов, одержал над ним верх, Парса бросился к кувшину и, схватив его, помчался к двери. Но у порога неожиданно споткнулся и с грохотом упал на пол. Дверь запищала и заскрипела, будто завыла стая волков.

Прижимая к груди кувшин, чудом оставшийся невредимым, Парса улепетывал так, словно за ним гнался целый отряд. Вот он одним махом перескочил через мельничный желоб, пробежал по мосту и только тут позволил себе оглянуться. Нигде никого. Уф-ф, кажется, пронесло! И Парса во второй раз возблагодарил Уастырджи за то, что тот уберег его от беды да еще милостиво наградил кувшинам чудодейственного эликсира.

Бежит Парса, ищет своего друга, но тот будто сквозь землю провалился. Вот уже и ольховая роща осталась позади, а Пала все еще не видно. От волнения Парса то и дело поднимает кувшин ко рту и делает глоток, другой. Только у следующей ольховой рощи нагнал он наконец своего друга, отважного Пала.

— Куда ты от меня бежишь, чтоб тебе шею сломать, чего испугался? Или не знаешь, что второго такого Парса на свете не найти! А может, ты считаешь его таким же ротозеем, как ты сам?!

— Поди прочь, собака. Корова моя, и не жди себе доли. Я тружусь в поте лица, а ты будешь шашлыки уминать…

— Не нужно мне никакой доли и шашлыки твои не нужны. Все шашлыки, которые есть на свете, я не променяю на один этот кувшин!

Пала в растерянности остановился:

— А что это за кувшин?

— Кувшин как кувшин, имеретинский, его мастерят из глины, потом обжигают… А вмещает он не меньше пяти литров. Осел, кричи козлом, иначе ни глотка не получишь!

Тут Пала догадался, в чем дело, и на радостях заблеял козлом: «Мэ-э!» Он тоже водил крепкую дружбу с чудодейственным эликсиром.

— Вот так-то лучше! Теперь ты понял, что Парса у тебя и Зелимхан и студент?

— Отныне, Парса, душа моя, ты можешь считать себя и Зелимханом, и студентом, и кем только захочешь, да будет глупый Пала твоей жертвой! Я тебя особенно ценю, когда ты доставляешь мне такую радость, как сейчас.

Никогда прежде друзья не осыпали друг друга такими похвалами, как в этот раз. И все же на сердце Пала легким облачком легла тень досады: опять, в который уже раз, Парса оказался удачливее его. И как ему только такое удается! В книгах бы надо написать о таком человеке, в книгах.

Друзья не стали мешкать, погнали корову в ольховую рощу, привязали ее к дереву, а сами, точно княжеские отпрыски, с самодовольным видом уселись на траву. Разве могли они не помолиться, не вспомнить имена таких святых, как Бурсамали, Карасет, Картай, Мкалгабыр, Джери. А потом тосты коснулись святых, которые покровительствуют жителям равнины.

— А этот бокал выпьем за того святого, который помог нам больше других, и пусть будет славен тот святой, которого мы забыли упомянуть!

Отдельно выпили за предков, не осталось ни одного покойника, которого не помянули бы добром. Одним словом, хоть и стояла темная ночь, а дно кувшина все же засветилось.

А вскоре Парса схватил пустой кувшин и с размаху швырнул его в сторону реки, мол, это тем святым, которые надеялись что-то от нас получить. В темноте послышался звук разлетевшегося на части кувшина.

После этого друзья принялись обниматься и целоваться. Пошли к корове, повисли на ней и тоже стали ее обнимать и целовать, мол, жалко резать такую тихую, смирную скотину. Потом разлеглись на траве и, чертыхаясь и икая, стали переговариваться.

— Пусть бог, который не создал тебя моим братом, на том свете в аду и в раю собакой воет… И на этом свете тоже пусть воет.

Сердце Пала разрослось, поднялось, точно на дрожжах, оно уже не вмещалось в его груди, и тут из глаз Пала полились слезы, и он заплакал навзрыд.

— О мой дорогой… нет у меня… хыкк… нет у меня никого, кроме тебя… моя семья… хыкк… вся моя семья… хыкк…

Он так и не смог договорить, слезы душили его.

Парса обнял друга, стал его успокаивать, но тот все не унимался..

— Пала… Эй, Пала, видишь, на небе звезды горят?.. Вон там Семь Сестер… Семь… Все они мои, тебе я ни одну не дам… Хочешь, я их имена назову?.. Адин зват Гадагк, другой Уадагк, есчо Аззе, есчо Уззе, Ац и Урдаган… Последний из них — бедный Гадо… такой же бедный и такой же дурак, как ты. Я есть первый. Я… я… хыкк!

Парса икнул напоследок, и по роще прокатился его могучий храп.

Пала, наплакавшись, сунул под голову шапку и тоже захрапел.

Корова долго косилась на спящих друзей, а когда их вид ей наскучил, она тоже опустилась на траву и принялась жевать жвачку.

III

Давно уже рассвело, а Парса все еще досматривал удивительный сон. Словно его друг Пала проснулся, встал и — вот чудо! — вдруг на голове у него выросли рога, огромные рога. Может, это вовсе не Пала?! Конечно, не Пала, это какой-то великан, горбатый, мохнатый, точно домовой дома Лекса, а ростом он с целую гору.

Парса кричит домовому:

— Эй, не подходи ко мне близко, я нарт Батрадз и весь с головы до пят булатный!

Великан бросился на него, и душа Парса обмерла. Стал Парса убегать, бежит, ноги под ним подгибаются. Еще немного, и великан ростом с гору его догонит. Погиб Парса, нет ему спасения, хоть бы на семью ему в последний раз взглянуть.

Парса продолжает бежать, а про себя думает: «Такого домового я никогда прежде не видел, весь шерстью оброс, а сзади хвост волочится. Постой-ка, да ведь это Пала!»

«Эх, чтоб тебя бог загубил, ну и напугал ты меня! Пала, родной, не гонись за мной, ведь я Парса, Камбокаты Парса, или ты не узнал меня!»

Парса остановился, тяжело дышит. Ну и уморил его этот губошлеп! Смотрит, вместо домового рядом с ним и в самом деле сидит Пала. Вдруг на голове Пала опять появились рога, настоящие коровьи рога, а сзади коровий хвост. Пала на глазах превратился в корову. О боже, прости…

«Пошла прочь, шельма, прочь! Никак эта та самая корова, которую они украли ночью, да прирежут ей на поминках! Наверно, отвязала веревку и вот прибежала сюда».

Корова надвигается прямо на Парса, хватает его зубами за подол черкески и тянет за собой.

— Пала, отстань! Что это ты в корову превратился? Брось дурить!

Корова не отпускает его, еще сильнее тянет за рукав.

— Эй, Пала, пошел отсюда, дай мне поспать… Прочь, говорю, мать твою и отца!

И тут корова заговорила человеческим голосом:

— Вставай, осел! Или не слышишь, что тебе велели встать!

С этими словами Парса получил удар в бок, а затем его затрясли, точно спелую грушу.

— Хе-е… Па… Па… Бэ-э-э… — Увидев перед собой трех вооруженных молодых людей, Парса заблеял, точно ягненок, лишившийся матери. Потом стал торопливо протирать заспанные глаза кулаками, думая, что это все еще сон. Только какой там сон! Три дюжих широкоплечих комсомольца, чтоб им пусто было, склонились над Парса, а один из них, Гегет, ухватив его за рукав, протащил по земле несколько метров и опустил рядом с Пала.

Проснувшись, Пала до того перепугался, что цвет лица его из молочно-белого превратился в иссиня-черный.

Комсомольцы подняли друзей на ноги, отвязали корову и всех троих погнали в Стырфатан.

— Эх вы, недотепы, как вам пришло в голову украсть корову у бедного человека?

— Мы, мы ничего… она сама…

— Ну, конечно, это не вы, а она вас чуть не украла… До чего удивительная корова, а!

При каждом шаге ржавая сабля бьет Пала по ногам, ноговицы у него изодраны в клочья, также в клочья изодрана черкеска Парса. Друзья плетутся, потупив головы, да это и не удивительно: от вчерашней попойки головы у них будто свинцом налиты.

Прямо перед ним бежит корова, вертит задом, будто дразнит.

— А что, вкусные должны были получиться шашлычки, а? — смеется Гегет и подмигивает незадачливым ворам. Вслух те не решаются произнести ни слова, про себя же клянут его на чем свет стоит.

— Зачем нам вести их так далеко, не лучше ли избавиться от них прямо здесь, — говорит один из спутников Гегета и щелкает затвором винтовки. При этих словах у Пала и Парса от страха подгибаются ноги.

— Прикончим их здесь! — соглашается другой юноша и тоже начинает щелкать затвором.

— Эй, парень, убери эту игрушку, а то вдруг она и впрямь выстрелит, — просит Пала, стараясь унять дрожь в теле. Рядом идет его друг Парса, шатается не то от страха, не то от избытка выпитого. Глядеть друг на друга друзья избегают.

Парса между тем рассуждает про себя: как это могло случиться, что их так быстро нашли? Видно, долговязая тень, которую они вчера видели в ольховой роще, принадлежала все же Гегету, а не Сала. Но кого он мог выслеживать такой темной ночью?

А что, если во всем виновато радио? Точно, без радио тут не обошлось! Это наверняка оно их загубило. Радио может повторить речь человека, который сам находится за семью перевалами, а ведь они с Пала стояли прямо возле вышки…

Улучив момент, Парса бросил на друга надменный взгляд и прошептал:

— Теперь будешь знать, что такое радио. Ведь сколько раз просил тебя, губошлеп, говори потише, это проклятое радио выдаст нас…

— Откуда мне это было знать! — с виноватым видом отвечает Пала. — На какие-то столбы натянули провода, так разве я мог знать, что внутри проводов черти сидят…

Услышав, что друзья о чем-то шепчутся, Гегет предупреждающе помахал винтовкой:

— Эй, вы там, не вздумайте бежать, а то вам не поздоровится.

Солнце стояло уже высоко, когда группа из пяти человек во главе с похищенной коровой вошла в село. У здания исполкома собралась многолюдная толпа, в большинстве своем молодежь. Завидев понуро бредущих Пала и Парса, люди зашевелились, засвистели, но тут Гегет скрылся с двумя провинившимися в здании исполкома, и толпа опять притихла.

Спустя три дня Пала и Парса этапом отправили в город.

Теперь друзья сидят в тесной тюремной камере и, вцепившись в металлические прутья решетки, глядят на улицу из крошечного окошка. В выпуклых глазах Пала печаль. Такой же понурый вид у Парса.

— Эй, Пала, что ты глядишь, будто в утробе твоей ягненок подох? — пытается расшевелить друга Парса.

— Что тебе, Зелимхан? — С некоторых пор Пала зовет друга только этим именем.

— Ну, как, губошлеп, правда, радио и в самом деле большое чудо? — спрашивает Парса.

— Что еще может быть чудеснее этого? — вопросом на вопрос отвечает Пала.

Оба с тоской глядят из окна тюрьмы. Перед глазами у них встает исполком в Стырфатане и радиовышка над крышей.

— Бедовая нынче пошла молодежь, чего только не выдумает! — заключает Парса, переименованный своим другом в Зелимхана.

Перевод А. Дзантиева

Езетхан Уруймагова

НАВСТРЕЧУ ЖИЗНИ

Главы из романа

1

Ребенок стоял посреди глиняного пола на высохшей телячьей шкуре. Поодаль от него лежали две тыквы: одна — ярко-оранжевая, другая — зеленовато-жухлая. Мальчик тянулся к ним, но боялся шагнуть. Мать, сидя на краю жесткого топчана, улыбалась ему и звала:

— Иди, иди смелее, на, возьми…

Носком сафьянового чувяка она подтолкнула к ребенку тыкву и протянула ему руку. Малыш, выбросив ручонки вперед, как бы умоляя прийти ему на помощь, сделал два неуверенных шага и остановился.

— Ах, ты, маленький трус, лишний шаг боишься сделать. Ну-ка, давай, шагай, в год не научился еще ходить…

Она присела на корточки и ласково подзывала сына, катая перед ним тыкву. Ребенок стоял, вытянув руки, и вдруг бросился к матери и обхватил ее за шею.

В дверь постучали. Мать посадила ребенка на топчан, оправила косынку на голове, которую носят все замужние осетинки, затем открыла дверь. На пороге стоял коренастый, большеголовый мужчина, с коротким туловищем и крутыми бочкообразными боками. Это был стремянный помещика Туганова, Габо. К поясу его черкески были привешены две уздечки.

— Добрый вечер, Разиат, — проговорил Габо, оглядывая стройную фигуру молодой женщины.

— Дела ваши да будут добрыми, — ответила она на приветствие, продолжая стоять у порога. — Мужа нет дома, потому и не зову, — добавила Разиат, не отходя от порога.

— Я знаю, — ответил Габо, — но все же мне надо войти в дом и сказать тебе два слова.

Он прошел мимо безмолвно стоящей женщины. Укоризненно поглядев на нее, сам взял табуретку и присел у окна. Щуря зеленовато-желтые глаза, оглядел убогое убранство хижины и произнес:

— Настоящий мужчина не имеет права жениться, если не может прокормить семью…

— Муж мой ни разу не ходил к вам за куском хлеба, — произнесла Разиат, сдвинув тонкие брови.

— Темур обещал починить уздечку, — будто не расслышав, проговорил Габо. — Амурхан эту уздечку никому не доверяет — подарок князя Наурузова…

— Муж уже давно не занимается этим…

— Что так, или новому ремеслу научился? — усмехнулся Габо.

— Он все умеет делать, когда захочет, — гордо сказала молодая женщина, наклонившись к ребенку.

— Все умеет делать, а в нищете живете, — ехидно бросил Габо.

Разиат вспыхнула, хотела еще что-то сказать в ответ, но промолчала и взяла сына на руки.

Не скрывая презрения к их бедности, Габо осматривал низенькую комнатушку: стены сверкали снежной белизной, пол гладко смазан, очаг подбелен. Только обстановка в комнате была действительно убогая; деревянная кровать с двумя подушками, топчан, покрытый жестким войлоком, дубовый стол без скатерти, скамейка и три табуретки. В простенке между окнами висело маленькое зеркало. Отсыревшие пятна на нем напоминали осенний репейник. На деревянный сундук была брошена бурка, сделанная умелыми руками Разиат. Габо, не спуская глаз с бурки, отливающей смолой, проговорил:

— Не в такой бы тебе, Разиат, конуре жить… А могла б лучше жить, уаллахи-биллахи[24], могла б, сам Амурхан не раз тебя примечал, говорит: красавица Темура жена…

— Предложите помещику свою сестру, а если не считаете зазорным говорить такое мне, замужней женщине, так предложите своей жене, — прервала она Габо, зардевшись от стыда.

— У моей жены не выросли такие косы, под которыми можно укрыться и в зной и в ненастье… — продолжал Габо, не обращая внимания на возмущенный тон женщины.

— Ваше поведение недостойно мужчины, я замужем… вы оскорбляете мужа, он не простит вам этого… — с дрожью в голосе произнесла она.

— Я считаю тебя настолько умной, что уверен — о таких вещах не станешь говорить мужу… Он тебе слишком дорог, чтобы настраивать его против Амурхана… и против меня…

— Бесчестный сводник, не смейте так говорить, не смейте!..

Но стремянный спокойно продолжал:

— Муж твой лучший седельщик, седла его в Кабарде и в Дагестане знают, не говоря уже о том, что он лучший наездник по всей Осетии…

Габо испытующе посмотрел на молодую женщину. Он решил во что бы то ни стало доказать сегодня, что на службе у помещика Туганова ей, маленькому сыну и мужу будет гораздо лучше жить, чем в этой курной избе.

— Скажи мужу, что девушка, выходя замуж, бросает родную мать и отказывается от фамилии своего отца не для того, чтобы ей в доме мужа жилось хуже, чем у отца… Не умирать женщина выходит замуж, а жить… Держит он тебя в этом курятнике…

Габо брезгливо плюнул на пол.

— В вашем доме не чище, чем в моем курятнике, — проговорила Разиат, еле сдерживая слезы обиды.

— Вот, вот и я о том же говорю, — продолжал Габо с ехидным спокойствием. — Разве ты не работница?.. Убрать не умеешь или пошить, или приготовить? Говорят, — от вечерней зари до утренней у тебя черкеска на тридцати крючках бывает готова…

— Что вы от меня хотите? Не подобает мужчине с женщиной попусту болтать… Мужа нет дома, приходите, когда он вернется, — снова напомнила она, сдерживая дрожь в голосе.

— Скажи мужу, если он хочет по-человечески жить, пусть идет к Амурхану в услужение. Кто, как ни Темур, может обуздать непокорного коня, сделать легкое седло, плетку тонкую, как лезвие… Богатым конюшням Амурхана Туганова не хватает только Темура Савкуева.

— Мой муж не для того родился, чтобы стать принадлежностью помещичьей конюшни, у помещика для этого есть такие, как вы…

— Я судьбой доволен, — проговорил Габо не смущаясь. — А уж тебя, поверь, не на каторжный труд приглашаю, — к сестре Амурхана в качестве компаньонки. В тепле жить будете, в покое. Да стану я жертвой твоей, Разиат, не пожалел бы я отдать за тебя не только конюшни Амурхана Туганова, но и породистые табуны князя Наурузова, если б они у меня были…

— Как вы смеете! — возмутилась она. — Не нужен мне покой, если спина моего мужа будет служить помещику седлом. Хватит того, что вы стали подстилкой для его ног, позабыв и честь осетина, и гордость мужчины, — проговорила она с презрением. — Я возненавижу мужа, если увижу его хоть один день на вашем месте! — вскричала она. Смуглая кожа ее лица покрылась багровыми пятнами. — Прошу, уходите.

Габо поднялся, бросил на нее взгляд, полный затаенной ненависти, и как можно спокойнее произнес:

— Хорошо, я больше никогда не приду в ваш дом, так как у вас нет больше дома… ни у тебя, ни у твоего мужа…

Короткой толстой ногой он отпихнул табуретку назад и стремительно подался к двери. Но у входа повернулся и, погрозив оттуда женщине серебряной уздечкой, задыхаясь, прошипел:

— Сама придешь… нет, приполз-з-зешь, змея! Вспомнишь Габо!

Он заскрипел зубами, и на его щеках взбугрились упругие желваки.

Разиат посмотрела вслед стремянному и с ужасом подумала: «Боже мой, что это значит? Ни у тебя, ни у твоего мужа нет больше дома».

— Помоги, господи, — произнесла она вслух и выбежала на улицу, прижимая сына к груди.

Сырой весенний день клонился к вечеру. Тяжело, как после угара, просыпалась земля.

Селение Дур-Дур раскинулось на покатом холме у входа в ущелье, у густых лиственных лесов. Но сейчас лесистые холмы стояли оголенные, угрюмо-темные. Ночами мела сухая поземка, одевая в блестящую корку гололедицы взбухшую по-весеннему землю. В ожидании первых теплых дождей крестьяне тревожно оглядывали сизые дали, заглушая в себе безудержный зуд к работе. Но весна запаздывала. Старики не снимали овчинных шаровар и мохнатых папах, а из чувяков еще по-зимнему торчали золотистые соломинки.

Из кирпичной трубы двухэтажного помещичьего дома волной тонко расчесанной шерсти струится белесый теплый дымок. Окруженный каменным забором дом помещика Туганова горделиво высится у самого ущелья. Реки Уродон и Дур-Дур, вырвавшись из гор на равнину, сплелись здесь в тесных объятиях, омывая с двух сторон фруктовые сады помещиков Тугановых и Кубатиевых. Жилые постройки помещичьего имения в беспорядке расползались по мягкому холму, по берегу реки. Сегодня к помещику Туганову приехал гость князь Макаев. По крашеному коридору нарядного особняка Туганов провел своего гостя во внутренние покои. Через минуту, выйдя в коридор, хозяин громко позвал стремянного. Габо, как из-под земли, вырос перед помещиком. Услужливо вскинув на него глаза, не ожидая приказания, прошептал:

— Не уговорил… не хочет жена Темура прислуживать твоим сестрам…

Амурхан, занятый своими мыслями, не глядя на стремянного, погладил короткими пальцами концы круглой бородки и голосом, каким говорит человек совершенно счастливый, произнес:

— Никого не проси и не уговаривай… погоди, сами попросят… Раздобудь на ужин для князя самой лучшей форели, смотри…

Не дослушав ответа стремянного, Амурхан молодо поднялся по каменной лестнице. Габо посмотрел ему вслед и злобно подумал: «Видал… стучится в ворота вечер, а ты, Габо, раздобудь, налови в ночной реке князю форели. Князь… было бы на что посмотреть; мне до пупа, а тоже… князь».

Коротким, тяжелым шагом стремянный прошел в конюшню, вскинул плотное тело в седло и выехал за ворота.

Багровым полотнищем полыхала на западе заря.

Нахлестывая лошадь, он поскакал по аулу. Толпы людей попадались ему навстречу, и он удивленно подумал: «Умер кто или свадьба, почему я не знаю?»

Несмотря на поздний вечер, люди бродили по аулу, сходясь в густую, шумливую толпу. Проезжая мимо лачуги Темура, Габо увидел Разиат с ребенком на руках. В бессильном гневе, бросив на нее колючий взгляд, он злорадно подумал:

«Подожди, мое солнце, скоро вам стоять будет негде, не то что жить».

Разиат увидела стремянного верхом и тревожно подумала: «Куда его несет на ночь?»

Переполненная тревогой за мужа, она перешла улицу и остановилась у соседских ворот. Седовласая старуха, угрюмо-спокойная, смотрела на народ, а на вопрос Разиат: «Что это такое?», ответила: «Смерть». Прижав ребенка к груди, Разиат беспомощно оглянулась.

— Выселят… Обязательно выселят, — скрипучим голосом произнесла старуха и решительно направилась к толпе, собравшейся у помещичьего дома.

Со всех сторон к дому помещика стекались людские толпы. Гневные выкрики взлетали над толпой:

— Некуда уйти! Никуда не уйдем с дедовских земель! Человек не птица, нельзя ему на ветках жить!

Женщине по адату нельзя принимать участие в «мужских делах». Разиат встала поодаль от толпы, высматривая мужа. Но Темура не видно было. Из темного ущелья быстро набегали сумерки, людей охватывала мучительная тоска и ожидание чего-то страшного.

В притихшем вечернем воздухе прозвучал вдруг молодой сильный голос, и Разиат узнала голос мужа, такой родной и знакомый:

— Человек должен где-то жить!.. Птица и то без гнезда не живет. Князь Макаев у Тугановых в гостях, пусть он нам скажет, где наше прошение, которое подали начальнику области. Пахать пора, а мы опять без земли… Если дети не обуты, родителей винят, а если целое село, сотни людей без аршина земли — так в этом начальство виновато, от него и требовать землю… Князя, давай Макаева сюда! — крикнул Темур и застучал в ворота тяжелой суковатой палкой.

Толпа хлынула к воротам:

— Князя! Давай князя сюда!.. Самого Амурхана! Пусть при Макаеве скажет, что разрешит! Князя Макаева! — орала толпа, колотя в помещичьи ворота.

— О господи, — прошептала Разиат, — так кричать у помещичьих ворот… Что будет?..

Не смея присоединиться к толпе, она устремилась за старухой, преградила ей дорогу и отчаянным голосом произнесла:

— Пожалуйста, нана[25], уймите их, подойдите к ним… Вы самая старая женщина в селе, ваш возраст дает вам право вмешиваться в мужские дела, упросите их разойтись. Скажите… скажите ему…

Она запнулась и умоляюще смотрела на старуху. Она хотела сказать: «Идите и скажите моему мужу, чтобы он шел домой». Но по адату ей нельзя было произносить имя мужа, вообще говорить при старших о муже, и потому она замолчала; не спуская со старухи испуганных глаз. Старуха сдвинула косматые брови и, не сказав ни слова, прошла в гущу толпы. И тотчас же Разиат услышала прерывающийся голос старухи:

— Выхаркайте кровью молоко матери… Поодевайте бабьи платки вместо шапок мужских… Пусть тот из вас, кто струсит, останется трупом на этой земле… Пусть тот не назовется мужчиной, кто побоится пролить кровь, чтобы сохранить старикам покой и детям завтрашний день.

В толпу будто подбросили горящую паклю. Десятки рук забарабанили в ворота. Отчаяние охватило душу Разиат. Темур был во главе бушующей толпы. Седая голова старухи мелькала то там, то тут.

В узкой калитке ворот показался управляющий помещичьим именьем Адулгери Шанаев, сорокалетний мужчина, с черными выкрашенными усами и в темно-синем стеганом бешмете. Шанаев прошел в гущу толпы и с присущей ему льстивой вежливостью витиевато заговорил:

— Так давно в добром соседстве с Амурханом живете, земельными угодьями его по дешевке пользуетесь, а все вы им недовольны, уваженья к нему не имеете, из-за всякого пустяка волнуетесь…

— Как бы ты не волновался на нашем месте, а? — перебил его Темур, подходя к нему.

Шанаев прямо посмотрел Темуру в глаза, провел указательным пальцем по выхоленным усам и, ухмыльнувшись, сказал:

— Темур, уаллахи-биллахи, из тебя б набатный колокол вылить, всю бы область обзвонил… И чего вспыхиваешь, как костер из щепок? Что случилось, что за сходка?

— Скажи, что за гость у Амурхана? — спросил старик со щетинистыми бровями, выдвигаясь вперед и заслоняя Темура.

Шанаев заложил руки назад, снова усмехнулся на вопрос старика и шагнул от него в сторону.

— Уа, коран-кетаб, — поклялся он кораном (Шанаев был магометанин), — спокон веков господа перед своими холопами не отчитывались. Смею ли я у моего господина спрашивать, кто у него гость и по какой причине… Не запрещено князю знатному быть в гостях у не менее знатного своего друга…

В толпе притихли. Амурхан знал своего управляющего не один год, знал его уменье разматывать самые запутанные дела и, когда не надеялся на себя, всегда посылал его.

— Придет утро, не запрещено вам обратиться к нему с любой просьбой, а теперь, — продолжал он, досадливо разведя руками, — разве мы не осетины? Почему позабыли адат гостеприимства? Пусть отдохнет путник с дороги…

— О каких просьбах говоришь, Адулгери? Осталось одного бога просить, а остальных мы всех уже просили, — прервал Темур Шанаева, — земным богам уже всем кланялись…

— Тебе, Темуру Савкуеву, всегда чего-нибудь не хватает, — сказал он, оглядев мощную фигуру Темура, и подумал:

«Бунтарь!.. Он не умрет своей смертью. Надо будет купить его, тогда остальные притихнут».

Шагнув в сторону Темура, управляющий снова ухмыльнулся и тихо сказал:

— Гордец ты, разве зазорно тебе было прийти ко мне и поговорить наедине…

— Наедине мне с тобой не о чем говорить, знаешь, что пахать пора. За десятину десять рублей арендной платы, где это видано? Скажи Амурхану, если не сбавит цену — и без денег вспашем…

— Не грози, гормон[26], не грози, ласковый теленок двух маток сосет… — укоризненно произнес Шанаев.

— Хватит, насосались мы голода вдосталь, — раздалось за спиной Шанаева. — Передай Амурхану — как только наступят погожие дни — пахать начнем.

Шанаев не сразу повернулся назад, а, повернувшись, с улыбкой заверил:

— Скажу, все скажу, ничего не утаю, воля ваша…

Взволнованной толпой вдруг овладело безразличие. Толпа притихла, и люди в каком-то смущении стали расходиться. Темур со злобой посмотрел на Шанаева: «Лиса лживая, опять смутил народ своим языком».

Больше, чем помещика, ненавидел Темур управляющего и не скрывал этого.

— Ты нужен мне, Темур, погоди, — проговорил Шанаев, почесав волосатое ухо, и мягко взял Темура за рукав бешмета. — Разве у тебя, неразумный, несколько жизней? Зачем ты подвергаешь себя опасности? Поверь моему опыту, толпа идет за тобой только до того места, где ты споткнешься, а потом она покинет тебя и возненавидит. Поверь мне, эти люди не стоят того, чтобы ради них терять многое, что ты можешь легко приобрести… Тебе нужна земля, ты ее получишь — Амурхан рад тебя видеть своим сторонником…

— Нет, передай Амурхану, что если даже мясо наше сварится вместе, то все равно не смешается суп… На подлость меня не зови, рада себя народ не продам, в холопы к Амурхану не пойду, у него достаточно таких, как ты…

Темур повернулся и оставил Шанаева. Злобно поглядев ему вслед, управляющий подумал: «Ой, берегись, если повстречаемся на узкой тропинке, я припомню тебе сегодняшний день».

Из ущелья подул сырой потеплевший ветер, принося с собой запах прелой земли, буйный запах весны.

Торопливо растапливая очаг, Разиат думала: «Если с ним что-нибудь случится, тогда на что мне жизнь?»

Увидев мужа на пороге, она со стоном кинулась ему на шею. Темур удивился. Разиат имела ровный, спокойный характер. Прошло больше двух лет, как она вышла замуж, но по-прежнему его стеснялась. Когда Темур задерживал на ее смугло-розовом лице долгий любящий взгляд, Разиат, зардевшись, отворачивалась от него, и Темур спрашивал:

— До каких пор ты будешь меня стесняться? Ты уже мать, почему всегда молчишь?

Однажды Разиат ответила ему:

— Я еще не нагляделась на тебя, а слова мне только мешают.

Сейчас Темур вдвойне был удивлен ее порывом. Не до ласк, не до нежностей было людям — голод глядел со всех углов. По селу ходили упорные слухи, что помещик снова ходатайствовал об их выселении.

Темур взял в руки смуглое лицо жены, посмотрел с укоризной, но тут же смутился, — она была бледна и заплакана. Глаза смотрели с мольбой: «У меня нет никого дороже тебя».

Он молча прижал голову жены к груди, провел своей небритой щекой по ее холодной, вздрагивающей щеке и сказал:

— Ничего, найдем нашу долю на земле. Если нельзя добром — силой возьмем.

В дверь постучали, и Разиат отскочила от мужа.

На пороге низенькой лачуги Темур радостно приветствовал своего друга, казака Илью.

— Входи, входи, Илья, позабыл ты меня, давно не был. Вот сюда, дружище, сюда, — радостно говорил он, усаживая друга к столу.

— Не с добрыми вестями я к тебе пришел, Темур, — сказал Илья, опускаясь на скамейку.

— Добрые вести сейчас в диковинку, особенно нам, дурдурцам, поэтому не сетую на тебя… — весело говорил Темур, пряча в глазах тревогу.

— Слыхал я вчера, — Илья левой рукой вытащил кисет, высыпал на стол махорку и задумался. — Помещик выселять вас будет.

— Я думал, ты что-нибудь похуже скажешь, а к этим угрозам мы уже привыкли…

— Чудак ты, Темур, что может быть хуже этого? Обязательно выселят, бумага есть. Помещик ваш будто говорил Сафа: «Выселю их, хоть клещами от земли оторву…» А ты знаешь, Сафа и Туганов — друзья. Я потому и пришел…

Казак Илья — вековечный батрак. Родом он из казачьей станицы Николаевской. Мать его потеряла мужа, когда Илье было три года. Молодая казачка каждую осень нанималась к богатому осетину на кукурузную ломку. Когда Илье исполнилось десять лет, мать хвалилась соседкам, что пристроила сына в надежные руки, в подпаски к Сафа Абаеву. С тех пор прошло много лет.

Кем только не был Илья за эти годы — и поваренком, и конюхом, и дворником, и пастухом. А когда съезжались к Сафа знатные гости — был мальчиком на побегушках.

Последние годы Илья работал мельником. Семь лет назад, построив мельницу, Абаев Сафа послал туда работать Илью. На незнакомой работе Илье оторвало руку. Поэтому теперь пустой рукав его рубахи аккуратно заправлен за пояс.

Темур и Илья познакомились на пастбищах Сафа. Подростками-пастушатами они вместе пасли баранту и спали под одной буркой. Потом Темур ушел в горы, но безземелье прогнало его с гор. Он арендовал у помещика Туганова десятину усадебной земли и построил хату. Женился. Но выкупные платежи с каждым годом повышались, и Темур так и не смог выкупить свой участок.

Сейчас Илья пришел к Темуру в Дур-Дур, чтобы рассказать о том, что приехал судебный пристав по делам дурдурских крестьян и остановился у его хозяина, Абаева Сафа, в селе Христиановском.

На землях помещика Туганова жили сто сорок три семейства, которые когда-то были коренными жителями этих мест, но сейчас они числились как приписанные и их называли «временнопроживающими».

Помещик долгие годы старался от них избавиться, судился, но крестьяне со своей стороны доказывали, что земли эти принадлежали их дедам и отцам. Долголетнюю тяжбу все-таки выиграл помещик. Суд решил: «Выселить дурдурских крестьян, 143 семейства, с земли помещика Амурхана Туганова и расселить по всей Осетии, Кабарде и под Моздоком».

— Защиты искать больше не у кого, — проговорил Темур, подсев к столу и опустив подбородок на ладонь крупной жилистой руки. — Начальник Владикавказского округа, полковник Вырубов, Амурхану — друг… Начальнику Терской области, наказному атаману Терского казачьего войска писали… Архипастырю Владикавказскому — писали… Был у нас один защитник — Коста. И ему писали, но, говорят, он сам в далекой ссылке…

— Да, не такое теперь, время, чтобы честные люди хорошо могли жить. Что же вам теперь остается делать? Вы командующему округом напишите, князю Голицыну, в Тифлис, всем сходом напишите, — посоветовал Илья… — А не то судебный пристав Никитин да князь Макаев шутить не любят. Самых злых собак к вам послали…

— Не пожалеют, выбросят на улицу, — сказал мрачно Темур.

— А то, — глянув Темуру в глаза, прошептал Илья, — избейте пристава… Покажите себя, что вам терять?

— Плетью обуха не перешибешь, Илья, — возразил Темур. — И князю Голицыну писали, только не мы, а крестьяне Новой Санибы и грузинские крестьяне — имеретины, проживающие в Алагире. Сперва подали прошение начальнику области Толстову о наделении их землей. Толстов написал: «В просьбе отказать», а Голицын приписал: «Бродягам земля не нужна, почему грузины не живут в Грузии?» Что они, что мы одинаково зовемся временнопроживающими.

Темур помолчал, потом проговорил сквозь зубы:

— Странное нам придумали название. Было бы вернее называть нас нашим настоящим именем — безземельные, а то — временнопроживающие… Ты советуешь судебного пристава избить? А что мы от этого получим?

— Э, э! — воскликнул Илья. — Да что там! Мокрый сырости не боится. Чего вам терять? Все одно — временнопроживающие. Показать себя не умеете, боитесь, — горячо говорил казак. — Разгонят по аулам. Без кола, без двора, последнего телка за долга Амурхан отберет. Что ты такое будешь? «Временный», «пришелец», «кавдасард»[27], как у вас безземельников-бедняков называют. Где-нибудь под чужим сараем, без родных, без друзей, под вечным страхом жить будешь: скотину пасти на чужом выгоне нельзя, детей твоих в круг играть не примут, жена по воду пойти не посмеет — каждый попрекать станет… Толкнут, обзовут, а ты и вступиться не посмеешь. Не человек ты будешь, а «кавдасард».

— Знаю, давно этим именем зовусь, — мрачно проговорил Темур.

— Нет у меня никого, — продолжал Илья. — Мать померла давно. Однорукий я… Мельник, и все… Мне и жить, и помирать не для кого, а у тебя — сын, жена… Эх, — вздохнул Илья, — кабы мне твои руки, твое здоровье, поиграл бы я с начальством… — Он глянул на свое плечо и шевельнул обрубком руки.

Темур поднялся с места, бросил на пол добела обструганную палку и заходил по избе. Большие уродливые тени заметались пр стене.

— Слыхал я, что в Грозном рабочие избили пристава нефтяных промыслов. Избили и без штанов по улицам бегать заставили. — Темур улыбнулся, зевнул и с хрустом потянулся. Разглядывая большую ладонь, он продолжал:

— Только ничего у них не получилось, половину рабочих, говорят, арестовали. А ты говоришь — сила… Силы много у меня, а на что она мне — мешает… Только кровь портит. Эх! Добраться бы до князя Макаева, он бы у меня враз заикой стал, — сказал Темур, сжимая кулаки.

— Он и привез бумагу о выселении.

— Вот что, Илья, — вдруг обратился Темур к другу и сел рядом с ним. — Ты осетинский язык знаешь и русский знаешь. Может, ты нам прошение напишешь? А то опять писарю деньги платить. Если до утра подпишем его всем сходом, то скажем приставу, что ответ от начальства ждем. Может быть, до осени дотянем, а там будет видно. Напиши, Илья, да так, чтобы до сердца дошло, ведь у них, у начальников, тоже дети есть…

— Не сумею, что ты! — проговорил казак. — У меня три рубля есть, дай писарю рубль, не пожалей… — сказал Илья, роясь за пазухой. — Пойдем, позовем его. Он складнее напишет.

Уже брезжил рассвет, а Темур и Илья еще сидели за столом. Писарь вполголоса читал прошение, Темур внимательно слушал, одобрительно кивая головой и усиленно дымя махоркой.

«Его превосходительству господину начальнику Терской области и наказному атаману Терского казачьего войска.

Нижепоименованных временнопроживающих в селении Тугановском и Синдзикауском 3-го участка Владикавказского округа.

Всепокорнейшее прошение.

Мы, в числе ста сорока трех домохозяев, выходцы из четырех осетинских приходов — Тибского, Галиатского, Махческого, Стыр-Дигорокого, расположенных в горах Северной Осетии, хотя и ныне числимся коренными жителями тех же приходов, однако и деды наши, и прадеды жили здесь. По крайней бедности, нищете и вопиюще безвыходному положению, происшедшему вследствие безземелия, деды наши вынуждены были покинуть горы и поселиться на землях этих, где живут Тугановы и Кубатиевы.

В горах плодородной почвы нет, а если она и создается искусственно, то ничто не может ее застраховать от обвалов, оползней, ливней, нередко смывающих урожай и самую почву.

Единственным выходом из бедственного нашего положения является аренда земли на равнинах, но осетинские общества сами уже давно страдают от безземелья, а потому мы принуждены арендовать земли у частных землевладельцев Тугановых, Кубатиевых и у станиц Терского казачьего войска.

Арендные цены за последние годы утроились.

Вследствие больших поборов землевладельцев за право проживания и пользования землей постепенно растут наши долги, коих уже в настоящее время не в состоянии уплатить. А что станет с нами в скором будущем?

Такое наше безвыходное положение, Ваше превосходительство. Почему и всепокорнейше просим всем обществом пожалеть наших детей и поселить нас особым поселком, где-либо на двух казенных участках Алагирского лесничества Владикавказского округа — Змезгун или Ахсарисар.

Входя в наше прискорбно-безвыходное положение, любвеобильнейший наш архипастырь письмом, к коему были приложены наше прошение и подворнопосемейный список наших семейств, благоизволил войти с ходатайством перед предместником Вашего превосходительства о поселении нас на одном из указанных участков. Не получая по сие время ответа на нашу всеподданнейшую просьбу и уже падая под ярмом вопиющей нашей бедности, мы приняли смелость просить распоряжения Вашего превосходительства о скорейшем поселении нас на одном из указанных участков.

Если же мы, к прискорбию нашему, не будем осчастливлены этим, в крайнем случае, поселите нас на казенном участке, находящемся в девяти верстах от города Моздока, заключающем в себе около шестидесяти десятин.

Обращаемся к Вам, Ваше превосходительство, как к отцу, нашему покровителю, спасите наших детей от голодной смерти, наших жен и сестер от позора бродячей жизни.

1901 года, апрель, 9 дня, селение Дур-Дур».

— Складно написано, — проговорил Темур, беря у писаря заявление. — Я по дворам пойду подписи собирать, а ты, Илья, иди домой, новое услышишь — сообщи.

Они вышли во двор. Молочные туманы клубились над рекой, над холмами. Село еще спало. Рассвет был сумрачен и хмур.

Еще не рассеялся туман над лесом, еще утро не наступило, а судебный пристав уже подъезжал к Дур-Дуру. Позванивая колокольчиком, дружно бежали две кобылицы, впряженные в линейку, покрытую красным ковром. По одну сторону линейки сидел судебный пристав Владикавказского мирового съезда Никитин, по другую — старшина села Христиановского.

— Беги, народ оповещай, — проговорил Илья. — Эти гости с колокольчиком ваших детей и стариков выбрасывать на улицу будут.

Линейка поравнялась с ними.

Темур молча оглядел незваных гостей, а Илья зашагал по дороге, что ведет из Дур-Дура в Христиановское.

Первым домом, из которого надо было выселить хозяина, был дом Темура. Когда пристав Никитин вместе с сопровождающими его должностными лицами направился к дому, народ опередил его. Со всех концов селения бежали люди и, добежав до дома Темура, останавливались. Собралось все село. Никто ни о чем не спрашивал. Толпа молчала. Притихшая, безмолвная, она ждала…

Тут стояли ветхие старики, у которых веки были изуродованы трахомой, и безусые юноши, и сморщенные старухи с седыми волосами, и оборванные ребятишки в отцовских бешметах, и молодые стройные девушки.

Вышел вперед высокий старик со щетинистыми бровями, выборный от дурдурцев, и сказал:

— Нет такого закона, чтобы выгонять детей и стариков, оставлять их без крыши, без хлеба… Не допустим мы этого, лучше не трогайте.

Подобно шелесту ветра перед грозой, прошел по толпе шепот и смолк.

Ползли с севера большие черные тучи, дул влажный ветер, накрапывал дождь, горы хмурили седые брови. Хорошо в такой день иметь теплую избенку, за избой — сарай, полный дров, сено, корову, ведро ароматного молока, а в печке — хрустящий чурек…

Плотной стеной загородил народ дом Темура, сжимаясь все плотнее и плотнее…

Пристав, князь Макаев и старшина отступили от дома. Отойдя, Никитин сказал:

— Разойдитесь и не сопротивляйтесь, все равно вас выселят. Не мешайте приводить в исполнение решение суда.

Молчание. Словно не толпа, а один человек — мрачный, насупленный, злой, готовый на смертельную схватку.

Тогда Никитин предложил полиции очистить проход к дому Темура.

Полицейские кинулись в толпу, но она сжалась еще сильнее и, как пробку, вытеснила их. Образовав живую плотную стену, толпа лавиной двигалась на пристава и должностных лиц, оттесняя их все дальше от дома. Тогда пристав вынул револьвер и направил его в толпу. Но даже это не испугало людей. Затаив дыхание, они наползали на кучу начальствующих лиц.

— Не пугай револьвером, начальник, — сказал старик и вплотную подошел к приставу. — Есть вещи страшнее смерти. Спрячь оружие, не озлобляй народ. Тот не боится смерти, кто устал ненавидеть…

Пристав, видя, что привести в исполнение возложенное на него поручение опасно, спрятал наган и сказал:

— Я принужден буду составить протокол о вашем поведении. За противодействие властям вы будете наказаны и, в конце концов, все равно подчинитесь решению суда!

— Пиши!.. Не боимся! Записывай!.. Всех записывай!.. — раздались крики.

— Все мы, как один человек, — сказал опять старик. — Не позволим выселить нас. Это наша земля. Деды наши, отцы наши умерли здесь, умрем и мы на ней…

— Где сам Амурхан? Где он? Трус!.. Пусть сюда придет! Погоди, отольются шакалу овечьи слезы…

Поднялся крик, послышалась ругань.

Старик поднял палку над головой. Шум прекратился.

Пристав начал составлять протокол.

Никто не ушел. Назывались имя и фамилия, старшина удостоверял личность, и все сто сорок три семейства были занесены в протокол.

Чины полиции, старшина, пристав и князь пошли в дом помещика, а толпа все не расходилась: ругалась, стонала, проклинала, грозила…

Ворота помещичьего, дома были плотно закрыты, с цепей спустили собак.

Амурхан знал, когда толпа волнуется, она безрассудна, не знает удержу, как река, прорвавшая плотину.

Сыпал мелкий дождь. Ветер с печальным шорохом свистел на чердаках, где-то протяжно мычала корова, где-то плакал ребенок.

2

Владикавказ[28] — центр Терской области, место пребывания наказного атамана Терского казачьего войска. Живописны окрестности города! С юга — пологий хребет, покрытый густым лиственным лесом, выше — цепи скалистых и снежных вершин.

По дну узкого ущелья изорванным серым канатом извивается Военно-Грузинская дорога, соединяющая Северный Кавказ с Грузией. В городе — небольшой цинковый завод, находящийся в руках бельгийского капиталиста Дюкенна, и несколько маленьких кустарных заводиков, имеющих местное значение: салотопный, мыловаренный, кожевенный и винокуренный. Несколько мельниц, расположенных у изрезанных крутых берегов Терека, три бани, из которых одна персидская и посещает ее только мусульманская часть населения. Два торговых дома крупных богачей Огановых и Киракозовых, книжный и писчебумажный магазины, две частных лечебницы, реальное училище Терского казачьего войска, мужская гимназия, женская прогимназия, осетинский женский приют, выпускающий учительниц для горских школ. Пять церквей во главе с кафедральным собором, польский костел, персидское консульство с мечетью и громоздкий дом барона Штенгеля, суровой архитектурой своей напоминающий древнеготические замки. А на окраине города — кадетский корпус, готовящий из детей казачьих и горских привилегированных сословий офицерские кадры. На левом берегу Терека, на Тифлисской улице, в близком соседстве с публичным домом, тянутся казармы апшеронской пехоты и стоит тюрьма.

В городе одна центральная улица — Александровский проспект. Начинаясь с южной окраины города, он тянется через его центральную часть. Проспект разрезан вдоль широким бульваром, густо засаженным каштаном и липой. Еще несколько прилегающих к проспекту мощеных улиц, а потом начинаются узкие улички, затем — слободки с крохотными домиками. Среди маленьких кирпичных домов, раскрашенных ультрамарином, красуются особняки казачьих и горских богачей.

Владимировская слободка заселена мелким торговым людом и застроена купеческими домами. Бросается в глаза нарядный особняк князя Макаева, офицера по особым поручениям при начальнике Терской области. В Молоканской слободке живут сектанты и бездомные рабочие. В Шалдонской — мелкие кустари и ремесленники, славится она многочисленными винными подвалами. Запах переваренного хаша и черемши держится здесь даже в лютые морозы. Курская слободка заселена преимущественно рабочими. С южной стороны примыкает Осетинская слободка, самая нищая из всех окраин города.

Атаманский дворец, как называют жители дом начальника Терской области, расположен на небольшом возвышении, в самом красивом месте города. Справа — весь потонувший в зелени архиерейский дом, впереди — кафедральный собор.

Князь Макаев, невысокий худой капитан с тонким хрящеватым носом, тщательно одетый, стоял в приемной начальника области. Посланный на расследование крестьянских жалоб, он вернулся вчера и ждал вызова к начальнику. В опрятном кабинете, сидя за ореховым столом, начальник Терской области Толстов просматривал крестьянские жалобы: «Дело № 2 — временнопроживающие».

Дверь кабинета открылась. Макаев вошел, откозырял и подал атаману распечатанный серый пакет, где вместе с другими бумагами находилось и прошение дурдурских крестьян.

— Опять дурдурские крестьяне! — поморщившись, проговорил Толстов. — Напомните мне решение суда, капитан, — обратился он к князю.

— Они подлежат выселению, ваше превосходительство…

Наказной атаман Терского казачьего войска нахмурил брови и протянул:

— Вы-се-лению? А куда? В безвоздушное пространство? И суд, и сенат умыли руки, а я, начальник области, должен найти незаселенную планету и… Напомните мне, капитан, кто присутствовал на судебном заседании? — раздражаясь, продолжал Толстов.

— На судебном заседании правительственного сената, ваше превосходительство, присутствовали сенаторы: Булах, Прибыльский, обер-прокурор Фролов и помощник обер-секретаря Сегаль, — услужливо перечислил Макаев.

— И что же определили?

— Определили, ваше превосходительство, что подлежащих, выселению с земли Тугановых сто сорок три семейства водворить в разных селениях Владикавказского округа.

— А эти разные селения, что скажут, когда к ним переселят этакую голытьбу? — спросил начальник области, вглядываясь в лицо князя Макаева.

— Простите, ваше превосходительство, прошение дурдурских крестьян ни на чем не основано… Они оспаривают у помещика Туганова землю на том основании, что на этих землях когда-то жили их деды и прадеды… Однако у помещика Туганова, ваше превосходительство, есть неоспоримые документы, что земля эта дарована их деду, полковнику Асланбеку Туганову, впоследствии генерал-майору. Есть отзыв шефа жандармов генерал-адъютанта графа Бенкендорфа к командиру отдельного кавказского корпуса от 29 июня 1837 года, что граф Бенкендорф подвергал на всемилостивейшие воззрения государя императора все обстоятельства дела. И главнокомандующий кавказским корпусом, генерал от инфантерии Ермолов, испрашивал высочайшего соизволения Асланбеку Туганову и прочим лицам этой фамилии акта на владение указанной землей… Его императорское величество на всеподданнейшем докладе собственноручно написать соизволили: «Согласен. Николай». Поэтому, ваше превосходительство, не утруждайте себя чтением этой холопской петиции, — сказал Макаев, с удовольствием прислушиваясь к собственному голосу..

— Разрешите, еще…

— Продолжайте, только скорее.

— Это — дела Горной Осетии. «Аулы Ханаз и Задалеск расположены на скате горы на двух маленьких участках, — начал Макаев. — Допрошенные старожилы показали, что с тех лор, как они себя помнят, этими участками пользовались задалесцы и ханазцы. Живут в кутанах, построек капитальных у них нет, — продолжал читать Макаев. — До перехода этих земель в ведение управления Государственных имуществ жители пользовались лесом, дровами, сенокосом, теперь пользование этими угодьями прекращено. Лесная стража не дает им ни леса, ни хвороста, запрещает пасти скот на полянах, не позволяет спускаться вниз к реке и пользоваться водой, стражники штрафуют их, являясь главными определителями виновности и ценности порубок. Крестьяне, проживающие на этих полянах, просят, за давностью владения участком, признать его за ними. Просят пользоваться лесом, сенокосом, рекой, без которой они существовать не могут»…

— Это они так думают, князь, — прервал его начальник области, — а я послал вас выяснить действительное положение…

— При личном моем осмотре я нашел, ваше превосходительство, что им действительно необходим валежник и мелкий лес, необходим сенокос и протекающая внизу река…

— А сколько лет допрошенному старожилу? — снова прервал начальник князя Макаева.

— Одному восемьдесят, ваше превосходительство, другой стар очень, не помнит, сколько ему лет…

— Старики из ума выжили, капитан, а вы по их показаниям составляете протоколы. Если бы они оспаривали права на вашу землю, вы составили бы совсем другой протокол, — неприязненно проговорил Толстов.

Макаев и без того уже знал, что начальник области недоволен им, если в разговоре вместо «князь» он именовал его «капитаном», подчеркивая его низкий служебный ранг. Желая направить недовольство Толстова по другому руслу, Макаев сказал:

— Дознание, ваше превосходительство, я производил на основании надписи начальника округа, полковника Вырубова…

— Филантропией занимаетесь… либеральничаете и полковник, и вы, — резко оборвал он князя. — Разжалобили вас. Институтки… А впрочем, жалость к низшему сословию сегодня считается хорошим тоном, капитан, не удивляюсь, дань моде. Вы свободны, капитан. Скажите и тем, и другим, что на основании решения правительственного сената — в просьбе им отказано.

Князь не уходил. Начальник области посмотрел на щуплую фигуру князя и раздраженно спросил:

— Что еще?

— Дурдурские крестьяне, ваше превосходительство, знают, что по решению суда они подлежат выселению но тем не менее, выселить их невозможно…

— Что значит «невозможно?» — желчно опросил Толстов.

— Пытались, ваше превосходительство, но жители оказали сопротивление… Пристав и должностные лица были…

— Что «были»? — теряя терпение, вскричал начальник области.

— Простите ваше превосходительство, помещик Туганов снова ходатайствует перед вами, что без применения воинской силы справиться с ними нельзя, могут быть…

Толстов вскочил, обошел стол вокруг и в упор спросил князя:

— Так если вы уверены, ваше сиятельство, что без применения воинской силы с ними справиться нельзя, то что же вам непонятно? Разве войска расположены в кабинете начальника области?

Князь вытянулся. Толстов выхватил из рук Макаева прошение дурдурских крестьян, стоя у края стола, написал на прошении:

«Немедленно выселить принудительными мерами тех дурдурцев, которые по судебным приговорам подлежат выселению».

Подумав, начальник области приписал сбоку прошения:

«Всякое посягательство со стороны дурдурцев к неисполнению должно быть всеми мерами пресекаемо».

Не глядя на князя, он подал ему прошение и сказал:

— Идите, князь, и в следующий раз будьте догадливее… Какими методами помещик Туганов будет избавляться от своих холопов — это прямая задача фельдфебеля, а не начальника области…

Князь Макаев четко откозырял и вышел из кабинета.

Дождливым утром вернулись из города выборные от дурдурских крестьян. Посланцы не вошли еще в село, а уже целые толпы людей бежали им навстречу.

Старики, по нескольку лет не покидавшие старческое ложе, старухи, никогда не принимавшие участия в общественной жизни, молодые женщины, которым адат не велит показываться мужчинам, и даже просватанные девушки, которым нельзя попадаться на глаза никому из фамилии жениха, — все сегодня были здесь, в толпе встречающих.

Ответственным от выборных был Темур Савкуев. Обращаясь к двум своим товарищам, он сказал:

— Смотрите, всем селом встречают, как покойника, — и указал на темнеющую толпу.

Он закатил выше икр холщовые шаровары, сунул шапку за пазуху и, меся босыми ногами липкую грязь, быстрее пошел навстречу толпе. — Сколько глаз на нас смотрит, а что мы им скажем?.. Сколько надежд, — горестно продолжал Темур. — С четырнадцати лет с дедом на медведя ходил, не боялся… Нет в наших горах таких тропинок, где бы не ступала моя нога. Урух весной переплывал — не потонул. Казак на ярмарке ударил — возвратил ему удар, старшину в Донифарсе побил — не испугался, а вот сейчас… — он не докончил.

Да… так встречают покойника. Убьют где-нибудь на дороге человека, убьет неизвестно кто, и прискачет вестник смерти в родные места. Выйдет тогда навстречу покойнику все село — мужчины, обнажив бритые головы, женщины, распустив волосы, жалобно стоная.

— С худыми вестями они, — проговорил старик со щетинистыми бровями, всматриваясь в лица посланцев.

— Закаркал старый ворон, — проскрипела старуха, бросив на старика возмущенный взгляд.

Когда посланцы подошли к толпе, она, затаив дыхание, большим немигающим оком впилась в лицо Темура.

— Нартам было легко, — попытался пошутить Темур. — У них и на дне морском, и на небесах родственники были и в трудную…

— Не до шуток сейчас, — перебил его старик со щетинистыми бровями. — Говори, что привез?.. Не томи, ты видишь… — бросил он и оперся на суковатую палку.

Темур указательным пальцем правой руки провел за тугим воротником бешмета и, покрутив шеей, окинул взглядом безмолвную толпу.

— Начальник области не захотел нас принять, — виновато промолвил он. — Через князя Макаева передал нам, что земля дурдурская царем российским Асланбеку Туганову за генеральский чин, за верную службу, якобы, давно подарена.

Люди молчали. По спинам овчинных сыромятных шуб ленивыми струями сбегала дождевая вода. Низко окутывая темные холмы, ползли над селом тучи.

— Через князя Макаева передал?.. Так что же вы тогда ждали? — не поднимая головы, укоризненно молвил старик со щетинистыми бровями. — Разве не знаете, что князь и Амурхан издавна друзья?

Помолчав, старик тяжело вымолвил:

— Надо уходить…

— Ох, смерть! Смерть наша, — завопила старуха, — приди и выручи нас!..

— Подожди, мать, не спеши, смерть и без тебя придет, — сказал кто-то в толпе.

— Так куда ж идти? Кто же нас примет? — взлетел над толпой надрывный женский крик.

— Никуда не пойдем! Никуда не уходить!.. Выхватывать из печки горящие головешки — опасно, не посмеет начальство выгнать… Должен человек на земле иметь пристанище… — горячо говорил Темур, становясь впереди толпы.

Он повернулся лицом к селу и пошел ровным широким шагом. Толпа двинулась за ним. Скучившись, как испуганный гурт баранты, молча, медленно шли люди.

3

Над городом несколько дней подряд плотной завесой висит теплый дождь. К обеду, будто утомясь, он утихает, а к ночи опять усиливается. Лиловый влажный туман стелется над холмами, просачиваясь на окраины города. Кажется, что не будет конца дождям и туманам. А на деревьях уже набухают почки.

В одну из таких дождливых ночей командир батальона 81-го апшеронского пехотного полка капитан Масальский, подойдя к дежурному по батальону, приказал: «Поднять батальон по тревоге». И двор казармы наполнился беготней. В сумраке ненастного рассвета, толкаясь и переругиваясь хриплыми, сонными голосами, строились взводы и роты. Были выделены головное отделение, походная застава и дозорные. Капитан Масальский хотел, чтобы батальон до рассвета вышел из города, поэтому он торопил подчиненных, придираясь к пустякам. Ротным была непонятна излишняя нервозность батальонного, и они в свою очередь набрасывались на взводных, а взводные — на отделенных. Нервозность передавалась солдатам.

— И куда в такую непогодь гонят? Хороший хозяин собаку не выпустит…

— Чаво воны в такую лыхую мыгицу выгоняют?..

— А им, господам, все одно, что мыгыца, что луна, — глухо ворчали солдаты с мрачными лицами.

Когда первая рота в голове батальона проходила Владимирскую улицу, в особняке князя Макаева не спали. Князь еще с вечера знал, что в Дур-Дур пойдут апшеронцы. Батальон поведет сам командир батальона, капитан Масальский. Князь помнил его слова:

«Знаете, князь, я — солдат, рад стараться воевать, но не люблю мужичьих баталий, все равно, что с детьми воюешь».

С полуночи князь уже напряженно прислушивался. Он обещал Амурхану, что холопы его будут выгнаны, пока не установится погода. Услышав сквозь однообразный шум дождя ритмичный, цокающий солдатский шаг, князь вскочил. Накинув теплый плед жены на плечи, он приоткрыл ставню и увидел в белесых сумерках утра ровные ряды пехоты.

— Пошли… — со вздохом облегчения сказал князь, прислушиваясь к мерному солдатскому шагу.

За городом батальон остановился и подтянул дозоры. В солдатских рядах то и дело раздавалось:

— И куды гонят?.. Светопреставление, а не погода. Не война ведь.

К полудню батальон остановился на большой привал у казачьей станицы Архонской и разбил палатки на берегу мелководной речушки. Забегали обозные, задымились походные кухни. Казачки, выходя за водой, изумленно смотрели на мокрых, измученных служивых.

К вечеру батальон пришел в большое степное село Христиановское. Капитан Масальский вызвал к себе старшину села. Так ему было приказано в городе. К ночи, когда село уже спало, батальон вошел на ночевку. Надо было отогреться и высушиться. Солдаты не скрывали возмущения.

Дурдурские крестьяне тем временем готовились к пахоте — под сараями виднелись перевернутые сохи и бороны. Хлопотливо бегали женщины одна к другой с дырявыми мешками в руках, прося более крепкие латки на мешки, обмениваясь горсточками семенной кукурузы. Латались рабочие костюмы мужей, с чердаков стаскивались закопченные бычьи шкуры на подошвы к чувякам. С особой заботливостью откармливались лошади, и большая часть порции корма коровы весной переходила к лошади. А корова большими печальными глазами глядела на пустую кормушку и тоскливо мычала. Хозяйка выгоняла ее за ворота, приговаривая:

— Иди, лентяйка, уже южные холмы зазеленели, а тебе все домашнего корма?..

Управляющий тугановским именьем Шалаев, появляясь в ауле, почтительно низко кланялся крестьянам. Женщины с тревогой смотрели ему вслед, но управляющий ничего не говорил — значит, можно пахать… Но дожди не прекращались, и крестьяне угрюмо оглядывали взбухшую по-весеннему землю.

С рассветом Темур вышел во двор, надеясь увидеть погожее утро. Но дождь по-прежнему шуршал в соломенной крыше хлева, бурыми струйками растекался по стенкам лачуги.

«Когда же дождь перестанет? Сгнила земля», — с досадой подумал Темур. Странный, однообразный, повторяющийся звук поразил его слух. Застегнув ворот бешмета, Темур вышел на улицу. По узким улицам села, подравнивая шаг, шли шеренги солдат. Полы мокрых шинелей были подтянуты к поясам. Словно частокол, на одном уровне торчали над серыми фигурами солдат острия штыков, покачиваясь в такт шагов.

Темур, приезжая в город, не раз видел, как на казачьих полигонах солдаты учились воевать. С недоумением он смотрел, как протыкал солдат мнимого врага — соломенное чучело. Видел и конников. Словно птицы, пролетали кони мимо столбов, на которых торчали тонкие прутья. Как молнии в темную ночь, мелькали шашки. Темур с восхищением следил за их ловкостью.

«Может, ученья какие, но в наших местах никогда не обучались», — равнодушно, как о постороннем предмете, подумал он, вглядываясь в мокрые, тяжело шагавшие фигуры солдат. Жирная, досыта напоенная земля с хлюпаньем втягивала ноги. В безмолвной тишине утра резко и непонятно звучали слова команды.

Темур собрался уже уйти, как вдруг во главе солдатского строя заметил короткую фигуру стремянного Габо.

«Странно, какое у стремянного к солдатам дело?» — удивился он и остался стоять.

Потом он увидел, как на краю улицы появились два всадника в бурках. Темур сразу узнал вороную низкорослую кобылу Шанаева.

Всадники подъехали к голове солдатского строя, долго о чем-то говорили с одним из офицеров. «По-видимому, солдатам надо идти куда-то дальше, и они спрашивают у Шанаева дорогу». Оба всадника отъехали от солдатской шеренги и шагом проехали на другой конец села. В другом всаднике Темур узнал старшину села Христиановского, Дриса. Темур огляделся по сторонам. Тревога ледяным жалом кольнула сердце.

«Что старшине так рано понадобилось в Дур-Дуре? А вдруг… а вдруг эти войска против нас?»

Хотя на Темуре был только один бешмет, ему стало душно — он стащил с головы папаху и сунул ее под мышку.

Сонное село встрепенулось, как по крику глашатая: «Караул! Угнали стадо!» Но сейчас сельский глашатай молча смотрел на солдат. Простоволосые женщины, босоногие дети, мужчины, на бегу подвязывающие кинжалы, стали перед страшной правдой. Солдаты, разбившись по трое, останавливались у ворот. А за селом плотным серым частоколом стояли вторая и третья роты, недоуменно вглядываясь в переполошенную людскую массу.

Когда трое солдат подошли к хворостяному плетню Темура, он, как вкопанный, стоял посреди двора… Когда-то будучи юношей, он более пяти верст катил мельничные жернова, а докатив их до места, долго неподвижно лежал в полном изнеможении, налившись тяжестью. Сейчас он чувствовал во всем теле такую же тяжесть. Один из солдат прошел во двор и остановился около Темура, двое других остались у ворот.

Лицо солдата было юно, безусо. Светлые глаза смотрели на Темура смущенно и, казалось, просили прощения. Темур не двигался. Вдруг он услышал громкое скорбное причитание… Так голосят женщины-осетинки у свежей могилы родного человека. В мгновение село наполнилось отчаянным воплем, скорбным стенанием, тоскливыми вздохами. И тут Темур окончательно поверил, что их выселяют. По улицам мерным шагом, еще и еще, беспрерывной серой бечевой тянулись мокрые солдатские шеренги, заполняя дворы.

— Не выходите!.. Не оставляйте дома!.. Пусть на совести поколения позорным шрамом останется сегодняшний день!.. Не уйдем!.. Не уходите!.. — кричал Темур, останавливаясь то у одних ворот, то у других. — Не выходите! Не выходите из домов! Лучше на месте умереть, чем издыхать на дорогах позора!..

Старик со щетинистыми бровями, сосед Темура, поймав его за полу бешмета, сурово сказал:

— Безумец, уймись! Разве не видишь — на одного безоружного — пятеро вооруженных?.. Иди лучше к семье, жену твою выбросили… иди к ней…

Добежав до своего двора, Темур увидел Разиат, сидящую на куче домашнего скарба. Дождь обильными, холодными струями стекал по ее лицу, она не старалась закрыть ни себя, ни ребенка и большими немигающими глазами смотрела в лицо мужа, будто в темную пропасть…

К вечеру дождь утих. Огромным пожаром висела за селом холодная поздняя заря. Казалось, дурдурская земля, кормившая крестьян от прадеда до внука, хотела с честью проводить их сегодня в неведомый путь и упросила небо не доливать дождем дорогу скорби… И поднялось село Дур-Дур с насиженного веками места, и огласился вечерний воздух стонами проклятья…

Арбы, наполненные крестьянским скарбом: тюфяками, корытами, ситами, овчинными полушубками; дети, засунутые между подушками и одеялами; больные с запрокинутыми назад усталыми головами; тревожный собачий лай, блеяние овец, мычание коров, скрип сухих колес, детский крик, женские проклятья, глухие окрики мужских голосов — все это было словно во сне. Выехали на большую дорогу, ведущую в Христиановское. Оттуда дороги расходились во все стороны: и в Кабарду, и в Юго-Осетию, и в Моздок, и в Россию, и в большие осетинские села — к Алагиру, Ардону, Эльхотово, Ольгинскому.

Темур с женой и сыном шли в голове толпы. Овчинный полушубок, тюфяк, корыто были увязаны на спине коровы (лошади у них не было). В бордовом байковом платье и черном платке Разиат гнала теленка, подхлестывая его, когда он отставал от матери.

В руке несла она корзину с цыплятами. Сын Аслан сидел на руках у отца и с веселым любопытством разглядывал стонущую и колыхающуюся толпу. Узнав кого-нибудь из соседей — детей или взрослых, — он хлопал в ладоши, радостно вскрикивал и обнимал отца за голову.

За селом, на крутом холме, покрытом редкими старыми дугами, общипанным орешником и кизилом, раскинулось кладбище. Стерлись могильные надписи, погнулись деревянные кресты, осели старые могилы, и вросли в землю каменные памятники.

Поравнявшись с кладбищем, передние арбы остановились. Как легкая рябь по глади реки, прошло по толпе волнение.

— Как же так? Как же это, люди добрые? — заголосил в толпе густой женский голос. И с еще большей силой почувствовали все, что выгнали их с родных мест и нет у них ни земли, ни леса, ни воды, ни села, что оставляют они здесь могилы близких.

В устах осетинки зловещим карканьем звучат слова проклятья: «Да останешься ты трупом на чужой земле». Издревле считалось великим позором оставить покойника на чужбине. В набегах ли, в честном ли бою, на поле сражения или в страшном поединке кровников оставить труп — позор. Оставить покойника, покинуть своих мертвецов — во веки веков не смыть потом позора.

— Что же стоите вы? Почему не плачете? Ведь в субботний вечер не принесем мы сюда поминальную трапезу. Совьет здесь гнездо сова, проклятая птица.

— Ранней весной не проложат сюда тропинку ваши жены и матери. Поздней осенью не срежут ваши сестры бурьян с курганов дедовских.

— Суровой зимой не сметут любящие руки с могил порошу снежную, — густо, надрывно причитал женский голос.

Смолк скрип телег. Невысокая, полная женщина, распустив седые волосы, била себя то в грудь, то по щекам и продолжала голосить:

— Одеть бы вам, нашим мужьям и сыновьям, вместо шапок мужских платки бабьи за то, что не нашли вы в себе отваги мужской отстоять очаги ваши и цепь надочажную![29] Землю дедов ваших, кости их бросаете на поругание.

Застонали, заплакали женщины, и, глядя на них, плакали дети.

Рассыпались люди по кладбищу, к могильным буграм приникли седые головы старух. К свежей могиле сына прижималась теплой молочной грудью молодая мать. Обычай не позволял ей при мужчинах, при старых женщинах оплакивать свое дитя, но сейчас все забыли об этом. Даже мужчины застонали низкими, приглушенными голосами. Они опускались на колени и вытирали слезы подолом черкесок. Темур опустил сына на землю и прислонился к оглоблям чьей-то арбы. Он перебегал глазами с одного предмета на другой и молча разглядывал лес, холмы, бугры, старое кладбище, будто хотел хорошенько запомнить места, на которые не имел больше права.

Глухой гнев и невыплаканное горе душили его, он рванул ворот бешмета. Разиат прижалась лицом к его спине. Он не шелохнулся. Потом она заглянула ему в лицо. Темур увидел бледное, перекошенное горем лицо жены, сжал ее руку и сказал:

— Не плачь, мы найдем еще на земле счастье…

Разиат благодарно посмотрела на мужа. Не побоялась она соединить с ним, безземельным, свою судьбу. Когда ранней весной он метался в поисках земли, она успокаивала его: «Я все перенесу, только бы ты любил меня».

Сейчас, при взгляде на него, в ней воскресали тихие надежды…

— Мы найдем свою долю, а если нет, то силой возьмем, — любил говорить он. Теперь она еще крепче верила в эти слова, видя, что в такой момент, когда даже старики плачут, не плачет он, Темур, ее муж. Она взяла на руки сына и прижала его к груди.

Заходило солнце. Становилось холодно. Женщины укутывали детей, стонали больные. Опять раздался скрип колес. Блеяние, мычание, глухие рыдания, проклятия стояли в воздухе. Скорбный обоз двигался дальше…

Кудзаг Дзесов

ПАМЯТНИК

Повесть-быль

Часть I

ПЛАЧУТ ГОРЫ

Вверх по ущелью едет одинокий всадник. Черная папаха на нем, под черной буркой — черная черкеска, кинжал в черных ножнах, наган в кобуре из черного сафьяна… Так выглядят вестники горя.

Свирепствует в Куртатинском ущелье ветер. Рвет со всадника бурку… Губит все, что встречается на пути. Копны сена, оставшиеся с осени на лугу, разнес по скалам, чей-то стог разметал по соломинке, с пашни землю сорвал и сбросил в обрыв…

Конь, опустив голову, бредет по брюхо в снегу. Всадник то-и дело оправляет башлык, оглядывается — долго ли ехать? Слева — вершина Тбау, справа — Кариу. Между горами, в каменном желобе, мечется река Фиагдон.

Осталась позади самая узкая часть ущелья — Перевал леса. Впереди теснина, названная именем ближайшего селения — Дзивгис.

Стихает ветер. Скалы не дают ему разбежаться, и только в открытых местах он налетает на всадника…

Из глубины ущелья вдруг слышатся выстрелы. Конь прядает ушами, приседает испуганно. Всадник натягивает повод, снимает карабин: в горах нужно быть всегда начеку.

Из-за поворота показываются верховые. За ними — две брички. И снова — верховые. Пляшут кони. Слышатся переборы гармоники… Свадебный поезд. Едут ли за невестой, или возвращаются с ней?

Встречные так близко, что можно разглядеть их лица. Два-три десятка верховых, на первой бричке — старик и трое пожилых мужчин, на второй — четыре девушки и парень, правящий лошадьми. Одна из девушек, заметив молодого всадника, растягивает меха гармоники. Странно!.. Всадник не пускает в пляс коня, а останавливается, спешивается… И не по левую сторону, как обычно, а по правую. Так слезает с коня тот, кто несет весть о чьей-либо смерти.

Да. Сомнений больше нет. Смотрите: он держит плеть в левой руке, стоит с опущенной головой…

Верховые соскочили с коней. Остановились и брички. Старик подходит к черному всаднику. За ним с тревогой следуют и остальные.

Всадник, шагнув старику навстречу, останавливается и произносит:

— Пусть только радость встречается вам в пути… Но я должен сообщить вам скорбную весть. Вчера скончался тот, кто одарил жизнью всех бедных… Ленин!..

Люди замерли. Ни слова в ответ, ни звука, будто горы застыли у гроба великого человека, будто остановилось солнце, а река Фиагдон превратилась в тихие слезы…

Все взглянули на старика. Тот смахнул слезу, повернулся к молодым.

— Пусть только счастье говорит с вами, — сказал он им печально. — Мы выехали сегодня из радостного дома за невестой в соседнее село. Но теперь в доме каждого из нас покойник. И в доме, из которого мы выехали, и в доме, в который направлялись. А там, где смерть, не может быть свадьбы. Наш долг сообщить, всем печальную весть.

Тихо возвращался свадебный поезд. Ни выстрелов, ни свиста-плетей, ни веселого говора гармоники. Только ветер выл по-прежнему да стонал мерзлый снег под копытами лошадей и колесами бричек.

В селении Дзивгис люди высыпали на улицу:

— Что случилось? Ведь только что с песнями вы ехали по ущелью… Что заставило вас вернуться?

— Когда мы уезжали отсюда, — сказал старик людям, — вы пожелали нам вернуться с невестой. Мы же вернулись с горем: умер самый дорогой для нас человек — Ленин…

С давних пор у осетин на похороны собираются не только родственники, друзья и соседи. Каждый мужчина считает своим долгом прийти к родным умершего, выразить соболезнование и принять посильное участие в похоронах, или, как говорят в народе, «украсить последний путь ушедшего».

Но как быть в этом случае? Куда идти? Кому выражать соболезнование? Умер ведь человек, который был членом семьи всех горцев, и горе поселилось в сердце каждого человека. Как быть?..

СДВИНУЛИСЬ ГОРЫ

В центре Куртатинского ущелья, на правом берегу Фиагдона, расположен Лац — одно из древнейших осетинских поселений. Напротив, на левом берегу реки, раскинулось большое горное село Цмити и рядом с ним — два маленьких: Кадат и Урикау.

На следующий день, после того как стало известно о смерти Ленина, из глубины ущелья выехали четыре всадника и, не спешиваясь, остановились на поляне Урикау. Большая группа верховых прибыла из селения Харисджин. Вслед за ними из разных сел потянулись к поляне пешие и конные горцы. Шли впереди старики. Папахи у всех были надвинуты на глаза, лица суровы и печальны, взор обращен вниз, к земле, которая примет от живых умершего.

Поляна Урикау заполнилась людьми.

Минута молчания. Мысли и думы всех — о покинувшем этот мир…

— Рухсаг уад[30] Ленин! — говорит древний старик.

— Рухсаг уад, — отвечают ему.

— Уважаемый Дрис! — обращается один из горцев к старшему. — Люди ждут от нас, стариков, слова.

— Ты прав, дорогой, — ответил Дрис. — Я и сам думаю об этом. Но случай-то небывалый в нашей жизни. Все мы знаем, что нужно делать, когда приходим на обычные похороны. Но Ленин… Здесь нужно что-то другое, большее… Поручи кому-нибудь из младших, пусть позовут сюда Бесагура.

Бесагур, председатель сельсовета, подошел к старикам и, когда ему объяснили в чем дело, ответил:

— Да говорит с вами благодать, уважаемые старики. Скажу прямо. Я — председатель, но не я приглашал вас сюда. Вы сами собрались на этой поляне. Так поступайте же так, как поступили бы на похоронах самого дорогого, самого любимого человека.

— Ты прав, Бесагур. Никто не приглашал нас. Но известно ведь — большое горе одному не под силу. Потому мы и съехались сюда, где с давних пор собирались наши предки в дни тревог. Давайте же позовем людей, посоветуемся и сделаем все, что нам положено сделать.

Дрис поднялся на пригорок, чтобы видеть всех, и печально начал:

— Пусть говорит с вами счастье людское! Великое горе постигло нас. Большего горя не знали еще наши горы. Тот, кто дал нам землю, дал беднякам хлеб, тот, кто вывел нас из черного мрака к солнцу, тот, кто дал нам свободу, покинул нас. Рухсаг уад!.. Много хороших людей ушло в страну мертвых, но не было для нас человека дороже и любимее Ленина, не было большей утраты, чем смерть Ленина. Наши предки говорили: «То, что сделал человек для блага народа, бывает видно в день его похорон». Кто больше Ленина сделал для нашего счастья?! И мы должны почтить его память так, как положено по нашим обычаям… Мы, старшие, решили вынести на ваш совет такое предложение: установить на этой поляне памятник Ленину, памятник из простого серого камня наших скал. Устроить поминки и скачки в честь Ленина…

Еще два старика выступили после Дриса. И они подтвердили мнение первого — те почести, которые оказываются самому дорогому человеку, должны быть оказаны Ленину в еще большей мере.

Но в одном собравшиеся не сошлись, Все согласились устроить поминки, скачки и установить памятник. Но когда? Одни говорили, что все это нужно сделать в тот день, когда Ленина будут хоронить в, Москве. Другие возражали: сейчас зима, и не все смогут приехать на поминки. Особенно трудно придется тем, кто живет в глубине ущелья, у самого хребта. Скачки можно было бы устроить и зимой, но за оставшиеся два-три дня хозяева не смогут подготовить скакунов. То же самое и с памятником. Нельзя же поставить первый попавшийся камень! А найти подходящий сейчас, когда ущелье завалено снегом, невозможно.

Разговор окончился, и стал разматываться черный людской клубок. Одна нить горцев потянулась в глубину ущелья — в Хилак и Харисджин, другая — в противоположную сторону, в Даллагкау, третья — в сторону селения Лац, четвертая — вверх по склону горы Кариу, в села Кадат и Цмити. Все дальше тянутся нити, все меньше становится клубок, и вот размотался совсем, и концы его исчезли в селах.

…Имя Ленина здесь услыхали впервые во время войны 1914-года.

Потом — свержение царя.

Гражданская война.

Деникин и Врангель. Большевики и белогвардейцы, или, как называли их в ущелье, кадеты.

Победил Ленин, победили большевики. Горцы Куртатинского ущелья получили землю на равнине. Большинство куртатинцев уехали на новые земли, а оставшиеся в горах воспользовались землей переселившихся. Стало вдоволь и пашен, и пастбищ, и лугов.

Все это хорошо. Но как будет теперь? Без Ленина… Что, если враги Советской власти снова затеют войну? Если белые генералы, богачи, землевладельцы попытаются восстановить старые порядки?

Кто согласится вернуть им землю? Кто позволит надеть на себя ярмо рабства?

Лучше смерть!

Все самое хорошее горцы связывали с именем Ленина, ведь землю и свободу они получили из его рук.

И сейчас сыны гор задумались о дальнейшей судьбе революции.

ДЕНЬ ПАМЯТИ ЛЕНИНА

Прошло три месяца. Зима покинула южные склоны гор, потом, волоча за собой полы пожелтевшей шубы, ушла с долин вверх. Зима уходила медленно, прячась в оврагах и расщелинах скал. Весна гнала ее метлой, связанной из солнечных лучей. Зазеленели луга и пастбища. На пашнях появились первые всходы.

Этой зимой жители Куртатинского ущелья многое услышали о Ленине. Всюду, везде, во всем мире люди чтили память великого вождя трудового народа. Из газет куртатинцы узнали, что с тех пор, как на земле появились люди, никого еще не оплакивали так, как Ленина. В осетинском селении Эльхотово после траурного митинга устроили шествие с красными и черными знаменами; в Тулатово в честь Ильича состоялись скачки; в Хумалаге сельчане решили выстроить клуб имени Ленина; в Дзуарикау комсомольцы за четыре дня построили мост там, где годами до этого страдали проезжие; ногирцы посадили деревья на центральной площади и назвали это место бульваром Ленина; горное село Тиб вынесло постановление: в самом красивом месте, у минерального источника, воздвигнуть памятник Ленину; в селе Христиановском в день похорон вождя собрались жители всего округа — от горного Дзагипарза до равнинного Ставд Дурта.

Всюду — во Владикавказе, во всех селах Осетии — рабочие и крестьяне вступали в Коммунистическую партию. Каждый хотел взять на себя часть утраты…

Приближался срок, назначенный куртатинцами для принесения почестей Ленину. Те, кому поручили приготовить все к этому дню, справились с порученным — собрали деньги, купили быка, достали все необходимое для поминок. Стало известно, что в скачках будут участвовать пять лошадей, но кто поскачет на них — никто не знал. Наездников, 15—16-летних подростков, выбирают обычно хозяева скакунов. Но на пяти лошадях могут скакать только пять всадников, а мальчишек, которые хотели участвовать в состязаниях, ведь больше! Кто из них попадет в счастливую пятерку? Что скажут хозяева коней?..

Ходят вокруг них подростки, обещают чуть ли не весь сезон пасти бесплатно скот, лишь бы позволили сесть на коня. И стоят наготове: Хаджисмел, Созрыко, Аппо, Агубе, Ладемыр, Дзатте, Уасил, Каурбег, всех и не перечислишь.

Те, кому поручено заняться памятником, не смогли уложиться в срок. Место они определили на поляне Урикау, на стыке четырех дорог, а вот камня — до сих пор нет. Где только не искали его, обошли все ущелья — камня везде много, но нельзя же поставить первый попавшийся! Памятник Ленину должен быть виден и пешим, и конным, всем проходящим и проезжающим по четырем дорогам.

Накануне поминок люди вновь собрались на поляне Урикау и стали советоваться; как быть? К счастью, среди них оказался Еналдыко Годжиев из селения Хидикус — бедняк, глухонемой, немолодой уже человек.

Еналдыко видел, что люди озабочены, но не мог понять, в чем дело. Тогда он знаками, мимикой спросил у одного из собравшихся:

— Я вижу, вы чем-то огорчены. Скажи мне: что случилось?

Когда ему объяснили, он с досадой шлепнул себя по лбу, воскликнул что-то, показывая на свои уши и проклиная злую силу, лишившую его слуха и дара речи. Потом стал что-то рассказывать, показывая рукой в сторону гор. Позвали кого-то из его соседей, понимавших язык глухонемого, и состоялся такой разговор:

— Я знаю камень, который вам нужен, — «сказал» Еналдыко.

— Где?

— В ущелье Царит.

— В каком месте?

— На склоне Бахтулан.

Многие не поверили ему. Искали ведь и там, но ничего не нашли. Возможно, этот камень только глухонемому Еналдыко казался хорошим? Ему дали понять о своих сомнениях. У бедняги пот выступил на лице. Нет, горячился он, камень хороший, только он, Еналдыко, укрыл его в расщелине скалы, берег для своей могилы.

Тогда решили послать Еналдыко и двух человек с ним в ущелье Царит. Вернувшись, они подтвердили: глухонемой говорил правду.

На следующий день к склону Бахтулан отправилось около двадцати человек. С ними поехал и Шамиль, мастер по обработке камня.

Люди вынули плиту из глубокой расщелины и осторожно, словно это был не камень, а стекло, передавая ее из рук в руки, опустили вниз, в ущелье.

Из селения Хидикус притащили березовые колья и подсунули их под камень. Встали с каждой стороны камня по три человека и понесли его той частью вперед, которая будет впоследствии врыта в землю.

Безмолвно движется торжественная процессия. По правую руку от камня — Кайтуко, Муради, Кубади, по левую — Камбол, Цицко, Александр. Время от времени они отрывают руки от березовых палок и мягкой войлочной шляпой смахивают пот со лба. Готовые помочь им в любую минуту, идут рядом с ними — Адыл, Тепсарыко, Асламбег, Дазци, Татари, Кизылбег, Махамат, Елмарза, Баппу… Подошли к реке Фиагдон. Прошли через мост, идут по тропе вверх.

На поляне Урикау их ждал народ.

— Рухсаг уад Ленин!

— Рухсаг уад!

Минута молчания — и камень осторожно опускается на землю.

А люди из дальних селений все идут и идут к поляне! Последними приехали жители Хилака и Кора. Все — верхом. У некоторых через седло перекинут барашек. Это на поминки, вдобавок к тому, что было собрано раньше.

Вот уже и готово все. Привели лошадей, участвующих в скачках. Пятеро подростков стоят наготове возле своих коней. Они садятся в седла и, не торопясь, едут по ущелью в сторону Даллагкау, откуда им предстоит скакать. С подростками едет взрослый, который будет следить за соблюдением правил состязаний.

Детям не стоится на поляне. Они взбежали на пригорок, с которого видна вся дорога, хотят видеть скачки от начала до конца. И не только дети — никто здесь не воспринимает скачки равнодушно. Даже женщины. В селах Цмити и Лац опустели дома. Люди стоят на плоских крышах, на буграх, на улице… Вдруг слышится неистовый крик детей — из-за поворота показался первый всадник.

— Конь Угалука! — одновременно вырвалось у всех. Никто не произнес имени наездника — слава достается скакуну и его хозяину.

Угалук с достоинством принял скромный приз. Слышатся поздравления, не шумные, как обычно, а сдержанные, немногословные.

К этому времени привели в порядок место, отведенное для памятника. Камень установили так, чтобы он возвышался над поверхностью земли на полтора метра. На камне попытались было сделать надпись — не красками, потому что краски блекнут со временем, — надпись хотели высечь резцом, но, к сожалению, ничего из этого не получилось. Что ж, и без надписи памятник убудет известен всем живущим в Куртатинскем ущелье.

От памятника вдоль дороги протянулись в два ряда бревна — это скамейки. Между ними на деревянных подставках доски — столы. Так бывает на поминках. Для сотен, а то и тысяч людей не найдешь закрытого помещения.

Распорядители пригласили всех к столу. Рассаживались неторопливо, с оглядкой. За осетинским столом каждый занимает место по возрасту. Это древняя традиция. Богатый ли ты, бедный, знатный или неизвестный, образованный или неграмотный — садись, пожалуйста, но там, где тебе положено. И люди не спешат, боясь, что кому-то из старших придется сесть ниже, если все места выше окажутся занятыми.

Наконец старику, сидящему во главе стола, подали рог с аракой. Разговоры смолкли. Все встали.

— Добрые люди! — сказал старик. — С тех пор, как первый осетин пришел в это ущелье, проник за спины гор Кариу и Тбау и поселился здесь, в нашем Куртате не было большего горя, чем горе этих дней. Никогда еще в страну мертвых не уходил человек, о котором горевали и плакали столько, сколько о Ленине. Рухсаг уад дорогой Ленин! Благодаря тебе горец получил землю, бесправный и угнетенный стал хозяином своей жизни, униженный и скованный стал свободным, темный и неграмотный стал ученым. Благодаря тебе мы вырвались из мрака царской власти к сияющему солнцу народного счастья. Да будет вечно светла твоя память, дорогой Ленин! Пусть все приготовленное нами пойдет тебе, если есть еще жизнь на том свете…[31]

Старик умолк на мгновение. Вылил несколько капель араки из рога на стол, как положено по обычаю в конце поминального тоста, взглянул на памятник.

— Прости нас, дорогой Ленин! Не в меру твоего величия все то, что мы сумели сделать для тебя, а только в меру наших возможностей. Но если бы мы поставили тебе памятник из жемчуга и алмаза высотой с гору Кариу, — и это не было бы достойно твоей памяти… Знай — это не просто камень, это сердца жителей вашего ущелья…

Следующий тост он провозгласил за соратников Ленина. Пусть они здравствуют долгие годы и пусть стоят за бедных, как Ленин. Пусть никто из них не уходит из жизни раньше времени, пусть всегда идут они по ленинскому пути, пусть здравствует молодое поколение, которому Ленин дал широкую дорогу в жизнь…

Было исполнено все, что предусматривалось: поминки, скачки, сооружение памятника. Но горькие думы остались у каждого. Пожалуй, сегодня куртатинцы горевали больше, чем в день смерти Ленина, хотя с тех пор прошло более трех месяцев. Сейчас и величие Ленина и горечь его утраты казались значительнее, чем раньше… Так бывает в горах — чем дальше уходишь от них, тем полнее охватывает их взор, тем грандиознее они выглядят.

Люди начали расходиться. Первыми уехали жители дальних сел…

Движутся всадники вверх по ущелью, разъезжаются по селениям.

Два всадника возвращаются в селение Хидикус. Едут рядом, молчат, скованные горем. По обычаю, младший должен скоротать дорогу старшего — рассказать что-нибудь интересное, чтобы время в пути прошло незаметно.

— Прости меня, Кайтуко… — говорил младший. — Ты больше жил и больше меня видел. Ты даже в Америку за счастьем ездил. И здесь, в горах, работал с учеными — искал руду… Сегодня ты слышал, о чем говорили люди, о чем беспокоились, чего опасались… Если нет вождя, руководителя, то… я не знаю, как сказать об этом…

Он замолчал, не закончив фразу, которую начал вовсе не для того, чтобы занять старшего. Думы о будущем, о завтрашнем дне Советской власти беспокоили сейчас всех. Тот, кого звали Кайтуко, как многие безземельные горцы-осетины, уезжал до революции на заработки в Америку. Помолчав немного, он ответил:

— Трудный вопрос ты задал мне, дорогой Шамиль. В Америке я работал два года, потом, на обратном пути, еще на год застрял в Европе. Но нигде я не видел таких порядков, как у нас теперь. Всюду людей кормит земля, а она и в Америке, и в Европе принадлежит богачам и помещикам… Знаю, многие боятся потерять то, что дали им Ленин и Советская власть, — свободу и землю. Но реки не текут вспять, и камень, упавший на дно ущелья, не катится к вершине. И потому не властвовать больше царям над нами. Мы ни за что не вернемся к старому…

Ты знаешь, наверное, как покупали у нас в горах землю: расстилали шкуру быка, и земля, покрытая этой шкурой, оценивалась стоимостью быка… Расскажу тебе, что произошло в нашем селении за шесть лет до революции. В то время мы жили в Хилаке, у самого перевала. Один из наших Андиевых пахал на быках свою ниву. Рядом пахали два брата Гутиевых. Как пахали у нас тогда? Мальчик ведет быков, а мужчина идет, держа ручку сохи. Андиев пахал один: сам и соху держал, и погонял, а волы без вожатого откуда могли знать, где им повернуть назад… Однажды Гутиевы услышали, как заскрежетало железо, коснувшись камня. Глянули — соха Авдиева зацепила камень, стоящий на границе между нивами. Он, быть может, и с места не стронулся, но братья придрались, доказывая, что Андиев нарочно толкнул камень сохой, чтобы увеличить свою пашню. Завязалась драка. На следующий день Андиев и Гутиевы вышли допахивать свои наделы. Андиев увидел, что Гутиевы перенесли тот злополучный камень на новое место, и снова завязалась драка. Но на этот раз он не дал себя в обиду. Тяжелой мотыгой, которой разрыхляют комья земли, он размозжил головы обоим братьям. Андиевы и Гутиевы стали кровниками… Из-за пяди земли было убито два человека!.. Теперь же и Андиевы и Гутиевы получили на равнине столько земли, сколько под силу им обработать. И земля не каменистая, как в горах, — чернозем. Вот ты подумай: разве они отдадут кому-нибудь эту землю?.. Нет, они предпочтут смерть. То же самое и в России. Народ никогда не уступит того, что дала ему Советская власть.

Опустело ущелье…

Вслед за всадниками ушел и день. Тень горы Кариу пересекла реку Фиагдон, поползла по склону Царит-хох. Погасли последние лучи солнца и на вершине Казбека. Стемнело в ущелье, а на вершинах гор заалели костры вечерней зари, на серых скалах мелькнула бледная улыбка солнца. Но вот исчезли и последние блики. Ущелье накрыла огромная черная бурка. И лишь мириады светляков роились во тьме.

Тихо вокруг. Ни звука, ни движения. Только шумят воды Фиагдона. И кажется, что это не река течет, а льются холодные слезы гор Куртата. И слышен не рокот воды, а рыдания по самому лучшему из людей…

ЧАСТЬ II

ПАСТУХ ДЖЕРИХАН

Кого из горцев миновала в юности пастушья доля? Вот и Джерихан гонит стадо на пастбище. День начался как обычно, быть может, чуть веселее обычного: вчера в дом Джерихана приехал родственник из города и подарил парню бинокль. Когда смотришь в него, все приближается, все увеличивается во сто крат. Можно, глядя из Верхнего села, пересчитать всех воробьев, прыгающих на крышах нижнего. Джерихан идет за стадом, и не терпится ему скорее дойти до пастбища: бинокль висит на груди…

С уступа высокой скалы видно то место, где у села Харисджига впадает в Фиагдон один из самых полноводных его притоков, берущих свое начало с ледников Архона. Вон ровная поляна селения Хидикус, потом — высокий обрыв возле селения Лад, а на левом берегу Фиагдона — села Урикау и Кадат. Взгляд останавливается на развалинах крепостной башни селения Цмити. Дальше — Гули, из которого все переселились на равнину, а вот и родное Барзикау. Здесь Джерихану известна каждая тропинка, каждый камень, и он долго разглядывает крыши домов и узенькие улочки села. Наконец бинокль нехотя отрывается от Барзикау, неторопливо скользит вниз по ущелью и завершает свой путь возле села Даллагкау — там видна арба, едущая, вероятно, с равнины.

Волы медленно одолевают подъем. Хозяин так же медленно шагает за арбой.

Ой, зачем

В этот весенний день

Вы прерываете мой путь,

Зачем вы останавливаете

Моих усталых волов, —

запевает Джерихан вполголоса.

Это песня про Акима…

Однажды, до революции еще, бедняк из Алагирского ущелья Аким Тотиев отправился на равнину за хлебом. Семья его, слава богу, пережила зиму, и теперь, весной, когда снег растаял в низинах и открылись дороги, можно было привезти детям хлеба. Аким продал несколько головок сыра, купил кукурузы и, довольный, пустился в обратный путь. Но едва он проехал селение Алагир, как на него напали абреки. Завязался бой. Трое абреков были убиты Акимом, но и сам он погиб. О смерти его стало известно во всех уголках Осетии. В народе сложилась героическая песня о нем. И песню эту горцы поют до сих пор.

Волы дотащились уже до Урикау. «Интересно, как поведет себя хозяин арбы, когда поравняется с памятником Ленину? — думает Джерихан, глядя в бинокль. — Одни, проезжая мимо памятника, останавливаются и говорят: «Рухсаг уад Ленин», другие — снимают шапки».

Путник остановил волов, слез с подводы и, подойдя к камню, погладил его рукой.

«Памятник… Разве этот камень достоин памяти Ленина? — думает Джерихан. — Камень ниже человеческого роста. Ленину нужно воздвигнуть памятник выше горы Кариу. Говорят, в ясный день вершина Кариу видна у Моздока и даже с берегов Каспийского моря. Но и этого мало. Памятник Ленину должен быть виден всем на земле. Но, говорят, построить такой невозможно… Почему? Что такое памятник? Имя. Память. А память может хранить не только камень… Вот, например, Аким. Он отомстил абрекам за всех, кого они ограбили раньше. Он погиб. И ему не поставили памятника, но о нем сложили песню… Или Тлатов Чермен — легендарный герой, вождь «черного народа», предательски убитый князьями. Чермен жил два столетия тому назад, а песню о нем поют до сих пор. И в годы гражданской войны осетинские революционеры назвали свою партию его именем — «Кермен». Люди не знают, где его могила, но нет ни одного осетина, который не знал бы песню о нем… Или герой восстания 1905 года Дряев Антон, имя которого наводило ужас на князей и помещиков. И о нем была сложена песня. Мало ли их: Ларсаг Кудайнат и Кодзрон Таймураз — борцы с пришельцами-насильниками, Харебов Исак — герой гражданской войны… Осетины никогда не забывали о героях. Они не могли воздвигнуть им бронзовые и мраморные памятники и потому слагали песни…»

Джерихан вложил бинокль в футляр.

«А что если сложить песню о Ленине? — подумал он и испугался: — Как отважиться на такое?.. Какие слова должны быть в песне о Ленине? Умные и красивые… И чтобы пелись они легко… Под силу ли мне это?..»

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ЛЕНИНЫМ

Нет, пастух из Барзикау никогда не встречался с Лениным, если встречу понимать в буквальном смысле…

Джерихан сидел на уступе скалы, воспоминания унесли его к тем временам, когда он совсем мальчишкой пас здесь ягнят…

Шла германская война. С фронта вернулся один из барзикаусцев. Вернулся одноглазым и хромым, и дети, затаив дыхание, слушали его рассказы о жестокой и непонятной войне. Они также «воевали», но вместо пуль у них были сосновые шишки. Убитых не бывало. Смеркалось — и все возвращались домой.

У взрослых все было иначе. Война шла уже два года, и в селении остались только старики и женщины. Кое-кому из мальчишек пришлось взяться за отцовские косы. Старшина забирал на фронт даже пожилых мужчин. Люди ругают и его, и царя прямо в глаза, а ему как с гуся вода. Ругай и плюйся, но на войну иди. Потом приехал какой-то офицер с солдатами. Они ловили всех, кто может носить оружие, и увозили с собой. Стон, плач…

От многих фронтовиков нет ни писем, ни «черных бумаг»[32]. Что с ними?

Вдруг неожиданная весть: царя свергли! Это не произвело большого впечатления. В селении не было помещиков, торговцев, чиновников, богатых скотоводов. Некому было горевать о царе, но и радости не было. Кто-то другой станет царем. Горцам-то какая разница?..

Начали возвращаться солдаты. Вернулись уезжавшие на заработки. В селении часто гостили студенты, «ученые», как их называли горцы. Ожило селение. Во всех домах, на нихасе — разговоры, беседы. И вокруг слышалось: «кадеты», «меньшевики», «большевики», «Ленин». Говорили, что Ленин как раз и есть тот человек, кто сверг царя.

Разговаривали теперь не так, как прежде. Теперь молодые говорили, а старики слушали… Не будет больше постоянных царей, как Никола, и не будет временных, как Керенци. Не будет князей, которым раньше отдавали десятую часть урожая и скота. Ни приставов! Ни старшин! Люди сами выберут начальников. Горцы получат землю на равнине, где растут пшеница и арбузы. И каждый мальчик, окончивший школу, сможет учиться в городе. И учиться бесплатно!

Вернулся в ущелье еще один солдат. Он воевал дважды: с немцами и с кадетами, которые хотели вернуть царя. Солдат рассказывал о Ленине, а люди слушали и удивлялись: «Что за человек этот Ленин? Живет далеко от нас, а хочет того же, что и мы, думает так же, как мы».

Вскоре во всех селениях Куртатинского ущелья имя Ленина произносили чаще, чем какое-либо другое.

В честь возвращения солдата отец его устроил пир на все селение. Старшим за столом сидел старый Дзакко, сосед Джерихана. Два сына его погибли на войне. Та же участь могла постигнуть и третьего, младшего, но его спасла революция, или, как говорили все, спас Ленин.

Когда старику подали рог с аракой, он встал.

— Добрые люди! Простите, если впервые в жизни я нарушу застольный порядок, установленный нашими предками. Я знаю, какой тост нужно произнести первым, знаю, почему мы собрались в этом доме, да продлит господь дни его щедрого хозяина… Когда-то, давным-давно, наши предки жили на просторах плодородной земли. Любой клочок пашни давал им обильный урожай. Но злой рок решил оторвать народ от матери-земли и швырнуть его в бескрайнее небо. И когда люди оторвались от равнины и пустились в вечное скитание между небом и землей, вдруг явился покровитель обездоленных — Уастырджи. «Держитесь за горы!» — крикнул он, и люди его услышали. Они ухватились за высокие скалы и построили на них свои жилища. Под ними были цветущие сады и виноградники, здесь же — только холодные скалы и небо. Но осетины жили. Солнце было им вместо одежды, камни — обувью. Темные силы не оставляли их в покое, приняв облик царей и помещиков, стражников и князей. Жестокие схватки за пядь земли, кровная месть, голод, нищета, обвалы и лавины… Так и брели мы, осетины, по тропе земной жизни, — шла за нами смерть, а впереди нас ожидали пропасти… А теперь вот эта война!.. Помните речного дракона из сказки? Люди должны были ежедневно отдавать ему девушку на съедение, чтобы он разрешил им пить воду. А царь, не драконом ли он был для нас? В народе говорят: «Дурной человек и дурная похода долго не держатся». Пришел добрый человек сильнее ненасытного дракона и освободил бедных людей. Поэтому я поднимаю этот бокал за долгую жизнь того, кто разметал темные силы, кто явился для нас утренней звездой. Я поднимаю бокал за Ленина!

Присутствующие не сразу пришли в себя — даже «оммен!» не воскликнули. Никто не ждал, что молчаливый, неприметный старик может сказать такой тост.

— Прости меня, почтенный, — обратилась хозяйка дома к старцу, — пусть в дом каждого придет такая радость, как в мой сегодня… Спасибо тебе за тост. Твои мудрые слова превратили наше скромное застолье в пир. Так пусть же он будет в честь Ленина. Ведь это он вернул нам кормильца-сына.

Так Джерихан в конце 1917 года впервые встретился с Лениным.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ БЕЛОГВАРДЕЙЦЕВ

Однажды в Куртатинское ущелье явился конный отряд во главе с несколькими офицерами. Белогвардейцы собрали мужчин из ближайших сел на сход и стали растолковывать народу, кто такие большевики и чего они добиваются.

— Допустим, что большевики захватят власть, — говорил офицер. — Что они сделают здесь, в вашем ущелье? Во-первых, отберут у вас скот. Половину для пропитания своих босяков-красногвардейцев, а остальное — для тех лодырей, которые не имеют скота. Пашни и луга раздадут безземельным. И землю, и скот, и имущество большевики уравняют так, чтобы все стали одинаково бедными. Вы будете жить в одном доме, и все у вас будет общим, даже дети, даже жены!.. Кто не хочет жалкой жизни, не хочет большевистских порядков, тот должен сейчас же записаться в «добровольческую» армию и идти с нами громить красную рвань!

На сходке выступили еще два офицера, один из них говорил по-осетински. От имени местных жителей выступили два старика. Речи их были столь цветисты и напыщенны, что вопрос об отправке людей в белую армию потерялся в водопаде замысловатых фраз.

— А ты что окажешь, старик? — обратился к Дзакко офицер.

Дзакко шагнул вперед.

— Простите нас, гости… Мы — люди темные, необразованные, и пусть вам не кажется странным, что нам непонятно многое из того, о чем вы говорили здесь. И еще раз простите, но я хочу задать один вопрос… У тех, кого мы называем кадетами, самый главный начальник зовется Деникиным. А кто начальником у большевиков?

— Ленин, — раздраженно ответил офицер. — Почему ты спрашиваешь об этом?

— Прости меня, пожалуйста… А есть ли семья у Ленина? Есть ли у него жена?

Офицер побагровел от негодования, но, оглядев толпу, понял: люди ждут ответа.

— Ну, есть у него и жена, и семья. Но я еще раз спрашиваю: зачем ты вдруг захотел знать об этом?

— Да вы же сейчас только говорили, что большевики не знают, кто чья жена…

На помощь первому офицеру пришел второй, и годами и чином постарше.

— Извини, старик, но мы приехали не притчи слушать, а решать важное дело. Мы ждем прямого ответа, и нечего нас сказками кормить.

— Прости, уважаемый гость… Еще предки наши считали невежливым отвечать вопросом на вопрос, но я осмеливаюсь спросить вас: есть ли среди сторонников Ленина люди из нашего ущелья?

Офицер разозлился.

— Сторонники Ленина? Среди вас? Александра знаете?! Харитона и Дзаххота знаете?! И всех других, скрывающихся у вас?! Ну-ка, давайте оставим этот разговор. Соберите людей, и пусть они сейчас же отправляются туда, где воюют настоящие мужчины.

Дзакко ответил:

— Никто не поручал мне говорить от имени односельчан. Но мы здесь хорошо знаем друг друга. Каждый из нас может говорить от имени всех, потому что знает их мнение. И если вы ждете нашего ответа, — пожалуйста. Мы выслушали вас, а теперь оставьте нас одних, чтобы мы могли подумать о вашем предложении. Ведь на войну идти — не за орехами в лес бегать. Нужно решить, сколько человек мы можем послать к вам, сколько должны оставить здесь, для самообороны, и, кроме того, надо ведь подготовить людей к отправке… Когда все это будет сделано, мы дадим вам знать, благо, до города не так уж далеко… Правильно я говорю, люди? — спросил всех Дзакко.

— Конечно! Правильные слова! Нельзя же так сразу! — закричали, перебивая друг друга, сельчане.

— Когда же вы сможете сообщить нам о вашей готовности? — спросил командир отряда. — Когда ждать вас?

Офицеры были взбешены выступлением старика.

— В тот день, когда мы будем готовы, — ответил Дзакко.

«Гости» уехали не солоно хлебавши.

Многое тогда показалось Джерихану странным. Как изменились люди! Если бы эти офицеры приехали сюда года три-четыре назад, они бы и разговаривать не стали с такими, как Дзакко. Теперь же и Дзакко, и Александр были выше и умнее любого из этих офицеров, и даже сильнее их.

Такой же отряд, только более многочисленный, вскоре прислал «правитель» Осетии, полковник Хабаев. Снова уговаривали горцев, запугивали, дошли, наконец, до угроз, и все же уехали ни с чем. Агитация пяти-шести местных коммунистов оказалась действеннее офицерских речей.

Третий отряд в Куртатинское ущелье белые прислать не успели. Им было не до набора новых «добровольцев». Они и своих-то удержать не могли. Широкая Военно-Грузинская дорога весною 1920 года стала тесной для удирающих от Красной Армии белогвардейцев.

В Осетии установилась Советская власть. Началось строительство новой жизни. Осуществилась вековая мечта горцев: они получили землю на равнине. Куртатинцы переселились туда, где, вырвавшись из теснины, река Фиагдон успокаивается на черноземных просторах.

Все шло как нельзя лучше, но жизнь похожа на горную тропу: она то прямая, как стрела, то кружит, изворачивается в скалах или вдруг обрывается, и след ее исчезает в бездонной пропасти… Так и теперь — мрак наступил среди бела дня, смерть Ленина потрясла всех. Невозможно было поверить в это. Людям казалось, что Ленин не может умереть, что такие, как он, — бессмертны.

КАК РОЖДАЛАСЬ ПЕСНЯ

Однажды после полудня Джерихан пас свое стадо на склоне. Жара спала, дул свежий ветер с севера. Джерихан, сидя на камне, запел вполголоса. Потом громче. И вдруг смолк: могут услышать в селе. Что, если кто-нибудь спросит его об этой песне? Как он ответит?

Встав, он пошел к развалинам селения Уаллаг сых, скрылся за башней и снова запел, а овцы двинулись в сторону Барзикау, к пшеничным полям. Снизу, из села, закричали, чтобы он отогнал отару подальше от пшеницы, но Джерихан ничего не слышал.

В это время неподалеку проходил учитель Заур. Он отогнал овец и направился к башне. Подойдя поближе, он услышал слова песни, но различить сумел только часто повторяемое слово «Ленин». Заур решил было, что кто-то из его учеников нараспев декламирует стихотворение о Ленине, но увидел за башней незнакомого юношу.

— Добрый день, — поздоровался Заур, подойдя незаметно. — Петь песни — хорошее дело, но овцы твои были в пшенице.

Пастух вскочил, взбежал на пригорок и, увидев отару на пастбище, улыбнулся учителю.

— Не веришь? Тебе уже кричали из села, а я шел мимо и отогнал стадо, — сказал ему Заур. — За это ты споешь мне песню, которую пел только что. Прости, забыл твое имя…

— Джерихан, — ответил юноша, застеснявшись.

— Извини меня, Джерихан, а почему ты не ходишь в школу?

— Не знаю, — ответил тот и, помолчав, добавил: — Кто-то ведь должен присматривать за стадом…

— Здесь у всех есть стада, но дети ходят в школу. А ты и раньше не ходил.

— Полтора года ходил, пока был маленьким, а потом отец не пустил.

— Почему?

— Научился, говорит, ягнят считать — и довольно…

— А сам-то ты хочешь учиться?

— Конечно! Но как я теперь сяду рядом с малышами? Говорят, комсомольцы собираются открыть школу для взрослых — туда и буду ходить.

— Значит, тебя зовут Джериханом? — сказал Заур и задумался. Будто вспомнив что-то, спросил: — Не тот ли ты Джерихан, о котором говорят, что он слагает песню о Ленине?

— Я надеюсь найти мотив песни, а вот слова…

— Прекрасно! — воскликнул Заур. — В песне самое главное — мотив. Песня не может быть похожа ни на какую другую. Она должна быть красива и близка человеку. А слова… Автор должен хорошо знать того, о ком он слагает песню, знать все, что совершил этот человек для народа.

На следующий день они договорились встретиться вновь. На разве может пастух распоряжаться своим временем?

Ранним утром у ворот Джерихана спешился всадник, житель глубинного села Хилак. Недавно отары его вернулись с зимних пастбищ, и ему нужен был человек, который доил бы овец в течение месяца. Посоветовали взять Джерихана, и он приехал поговорить с его отцом. Отец возражал: дескать, свой скот без присмотра остается, но гость уговорил и увез с собой Джерихана.

Хилак расположен высоко в горах. От аула Андиевых расходятся две дороги. Одна ведет на юг, другая — на пастбище Дзамарас.

На следующий день Джерихан занялся тем, что его волновало и тревожило. Никто не мешал ему, никто его не слышал. Широки, просторны дзамарасские пастбища! Кто обитает здесь? Только чабаны. Но и они пасут скот вдали друг от друга.

Джерихан знал от старших, как слагают песни сказители: прислушиваются к шуму ветра, к журчанию ручья, к шуму мельничных жерновов, к свисту косы, к перезвону молота и наковальни.

Он слушал и удивлялся. Ветер подул с ледников, обдал холодным дыханием зеленую траву — звучит одна песня. Другая — когда повеет теплом и, зачесывая низкие кусты азалий, ветер устремляется к вершинам. А вот слышится буйное журчание воды в ущелье, да так явственно, будто сидишь у самого берега и вода касается твоих ног. Или вдруг журчание смолкнет и издалека донесется гортанное клокотание реки… Наверное, нет музыканта искуснее, чем бог ветров Галагон, и струны арфы его — реки, ущелья, горы, леса, кустарники, травы.

Джерихан нашел интересное место в горах — узкий, глубокий овраг, расширяющийся внизу на альпийских лугах. Если подойдешь к оврагу и крикнешь — звук многократно повторится эхом. А песню затянешь — кажется, будто хор тебе вторит… А водопад? Подойди — и не услышишь даже голоса своего, но когда ветрено — «кажется, будто вода поет, разбиваясь о камни.

Мелодия песни должна слагаться из множества оттенков, как слагались из множества разных камней сторожевые горские башни. Она должна волновать сердца людей и звучать мужественным призывом к борьбе…

Джерихан пришелся, по душе пастухам. Шустрый, ловкий, проворный малый, поет, веселится, умеет держаться непринужденно среди старших. Он стал их любимцем. Он пел им осетинские песни, но свою песню о Ленине — никогда. Он говорил, что она еще не может им понравиться.

Джерихан уходил к водопаду и подолгу пел там, подбирая слова и оттачивая мелодию.

Незаметно прошел месяц. Джерихан вернулся домой в Барзикау.

Вечером, когда стемнело и закончились домашние дела, Джерихан отправился в Даллагкау к учителю.

Заур подробно расспрашивал его о песне, потом попросил спеть. Джерихан начал тихо, вполголоса, будто в легенде чабан с Белой горы обращается к чабану с Черной горы:

В белом Туале[33]

Чем дальше — горы все круче,

Земля узка.

Мы сложили

О Ленине — нарте[34] великом — песню,

Вспахивая наши поля…

Заур слушал внимательно. Джерихан смолк, а он все сидел, думал. Кто знает, какие мысли пробудила в нем эта пастушья песня?

Учитель был первым человеком, кто похвалил песню, и прежде всего за то, что сложена она была так, как слагаются все осетинские героические песни, — самобытно, поэтично и просто. Она выражала сердечную боль горцев, великое их горе и в то же время звала на борьбу за светлое будущее, вдохновляла на подвиг.

Песня родилась. «Пусть народ услышит и обсудит ее, — решил учитель. — Нужно расширить текст, а имеющийся — еще и еще отточить так, чтобы каждая фраза несла ясную и глубокую мысль».

НАРОД — СОВЕТЧИК И ТВОРЕЦ

Субботним вечером из школы Даллагкау послышалась песня. В одном из классов собрались Джерихан, Маирбек, Заур, сказитель Уани, пожилой Тепсыр и пять юношей-певцов.

Песня понравилась, но не обошлось и без замечаний — кое-где слегка напоминает другие осетинские песни. И еще: стоило подумать о другом. Текст песни очень краток, и не автор в этом виноват: обо всем том, что получил трудовой народ благодаря Ленину, одному рассказать не под силу. И это очень хорошо, что текст песни неполный. Когда начнут ее петь в народе, каждый осетин добавит что-то свое о новой жизни.

Песня переступила порог школы — зазвучала в Барзикау и Даллагкау, пришла в Хилак, туда, где ее впервые когда-то спел Джерихан.

Через месяц в Куртатинском ущелье уже не было села, где бы не звучала эта песня. Пели ее и седобородые старцы, и резвые юнцы, пастухи и табунщики на пастбищах, пели ее путники в теснинах ущелья, где разносится эхом малейший звук.

Молва о новой песне дошла и до Владикавказа. Зауру, который ездил в город, об этом сказал заведующий отделом народного образования и просил, чтобы Джерихан приехал.

Перед поездкой пастуха в город все жители Барзикау собрались в его дворе. Все решили сообща подумать, как им быть: песня принадлежала уже не одному Джерихану.

Послушав одиннадцать самых лучших певцов, горцы задумались над текстом песни: хорош ли он?

Учитель Заур прочитал вслух текст Джерихана и поправки к нему. Но оказалось, что новые варианты песни есть и у других. И из всех текстов трудно было собрать одну песню. Достоинства героя не вместишь в одну песню. Надо выразить самое главное. Но как выбрать главное, когда речь идет о Ленине?

Разгорелись жаркие споры.

— Прав Джерихан, — доказывал один другому, — что Ленин дал возможность беднякам говорить в полный голос. Но в песне эта фраза звучит неубедительно. Сперва нужно было бы сказать о том, что Ленин освободил трудовой народ от ярма, что прекраснее свободы нет ничего на свете.

— Нужно сказать и о земле, которую Ленин дал тем, кто ее обрабатывает, — советовал третий.

Поднялся один из стариков, выступил вперед и сказал:

— Люди добрые! Все, о чем вы сказали здесь, нужно, как пять пальцев руке. Но нельзя забывать, что самые необходимые-из них — большой и указательный. В песне о Ленине главным должно быть то, что только при Советской власти каждый из нас стал считаться человеком. Че-ло-ве-ком!..

— В канун революции в самом большом селении ущелья, в нашем Цмити, насчитывалось семьдесят дворов, — сказал, поднимаясь, пожилой горец. — И только один юноша из Цмити учился в Ардонской семинарии. Никуда дальше своего ущелья наши; люди не выбирались. А теперь нет такой семьи, чьи дети не учились бы во Владикавказе или в городах России. Разве не должны мы отразить это в песне?

Заур записывал предложения. Их оказалось очень много.. Люди ничего не выдумывали — говорили о том, что узнали, почувствовали. О свободе, о земле, о школах, о медицинском обслуживании, о новой жизни. Было уже далеко за полночь, когда вдруг встал молчавший весь вечер старик.

— Прошу прощения, — начал он. — Я темный, неграмотный человек и потому ждал других, надеясь, что кто-нибудь выскажет мою мысль. Но, как видите, мне приходится говорить ее самому. Я согласен со всеми, но вы, как мне кажется, упустили вот что… Ленин ведь не был сыном такого бедного и темного человека, как я, например. И отец его, и сам он были людьми образованными. Но Ленин посвятил свою жизнь освобождению-обездоленных. Это обязательно должно прозвучать в песне. Если вы не против, то послушайте слова, которые я подобрал, чтобы выразить свою мысль: «Ленин всю свою жизнь подарил беднякам».

Заур записал и эти слова. Группе певцов — Джерихану, Маирбеку, Уани, Тепсыру и другим — поручили закончить работу над песней к субботнему вечеру.

Наконец она была сложена. Певцы собрались на последнюю репетицию. Когда спели несколько раз, встал Джерихан и сказал:

— Достоинства и недостатки песни легче заметить со стороны. Поэтому я пойду и послушаю ее во дворе.

Присев на бревно, слушал пастух и видел все те места, где он начал слагать свою песню, — Хилакское ущелье, дзамарасские пастбища, овраг Стырсуанг; слышал шум водопада, вой ветра, звон горных рек…

Проплывали перед Джериханом картины прошлого… С наблюдательной вершины вдруг повалил густой дым костра. Кто-то кричит сиплым голосом. Знак опасности… Над Дзивгисом на выступе высокой скалы — башня-крепость. На крыше ее загорается новый костер. Опасность! Спустя минуту — на Хакунской башне задымил сырой хворост. Тревога!!! Вверх по ущелью поднимаются белогвардейцы. Все, кто в силах двигаться, вставайте, все навстречу врагу!.. Земля почернела от множества всадников. Пыль клубится, подковы коней высекают искры. Горцев ведет в бой… Ленин. Белый башлык на его черной бурке — как два могучих крыла. Стремительный всадник скачет во главе своей армии…

Кто знает, сколько времени прошло, да и кому придет в голову наблюдать за временем в тревожный час… Но вот потухли костры на башнях. Победа! С песней возвращаются воины. И впереди вновь… Ленин.

Когда песня кончилась, кто-то в тишине громко сказал:

— Пусть живет и здравствует на радость отцу и матери ее создатель!

Джерихан услышал эти слова, очнулся, и сказочные видения исчезли.

Утром на нихасе Барзикау собрались люди: нужно было проводить певцов во Владикавказ. Белобородый старец, пятеро пожилых мужчин и пятеро юношей отправились в путь.

1928 год. 18 мая. Владикавказ. Пролетарский проспект. В клубе, находившемся в здании обкома партии, звучит песня о Ленине. Поют куртатинцы:

Мы покидали овечьи отары,

Шли по горам мы сквозь бури и снег,

Вдоволь поплакать у тихой гробницы,

Где погребен дорогой человек.

Горные тропы обледенели,

Градом нас било, пургой замело…

Небо померкло, но шли мы к цели,

Нам Ленин оставил тепло.

Вечером солнце под землю уходит,

Осенью в поле чернеет трава.

Все изменяется, все проходит.

Но память о Ленине будет жива.

Смертям и раньше не было конца,

Но умер он — и стали льдом сердца,

Его мы хоронили, как отца,

Знамена траурные наклонив.

Мы, пастухи, когда пришла беда,

Свои в горах покинули стада.

Чтобы спуститься к Ленину туда,

Где он лежал и тих, и молчалив.

Дохнет лишь осень — и увял цветок,

Звезде конец — лишь заалел восток.

Всему и всем положен в мире срок,

Но Ленин жив и вечно будет жив.

Пусть блекнут звезды, лишь расцвел восток,

Пусть, чуя осень, высохнет цветок,

Да, пусть всему положен в мире срок,

Но Ленин жив и вечно будет жив!

МНОГО ЛЕГЕНД И ОДНА ПЕСНЯ

Дорогой читатель! Если тебе придется побывать в Куртатинском ущелье и ты проедешь мимо Дзивгиса и приблизишься к Даллагкау, остановись, отдохни немного и оглянись вокруг. Слева, на склоне горы, ты увидишь покинутые дома Верхнего квартала. Они уже непохожи на жилье. Только как памятник далеким предкам стоит на страже старинная башня.

Говорят, что первый поселенец Куртатинского ущелья обосновался именно на этом месте. Имя его — Хакун.

Почему он не поселился на поляне Барзикау? Почему слепил башню на вершине горы, не имея вокруг ни клочка пашни? Не гордыня вознесла его на такую высоту. Оттуда видно все как на ладони: и дорога, и ущелье, и тропы. Не отыскать лучшего места для наблюдения — никто не сможет пробраться в башню незамеченным. А Хакуну это как раз и было нужно: насильники могли напасть на его семью в любой час.

Шли годы. Сыны и внуки Хакуна поселились под вершиной и назвали это место Уаллаг сых, то есть Верхний квартал. Но и они боялись поселиться в долине, и никто не знает, сколько столетий они жили так между небом и землей. Ущелье заполнилось людьми. Земли уже не хватало ни для живых, ни для мертвых. Взгляни вниз с башня Хакуна, читатель, и ты не увидишь ни одного села на таком месте, которое годилось бы под пашню. Даллагкау обосновался на самом берегу Фиагдона, Барзикау — на двух сторонах оврага, Цмити — на груди скалы, Лац стоит над обрывом; кажется, притронься к нему, и россыпь домов скатится вниз.

Прошло немало лет… Наступил октябрь 1917 года. И будто среди степных курганов вдруг вознесся к небу белоснежный Казбек, — среди трудового народа появился великий Ленин!..

Взгляни теперь, читатель, с вершины Хакуна. На поляне Барзикау вырос город — новая фабрика, трехэтажная школа, больница, пятиэтажные дома. Вода к ним подходит по стальным трубам, квартиры отапливаются паром, и в каждой имеется ванная. Асфальтированная широкая дорога протянулась из города Орджоникидзе до центра Куртатинского ущелья.

В первые годы Советской власти горцы стали переселяться на равнину. Отца Джерихана спросили:

— Почему ты не переселяешься на равнину?

На этот вопрос тот ответил так:

— Советская власть сама скоро придет ко мне.

И сбылись слова горца — Советская власть пришла в Куртатинское ущелье. Нет предела ее победоносному шествию.

Не забудь, читатель, и останови свой взгляд на каменной плите у дороги, возле селения Урикау. Не подумай, что это осколок скалы. Этот камень сюда принесли в 1924 году жители Куртатинского ущелья. Не забудь окинуть взглядом и башню над селом Даллагкау: здесь куртатинский пастух Джерихан слагал песню о Ленине.

Перевод Р. Тотрова

Дабе Мамсуров

ЕЕ РОЛЬ

Рассказ

В кабинете директора театра шло распределение ролей в новой пьесе, а собравшиеся в фойе актеры с нетерпением ожидали результатов.

Молодая актриса Разиат волновалась, пожалуй, сильнее других. Она боялась, что ей не дадут хорошей роли, и заранее давала себе слово: если ей достанется неинтересная роль, она наотрез откажется от участия в спектакле. Но тут же спрашивала себя: «Как я могу отказаться? А театральная дисциплина? Ведь я комсомолка».

И понимая, что она не может пренебречь даже самой незначительной ролью, она волновалась и сердилась еще больше.

Из кабинета директора вышел режиссер. По лицу его было видно, что он очень устал и заранее предвидит, что не все будут довольны распределением ролей и ему предстоит найти для каждого особо ласковые и убедительные слова.

Актеры молча ожидали сообщения режиссера.

Разиат стояла поодаль. Режиссер сначала называл фамилию артиста, а потом роль, которая ему поручалась. И вот была произнесена ее фамилия. «Скорей, скорей бы сказал, какая роль!»

Радостно заколотилось сердце, кровь хлынула в лицо, и оно разрумянилось, как красный шелк, когда режиссер медленно проговорил:

— Вам поручается роль старухи Гошед.

Думая только о своей новой роли, шла она из театра и не замечала прохожих. Перед ее взором стояла несчастная, беспомощная вдова, которую она должна была играть на сцене. Разиат еще неясно видела ее лицо, не совсем понимала ее характер, но тут же начала искать, обдумывать… Ночью Разиат не могла уснуть. Все яснее выступал перед нею образ старухи Гошед. Ее сгорбила тяжесть жизни. Морщины прорезали лицо. Но она продолжала стойко бороться против козней судьбы.

Образ старухи вырисовывался отчетливо. Но Разиат еще не была довольна собой. Перед ней пока был только рисунок. Раньше, чем вынести на сцену, его надо наполнить жизнью, горячими чувствами.

Разиат заснула. Ей снилось, что она сама превратилась в старуху. Вот она несет корзину с навозом на свой клочок земли по каменистой тропинке, все вверх и вверх, круто в гору.

Как она устала! Ноги подкашиваются. Тело обливается потом… Но, превозмогая себя, она поднимается все выше.

Узенькая тропинка вьется над бездонной пропастью. Хватаясь за острые выступы скал, старуха еле ползет по тропинке. Вдруг ее корзина с навозом зацепилась за выступ, и, не удержавшись, старуха вместе с корзиной покатилась в пропасть. Разиат закричала… и проснулась…

Сердце ее громко стучало, тело было разбито усталостью, словно она наяву пережила все это. И как обрадовалась она, поняв, что это был только сон.

Шли дни. Разиат продолжала работать над ролью. Она ходила по улицам, по базару, наблюдая за старухами-крестьянками, приехавшими в город. Но следы прошлой мучительной жизни почти совсем изгладились на их лицах, трудно было в образе и поведении крестьянок их приметить. Разиат даже побывала в соседних селах, но и это мало ей помогло.

До премьеры оставалось совсем мало времени, когда к Разиат из глухого горного аула приехала в гости мать.

— Посмотрю-ка, — сказала она, — чему ты так долго училась, чему тебя выучили.

Дочь целыми днями готовилась к премьере. Взвалив что-нибудь на плечи, она ходила сгорбившись так, точно несла непосильную ношу. Цепляясь за стены комнаты, она по-старушечьи стонала:

— Ой, не могу больше… Долго ли жить мне еще в мучениях? Или богу приятно смотреть на мои муки? Хоть бы умереть мне!

«Что это за шутки над нашей тяжелой жизнью?» — обиженно думала мать. Однажды вечером она не вытерпела и сказала дочери:

— Если тебя столько лет учили этому, то не ученье тут было, а баловство!

Разиат промолчала.

— Не пойду я смотреть такие глупости, — ответила мать, когда дочь пригласила ее на первый спектакль. Но подруги Разиат стали уговаривать старушку, и она нехотя согласилась.

В театре старушка села подальше от сцены. Зал был полон, и это было приятно матери: вот сколько людей пришло посмотреть на ее дочь! Неужели Разиат будет всем этим людям показывать то, что она выделывала дома? Нет, наверно, она покажет что-нибудь достойное.

Вот плюшевая стена занавеса раздвинулась, и мать увидела горы, громадные горы, среди которых прожила всю свою жизнь. На краю пропасти, на клочке земли, какой-то старичок и молодая девушка работали на своем маленьком поле.

Мать ожидала увидеть дочь, но ее здесь не было. Только, цепляясь за скалы, карабкалась вверх какая-то дряхлая худенькая старушка, держа корзину навоза, едва ли не большую, чем она сама. Вот старуха споткнулась и упала.

— Сколько еще назначено мне судьбою жить в мучениях? — сказала она.

Мать забыла обо всем. Слезы полились по ее морщинистым щекам. Прошлая жизнь въявь встала перед ней. Но она все ждала, когда же на сцену выйдет ее дочь, и, опасаясь, что сквозь пелену слез не увидит ее, она утирала глаза, но они снова заволакивались слезами.

— Иссякла сила моих ног, совсем состарилась я, да еще и ревматизм замучил, — слышались со сцены слова старухи.

И тут мать по голосу узнала свою дочь. Точно частый град, покатились слезы, и она уже не утирала их.

Как только закрылся занавес, мать вскочила с места и заторопилась к дочери на сцену. Она встретила Разиат в коридоре: дочь шла к себе в уборную. Разиат была озабочена, ей казалось, что она сыграла не так, как нужно, и была недовольна собой.

— Дочь моя, сними с себя это одеяние и больше никогда его не надевай, — сказала мать.

— Почему?

— Не идет тебе это, не годится его сейчас носить.

— Как же мне не надевать его? — удивленно спросила дочь. — Ведь я играю роль.

— Очень долго, всю жизнь ходила я в такой роли, и мне даже вспоминать о ней не хочется, хватит с нас и этого. Другую роль надо тебе играть, а эту забудь навсегда.

И тут Разиат весело рассмеялась — она поняла, что роль удалась ей. Обняв мать, она быстро увлекла ее в свою уборную.

— Ну, не чародеи ли вы, молодежь? — сказала мать, глядя, как несчастная старуха снова становится ее красивой, веселой дочерью. — Ведь ты прошлую жизнь и краем глаза не видела, а как ее передаешь!

— Но я знаю твою жизнь, мама, — ответила дочь.

Перевод Ю. Либединского

Дабе Мамсуров

ТЕНЬ

Рассказ

Габил Сауол — маленький человечек. Всмотритесь в него пристальней, и вы убедитесь, что на его лице так и написано, что он лукав, хитер и бесчестен. Стоит вам взглянуть на его усы, похожие на стрелки, на острую бородку, и спрятанный, между ними маленький рот тотчас откроется, расплывется в подхалимской улыбочке, и Габил, жеманничая, как девушка, потупив взор, окажет:

— Да! Ты, как всегда, говоришь правду! Клянусь моим Кораном, лучше тебя не встречал человека на нашей земле!

Смех никогда не рождался в сердце Габила, и сердце его никогда не смеялось, но с тонких губ не сползает улыбочка, а маленькие серые глазки всегда блестят и готовы вместе с вами смеяться, если вы смеетесь, и плакать — если вы плачете.

Сейчас Габил идет из бригады. Идет не торопясь. Рядом о ним ползет его тень…

Габилу хочется с кем-нибудь поговорить по душам. Но с кем? Кому может доверить Габил свои мыслишки? И он доверяет их…

— А-а, привет, мой друг! — обращается он к своей тени. — За мной идешь? Не нравится? Злишься? А ты попробуй-ка, не пойди! Надоело, говоришь, за мной таскаться повсюду? Трудно? Ну, что же! И мне было нелегко… Что поделаешь? Терпи, голубушка, терпи! Ты на всю жизнь со мной связана. Гляди: поднял я руку — и ты подняла. Я нагибаюсь — и ты сгибаешься в три погибели. Я склонил голову — и ты склоняешь ее… Видишь? Кто над тобой хозяин? Я! Ну и выполняй мою волю! Что ты сказала? Самолюбие? Забудь, голубушка, о самолюбии! Забудь, как и я забыл! Ты знаешь? Мне, пожалуй, еще труднее, чем тебе, приходилось. Ты вот за мной ползешь и все, что я делаю, повторяешь. Что ж, повторяй! Ты не ошибешься! А я часто ошибался. Понимаешь? Ошибался! Когда-то, давно это было, правда, служил я у одного полковника — по фамилии Лабунец. Был я… ну, словом, я был его тенью. Был слугой, денщиком и старался служить ему верою и правдой; старался, чтоб полковник всегда мною был доволен. А как же иначе? Тут уж ничего не поделаешь!

И вот однажды приходит мой полковник домой и спрашивает:

— Гаврил Хамицович (чувствуешь, как ценил меня полковник? Гаврилом Хамицовичем называл!)… Гаврил Хамицович, говорит, какого ты мнения насчет Лизаветы Петровны?

А я то знал, что он эту самую Лизу до потери сознания любит. Ну, как я мог сказать ему о ней что-либо плохое?

— Клянусь моим Кораном, — отвечаю, — такой великолепной женщины еще на земле и не бывало!

— Ну и дурак! — кричит мой полковник. — Дурак и ни черта ты не понимаешь!

— Так точно, — повторяю, — я дурак, ваше высокоблагородие, и ни черта не понимаю.

— Ты-то, тень, знаешь что я не дурак, но разве я мог перечить полковнику? Прогони он меня в шею, что бы я стал тогда делать?

— Она бессовестная скверная женщина! — зло кричит полковник.

— Так точно, ваше высокоблагородие… — уже было начал я — ведь я всегда соглашался со всеми его рассуждениями, даже мыслями, но в этот раз мне почему-то пришло в голову, что он неискренне ругает Лизавету Петровну; может быть, он хочет узнать о ней мое мнение?

— Никак нет, — отвечаю, — ваше высокоблагородие, — Лизавета Петровна отменная и весьма достойная женщина.

— Негодяй! Дурак! Хам! Ни черта не понимаешь!

— Так точно, ваше высокоблагородие, я негодяй, дурак, хам и опять-таки ни черта не понимаю! Но вы поверьте, насчет Лизаветы Петровны я вам сказал от чистого сердца.

— Осел! Запомни: она — подлюга.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — продолжаю я упираться, — вовсе не подлюга Лизавета Петровна.

— Как не подлюга, мерзавец? Я было к ней едва прикоснулся, а она мне влепила пощечину!

Тут только понял я, дружище, что на этот раз влип. Нужно было бы мне повторять за полковником, что она подлюга, а я-то, осел, утверждал, что она великолепная женщина, чистейшей души! Кто его знал, полковника, что он на самом деле о Лизе думал? А это надо знать, дружище, всегда (нужно знать, и никогда нельзя ошибаться. Понимаешь? Хи-хи! Никогда нельзя ошибаться! Ошибешься — и сам не рад будешь. А я ошибся, и каких я нажил себе неприятностей! Ох, дурак, дурак ты, Габил! Конечно, дурак! Полковник чуть было не содрал с меня шкуру. «Ну, что ж, — думаю, — придется тебе, Габил, исправлять ошибку». Другой бы не посмел и слова сказать, но я, ты ведь знаешь, я — толстокожий.

— Простите, говорю, ваше высокоблагородие, я так выразился насчет вашей Лизаветы Петровны, потому что я знаю — что вы ее любите…

— Я ее, балда этакая, никогда не любил, я таких, как она, никогда и любить не стану!..

— Эх, ваше высокоблагородие, я и не сомневался ни на минуту, что вы ее вовсе не любите: вы хотите ее взять в любовницы…

— Идиот! В любовницы? К черту таких любовниц!

Ну, вижу, совсем разъярен мой полковник. А когда хозяин серчает, подчиненный должен съежиться, стать незаметным, как мышь.

— Само собой разумеется, — говорю, — ваше высокоблагородие, к черту таких любовниц! — (А дальше — что? Завидую тебе! Тебе-то вот не приходится попадать в такой переплет! Идешь и повторяешь все за хозяином… Нет у тебя забот!)

Но тут, понимаешь, помог мне мой ум. Что, думаешь, я сказал полковнику? Ты бы в жизнь не придумала такого ответа, а я придумал!

— Простите, — говорю, — ваше высокоблагородие, мне только испытать хотелось, любите вы в действительности Лизавету Петровну или совсем наоборот. Если вы любите, то не стоит ее порочить. Но если вы ее терпеть не можете, то, уверяю вас, что все, что о ней вы лично думаете — я так же думаю (ты сам понимаешь, раз хозяин стоит со мной рядом, у меня не может быть собственного мнения!), и я вместе с вами уверен, что она самая скверная, самая бессовестная женщина из тех, что мне встречались на свете! Мне самому, — говорю, — на нее даже смотреть противно!

— Молодец! — похвалил меня полковник (вот точно так и сказал: «Молодец!»). Молодец, Гаврил Хамицович, такой правды я от тебя еще ни разу не слышал. Иди, — говорит, — отдыхай, ты мне больше не нужен.

Я ушел, дверку притворил, а сам подглядываю через замочную скважину. Полковник-то мой, что, ты думаешь, делает? Плачет! Сам с собой разговаривает.

— Я, говорит, покончу с собой! Или женюсь на ней, или мне жизнь не мила! Не могу я прожить без ее черных глаз, без ее пушистых волос, без ее белой шейки, без ее тонкой талии…

Вот и попробуй тут во всем разобраться и во всем к своему хозяину приспособиться! Скажешь в цвет — он тобой доволен! А не в масть ляпнешь — плохи будут твои дела!

Так я со многими хозяевами жил, и все меня очень ценили. Запомни, дружище, что хозяева обращались ко мне не иначе, как «Гаврил Хамицович». Вот так они меня уважали! И так я привык хозяевам угождать, что без хозяина дня прожить не могу. Все равно какой, пусть будет самый ледащий, лишь бы был хозяин! Клянусь тебе моим Кораном, у того полковника ума в голове было меньше, чем у меня в левой пятке! Но разве дело в уме? Возьми председателя нашего колхоза. Клянусь моим Кораном, он в тысячу раз умнее полковника! А я его терпеть не могу! Но раз он мне хозяин, я должен ему быть приятен. Если бы он не был председателем, я бы ему и двух слов не сказал. Но — он мой хозяин, хотя, клянусь, он на хозяина вовсе не похож. На собрании ему все перечат, все его критикуют. Их бы кнутом за это, а он выходит из-за стола и говорит совершенно спокойно:

— Товарищи правильно говорят, действительно, у нас есть недостатки, их нужно изжить…

Чудак какой! Как же так правильно, когда против тебя выступают? Попробуй кто моему полковнику, бывало, сказать, что он неправ, он бы показал, с чем правду едят, с чем — неправду!

Ты как думаешь, дружище? Раз ты — моя тень, выполняй мою волю! Я — тень своего хозяина, я должен выполнять его волю… Так я жизнь понимаю!

Как раз в эту минуту разглагольствования Габила прервал чей-то голос:

— Добрый день, Габил!

Еще не оглянувшись, Габил надел подхалимскую улыбку и тотчас ответил, склонив набок головку:

— Спасибо, дорогой! Большое спасибо!

— А с кем ты, Габил, разговаривал? — спросил Сандыр, председатель колхоза. (Это был он, долго шедший за Габилом следом).

— Да сам с собой, Сандыр! Тебя все хвалил! Клянусь моим Кораном, я не могу молчать! Ведь такого человека, как ты, я не встречал еще на нашей земле!

— Хвалил? А мне показалось совсем другое… И что ты там, Габил, разглагольствовал о хозяевах да о тенях? Нам, знаешь, тени больше не нужны. Нам нужны настоящие люди, а вовсе не тени…

И Сандыр пошел дальше.

— Да что ты? Что ты, Сандыр, дорогой? Да разве я сказал что-нибудь о тебе плохое? Да разве я посмел бы? Да разве я?.. Ах, как нехорошо!!!

Габил весь съежился, поджал коленки и мелкою рысцою побежал за Сандыром.

Перевод В. Лидина

Дабе Мамсуров

СМЕРТЬ ГОДАХА

Рассказ

Да уж пора, пора мне сложить свои старые кости в родную землю! Вот уже сто тридцать два года живу я на свете и пережил все, что можно было пережить, — и плохое, и хорошее. А теперь пора и в путь, в загробный мир.

Так обычно говорил Годах, когда его спрашивали, сколько ему лет. Говорил он это спокойно, серьезно, как будто готов был в ту же минуту покинуть этот прекрасный мир без малейшего сожаленья.

Но вот он лежит сейчас у себя во дворе на широкой блестящей кровати с белоснежными простынями и подушкой, под таким могучим ореховым деревом, что крона его прикрывает весь двор.

Он тяжело болен. Дыхание его слабо, но все же он слышит знакомый запах ореховых листьев, и тот сложный аромат, который доносит легкий ветерок из сада, отгороженного от двора невысоким частоколом.

Ореховое дерево раскинуло над ним свои ветви огромным зеленым шатром, но все же сквозь густую листву Годаху видны клочки ясного голубого неба.

Глаза его уже затуманились, но он хорошо еще видит всех, кто стоит и сидит вокруг него, и переводит тускнеющий взор с одного на другого.

Странно, почему они собрались вокруг него — и дети, и внуки, и правнуки? Или в самом деле жизнь подходит к концу? Он закроет глаза, и вот этот ясный летний день окажется последним в том бесконечном потоке дней, которые прожиты им за сто тридцать два года? Что ж? В этом нет ничего удивительного. Все кончается… И в таком возрасте, пожалуй, и стыдно бояться смерти, когда уже взято от жизни все, что положено человеку.

Вот у изголовья близко, почти вплотную к Годаху, сидит старший сын Дзико. Он в белом шелковом бешмете. На поясе у него старинный серебряный кинжал, на котором почти уже стерлись и орнамент, и надписи. Этот кинжал, единственное свое сокровище, Годах подарил ему, когда он был еще юношей. Давно это было. Да, лет девяносто тому назад, если не больше.

И этот белый бешмет, и серебряный кинжал, и белую мягкую войлочную шляпу он надевает только в торжественные дни. Для него и сегодня, видимо, торжественный день. Он ждет смерти отца, и лицо у него печальное и сильно осунулось.

Вот на ступеньках дома уныло сидит его средний сын, Данел, опершись бородой на загнутую ручку грушевой палки. Он на десять лет моложе Дзико, а выглядит гораздо старше его. Он худой, изможденный… А когда-то он был настоящим джигитом, таким же здоровым и сильным, как и братья его, но во время гражданской войны он дважды был ранен и потерял здоровье и силу. Слава богу, что у него такие хорошие, образованные дети, внуки Годаха! Они заботятся о нем. И он ни в чем не нуждается. К тому же он и сам еще может работать не хуже других.

Но где же младший сын Мисост? Что-то не видно его… Да, должно быть, тут где-нибудь, во дворе, трудится, возится с чем-нибудь. Он не может сидеть без дела, особенно когда у него тревожно на сердце. А, может быть, боится подойти? Вдруг увидит, что отец уже еле дышит, уходит из этого мира, и зарыдает, а Годах еще жив и услышит его рыдания!

«И чего он, бедняга, так тревожится за меня? — думает Годах. — Разве еще не время мне умирать?»

Мисоста Годах любил больше других сыновей, во-первых, потому, что он был моложе всех в семье, а родительское сердце всегда нежнее к младшему детищу, во-вторых, он отличался какой-то особой мягкостью в обращении с людьми, трудолюбием, честностью и многими другими качествами. Правда, и Дзико, и Данел нисколько не хуже, но Мисост был все-таки ближе отцовскому сердцу.

Когда Годах переселился с гор на равнину, на хорошие земли, он отделил старших сыновей, а Мисоста оставил при себе. Отделил он сыновей не потому, что в семье были неполадки. Нет, они жили дружно, хоть и бедно, а бедность чаще всего порождает разлад и раздоры. Но зачем такой большой семье тесниться в одном дворе и на равнине, где всем давали большие приусадебные участки? Довольно и того, что они много лет теснились в горах в черной дымной сакле, примостившейся в скале, как гнездо ласточки.

Годах тогда сам посоветовал сыновьям поселиться на отдельных участках. Пусть его внуки растут на просторе, радующем глаз! Они имеют на это право. Ведь их отцы, сыновья Годаха, вместе с другими людьми немало сил положили, чтоб вырвать эти просторы у богачей и отдать беднякам.

Вот у ног Годаха в белом халате стоит высокий широкоплечий мужчина с широким лбом и седеющими висками. Это Асахмет, внук Годаха, старший сын Дзико.

Годах хорошо еще помнит: когда он переезжал с семьей с гор на равнину, Асахмет, тогда еще живой, юркий мальчонка, сидел на арбе и большими темными глазами жадно смотрел на дорогу, на открывавшиеся перед ним все новые и новые места. Разве он знал тогда, что эта дорога приведет его не только в село на равнине, но и к счастью, о котором ни он сам, ни отец его, ни дед Годах, никогда и не думали, что он будет ученым, доктором, профессором?

А теперь у него у самого уже дети. Они играли где-то тут, во дворе и, должно быть, убежали купаться. День-то жаркий сегодня…

Да, Асахмет — профессор, ученый человек, говорят, лучший доктор во всем городе, многих вырвал из рук смерти, но почему же он привез к больному деду каких-то других докторов в белых халатах? Разве он сам-то уже не в силах вылечить деда? Или ум хорошо, а два — лучше?.. Хоть бы еще немного, лет на пять, продлили они жизнь старому Годаху! Они это могут. Не будь их, Годах уж давно бы сомкнул свои глаза. И вот еще — ветерком бы пахнуло… А то уж очень трудно стало дышать…

Асахмет берет руку деда, мягко нащупывает пульс, потом капает лекарство на кусочек сахара и сует в рот Годаху, а другой доктор в это время больно колет чем-то руку, но дышать сразу становится легче. Сердце встрепенулось и стучит ровно, как-прежде.

Вот что делает наука! И она пришла к детям горцев-бедняков!.. И какое чудо придет еще к ним? Пожить бы немного, хотя бы пять лет! Правда, Годах как будто уже и не нуждается в жизни, а все-таки… Но если сказать об этом вслух, пожалуй, осудят его. И даже Дзико, который так печально глядит на отца, засмеется и скажет:

— Не подумай, отец, что мы хотим твоей смерти. Нет! Но чем бы ты хотел еще насладиться? Что бы ты хотел еще увидеть? Тесное ущелье ты сменил на бескрайнюю равнину. Вместо бедной, закопченной сакли вон стоят в садах, как княжеские дворцы, три дома твоих сыновей. Вместо сосновой лучины тебе ярко светит вечерами лампа Ильича. Вместо сохи трактора пашут тебе землю, вместо серпа жнут пшеницу самоходные комбайны, а вместо ослов, гляди, вон стоят у тебя во дворе две «Победы». Одна — внука Асахмета, другая тоже внука, сына Мисоста, полковника Алихана. А сам Алихан прислонился к стволу орехового дерева и грустно глядит на тебя. Тяжело ему от того, что ты болеешь.

Бог не обидел тебя потомством. Ты широко раскинул свои ветви, как вот это ореховое дерево. Твои дети, внуки и правнуки не все еще собрались около тебя, а во дворе уже тесно и тем, которые стоят и сидят вокруг тебя. И все они любили и берегли тебя, как мед в хрустальной чаше.

Годах окинул тусклым взглядом двор и только теперь впервые увидел — какое у него многочисленное потомство. И что за люди! Один профессор, другой писатель, третий полковник… Вон рядом с Алиханом стоит его брат Атто, председатель колхоза. На груди у него Золотая Звезда и два ордена Ленина. Вон среди женщин стоит дочь Данела — красавица, умница. Она учит детей в школе, и у нее тоже есть какие-то награды. Все это дельные, хорошие люди!..

Годах смотрит на них, и в сердце его все больше и больше разгорается, как костер на ветру, жажда жизни. Да, жить бы да жить Годаху!

Эх, кабы покойный отец Годаха встал сейчас из гроба, вошел во двор и посмотрел бы на все это! Он не поверил бы, что для его потомства, для внуков и правнуков бедняка-горца, разлилась такая река счастья!

Почему же это счастье не пришло раньше, когда он был еще жив?

Годах ясно увидел перед собой согбенную фигуру своего отца, его черное от солнца и ветра морщинистое лицо с усталыми глазами, и старуху мать у очага в черной сакле… Это она прозвала сына «Годахом» за то, что его тело было крепким, как обрубок дуба. Только с таким телом и мог вынести Годах и труд, и горе, когда батрачил у разных людей. Из его сверстников давно уже никого не осталось в живых, а Годах все еще жив и только теперь умирает в кругу своей большой семьи, со славой и повестями.

Да, со славой и почестями… И если б сейчас посмотрели те, у кого он батрачил, как умирает Годах, с которым они и разговаривать-то считали для себя недостойным, они подумали бы, что это народ провожает в последний путь какого-то богатого князя. И где теперь все эти жестокосердные, презиравшие Годаха? Их смело, как пыль с дороги, и только тогда Годах почувствовал себя человеком. Не будь революции, он так и умер бы в нищете, как его отец.

Годах хорошо помнил, как умирал его отец. Бедняга вернулся как-то с сенокоса вечером, весь мокрый и посиневший от холода, и, греясь у очага, рассказал, какое с ним случилось несчастье. Стог сена, стоявший на склоне горы, порывом ветра вдруг сбросило в речку. Старик кинулся за ним в воду и стал охапками вытаскивать сено на берег. Хорошо, что он вовремя подоспел, а не то река унесла бы сено, и единственная коровенка, величиной с козу, и телка подохли бы с голоду. Сено он спас, а себя не сберег. Его так знобило, что он не стал ужинать и лег на кровать на солому. Мать Годаха накрыла его всем, что нашлось в доме: обрывками бурки, рваными шубами и тряпьем, а он дрожал, лязгал зубами и говорил жене:

— Смерть меня не страшит, а вот что страшно: что ты-то будешь делать с пятью детьми? Чем ты их будешь кормить? Эта проклятая горская жизнь задавит вас без меня.

Так с этой тревогой он и умер. На него надели старую, залатанную черкеску, положили в гроб, кое-как сколоченный из досок, и похоронили. Кроме жены и детей, никто о нем не плакал. На поминки зарезали телку. Люди поели, разошлись по домам и забыли о нем.

Сын его, Годах, умирает совсем по-другому.

А отец Годаха лежал, умирая, в закопченной нищей сакле и беспомощно тоскливыми глазами смотрел на несчастных оборванных детей, обреченных на горе и голод.

Эти воспоминания взволновали Годаха. Дрогнули его длинные седые усы. Лицо скорбно сморщилось. Он закрыл глаза, и из них, как из родника под скалой, покатились по щекам прозрачные слезы и скрылись в усах.

— Что с тобой, отец? — услышал он встревоженный голос Дзико. — О чем плачешь? Смерти боишься? — И почувствовал, как кто-то опять мягко сжал его руку в запястье.

— До последнего дня он был в полном сознании и спал, и видел хорошо, — как бы издалека долетел до слуха Годаха голос Асахмета.

«До последнего дня…» Если уж так говорит Асахмет, значит, и в самом деле это последний мой день… Но как же так? Профессор — и не может отодвинуть последний день еще лет на пять? Надо бы сказать ему это… Да он, пожалуй, как и Дзико, подумает, что я боюсь смерти, и будут смеяться надо мной.

Годах не боялся смерти, но ему все-таки хотелось пожить еще, чтобы видеть, как будут жить его дети, внуки, правнуки при коммунизме и что еще люди придумают, чтобы всем жилось легко и радостно.

Годах открыл глаза и ничего не увидел, кроме чего-то белого, похожего на пенистые волны горной речки, потом понял, что это халат Асахмета, склонившегося над ним. Асахмет выпрямился, и Годах повел глазами вокруг и заметил, что родные его и знакомые подошли к нему ближе, и все недвижно и скорбно глядят на него.

Среди них и Мисост, и двенадцатилетняя дочка Атто Буцина, которую он вынянчил своими руками и прозвал за болтливость и резвость «Ласточкой». Когда она была совсем еще маленькой, Годах рассказывал ей сказки, а когда стала ходить в школу, уж она забавляла деда, читала ему книжки.

Буцина стоит прямо перед ним среди взрослых. На глазах у нее дрожат и сверкают крупные слезы… Она боится за деда, и, пожалуй, никто так не скорбит, не жалеет его, как она.

Рядом с ней стоит трехлетний сын Асахмета, Юрик, в белой шелковой рубашке и коротеньких вельветовых штанишках. Такой же плотный и кряжистый, каким был когда-то в его годы Годах, и он проживет, конечно, дольше деда, потому что будет жить при коммунизме.

Юрик, видимо, не понимает, что такое с дедушкой, и, как детеныш тура, стоит и настороженно посматривает то на тех, кто с ним рядом, то на деда.

Но что это, как чудо какое? Годах чувствует себя совершенно здоровым. Ничто не болит у него. Сердце не стучит, как молот, и дышится легко, спокойно.

Годах никогда не болел, не любил валяться в постели и захотел встать. Чего лежать, если он чувствует себя хорошо? Да сидя-то и легче рассказывать, как хочется ему пожить еще лег пять, чтобы увидеть ту светлую, сказочную жизнь, какая будет при коммунизме. Но тело почему-то не слушалось его. Хотел поднять руку — и не мог.

Что ж это? Ведь он еще в сознании, мозг его работает, а тело… неужели уже умерло?

Он посмотрел вверх, в лицо склонившегося над ним Асахмета. Может быть, он знает, что такое с Годахом? Асахмет еще ниже склонился над ним, но Годах уже не видел его. Глаза его задернулись густой пеленой и устало сомкнулись.

Но Годах еще чувствовал чьи-то теплые руки, которые, легко коснувшись, прикрыли ему веки, и слышал плач, как порывистый ветер, пролетевший по двору. Вот тонким голоском громче и безутешнее всех рыдает Буцина. И Юрик вопит низким голосом.

Почему ж они так оплакивают старого Годаха? Дети… и не понимают еще, что Годах не умирает, если оставляет такое потомство.

Перевод А. Грекова

Тазрет Бесаев

КАРАБАШ

Рассказ

Еще и сегодня помнят в Дигории старого Карабаша. Не забывались его песни и истории, рассказанные у костра, не забылась жизнь его, долгая и трудная, и геройская смерть. И верю я, что останется он в памяти людской еще долгие, долгие годы, потому что был он настоящим мужчиной, честным и храбрым, и отдал жизнь свою за счастье людей.

Как сейчас его вижу…

Стоит Карабаш на вершине скалы, дымит изогнутой трубочкой, следя за стадом, что пасется на лугу возле бурного Ирафа. А солнце клонится к вечеру, лучи его алыми сполохами играют на снежных вершинах. От легкого дуновения ветерка пестрые волны пробегают по луговому многоцветью. И кажется тогда, что цветы и травы о чем-то перешептываются, передают вести из края в край. Шумят высокие травы, первые желтые листья — предвестники осени, — кружась, слетают на землю. И, еле слышная, доносится сверху протяжная песня.

Поет Карабаш…

Бьются на ветру полы его короткой черной бурки. Плеск и клокотанье быстрого шумного Ирафа — словно аккомпанемент к его песне. Вот кружит, снижаясь над ним, горный орел — ищет поживу. Карабаш грозит ему посохом — и орел, расправив крылья, скользит прочь и исчезает за лесом.

Поет пастух…

О чем она, его песня? Послушать Карабаша приходят молодые парни и подпаски, которые вместе с ним при колхозном стаде. И когда наступает нас отдыха, когда коровы внизу разноцветными пятнами разлягутся по лугу, Карабаш вонзает в землю свой посох, вешает на него мохнатую пастушескую бурку и развязывает хурджин[35] с едою. Молодежь кружком устраивается в тени дерева, и начинаются расспросы.

— Карабаш, расскажи, как жили здесь люди в давние времена.

— Карабаш, а правда, что ты участвовал в обороне Владикавказа?

— Карабаш, а Серго Орджоникидзе тебе доводилось видеть?

— Карабаш, а с чего началась эта борьба за новую жизнь?

— Расскажи нам о своей молодости, Карабаш!

Карабаш не торопится. Достает из мешка чурек, плоский сыр, соль в тряпице.

— Эх, дети мои! Не зря говорят — пустой мешок стоймя не поставишь. Сначала перекусим, а там и до разговоров дела дойдет. Мои сказки и истории, не в пример резвым телятам, никуда от нас не убегут.

Тут, отделившись от стада, подходит бычок рыжей масти, любимец Карабаша. Старый пастух делает вид, что не замечает его. Тогда бычок требовательно мычит и, заигрывая с хозяином, толкает его легонько рогом. Карабаш кормит его хлебом, дает слизнуть с ладони крупинки соли. Получив угощение, бычок глубоко вздыхает, облизывая розовые ноздри, и ложится рядом с Карабашем, старый пастух облокачивается на него, как на подушку.

Запив еду ключевой водой из черного глиняного кувшина, Карабаш начинает рассказывать — негромко, будто ведет разговор сам с собою:

— Всю свою жизнь я прожил в горах, дети мои, и, сдается мне, что всю жизнь карабкался по крутой горной тропе из глубокого мрачного ущелья к светлой вершине. Много невзгод встречалось на пути, но шел я упрямо вперед, надеясь добраться до своего счастья. И вот теперь, чудится мне, стою я на той вершине и оглядываюсь назад — мрачные скалы, теснины, глубокие пропасти — как же это я миновал все? И сердце загорается радостью, и душа полнится счастьем, и песня сама собой срывается с губ. Почему бы мне не петь? Долгую свою жизнь прожил я в ладу с самим собою, никогда никого не обидел. Много дорог я перемерил: по одним несли меня ноги, по другим мысли. И где бы ни оказался я теперь — в далеком краю, в лесу заснеженном, под дождем и бурей или на празднике с земляками — не покидает меня мысль: сегодня живется лучше, чем вчера, а завтра будет лучше, чем сегодня.

Карабаш поглядывает на молодежь — внимательно слушают его пастухи. Кому он рассказывает о долгой жизни своей — им или самому себе? Задумчиво качает головой Карабаш.

— Время сейчас веселое, привольное, — продолжает он, выбив свою кривую трубочку. — И как не радоваться человеку, когда он добился всего, о чем мечтал?! А ведь, еще совсем недавно бедняк был подобен придорожному дереву, любой прохожий мог его пощипать. Простому человеку и ступить-то нельзя было по родной земле — все принадлежало богатеям — и луга, и пашни, и леса, и воды. Только, бывало, и слышишь: «Эй, Карабаш, опять твое стадо забрело на мой луг!», «Эй, Карабаш, не смей ходить по моей земле!», «Эй, Карабаш, когда же ты наконец вернешь свой долг?» Короче говоря, житья не было от притеснений богатеев. Каждый свой шаг бедняк трижды обмозговывал, и то случалось, что нежданно-негаданно попадал в беду. Видите, как зеленеют наши поля? А если бы проступили пот и слезы, которые пролили на них бедняки в былые годы, то толстой соляной коркой покрылись бы они и засияли бы под солнцем, как снежные вершины. А наши тучные луга! Если бы вышла наружу вся кровь, что была пролита из-за них в стычках с богачами, стали бы они краснее заката накануне ветреного дня.

Старик замолкает, попыхивает вновь набитой трубочкой, посматривает на слоистые облака угасающего неба, трет уставшие от ходьбы колени.

— Ну, а дальше-то, дальше, Карабаш, — не выдерживает самый нетерпеливый.

— Дальше-то, — усмехается Карабаш, — что ж дальше?.. Земли своей у меня никогда не было. Только вошел я в тот возраст, когда мог сам барана поднять, как бросил отчий дом и ушел за горы, в Балкарию, батрачить. Думал — разбогатею в чужом краю. Денег, правда, домой не принес, зато принес новое имя — Карабаш. А как меня родители мои назвали, из вас никто, наверное, и не знает, да и сам я уже отвык. Карабаш да Карабаш. Так прозвал меня хозяин — балкарец богатый, у которого я пас скот. Карабаш — на его языке значило черноголовый. Бывало, кличет: «Эй, Карабаш, иди в лес за хворостом!», или «Эй, Карабаш, отведи коней в табун!», или «Эй, Карабаш, возьми глины, подмажь стену у коровника!» И земляки мои, работавшие у него, так стали меня звать. Теперь уже у меня, почитай, ни одного черного волоска не осталось ни на затылке, ни в бороде. А все — Карабаш да Карабаш.

— А что же ты ушел от своего хозяина, Карабаш? — спрашивает молоденький подпасок.

— Хозяин-то рад был, чтоб я всю жизнь на него работал. Парень сильный, до работы жадный. И не буянил попусту. Хотя хозяин наш расплачивался все больше обещаниями. «В этом году, — скажет, бывало, — недород, оставайтесь еще на год, тогда с вами сполна рассчитаюсь». А на следующий год урожай хороший, так цены на рынке упали — опять он от расчета увиливает, уговаривает остаться. Послушался бы я его — так всю жизнь и промыкался б на чужбине. Но как я понял, что добра от него не дождешься, подступил к нему твердо: давай расчет да отпускай. Он и так, и эдак. Я ему показал руки свои и говорю: «Вот эти руки год за годом копили тебе богатство. Подумай, много ли времени надо, чтоб богатство это по ветру пустить?» Отдал мне хозяин деньги. Так и возвратился я домой.

Старик повернулся, указал трубкой в сторону погрузившегося во тьму ущелья.

— Видите, вон там, вдали, на Тарадагской дороге, виднеется на повороте старый карагач? — Карагач был еще отчетливо виден на фоне безлесой скалы. — До сих пор называют его в народе «деревом Инала». А Инал этот моим соседом был. Как вернулся я в родные места, он мне говорит: «Ты сам увидел теперь, что в одиночку нужду не одолеешь. Хочу я уговорить земляков взять сообща в аренду небольшой надел у богачей Тугановых. Иди с нами в долю». Невелик был надел, а бед из-за него вышло много. Собрались мы сообща, внесли деньги. Помогли друг другу, вспахали убогие свои клочки. Каждый в лепешке кукурузной себе отказывал, до свету в поле выходил. Только стали боронить, являются целой сворой хозяева и их приспешники.

— Почему это вы пасете своих волов в кустарнике?

Инал им отвечает:

— Это же кусты колючие, а не сенокос, не пашня. Вам они все равно ни к чему, а нашей заморенной скотине и листьев горсть впрок. Не так ли, добрые люди, я говорю?

— Мы вам сдали в аренду пашню — вот ей и пользуйтесь. Хотите пашите, хотите — волов своих пасите. Но чтоб они в наш кустарник — ни-ни! Или вносите за это отдельную плату.

Инал тогда зло так говорит им:

— Ладно, отправляйтесь своей дорогой! Волы наши сейчас на пашне, а не в кустарнике. Вот когда их там застанете, тогда и разговаривать будем. — И повел борозду дальше.

Днем мы пахали, а на ночь Инал все-таки водил волов пастись в кустарник — надо же им было чем-то питаться.

Тугановы о том пронюхали, подговорили своих прихвостней напасть на нас ночью, отбить волов. А без рабочей скотины как проживешь? Недаром говорили тогда: без вола и коровы горец — не горец. Без вола не вспашешь и не засеешь, дров на зиму не заготовишь, а корова — кормилица. От нее и молоко детям, и сыр к чуреку. Но вола и корову кормить надо, а сено где взять? Вот и случалось, что из-за охапки травы или веток колючих проливалась кровь. Так вот, напасть-то они напали, да в беду попали. Инал-то богатырь, да и мы ему подмога — разогнали их, кому спину наломали, кому носы разбили. Мы-то все повеселели, да только затаили на Инала Тугановы злобу. Месяц прошел — нашли Инала нашего убитым на Тарадагской дороге. Там и похоронили, холмик до сих пор стоит, карагач сторожит его.

— А кто же убил Инала? — спрашивает Карабаша один из нетерпеливых слушателей.

— Ясное дело кто — люди Тугановых. Да только никто убийц не искал, не судил — такое было тогда время, что не мог бедняк доказать свою правду… — Старик тяжело вздыхает, опять разминает руками колени.

Молчат молодые пастухи. Им, родившимся уже в новое время, такие рассказы кажутся легендой.

— Так что же, Карабаш, никто так и не отомстил богачам Тугановым за смерть Инала? — спрашивает один из парней.

— Отомстили, сынок, отомстили. Когда сбросили царя и богатеев — вот тогда сполна за все с ними и расквитались.

И дальше тянется рассказ о лихих сражениях, о горечи поражений и радости побед, о том, как сам Карабаш с оружием в руках боролся за великое народное дело.

— Сейчас-то жизнь пошла совсем иная. Живи да радуйся. Вот я, скажем, такой уж старик, что и не помню, сколько мне лет, а все дома не сидится. Сын и внуки уговаривают: нечего тебе, мол, по горам лазить, хватит росой умываться, тучами укрываться. А я так думаю: отними у меня пастушеский посох да бурку, да трубку — так мне и не жить больше на свете. Как покину я пастбища, на которых провел долгие годы? Здесь мне знакома каждая пядь земли, каждый камень, каждый родник. Сколько весен выгонял я скот на эти луга! Похоже, что здесь в горах и есть мой дом, а в село я в гости прихожу. Меня в стаде каждая корова узнает и по голосу, и по походке. Бывает, ведешь с ними беседу, а они, как люди, все понимают, со всем соглашаются. Жаль только, что ленивы — отвечать не выучились. — И, закончив разговор шуткой, старик бодро, по-молодому поднимается, кличет собак. — Давайте, ребята, на ночь готовиться, — говорит он, давая слушателям понять, что беседа — это хорошо, но пора и за работу приниматься.

А перегнав отару в лощинку и запалив костер, чабаны опять начинают разговор, и опять как нить с клубка, разматывает Карабаш свои истории.

Так и закончил бы Карабаш свой путь на той заветной вершине, к которой шел всю свою долгую жизнь. Но нагрянули черные дни и по-своему распорядились жизнями людей.

Уже в конце июня ушел добровольцем на фронт вместе с соседской молодежью единственный сын Карабаша — Ораз. Письма от него приходили редкие: оборонял Смоленск, был ранен под Можайском, из госпиталя снова вернулся на передовую. А летом сорок второго его снова ранило под Харьковом осколком мины. Врачи спасли ему жизнь, но вернулся домой бледный, немощный.

Вести в горах разносятся подобно эху, и пока Ораз поднялся от дороги к селу, все жители от мала до велика высыпали встречать вернувшегося с фронта солдата. Только отца своего не увидел Ораз.

— Почему ты одна, нана? — спросил он плачущую мать. — Где отец?

— Он теперь совсем не появляется дома. Почти все мужчины, годные к работе, ушли на фронт, он управляется на ферме за семерых. Не может оставить скотину без присмотра.

На следующий день Ораз отправился к отцу на ферму. Они крепко обнялись, и сын стал рассказывать о пережитом, о тяжких боях, о гибели товарищей… Молча слушал старый Карабаш, голова его клонилась все ниже, будто принимал он на свои плечи груз этих бед.

— Вот, значит, как выходит, — заговорил он наконец, — трудились мы, себя не щадили, а когда нажили наконец достаток, начали жить по-человечески, являются эти бандиты и, как саранча, все пожирают… Жгут огнем наши города и села, льют рекой невинную кровь!

— Мало того, отец, — заговорил Ораз, — мало им грабить нашу землю и отбирать все, заработанное потом и кровью, они хотят лишить нас гордости и чести, хотят, чтобы, как бессловесная скотина, повиновались им!

— А вот это никогда им не удастся! — горячо воскликнул Карабаш. — Можно силой отобрать у человека то, чем он владеет, да нет на земле такого оружия, которое могло бы превратить свободного человека в раба. За каждую каплю пролитой крови придется им рассчитываться. Дорого мы заплатили за нашу прекрасную мирную жизнь, и если человек отведал свободы, как отведали мы за годы нашей народной власти, нет таких сил, которые бы смогли заставить его склонить шею под ярмо чужеземца.

Как-то особенно близки стали друг другу в эти тревожные дни Ораз и Карабаш. Сын каждый день бывал на ферме, хотя нелегко ему было преодолевать глубокое ущелье, через которое вилась тропка от села. Поднявшись в гору, он садился передохнуть на плоский придорожный камень и долго сидел неподвижно, ожидая, когда вернутся силы. Наконец поднимался и, экономя шаг и дыхание, шел дальше к ферме. А там работы край непочатый. Если у отца были вилы в руках — Ораз тут же брал вилы и принимался помогать. Отец и не замечал, как ему тяжело. Иначе не подгонял бы его:

— А ну-ка пошевеливайся! Тебе свинца налили за голенища, что ли? Здесь у нас как на фронте — раз-два!

Между тем фронт приближался к Осетии. Тревога охватила село. Собирая вещи, люди замирали, прислушивались: не грохот ли канонады донес ветер из-за гор? Или, чего доброго, раздастся за ущельем треск вражеских мотоциклетов. Угоняли с фермы скот, жители уходили в горы, где в неприступном лесистом ущелье создавался партизанский отряд.

Только Карабаш в эти дни хранил спокойствие. Отправив семью в лес, он тут же вернулся на ферму и, осмотрев коров и молодняк, разбил стадо на две части.

— Всех здоровых коров и телят угоняйте поскорее, чтобы не достались врагу, — командовал он колхозникам, пришедшим угонять скотину. — А молодняк да больных оставим на ферме.

— Как оставим? На кого оставим?

— Я буду за ними ухаживать. Вам и со здоровым скотом будет хлопот достаточно, нечего брать на себя лишнюю обузу. Да и времени нет перегонять больных да слабых коров — они замедлят отход, не дай бог, фашисты вас нагонят.

— Тогда надо их всех забить!

— Еще чего! — взъярился Карабаш. — Сколько труда вложено в каждого теленка, а теперь вы хотите выбросить их стервятникам! Ведь мясо вам все равно не унести!

— Подумай о завтрашнем дне, Карабаш! А если придут немцы?..

— А вы подумайте о дне послезавтрашнем. Может, немцы и не доберутся сюда. Прогонит их наша Красная Армия, и тогда каждая корова, каждый теленок ой как пригодится.

Карабаш был непреклонен. И добился своего — большое стадо колхозники угнали в лес, навьючив на коров кое-какой скарб. Оставили лишь с десяток слабых и стельных коров да часть молодняка. Все свои нехитрые пожитки Карабаш перенес в глинобитную хибарку рядом с хлевом, там и поселился.

Теперь уже явственно доносились артиллерийские залпы, ветерок доносил из-за гор горький запах дыма. Смолкли птицы в лесу, притаились звери. Вечерами Карабаш смотрел на запад — небо вспыхивало красными зарницами. И порой старику казалось, что наступает конец света.

На третий день фашисты заняли село, фронт прокатился дальше. Пока не зашло солнце, Карабаш вздрагивал от малейшего шороха, ждал, что немцы вот-вот нагрянут на ферму. И вдруг в вечернем синеющем небе увидел он близкое зарево. Языки пламени взлетали высоко в небо, запах гари разносился вокруг. Горело их село. От горестных дум совсем сник Карабаш, голова его отяжелела, как в бреду, сидел и смотрел на неугасающее зарево. Глубокой ночью на пороге появился Ораз.

Старик испуганно глянул на сына — и словно вышел из забытья.

— Что с тобой, сынок? — проговорил он, поднимаясь.

Ораз был бледен, суконные самодельные чувяки и ноговицы — в комьях грязи, полы черкески изорваны, будто Оразу пришлось отбиваться от собак.

— Что с тобой, сынок? — повторил он в отчаянии. — Раньше и нищие так не ходили!

— Беднее нищих мы с тобой, отец! — заговорил Ораз. — Еще вчера до нас дошел слух, что немцы грозятся сжечь дома ушедших в лес. Сегодня я не выдержал, пробрался взглянуть — и лучше бы не ходил! — застонал он. — Камня на камне не осталось от родного дома!

Старик хотел что-то сказать, но у него пересохло во рту, язык не слушался его, он привалился к стене, чтобы не упасть.

Мужчины стояли молча в темноте, пораженные горем. И только протяжное, как стон, мычание, вдруг раздавшееся из хлева, вернуло их к жизни. Старик засуетился, радостно замахав руками, и неуклюже полез через плетень.

— Пеструха, кажется, отелилась. Неси-ка соли скорее! — крикнул он Оразу.

Из-за застрехи он выдернул клок соломы, посветил в хлеву.

— Ого, бычка принесла! Посыпь-ка его солью, тогда мать лучше оближет. Вот так…

— Потуши свет! — испуганно сказал сын. Отец затоптал солому. В темноте было слышно тяжелое дыхание коровы и причмокивание теленка. Только родившись, он принялся сосать — хороший знак!

Через час мужчины вышли из хлева. Осенняя ночь была на исходе. Ветер разогнал туман, и теперь над их маленьким пастбищем в бледнеющем небе, как огоньки, мерцали бессчетные звезды.

Старый пастух глянул в сторону села. Пожар затихал. Он горько вздохнул. Прежде в той стороне был его дом, а теперь за ущельем, за черным ночным лесом таилась смертельная опасность.

— Как ты думаешь, сынок, доберутся они сюда?

— Кто может сказать? — ответил Ораз. — Может, они и не знают, что здесь ферма. Может, не решатся идти через лес — партизан побоятся…

Они вошли в хибарку и прилегли на соломенные тюфяки, но не успели заснуть, как в дверь постучали.

— Кто там? — дрожащим голосом спросил Карабаш, никто не отозвался.

— Кто там? — спросил Ораз, поднявшись с постели и обнажив кинжал. Ответа снова не было. Ораз отворил дверь. На пороге в предутренней мгле стояли двое. Оба путника были в рваной осетинской одежде, изможденные и усталые.

Хозяева пытались заговорить с незнакомцами по-осетински, но они не отвечали. Жестом Карабаш пригласил их войти.

Зайдя в хибарку, гости устроились на соломе. Карабаш поделился с пришельцами едою.

— Были в плену у немцев, удалось бежать. Ищем партизан, — сказал на ломаном русском языке один.

Пастухи с трудом понимали его речь.

— Мы не партизаны. Мы не знаем, где партизаны, — втолковывал гостям Ораз. — Кто их знает, что за люди, — вполголоса сказал он по-осетински отцу. Время сейчас такое, что никому нельзя доверять.

Поев, пришельцы собрались уходить. Днем им опасно здесь оставаться, объяснили они. Будут прятаться в лесу, искать партизан. Они вышли и словно растворились в предутренних сумерках. Старик долго глядел им вслед, и казалось ему, что они вовсе не ушли, а лишь притаились и теперь высматривают что-то, укрывшись за деревьями. Карабаш долго стоял возле хлева, не слышно было ни шороха, только скот жевал жвачку. Осторожно ступая, будто боясь нарушить тишину, старик заглянул в коровник. Пеструха замычала, узнав хозяина. По звукам Карабаш определил, что она все еще вылизывает своего теленка. Медленно вернувшись в хибарку, сказал:

— Недолго осталось до света. Надо бы поспать, сынок.

И они забылись в тревожном сне.

Разбудили их незнакомые лающие голоса. На площадке перед фермой стоял большой грузовик защитного цвета. Солдаты в темно-зеленых шинелях, в сапогах с короткими и широкими голенищами суетились в хлеву. Ораза и Карабаша вытолкали из мазанки прикладами. Карабаш приготовился к самому худшему. Он старался высоко держать голову и сохранять достоинство. Вид его показался, видимо, веселым немецким солдатам комичным. Они шутили, говорили ему что-то, смеясь. С громкими криками загоняли скотину в кузов грузовика. Наконец скот был погружен, немцы столпились возле машины. Офицер отдал команду — двое подошли к Оразу и, подталкивая, заставили влезть в кузов. Машина тронулась. И едва она, тяжело переваливаясь на ухабах, исчезла из виду, силы покинули одряхлевшего разом Карабаша. Он опустился в изнеможении на землю, и сколько времени пролежал он так, не помнил.

Из хлева доносилось слабое мычание теленка, но он его слышал как во сне. Наконец, будто очнувшись, он поднял голову. Как пьяный, шатаясь, поднялся и побрел к распахнутым дверям. Видно, немцы не заметили теленка в соломе, и теперь он жалобно мычал, призывая мать. Старик подошел к нему — теленок потянулся розовыми губами. Карабаш сунул ему в рот краешек полы своей старой шубы, и тот усердно зачмокал.

Не раз доводилось Карабашу обманывать телят, когда на руках переносил их с пастбища на ферму. Ни одному живому комочку не дал погибнуть Карабаш, хоть порой и выбивался из сил и промокал до нитки. А что же теперь?.. Телята и коровы, которых думал сохранить старый пастух до лучшей поры, достались врагу. Ферма разорена, скот угнан, сын его уведен неведомо куда. Так до новорожденного ли этого теленка Карабашу? До него ли ему, если жизнь пошла прахом?

Когда ум бессилен, когда чувства оглушены горечью утрат, сердце подсказывает человеку, как быть ему дальше. И вот теперь, разбитый бедами и несчастьями, старик задумчиво сидел и прислушивался к голосу своего сердца. Перед глазами проходили картины всей его долгой жизни. Ничего плохого не сделал он людям, и совесть его в этот печальный час чиста. Прямой была его дорога, как борозда, проведенная верной рукой пахаря…

Старик озабоченно сунул палец в рот теленку: «Рот остывает, похоже, что умрет он». Ему и самому-то есть теперь нечего… Но все-таки Карабаш направился к ближнему дереву — набрать листьев, для теплой подстилки. Он торопливо ломал желтеющие ветки, как вдруг до слуха его донеслось далекое мычание. «Почудилось», — подумал старик. Но вот снова раздался рев, ближе и явственней. Глаза старика заволокло слезой — он узнал голос своей коровы. И вот из кустов показалась Пеструха с обрывком веревки на шее. Как убежала она от немцев? Карабаш поднес к ней уже вялого теленка, выдавил ему в рот молока, и тут, почувствовав знакомую теплую влагу, теленок начал жадно сосать, причмокивая и захлебываясь. Карабаш обнял Пеструху за шею и гладил ее, и говорил ей всякие ласковые слова. И слезы неудержимо лились из глаз и скатывались по его седой бороде.

Вечером снова появились те двое. Старик рассказал им, как сумел, о том, что произошло. Но показалось ему, что чужаков это мало взволновало. Они снова просили его указать им дорогу к партизанам.

— Вдруг устроят облаву в лесу, тогда мы пропали, — говорили они.

Старик не знал, что и ответить. Недоверчиво насупившись, глядел он на них, а гости с аппетитом подбирали его скудные запасы.

— Дада! — позвал детский голосок, и послышались близкие шаги.

Карабаш распахнул дверь — перед ним стоял соседский мальчик Гета. Обрадовался Карабаш, очень любил он этого веселого мальчишку, а весной, когда ребят принимали в пионеры, он с особым старанием повязал на груди у Геты красный галстук. Но Гета ушел за старшими в партизанский отряд. Что же привело его на ферму? Терялся в догадках Карабаш.

Увидев незнакомцев, Гета нахмурился. Едва поздоровавшись, сказал Карабашу:

— Меня дедушка послал к тебе, попросить табаку.

Дед Геты давно скончался, ясно было, что мальчик не хочет разговаривать при посторонних.

— Нам пора, — сказал, поднимаясь, старший. — Спасибо за хлеб-соль. Мы еще придем. Узнай, что мы просили.

И незнакомцы ушли.

— Не верь им, дада, — взволнованно зашептал Гета. — Отец, сказал, что немцы засылают предателей, чтобы найти след партизан.

— Да и сам я заметил что-то неладное, — отвечал старик. — Веришь ли, когда ты подходил, они даже не шевельнулись. А вдруг это были бы немцы?

Он рассказал мальчику о том, что случилось.

— Дада! Не надо тебе здесь оставаться! Пойдем отсюда немедленно! В лес, к партизанам! Иначе не миновать беды!

— У меня на руках корова с теленком. Сам теленок не дойдет, а я слишком слаб, что его донести. Ну, а бросить их я никак не могу. Иди к отцу, скажи: пусть пришлет кого-нибудь мне на помощь, тогда Карабаш придет в отряд.

Старик отворил дверь, неловко обнял на прощание мальчика. Еще долго чутким пастушьим ухом слышал он торопливые шаги Геты, а ночная мгла поглотила его. Карабаш вернулся в хибарку, закурил трубку и стал готовиться ко сну. Внезапно из лесу донесся выстрел, потом эхо принесло второй и третий. Превозмогая страх, Карабаш выбежал во двор.

Глухо шумел лес, было так темно, словно сама осенняя ночь положила ему на глаза свои холодные черные ладони.

— Гета! — закричал старик. Но шум леса заглушал голос. Никто не ответил.

Тогда он приложил ладони ко рту и снова закричал, громко, как кричат в горах пастухи:

— Ге-та!

Ответа не было.

Утром пришел Ораз. Будто не один день, а долгие годы провел он в жестокой неволе. Синяки и кровоподтеки от побоев, изорванная одежда — видя все это, Карабаш не мог сдержать слез. Мокрой тряпкой обтер он лицо сына, приложил настой из трав.

— Гета убит, — придя в себя, сказал Ораз. — Я сам видел, как его принесли в село.

— Кто принес?

— Кто?! Гости твои дорогие, вот кто! Неужели ты сразу не догадался, что это предатели! Вынюхивают след партизан! Они и немцев навели на ферму! Они и меня допрашивали — посмотри, что они сделали со мной! Надо было сразу убираться в лес. И Гета был бы жив!

Никогда еще не слышал от сына Карабаш таких обидных слов.

— Даже маленький мальчишка понял, что это враги, — потому они и погнались за ним и застрелили. А ты, седобородый, столько повидавший — и попался на их удочку!

Старик молча кивал — что ж мог он ответить. Сын был кругом прав. Да, он и сам сознавал, что вина в смерти мальчика лежит на нем одном. Много горьких слов сказал отцу Ораз, и тот лишь молча кивал в ответ.

— Надо поджечь ферму и уходить в лес, — остывая, проговорил сын. — Прочь, прочь с этого проклятого места!

Отец хотел что-то сказать, но младший — неслыханное дело! — и рта ему не дал раскрыть.

— Собирайся! Нечего рассуждать, надо трогаться.

— Хорошо, тронемся, — согласился Карабаш. — Надо только забрать с собой Пеструху и теленка.

Ораз готов был и на это возразить, но вовремя опомнился: что же он так непочтительно разговаривает с отцом, такого бы и последний негодяй себе не позволил. Ему стало стыдно за свою грубость. «Не буду перечить. Видно, в этой корове с теленком для отца действительно вся жизнь», — решил он.

— Хорошо. Ты погонишь корову, а теленка я понесу, пока сил хватит, — согласился Ораз.

Ободренный его согласием, Карабаш продолжал:

— И еще. Кто знает, что случится с нами, пока мы будем скрываться в лесах. Не могу я уйти, не глянув на пепелище своего дома. Ты видел — хочу увидеть и я.

Ораз принялся отговаривать отца, но старик был непреклонен. Договорились, что Ораз потихоньку, сберегая силы, понесет теленка вверх по Ореховому ущелью, где должны были стоять сторожевые посты партизан. А Карабаш только дойдет до села, огородами прокрадется, посмотрит на пожарище и тут же повернет назад, нагонять Ораза. Поменялись одеждой. Шатаясь и постанывая, взвалил Ораз теленка на плечи и тронулся к ущелью. А Карабаш быстрым шагом, словно новая кровь влилась в его жилы, направился по тропинке к селу.

Однако, подойдя к околице, старик не стал красться огородами, он открыто зашагал по главной улице села. На каждом шагу сердце его сжималось от боли. Даже курицы не увидишь на опустевших улицах. Люди попрятались в домах, засели по подвалам, боясь выглянуть наружу. По обеим сторонам обугленные остовы домов, головешки на месте сараев и плетней, разоренные постройки. Запах гари, горький запах беды, сменил привычный, сладковатый — печеного хлеба, запах жилья. Казалось, страшный мор уничтожил все живое. Карабаш шел прямо к главной площади, где над домом сельсовета развевался ненавистный флаг с паучьим знаком посередине. Редкие немецкие солдаты с любопытством глядели на высокого старика с длинной седой бородой, который, будто не замечая их, проходил по разоренному селению.

Вот и комендатура. Часовой не пустил старика на порог. Карабаш заглянул в окно и отшатнулся. В комнате, среди нескольких солдат и офицеров, он увидел двух своих знакомцев. На этот раз не изодранная одежда была на них, а чистенькие мундиры полицаев. Один из предателей увидел Карабаша. Может, он узнал его, а может, и нет, во всяком случае, подошел к окну и спросил:

— Чего тебе надо, старик?

— Вы ищете партизан, — отвечал Карабаш. — Я пришел сказать, где партизаны.

Полицай обрадовался, тут же крикнул часовому, чтобы он пропустил Карабаша. Старик, не снимая бараньей шапки, вошел в комнату и направился к полицаю. Тот по-немецки что-то объяснял офицерам. «Партизан, партизан», — уловил старик знакомое слово.

— Партизан, да-да, партизан, — повторил он, подойдя поближе, и, выхватив кинжал, ударил предателя в грудь.

И прежде чем пришли в себя опешившие немцы, подскочил ко второму и ему нанес смертельный удар.

— Здесь партизан! — выкрикнул он.

…Окровавленный и связанный, лежал Карабаш во дворе комендатуры. Он знал, что должен умереть. Удивляло, что не убили до сих пор. А не убивали Карабаша, потому что ждали толмача.

Наконец из соседнего селения прибыл толмач, задал несколько вопросов, но Карабаш не сказал ни слова.

— Тебя повесят, — перевел он слова офицера. Карабаш промолчал.

В последний раз шел Карабаш по улицам родного села. Голенастый офицер, четверо автоматчиков и переводчик сопровождали его к месту казни. А поодаль молчаливой толпой шли немногочисленные односельчане — немцы выгнали их смотреть казнь врага великого рейха. На околице солдаты свернули было вниз по склону, но Карабаш уперся на месте и сказал переводчику:

— Передай своим: орел съедает свою добычу на вершине утеса. Только трусливые шакалы расправляются со своими жертвами в темных закоулках. Я хочу, чтобы меня повесили на вершине.

Немецкий офицер с удивлением пожал плечами:

— Ну что же, ведь вершина отсюда не дальше подножья. Пусть видят его издалека. Урок всякому, кто захочет нам воспротивиться.

Наконец процессия добралась до вершины горы. Один из немцев готовил петлю, перебросив веревку через ветвь узловатого дуба. Земляки Карабаша стояли в стороне, не сводя с него глаз. Старик окинул взглядом родной край. Далеко было видно с вершины. Поднимались к небу вечные горы, роняли лист осенние леса, широкие луга лежали по берегам бурных речушек, а внизу стремительно несся шумный Ираф.

— Переведи им, — снова обратился к переводчику Карабаш, — что когда придет их час расстаться с жизнью, то будет это не в таком прекрасном месте, а где-нибудь в мрачном углу тюремного двора. И еще переведи, что Карабаш смотрит смерти прямо в лицо, и он уходит свободным человеком, уходит с чистой душой, довольный тем, что смог совершить в своей жизни.

И не успел переводчик пересказать эти слова — холодные волны Ирафа сомкнулись над Карабашем… Тело старика прибило к берегу через несколько дней. Односельчане похоронили его на зеленом лугу, неподалеку от дороги.

У осетин есть старый обычай — помянуть покойного, прикоснувшись рукой к его могиле. И все проходившие и проезжавшие по дороге почитают своим долгом поклониться могиле Карабаша. Прошли годы, и дорога сделала крюк — новый путь проходит возле могилы.

Недавно мне довелось проходить той дорогой с друзьями. Мы возвращались летним вечером после охоты. Полная луна светила с неба, по лугам разливалась тишина. Остановившись у могилы, мы помянули Карабаша и молча зашагали дальше, к селу, туда, где призывно светились золотые огоньки. И опять, как сейчас, видел я его… Стоит Карабаш на вершине скалы, дымит изогнутой трубочкой… А солнце клонится к вечеру, лучи его алыми сполохами играют на снежных вершинах… И, еле слышная, доносится сверху протяжная песня. Поет Карабаш… Виделся он мне то черноголовым ясноглазым юношей, то седобородым пастухом. И образ его сливался с обликом пастуха, которого мы повстречали сегодня на вершине скалы — он стоял, опершись на посох, курил изогнутую трубочку и наблюдал за стадами. Имя этого пастуха Ораз.

Но разве только в нем повторился Карабаш, разве не будет он вечно повторяться в сынах нашего гордого края?

Перевод М. Блинковой

Ашах Токаев

ОКСАНА

Рассказ

Нет, я все же хочу рассказать вам все по порядку. А если опять начну повторять чужие слова, оборвите меня, — не обижусь, честное слово. И если отвлекаться от главного буду, тоже прервите, а то я сейчас немного как сумасшедший!

Да, сперва познакомимся: Царазонов моя фамилия, а зовут Майрамом. По специальности я агроном, работаю в колхозе «Чистый родник». Сколько мне лет, спрашиваете? А какая разница? Не все ли равно, в каком году и в каком месяце я родился, если — клянусь моим седобородым дедом! — до сих пор сам не понимал, зачем появился на свет, зачем жил? Чему радовался? Ну, было бы одним агрономом меньше, подумаешь!

Опять не о главном говорю, извините. Да, все у меня была обыкновенно, нормально. Кончил сельскохозяйственный институт, приехал сюда работать. Несколько лет спокойно работал и не знал, что сердце у человека может одно требовать, рассудок — другое… У меня они как бы в одном мешке лежали. Друг с другом никогда не спорили. И когда же это началось? «…Любовь нечаянно нагрянет…» Тьфу, привязались эти слова. Нагрянула… И словно дьяволы вытащили мою душу и стали потешаться над нею. Не хозяин я больше ни сердцу своему, ни разуму. Вот и сейчас с вами разговариваю, а сердце мое где-то мечется, ее ищет, ненаглядную мою, синеглазую…

Спрашиваете, кто она, как ее зовут?

Оксаной зовут, Оксаной Прохоровой. Да, она не нашего аула, казачка, из станицы Архонской. Сюда приехала два года назад после курсов… Дурак я, дурак, два года потерял, не разглядел ее сразу! Про свой возраст говорить не хочу, но все-таки жалко, что два года жизни потерял. Но, с другой стороны, меня тоже нельзя в этом особенно винить, потому что я впервые увидел ее на тракторе в телогрейке и ватных брюках. Еще подумал: молодая девчонка, наверное, моложе меня лет на восемь, а ничего в ней привлекательного! Телогрейка, брюки в пыли, в пятнах, волосы взлохмаченные, как у какой-нибудь первобытной, доисторической женщины! Какой парень посмотрит с интересом на такую? Подумает, что неряха и все, — отвернется и тут же забудет о ней! И к тому же она попала к нам сразу после механизаторских курсов, и работа у нее не очень ладилась. Как-то я объезжал поля и увидел ее: она вспахивала массив около леса. Посмотрел — края пашни со стороны леса идут вкривь и вкось. Остановился, смотрю, что дальше будет. Вижу — старается выправить пашню, но все же много земли остается по краям невспаханной, как раз той земли, которая дает хороший урожай. Чувствую, у меня внутри все закипает — ну, скажите сами, вы могли бы спокойно смотреть, как самые плодородные участки остаются необработанными? Я не удержался и говорю: «Слушай, ты кто — человек или ворона на скирде? Не умеешь работать, вылезай из машины — от такой работы вред один!» Может быть, это и немного грубо получилось, но тогда мне казалось, что иначе и невозможно.

Думаете, она вылезла из кабины? Ничего подобного! Остановила трактор, молча посмотрела на меня. Брови в пыли, серые, а глаза ярко-синие. Сверкнули ее глаза, я еще немного удивился — до чего же они синие, ну как фиалки… Смотрит, смотрит она на меня, молчит, в глазах слезы. Потом похлопала ресницами, повела трактор дальше. А я подумал: не выйдет из этой настоящего работника, придется освободить, другого найти, — и пошел по своим делам.

На следующий день прихожу на этот участок, смотрю — вроде бы ничего, края выравнены. Не так чтобы на отлично, но все же после вчерашнего выглядят гораздо лучше. Мне потом рассказали, что эта девчонка до полуночи при свете луны все пахала. Плакала и вела трактор, плакала и вела.

После этого случая она возненавидела меня.

Но польза от этого была — старалась так работать, чтобы не услышала от меня упрека. А мне только того и надо было. Проверяю работу трактористов и вижу — у казачки все лучше получается, чем у других. Ну, думаю, дошло до нее… Не зря я тогда сделал ей внушение!..

Два года вспорхнули и улетели, как перепелки, быстро и неслышно. Третья весна прошла. Все было нормально — земли вспаханы, засеяны, проборонованы. Уже выше колен поднялась озимая пшеница. Как ветерок волнами идет… И кукуруза вымахала на четверть метра. Наступило то время, когда механизаторы делаются посвободнее. Ну, и девушки начинают больше за собой следить. Раньше с утра до ночи в поле, тут не до нарядов и причесок. А наступила передышка, они и прихорашиваются. На что я всегда мало на них обращал внимания, но и то заметил: как луга делаются от цветов наряднее, так и красивые платья и прическа украшают женщин. Вообще-то я с ними мало общался, только если по делу… Такой у меня уж характер. Другие ребята и шумят, и болтают, и в глаза подолгу смотрят, а я нет. Почему? Сам не знаю…

И с Оксаной так — встречусь во время работы, скажу ей два-три слова, по делу, конечно, и иду дальше…

Потом я вдруг заметил, что так получается: увижу ее, отойду, а передо мной — ее синие глаза. Вот вы улыбаетесь, а они, правда, какого-то необыкновенного цвета, честно говорю… Кто знает, может быть, с этого цвета и началось? Мне все чаще хотелось смотреть в них, в глаза Оксаны. Увижу ее, уставлюсь, трудно оторваться…

Как-то я собрался по делам колхоза в Архонку. Утро, как сейчас помню, было ясное, солнечное, я задержался в лаборатории, выглянул в окно — оно во двор выходит, — там ждала меня грузовая машина. Вижу: из мастерской выходит Оксана, вытирает ветошью руки, наверное, возилась со своим трактором. Подошла к машине, с шофером начала разговаривать. Мне неудобно стало — вроде бы я за ней подглядываю, отвернулся и занялся своими бумагами. Наконец все подготовили, что мне надо было, иду во двор. Вдруг из-за машины выходит Оксана. Близко не подходит, говорит издали.

— Товарищ агроном, — а сама отвернулась, как будто ей смотреть на меня противно. И обращается не по имени, а «товарищ агроном», понимаете?

— Что скажешь, товарищ трактористка? — говорю я, глядя ей прямо в лицо.

— Вы в Архонку едете?

— А если в Архонку, так что? — бросаю я и иду к кабине.

— Мне тоже надо туда, — сказала она и опять отвернулась. Я молчу, тогда она посмотрела на меня своими синими главами, а в них — просьба, тоска:

— Больше месяца я маму не видела…

Посмотрел на ее одежду, руки — все в грязи, ей еще отмыться да переодеваться… У женщин это быстро никогда не поручается. Сколько раз, бывало, собираешься куда-нибудь, торопишься, каждая минута на счету, а тут подойдет какая-нибудь: «Майрам, дорогой, прихвати, мне в ту сторону. Я сейчас, только платок накину!» Согласишься, а потом ругаешь себя. Ждешь ее, ждешь, а она там пудрится, наряжается.

Вот и в этот раз я прикидываю, — пока эта лохматая будет причесываться да пудриться, я уже буду в Архонке… Но без зла думаю: ведь девушка только что очищала машину от мазута и пыли, в белом халатике эту работу не сделаешь. Хочется ей навестить мать — тоже понять можно. Придется прихватить ее.

Она губу закусила, глаза сузились, чувствую, сейчас отвернется и уйдет. Тогда я поспешно сказал:

— Едем! Только давай быстро.

— Через минуту буду готова! — ответила уже на бегу.

Я поглядел ей вслед и подумал: «С характером эта Марушка!»[36]

Ну вот. Шофер выключил мотор, вышел из кабины, а я слоняюсь по двору.

— Майрам, дорогой, — говорит шофер и открывает капот, — пока она собирается, тебе придется второй раз бриться. Поехали бы одни, честное слово, лучше было бы!

— Не дело говоришь. Едем мимо ее станицы, как можно отказать? И, что ни говори, пусть она вся в мазуте и волосы лохматые, все же — девушка… По матери соскучилась…

— Ну, что ж, будем ждать!

— Подождем, не по тревоге едем.

Говорю, а самому неприятно — не по тревоге, а все-таки времени у меня мало.

Ждем десять минут, двадцать, тридцать пять, а ее все нет.

— Оксана! — кричит шофер. — Долго нам еще ждать?

— Сейчас иду! — доносится ее голос.

Проходит еще несколько минут…

Тогда я уже рассердился. Бросил папиросу, направился к зданию, где жили девушки.

Захожу — там маленький коридор, направо одна дверь, налево — другая. Я не знал, в какой комнате она жила, сразу двинулся направо — заперто. Тогда поворачиваюсь — дверь в другую комнату открыта, и вижу… Вы меня извините, я сейчас, наверное, буду не очень гладко говорить. Там, в комнате, два окна, а между ними — зеркало, как раз напротив двери. И вот я из этого темного коридорчика вижу в зеркале женщину. Не женщина — ангел! Честное слово! Она смотрела немного в сторону, я в темноте стоял, она не могла меня видеть, а я ее и со спины вижу и спереди — в зеркале. Причесывалась, черные ее волосы плечи покрыли, руки как из бронзы вылиты, золотистые, точеные, лицо светлое, нежное. До сих пор я только ее глаза синие видел, а здесь… Ну, как будто богиня красоты и любви на землю спустилась и причесывается перед зеркалом!.. Я как ее увидел, замер, прямо ноги свело, а сердце стучит так, что в ушах отдает… Потом почувствовал — некрасиво делаю, на раздетую девушку смотрю. Хватило сил осторожно, неслышно выйти… И во дворе сердце свое слышу, все не успокаивается, и в ногах слабость.

— Ну, долго она еще там? — сердито спрашивает шофер. — С ума сойти, сколько времени потеряли из-за этой лохматой…

И он залез в кабину, стал заводить мотор.

— Сейчас выйдет, — говорю и стараюсь, чтобы голос мой звучал натурально, как будто ничего не случилось. И добавляю, уже как начальник: — Подождешь еще немного!

А ее все нет. Теперь, скажи мне: час жди ее, два часа, три, — ждал бы, слова не сказал! Но она вышла минут через десять. Ай, какая была красивая. Одета просто, в белую кофточку и черную юбку, но это так шло ей, что казалось самым праздничным нарядом. В руке она держала чемоданчик.

— Извините, товарищ агроном, я задержала вас, — в голосе ее было смущение, но глаза сияли, как у женщины, которая понимает, что она хороша и что от нее глаз не оторвешь.

— Ладно! — с трудом выдавил я и ничего другого не мог придумать, как повторить: — Не по тревоге едем… Садись здесь…

Я пошел ей навстречу, протянул руку, чтобы взять чемоданчик и усадить в кабину, но она прошла мимо меня, и я не успел оглянуться, как она оказалась в кузове. Пришлось сесть в кабину самому.

Ну, наконец, поехали.

Едем, и я вспоминаю картины, на которых изображен бог любви: такой красивый, упитанный маленький мальчик с луком и стрелами в руках. Сами знаете, если этот озорник попадал своей стрелой в сердце человека, то тот погибал в пламени любви.

Когда же, думаю, он попал в меня, этот самый, как его… Купидон? А потом решаю так: люди привыкли искать где-то на небе объяснения всем своим заботам, а она вон, в кузове сидит… Не стрелой, а двустволкой прожгли мою душу два синих глаза… Прямым попаданием… Конечно, я никак этого дела не предполагал, не ожидал… Так ведь и в песне поется: «Любовь нечаянно нагрянет…»

До ее станицы не очень далеко, доехали быстро. Замедлили ход, едем по главной улице. Слышим с шофером — она стучит в кабину. Я высунулся, смотрю на нее. Вы, друзья, извините, меня за то, что я вам так подробно все рассказываю! Понимаете, все это так для меня важно, ну, самое главное, что в жизни было!..

— Я здесь сойду, остановитесь…

Я смотрю на нее, не отрываясь, рот мой сам произносит:

— На какой улице твой дом?

— Вон наш переулок, крайний.

— Мы тебя к нему и подвезем.

— Не надо, зачем? Дорога там дальше плохая, машина не пройдет…

Говорит, а сама улыбается. А я, как дурак, смотрю ей в глаза и молчу. И шофер молчит, ждет, что я ему велю делать…

— Знаю, почему ты не хочешь, чтобы мы тебя до дома подвезли, — придумываю я, — чтобы гостей не принимать, да?

Она молчит, а я чувствую: делаюсь весь красный, стыдно стало, что такую глупость сказал. Шоферу показываю, чтобы свернул в переулок. Потом она опять постучала и, пока я выходил из кабины, чтобы помочь ей, уже спрыгнула. У ворог остановилась и задумчиво посмотрела на нас.

— Ну вот, доставили тебя, Оксана, — я решил следить за собой, чтобы снова не сболтнуть лишнего. — Если собираешься сегодня возвращаться, на обратном пути захватим.

— Нет, — как-то нерешительно говорит она. — Я вас так не отпущу. Заходите в дом, гостями будете.

Она постучала кулаком в запертые ворота.

— Да я же пошутил, Оксана… Сама понимаешь, у нас мало времени. Да и у вас дома, кажется, никого нет.

Я повернулся к машине. Если честно говорить, то мне очень хотелось зайти к ним. Но чем сильнее мне хотелось, тем решительнее я отказывался.

Из маленькой калитки вышла пожилая женщина с приветливым лицом.

Оксана бросилась к ней. Кричит:

— Мама! — Крепко обнимает ее. — Мама! Я хотела там сойти, а они сделали круг, чтобы меня к самому дому подвезти. Уж если они здесь, я считаю, то должны зайти к нам… Приглашаю, а они отказываются!

— Что вы, что вы, ребята! Разве можно? Вместе работаете, вместе сюда приехали, а собираетесь от ворот бежать? — приглашает нас мама Оксаны и придерживает меня за руку.

— Спасибо, но мы никак не можем, у нас еще много дел. Оксана, заехать за тобой вечером?

— Спасибо, но я сегодня дома останусь.

— Ну, тогда счастливого отдыха! — мы произнесли это с шофером в один голос и залезли в кабину.

Немного отъехали, и я повернулся назад — очень хотелось взглянуть еще раз на нее. Но ни Оксаны, ни матери ее уже на улице не было.

…Вернулась она на работу через три дня, я вам уже говорил, что у нас тогда была передышка, люди могли немного отдохнуть. Но для меня это были очень неприятные три дня; все время чего-то не хватало, места себе не находил. Поеду в поле — хочется в село, приеду в село — тянет на полевой стан… Так без толку и слонялся. А все себе не признавался, что это я без синих глаз ее как потерянный…

На четвертый день приезжает на полевой стан — я там как раз околачивался — председатель колхоза и зовет меня в контору. Накануне у нас было несчастье: от машины отлетела искра и попала в пшеницу, которая уже созревала, пожелтела. Небольшой участок около дороги сгорел. К счастью, неподалеку работали люди на прополке кукурузы, они затушили пожар.

Я иду за председателем, на всякий случай контору оглядел — не сверкает ли где-нибудь там синий взгляд. Только о ней и думал и вдруг слышу:

— Ты агроном и должен беречь поля от пожара.

Я пожал плечами:

— Что же мне, охранником стоять?

— Этого тебе никто не велит. А ты осмотрел сгоревший участок?

— Осмотрел.

— А какие меры принял, чтобы больше никогда не было пожара?

— Какие меры… Поспеет, и уберем.

— Слушай, это же серьезное дело. Пока поспеет, пройдет не меньше недели, а кто ее охранять будет?

Он сурово взглянул на меня и многозначительно произнес:

— Одно из двух. Или ты еще совсем молодой и глупый, или забыл, что у тебя есть диплом агронома.

Он помолчал и быстро закончил:

— Иди сейчас же, возьми трактор с четырехкорпусным плугом и пусти его вокруг пшеничного поля. Ясно? Такое простое дело и не мог сам придумать!

И правда, это был очень простой способ уберечь поля от пожара, не понимаю, почему это мне не пришло в голову.

Я вышел из помещения. Во дворе конторы как раз находился бригадир трактористов, и я ему объяснил, что мне нужно. Он молча выслушал меня, повернулся в сторону и крикнул:

— Прохорова! Оксана!

Я почувствовал, что у меня сердце подскочило к горлу. Изо всех сил старался делать вид, будто я спокоен и мне все равно, Прохорова или кто там еще будет выполнять со мной задание.

Оксана была в рабочей форме — синем комбинезоне и клетчатой ковбойке. Волосы тщательно спрятаны под синей косынкой.

Засунув руки в карманы брюк, она подошла к бригадиру:

— Что скажешь?

— Твой трактор на ходу?

— Да, его только покормить надо, — и она искоса улыбнулась мне. Честное слово, улыбнулась, а потом сразу отвернулась.

— Тогда… корми и поступишь в распоряжение агронома. Он тебе покажет, где надо вспахать.

Оксана нахмурилась и молча пошла к себе в мастерскую. У двери остановилась, повернулась ко мне и плечами пожала:

— Зачем агроному со мной работать? Ведь от моей работы один вред!

Ну, думаю, память у нее! Когда это было, что я упрекнул, а все помнит! И ведь не может быть, чтобы не чувствовала, не понимала, как я сейчас отношусь к ней… И приглашала к себе…

Голова у меня шла кругом.

Вышел я со двора, сел у ворот на скамейке. Жду. Слышу — гудит во дворе, и вот уже выезжает из ворот большой трактор. Оксана сидит на своем месте и смотрит на меня сверху вниз, как всадник на пешего, и я читаю в ее взгляде — что сидишь, как ворона с подбитым крылом? Нужен тебе трактор, так садись и показывай, где там надо пахать, и все тут!

Я посмотрел на трактор, — мол, где плуг? Она невозмутимо ответила:

— На складе, около леса.

…Я уселся в кабину трактора. Оксана улыбнулась, глядя в сторону, и заявила:

— Ты близко-то ко мне не садись! А то у меня одежда, видишь, рабочая, вдруг испачкаются твоя рубашка да шикарные галифе.

Я ничего не мог сказать, сидел как пень.

Едем. Она ведет трактор, молчит, меня ни о чем не спрашивает — ни куда едем, ни о том, что будем делать. И я молчу, конечно. И вот мне уже кажется, что не лето сейчас, а январь месяц, зима, стужа! А голова моя сама поворачивается к ней, к Оксане. Вижу ее крепкие руки, всю ее напряженную фигуру; и даже ноги мне видно, как они упираются в педали. Она, наверное, чувствует на себе мой взгляд, потому что хмурится, а я ничего не могу с собой поделать, не могу оторваться от нее. А дорога, между прочим, нелегкая — рытвины, ухабы, спуски, подъемы.

Ну и дураком я себе казался! Сидит, — думаю о себе, — настоящий чурбан, слова придумать не может! Язык не поворачивается, и голова не работает. Замечаю, что у нее косынка сдвинулась на затылок, волосы упали, мешают ей. Мне так хотелось поправить ей платок, засунуть под него волосы, провести рукой по круглой щеке. Но, конечно, я не посмел это сделать…

— Оксана, — решился я наконец заговорить, — неужели ты еще не забыла, что я когда-то тебе сделал замечание?

Молчит Оксана. Ведет трактор, поглядывает на дорогу, на меня никакого внимания. На одном ухабе трактор накренился направо, я качнулся и нечаянно коснулся руки девушки. Удивился — рука была такая горячая, что мне показалось — обожгло меня до кости. Что же, день был жаркий, в такие дни и камни нагреваются.

— Неужели все сердишься? Пожалуйста, не принимай этого близко к сердцу, забудь…

— Ничего я не принимаю… И ничего не помню. Сидел бы спокойно и не качался, как маятник у ходиков. — Не поворачивая голову, Оксана взглянула на меня и опять замолчала.

Она остановила трактор у опушки леса, неподалеку от склада техники, и легко, как козочка, спрыгнула на землю. Я подошел к складу, чтобы помочь ей.

— Смотри, агроном, не испачкайся, все машины смазаны, — сухо сказала из глубины склада Оксана, пытаясь одна вытащить плуг.

Это ей не удалось, и она скомандовала мне:

— Держи спереди!

Я потянул за кольцо, которым плуг прицепляется к трактору, и мы вытащили его во двор. В этот момент я опять нечаянно коснулся руки Оксаны. Она отдернула ее и резко повернулась ко мне. Глаза ее полыхнули мне в лицо гневным синим пламенем. Потом она рывком бросилась к трактору, быстро уселась, резко развернула его и подъехала к плугу. Спрыгнула, приладила плуг к трактору, опять села на свое место и, не глядя на меня, бросила:

— Садись или говори, где пахать, я одна поеду.

— Ты не найдешь, — стараясь говорить невозмутимо, ответил я и уселся рядом.

В эту минуту я показался себе оседланным скакуном, с которым наездник делает все, что хочет. И мне, конечно, стало очень обидно… В конце концов, мужчина я или не мужчина! Есть у меня самолюбие, гордость или нет? Конечно, она поняла, что я ее полюбил, а я ей не нравлюсь, и она мстит мне за тот разговор, когда я сделал ей выговор! Дождалась своего часа… Но ничего, я еще смогу взять себя в руки!

— Трогай к большой дороге! — сурово приказал я, стараясь напомнить ей, что она сейчас в моем подчинении.

…С одной стороны от нас была пашня, с другой — придорожный кустарник. Тяжелый трактор то переваливал через пни, то наезжал на камни, то накренялся в сторону. При этом он валил попадавшиеся ему на пути кусты орешника, алычи, ольхи. Я вцепился обеими руками в край сиденья, напрягся так, будто проглотил оглоблю, и — ну что вы скажете? — не могу удержаться, поворачиваюсь к ней! Говорю себе: «Сиди смирно, она смеется над тобой, есть у тебя гордость или нет?» А глаза сами скашиваются. Лицо я вижу сбоку, в профиль — красивое лицо, но такое неприветливое, руки по локоть открыты, сильные руки, а все-таки женские, нежные… Так хотелось мне дотронуться до них, так хотелось погладить их, прижать к ним ладонь…

Доехали до большой дороги… А по ней — движение вовсю: несутся, перегоняя друг друга, легковые машины, грузовые — пыль столбом…

Говорю по-прежнему сурово:

— Направляй к краю пшеничного поля… Теперь останови и слушай.

Оксана поставила трактор на узкой полосе бурьяна между пшеничным полем и большой дорогой.

— Вот, Оксана, — как я ни старался быть суровым, голос мой звучал робко, — вот видишь, мы пустим плуг по этому краю. Надо так вспахать, чтобы все — бурьян, трава, сено — осталось под землей. А зачем это надо, ты, верно, сама понимаешь.

Она нехотя ответила на мой взгляд, пожала плечами, слегка кивнула — мол, о чем там говорить, конечно, понятно, зачем нужен ров вокруг желтеющей пшеницы.

А я… понимаете, я ведь никогда в жизни не был в таком положении, никогда не сидел вдвоем с девушкой, которую люблю, да и не любил никого ранее. А она рядом и вместе с тем так далеко от меня, что слова мои для нее — как эхо с вершины далекой горы.

Удивительное дело. Только я такой, или все парни? Не знаю.

Но чем холоднее держалась со мной Оксана, тем больше разгоралась моя любовь. И я очень боялся, чтобы она не догадалась об этом.

— Ну, что ты сидишь? Или дел у тебя своих нет?

Слова Оксаны были не очень приветливы, но она посмотрела мне в лицо и слегка улыбнулась. Я так обрадовался этой улыбке, что просиял и слез с трактора. И… опять сказал глупость:

— Ты двигайся, я тебя здесь подожду…

— Ну что же, я буду работать, а ты пока побегай за кузнечиками! — расхохоталась моя мучительница.

Трактор вздрогнул и рванулся вперед, оставляя за собой четыре черные линии. Скоро его не стало видно за пылью и придорожными деревьями.

Я стоял и смотрел в ту сторону, куда ушла машина, которая казалась мне необыкновенно быстрой, могучей, потому что ее вела крепкая, легкая рука… Отойдя в тень алычи, я с удовольствием осматривал поле. Было жарко, безветренно, по пожелтевшему пшеничному морю не пробегала ни единая волна. Так же неподвижен был темно-зеленый остров кукурузы. Крепкие всходы радовали меня, потому что тут было немало и моего труда. На минуту я даже отвлекся от мысли об Оксане, но вдруг на мою руку вспрыгнул кузнечик, и я сразу вспомнил ее насмешливую фразу: погоняйся пока за кузнечиками. «Наверное, она уже дошла до ущелья, — подумал я. — Вот досада, забыл сказать, чтобы и на том участке провела плугом…»

Я решил отправиться к ущелью. К тому времени погода начала портиться — небо с западной стороны заволокло тучами, налетел ветер; пшеница сверкнула сотнями янтарных волн. Внес сумятицу ветер и в недавно еще такую мирную жизнь кукурузного поля… И вот уже начали падать первые редкие и крупные капли, издалека послышались раскаты грома.

Я встал у обочины дороги, надеясь встретить попутную машину. Правда, чем нужнее она, эта попутная, тем труднее ее поймать… Гроза усиливалась, дождь уже хлынул по-настоящему. Я нарвал широких листьев белокопытника, покрыл ими голову и плечи. Наконец показалась легковая машина. Она так летела, что я не сомневался — не остановится, если я буду с поднятой рукой стоять на обочине. Поэтому я вышел на середину дороги и отчаянно задрал кверху руку. Машина повернула в сторону, но я рванулся ей наперерез. Резко затормозив, шофер высунулся и бросил несколько нелюбезных выражений по моему адресу. Вы ведь знаете, как умеют шофера говорить, когда рассержены…

— Ради бога, — закричал я, — подбрось меня до ущелья, тебе ведь по дороге…

— Давай, — пробурчал шофер и открыл дверцу.

Я постарался сесть так, чтобы не касаться его мокрой одеждой. Потом извинился перед двумя женщинами, сидевшими на заднем сиденье.

— Куда тебе там, в ущелье? — спросил шофер, не глядя на меня.

— Чуть выше его должен быть трактор, мне к нему…

— Это ты из-за него чуть не бросился под машину? Что он у вас, из сахара, трактор этот, растает?

— Я беспокоюсь не за трактор, а за тракториста…

Следы четырехкорпусного плуга были видны, а где был трактор, я рассмотреть не мог, даже когда мы вошли в ущелье Шофер уже изменил свое отношение ко мне, сам стал высматривать трактор и высадил меня, лишь когда увидел его.

…Ни на машине, ни под ней Оксаны не было. За минуту я промок весь до нитки, а что делать — в голову не приходило. Небо грохотало, дождь хлестал вовсю, молнии одна за другой перерезали своими огненными ломаными полосами небо. Куда могла пропасть девушка? Я уже совсем пал духом, но вдруг, когда грохот ненадолго стих, услышал крик:

— Аг-ро-ном! Май-рам!

Оглянувшись, я заметил пятно на дороге над ущельем. Побежал.

…Когда я ее нашел, она была вся мокрая, как утопленница, растрепанные волосы висели мокрыми прядями, закрывая лицо. Она дрожала от холода, зубы у нее стучали.

— Идем, Оксана, — я тоже дрожал, наверно, от волнения. — Идем отсюда. Здесь недалеко шалаш.

— В такую-то грозу?

— Да ведь мы и так мокрые… какая разница…

Мы побежали. Я схватил ее за руку, боялся, чтобы она не упала. Но она отдернула руку и побежала впереди меня. Шалаш стоял под огромной развесистой ольхой. Крыша его была обтянута толем и не протекала, но он был залит снизу. Я вбежал внутрь и сразу оказался в воде. Мне удалось вскочить на камень очага посредине шалаша. Я крикнул Оксане:

— Прыгай ко мне на камень! Так не ступай — здесь кругом вода.

Мы протянули друг другу мокрые руки. Поставив ее на камень, я сам пристроился на чуть торчащем из воды обрубке дерева. Оксана прерывисто вздохнула, провела ладонями по лицу, откинула мокрые пряди.

И вдруг раздался мощный удар грома. Показалось, будто над нашей головой дерево разлетелось на щепки. Оксана закричала, пошатнулась, и я подхватил ее, иначе она соскользнула бы с камня в глубокую лужу. Я и сам не удержался на своем обрубке, но теперь мне не было дела до того, что ноги: мои почти по колено в воде. В моих объятиях была любимая! Сознание затуманилось, я ничего не помнил, ни о чем не думал, ничего не понимал. Прижав к себе изо всех сил, целовал ее. И в таком был тумане, что до сих пор не помню, как она выбежала, как ей удалось развернуться, чтобы огреть меня увесистой пощечиной. Помню только, что я выскочил вслед за ней и кричал во все горло:

— Оксана!

Но грохот с неба, заглушал мой голос, и за сплошными потоками дождя ничего не было видно: куда она умчалась, что с ней стало, — ничего не мог я разглядеть, увидеть, — исчезла, как капля воды в песке… Я бегал, как ненормальный, то в одну сторону, то в другую, и до трактора добежал — нигде ее не было.

Сразу скажу вам — оказывается, она под этим ливнем, когда все небо сверкало и раскалывалось, добежала до самого стана, — километров пять. А в стане никого не было, никто не видел ее, не помог… Если бы ей сразу дали выпить горячего, переодели, укутали, может быть, ничего бы не случилось.

Вечером пришли женщины. Она вся в жару, плачет и дрожит… Я тоже пришел туда вечером, меня к ней не пустили.

А потом ее отвезли в Архонку, ее родную станицу, и станичный врач каждый день навещал ее. Еще бы — воспаление легких в тяжелой форме.

Месяц пролежала Оксана в доме матери. А как я провел этот месяц, лучше не рассказывать.

Целыми днями носился, не зная покоя. В самый разгар летних работ каждый час на учете, люди забывают, когда начинается ночь и кончается день — я выходил ежевечерне на дорогу, ловил попутную машину и приезжал в Архонку. Зачем, спросите, ехал туда? На это мне трудно ответить. В дом ее зайти не смел, ни ей, ни ее матери не мог в глаза взглянуть. Ай, как стыдно было… И сейчас очень стыдно.

Она поверила мне, пошла со мной, думала — я ей помогу, укрою, от дождя, а я… набросился, как волк на ягненка… И ни слова не сказал… Даже если она догадывалась, что нравится мне, все равно после такого поступка возненавидела… И от ненависти, страха убежала в дождь, в холод… Если погибнет, значит — я убийца!

Дом Оксаны стоит на краю станицы, огород их, обнесенный плетнем, совсем недалеко от реки Архонки. Я пробирался к огороду со стороны кладбища. Перелезал через плетень и, притаившись в кустах, не сводил глаз с дома.

Однажды я просидел так до утра — не мог уйти, потому что огонек в окне у них светился, мать Оксаны и соседка с дочерью сидели у постели больной всю ночь. Я не дыша следил за ними, настороженно вслушивался во все звуки. Утром ушел, так ничего и не узнав о состоянии девушки, заболевшей из-за меня, из-за моей грубости, неловкости. На улице мне удалось пристроиться на попутную машину с цистерной, в которой везли барду. Приехал на работу, надышавшись терпким запахом барды, усталый, измученный бессонной ночью и, главное, — тревогой. Перед глазами все время мелькали страшные виденья.

Наверное, враг не придумает для человека столько горя и несчастий, какие нарисует воображение. В полдень я уже решил, что Оксана больше не встанет. Оставив людей в поле, я вышел на дорогу. В сторону Архонки двигался грузовик, полный пшеницы. Он проехал мимо: шофер даже не взглянул на меня. Но, на мое счастье, на повороте машина остановилась, я в момент догнал ее, влез в кузов и повалился на пшеницу. Ни шофер, ни человек, сидевший рядом с ним, не заметили этого. Так я доехал до станицы и, спрыгнув на повороте, поспешил в сторону кладбища, откуда я обычно добирался до огорода Оксаны. Представляете себе мой ужас, когда я увидел, что несколько человек копают могилу!

Ноги мои подкосились, я не мог двигаться и опустился на землю. Кончилась моя жизнь… Теперь только я понял, что такое настоящая любовь. Нет ее, моей любимой, — нет и меня; не для чего утром вставать, ходить на работу, есть, одеваться… Пустота кругом, а внутри — только измученная совесть и черная тоска.

Наверное, я так бы и сидел, не вставая, но почувствовал, что меня всего обжигает. Муравьи — вот кто пришел мне на помощь! И вдруг мелькнула надежда… Вернее, слабая искорка надежды… Вдруг не для нее, не для Оксаны, копают могилу? Пойти и спросить…

Но было страшно: а если они скажут то, что я так боюсь услышать…

Один из копавших отошел от других, подошел ближе ко мне. Замирая, заставил я себя произнести:

— Кто умер?

Парень провел тыльной стороной ладони по лбу, стряхнул пот и ответил:

— У Сердюковых вчера старушка померла…

Я схватился за голову, радостно взвыл, потряс парня за плечи, захохотал и со всех ног бросился в сторону огорода Оксаны…

Вслед мне неслось:

— Псих какой-то!

— Чему он обрадовался? Вот люди…

— Братцы, куда он припустил?

Снова ярко засияло солнце, небо, оказывается, было чудесного голубого цвета, и даже на кладбище было очень красиво-тенистые густые деревья, оградки, — все мне нравилось, все казалось милым, прекрасным. И сам я, несмотря на усталость, бессонную ночь, стал легким и быстрым, как Батраз[37]. Вмиг домчался я до огорода, перемахнул через плетеный забор, добежал до села. Не знаю, откуда появилась у меня такая смелость, но, увидев во дворе мать Оксаны, я замахал ей рукой и в момент оказался около нее.

— Как она? — еле выдохнул я. — Мамаша, как Оксана?

— Лучше ей, лучше, — радостно закивала мать.

По ее доброй улыбке я понял, что Оксана ничего не сказала ей…

— А что же в дом не зайдете? Чем в кустах-то прятаться…

Надо же! Откуда она знала, что я прихожу и скрываюсь в саду?

Не в силах больше сдерживаться, я обнял мать Оксаны, прижался головой к ее плечу:

— Правда, мне можно зайти?

— Почему же нет? Идем, я провожу…

Как во сне пошел я за ней. Оксана, укутавшись до подбородка, лежала на кровати. Я сразу заметил, что она очень похудела и побледнела, но синие глаза ее показались мне еще больше и ярче. Она улыбнулась, и мне показалось, будто кто-то собрал в совок тысячу солнц и брызнул ими мне в лицо. За эту улыбку я бы пронес мою Оксану на руках по всем горам нашей Осетии.

А сказать я смог только одно:

— Оксана…

— Садись, садись, — мать поставила стул около кровати и вышла; наверное, она все поняла.

— Оксана… Пожалуйста, не сердись… Я — очень глупый, ненормальный… Но я… Так люблю тебя…

— Любишь, говоришь… — Оксана сурово посмотрела на меня, улыбка ее исчезла. — Кто любит, тот так не поступает.

Я схватился за голову и стал в отчаянии раскачиваться:

— Оксана… Поверь… Я — нечаянно, честное слово, не хотел… Сам не знаю, как это вышло… Я так тебя люблю!

Она пристально посмотрела на меня, опять улыбнулась, к снова я стал счастливым и смелым.

— Пожалуйста, если согласна, как только встанешь… Выйдешь за меня?

В комнату вошла мать. Она несла графин с вином и еду.

— Мама… мама… — Оксана вынула руку из-под одеяла и положила ее на плечо матери. — Послушай, что он говорит…

Мать улыбнулась и вопросительно посмотрела на меня.

— Мамаша… — у меня перехватило в горле, но я справился с собой и отважно произнес: — Я люблю вашу дочь. Если я гожусь вам в зятья, то…

— Об этом надо спросить ее, а не меня, я что же…

Сияющее лицо дочери дало ответ.

— Ну вот, поправится, тогда…

— Как только поправится, приеду с друзьями!

…Есть такое выражение — крылья радости. Когда оно встречалось мне в книгах, я думал — глупости, какие такие крылья радости! А тогда я поверил, что они есть, потому что на них и понесся к себе домой… И сейчас не хожу, а летаю, и даже не очень хорошо понимаю, что со мной делается…

…Вы смеетесь надо мной, друзья? Ну что же, я ведь сразу признался, что я сейчас немного ненормальный! Об Оксане спрашиваете? Поправилась, совсем поправилась! А всех вас прошу на свадьбу!

Перевод М. Блинковой

Тотырбек Джатиев

САБЕЛЬНЫЙ ЗВОН

Главы из романа

1

Рыжий англо-дончак тяжело шагал по изрытой воронками степной дороге. Февральская ночь была непроглядная. Оттепель слизнула снежный покров и превратила дороги в вязкое месиво, налила воронки талой водой. Ни пешему не пройти, ни машине не проехать. Лишь конь, надежный друг человека, напрягая силы, нес своего всадника. Позади натужно всхрапывали кони автоматчиков и адъютанта, охраны генерала. Плиев направлялся в Веселый Кут, где расположился штаб Третьего Украинского фронта. Бездорожье и распутица отнимали много времени, хотя Плиев очень торопился: не по пустяку его вызывал Маршал Советского Союза Василевский — представитель Ставки Верховного Главнокомандования. В записке к Плиеву, доставленной адъютантом, маршал писал:

«Дорогой тов. Плиев! Нужна Ваша помощь… С нетерпением ждем Вас здесь… Ждем Вас с большими надеждами… 13.2.44 г.

Василевский».

Простота и душевность Василевского были Плиеву хорошо известны: он несколько месяцев проработал непосредственно под его началом в оперативной группе Ставки.

В полночь Плиев спешился во дворе полуразбитого небольшого дома в Веселом Куте. Его тут же провели в ярко освещенную комнату, где за оперативной картой сидели Василевский и командующий фронтом Малиновский. Плиев по-кавалерийски лихо доложил о прибытии, они разом подняли головы. Тепло поздоровавшись, пригласили Плиева за стол.

— Хорошо, что не утонул, Исса Александрович, в море грязи, — улыбнулся Василевский.

— Конь у него, Терек, умен и силен: вывезет из любого водоворота, — шутливо заметил Малиновский.

— Как теперь у вас, в корпусе? Расстались со «старыми болячками»? — с ходу спросил Василевский, требовательно глядя на Плиева.

Комкор понял, о каких «старых болячках» вспомнил Василевский, и, чуть помрачнев, ответил:

— Каленым железом выжигаем, товарищ маршал! Но откровенно говоря, еще много их осталось. Перелом в лучшую сторону есть, но нужно время, чтобы избавиться окончательно.

— А какое для «излечения» радикальное средство, Исса Александрович, по-твоему? — спросил Василевский.

— Я считаю, что только одно. — Плиев сделал короткую паузу. — Средство это — хорошо организованный и успешный рейд конно-механизированной группы войск по оперативным тылам противника…

Василевский и Малиновский переглянулись, с улыбкой посмотрели на Плиева.

— Это хорошо, что наши мысли совпадают, Исса Александрович. Рад сообщить, что решен давно волнующий тебя вопрос: Верховный дал добро, — торжественно произнес Василевский.

— Да, да, решен, — подтвердил Малиновский. — На тебя возложено командование такой группой войск, сокращенно назовем ее КМГ. — Заметив, что лицо Плиева зарделось от приятной вести, Малиновский продолжил: — Да и задачу для КМГ мы с Александром Михайловичем обдумали на предстоящую наступательную операцию, Ставка ее одобрила.

— Какую же, Родион Яковлевич? — подался вперед Плиев.

— Взорвать изнутри и разгромить «армию мстителей», так называют фашисты Шестую армию генерала Холлидта, — сказал Василевский и обвел на карте, исчерченной разноцветными стрелами и кружками, обширный район в украинских степях.

— Опять Шестая, да еще и «мстителей»? — удивился Плиев. — Шестая армия Паулюса однажды уже была уничтожена в Сталинградском котле… Новую Шестую разгромили на Дону… Восстановленную Шестую еще раз разбили… А теперь?

— А теперь Гитлер снова ее воскресил, — пояснил Малиновский, — собрал в нее «цвет нации» и назвал «армией мстителей». Фюрер лично приказал Холлидту защищать рубеж на Украине до последнего солдата. В ней девять пехотных и танковых дивизий. Вот ты, Исса Александрович, и Чуйков займетесь ею, чтобы следа от нее не осталось! А ближайшая задача — освобождение юга Украины. Выглядит она так, — и Малиновский показал на карте утвержденный Верховным план разгрома противника тремя Украинскими фронтами.

В свой штаб Плиев вернулся окрыленным: есть приказ о формировании конно-механизированной группы войск. Огорчало то, что не был пока решен вопрос о создании штаба и политотдела КМГ, а ведь любая армия имела штаб, политотдел. Почему нет их в КМГ, когда в ней не меньше войск, чем в отдельной армии? А тут — обязанности его возложены на штаб кавкорпуса. Это намного усложняло руководство войсками, объединенными под его началом и которые увеличились более чем в четыре раза.

2

— Нам повезло, Исса Александрович, — широко улыбаясь, сказал полковник Карев, войдя в хату, где Плиев в поте лица разрабатывал еще один вариант плана прорыва в тыл противника.

— В чем, Михаил Федорович? — Плиев пожал руку начальнику политотдела кавкорпуса.

— Нового командующего артиллерией нам прислали, давнего моего знакомого, — ответил Карев, садясь рядом с генералом на лавку.

— И вся радость, — улыбнулся Плиев. — Кто он, откуда?

— Марченко его фамилия, Иван Илларионович, полковник, казачьей крови, — продолжал Карев.

— Нам нужен артиллерист, толковый командир… У того, бывшего командующего артиллерией, тоже биография была богатая… Но не тебе рассказывать, как он погорел на фальшивых «победах»… Из мухи слона делал, чтобы грудь его быстрее полнела наградами…

— Нет, нет, Исса Александрович! — прервал его Карев. — Марченко не из тех! Честный коммунист, старый солдат! Коротко я все-таки скажу несколько фактов из его биографии.

— Слушаю, только покороче. Он ждет.

— Марченко воевал в гражданскую войну на Кубани… В партию вступил в двадцатом году; Дмитрий Фурманов, автор «Чапаева», вручал ему партбилет, рекомендовал на учебу в Москву, в Школу имени ВЦИК, — увлеченно заговорил Карев. — Марченко с Владимиром Ильичем встречался… С делегатами Десятого партсъезда подавлял контрреволюционный мятеж в Кронштадте.

— И такое было? — прищурил острые глаза Плиев. — С Лениным встречался? Счастливый человек! — и он крикнул адъютанту: — Полковника Марченко пригласите!

В комнату вошел невысокого роста, чисто выбритый, светловолосый немолодой человек, с орденом Боевого Красного Знамени и медалями на аккуратно отутюженной гимнастерке.

— Товарищ генерал, полковник Марченко прибыл в ваше распоряжение… — отрапортовал он.

— Знаю, знаю, Иван Илларионович, что прибыли, — протянул ему руку Плиев. — Прошу садиться, поговорим без формальностей.

Встретив приветливый взгляд командующего, полковник подумал про себя: «Вот он какой, в седле рожденный!.. А мне говорили, что он суров, нелюдим, горяч и беспощаден… Никакие прошлые заслуги в учет не берет, когда человек в чем-то провинится».

— Что задумались, Иван Илларионович? Рассказывайте, какими путями-дорожками к нам? — Плиев подвинул Марченко пачку «Казбека» и сам закурил.

— После госпиталя, товарищ генерал, — ответил полковник. — Как говорили в старину — «раны пользовал»… А отступать с Иркутской Краснознаменной дивизией пришлось от самой западной нашей границы… Хлебнули горя!..

— Вам и на гражданской, кажется, досталось, Иван Илларионович? — прервал его вопросом Плиев.

— Было, — улыбнулся полковник, вспомнив свое прошлое.

И было ему действительно что вспомнить.

— С историей, почему мне пришлось откомандировать в отдел кадров фронта бывшего командующего корпусной артиллерией, вы знакомы?

— Да, это известно мне, — коротко подтвердил полковник. — Заверяю, она не повторится.

— И не может! А еще главное — поскорее избавиться от дурного наследия, которое он оставил в душах артиллеристов: фальшь, обман, распущенность, которыми бывший грешил до предела…

— Командиры в сборе, товарищ генерал, — прервал беседу вошедший в комнату адъютант и положил на стол бумагу: — А это — перехват радиограммы, свежая.

— Повесьте карту, я сейчас приду, — передал он план операции адъютанту, а сам быстро просмотрел радиоперехват, потом передал Кареву: — Гляди, Степан Васильевич! Чудеса! Битый битого поздравляет: фон Клейст, которого разбили на Кавказе, приветствует фон Холлидта, трижды битого! — А потом повернулся к Марченко. — Поздравляю с новой должностью, Иван Илларионович! Думаю, что сработаемся, дел много. Желаю удачи!

Плиев представил командирам дивизий, корпусов и частей нового командующего артиллерией. Потом начальник политотдела зачитал письма к воинам из родных мест — Кубани, Терека, Дона:

— «Сейчас на Кубани начинается горячая пора весеннего сева. Все мы — от мала до велика — дружно приступили к этой страде. Вся колхозная Кубань сегодня, в день двадцать шестой годовщины доблестной Красной Армии, заверяет вас, боевые земляки, что выполнит свой долг перед Родиной и фронтом… Пусть смело мчатся вперед на запад лихие кони, пусть метко разят ваши пули проклятого врага, пусть казачьи клинки сносят с фашистов их преступные головы!» Каждый выигранный бой, дорогие друзья, — сказал, заканчивая Карев, — приближает Победу, час нашего возвращения к мирному труду. Нас ждут поля, заводские цехи, детишки в школах. Земляки ждут наших побед, так не подведем же их!

Плиев согласно кивнул и обратился к командирам:

— Доложите коротко, как проходит у нас подготовка к нашей весенней боевой страде, самую суть, пожалуйста: о степени готовности своих соединений и частей. Начнем с генерала Танасчишина. Прошу, Трофим Иванович. Как подготовился Четвертый гвардейский Сталинградский механизированный корпус?

Несколько грузноватый Танасчишин говорил отрывисто, простуженным голосом:

— Душит нас транспорт: для танков и моточастей имеем, по заправке и по два боекомплекта. Этого, конечно, недостаточно, но автотранспорт завяз… плохо с подвозом.

— Рейдовая операция, Трофим Иванович, ничего не простит, не доглядишь оком — заплатишь боком, запомните это. Ищите любой выход, а обеспечьте корпус в достатке горючим и еще одним боекомплектом, если не двумя!.. А люди как?

— Люди у нас, товарищ генерал, орлы — одним словом, сталинградцы.

— Это приятно слышать, Трофим Иванович, — улыбнулся Плиев, а потом обратился к генералу-танкисту: — Вам слово, Ефим Григорьевич.

— Личный состав танкового корпуса к рейду готов, товарищ командующий, — четко доложил генерал Пушкин. — Недостатки, на которые вы нам указали при последней проверке, устранены.. Но есть опасение, товарищ командующий, что автотранспорт с горючим будет отставать от танковых подразделений…

— Вам-то, танкистам, опасаться грязи? — заметил Плиев. — Выделите несколько танков на буксировку транспорта с горючим. Вот и будет решена проблема!

— Так и сделаем, товарищ командующий!

— Сергей Ильич, что вы скажете? — обратился Плиев к своему заместителю, генералу Горшкову.

Обычно живой, энергичный, опытный кавалерист, Горшков на этот раз поднялся с неохотой и говорил медленно, словно каждое слово весило пуд. Плиеву показалось, что тот где-то в глубине души сомневается в нужности глубоких рейдов в тыл противника: наверное, считает, что сейчас, в распутицу, в непролазную грязь, рейд вряд ли может быть успешным.

Выслушав до конца доклады остальных командиров дивизий и приданных частей, Плиев подошел к оперативной карте, сначала коротко изложил обстановку на фронте, охарактеризовав противостоящие Третьему Украинскому фронту силы врага, затем подробно рассказал о задаче, поставленной перед конно-механизированной группой.

— Ставка Верховного Главнокомандования и штаб фронта разработали план крупной стратегической операции по освобождению Правобережной Украины. Она имеет особо важное значение: мы не должны дать врагу возможность закрепиться на Днепре после разгрома его в районе Кривого Рога, — сказал Плиев. — Освободив Правобережную Украину, мы позволим людям нормально провести весенний сев, кроме того, поражение гитлеровцев конечно же скажется на позиции Румынии. Важная роль в этой операции отведена нашей группе. В прорыв мы войдем в полосе Восьмой гвардейской армии Чуйкова. Наша задача: в ходе рейдовой операции рассечь на две части Шестую армию Холлидта и освободить от врага город Новый Буг. Это первая фаза операции. А потом, резко повернув на юг, освободить Баштанку и Бармашово, тем самым отрезать пути отхода армии Холлидта на запад и завершить ее полное окружение…

Плиев видел, как командиры, пораженные размахом операции, подались вперед, внимая каждому его слову.

— Не скрою, — продолжал Плиев, — большие трудности ждут нас в этом сложном рейде. Во-первых, наша подвижная группа при командующем фронтом нештатная. Отсюда и некоторые ее слабости: временные «крепления» разнородных войск всегда слабее постоянных. Управление такой группой неизмеримо сложнее, чем при обычном, планомерном наступлении общевойсковой армии…

Плиев закурил папиросу, сделал короткую паузу.

— Многие из вас считают непогоду — дожди с мокрым снегом, распутицу, разбухшие и вышедшие из берегов реки и речушки, непролазную грязь на дорогах — врагом номер один. Это так, но не забывайте — в таких же условиях и противник, он лишен возможности маневра… Наступаем мы, а не Холлидт, мы навязываем ему свою волю, а не он нам. И это убеждает меня в том, что рейдовую операцию мы проведем успешно…

3

Плиев с трудом добрался до села Широкого, в котором находился штаб армии Чуйкова. Там уже находился генерал Корженевич, начальник штаба Второго Украинского фронта, он вызвал Плиева, чтобы уточнить боевую задачу на ввод группы в прорыв.

— Нечем обрадовать вас, Исса Александрович, — с досадой сказал Чуйков, пожав руку Плиеву. — Оборону противника нам пока не удалось прорвать до нужной для вашей группы глубины.

— Худо! — помрачнел Плиев и, обращаясь к Корженевичу, взволнованно сказал: — Феодосии Константинович, мы теряем самый существенный элемент рейдовой операции — внезапность, кроме того, позволяем Холлидту укреплять свои позиции. Если он обнаружит сосредоточение нашей группы, он не даст нам прорваться в свой тыл. Нельзя, нельзя нам медлить! Войска группы заняли, как вы знаете, исходные позиции и ждут сигнала: «На прорыв!»

— Все так, Исса Александрович, — отозвался генерал Корженевич. — Дело в том, что фронт наш жидковат. Не хватает сил и материальных ресурсов для прорыва вражеской обороны: трудности с подвозом! Да и сопротивление врага оказалось сильнее, чем мы ожидали. Так ведь, Василий Иванович? — обратился он к Чуйкову. — Против Восьмой гвардейской армии — наиболее плотная оборона противника: Холлидт стремится любой ценой выиграть время для сооружения глубоко эшелонированной обороны по реке Южный Буг. Именно поэтому он бросает сюда свежие части. Поэтому и осложнение с прорывом. Нам стало известно, что в Новом Буге — опергруппа армейского штаба Холлидта и его резервы: рубеж по реке Ингулец подготовлен к долговременной обороне.

Плиев внимательно вглядывался в расположение вражеских частей, нанесенных на оперативной карте.

— Недели через две, когда земля подсохнет, вводить бы КМГ в прорыв, — сказал Чуйков.

— Нельзя нам ждать, Холлидт крепко зароется в землю, и тогда его долго придется выковыривать, — возразил Плиев. — Смотрите, как изменилась обстановка. В сорок первом немцы были активны на всем фронте и наступали почти пять месяцев, на следующий год — только три месяца на участке фронта шестьсот километров, в сорок третьем году — лишь десять дней: на узком участке, а в нынешнем сорок четвертом году они только обороняются. Под Курском гитлеровцы верили в реванш за Сталинград, а сейчас заботятся лишь об одном — подольше оттянуть неизбежный конец.

— А дерутся они все равно упорно, — сказал Чуйков.

В ответ на вопрос: «Когда будет готов прорыв?» — Чуйков, заверил Плиева, что его армия в срок подготовит условия для ввода КМГ…

Ждать уже было невозможно: в этом районе враг не слабел, а усиливался. Доложив обо всем Малиновскому, Плиев попросил командующего фронтом разрешить прорвать вражеский фронт на другом участке.

— …Вам надо переправляться у Николаевки — первой и севернее. Можно даже у Широкого — там переправа свободнее. Рассчитывать на переправу у Андреевки и южнее не приходится… — ответил Малиновский Плиеву утром 5 марта 1944 года.

На левом фланге фронта в результате ряда контратак удалось захватить Каменную Горку, что в двух-трех километрах от места сосредоточения КМГ. Еще больше усилились артналеты.

С утра до вечера 6 марта не прекращались ожесточенные атаки. Наша разведка сообщила, что в Николаев прибыл эшелон солдат, а из Одессы перебрасываются танки, самоходки. Все это концентрируется в Ново-Полтавке, Снигиревке, и эти войска врага продвигаются к фронту…

— Дольше ждать не будем, — решил Плиев. — Прошу добро! Сами осуществим допрорыв.

Генерал Корженевич связался с комфронтом и представителем Ставки маршалом Василевским, доложил им обстановку. Вскоре Корженевич сказал Плиеву:

— Добро дано. Сигнал атаки: «Стрела-900». Впереди пойдет механизированный корпус Танасчишина…

— Я полагаю, что в первом эшелоне лучше пустить механизированный и конный корпуса, — настаивал Плиев. — Они будут иметь достаточное количество танков. Глубину боевых порядков создадут за счет ромбообразного построения: в рейд надо же провести тыловые части, госпитали и многое другое. Сами знаете, Феодосии Константинович, какое у нас хозяйство.

— Хорошо, — кивнул Корженевич, — есть просьбы ко мне?

— Пусть артиллерия Чуйкова отдохнет, — предложил Плиев. — Почему? А вот почему: подразнишь медведя — он сильнее и яростнее нападает… Весь день шли напряженные бои, и теперь, ночью, немцы уверены, что мы будем производить перегруппировку, а потом отдыхать. И пусть думают себе. А если будет артподготовка, она насторожит противника, и мы лишимся внезапности. Понадобится нам помощь артиллерии фронта — мы попросим… И еще: надежную бы «крышу» нам на время рейда; пусть командующий воздушной армией прикроет нас с воздуха!..

— «Крышу» сделаем. Удачи вам, Исса Александрович! — Они пожали друг другу руки.

— «Стрела-900», «Стрела-900», — повторили сигнал радисты и связисты проводной связи. Это было вечером 6 марта сорок четвертого года.

«Виллис» командующего рвался вперед, прорезая могильную тьму ночи, натужно ревел мотор. Плиев подался вперед, до боли в глазах вглядываясь в темень, чтобы помочь водителю не потерять дорогу. Лицо сек промозглый ветер и снежная крупа…

Противник не ожидал, что в эту темную ночь вместе со снежной метелью на его голову обрушится ураган огня.

— Танки и подразделения мехбригады взяли в клещи Андреевку и в упорном бою уничтожают неприятельский гарнизон, — донесли из мехкорпуса Танасчишина.

— Успешно громят вражескую оборону в районе Вольная — Карповка кавдивизии Головского и Тутаринова. Разбит пехотный полк немцев, захвачен его командир и штаб целиком, а также полковое знамя.

— Пленных доставить ко мне, — распорядился командующий.

К Плиеву, расположившемуся в хате на окраине села, привели пленного — командира разгромленного немецкого полка. В это время Плиев по рации говорил с командирами соединений, уточнял обстановку, помогал советами, как ускорить темп наступления.

— Какую задачу ваш полк выполнял? — задал вопрос Плиев.

— До последнего солдата оборонять рубеж… Полк ослабел и устал в непрерывных боях. Мы ждали смену, она должна была прийти еще вчера к вечеру, но не прибыла. Наш командир дивизии уверял, что русские не смогут одолеть такую грязь и распутицу. Я был согласен с ним, а вы…

— Выходит, полковник, в бездорожье и в такую непогоду части вермахта не могут маневрировать?

— Да, — кивнул немец. — Наши генералы механически перенесли опыт западной кампании на Восточный фронт, а успехи лета сорок первого и сорок второго года уверили нас в том, что ударам наших танков русские не смогут противостоять. Мы недооценили силу сопротивления русских. Вы сумели создать очень сильную артиллерию и свели на нет наши преимущества, вы научились точно выбирать направление и время своих ударов. Свалить русского медведя нам не удалось, но до поражения рейха далеко. Наполеон потерпел катастрофу в России, но еще три года длилась его война с союзными армиями.

— Это не помогло Наполеону избежать возмездия!

Пленный, занятый своими думами, рассеянно кивнул, и Плиев велел его увести.

На рассвете Плиев послал по радио первое донесение представителю Ставки и комфронтом. В нем говорилось:

«Конно-механизированная группа, преодолевая сопротивление частей Двадцать четвертой танковой, Шестнадцатой моторизованной и Третьей горнострелковой дивизий, вошла в прорыв и развивает успех в направлении Авдотьевка — Троицко-Сафоново — Новый Буг.

Плиев».

«Виллис» командующего видели то у танкистов, то у конников, то в мехкорпусе Танасчишина.

В глубокой колее застряла груженая автомашина: ни вперед, ни назад. «Виллис» затормозил. Плиев, откинув полы бурки, выпрыгнул из «виллиса», подошел к водителю, отгребавшему лопатой грязь из-под передних колес.

— Ты что, дружище, ночевать тут собрался? — сочувственно спросил он бойца.

— Анафемская дорога! — выругался водитель, не отрываясь от дела. — И нечего бросить под колеса. Одолжи, пожалуйста, бурку, иначе не сдвинешься с места. Честное комсомольское, отмою, как новенькая будет! Выручи, брат! — умолял шофер. — Застанет меня тут Плиев — ты же знаешь: он, как черт, вездесущий — не вспомнишь, как звала родная мама. Одолжи бурку, будь другом!

Не задумываясь, Плиев смахнул с плеч бурку и подбросил водителю:

— Бери, если поможет! А имел бы ты в кузове фашины, не попрошайничал бы.

Но шофер, обрадовавшись бурке, не слушал незнакомца, быстро подложил ее под колеса, а потом вскочил в кабину и нажал на газ; мотор зарычал, задребезжал кузов, и, разбрасывая комья грязи, машина выскочила из колдобины, пошла.

Плиев молча постоял немного: «А сколько таких машин буксует по «анафемским дорогам» сейчас, в эти минуты, когда судьбу операции решают темпы. Рассветает. Настигнет нас вражеская авиация застрявшими в этой трясине, несдобровать! Хоть бы туман не рассеялся, прикрыл бы нас. Пусть с дождем!» — умоляюще посмотрел на темное небо. Мокрый снег шел и шел.

«Вперед, пока немцы не проснулись и не разобрались, что им несет эта мартовская темная, промозглая ночь! — вертелась в голове командующего единственная неотступная мысль. — Главное сейчас — прорваться через вражеский рубеж на реке Вербовая. На берегах этой разбухшей речки немцы постарались создать множество опорных пунктов. Сюда, вырвавшись вперед, стремится «девятка» генерала Тутаринова — Девятая гвардейская кавдивизия, она нацелена на Авдотьевку. Но танковые полки там наткнулись на плотный огонь артиллерии врага, и их наступление затормозилась. Кавдивизия Головского, нанеся удар на Александрию, отвлечет артиллерию на себя. Тутаринов должен обойти опорные пункты и внезапной атакой взять Авдотьевку, должен!»

Тутаринова Плиев нашел у запруды, когда тот что-то втолковывал кому-то по рации, уснащая речь крепкими словечками.

— Что за шум, Тутаринов, а движения не вижу? — с ходу спросил Плиев.

— Товарищ командующий, подтягиваю тридцать второй полк. Поотстал он, вот и задержка. Он во втором эшелоне, а я хочу использовать его для развития успеха.

— Атакуй немедленно теми силами, какие под рукой, — приказал командующий, — дорога каждая минута темноты. В ночной атаке один полк за два сойдет!

Село заискрилось артиллерийскими залпами, снаряды рвались вокруг.

— Сигнал к атаке!

— Есть сигнал к конной атаке! — повторил Тутаринов, и тотчас же кавполки ринулись в атаку на Авдотьевку.

Тут командующего по рации вызвал комдив Головской и доложил, что путь ему преградили поднятые по тревоге части боевой группы «Рейх». Начался встречный бой.

— Головской, не втягиваться в затяжной бой! — приказал Плиев. — Поверни дивизию на юг и возьми Михайловку, затем форсируй реку Вербовую и оседлай дорогу Михайловка — Скобелево.

И хотя сопротивление противника нарастало, фронт Шестой немецкой армии рушился на глазах. Плиев с нетерпением ждал вестей от разведчиков, которые были высланы в Новый Буг, чтобы установить наличие сил врага и взять «языка». Пора бы им вернуться. Не попали ли в беду?..

Нацелив наступление соединений группы на Троицко-Сафоново — Дренделово и другие близлежащие пункты, Плиев поспешил на свой временный КП в Лотучи.

В одной из хат командующего ждали начальник разведки Компаниец и капитан Козлов, вернувшийся из Нового Буга с «богатым уловом».

— Разведчики задание выполнили, товарищ командующий, — доложил полковник Компаниец, — доставлен «язык», а также весьма важные сведения о противнике.

— Введите пленного, — распорядился Плиев и посмотрел на вошедшего Пичугина. — Что нового, Николай Андреевич?

— Только что сообщили, что Троицко-Сафоново очищено от противника, — доложил Пичугин. — В районе Александровка — Михайловка идут тяжелые бои: враг атаковал наши части с юга и юго-востока. Отдано указание мехкорпусу отбросить атакующего противника.

Два бойца ввели в хату пленного — рослого офицера в форме эсэсовца со связанными назад руками. Держался он подчеркнуто независимо. На вопросы отвечать отказался наотрез. Но когда генерал гневно приказал: «Вывести и повесить», эсэсовец переменился в лице и вдруг сносно заговорил по-русски:

— Вешать можно не спешить, успеется. Я имею очень важное сообщение. В штабе генерала фон Эдельсгейма…

— А кто он, этот генерал? — перебил Плиев пленного.

— Фон Эдельсгейм командует Двадцать четвертой танковой дивизией. Так вот я знаком с документами, которые подписал генерал.

— О чем в них говорится? — Плиев настороженно слушал эсэсовца, ставшего почему-то словоохотливым; увидев, что тот жадно смотрит на папиросу, протянул ему пачку: — На, закури перед смертью и говори, но только правду.

— Зачем мне лгать? — закашлялся пленный; и было непонятно, то ли от папиросного дыма, то ли от слов генерала. — Генерал фон Эдельсгейм при поддержке моторизованной дивизии фон Шверина решил нанести упреждающий удар во фланг армии Чуйкова. Эти две дивизии будут действовать в направлении Мировка — Приволье. Наступление назначено на девятое марта, час будет установлен дополнительно. В Краснополье и Романовку стягиваются части трех пехотных дивизий — Семнадцатой, Сто двадцать пятой и Триста второй.

Пленный охотно ответил и на другие вопросы, и Плиев интуитивно почувствовал, что в подчеркнутой готовности немца таится что-то враждебное, скрыт какой-то злой умысел, но что в нем кроется, пока он не знал.

Когда пленного увели, Плиев спросил Пичугина и Козлова:

— Что скажете о показаниях немца?

— Номера частей и пункты сосредоточения он называет верно, — отозвался Козлов. — Но что-то темнит немец.

— Вот-вот, подыгрывает он уж больно Эдельсгейму, — подхватил Пичугин, — толкает, точнее, хочет толкнуть нас в нужном для них направлении…

— Обычная дезинформация, уловка, рассчитанная на нашу простоту, — после некоторого раздумья сказал Плиев. — Дескать, русские в спешке все примут на веру, на ложное направление бросят свои силы и тем самым ослабят себя. Не от хорошей жизни пошли на это «фоны», они шкурой чувствуют, что над ними сгустились тучи и грянет такой гром, после которого они вряд ли уцелеют. Докладывай, Козлов, что видел сам, что видели хлопцы, как удалось взять этого эсэсовца? Что творится в самом Новом Буге? — обратился Плиев к разведчику.

— К Новому Бугу идут три шоссейные дороги, — начал рассказ Козлов, — невдалеке проходит железная дорога. Достигнув окраины города, мы притаились в кустарнике и ждали появления подходящего объекта для «языка». К полуночи стало так спокойно, вроде и нет войны. Опустела, обезлюдела дорога: никакого по ней движения! Решили пробраться в город и поискать там «языка». И вдруг донесся треск мотоцикла. Мы «заарканили» дорогу — протянули над ней трос — и ждем. Наткнувшись на трос, мотоцикл перевернулся. Мы быстро переоделись в немецкую форму, взяли автоматы, документы эсэсовца и вскочили на мотоцикл.

— Что же вы заметили на подходах и в городе?

— Откровенно говоря, ничего особенного, — жадно затягиваясь папиросой, сказал Козлов. — На путях железнодорожной станции уйма эшелонов, посвистывают паровозы, маневрируют. Сосчитать надо было, но времени — в обрез; беспокоились, что приличного «языка» не достанем. Мы все втроем вошли в зал ожидания, как свои, и «хозяйским» глазом осмотрели помещение. Солдаты развалились и беспечно храпели в разных позах, никто никакого внимания на нас не обращал.

«Пройдем в кабинет начальника», — решил я. Кивком головы повернул друзей в сторону кабинета. Они поняли меня сразу и без стука открыли дверь. Картина была подходящей: двое стояли спиной к нам. А эсэсовец, очень взвинченный, говорил по селектору и кого-то сильно распекал. Я шагнул к нему вплотную и, шепнув «Хэнде хох!» — приставил к его виску парабеллум. В тот же момент двое моих ребят бесшумно прикончили стоявших к нам спиной, и они рухнули на пол. А этот, которого доставили сюда, обалдел от неожиданности и поднял руки… На обратном пути гитлеровец признался, что принял нас за своих. Вот и весь сказ, товарищ командующий, — закончил Козлов.

— Молодцы, ребята! — поблагодарил Плиев разведчиков и, повернувшись к полковнику Компанийцу, приказал: — Не откладывая в долгий ящик, оформите наградные документы, — и тепло пожал им руки.

Начальник штаба генерал Пичугин положил на стол донесения от комдивов:

— Дивизия Тутаринова слишком далеко ушла вперед, — доложил Пичугин, расстелив карту перед Плиевым. — Наверное, следует придержать ее до подхода других соединений? Может попасть в окружение.

— Ни в коем случае, Николай Андреевич! — резко не согласился Плиев. — Наоборот, пусть Тутаринов развивает свой успех и наращивает темпы наступления. Вызовите его на связь по радии… И Танасчишина тоже…

— Радиограмма от комфронтом срочная, — радист подал Плиеву. Тот внимательно прочитал ее:

«Развивать успех и к исходу 8.3.44 г. овладеть районом Новый Буг…»

Плиев передал текст Пичугину и сказал:

— Ответьте комфронтом за моей подписью, что Новый Буг будет взят на сутки раньше — седьмого марта. И еще: сообщите соединениям группы — Международный день женщин встречаем в Новом Буге… Пусть представят к награждению орденами и медалями отличившихся в боях женщин: врачей, медсестер, санинструкторов, связисток…

4

…Новый Буг — один из множества украинских городков, но его захват сейчас имел большое значение для развития операции: в нем гитлеровцы сконцентрировали резервы, устроили базу снабжения группы армий «А». Тут размещалась и оперативная группа штаба Холлидта. Город и пригородные поселки были тщательно подготовлены к долговременной обороне.

Плиев хорошо понимал, что затяжной бой за город не увенчается успехом: противник приведет в действие все свои резервы. Сюда могли поспеть и отступающие его части… Выход был один: как можно быстрее и решительнее атаковать город со всех сторон силами передового эшелона. Так он и спланировал эту операцию. Судьбу ее решала стремительность. Свой командный пункт Плиев устроил в боевых порядках головной дивизии Тутаринова, в лесопосадке вблизи поселка Октябрьский. Пока радисты налаживали походную радиостанцию, Плиев нетерпеливо ходил вокруг. Острый слух уловил казачий говор. Он подошел поближе и прислушался. Знакомый голос торопил кого-то:

— Быстрее, хлопцы, быстрее! Застанет нас командующий врасплох, долго будет икаться…

— Командующий здесь… А вы где спали, братцы? — шутливо спросил Плиев.

— Нет, не спали, товарищ командующий. — Перед Плиевым вырос в темноте полковник Турчанинов, начальник штаба Девятой кавдивизии, и четко доложил: — Тридцать второй кавполк с помощью артиллерии сейчас ведет тяжелый бой с противником… Тридцатый атакует с тыла железнодорожную станцию Новый Буг с задачей перерезать пути отступления врага…

— Василий Иванович, — прервал его Плиев. — А почему такой разрыв между боевыми порядками ваших двух полков?!

— Майор Шакшаев вырвался вперед, — ответил Турчанинов. — Вы же знаете: Умар горяч, назад не оглядывается…

— Молодец Умар, что не назад, а вперед глядит, — одобрил Плиев. — Слушайте теперь: поднять по тревоге полк Гераськина и пусть он как можно скорее прикроет разрыв между двумя полками… Резерв мой — мотострелковую бригаду Завьялова — тоже поднять по тревоге и вызвать сюда… Тутаринову сообщите мой приказ: во главе тридцать четвертого кавполка пусть атакует город согласно плану. Исполняйте!..

Первым командующий вызвал генерала Танасчишина.

— Все идет по плану, Исса Александрович, — сообщил командир мехкорпуса. — Танкисты пробили путь. Четвертый эскадрон полка с танкистами надежно оседлал железную дорогу. Жаль, что не успел прихлопнуть штаб Холлидта: успел удрать на запад.

— Прозевали, ротозеи! — выругался Плиев. — Путь разобрать, чтобы из города ни один эшелон не ушел! — И тут же вызвал комдива Тутаринова: — Тутаринов, где ты? Как дела?

— С полком Гераськина окружаем желдорстанцию, — отвечал тот. — Бои развернулись на улицах поселка Чкаловский… Из Нового Буга на нас наступают танки противника… «Самовары» бы Костылева разогрели, «чаем» бы их угостить горячим, — попросил он.

— Это к лучшему, — успокоил его Плиев. — Чем больше сил враг выбросит в открытое поле, тем легче нам их бить. А Костылев напоит их досыта очень горячим «чайком»! Будь уверен!

Весть об успехах танков Танасчишина, кавполков Шакшаева и Гераськина быстро облетела другие соединения, и темп атаки резко убыстрился. В центр города «прорвались пехотинцы Завьялова и кавалерийские полки. Много, очень много работы было у пушкарей Марченко и Костылева, их «самовары» помогали атакующим частям и работали на расплав стволов.

К десяти часам утра 7 марта, как и было обещано комфронтом Малиновскому, Новый Буг был взят. Захваченным у врага трофеям не было счета. Среди них — более двух тысяч исправных автомашин, несколько железнодорожных эшелонов с вооружением, танками. В шести захваченных огромных складах — боеприпасы, продовольствие. Все это очень пригодилось дивизиям, отдалившимся от фронта на сотню километров и уже испытывавших нужду в боеприпасах, продовольствии и снаряжении.

5

Праздник. Как мечтали о нем фронтовики, как соскучились по нему люди всех возрастов и рангов, как им хотелось отвести душу, не слышать канонаду пушек и воя бомб!..

И вот праздник в глубоком вражеском тылу, в Новом Буге, над которым едва рассеялась пороховая гарь… Праздник, который может длиться час или два, и в эти минуты бойцу хочется успеть написать матери, сестре или любимой, спеть с другом песню, а если удастся — сплясать под гармонь и поднять чарку за то, чтобы дожить до Победы.

В небольшом уцелевшем школьном спортзале, куда пригласили Плиева, яблоку негде было упасть. Бравые конники сверкали орденами, и Плиеву показалось, что многие из них помолодели от восхищенных взглядов виновниц торжества. Генерал Пичугин зачитал приказ командующего группой и списки женщин, награжденных от имени Президиума Верховного Совета за подвиги в рейде: стрелка-радистку Клавдию Романенко, врача-хирурга Эмилию Элькину, старшину медслужбы эскадрона Евгению Григорьеву, Забазнову Анну — пулеметчицу и санинструктора пулеметного эскадрона, удалую донскую казачку, и многих, многих других.

Звукам танцевальной музыки было тесно в зальчике, они рвались на простор. Первым в круг неожиданно для всех вышел Плиев. Он пригласил на танец Аню Забазнову, к гимнастерке которой несколько минут назад прикрепил орден Отечественной войны.

Вся прекрасная половина, не скрывая, завидовала ей. Покружиться в танце с таким кавалером… Анна счастливо улыбалась и кружилась так, будто выросли у нее крылья и стала она невесомой, воздушной. Да и Плиев оказался отличным танцором. Так бы танцевать и радоваться. Но танец пришлось прервать.

— Извините, товарищ генерал, радиошифровка от командующего фронтом, — негромко сказал Плиеву подошедший адъютант Семенидо и добавил: — Срочная.

— Прошу продолжать веселье, — остановившись и поблагодарив девушку, сказал Плиев, пожал ей руку и вышел. Но все поняли, что продолжать веселье обстановка не позволяет: каждый поторопился в свою часть.

6

К Плиеву вошел радостно возбужденный начальник политотдела Карев, он улыбнулся во весь рот и, казалось, готов был пуститься вприсядку.

— Что случилось, Михаил Федорович? — удивленно спросил Плиев.

— Исса Александрович, наша группа отмечена приказом товарища Сталина, и в честь наших воинов в Москве будет салют! Вот читайте сами, — и Карев протянул Плиеву листок.

«Генералу армии Малиновскому.

Войска 3-го Украинского фронта, перейдя в наступление, форсировали реку Ингулец, прорвали сильную оборону немцев по западному берегу реки и за четыре дня наступательных боев продвинулись вперед от 30 до 60 километров, расширив прорыв до 170 километров по фронту.

В ходе наступления наши войска нанесли тяжелое поражение трем танковым и шести пехотным дивизиям немцев, овладели районными центрами Николаевской области Новый Буг и Казанка, заняли свыше 200 других населенных пунктов и прервали железную дорогу Долинская — Николаев.

В боях отличились… кавалеристы генерал-лейтенанта Плиева, танкисты генерал-лейтенанта танковых войск Танасчишина… В ознаменование одержанной победы наиболее отличившиеся в боях соединения и части представить к присвоению наименования «Новобугских» и к награждению орденами.

Сегодня, 9 марта, в 21 час столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам 3-го Украинского фронта, прорвавшим оборону немцев, двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий.

За отличные боевые действия объявляю благодарность всем руководимым Вами войскам, участвовавшим в прорыве обороны немцев.

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!

Смерть немецким захватчикам!

Верховный Главнокомандующий

Маршал Советского Союза

И. Сталин.

9 марта 1944 года (№ 80)».

7

Прочитав приказ комфронтом, Плиев долго размышлял, глядя на карту района, потом обратился к начальнику штаба:

— Николай Андреевич, отдайте боевое распоряжение комдиву Головскому, пусть активно продолжает наступление и захватит на Ингульце переправы в районе Софиевки и Оленевки.

— Позвольте, Исса Александрович, приказ комфронтом требует резко повернуть на юг и развивать наступление в этом направлении. Да, да! Повернуть войска на девяносто градусов, — возразил Пичугин. — А Софиевка и Оленевка — на западе…

— В том-то и дело, что на западе: пусть немцы думают, что мы продолжаем наступление на запад, и свои силы против нас пусть разворачивают там, где нас не будет.

Пичугин кивнул, но в глазах его затаилось сомнение в правоте командующего.

Плиев еще раз перечитал радиограмму. Комфронтом требовал:

«Конно-механизированной группе, развивая наступление на юг, 9 марта овладеть районом Добрая — Баштанка. К утру 10 марта — городом Николаев, отрезав таким образом пути отхода противнику, действующему в полосе нижнего течения Днепра».

К командующему вошел начальник разведки полковник Компаниец — смелый и находчивый офицер, большой знаток своего дела. Он коротко доложил Плиеву, что разведка выслана во всех указанных направлениях.

— Удалось захватить документы, — продолжил он. — Они свидетельствуют, что в стане врага начался явный переполох, товарищ командующий, противник готовится к прорыву на запад.

— Жаль, очень жаль, что не успели захватить штабной вагон с документами Холлидта, — посетовал Плиев. — Какие соединения противника находятся в районе Баштанки?

— Там, товарищ командующий, держит оборону пехотная армия Холлидта. На нее с фронта жмет Чуйков, а с тыла — мы, отрезав ей путь отступления на запад… Теперь немцы как огня боятся окружения, всюду им мерещится Сталинградский котел.

— Да, им деваться некуда, — взглянув на карту, сказал Плиев. — Когда же Холлидт решится на прорыв? Силу-то собрал какую! Почти в два раза больше нашей группы.

— Затрудняюсь ответить на этот вопрос, товарищ командующий: у меня нет об этом каких-либо данных, — ответил Компаниец.

— Я считаю, что это произойдет завтра, в крайнем случае, послезавтра, — подумав, ответил на свой вопрос Плиев. — Поэтому мехкорпус Танасчишина пойдет на юг левее железной дороги на Явкино, а конники — на Баштанку. С тыла их прикроет мой резерв. Таким образом, в первую очередь мне нужны разведданные о силах врага, находящихся там.

— Понял вас, товарищ командующий, будет сделано, проведем усиленную разведку…

8

В ночь на 10 марта Плиев доложил штабу фронта, что Баштанка и вместе с ней десятки населенных пунктов очищены от врага. Шестая армия Холлидта рассечена надвое и уничтожается. И тут же он получил приказ развивать успех в направлении города Николаева. Одновременно Плиеву сообщили, что, используя успех группы, с фронта усилили удары три наши армии, поэтому войска Холлидта оказались между молотом и наковальней. У противника только два выхода: вырваться из окружения по дорогам, идущим через Снигиревку и Бармашово на Николаев, или соединиться там с резервами и пробиваться на запад. Поэтому, чем скорее будут заняты районы Бармашово и Снигиревка, тем скорее будет покончено с вражеской группировкой…

Мехкорпус Танасчишина наступал на Николаев через Бармашово, а кавалерийские дивизии — вдоль железной и шоссейной дорог. На рубеже Добрая — Ново-Григорьевка — Явкино завязались непредвиденно тяжелые бои. Выяснилось, что противник начал отводить свои главные силы за реку Южный Буг. И тут некстати к вечеру прервалась связь со штабом корпуса Танасчишина: вражеская авиация разбила радиостанцию мехкорпуса.

Начальник разведки Компаниец доложил, что на помощь Холлидту в Николаев прибыли резервные части войск… Против группы Плиева брошена авиация Четвертого воздушного флота врага, а наши самолеты, за исключением У-2, не могут оторваться от земли и сидят на топких аэродромах…

День 10 марта был самым напряженным для группы Плиева: начала сказываться утомленность войск от непрерывных боев. А к 11 марта надо было овладеть железнодорожными станциями Заселье, Бурхановка, Снигиревка.

Холлидт же основательно подготовился к прорыву на Южный Буг через Ново-Григорьевку, надеясь ночью вывести свои дивизии через этот коридор. Об этом рассказал сдавшийся в тлен немецкий офицер. Плиев спросил его:

— Почему вы так откровенно говорите о планах своего командования?

— Потому лишь, чтобы больше людей остались живыми, — ответил тот. — Чем быстрее наступит конец войне, тем больше останется живых…

9

На улицах Ново-Григорьевки еще шли бои, а Плиев уже уточнял план окружения и взятия Снигиревки. Танковый корпус генерала Пушкина обходил Бармашово с запада и продолжал наступление на юго-запад. Девятая кавдивизия выходила на железную дорогу Снигиревка — Николаев и должна была перерезать ее…

В четвертом часу Плиев с охраной направился в передовые части своих войск. Ночью они пойдут на штурм Снигиревки и Бармашово. Надежнее, когда находишься рядом с командиром, соединение которого решает судьбу операции.

Плиева нагнал переводчик и доложил, что перехвачен боевой приказ Холлидта от 12 марта, к сожалению, только начало приказа. Радиостанция Шестой немецкой армии передавала приказ открытым текстом:

«Общее положение требует немедленного наступления по направлению к западу с оставлением арьергардов, с определением центральных мест и дорог.

1. Цель наступления «Волк».

2. Цель наступления «Выдра».

3. Цель наступления «Медведь». Затем через Ингул на запад».

Плиеву не составило труда расшифровать вражеский код: «Волк», «Выдра», «Медведь» — промежуточные рубежи. Но Холлидт явно запоздал: «Волк» — река Ингулец; «Медведь» — балка Белозерская, последний выгодный рубеж обороны перед рекой Ингул — в руках казаков Десятой гвардейской кавдивизии. Снигиревка же будет взята ночью.

10

В непрерывных боях была разгромлена и «армия мстителей». Об итогах этой операции Совинформбюро немногословно сообщило:

«Главное поражение нанесено противнику 13—16 марта 1944 года, когда немецкое командование, в связи с выходом группы генерал-лейтенанта Плиева в немецкие тылы, потеряло всякое управление войсками и отходила на запад группами и даже одиночным порядком».

Конно-механизированная группа Плиева расположилась на короткий отдых в лесах Леополь, Ново-Шмидтовка, Красно-Владимировка, Суворовка, Буденовка… Штаб Плиева находился в селе Сухой Еланец, которое тянулось вдоль длинной извилистой балки.

Сюда, в Сухой Еланец, поступали поздравления с победой, на митингах были зачитаны телеграммы от маршала Василевского и Военного совета фронта.

«Поздравляю весь личный состав с блестящей победой, одержанной вами в районе Новый Буг. Блестящие действия казаков-кубанцев по разгрому немецко-фашистских войск будут написаны золотыми буквами в истории Красной кавалерии…» —

приветствовал Маршал Советского Союза Семен Михайлович Буденный.

Особенно тепло поздравил Буденный гвардейцев Девятой и Десятой кавдивизий, награжденных орденом Суворова, и конников Тридцатой Краснознаменной дивизии с присвоением ей почетного наименования «Новобугская».

Плиев внимательно прочитывал наградные документы, которые стопкой лежали перед ним. К одной реляции из Четвертого мехкорпуса была приложена армейская газета. Плиев стал просматривать в ней очерк — «Двое из танка № 17». В нем рассказывалось о молодых танкистах — командире Сивкове и радисте Крестьянинове. Село Явкино оказалось трудным орешком: немцы яростно отражали все атаки. Танк № 17 к исходу дня прорвался в самый центр Явкино, стремительно маневрируя, он двигался по улицам села, поражая одну цель за другой. Немцы были в замешательстве, полагая, что не один, а несколько танков одолели их оборону. Воспользовавшись поднятой паникой, экипаж танка прямой наводкой расстреливал скопление пехоты, таранил автомашины, давил гусеницами перепуганных, разбегавшихся врагов. На улицах возникали пробки, беспорядочная стрельба усиливала переполох. Разгромив на окраине села колонну автомашин с пехотой, танк в темноте свалился в противотанковый ров. И только тогда гитлеровцы поняли, что в селе, действовал лишь один советский танк, и окружили его. Оставшиеся в живых Сивков и Крестьянинов отбивались почти до утра, когда кончились снаряды, а гранаты были на исходе, решили себя подорвать. «Погибнем, но в плен не сдадимся», — написал Сивков на клочке бумаги. Увидев, что стрельба из танка прекратилась, фашисты облепили застрявшую во рву машину, стучали по броне прикладами, предлагая экипажу сдаться. Но ответа не было. Тогда какой-то «знаток» русского языка поднялся на танк и начал расписывать прелести немецкого плена.

Танкисты поняли, что вокруг скопилось много врагов. Наступило время исполнить задуманное, и они взорвали танк вместе с собой… Товарищи Сивкова и Крестьянинова, ворвавшись в Явкино, увидели вокруг взорванного танка десятки убитых гитлеровцев…

«Достойны присвоения звания Героя Советского Союза», — написал Плиев на представлении.

— Важные гости к нам, Исса Александрович, — сообщил вошедший с бумагами генерал Пичугин.

— Какие гости? — встал Плиев и устало потянулся: не успел даже поспать.

— Маршал Василевский и командующий фронтом Малиновский. Генерал Корженевич сообщил, что они уже в воздухе, летят на У-2.

— Да, это действительно важные гости, надо радушно и хлебосольно встретить, — распорядился Плиев. — Не случайно они летят к нам: Одессу будем брать, Николай Андреевич! — Плиев взглянул на часы: есть еще время лишний раз обмозговать план наступления на Одессу, чтобы доложить о нем представителю Ставки и командующему фронтом.

За селом Сухой Еланец прямо в поле приземлился первый У-2. Подъехав к нему, Плиев, к своему удивлению, на крыле самолета увидел худощавого, стройного человека, которого сейчас он не ждал, но которого часто поминал лихим словом все время Новобугской и Снигиревской рейдовых операций. С высоко поднятыми руками и с нарочито виноватым видом стоял генерал-лейтенант Судец — командующий Семнадцатой воздушной армией.

— Повинную голову меч не сечет, Исса Александрович, — опередив Плиева, сказал он. — По правде говоря, мои авиаторы не виноваты, что аэродромы развезло, лишь У-2 и могли взлетать.

— Дом без крыши, Владимир Александрович, не дом, — ответил ему Плиев, — а ты меня оставил без «крыши». Немцы-то летали. Не знаю, как простить тебя?

Неприятный разговор, к удовольствию генерала Судеца, был на этом оборван: подрулил второй У-2, на котором прибыл командующий фронтом. Внешне кажущийся грузноватым генерал армии Малиновский легко и пружинисто спрыгнул на землю с крыла самолета, быстрыми шагами направился к Плиеву.

Рапорт Плиева он выслушал, тепло улыбаясь глазами, а потом, крепко стиснув его в объятиях, сказал:

— Хороший рейд получился, Исса Александрович, отменный!

Подрулил самолет маршала Василевского. Он не стал выслушивать рапорт Плиева, просто обнял его и, направляясь к машинам, сказал:

— Исса Александрович, с особым удовольствием поздравляю тебя с высокой правительственной наградой за эту операцию, орденом Ленина!

Они подъехали к хате, стоявшей почти на окраине Сухого Еланца. Войдя в большую, удобную для работы комнату, маршал чуть ли не с порога начал деловой разговор.

— Вы, Исса Александрович, конечно, знаете, — сказал он, — что войска генерала Толбухина вышли к Южному Бугу на всем его протяжении. На их пути немцы создали мощные укрепления в районе Николаева и южнее, подтянув сюда оперативные резервы. Противник всемерно накапливает силы на трех предмостных плацдармах: Вознесенск, Трихаты, Николаев… Особенно торопливо оборудуются рубежи рек Тилигул и Днестр… Третий Украинский фронт продолжает вести напряженные бои за захват плацдармов вот тут, — маршал очертил на карте районы Константиновки, Вознесенска, Новой Одессы, — чтобы не дать возможности противнику закрепиться на реке Южный Буг.

Главная задача фронта — освободить Одессу, Тирасполь и выйти на Прут и Дунай, на южный участок государственной границы нашей страны. Потеря Одессы для немцев — большой удар по их морским коммуникациям, поставит под удар и Румынию.

На северных, северо-восточных подступах к Одессе возведены сильные оборонительные укрепления, поэтому нужен глубокий обходной маневр с запада, чтобы стремительно взять город. Ваша группа будет действовать на направлении главного удара, совместно с армиями Глаголева и Чуйкова. Сейчас обсудим, как лучше произвести бросок на Раздельную, чтобы не дать отойти противнику от Южного Буга за Днестр. Родион Яковлевич, вам слово.

Малиновский оторвал глаза от оперативной карты, мельком взглянул на Плиева и с самым серьезным видом сказал:

— Я, Александр Михайлович, свои соображения выскажу только тогда, когда меня накормят в этом доме, а пока я не вижу и намека на знаменитое кавказское гостеприимство.

Плиев вспыхнул, и, хотя он понимал, что Малиновский шутит, его задели эти слова.

— Все готово, ждал только команды, — сказал Плиев, зная, что повар Сергей Лазарев не ударит в грязь лицом, постарается, как он любил говорить, «сервировать стол по-современно-полевому». Есть и казачьи блюда, и осетинские, припасена и чарочка.

— Позвоните тогда Чуйкову, пусть приезжает, разделит с нами трапезу, — распорядился Малиновский, — он в нашем разговоре лицо заинтересованное.

Плиев связался с Чуйковым:

— У меня, Василий Иванович, важные гости… Прошу ко мне… Что взять с собой? Отменный аппетит…

…Малиновский, анализируя план Одесской операции, особо подчеркнул:

— Прошу помнить, что Верховный приказал освободить Одессу не позже десятого апреля, и еще: синоптики улучшения погоды не обещают, более того, предсказывают большое половодье на реках, а это сильно осложнит действия конников и танкистов, ведь Южный Буг и Днестр придется форсировать с ходу, без подготовки, на подручных средствах. В первую очередь надо взять Раздельную, тем самым мы разрубим коммуникации всей группы вражеских войск, нарушим их снабжение, преградим им пути отхода в Румынию. По данным авиаразведки, в Одессе и Раздельной скопились десятки эшелонов, казаки не должны допустить, чтобы они ушли. Атаковать непрерывно и стремительно.

— Так мы и действуем, — сказал Плиев и обратился с просьбой: — Пусть авиаторы будут, поэнергичнее.

— Я прослежу за этим, — пообещал Малиновский.

Судец хотел что-то объяснить, но, наткнувшись на откровенно язвительные взгляды Плиева и Чуйкова, только махнул рукой и отвернулся, всем своим видом показывая, что упреки авиаторам не привыкать выслушивать.

— Конкретные задачи операции мы отработали в деталях, — подытожил Василевский, — пора нам, Родион Яковлевич, двигаться, надо еще побывать в армиях Цветаева, Гречкина и Шарохина…

11

— Даешь Одессу! — воскликнул Плиев, когда в эфире раздался радиосигнал на прорыв: «999 — марш!»

В эти дни казаки били челом двум «богам» — солнцу и генералу Судецу: «Солнце, выгляни и подсуши землю!», «Судец, стань хозяином неба и прикрой нас своими крыльями! А мы, казаки, уже погуляем в тылах фашистов. Жарко им, проклятым, будет!» Но надежды на этих «богов» не оправдались: непогода и мартовская грязь не давали ходу ни технике, ни людям… И все же группа Плиева, прорвав вражеский фронт, громила врага. Все чаще и чаще отступающие части противника не успевали занять новые рубежи и оказывались в окружении.

— Авангардные части мехкорпуса генерала Танасчишина и Десятой гвардейской кавдивизии ворвались в Березовку, — сообщил Плиеву офицер штаба.

В Березовке немцы создали мощный узел сопротивления, через нее проходили железная и шоссейная дороги от Южного Буга на запад, важнейшие магистрали для немцев и румын.

Весть обрадовала и одновременно вызвала у Плиева подозрение: почему враг легко сдал город? Он поспешил в Березовку, думая на месте разрешить эту загадку. Городок расположился в котловине. На стыке двух широких балок. С окружающих высот простреливался каждый дом. И если не занять эти высоты — не подступиться к реке Тилигул, а она, набухнув от половодья, разлилась — ширина доходит до километра. Правый берег высокий, на нем-то и оборудован рубеж обороны врага…

До рассвета Плиев был уже на командном пункте генерала Танасчишина, в каменном доме на юго-западной окраине Березовки. Плиев не торопясь осматривал местность, изучал обстановку. С чердака все было видно. На улицах — непролазная грязь, разбитая техника, какие-то ящики, вырванные взрывом оконные рамы, убитые лошади, увязшие повозки.

— Я уже распорядился убрать все это, — извиняясь, сказал Танасчишин. — Ночью ничего не было видно. Вот прочтите, товарищ командующий, — он протянул Плиеву бумагу. — Это — приказ фельдкомендатуры. «…Село, в котором будут обнаружены партизаны, будет совершенно уничтожено…»

Грохот огромной силы потряс дом, били орудия крупных калибров.

— Честь и хвала тебе, Трофим Иванович! — пошутил Плиев. — Из таких мощных орудий немцы поражают только особо важные объекты. Надо менять командный пункт немедленно! — распорядился он и, отдав необходимые приказания, спустился во двор.

Простившись с генералом Танасчишиным, Плиев хотел сесть на коня, и тут его озадачило поведение Терека. В бою Терек был всегда спокоен, а сейчас даже стрельба прекратилась, а ан отчего-то волновался. Как только Плиев сел в седло, Терек начал рвать повод. Трофим Иванович с улыбкой махал вслед рукой.

Выехав за город, всадник отдал повод, и Терек перешел на широкую рысь. Отбрасывая назад комья грязи, он мчался вдоль железной дороги. В этом районе бой вела дивизия Тутаринова, шальные снаряды врага проносились над головой. Чем ближе становилась роща у переезда, тем чаще они рвались. Плиеву стало ясно, что враг бьет по нему. Чтобы вырваться из зоны огня, Плиев приказал сопровождавшим скакать зигзагом и врассыпную. Внезапно Терек взвился на дыбы, а потом упал на передние ноги. Плиева выбило из седла, и он рухнул наземь, едва успев освободиться из стремян. Вставая, он бросил взгляд на коня: Терек бил искалеченными ногами в воздухе.

Плиев скрипнул зубами — так было жаль расставаться с этим умным и на редкость красивым скакуном. Коноводы подали запасного коня, и они поскакали к укрытию. В небе появилось несколько десятков «юнкерсов», под прикрытием «мессершмиттов» они с воем закружились над позициями войск группы. «Адская карусель, — подумал про себя Плиев, — не так долго будет длиться, надо поспеть на командный пункт генерала Головского. Он и Тутаринов должны помочь Танасчишину взять высоты в Березовке, ускорить форсирование реки Тилигул». Плиев досадовал, что опять нет над ними «крыши». Враг непрерывно бомбил и« обстреливал переправы на Тилигуле.

Головской встретил его трагической вестью: смертельно ранен генерал-лейтенант Танасчишин. Тут же Плиев вызвал штаб Четвертого Сталинградского мехкорпуса, и начальник штаба генерал Жданов доложил, что Трофим Иванович недавно скончался на своем командном пункте.

— Владимир Иванович, примите на себя командование мехкорпусом, — сказал Плиев, стараясь быть спокойным. — Через час буду у вас, ведите себя твердо, без паники. Подготовьте похороны Трофима Ивановича со всеми воинскими почестями.

Отдав необходимые указания по форсированию реки Тилигул дивизиями Головского и Тутаринова и убедившись, что успех будет обеспечен, Плиев выехал в мехкорпус проводить в последний путь боевого товарища. Сердце и разум отказывались верить, что нет в живых Трофима Ивановича.

Во главе своего мехкорпуса он прошел через все испытания Сталинградской битвы, освобождая Донбасс, Украину. С каждым боем креп его талант военачальника. В рейдовых операциях он действовал отважно и мужественно, с ним было Плиеву легко и надежно.

Танасчишин лежал в гробу, обитом черным крепом, как живой: спокойное, сосредоточенное выражение лица, будто только что уснул.

— Герои уходят из жизни, но остаются в боевом строю, — сказал Плиев прерывающимся голосом. — Образ генерала Танасчишина навечно сохранится в наших сердцах и словно гвардейское знамя будет звать воинов корпуса на новые подвиги во имя свободы Отчизны. Отомстим фашистам за смерть генерала Танасчишина. И самым лучшим памятником Трофиму Ивановичу будет скорейший разгром гитлеровцев!

12

Всю ночь на 1 апреля бушевал проливной дождь со снегом, лил и весь день, превращая землю в болото. Не оправдались, надежды плиевцев на «бога» солнца. Форсируя ледяной Тилигул, они вымокли, как говорится, до нитки. Бойцы на ходу снимали с себя одежду и отжимали, как после стирки, а высушить ее не удавалось. А впереди — форсирование рек Большой и Малый Куяльник. За ними — Раздельная, которую предстояло взять внезапной атакой.

С утра Плиев месил на коне непролазную грязь, намного опередив основные части своих войск. К полудню подул ветер, и густой туман, придавивший землю, немного поднялся, стало светлее.

В небольшой роще ему повстречались разведчики, возвращавшиеся из поиска. Они отжимали мокрую отяжелевшую одежду, негромко беседуя о чем-то своем, солдатском. Увидев командующего, удивленно переглянулись, не ожидая его встретить здесь.

— Что с вами, орлы, чего молчите? — улыбнулся Плиев, дружески похлопав каждого по плечу.

— Впереди наших войск нет, товарищ командующий, — предупредил сержант. — После разгрома в Березовке фашист резво бежит, а наши не всегда поспевают…

— Плохо, что наши отстают, — с досадой сказал генерал. — А надо бы нам на плечах врага ворваться в Раздельную… Где тут удобное место для командного пункта?

— Недалече, с километр отсюда, небольшой курганчик, — ответил другой боец. — Все скрозь видать с его макушки, сарайчик там стоит.

Спустя час во всех соединениях группы знали, что командный пункт Плиева далеко впереди. И как тут было командирам соединений не «нажать на все педали!» «Вперед, вперед! Во что бы то ни стало! «Генерал Вперед» нас ждет чуть ли не у Раздельной».

А «Генерал Вперед» уже рассматривал в бинокль местность в окрестностях города.

Выход войск Плиева на рубеж Березовка — Раздельная имел серьезные последствия для командующего группой армий «А» генерал-фельдмаршала Клейста: его отстранили от командования. Вместо него был назначен генерал-полковник Шернер. На личном самолете Гитлера Клейста вывезли с аэродрома в Николаеве. Во Львове он, к своему удивлению, встретился с генерал-фельдмаршалом Эрихом фон Манштейном, коллегой по несчастью: того Гитлер снял с должности командующего группой армий «Юг», хотя совсем недавно Манштейна расхваливали на все лады, называя «самым лучшим оперативным умом вермахта».

Гитлеровская ставка нашла козлов отпущения, но это не изменило положения на фронте, гитлеровцы терпели поражение на Правобережной Украине. Опасаясь окружения, враг отступал под ударами Третьего Украинского фронта.

На командный пункт Плиева прибыли начальник разведки полковник Компаниец и капитан Романюк с группой пленных немецких офицеров. Полковник сдержанно доложил:

— Добыча капитана Романюка. Внезапной атакой ночью он со своими разведчиками захватил штаб вражеской дивизии целиком со всеми документами…

Из документов и показаний было ясно, что немецкое командование в какой-то степени «недооценивало» действий и темпа наступления группы Плиева в Раздельной, оно считало — русские раньше, чем через двое суток, не будут. Такая «недооценка» устраивала Плиева, и он с нетерпением ждал подхода своих соединений на намеченные исходные позиции для атаки Раздельной.

С наступлением сумерек 2 апреля снова разыгралась непогода. Холодный ветер, ледяная крупа хлестали лица усталых, выбивавшихся из сил воинов. Кони с трудом переставляли ноги, от них клубами шел шар. Дороги покрывались тонким слоем льда. Мокрая одежда леденила. Командиры соединений к полуночи собрались на командном пункте Плиева, размещенном поблизости от большой дороги, ведущей к Раздельной. Цель была близка. Но всех, в прежде всего самого командующего, мучил вопрос: как поднять обессилевшие, голодные войска в ночную атаку на сильно укрепленный врагом город. Плиев видел, что солдаты готовы заснуть на ходу.

— Войскам надо дать отдых до утра, — предложил заместитель командующего генерал Горшков.

Плиев, посмотрев на командиров кавдивизий Тутаринова и Головского, тихо спросил:

— А как вы считаете?

— Положение войск предельно критическое! — ответил Тутаринов.

— Способных идти в атаку не отдохнувшими нет в моем соединении, начиная с меня самого, — сказал Головской. — Спим на ходу, кони валятся с ног…

— Но разве солдаты отдохнут в поле, на холоде и в грязи? Повальный сон приведет к массовой простуде… Кроме того, дадим врагу время подготовиться к решительному отпору!..

Во время разговора у самого Плиева усилилась зубная боль, и, чтобы согреть щеку, он прикрыл лицо башлыком.

— Что же тогда, товарищи? — превозмогая боль, шепотом спросил он. — Ложись на мерзлую землю и помирай! Так, что ли? Нет, друзья, не дадим мы погибнуть людям от холода и усталости. Смерть — так в атаке, в пекле боя!.. В атаку, и немедленно! Через час уже поздно будет поднимать людей в наступление. Идите по местам. Сигнал к атаке — красные ракеты. Успеха вам! До встречи в Раздельной, друзья!

Командиры с хмурыми, ожесточенными лицами вскочили в седла и исчезли в могильной тьме.

А Плиев подошел к своей машине. Спал стоя Леонид Семенидо, его адъютант, спали автоматчики охраны, спал водитель Сергей Король, опершись головой на баранку. И никто из них не шевельнулся, когда Плиев открыл дверцу и сел на переднее сиденье. Позади «виллиса» урчал грузовик с рацией.

Сидя в машине, зажав горевшую от зубной боли щеку, Плиев дал себе несколько минут на раздумье. Ветер по-разбойничьи свистал в поле, стеной валил снег, степь быстро белела. «Прав вроде бы Горшков, — думал он, — поднять полумертвые от усталости полки в атаку — дело большого риска: противник может покосить войска у стен города. Дать отдых — померзнут к чертям в такую пагоду, и некого будет подымать в атаку. Это еще больший риск… Нет, медлить хоть час с атакой — равносильно гибели».

— Слушаю вас, товарищ командующий, — прозвучал совсем не сонный голос адъютанта, когда Плиев легко дотронулся до его плеча.

— Семенидо, передай по рации, что войска в атаку ведет командующий, спустя десять минут дашь сигнал к атаке…

— В атаку — на «виллисе» или подать коня? — спросил Семенидо.

— Только на коне!

— Есть подать коня! — повторил адъютант и нырнул в темноту.

13

Плиев смотрел в сторону Раздельной. Из города ветер доносил глухие гудки маневровых паровозов, тускло мерцали пристанционные прожекторы… «Правы разведчики, — подумал он про себя. — Противник, видимо, не ожидает нас в эту ночь. Это хорошо. Пусть готовит свои эшелоны к отправке… Эх, Терек, Терек, как ты сейчас нужен!» — вспомнил он своего коня.

Черную как смола тьму прорезали красные ракеты и, рассыпая искры, крутой дугой застыли высоко в небе. Плиев связался с командующим артиллерией и приказал:

— Полковник Марченко, двигаться в рядах атакующих… — Смотреть в оба… Как только враг откроет стрельбу — всю мощь огня обрушить на выявленные цели противника и решительно подавить его огневые точки…

Вскочив на коня, он пришпорил его и дал повод, резвый конь сорвался с места. Бушующая в степи пурга секла лицо. Басовито рокотали моторы идущих в атаку танков. Стараясь не отстать от Плиева, скакали автоматчики охраны, адъютант и радист.

Войска группы начали охватывать Раздельную с трех сторон: по большаку с севера-востока — соединения Четвертого гвардейского Сталинградского мехкорпуса, командиром которого стал генерал Жданов; вдоль шоссе, правее большака, — кавдивизия Гадалина; кавдивизия Головского развернулась вдоль лесопосадок, а конники Тутаринова атаковали южную окраину города…

Противник неожиданно быстро обнаружил наступающих и открыл плотный артиллерийский и минометный огонь. Артдивизионы Марченко подавляли фашистские огневые точки меткими залпами. Апрельское небо грохотало и багрово вспыхивало, разноцветные, трассирующие пули перечеркивали его в разных направлениях.

Плиев обогнал танк, с натугой вспарывавший чернозем, и выскочил на окраину Раздельной у железнодорожной станции. Свернув влево, он оказался у одного из уцелевших домов. «Тут и будет мой командный пункт!» — и въехал во двор. Охрана, догнав его, рассыпалась по двору. Плиев шагнул к двери с автоматом в руках, ударом ноги распахнул ее и столкнулся с выбегавшим из комнаты немцем. Короткая очередь из автомата — и враг стукнулся каской о землю. На шум выскочил другой — и тоже свалился от выстрелов в упор.

В комнату с возгласом: «Хэнде хох!» ворвались автоматчики охраны, следом вошел Плиев. Первое, что он увидел, — это работающую рацию, а за ней — молоденького немца с поднятыми вверх руками.

— Обезоружить, — приказал Плиев автоматчикам. — И пусть продолжает прием. Передавать что-либо не разрешайте ему…

Бой вовсю грохотал на улицах города. Полк Ориночко, который вел в атаку Плиев, захватывал квартал за кварталом. Быстро рассветало. В дом, запыхавшись, вбежал начальник разведки полковник Компаниец. Увидев Плиева живым, не сдержал улыбки и, облегченно вздохнув, направился в другую комнату, на шум рации. А Плиев вышел во двор, прислушался. Небольшой, но в оперативном смысле очень важный город был охвачен огненным кольцом его соединений. И теперь не было сомнения, что скоро будет очищен от врага. «Это победа! — думал Плиев. — Сначала каждого из нас над собой, а потом над противником!»

Намотав на руки телеграфные ленты, к Плиеву неслышно подошел начальник разведки полковник Компаниец и с серьезным видом доложил:

— Вас, товарищ командующий, гитлеровцы, оказывается, поймали и повесили…

— Что-что? — не помял Плиев и недоуменно посмотрел на полковника. — Ты что, бредишь?

— Не я, товарищ командующий, в Берлине — в бреду! — ответил полковник и показал на ленты: — Вот официальное сообщение немецкого штаба: «Прорвавшаяся в наш тыл банда Плиева окружена и разгромлена… Казачий атаман захвачен нами в плен и повешен».

— Некогда мне слушать вражью брехню, — брезгливо махнул рукой Плиев.

Особенно упорно гитлеровцы дрались в районе железнодорожной станции, но к полудню бои затихли и там. Вскоре командиры соединений один за другим стали собираться на КП Плиева.

Первым, по-казачьи лихо, подъехал генерал Тутаринов и доложил:

— Товарищ командующий, части Девятой гвардейской кавдивизии первыми ворвались в город Раздельная…

Минут через пять прискакал генерал Гадалин.

— Товарищ командующий, — отчеканил скороговоркой он, — полки Десятой гвардейской кавдивизии первыми ворвались в Раздельную.

Спокойно пробасил и генерал Головской, что его дивизия… первой ворвалась в город…

— Экипажи тридцать седьмого танкового полка первыми вошли в Раздельную, — сдержанно доложил генерал-майор Жданов, командир мехкорпуса.

Но тут не выдержал Тутаринов:

— Интересно у тебя получается, Владимир Иванович, твои танки лишь входили в город, а мои казаки на станции Раздельная уже шашлыки жарили…

Все это было принято за шутку, засмеялся и Плиев:

— Мы имеем все основания доложить Военному совету фронта, товарищи, что первыми в Раздельную ворвались… — Тут командующий сделал продолжительную паузу, посмотрел на выжидающие лица командиров и торжественно закончил: — Войска конно-механизированной группы…

Командиры, не сговариваясь, захохотали:

— Дипломат вы великий, Исса Александрович. Так лучше, без обид.

— Ну, а теперь к делу. Наша группа повернет резко на юг, — сказал Плиев, — чтобы не дать противнику отойти за Днестр. Будьте готовы ежечасно к встречным боям.

14

Грузноватый и обычно неулыбчивый генерал Пичугин вошел в комнату командующего на этот раз сияющий и начал с порога:

— Исса Александрович, снова салют в нашу честь! Вот сообщение Совинформбюро, только что приняли по радио.

— Дайте-ка сюда, Николай Андреевич, прочитать скорее.

«Войска 3-го Украинского фронта, продолжая наступление, в результате стремительного удара пехотных и конно-механизированных соединений, овладели городом и крупным железнодорожным узлом Раздельная — важным опорным пунктом немцев на подступах к Одессе, отрезав тем самым пути отхода в Румынию одесской группировке противника…»

— Здорово! Товарищ Сталин объявляет всем войскам благодарность, Москва сегодня будет салютовать двадцатью артиллерийскими залпами в честь одержанной победы… Передайте полковнику Кареву и начальникам политотделов всех соединений, чтобы провели по такому приятному поводу короткие митинги, — распорядился Плиев.

— Разрешите, Исса Александрович, передать им и вот эти данные? — протянул Пичугин листок, испещренный цифрами.

— Какие данные? — спросил Плиев.

— Потери немцев в районе Ново-Севастополя, Ново-Сергеевки, хутора Шевченко и в районах Березнеговатое, Явкино, Снигиревки.

Плиев взглянул на листок и удивленно протянул:

— Тридцать тысяч восемьсот пятьдесят солдат и офицеров взяли мы в плен… Внушительная цифра! А потери убитыми? Тридцать шесть тысяч восемьсот человек. Всего враг потерял шестьдесят семь тысяч шестьсот пятьдесят солдат и офицеров… Непременно эти цифры надо сообщить, ты прав, Николай Андреевич. Было бы неплохо сюда приплюсовать потери врага во время боев в Березовке и Раздельной.

— Не успеваем вести учет потерям противника, товарищ командующий, — извиняясь, проговорил Пичугин. — Сами знаете, Исса Александрович, наступаем так быстро, и при этом так часто меняется боевая обстановка, что с трудом успеваем заниматься оперативными делами… Нужен штаб, самостоятельный штаб для группы конно-механизированных войск! — уж который раз напомнил Пичугин.

— Знаю, об этом больном вопросе докладывал не раз комфронтом, пока придется обходиться тем, что имеем, — вздохнул Плиев.

— А вот и свежие разведданные, товарищ командующий, — протянул Пичугин документы Плиеву. — Немцы заминировали в Беляевке водонапорную станцию и готовы взорвать ее в любую минуту. В Одессе из-за острой нехватки питьевой воды могут вспыхнуть эпидемии… Одесские партизаны просят спасти Одессу, сохранить водонапорную станцию в Беляевке.

— Этого настойчиво требует и командующий фронтом, — сказал Плиев и передал Пичугину радиограмму. — Вот приказ, читайте.

— «…Хорошо было бы захватить сильным отрядом Овидиополь. Вести разведку на Одессу. Сохранить водокачку…» — прочитал Пичугин и вернул Плиеву листок.

— Наступать, наступать решительно! Только так мы спасем Одессу от разрушений!

15

Бой за Маяки и Беляевку начался за полночь. Вслед за специально созданным ударным отрядом конников и танкистов двигался Плиев с опергруппой и охраной. Наступление на поселок должно было быть внезапным и стремительным, чтобы враг не успел взорвать водонапорную станцию.

Дивизия Тутаринова с ходу окружила Беляевку и приступила к уничтожению вражеского гарнизона. И тогда Плиев приказал Головскому захватить Маяки.

Вскоре поступило донесение: отряд уже окружил водонапорную станцию. Смельчаки переплыли разлившийся Днестр и в ночной темноте внезапно напали на охрану водонапорной станции и обезоружили. Генерал Тутаринов сразу же послал саперов разминировать станцию. Опоздай казаки хоть на час, станция и вся Беляевка взлетели бы в воздух.

На рассвете решительной атакой были взяты и очищены от фашистов Маяки, освобождено более тысячи советских граждан, которых немцы готовились угнать в Германию…

Услышав это, Плиев вспомнил станцию Кучурган, она тоже была взята в ночной атаке. Бой еще гремел, а Плиев уже был на железнодорожной станции. После взятия Раздельной все эшелоны немцев скапливались в Кучургане: враг отчаянно пытался пробить путь на запад, чтобы вывести их из Кучургана. Но из этого ничего не вышло.

Немало горя и страдания пришлось повстречать Плиеву на дорогах войны, но и у него сердце сжалось в груди от того, что увидел он на станции Кучурган. Из наглухо закрытых вагонов, неслись сдавленные крики и рыдания сотен и сотен людей, они в отчаянии барабанили в стены и двери: «Спасите нас!», «Откройте, мы задыхаемся!», «Откройте, мы гибнем! Воздуха, воздуха дайте!». У Плиева волосы встали дыбом, и на миг он даже растерялся, но тут же по его команде к вагонам бросились бойцы и начали прикладами сбивать запоры, рвать колючую проволоку, которой были опутаны двери. Из вагонов спрыгивали на землю истощенные, смертельно бледные, измученные люди. Слезы радости, объятия, поцелуи, безутешный плач, возгласы: «Ур-р-а!», «Спасибо, родные!».

Спасти город от разрушения мог лишь внезапный и стремительный удар с запада, откуда гитлеровцы его не ждали…

Просматривая политдонесения о боевом и моральном состоянии войск, Плиев подумал: «Не мало духовных и физических сил потребуется от каждого воина, чтобы продолжить наступление. Ведь боевые задачи не учитывают потерь, которые мы несем в непрерывных боях, продолжающихся вот уже много суток подряд в тылу противника, ни крайней усталости людей… А впереди штурм Одессы, это тебе не Беляевка и не Маяки. Штурм Одессы с тыла!»

Плиев еще раз внимательно изучил оперативную карту: все ли продумано до конца, нет ли каких-либо упущений. С востока и севера подступы к городу прикрывают заливы и лиманы. На их перешейках немцы возвели глубокоэшелонированные рубежи обороны: противотанковые, минные поля, проволочные заграждения, доты и дзоты. Так же укреплены и подступы к городу с северо-запада и запада…

Войскам Плиева предстояло, закрепившись в районе Овидиополя и Каролина-Бугаза, главными силами нанести удар по южным и западным окраинам Одессы и овладеть берегом Черного моря от Люстдорфа до Малого Фонтана. А для этого надо пройти с боями почти половину города.

На короткой оперативке Плиев предоставил слово начальнику политотдела полковнику Кареву, тот зачитал обращение к воинам КМГ:

— «Славные гвардейцы! Мы идем к Одессе, преодолевая ожесточенное сопротивление врага, распутицу, непогоду. Жители Одессы ждут нас. Вернем, товарищи гвардейцы, нашей Родине Одессу-героиню! Будем драться за ее освобождение так, как дрались воины, оборонявшие Одессу в сорок первом году!..»

— По-моему, выразительно и толково сказано, — заметил Тутаринов, — должно дойти до сердца казака и танкиста, пехотинца и бронебойщика: каждое слово в точку.

— Сейчас я ознакомлю вас с планом штурма Одессы, будут замечания, готов выслушать их, — обратился Плиев к командирам. — Четвертый гвардейский мехкорпус Жданова и Пятая мотострелковая бригада полковника Завьялова наступают в тесном взаимодействии и захватывают пригородные районы — Петерсталь, Дальник и северную часть Татарки, затем решительно атакуют Одессу с юго-запада и выходят к побережью от Чубаевки до Малого Фонтана… Тутаринов занимает центральную часть Татарки и, сокрушив врага, выходит к морю в районе Дерибасовка — Средний Фонтан… Гвардейцы Головского наступают на Богатырские хутора и южную часть Татарки, очищают от фашистов район совхоза Ульяновка и выходят к морю на участке Люстдорф — Большой Фонтан… — Плиев сделал паузу и обвел рукой на карте район Овидиополя. — Здесь нас могут ждать очень большие неприятности. После безуспешной попытки противника вырваться из котла под Маяками — Беляевкой он, несомненно, сильно закрепился в районе Овидиополя… Эту линию укрепления придется взламывать, туда направляется дивизия Шевчука.

Выслушав командиров соединений, Плиев сделал необходимые уточнения, особо подчеркнул, что от удара по врагу с тыла и темпов наступления зависит сохранность города и жизнь советских людей, томящихся в фашистской неволе. После совещания Плиев вызвал разведчиков, только что вернувшихся из Одессы.

— Повальный грабеж царит сейчас в городе, — доложил старший. — Оккупанты подбирают все подчистую и свозят к портовым пакгаузам. На этот счет есть официальный приказ Гитлера и Антонеску. Сигуранца[38] и гестапо превратили город в настоящий ад — на улицах виселицы, идут массовые расстрелы. Ярость охватывает, когда слышишь все это!..

До начала штурма оставались считанные минуты. Плиев отпустил разведчиков, а сам направился на наблюдательный пункт. Уже рассветало, но низкие черные тучи закрывали небо, делали нарождающийся день сумрачным и угрюмым. В назначенное время ударили артиллерийские батареи, небо словно раскололось от громовых раскатов пушек. И в ту же минуту конники пошли на штурм города.

16

Он любил море и теперь был рад, что хоть считанные минуты может походить по берегу, дать покой нервам. В голову сразу пришли мысли о дочери и жене, о матери, сестрах, брате, воюющем на другом фронте. Он корил себя, что редко писал им, был скуп на весточки, но виной тому не он сам. Часто не было ни времени, ни возможности черкнуть даже открытку, особенно в последние недели, когда бои шли непрерывно, днем и ночью. И не просто на фронте, а в тылу вражеских войск…

Утро поражало непривычным спокойствием, не было слышно ни грохота пушек, ни громовых взрывов бомб, ни лязга «тигров», ни треска автоматов: Одесса навсегда очищена от врага. А вот Черное море волнуется, шумит и рычит, как разъяренный раненый зверь. Высокие белоголовые гребни волн гонятся друг за другом и в ярости бьются о берег, превращаясь в кипящую, белую пену.

Из всех боев, в которых ему пришлось участвовать с начала войны, а их было не мало: под Москвой и Сталинградом, в Донбассе и на Украине — больше всего запомнился Плиеву штурм Одессы. И не только потому, что он еще был свеж в его памяти…

Утром 10 апреля конно-механизированная группа вышла к рубежу Фрейденталь — Петерсталь — Юзефсталь… Долина реки Барабой, весной многоводная, села на скатах холмов тянутся до самого Черного моря. Враг, предчувствуя свою гибель, встретил здесь плиевцев огненным смерчем. Вот и вспомнились, тогда Плиеву слова, сказанные как-то комфронтом Малиновским: «…у конно-механизированной группы генерала Плиева особая военная судьба, с нее и особый спрос». И эта судьба приготовила им в тот день самые тяжелые испытания, а потом и самые блистательные победы.

Плиев руководил яростно разгоревшимся боем с КП, расположенного в лесопарке долины Барабоя. Генерал Пичугин нервно ходил взад и вперед, обеспокоенно твердил: «Если Жданов не ворвется в Петерсталь, то неизбежно возникнет угроза…»

«Угроза? — переспросил Плиев. — Грозить — право сильнейшего. А в этом упорстве противника многое от зайца, который в схватке с орлом ложится на спину и с отчаянием обреченного отбивается задними лапами…»

В воздухе появились самолеты противника. Пичугин быстро насчитал двадцать два «юнкерса», которые обрушили весь свой смертоносный груз на наступавшие части. Меньше чем через полчаса появилась новая группа «юнкерсов», а наших истребителей не было видно. Между заходами самолетов на бомбежку повторялись атаки пьяных, лезущих напролом гитлеровцев. Ярость кровопролитной схватки нарастала с каждым часом. Нередко, отразив вражескую контратаку, наши бойцы на плечах противника врывались в его расположение, тогда немецкая авиация бомбила и расстреливала и противника и своих.

Наконец перед плиевцами открылась панорама Одессы: город горел, над ним клубился черный дым пожарищ, раздавались глухие взрывы на заводах, складах, портовых причалах. По пригородным дорогам метались колонны гитлеровцев. А с севера, от верховья Хаджибейского лимана, на город катился безудержный вал чуйковцев, с востока на противника навалились части армий Шлемина и Цветаева. Выход у врага был один — на запад, вдоль побережья. Но здесь им перекрывала путь КМГ.

«Даешь Одессу!» — клич этот катился от полка к полку.

Плиев приказал расчехлить перед штурмом гвардейские знамена. Его «виллис» был в рядах передового 34-го гвардейского полка Гераськина, и сам командующий нет-нет да кидал взгляд на призывно полыхающее над головой красное полотнище гвардейского знамени.

Скачущий впереди «виллиса» подполковник Гераськин вдруг взмахнул руками, под ним упал конь, и сам он, цепляясь за гриву коня, медленно сползал с седла. Подскакавший командир эскадрона Нурбий Куев подхватил комполка и поднял его к себе на седло. «Жив?» — крикнул Плиев, поравнявшись с ними. «Жив, товарищ командующий, ранен в грудь». — «Нурбий, доставь его скорее в медсанбат!» — приказал ему Плиев. Казаки увидели, что командира ранило, и рванулись вперед с еще большим упорством и яростью… «За кровь командира — тысячу вражьих голов!» — повторялись возгласы в рядах атакующих.

Бой достиг своей высшей точки, шла беспощадная рубка. Смяв вражескую пехоту, части конно-механизированной группы ворвались на улицы города, запруженные техникой противника, брошенным военным снаряжением и имуществом. С грохотом рушились дома. И через этот ад надо было пробиться к морю. Задача эта осложнялась тем, что разбитые и почти неуправляемые части противника, спасаясь, тоже хлынули к берегу.

К полудню Плиев доложил командующему фронтом о выполнении боевой задачи войсками конно-механизированной группы: юго-западная и южная часть Одессы, от Люстдорфа и до Малого Фонтана к Пересыпи, была очищена от противника.. К этому времени солдаты армии Чуйкова, Шлемина, Цветаева и партизаны заканчивали освобождение северной части города…

Над красавицей Одессой взвилось красное знамя, знамя свободы.

…Уединение Плиева нарушил незнакомый всадник.

— Товарищ командующий, вас вызывают в штаб фронта, — сообщил он, приложив руку к щеголеватой фуражке.

Взглянув прощально на море, Плиев направился в штаб.

Маршала Советского Союза Малиновского Плиев застав в просторной комнате. Он приготовился рапортовать командующему, как положено по уставу, но тот опередил его, быстрыми шагами вышел навстречу и, сияя широкой улыбкой, обнял и прижал к богатырской груди.

— Рад, очень рад видеть тебя живого. Чертовски везет тебе, Исай, чертовски! Ни пуля тебя не берет, ни в воде не тонешь, ни в огне не горишь… Удивительно счастливая у тебя судьба, дорогой мой! — воскликнул Малиновский и усадил Плиева рядом с собой. — Похудел, но по глазам вижу, на здоровье не жалуешься, а?

— Некогда, Родион Яковлевич, заниматься жалобами, — признался Плиев, взволнованный теплым приемом, — разобьем вурдалаков до последнего, а потом и здоровьем займемся.

— Верно, Исай, верно! — кивнул маршал и посмотрел пристально на осунувшееся лицо, в нездорово горящие глаза Плиева. — Воюешь ты отменно, Исса Александрович… Верховный доволен твоими войсками и тобой! При разговоре с нами товарищ Сталин, когда мы доложили ему о разгроме противника в Новобугской и Раздельненской операциях и о его потерях, сказал: «Казаки Плиева здорово расчехвостили второй раз «армию мстителей» Холлидта!»

— Благодарю вас, Родион Яковлевич, за высокую оценку моих скромных заслуг, но мы с вами вместе там работали… — Плиев встал.

— Садись, Исай, я еще не закончил, — посадил его маршал на место и продолжил: — Теперь, это уж не секрет, познакомлю тебя с документом. — Он достал из ящика листок бумаги и коротко пояснил: — Адресован он товарищу Сталину, а подписан маршалом Василевским.

«За отличную работу по управлению войсками подвижной группы при проведении Одесской операции ходатайствую о присвоении звания Героя Советского Союза генерал-лейтенанту Плиеву Иссе Александровичу. Уверен, что и в дальнейшем Плиев это звание полностью оправдает. Командование фронтом полностью поддерживает это ходатайство. В предстоящей операции на группу Плиева вновь возлагаем ведущую роль».

Прочитав, Плиев не мог сдержать радостной улыбки и хотел задать вопрос маршалу: «Что за «предстоящая операция»? Но Родион Яковлевич движением руки остановил его и, взяв другой листок, сказал:

— Тут тебе личное поздравление, Исай, мне поручено огласить его. Слушай:

«Третий Украинский фронт, генерал-лейтенанту Плиеву. Срочно. От души поздравляю с присвоением заслуженного звания Героя Советского Союза. Продолжайте работать так же и в дальнейшем.

Василевский».

Маршал положил телеграмму, встал и сердечно обнял Плиева.

— И я от души тебя поздравляю с первой Золотой Звездой! Надеюсь, что не последняя! Работы у нас еще много впереди…

Плиев поблагодарил за поздравления с высшей наградой страны и, не удержавшись от искушения, спросил маршала Малиновского:

— В ваших словах, Родион Яковлевич, мне послышался прощальный тон. Что? Расстаемся? Так куда меня от вас?

— Да, Исай, расстаемся, — с глубоким вздохом признался маршал. — Привык я к тебе, Исай, привык, и трудно мне расставаться с тобой. Но есть приказ Верховного… Рокоссовский, чувствую, сработал. Ставка приняла решение: летом сорок четвертого года разгромить сильнейшую группировку врага — «Центр» — в Белоруссии. У нас здесь пока будет сравнительное затишье до июня — июля. Поэтому твоих казаков перебрасывают на Первый Белорусский.

— Ясно, — кивнул Плиев. — Правда, я рассчитывал, что получу пополнение и рванусь через Прут, здесь для конницы и танков оперативный простор, что надо. А в лесах все сложнее.

Тут вошел генерал Корженевич и, тепло поздравив Плиева, вручил ему строго секретный пакет на его имя. Хотел было Плиев вскрыть пакет в их присутствии, но Малиновский остановил его.

— Вскроешь потом, — сказал он и достал бутылку армянского коньяка и рюмки. — Я вижу, Исай, долго ждать придется, пока ты соберешь нас «обмывать» Звездочку, знаю, ты не пьешь, но сейчас придется.

Они по-дружески чокнулись.

— Доброго пути тебе, Исай, и не забывай родной Третий! Уверен, нам еще придется вместе, повоевать, впереди Европа, и она услышит цокот копыт. Вот за это и выпьем!

Перевод Вал. Аксенова

Татари Епхиев

Я ЗНАЮ, КУДА ОН ЦЕЛИТСЯ

Рассказ

Бибо переселился в наше село из Южной Осетии, и ему отвели участок рядом с Бобо. Семья у Бобо была небольшая, считай хоть снизу вверх, хоть сверху вниз: сам Бобо, его жена Дзадза да шестнадцатилетняя дочь Ната. Бобо и Дзадза работали в колхозе, а дочь их Ната училась в школе в девятом классе. И у Бибо семья такая же, только дочка постарше, Нина.

Быстро сдружились обе семьи. Стоял некогда между дворами ветхий плетень, но и его шутя, за ненадобностью день за днем они растащили на растопку, а вспомнили лишь тогда, когда мужчины, возвращаясь ночью навеселе то от одного из них, то от другого, перестали спотыкаться.

Словом, как говорят о друзьях, им двум в одной рубашке свободно было — так дружно жили соседи Бобо и Бибо; один без другого ни завтракать, ни ужинать не садился.

Но вот стал замечать Бибо, что слишком уж часто болеет сосед и не выходит на работу, жалуется то на боли в пояснице, то в желудке. Ездил Бобо и в город, да что-то никак не мог получить от врачей нужную бумагу.

Бобо был мастер рассказывать всякие были и небылицы. Слушая его, незаметно проходил вечер. И Бибо любил рассказы соседа. Да вскоре приметил, что в обществе Бобо чересчур много времени пропадает зря, и все реже стал наведываться к нему. Так в их дружбу попала «соринка». Бибо, бывало, вернется домой с поля поздно вечером усталый и, поужинав, валится спать, чтобы завтра с зарею опять на работу. Тут уж не до встреч и не до бесед. И Бобо стал обижаться на Бибо.

— Слышишь, старик, сегодня наш Бибо выполнил опять три нормы на прополке кукурузы, — сказала как-то мужу Дзадза.

— Держи, старуха, язык за зубами! Я знаю, куда он целится! — сердито ответил Бобо.

— Сохрани боже, старик, куда он может целиться? На участке его не найдешь и соринки лишней — работает без устали, без «ахов» и «охов».

— Тише, говорю тебе, старуха! Я не зря говорю: я знаю, куда он целится. Он хлопочет, чтобы начальство его увидало и чтобы в будущем году ему увеличили приусадебный участок. Вот увидишь: как увеличат ему участок, он и норму выполнять перестанет.

Наступили горячие дни. Колхоз приступил к уборке пшеницы. В селе кроме старух и маленьких детей никого не оставалось: все уходили на уборку в поле.

Бибо и Бобо совсем из виду потеряли друг друга. До этого хоть по выходным дням встречались, а теперь и в воскресенье Бибо не возвращался в село. Не время было отдыхать. Каждая минута дорога. Если в эти солнечные дни не уберешь пшеницу, пропадут все труды, как вода, которую выплеснули из чашки.

А Бобо все жалуется: то поясница болит, то живот.

Накрыв голову войлочной шляпой с широченными полями, сидит он целыми днями под вишней, поставив свою палку между коленями и подперев ею подбородок. Вот если только где-нибудь в селе что-то такое, — ну, свадьба, именины или другое торжество, — тогда уж Бобо тут как тут, восседает на месте тамады и наводит порядки за богатым столом. Неплохо наводит! И сразу пропадают болезни, словно их и не было.

Дзадза трудится в поле. Столько работает, сколько она, бедняжка, может. Только вот беда: проклятая малярия прицепилась к их бедной дочери, головы поднять не дает. Плохо спорится дело, если дочь лежит дома больная. А в дни, когда Нате бывает совсем худо, Дзадза не выходит на работу. Да и муж, Бобо, тоже вроде болен, но за него Дзадза не так уж беспокоится.

Сегодня Дзадза отпросилась у бригадира на два часа раньше и вернулась домой.

— Ну, как Ната? — едва войдя в ворота, спросила Дзадза у мужа.

Бобо, как всегда, сидел на скамейке в тени дерева, а дочь лежала неподалеку. Увидев, что идет жена, Бобо встал.

— Да ничего особенного, трясло ее только очень! Я накрыл ее своей шубенкой!

Действительно, в этот день у Наты опять был приступ малярии. Потрогав рукой лоб дочери и почувствовав сильный жар, Дзадза постояла в растерянности, а потом попросила Бобо:

— Слышишь, старик! Свез бы ты ее хоть в город, к доктору.

— Право, свез бы, старуха! Да разве ты не видишь, что сам я едва жив!

— Такие больные, как ты, работают в поле за двоих. Взять хотя бы Гадзо. Лет на пятнадцать старше тебя, а впереди всей молодежи идет! — не выдержала Дзадза.

— Молчи, старуха, держи язык за зубами. Ты же ни черта не понимаешь, а я знаю, куда он целится!

— Что это ты опять знаешь? Куда он целится? Работает старик честно, вот и все!

— Он хочет, чтобы его послали на курорт, на берег Черного моря! Поняла, куда он целится?

Ничего Дзадза на это не ответила Бобо. Пошла, бедная, села около больной Наты, положила ей руку на лоб.

У Наты жар меньше стал, и Дзадза повеселела.

— Ну что, доченька моя! Сильно болит головка? — спросила она.

— Болит, нана, но не так сильно, как раньше. А как твои дела? Кончила жать пшеницу на том участке? — спросила Ната.

— Где там, детка моя! Пшеницы столько уродилось, что ее скоро не уберешь!

— А почему ты так рано вернулась?

— К тебе пришла, доченька! Боялась, что опять у тебя приступ будет! Как же мне не прийти к тебе? Завтра я тебя в город повезу, пусть посмотрят городские врачи. Хочешь?

— Хочу, нана, хочу! Хочу скорее поправиться и вместе со всеми в поле работать!

Бобо слушал все это молча. Присев на корточки под сливовым деревом, он палкой перекатывал с места на место маленький беленький камушек.

— A y нас новость. Я тебе, старик, не рассказывала? — обернулась Дзадза к Бобо.

— Что за новость, говори, — занятый своим камешком, ответил Бобо.

— Сегодня, только нам принесли обед, прискакал вдруг Николай и вместе с ним еще один — говорят, работник из района. Мы встали с мест, приветствуя их. Но приезжий попросил нас сесть. Спросил, как идут наши дела и что нам мешает работать еще лучше. А потом сказал: «Ваш председатель привез свежие новости. Говори, Николай!»

А Николай, вместо того, чтобы рассказывать, сначала спросил:

— А где же Бибо?

— Бибо еще собирает снопы, — ответили ему.

Тут позвали Бибо. Он пришел, поздоровался. А Николай вынул из сумки газету и показал нам. Салимат взглянула на портрет, напечатанный в газете, и воскликнула:

— Смотрите, как он похож на нашего Бибо!

— Что правда, то правда, похож на нашего Бибо, потому что это и есть наш Бибо! Взгляните поближе, — сказал Николай.

Мы все вскочили и окружили Николая. И правда, точь-в-точь Бибо!

— За отличную работу напечатали! Вот как! — с укором обратилась Дзадза к мужу.

— Тише, говорю тебе, тише! Чего зря болтаешь? Ни черта ведь не понимаешь. А я хорошо знаю, куда они оба целятся, и Николай и Бибо!

— Да куда они целятся, что это ты на самом деле? — возмутилась Дзадза.

— Молчи, говорю, раз ни черта не понимаешь. Ведь дальше своего носа ничего не видишь! У Николая есть брат, который вернулся недавно с войны, Дзамболатом, что ли, его зовут?

— А при чем тут Дзамболат? Пятое колесо в нашей телеге! — помолчав, ответила Дзадза и взглянула на мужа. Но видно было, что его слова заинтересовали ее.

— А ты вот послушай! Дзамболат тут при том, что Николай хочет женить его на дочери Бибо, Нине. Вот твой Николай и заигрывает с Бибо, печатает его портрет в газете. Он еще орден ему выхлопочет! Поняла теперь, какое колесо Дзамболат в телеге Николая? Самое переднее! А ты, старая, развесила уши и сама ничего сообразить не можешь.

И Бобо, довольный тем, что снова разгадал корни всех этих искусных «хитросплетений», еще круче загнул широкие поля белой войлочной шляпы. Вот, дескать, я каков! От меня ничего не утаишь!

— И откуда ты узнаешь чужие помыслы? Телефон, что ли, устроен в твоей голове? — сказала Дзадза и, раздосадованная, пошла в дом.

На другой день правление колхоза представило Дзадзе бричку, и она, уложив Нату, повезла ее в город. У Наты действительно оказалась малярия, и врачи сказали Дзадзе:

— Хорошая женщина, оставь на несколько дней свою дочь в больнице, мы ее осмотрим и вылечим.

Нелегко было Дзадзе оставить больную дочь в больнице, но доктора уверили ее, что Ната здесь скорее поправится. Она согласилась и вернулась домой одна.

Через несколько дней Дзадза опять приехала в больницу, Нате сделали несколько уколов, давали лекарства. Приступы у нее больше не повторялись, она была веселая, а увидев мать, так обрадовалась, что и вовсе почувствовала себя здоровой. По всему видно было, что теперь Ната пойдет на поправку, и ей разрешили вернуться домой.

Приехали мать и дочь домой. Бобо они опять застали на своем месте, под деревом. Сидит и потихоньку строгает палочку. Тому, что дочь поправилась, Бобо очень обрадовался.

— Вот если бы и мне поправиться! Как бы тогда хорошо было, — со вздохом сказал он.

— Так ты ведь бывал у врачей, папа? — спросила дочь.

— Бывать-то бывал, чтобы твоему отцу съесть твои болезни и чтобы ты у меня всегда была здорова, дочь моя! Но никак они не разберутся в моем недуге. Такая досталась мне хворь, сгинуть бы ей, проклятой!

— А знаешь, старик, что я думаю? Пошел бы ты в поле, провел бы день среди людей — может, тебе и лучше стало бы. Не обязательно же хвататься за тяжелую работу! В колхозе есть и полегче. Вот, говорят, Темыр уходит на сенокос, а на его место еще никого не назначили. Тебе там будет в самый раз.

— Какой такой Темыр? Кто он такой? — сдвинув брови, спросил Бобо.

— Как же ты не знаешь Темыра? Это наш колхозный водовоз, — с уважением сказала Дзадза.

— Ой, старуха, старуха! Ну сколько раз я тебе говорил, чтобы ты язык держала за зубами! Мне да не знать Темыра! Думаешь, я не ведаю, куда ваш Темыр целится?

— Тот целится, этот целится! Все у него целятся, — рассердилась Дзадза.

— Вот и целятся! Раз я говорю, это так и есть! И Те мыр тоже не дурак. И совсем не зря оставляет он легкую работу. Время сейчас жаркое. А в жару чего не случается! Может змея влезть в бочку? — Может! А что тогда? Может она кого ужалить? — Может! А отвечать кому за эту проклятую змею? — Темыру! Вот он и уберег себя от несчастья, а родная жена хочет меня втравить в это дело! Слышали?

— Ну и сиди дома, и держись за мой подол! Никакого несчастья тогда с тобой не случится, кроме того, что помрем мы вес с голоду! — И, окончательно рассердившись на мужа, Дзадза ушла.

Закончилась жатва. Колхозники, кто молотьбой занят, кто косьбой. Бибо, так тот день и ночь на лугу.

А Бобо по-прежнему спасается от жаркого солнца то под сливой, то под яблоней, то под развесистой грушей, — благо хлопотливая Дзадза разные деревья посадила возле дома. Да и шляпа у Бобо с широкими полями… Ната в меру сил помогает матери по дому: поправилась дочка. Дзадза все в поле и в поле.

Колхозники уж свои огороды начали убирать. Тут только и решился Бобо размять свои косточки. Вот снимал он как-то помидоры, устал и разогнулся, чтобы передохнуть. Вдруг видит: несколько бричек, доверху наполненных кукурузой, подъехали к воротам соседа.

Глаза у Бобо стали, как два сита, круглые. А тут еще подошла Дзадза.

— Что, муженек, смотришь, разинув рот? Видишь теперь, куда целился Бибо? Он-то сам лучше знал, куда он целится! Да я тоже побольше бы заработала, если бы ты хоть немного помог мне, когда наша дочка болела. А ты-то во что целишься — вот чего я не пойму!

Перевод Ю. Либединского

Максим Цагараев

МАТЕРИНСКАЯ ПЕСНЯ

Рассказ

Пусть чужая обида далекая

Мне подушкою ляжет под голову,

И пусть сердце мое одинокое

Убаюкает злобу ту голую…

Из песни

Желтый фонарь, словно лунный диск, подвешенный где-то под потолком театрального зала, бросает вниз узкий сноп неверного, дрожащего света. Кругом тьма и безмолвие. Ни огонька, ни шороха. Только этот упершийся в сцену столб света, нервно подрагивающий на месте. Он приковал к себе всеобщее внимание и то ли ждет кого, то ли зовет куда.

Так проходит долгая минута. Время тянется, как в томительном сне.

Но вот полоса света дрогнула и побежала в угол сцены. Там она немного задержалась, потом метнулась в сторону и вдруг затанцевала на высокой стройной девушке. Свет скользнул по ее лицу, волнами серебристой воды пробежал по блестящим волосам, выхватил из мрака ее праздничный наряд, вспыхнув зелеными звездами на груди, сверкнув позолотой галунов и искрясь на отделке пояса.

Зал взрывается аплодисментами.

Девушка стоит посреди сцены, будто приготовилась взлететь. Она почтительно кланяется, потом прикладывает скрипку к левому плечу и уже пригибает голову, но аплодисменты не утихают. Девушка смущена, она пытается жестами остановить овацию, но аплодисменты с новой силой сотрясают зал.

Наконец публика успокаивается, в зале воцаряется тишина. На заднике сцены теперь можно рассмотреть картину утреннего пробуждения природы. Предрассветная мгла уже рассеялась над горными вершинами, отступив к облупившимся стенам старинных башен, но все еще клубится над узкими ущельями. Первые лучи солнца купаются в кипящих струях водопадов, заглядывают в умытые росой чашечки цветов, переливаются на мокрых листьях деревьев.

Правая рука девушки, держащая смычок, начинает плавное движение по струнам скрипки. И сразу где-то вдали возникают, словно из луговых цветов, звуки пастушьей свирели, а ветер уносит их к вершинам гор, к развалинам башен, к водопаду в ущелье, к нихасу в ближайшем ауле — этому традиционному месту сходок сельских жителей. И тайный шепот цветов, и свист ветра, и шум водопада, и раскаты эха в горах, и печальные звуки свирели, и даже нескончаемые людские пересуды на нихасе — все это чудесным образом вобрали в себя струны маленькой скрипки. И люди уже не видят девушку — для них она исчезла, превратилась в музыку. Они видят горы, весеннее утро, и им кажется, будто сама природа породила эту мелодию.

А потом на вершинах погасли солнечные лучи, и густые черные тучи, напоенные влагой, нависли над ущельем, заволокли привольные луга и даже закрыли своим пологом нихас в ауле. Поднялся ветер. Кругом все потемнело, и только молнии пронизывали темень своими раскаленными стрелами. Над головой беспрерывно гремело, пока небо не разорвалось с треском в нескольких местах и не хлынул ливень. Теперь отовсюду доносился шум падающей воды, и горное эхо разносило далеко окрест грохот потоков.

Но вот опять сквозь тучи пробились ласковые лучи солнца, и снова послышались звуки пастушьей свирели, сопровождаемые пением птиц, жужжанием пчел и даже сладким ароматом южного меда.

Вздох облегчения пронесся по залу.

Дедушка Афай перевел дыхание, словно сбросил с себя тяжелый груз, вытер пот со лба и незаметно оглядел соседей. Неподалеку сидела, высоко подняв голову, пожилая женщина с букетом цветов в руке. Губы у нее дрожали, будто она что-то шептала про себя. Но вот она обернулась к своей спутнице, и до дедушки Афая донеслось ее едва слышное признание:

— Меня даже озноб пробрал…

— Откуда такое чудо? — спросила спутница, кивнув на сцену.

— Она на последнем курсе консерватории, — вполголоса ответила пожилая женщина. — Это ее дипломное сочинение… Посвящается матери…

— Счастливая!

Шум дождя, кипение потоков и раскаты грома постепенно уходили из сознания дедушки Афая, но щеки у него по-прежнему горели, и сквозь сладостное томление он вдруг ощутил тревогу. Вот-вот сердце оборвется и улетит куда-то. Может быть, оно заныло оттого, что юная скрипачка давно уже поглядывала на дедушку Афая так, будто ей больше не на кого смотреть в этом зале. Или это ему только кажется? Потому что ведь и он сам, как и все сидящие вокруг, тоже не спускает с девушки благодарных глаз.

— Подумать только, — говорит себе дедушка Афай. — Такая маленькая скрипка, а сколько заключено в ней чудес! То из нее доносится пение птиц, то песня реки, то бормотание водопада, то тайные вздохи любящего сердца, а то и рыдания безутешной матери. И как только ее тонкие струны выдерживают такое напряжение чувств, такое разнообразие звучаний. А что, если струны в самом деле не выдержат? Что, если они вспыхнут сейчас синим пламенем? И повиснет в воздухе рука маленькой Заремы, прервется ее песня?..

Его тайные опасения словно передались девушке. Внезапно правая рука у нее дрогнула, и какая-то странная улыбка пробежала по раскрасневшемуся лицу. Однако мелодия тут же выправилась, и в зал снова хлынули звуки. И при каждом резком движении смычка непокорная прядь волос хлестала маленькую скрипачку по лбу.

Но дедушка Афай, хоть он и продолжал неотрывно смотреть на сцену, постепенно терял девушку из виду, словно она исчезла у него на глазах в клубах неожиданно надвинувшегося откуда-то осеннего тумана.

Теперь он видел заполненный односельчанами нихас… Красавица Азаухан играет на гармонике, и аульная молодежь дружно хлопает в такт музыке. Сегодня Слоновы впервые вывели юную Азаухан на танцы, и щеки у нее горят от всеобщего внимания и успеха. Люди восхищены — в руках у этой девушки гармоника не просто играет, она разговаривает.

Сначала гармонь не слушалась ее. Но вот одна из слоновских невесток перекинулась с Азаухан незаметным взглядом, легким движением бровей о чем-то ей напомнила, и та, слегка кивнув головой, расправила плечи и смело растянула мехи. И сразу ее игру поддержали прихлопывания, возгласы одобрения, улыбки.

— Дружнее, все вместе! Гармонь любит, когда ее подзадоривают! — крикнул кто-то из парней и подтолкнул руку Афая, так что его палка сама запрыгала по доске, вместе с другими отбивая такт.

Пляски и состязания были в разгаре. В них приняли участие и всадники, которые носились по нихасу так, что острые подковы их коней поминутно высекали искры из мостовой. Каждый старался чем-нибудь отличиться, чтобы обратить на себя внимание Азаухан. Некоторые даже раскровенили себе ноги в пляске на носках.

Только Афай незаметно отошел в сторонку и стоял под алычовым деревом, не спуская глаз с девушки, издали любуясь ее длинными бровями. Конечно, она не заметит его среди прочих. Куда ему до других! Разве он может взять у отца коня, как эти всадники? Или щегольнуть шевровыми сапогами, как сын Гасбо? А чего стоит его дешевенький бешмет рядом с шелковым бешметом сына Бексултана Савлаева? Или его кривая войлочная шляпа рядом с серой каракулевой шапкой Бечира?

Да, если бы все здесь решалось силой и мужеством, он бы не отстал от других. Но танцы — не борьба. И чувякам из домотканого сукна далеко до городских сапог…

Любой человек тянется к красоте. И уж вряд ли Азаухан предпочтет Афая, с его глупой войлочной шляпой, кому-нибудь другому. Но почему же их взгляды сегодня несколько раз встретились? И почему она каждый раз поспешно опускала ресницы?..

А как же может быть иначе? Ведь на нее со всех сторон пялят глаза, и каждый старается привлечь ее внимание. Что же ей, спрятаться от всех и ни на кого не смотреть? И любоваться танцами тайком, из укрытия?

Впрочем, именно так, затворницей, она и жила до сегодняшнего дня. Но сколько можно держать девушку взаперти? Ведь ровесницы Азаухан уже второй год ходили на свадьбы, и участвовали в общих плясках. А ее все держали в «маленьких». Ах, тебя интересуют танцы — смотри из окна. Ах, тебе приятна музыка — сиди дома и играй. Играй, пожалуйста, пусть мехи гармоники поглотят все твои страсти. И не смей сама ходить за водой, только с кем-нибудь. Хочешь с нами в гости? Ладно, но уж будем следить за каждым твоим шагом.

Однажды она все-таки нарушила родительский запрет и отправилась с соседскими девушками за земляникой. Ох и нагулялась она в тот день! Эти луга, пестрые от колеблемых ветром цветов! Этот аромат, от которого голова кружится!..

В тот раз подружки вдруг схватили Азаухан и, давясь от хохота, измазали ей как новенькой все лицо и шею земляникой. Потом все отправились на Голубиное озеро и долго плескались там в прозрачной воде. Девушки очень тогда расшалились и уже ни на что не обращали внимания, пока чье-то насвистыванье не спугнуло их, словно птичью стаю. Тут они мигом выскочили на берег и укрылись в орешнике.

— Это Афай! — сказала одна из них, раздвинув ветки. — Вот он стоит на гребне. Ему оттуда все видно…

Подружки принялись на все голоса стыдить Афая, требуя, чтобы он ушел.

— Ой-ой! Он к нам идет!.. — взвизгнула та же девушка, и все стали поспешно одеваться.

Но Афай прошел стороной, по-прежнему небрежно насвистывая, словно был поглощен своими делами. Однако вскоре он остановился и исчез в высокой траве, будто ему там встретилось что-то интересное. Тогда одна из озорниц, с распущенными волосами, закрывавшими ей лицо и грудь, высунулась из-за куста и громко крикнула:

— Можешь смотреть, мы тебя не боимся!..

Парню стало стыдно. Он убежал. А за ним еще долго гнался по цветущему лугу девичий смех.

«А ведь та девушка, что кричала мне из-за куста, была Азаухан, — думал, стоя под алычовым деревом, Афай. — Почему же она скрыла от меня тогда лицо, зачем спрятала глаза? Отчего смеялась надо мной? Были бы они одеты, я бы, конечно, подошел к ним».

А пальцы Азаухан ласково перебирают клавиатуру, и будто не клавишей они касаются, а сердца Афая.

Потом ее сменила другая девушка. Она так старательно растягивала свою гармонику, что казалось, еще немного — и лопнут мехи. Но ей было далеко до Азаухан. Гармоника у нее не разговаривала, а просто что-то исполняла, да к тому же еще не в такт, отчего прихлопывания только сбивали ее.

Девушка была тоже красивая. Однако для музыки такой красоты недостаточно. Мелодия должна рождаться в сердце, и не все сердца к тому призваны.

Но вот исполнителям поднесли почетные бокалы. Один из них по праву достался Азаухан. Парни затаили дыхание — кого осчастливит своим бокалом красавица? И каждый мысленно произносил слова признательности, какими можно было бы достойно ответить на такой завидный знак сердечного внимания.

Только Афай стоял в стороне и не думал об этом. Ему просто нравилось, как Азаухан держит свой бокал. А что бокал этот может достаться ему, у него и в мыслях не было. Но девушка вышла из круга и направилась как раз в его сторону. Тут откуда-то вынырнул сын Бексултана и стал перед Афаем. Однако Азаухан спокойно обошла его и преподнесла бокал именно Афаю.

Еще не веря тому, что произошло, парень растерянно оглянулся в поисках счастливого избранника и лишь теперь понял, что это он и есть. Лицо его вспыхнуло.

— Только в следующий раз, проходя у озера, пожалуйста, не пугай девушек, — улыбаясь, шепнула ему Азаухан.

— Ладно… — Афай, все еще растерянный, взял протянутый ему бокал. — Благодарю тебя и желаю тебе счастья… Всех благодарю… А ты, сын Бексултана, выпей вместо меня, — великодушно предложил он, чтобы не обидеть неожиданного соперника.

Молодой Савлаев схватил бокал и приподнял свою каракулевую шапку.

— Пусть услышат меня все! — спесиво начал он. — Пожелаем же девушке, которая только что держала этот бокал, чтобы ее золотые руки всегда приносили людям радость. Я счастлив, что мне выпала честь отвечать на ее подношение. Дорогая Азаухан из дома Слоновых! Сегодня ты впервые пожаловала на танцы, и этот твой первый выход стал подарком для нас. Пусть снизойдет на тебя благодать наших предков. Ты наша гордость и краса. В твоем лице к нам на нихас слетел светлый ангел…

От такой высокопарной лести Азаухан смутилась и опустила глаза в землю.. Что же касается Афая, то фальшь притворных похвал молодого Савлаева и вовсе разозлила его.

— Может, хватит, — не выдержал он. — А то уж очень издалека ты начал. Так недолго и на смех девушку поднять…

— Неприлично перебивать человека в такую минуту! — резко обернулся к Афаю сын Бексултана Савлаева. — Ты, верно, позабыл, что слово принадлежит тому, кто держит бокал. Раз он у меня, я и должен ответить! — Он отчитал Афая и повернулся к нему спиной. — Так вот, люди добрые! Еще я хотел сказать, что…

— Ладно! Дома договоришь! — раздался чей-то молодой голос, и все дружно зааплодировали.

Молодой Савлаев пытался сказать что-то еще, несмотря на шум, но его уже не слушали. Только когда он выпил араку и вернул бокал Азаухан, ему перестали хлопать.

Афай ничего не сказал тогда обидчику. Глаза его метали молнии, но, оберегая покой Азаухан, он проглотил свой гнев и смолчал.

Потом его грызли сомнения: «А что, если Азаухан посчитала меня трусом?»

Эта мысль всю ночь не давала ему заснуть.

И нужно же было, чтобы на другой день он случайно столкнулся с сыном Бексултана в окрестностях аула! Афаю, конечно, не хотелось встречаться с ним вот-так, один на один. Будь при этом народ, он бы уж показал спесивому щеголю, что у людей считается приличным, а что — неприличным. Но кругом никого не было. А раз уж так, ничего не поделаешь — остается посмотреть, как поведет себя сын Бексултана. Может, он попросит прощения?

Но не таков был молодой Савлаев, чтобы честно повиниться в своей вчерашней выходке. Даже не поздоровавшись, с Афаем, он с ходу постарался унизить его.

— Недаром говорят, что благородство на улице не подберешь, — ехидно начал он. — Благородным можно только родиться. Да и чего ждать от невежи, который гавкает, как собака, когда рядом человек разговаривает. Клянусь честью, если бы не девушка, я бы тебе араку в глаза выплеснул.

У Афая от гнева, как говорится, жилы тугим узлом завязались. Его даже затрясло. И все-таки он и на этот раз сдержался. Однако его молчание лишь подхлестнуло сына Бексултана.

— Я таких штук ни от кого не потерплю, — перешел он к угрозам. — Если кто не знает своего собачьего места, так я могу показать… Подумаешь! Ему на танцах бокал поднесли, так у него сразу голова закружилась. Ты имей в виду, раньше меня к Слоновым никому не позволю свататься. Понял?

— Понял!

Будто одно это слово только и держало Афая за руку. Теперь, когда оно вырвалось, Афай, неожиданно для самого себя, размахнулся и ударил обидчика в челюсть. С того не только слетела его дорогая шапка, он и сам растянулся на земле. Но сгоряча вскочил и бросился на Афая. Однако сильный удар уложил его снова. Упал он и в третий раз.

Теперь у молодого Савлаева уже не было охоты драться. Он еле поднялся на колени и, держась за разбитую губу, смотрел на Афая глазами побитой собаки. Афай подошел к нему, поднял за воротник и сурово сказал:

— Держись на ногах…

Тот промолчал.

— Если еще раз встанешь мне поперек дороги, пеняй на себя, — продолжал Афай. — И запомни: у меня бурка тоже из шерсти, и я не из пугливых.

Он вытер руки о траву и не торопясь направился в аул.

Сын Бексултана никому ничего не сказал о происшедшем. Но Афая избегал. Конечно, люди догадывались, что между ними произошло столкновение, но, сколько ни выспрашивали их об этом, оба молчали. Что же касается разбитой нижней губы, то, оказывается, в тот день молодого Савлаева сбросил, испугавшись чего-то, необъезженный жеребец.

Афай понимал, что сын Бексултана так дела не оставит и непременно подкараулит его где-нибудь. Вообще-то он был готов к такой встрече и не боялся бы ее, столкнись они открыто, один на один. А что, если из засады? И не сам Савлаев, а кто-нибудь вместо него, по тайному сговору? Тогда многое будет зависеть от того, кто окажется его противником.

Может, помириться? Нет, пока этот наглец на людях не признает своей вины, мира быть не может. Все равно — на пути к Азаухан им суждено встретиться. Тут-то и быть их последней схватке. Пусть даже Слоновы прогонят его с позором, а попытать счастья надо. После тех танцев кто только не ходит взад-вперед мимо их дома! Можно сказать, женихи все сапоги протерли… Но где же сама Азаухан? Почему ее не видно? Почему молчит ее гармоника?.. Эх, тоска! А тут еще этот наглец вознамерился отправить его в страну мертвых… Нет, ничего у тебя не получится, сын Бексултана!

В тот день произошло нечто неожиданное. Едва на землю опустились сумерки, как возле дома Афая появились две девушки из семьи Слоновых. Они нет-нет да и поглядывали на его окно. Встревоженный Афай вышел на улицу. Одна из девушек ускорила шаг, а другая, которую звали Асиат, отстала и, проходя мимо Афая, не глядя на него, проговорила, почти не разжимая рта, будто за ней следил весь аул:

— Завтра после обеда придешь в лавку…

Так и не повернув к нему головы, Асиат нагнала спутницу, и они не спеша двинулись дальше по улице.

Афай уснул только под утро. Всю ночь он терялся в догадках, и сон не шел к нему.

«Неужто меня выманивает сын Бексултана? Тогда как же ему удалось подкупить этих девушек? Впрочем, с него станется, ради своей спеси он ничего не пожалеет. Но если так, то неужели он не нашел более подходящего места, чем лавка? Может, ему захотелось посчитаться со мной на людях? Вряд ли. Такой не обнажит кинжала при всем честном народе… Нет, наверно, это — Азаухан! Наверно, от нее приходили девушки. Ну конечно, от нее! Интересно, зачем я ей так срочно понадобился?..»

Разбудила Афая мать, когда солнце поднялось уже высоко.

— Что это ты так заспался сегодня, сынок? — тормошила она его. — Ты же в лес собирался, товарищи на улице ждут.

— Скажите им, мама, что мне сегодня некогда, что у меня другие дела.

Мать не стала его расспрашивать. Пусть, в самом деле, отдохнет как следует. И так на себя не похож — работает не разгибаясь. Ведь все хозяйство на нем держится.

В лавке покупатели были, но не те, которых ожидал встретить Афай. Больше всего — женщин с детьми. И все сразу уставились на парня, будто никогда не видели и только его появления и ждали. После ссоры с Савлаевым Афай к этому привык. Он сделал вид, что ничего не заметил, и принялся изучать полки с товарами.

А люди все подходили. Но ни сына Бексултана, ни Азаухан среди них не было. Афай уже пощупал всю мануфактуру и теперь придирчиво осматривал косы, пощелкивая ногтем по лезвиям.

— Ты же, если мне память не изменяет, купил у меня позавчера две косы, — подозрительно покосился на него хромой лавочник. — Или не годятся?

— Нет, почему же, годятся, — растерялся Афай, тем более что в этот момент в лавку зашла Азаухан в сопровождении Асиат. — Но я хотел бы еще одну… Вот эту, пожалуй. Отложи-ка мне ее, Татаркан. Я за ней после зайду.

— Всегда рад тебе услужить, — сказал Татаркан и бросил косу в угол.

Азаухан отошла в сторонку, а Асиат, показав Афаю глазами, что его там ждут, постаралась привлечь общее внимание к себе.

— Вон тот платок покажи-ка мне, Татаркан, — громко сказала девушка. — Поверите, — обратилась она к другим покупательницам, — вчера целый день в городе искала что-нибудь вроде этого и не нашла. Мне бы сразу сюда прийти… Ну, как по-вашему, идет он мне? Ах, красивый какой — одна бахрома чего стоит! Верно я говорю, Татаркан?

Польщенный лавочник подхватил разговор:

— Правду говоришь, доченька! Клянусь богом, даже в Турции не сыскать такого замечательного платка. Я-то знаю, по-вашему, хромой Татаркан ни черта в нарядах не смыслит. А вот посмотрели бы вы на меня, когда я появляюсь в Баку на базаре. Ого! Эти пузатые купцы так и ходят за мной, клянусь богом! Словно дети. И уж как стараются угодить, какой только товар не предлагают! Ну, и обмануть, конечно, тоже норовят. О, это они умеют! Сказочные жулики… Но ведь и Татаркан тоже не мешок мякины. Нет, им меня не провести…

Так обычный бумажный платок стараниями Асиат превратился вдруг в волшебный предмет, заставивший самодовольного Татаркана произнести целую речь, а всех покупателей — сгрудиться вокруг него. Сопровождаемый шутками, платок его долго мелькал над головами женщин, будто пестрая бабочка, и дети, смеясь, тоже тянулись к нему со всех сторон.

И уж, конечно, никому не было дела до Азаухан и Афая, которые счастливым образом оказались предоставленными самим себе в другом углу лавки. В эти минуты им обоим было не до шуток Асиат, не до хвастливых речей хромого лавочника, они только слышали биение собственных сердец и смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова.

— Ты почему до сих пор в ауле? — вымолвила наконец Азаухан и тут же испуганно прикрыла рот концом платка. Потом посмотрела по сторонам и озабоченно добавила: — Судьбу испытываешь, что ли? Ты Савлаевых берегись. Помни, если с тобой что случится, то и моя жизнь… — Она опять осмотрелась и шепнула: — За нами не ходи…

Азаухан направилась к двери. Асиат взглянула на нее, кивнула платок Татаркану и тоже пошла, к выходу.

— Никому не отдавай, — наказала она лавочнику. — Я только за деньгами схожу…

Что-то прохладное коснулось разгоряченного лба дедушки Афая, внезапно оборвав его воспоминания. Он вскинул глаза и понял, что пожилая женщина с букетом, пробираясь к сцене, нечаянно задела его цветами. Воспользовавшись паузой, она осторожно двигалась вдоль бокового прохода, неотрывно глядя на юную скрипачку, словно та притягивала ее к себе.

Но тут опять в зал полилась музыка. Лучи солнца на заднике сцены, казалось, угасли, откуда-то подкрались вечерние сумерки и укрыли собой горные вершины, старые башни и сельский нихас. Трогательная колыбельная завершала выступление. Ее мелодия постепенно уходила куда-то вдаль, словно замирая в нежном дрожании на луговых колокольчиках. А потом лунный свет затопил все вокруг, и последняя нота растворилась в пространстве.

Аплодисменты сотрясали стены театра. Все встали, встал и дедушка Афай. Когда он увидел, как та пожилая женщина с букетом обнимает Зарему, на глаза у него навернулись слезы. А на сцену уже со всех сторон летели цветы. Красные, белые, синие… И казалось, что обе женщины — пожилая и совсем юная — стоят на цветочной клумбе.

Дедушка Афай продвигался к выходу, все еще испытывая такое чувство, будто Зарема весь вечер смотрела только на него. И еще ему почудилось, будто он уносит на себе чей-то незримый упрек.

Толпа вынесла его на улицу, но он даже не заметил ласкового объятия вечерней свежести. Погруженный в свои думы, дедушка Афай вышел на бульвар и остановился под деревом. Прямо над головой висела луна, и ее призрачный свет дробился в листве, молочными лужицами вспыхивал под ногами.

«Интересно, видели они меня, или нет?» — думает старый Афай, глядя на выходящую из театра публику.

А народ все еще валит оттуда, словно со свадебного пира. Все возбуждены и громко говорят, перебивая друг друга.

Вот наконец появилась Зарема с охапкой цветов в руках. Почитатели не дают ей прохода. Отец и мать крутятся возле. Особенно суетится отец — то с одним заговорит, то с другим, будто все должны его знать. А может, это он нарочно — ему, Афаю, пыль в глаза пускает? Нет, вряд ли у Заиры такой муж, чтобы выхваляться перед кем-нибудь…

Ну, чего ты прячешься? Почему бы тебе не подойти сейчас к дочери? Вон, даже чужие радуются успеху твоей внучки. Неужели ты так никогда и не забудешь той давней обиды? Ведь Зарема уже совсем взрослая!

Что это — гордость? А кому она нужна, эта глупая гордость? Ведь никто из них ничего у тебя не отнял. И неужели ты надеешься прожить больше, чем уже прожил? Доколе же можно взирать со стороны на своих детей и внуков, познавших истинное счастье? Доколе можно так болезненно остерегаться их искренней любви? Зачем же ты так упрямо лишаешь себя их ласки?

Сколько раз они пытались найти дорогу к твоему сердцу, сколько раз просили тебя не таить в душе зла! Ну, сам скажи, за что ты ненавидишь дочь и зятя? За то, что они такие любящие супруги и так преданы друг другу? За то, что вырастили такую замечательную девочку? Этим они виноваты? Разве Заира злыдня какая-то? Да, дерево можно согнуть, только пока оно молодо… Ты это хочешь сказать? Ну, а почему же не согнул? Помешал тебе кто-нибудь? Ах, опоздал! Так в этом ты сам виноват, Афай… Нет, ты все еще смотришь на жизнь по старинке. Пойди, Афай, к дочери, улыбнись внучке. Они давно этого ждут, ох как давно!..

На лбу выступил холодный пот, сердце сжало тисками. Пришлось прислониться к дереву. Так и стоял он, внезапно обессилевший, глядя вслед дорогим ему людям, пока их силуэты не исчезли из виду.

Вскоре залитая лунным светом улица совсем опустела. Может, в самом деле пойти за ними? Но эта мысль вдруг напугала его. Афай вытер лоб, расстегнул ворот и резко оторвался от дерева, будто оно жгло ему спину. Медленно двинулся он вдоль бульвара, с тревогой прислушиваясь к неровному биению сердца. Нет, ничего, пожалуй, на свежем воздухе все обойдется.

И он направился к реке.

Терек, в это время года особенно неистов. Волны его бились о набережную, словно пытались выброситься на ненавистный асфальт. Со стрежня на Афая смотрела яркая луна. Она беспечно резвилась на самой середине реки, в то время как волны набрасывались на нее, будто хотели увлечь ее в бешеном танце куда-то в темноту. Но сколько они ни старались, серебряный диск луны упрямо держался на месте, дразня их своей непреклонностью.

На набережной теперь встречались лишь редкие прохожие. Чуть выше по течению, возле старой церкви, на скамейке под деревом обосновалась молодежь. Там шел какой-то серьезный разговор. Слов старый Афай не разобрал, да и зачем ему сейчас вникать еще в чьи-то дела? Не до того ему. Достаточно собственных забот, даже больше чем достаточно. Вот если бы погас светильник, что маячит над головой на изогнутом столбе, эта было бы хорошо. Свет сейчас совсем ни к чему. И вон та парочка на другом берегу тоже ему це нужна. Только отвлекает, и ничего больше…

Неумолчно грохочет Терек. На набережную летят брызги. Прохладное дуновение ласкает лицо и шею. Афай уставился в отражение лунного диска на воде и ему кажется, что он снова в театре. Будто Зарема со своей скрипкой опять перед ним. И река взыграла то ли от музыки, то ли от его затаенного гнева. Неужели это правда была Зарема? Неужели это внучка своим искусством потрясла его до глубины души? Неужто из-за нее вдруг обмякло его могучее тело? Или просто годы дали себя знать? Но почему они выбрали именно этот вечер? Где они были вчера? Где таились все шестьдесят прожитых лет? Может, они его уже и за человека не считают? Э, нет, если так, то рано обрадовались. Афай еще за себя постоит. Несколько годочков он еще с ними потягается…

Темный небосвод прочертила падающая звезда. Она бесшумно рассекла ночной полог и исчезла. Куда же она делась? Утонула? Афай облокотился на парапет и долго смотрел на реку. Луна по-прежнему плескалась в волнах. А звезда бесследно исчезла.

Так и человек. Появится, блеснет и исчезнет из жизни. Это еще хорошо, если блеснет! А то тлеет, как сырой можжевельник, и только слезы текут от его горького дыма. Такой не то что замерзшего отогреет, а даже и светом не поделится. Из бесчувственного кремня, допустим, можно хоть искру высечь. А уж от такого искры душевной не жди. Ходит рядом с другими, но только считается человеком…

Круговорот беспокойных мыслей снова перенес Афая в прошлое. Опять перед ним сын Бексултана Савлаева. Бледный, дрожащий, он держит английское ружье.

— Твоя жизнь в моих руках, — говорит он Афаю. — Больше ждать нечего, только зря время терять. Вот он, подходящий случай поквитаться с тобой за все. За то, что посмел встать у меня на пути. За то, что послал сватов к Азаухан. За то, что хочешь отнять ее у меня.

Он по-волчьи посмотрел на Афая и прицелился.

— Опусти ружье. Если ты мужчина, не бойся скрестить клинки, — сказал Афай и взялся за рукоять кинжала.

Вместо ответа молодой Савлаев нажал на спуск, и выстрел эхом прокатился по горам. Правую ногу Афая что-то обожгло, но сгоряча он не придал этому значения, а набросился на обидчика, вырвал у него из рук ружье и что было силы хватил им об скалу. Ружье разлетелось на куски. Он помнит еще, как потом подмял под себя сына Бексултана, как схватил его за горло, но задушить не успел, потому что на выстрел прибежали люди и разняли их, а дотом на Афая надвинулось что-то огромное, земля из-под него ушла, и он провалился в темноту.

Молодого Савлаева арестовали. Афая увезли в больницу. Вскоре туда прибежала заплаканная Азаухан. Не посчиталась ни с людской молвой, ни с родительскими попреками. А для раненого Афая ее появление было лучшим лекарством. Не прикрикни тогда на него доктор, он бы, наверно, плюнул на боль и удрал бы из палаты с Азаухан.

А потом в аул привезли тело его обидчика. Рассказывали, что сын Бексултана пытался бежать из тюрьмы, но часовой пристрелил его.

Афай на похоронах не был. Он еще лежал в больнице. Не были на похоронах и его родственники. Про покойника говорили, что если уж суждено человеку быть, убитым, то для смерти безразлично — кинжалом его проткнут или дубинкой огреют.

А потом по аулу поползли из дома Савлаевых всякие измышления. Осенней изморосью они на душе у Афая, терзали ему сердце. «По вине Афая погиб наш кормилец…» «Это Афай оскорбил наш род…» «Всегда этот Афай стоял нам поперек дороги».

В роду у Афая было немало мужчин — быстро заткнули рот клеветникам. Но все же тем дело не ограничилось. Не вышло здесь, получится там. Теперь родственники погибшего стали по каплям травить ядом наговоров невинную Азаухан. Какую только напраслину на нее не возводили! И в объятиях Афая под стогом ее видели. И с каким-то кумыком в городе она гуляла. Якобы даже знахарка Уарзета от беременности ее избавила.

Бедняга Азаухан совсем извелась. Остались от нее только глаза и брови. Никакой вины она, разумеется, за собой не знала, но злобные наветы настойчиво преследовали девушку. Ее бы воля, вырвала бы она у этих грязных сплетников языки и закопала бы их под тяжелыми камнями. Да что она могла сделать?

Надолго прицепилась к ней черная молва, но все же в конце концов развеялась. Может, и не совсем исчезла, может, где-то еще и витала в воздухе, услаждая ничтожные души. Но теперь уже злобные людишки держались подальше от Афая и Азаухан. Там, где любовь двух сердец вспыхивает ярким пламенем, мошки легко сгореть могут…

Снова волна гневно метнулась на набережную и обдала дедушку Афая брызгами. Он вздрогнул, отошел от парапета и сел на скамейку. Откуда-то донеслась песня. Старый Афай узнал ее — это была песня о славном генерале Плиеве, грозе фашистов. Она приближалась. Молодые парни, взявшись за руки, дружно шагали в такт. Они пели с большим чувством, и даже шум волн, казалось, красил мелодию.

Когда парни поравнялись с его скамейкой, Афаю захотелось встать и выразить им свое восхищение. Но он не решился прервать их. Пусть шагают дальше. Ах, хороший вечер выдался для такой прогулки! В их возрасте Афай тоже неплохо пел и тоже умел примениться к шуму горных потоков и свисту ветра.

Да и потом Афай не раз подпевал говорящей гармонике Азаухан. Помнится, он уж был мужчиной в летах, и все же они часто певали вместе. Эх, и складно же у них получалось!

Памятным весенним днем оборвалась их песня…

Это случилось на пасху. В то утро Азаухан принарядила дочек и единственного сына. Что-что, а уж одеть своих детей как следует они могли: Афай заведовал колхозной фермой, а Азаухан разводила шелковичных червей, которые тоже приносили артели немалый доход. Детишки были возбуждены — и нарядной одеждой, и лакомствами: сладкой пасхой, орехами, конфетами.

К обеду в сельпо приехал грузовик. Дети окружили машину и уговорили шофера покатать их. Он разрешил им залезть в кузов, провез их по главной улице туда и назад, а потом возле школы всех ссадил. Только сынишка Афая спрятался за ящиками и остался в кузове. Когда грузовик отправлялся обратно в город и развил большую скорость, мальчик испугался. Он выпрыгнул из машины на полном ходу и попал под колесо.

Зажав в ручонке вкусную пасху, маленький Таймураз бездыханным лежал на пыльной земле. Он уже не слышал, как сестренки — Заира и Изета — тщетно звали его домой.

И надо же было, чтобы шофером этой машины оказался парень из рода Савлаевых!

«Они все-таки отомстили мне! — было первой мыслью Афая. — Прямо в сердце попали…»

Его всячески убеждали, что шофер тут ни при чем. В глубине души он сознавал это. Но сознавал он и другое: у него был сын, а теперь его нет. Пусть самые уважаемые люди, и не только в их роду, но и во всей Осетии, приводят ему какие угодна доводы, пусть оправдывают шофера и успокаивают его самого, но сына-то, единственного сына, они ему не вернут. И никакие красивые слова ничего уже тут не изменят. И никто уже не вдохнет искру в потухшие глаза Азаухан. И не прозвучит больше ее говорящая гармоника.

Странные существа эти женщины. Иногда Афаю кажется, что Азаухан не только не считает шофера своим врагом, но даже тревожится за него. Может, она боится, как бы Афай не наделал беды — чего доброго, решит мстить Савлаевым и угодит под суд. Кто поможет тогда Азаухан? Да и Савлаевы тоже так этого не оставят.

— Не терзай ты себе душу, — говорила, бывало, мужу Азаухан. — Люди вовсе одинокими остаются, а ведь живут как-то, терпят. У нас хоть две девочки растут…

Но, утешая его, сама Азаухан таяла с каждым днем. Как-то утром Афай вынес на солнце мокрую подушку жены и тихо сказал ей:

— Слезами его не воскресишь…

А потом началась война.

Афая было мобилизовали, но дальше города он не уехал — его тут же вернули из-за увечной ноги. И он по-прежнему работал в колхозе. Но опять его не пожалели злые языки:

— Афаю-то повезло. Если бы не сын Бексултана, сидел бы и он сейчас, как наши мужья, где-нибудь в окопе…

С горечью воспринял такое злословие Афай. Как-то пришел он с поля, переоделся и на клочке бумаги написал:

«Я ухожу на фронт. Доберусь до места, напишу подробно».

Через две недели пришло от него письмо из действующей армии.

Афай вернулся домой через полтора года тяжелораненым. Семь месяцев пролежал он в военных госпиталях, но все-таки вернулся. Только Азаухан не застал в живых. Заира и Изета сквозь слезы рассказывали ему о смерти матери.

Вот как это произошло.

Уже несколько дней над их селением черной тучей висела пыль. Днем и ночью звенели стекла в домах, днем и ночью танки, орудия, грузовики сотрясали землю. Никогда еще местные жители не видели такого скопления людей. Никогда еще по здешним улицам не двигалось столько машин. Давно бы рухнул мост под их тяжестью, но они переправлялись вброд, благо река в эту знойную пору сильно обмелела. Кое-где улицы им оказались узки, но они все шли и шли, подминая иногда плетни огородов. Тысячами шагали усталые, пропыленные воины, брели раненые, ехали всадники…

А жители почти не заходили домой — все стояли вдоль улиц, высматривали родственников, знакомых, земляков.

И вдруг, однажды утром, селение оказалось непривычно пустым. Только на северной окраине виднелись длинные стволы орудий, обращенные в сторону Эльхотовских ворот. Но пушки не стреляли. Бойцы ископали там всю землю, им даже в селение некогда было наведаться. И к себе они никого близко не подпускали. В полной тишине прошел день, прошел второй.

На третий день, только взошло солнце, над аулом низко пролетели немецкие самолеты. С северной окраины по ним стали бить пушки. И сразу затряслась, застонала земля. Во все стороны полетели камни, ветки, куски дерна. Одна бомба разорвалась как раз посреди селения. Загорелся чей-то дом, выбросив в небо черное облако дыма. Людей охватило смятение. В верхнем конце аула какой-то старик, стоя на крыше, кричал во все горло:

— Немцы идут! Все в лес! Все, кто может, — в лес!

И аул устремился в лес. Каждый хватал с собой что попало. Плакали дети. Мычали коровы, ржали лошади, куры взлетали на изгороди.

Никто не заметил, как в селении оказались два крытых воинских грузовика. Несколько красноармейцев и лейтенант, грязные как черти, быстро напихали в машины детей и умчались в сторону леса, сразу скрывшись в клубах пыли. Когда грузовики вернулись за следующей партией ребятишек, над селением опять появились вражеские самолеты. На этот раз треск и грохот слышались отовсюду.

— Ложись! — хрипло кричал лейтенант. — В канавы! В щели!

Один самолет, волоча за собой черный шлейф, стал забирать в сторону, а потом вдруг резко клюнул носом и врезался в землю. Оттуда донесся глухой взрыв. А из лесу, обходя селение, показались бегущие цепью красноармейцы. Они бежали наперерез немцам, двигавшимся с севера, и те сразу повернули обратно.

— Бейте их! — радостно кричал лейтенант, уже не обращая внимания на вражеские самолеты.

— Сюда! Сюда! — звали его со всех сторон в укрытие.

Какая-то женщина даже ухватила его за рукав, но тут опять задрожала земля, опять в разные стороны полетели комья глины, и все кругом заволокло гарью.

Лейтенанта швырнуло на землю. Когда он, оглушенный, пришел в себя, рядом кто-то всхлипывал. Лейтенант приподнялся. Сквозь клубы дыма на него смотрели испуганные глаза молоденькой девушки.

— Цела? — спросил он.

— Не знаю, — почему-то ответила девушка и, вскочив, бросилась в сторону леса.

— Куда ты? Заира! Я здесь… Заира… — кричала, пробегая мимо лейтенанта, высокая смуглая женщина с косынкой в руке.

— Мама!.. Мам-а! — стремясь догнать смуглую женщину, звала ее другая девушка, почти девочка.

Она появилась из облака пыли внезапно, но все же лейтенант успел схватить ее на бегу и вовремя передать в чьи-то заботливые руки, протянутые из щели.

— Давайте Изету сюда! — донеслось до него оттуда.

Это было последнее, что он услышал в тот день. Упавшая поблизости бомба тоже была последней. Налет кончился.

Когда стало ясно, что немцы улетели, бойцы положили неподвижное тело лейтенанта на плащ-палатку и понесли его к уцелевшей машине.

Поздно вечером в селении хоронили погибших. Двадцать шесть голых, неприбранных, торопливо насыпанных холмиков прибавилось тогда на местном кладбище. Среди них — и могила Азаухан. Всю ночь проплакали возле нее Заира и Изета.

Они остались одни.

Когда Афай, опираясь на костыли, пришел на могилу жены, здесь все уже выглядело по-другому. Аккуратно побеленное обрамление, выложенное из камней, в два ряда. В изголовье — недавно посаженная березка. Цветы.

Если бы с ним не было дочерей, Афай выплакал бы сейчас свое горе. Но при них ему следует сдерживаться. Завтра он придет сюда один и тогда уже даст волю чувству скорби. Никто его не осудит за слабость, никто не попрекнет этими слезами, но все же так будет лучше. Мужчине надлежит вести себя по-мужски. А они, дочки, пусть поплачут… Совсем взрослыми стали без него. И как красиво убрали могилу!..

Он стоял с непокрытой головой и старался думать только о дочерях. Теперь-то он о них позаботится. Заира скоро кончит техникум. Изета уже в восьмом классе. Афай верит, что они найдут свое счастье. А уж он-то выдержит! Пусть даже ему ногтями придется землю копать, но дочери его ни в чем не будут нуждаться. Об этом он позаботится.

Обе и лицом и фигурой в мать пошли. Красивые. И материнское достоинство сумели унаследовать. Словно взяли себе ее спокойную волю, когда провожали в страну мертвых. Работящие, заботливые…

И это действительно было так. Заира раз в неделю приезжала из города и помогала им. Она все умела, всюду поспевала. Но и Изету тоже не в чем было упрекнуть. Она вела дом как настоящая хозяйка.

Конечно, нелегко им приходилось, и Афай жалел дочерей. Но что он мог поделать? Вот оправится немного от ран, обязательно придумает что-нибудь. Пока же раны давали о себе знать. Особенно — по ночам: ноют, болят, словно кто-то прижигает ему тело каленым железом. И сердце куда-то проваливается.

Он пытался пересилить боль и попробовал вернуться на работу в свою бригаду. Два раза его прямо с поля увозили в город, в больницу. Во второй раз он пролежал там два месяца. Да еще оттуда его послали в санаторий. Зато из санатория он принес свои костыли под мышкой. И опять — на поле в бригаду.

Нет, он не искал легкой жизни. Тем более — в такое время: все мужчины на войне, а те, что уже вернулись, — калеки, кто без руки, кто без ноги. Какой с них спрос? А жизнь требовала — дай фронту как можно больше! И Афай по вечерам еле добирался до дому. Перекинув за спину свои солдатские сапоги, он брел с поля босиком и потом до полуночи держал ноги в воде.

Это произошло хмурым осенним днем. Еще на рассвете небо затянуло тучами, и они так до самого вечера и провисели над селением. Даже порывистый холодный ветер не сумел их разогнать — только прилепил к земле ковер из желтых листьев.

Мокрый и усталый возвращался с поля Афай. И когда подходил к дому, оттуда вдруг донеслись до него звуки гармоники. У него даже дыхание перехватило: ведь это мелодия Азаухан! Кто же так хорошо играет? Изета? Но он не помнит, чтобы младшая дочь брала гармонику в руки. Заира? Наверно, она, кажется, сегодня суббота.

Гармоника на что-то тихо жаловалась, словно надеясь излить потаенную скорбь. Только Азаухан умела играть так проникновенно. Неужели Заире удалось воскресить из небытия музыку материнской души?

Афай дотянулся до окна. Никого, лишь слабо колышется занавеска, словно колеблемая печальными звуками. Осторожно ступая, он поднялся на галерею и попытался бесшумно отворить дверь. Но она все-таки чуть скрипнула, и мелодия мгновенно оборвалась.

— Ты, отец? — услышал он голос Заиры.

— Да, я, — ответил он, снимая у порога мокрую телогрейку. — А ты одна?

— Изета опять пошла в школу. У них собрание.

— Собрание, говоришь?.. — задумчиво повторил Афай. Он отдал Заире свою войлочную шляпу и прошел в комнату. На столе ему сразу бросилась в глаза гармоника Азаухан. Он долго смотрел на нее, не в силах стряхнуть с себя власть воспоминаний. — А я ведь не знал, что ты продолжаешь играть, — сказал он наконец, устало опускаясь на стул.

Девушка в смущении замерла у двери.

— С тех пор, как ты ушел на войну, я ее и в руки не брала, — заговорила она, глядя в пол. — А вот вчера маму увидела во сие. Приходит она откуда-то усталая и говорит мне: «Доченька, я с голоду умираю, дай мне кусок хлеба…» Я сразу, как приехала из города, испекла два пирога, чтобы помянуть ее по нашему обычаю…

— И плакала опять? Глаза вон красные.

— Нет, я лук резала, от него глаза и покраснели, — стала неловко оправдываться Заира. Она поставила перед отцом еду, а гармонику вынесла в другую комнату.

«Пусть старания матери пойдут вам впрок, — подумал о дочерях Афай. — Я-то все считаю их маленькими, а они вон какие стали. Да и то сказать — подневольный конь двойную поклажу тянет. Раз уж пришлось — сами о себе заботиться научились».

Когда Заира вошла, Афай спросил у нее:

— А надолго у Изеты собрание?

— Обещала скоро прийти.

— Тогда подождем ее, — решил Афай. — Пойди-ка приготовь мне воды, я пока умоюсь. Да и оброс я, — провел он рукой по щеке, — побриться бы следовало.

И он вышел из комнаты. Через некоторое время прибежала Изета.

— А что, папа еще не вернулся? — удивилась она.

— Я здесь, — вместо Заиры ответил Афай, показываясь на пороге.

На нем была военная гимнастерка, на груди — орден Красной Звезды и три медали. Белая полоска подворотничка красиво оттеняла загар. Короткие черные усы отчетливо выделялись на гладко выбритом лице. Усы и густые брови как бы спорили с седыми висками, грустными глазами и полосками морщин на лбу, напоминая, что Афай еще бравый мужчина. Именно таким — бравым, подтянутым — он и показался сейчас дочерям, удивленным этой неожиданной парадностью. Девушки молча переглянулись: отец выглядел сейчас моложе, чем в день возвращения с войны.

Афай сел за стол, налил себе рюмку араки и посмотрел на Заиру.

— Спасибо тебе, доченька, — многозначительно начал он. — Хорошо, что ты сохранила в себе музыку своей матери. Лучше тебя ее уже никто не сыграет. Не забывай ее… И еще у меня к тебе просьба. Когда для твоего отца настанет последний час, возьмешь гармошку матери и сыграешь мне эту же музыку. Только не здесь, а так, чтобы она откуда-то доносилась, со стороны лучше до сердца доходит…

Рюмка в руке Афая дрожала, и несколько капель араки пролилось на стол.

— Папа!.. О чем ты? — У Изеты глаза наполнились слезами.

Но Афай дал ей понять, что он еще не кончил. Он весь подобрался и негромко произнес:

— Так вот. Светлой памяти вашей матери… И еще — памяти вашего братика…

Следующий день был воскресным, но все вышли на уборку кукурузы. До обеда Афай выдержал в поле, а потом раны его так заныли, что пришлось уйти домой. Заира сразу постелила ему, он покряхтел, покряхтел и в конце концов заснул. Однако вскоре проснулся весь в холодном поту — так сильна была боль. Из соседней комнаты доносились голоса, дочерей.

— А он откуда? — спросила Изета.

— Городской он, — пояснила Заира. — Да ты его когда-то видела. Помнишь, первый раз налетели немцы, а какой-то лейтенант вдруг стал спасать людей из-под бомб.

— Да, был, такой высокий… А говорили, что его тогда убило?

— Ранило его… Он и про тебя спрашивал.

— Про меня? — удивилась Изета. — Откуда же он про меня знает?

— Знает… Говорит, что и маму нашу запомнил.

— Он что, работает в городе?

— Нет, он военный. Капитан.

— Чудеса!.. А как же он тебя нашел?

— Сестра его со мной учится. Она нас познакомила, ну, мы и разговорились. Он ту бомбежку на всю жизнь запомнил. И нас тоже… Мы целый день гуляли, а вечером пошли в театр.

— А потом ты с ним встречалась? — поинтересовалась Изета.

— Встречалась, — тихо ответила Заира и после некоторого колебания добавила: — Я ему не разрешила, а то он уже хотел сюда ехать, к папе.

— К папе?

— А что? Думаешь, он папе не понравится? Если бы ты его видела!.. Когда мы с ним ходим в парк, так на него все оборачиваются. Будто им не на кого больше смотреть!

— А что он обо мне говорил?

— Спрашивал, какая ты стала.

— Заира, покажи мне его.

— Летом покажу. Летом он опять приедет.

— Ты же говоришь — он городской?

— В городе живут его родители. А он служит в Киеве.

— У тебя его фотографии нет?

— Есть. Только не шуми, ладно?..

— Ой! Сколько орденов!.. А ты его очень любишь?

Афай даже ладонь приложил к уху, но Заира так и не отвергала на вопрос сестры. После долгой паузы она уже другим тоном сказала:

— Он, между прочим, перед отъездом все меня уговаривал в ювелирный магазин с ним пойти, хотел мне купить золотые часики.

— Глупая! Надо было пойти! Я бы на твоем месте заставила его и туфли на высоком каблуке купить.

— Он и туфли тоже хотел. Но я подумала, что папе это может не понравиться… Да и, правда, неудобно как-то с подарков начинать.

— Да, папу, наверно, это обидело бы.

— Вот и я так рассудила.

Последние слова настолько тронули отца, что он ка какое-то время позабыл даже, про свои раны. Теперь, пожалуй, уже можно было не таиться. Афай приподнялся и попросил воды.

— Ты проснулся, папа! — мгновенно очутилась возле отца Изета. — Что, болит очень?

— Как будто немного отпустило… А ты чего такая веселая?

— Знаешь, Заира… — начала она, но тут же осеклась и, улыбнувшись отцу, выбежала из комнаты.

Разговор за дверью продолжался, но теперь Афай уже ничего не мог разобрать.

Не только радость, но и страх испытывал сейчас отец. Кто он, этот капитан, которого Заира так расхваливала сестре? Достоин ли он его дочери? Или из тех, что ловко девушкам пыль в глаза пускают? Мало ли теперь нахрапистых прощелыг развелось? Подумать только! Хотел сам к отцу заявиться, будто некогда ему сватов прислать. Будто Афай не среди людей живет. Или, может, Афая и за мужчину не считает?.. Эка невидаль — офицер! Да мы таких офицеров знавали, что при них и гром не посмел бы прогреметь…

А может, и этот капитан человек стоящий? Ведь не такая у Афая дочь, чтобы в человеке не разобраться и очертя голову в омут броситься. Нет, Заира своим достоинством не поступится, свою честь не уронит. Не такой мы ее воспитали, не то ей мать завещала…

Мать… Если бы Азаухан была жива, не пришлось бы ему, Афаю, вот так подслушивать. От матери Заира не стала бы таиться, сама бы ей выложила все тайны сердечные. И мать поняла бы ее, нашла бы для нее нужные слова. А что отец? Старый волк. С ним своими чувствами не поделишься, ему такие вещи не поведаешь. У него и мысли по-другому складываются. Он — глава семьи, блюститель родовой чести…

Ну, а как же все-таки быть, если матери нет? Как тогда? Что ж, значит, Афай должен стать для своих дочерей не только отцом, но и матерью.

Нескончаемой метелью вихрятся думы. Афай понимает, что вот-вот решится судьба старшей дочери. Эта мысль вселяет в него и отраду и тревогу. Наступит лето, и у Заиры начнется своя жизнь. Останется Афай с младшей. Будут жить вдвоем. Потом и младшая уйдет. А там что? Что ждет его дальше?.. Жениться, искать счастья заново?

Совсем расстроился Афай. Посмотрел в окно. Вечереет, но туман еще не опустился на землю. За дверью чему-то смеется Изета. Видно, кончили шептаться. Он встал, оделся, взял палку и вышел.

— Куда это ты собрался на ночь глядя? — спросила Изета.

— Загляну в правление. Скоро вернусь.

В правлении было пусто. Тогда Афай решил навестить кого-нибудь из стариков — ему нужны были люди, которые годы войны прожили в ауле. Он зашел к одному, к другому. Даже разыскал женщин, видевших из щели, как лейтенант спасал людей во время бомбежки. Того лейтенанта все в один голос хвалили, но кто он такой — ни одна душа не знала. Считали его погибшим.

И на другой день Афаю не удалось ничего узнать. Он уже склонялся к тому, чтобы прямо расспросить обо всем Заиру, на в последний момент все-таки отказался от такой мысли.

«Что ж, если они и впрямь созданы друг для друга, пусть сами меня ищут», — решил Афай и больше никуда не ходил, ни у кого ничего не выпытывал.

А время шло. Ведь жизнь — не вода в колодце, на месте не стоит. Она, как известно, прошлым не довольствуется. Если все время оглядываться назад — далеко не уйдешь.

Никто не мог упрекнуть Афая в том, что он позабыл прошлое и не ценит былого счастья. А вот за то, что не смотрел вперед, — осуждали. И не только близкие родственники, но даже родня Азаухан.

Один за другим являлись к нему добрые советчики и уговаривали — женись, устрой свою жизнь, нельзя же так. На пиру ли у кого, на похоронах или так, при встрече с соседями, он неизменно слышал:

— Пора тебе о семье подумать.

Как-то воскресным днем Афай что-то мастерил у себя во дворе. И дважды к нему приходили добрые люди — звали его, сначала в один дом, потом в другой. Но он в обоих случаях ответил отказом. После Афай завел разговор с Заирой об этих приглашениях:

— Ну, дочка, как же нам быть? Ты что скажешь?

— Я скажу то же, что и люди, — ответила она и опустила голову.

Отец отвернулся и, будто самому себе, печально объяснил:

— Никто и ничто не разрушит мою семью…

— Папа, поступи, как тебе советуют, — продолжала Заира. — Ни я, ни Изета не будем против. Все равно мы тебя никому не отдадим… — Она порывисто обняла отца и, глядя на него снизу вверх, уже не скрывая слез, добавила: — Так будет лучше, папа… Тебя звали — пойди, нехорошо людей обижать. И развеешься немного.

Афай ничего не ответил. Он лишь ласково провел своей шершавой рукой по мокрой щеке дочери и тяжелым шагом пошел со двора.

Женился Афай на женщине, которую ему сосватали родные Азаухан. Крепкая, плечистая Хангуасса слыла уже старой девой. Когда-то она была помолвлена с одним парнем из Кобана. До свадьбы оставались считанные дни, но тут разразилась война. Жениха сразу мобилизовали, и Хангуасса так и осталась в доме отца. А через три месяца пришла похоронная. Хангуасса все эти годы работала в колхозе. К ней многие сватались, но она всем отказывала. Сватам Афая она тоже не сразу дала согласие — пришлось им не раз навестить ее дом, прежде чем дело было сделано.

Не зря говорят, что новая метла хорошо метет. За несколько дней дом Афая совершенно преобразился. Да и сама Хангуасса сразу ожила, словно цветок, который долго рос в тени и вдруг оказался на солнышке. Ее щеки покрылись румянцем, в голубых глазах вспыхнул радостный свет. Целые дни она носилась по двору между домом и сараем, целые дни убирала, готовила, шила. Начала она с того, что все накопившееся старье сожгла в огороде. И уж потом ее хлопоты не миновали ни одного уголка в хозяйстве. Появление Хангуассы в доме сказалось не только на Афае, но даже на Изете — и без того аккуратная, девушка теперь так и сверкала, отправляясь с отцом и мачехой в гости. А уж как Хангуасса сама принимала гостей, и рассказывать не надо. Хвалили ее в ауле и за хлеб-соль, и за трудолюбие: «Раньше других никогда не ляжет, позже других никогда не встанет. Лучший кусок — младшей, Заире на дорожку — самое вкусное…»

Афая все это не могло не радовать. Особенно отрадна ему была взаимная привязанность жены и дочерей. Тем оглушительнее оказался удар, который вскоре нанесла ему судьба.

Как-то в полдень в калитку Афая постучался Дудар Дзодзаев с верхнего конца аула. Афай вышел к нему.

— Скажи, пожалуйста, куда вы все подевались? — весело начал Дудар, от которого за версту несло винным перегаром. — Час назад приходил — никого. Пришлось второй раз ходить.

— А что такое случилось, из-за чего я так срочно понадобился? — удивленно смотрел на него Афай.

— Меня к тебе по делу прислали. По хорошему делу. Гости из города пожаловали. И вот, по обычаю наших предков, просят разрешения прийти.

— Кто же эти люди, что без тебя днем ко мне дороги найти не могут?

— Хорошие люди. Добрые люди. Разреши им прийти. И мне… Мы ведь с тобой старые приятели, так уж ты их не обижай. Спрашиваешь, почему они у меня остановились? А потому, что один из них с моим сыном работает. Может, помнишь, он еще как-то у нас гостил… Ну, так как, можно им зайти? Очень хорошая семья, поверь мне, Афай, не заставляй меня клясться. Мать, отец, два брата… Жених — офицер…

При слове «офицер» сердце у Афая екнуло. Он вспомнил капитана Заиры.

А Дудар не унимался.

— Ну, так я пошел за ними, — настаивал он. — Очень хорошие люди, Афай. Я тебе и фамилию ихнюю скажу… Погоди, как же их фамилия? Сейчас, сейчас… Ты меня прости, Афай, я сегодня немного выпил… Ага, вспомнил! Сав… — Дудар икнул и умолк, словно от этого опять позабыл фамилию. — Савлаевы! — выпалил он наконец.

Афай даже вздрогнул.

— Как ты сказал?

— Сав… Савлаевы… А что, тебе фамилия не нравится?

— Послушай-ка, друг. Отправляйся-ка ты домой и объясни своим гостям, что Афай не выдаст свою дочь за человека, чьи родичи убили его единственного сына. Понял? Иди и не оглядывайся.

— Погоди, приятель, о каком убийстве ты толкуешь? — придвинулся к Афаю Дудар. — Сдается мне, они на убийц не похожи. Что-то я тебя не понимаю.

— Шагай! Шагай! Проспишься — все поймешь. Тоже мне — старый приятель. Да как ты посмел ко мне явиться в таком виде!

— Послушай, я хотел сказать…

— Иди, иди, ты уже сказал, что хотел.

Дудар медленно пятился вдоль плетня, будто опасался, что Афай его ударит. Сообразив наконец, что все уговоры тщетны, он глубоко вздохнул и зашагал к себе на верхний конец аула. А Афай, беспомощно хватаясь руками за плетень, еле добрел до скамейки. Сердце у него выскакивало из груди. Ему пришлось сесть и прислониться спиной к дереву. Он даже расстегнул ворот рубахи. Гневу его не было предела.

Значит, они его уже и за мужчину не считают. Иначе бы не посмели. Тоже еще, породниться хотят. Что же они — сына у него задавили или так, цыпленка на дороге? А ведь сколько потом к нему приставали — и они и ихние прихлебатели: мол, шофер не виноват, не мог он знать, что мальчик прячется в кузове, нельзя зря порочить человека, посчитайся с его родными, не позорь всю семью… Что ж, он посчитался, помирился даже. Все как положено по осетинским обычаям. Мало им! Теперь еще свою дочь им отдай!.. Здравицы произноси в их честь! Какой же он тогда мужчина? Как он людям в глаза смотреть будет? И каким же позорным прозвищем нарекут его односельчане?..

Нет, пусть даже вся Осетия его умоляет, все равно Афаю свою дочь Савлаевым не отдаст. Пусть даже этот ихний жених людей из-под бомб спасал, все равно сердцем его Афай не примет.

А дочка тоже хороша! Молчит. Притворяется, будто ничего не слышала, ничего не ведает. Если бы Савлаевы не получили ее согласия, разве они стали бы свататься?

А может, он, Афай, не прав? Ведь она любит этого капитана. Сохнет, можно сказать, по нему. Может, Афай растоптал сейчас счастье своей дочери? В самом деле, чем же этот капитан виноват? Только тем, что он — Савлаев?

Все это так. А чья пуля ему ногу покалечила? Савлаевых. А, чья машина маленького Таймураза задавила? Шофер был Савлаев. Кто обвинил его в убийстве? Савлаевы. Кто тогда травил Азаухан, позорил ее на всех перекрестках, возводил на нее напраслину? Все они — Савлаевы!

Нет, пусть Заира поступает как знает. Пусть выходит за кого хочет. Только не из его дома. Афай все стерпит. Сумел же он пережить гибель единственного сына. Вынесет и эту напасть. Видно, так уж ему на роду написано…

Словно прочитав отцовы мысли и желая избежать неминуемого теперь объяснения, из дому с пальто на руке выбежала Заира. Не глядя на отца, она стремительно пересекла двор, постукивая по камням своими высокими каблуками. Две длинные косы. Худенькие плечи. До чего же похожа на Азаухан! Особенно в этом простом ситцевом платье с бледным рисунком, напоминающем крупные листья. Быстрая, легкая… Вот-вот взлетит и унесется вон к тем облакам, что овечьими отарами скопились у горизонта. А может, — и дальше, в город, в дом Савлаевых? Неужели ее так влечет туда, несмотря ни на что?

Заира уже вышла за калитку, а Афай все еще мысленно корил ее. Но вдруг ему показалось, что она никогда больше сюда не вернется. Он вскочил и выбежал на улицу. Дочь уже скрылась из глаз. Кругом было пусто. Только утки плескались в канаве, да в пыли на дороге лениво возились куры.

Какая-то мягкая пелена внезапно заслонила от Афая весь мир. В ее складках сразу исчезли и эти утки, и эти куры, и улица с домами, — все, все…

Целую неделю пролежал Афай в постели. За это время дважды засылали к нему сватов Савлаевы. Но он их не пустил к себе. Приезжала и сама Заира. Она сидела на кровати возле отца, обливаясь слезами. Все напрасно.

— Он же ни в чем не виноват, — плача, убеждала Заира отца.

— Ну и выходи за него! Только не из моего дома.

И Заира вышла замуж. Пришлось Савлаевым взять ее из дома родственников покойной Азаухан.

Молодожены сразу укатили в Киев. А вскоре туда же уехала учиться и Изета.

Афай очень скучал по дочерям. Они часто ему писали. Звали его в гости. Но Афай был непреклонен — никогда не переступит он порога савлаевского дома.

А потом счастье посетило и дом самого Афая — Хангуасса родила ему сразу двух сыновей. И тут же в его душе куда-то отодвинулись обе дочери. Близнецы заслонили их. Афай даже не гордился перед людьми дорогими подарками, которые присылали мальчикам Заира и Изета. Однако впоследствии один подарок, присланный Изетой братишкам, заставил Афая почувствовать нечто такое, в чем он и себе не признался бы. А прислала она им фотографию маленькой Заириной дочки.

Зарема… Внучка… Первый ребенок его дочери!

Близнецы вырывали фотографию друг у друга, и скоро от нее ничего не осталось. Но в сердце Афая что-то дрогнуло.

Луна по-прежнему резвится в волнах Терека, по-прежнему через парапет летят брызги, овевая лицо приятной свежестью. Песня о славном генерале Плиеве уходит все дальше и дальше, вниз по течению. Но вот и она исчезла, скрылась где-то за кронами деревьев.

И вдруг у него в ушах снова запела скрипка Заремы. Да, это была та самая мелодия! Будто Заира тосковала по покойной матери. Будто Азаухан играла для него на нихасе…

«Что-то я в театре ребят не видел, — попытался отвлечься от воспоминаний старый Афай. — Они ведь тоже в город собирались. Наверно, сразу к Савлаевым подались, чтобы помочь гостей встретить. Уж они-то первыми поздравили бы Зарему!»

И он живо представил себе, как горят от радости глаза у его близнецов, как гордятся они своей знаменитой племянницей. А сидящие за столом гости спрашивают: «Чьи это славные ребята?» Им отвечают: «Это близнецы Афая». — «А где же сам Афай?» — «Он что-то плохо сегодня себя чувствует, вот и не приехал».

Дедушка Афай встал, застегнул ворот и двинулся вдоль набережной. Куда теперь? Назад в аул? Или к городским родственникам, у которых всегда останавливается?

Нет! Хоть издали взглянуть, хоть через открытые окна услышать, как чествуют внучку, как радуются ее успеху. Он только немного постоит возле дома и уйдет.

А если Савлаевы заметят и выйдут к нему? Станут звать? Как тогда?

Что ж, разве старому Афаю не подобает сидеть за тем столом? Разве у него не найдется слов, чтобы достойно восславить свою внучку?..

И он решительно зашагал к дому Савлаевых.

Перевод Б. Рушина

Умар Богазов

ДЛИННЫЙ ДЕНЬ

Рассказ

Далекие горы медленно просыпались, сбрасывая с себя ажурные покрывала туманов. Утро упругой волной катилось в долину.

Фаризат открыла глаза, отвела с лица прядь волос и тихо, с какой-то внутренней радостью, улыбнулась прозрачно-голубому рассвету. Минуту-другую она прислушивалась к звонкой тишине, сохраняя на губах улыбку, потом быстро встала и начала одеваться.

Вот и настал этот день, обыкновенный день, каких в году много. Но для Фаризат он был особенным. Не зря она к нему и готовилась. Еще вчера сварила пиво, в прошлогодний вишневый сок добавила араки, попросила соседа зарезать индюка. Теперь она была спокойна — гости будут довольны. До их приезда время еще есть. Фаризат успеет процедить пиво, поставить варить индюка, напечь пирогов. А в восемь часов из Беслана придут машины и приедет он.

«Ахтемир, Ахтемир», — несколько раз повторила Фаризат и заторопилась на кухню. Пиво уже подошло до краев. В пушистой пене перемигивались зеленые глазки лепестков хмеля. Фаризат процедила пиво в другой, чистый кувшин и попробовала его. Пиво было бархатно-сладким с мягким привкусом хмеля. Фаризат снова улыбнулась, мысленно представляя, как отхлебнет Ахтемир из стакана пиво, удивленно вскинет свои густые брови и скажет: «Фаризат, ты волшебница. Лучше тебя никто не умеет варить пиво». Фаризат отнесла кувшин в кладовую и поставила его на холодный земляной пол, который еще с вечера полила водой. Потом растопила печь и поставила варить индюка.

А со двора уже уходила утренняя рань, оставляя после себя обильную росу. Восходящее солнце брызнуло серебром по капелькам росы, зажигая в каждой росинке по солнцу. На окнах запрыгали десятки веселых зайчиков. Фаризат была так занята своими мыслями, что забыла посолить тесто. А когда стала готовить первый пирог, то вспомнила и расстроилась. Ошибку исправила, но настроение уже испортилось. Да к тому же первый пирог получился толстым и неуклюжим, и руки почему-то предательски дрожали. «Что это со мной, почему я так волнуюсь? И пирог получился совсем никудышный. А ведь соседи всегда хвалили мои пироги». Фаризат опустилась на стул, приложила руки к вискам и провела ими по лицу, словно сгоняя дурной сон. Глаза невольно остановились на часах. Часы скромно показывали половину восьмого. Тик-так, тик-так — спокойно отмеряли они время. Их спокойствие передалось и Фаризат. В руках унялась дрожь. И пироги стали получаться тонкими, аккуратными. Они лежали на тарелке румяной аппетитной стопкой. Индюк тоже сварился. Теперь оставалось привести себя в порядок и ждать гостей.

Фаризат достала из шифоньера свое любимое коричневое платье. Когда подруги видели ее в этом платье, то всегда говорили: «Ой, смотри, Фаризат, влюбится в тебя кто-нибудь и украдет».

В зеркале Фаризат и узнавала, и не узнавала себя. То на нее смотрела, казалось, незнакомая красивая женщина, то видела она свое чернявое и чуть худощавое лицо, густые брови делали его немного грустным и тревожным. И глаза, ее глаза, только в них творится что-то неладное. Они ждут и зовут, радуются и грустят.

Фаризат еще раз посмотрела на себя в зеркало, причесалась и, накинув на голову косынку, вышла во двор. Ей хотелось встретить Ахтемира на дороге, а то еще увидит знакомых, задержится, а она будет ждать.

Пустынная улица убегала вдаль, а может быть, она была и не так пустынна, потому что Фаризат ничего не хотела видеть, кроме машины, которая должна привезти Ахтемира.

Солнце уже заметно поднялось и довольно сильно припекало. Но Фаризат сначала не замечала его палящих лучей и торопила солнце:

— Скорей, скорей, выше, чем выше ты, солнце, поднимешься, тем быстрее приедет Ахтемир!

Но солнце не торопилось. Оно было спокойно, как всегда, это солнце. «Сегодня с ним что-то случилось, стоит на одном месте», — подумала Фаризат и только теперь почувствовала, что оно слишком усердно припекает.

У дороги росли высокие акации, и Фаризат стала в их тень. Машин не было видно, лишь где-то в конце улицы бренчала по булыжнику пустая повозка. «Как девушка, пришедшая на первое свидание», — улыбнулась сама себе Фаризат. И вспомнила свою дочь Зарету. Давно ли дочка пошла в первый класс, а вот уже в техникуме учится и мечтает по окончании уехать куда-нибудь в далекие неизведанные края. «У каждого своя дорога, — думала Фаризат. — И Зарета выбрала свою. А вот она, Фаризат, так и остановилась на полпути».

Вдруг мысли Фаризат разлетелись, как перепуганная воробьиная стая, — на дороге, поднимая клубы серой пыли, показалась машина. Фаризат порывисто шагнула к обочине дороги, но машина, не сбавляя скорости, пронеслась мимо. Шофер удивленно посмотрел на Фаризат; второй в кабине, видимо спал — неопределенно покачивалась его голова.

Фаризат проводила взглядом машину и подумала: «А может быть, он раньше приехал и теперь ищет меня?» Но не доходя до дома, она поняла, что никто к ней не приходил. Калитка была по-прежнему полуоткрытой. Ахтемир никогда ее так не оставлял. Фаризат тяжело вздохнула и пошла в летнюю кухню. Пироги поставила в теплую духовку, проверила мясо, поискала, чем бы еще заняться, и, ничего не придумав, села на маленькую скамеечку у входа. Как и утром, поднесла руки к вискам и медленно провела ими по лицу.

И вспомнила Фаризат.

Ранней весной, когда снег сошел с предгорий, возле села появилось много машин, тракторов и по-городскому одетых людей. Весь день они устанавливали какие-то непонятные механизмы, а вечером председатель Совета пришел к Фаризат с одним из приехавших.

— Фаризат, будь добра, уступи на время одну из своих комнат начальнику геологоразведки, здесь ему будет удобно.

Так Ахтемир стал жить в доме Фаризат. Он казался скромным и добрым человеком. К нему часто вечерами приходили товарищи по работе, и Фаризат видела, что они все с уважением относятся к Ахтемиру. Когда Фаризат бывала свободна от дел, она садилась в сторонке и молча слушала геологоразведчиков. Все к ней привыкли, а Фаризат все больше и больше привыкала к Ахтемиру. Когда они оставались вдвоем, Ахтемир расспрашивал ее о жизни и рассказывал о себе, о своей семье. Его жена с дочкой и сыном жили в городе, и почти каждое воскресенье он к ним ездил. Но больше всего любила Фаризат спрашивать Ахтемира о работе разведчиков. Тогда лицо его преображалось и молодело, глаза мечтательно загорались.

— Если подтвердятся результаты наших изысканий, то здесь хранятся несметные богатства. Ваше маленькое село станет большим городом, проложат к нему линию железной дороги, построят аэродром, задымят заводские трубы…

Фаризат в такое время любовалась Ахтемиром, верила ему и вместе с ним уносилась мечтами в то прекрасное завтра. Только с приездом Ахтемира поняла Фаризат, что есть люди с большой мечтой, что в мире есть много интересного. Раньше она жила какой-то однообразной замкнутой жизнью. Все, кажется, было правильным, испытанным годами. Теперь Фаризат по-другому смотрела на мир и была благодарна за это Ахтемиру.

Прошел месяц, другой, третий… И поняла Фаризат, что не будет ей больше покоя. Не ждала, не гадала, а полюбила Ахтемира. Полюбила так, как еще никогда ей любить не приходилось.

Чего ждала от этой любви Фаризат? Ничего, совсем ничего. Она была одна со своей неразделенной любовью и ничего больше не хотела. На что может рассчитывать тридцатипятилетняя женщина, у которой уже взрослая дочь? Разум все это понимал, но сердце не подчинялось.

Трудно было справиться Фаризат с любовью своей. И Ахтемиру открыться боялась. А вдруг не поймет ее, или еще хуже того — обидится и уйдет? Тогда не будет этого — хоть и маленького, но счастья. А сколько раз бессонными ночами вставала Фаризат с постели и в одной рубашке, босиком тихо подходила к комнате Ахтемира и, прислонившись к дверям, подолгу стояла. Позови он ее — ни о чем бы не стала думать, пошла бы к нему. Но Ахтемир ни разу не позвал. Фаризат возвращалась в свою холодную постель и до утра не могла заснуть.

С неделю назад пришел Ахтемир с работы усталый, но довольный. За ужином сказал Фаризат:

— Ну вот, кажется, и все, закончили мы, в основном, работу. Поеду завтра докладывать о результатах разведки своему начальству. К следующему понедельнику вернусь за ребятами. За неделю они отремонтируют установку.

Но вот и пришел понедельник, а Ахтемира нет. Почему он не едет, ведь он обещал именно сегодня приехать. Всю неделю Фаризат жила предстоящей встречей, неделя ей казалась целым годом. Вздохнула тяжело Фаризат и побрела в дом.

В тишине безлюдных комнат было еще тоскливее. Все до мелочей здесь было знакомым и привычным уже много лет. Фаризат устало опустилась на стул и встретилась взглядом с мужем, что смотрел с фотографии. «Не осуждай меня, Муради, — прошептала Фаризат. — Много воды утекло в нашей реке, а еще больше горя пришлось пережить без тебя, пока я воспитала Зарету. Не смотри так строго. Помнишь, я ведь неплохо к тебе относилась. Шла еще война, а ты вернулся с фронта молодой, красивый, но весь израненный. Не знаю, из любви или жалости согласилась я выйти за тебя замуж, но мы поженились, и вскоре родилась Зарета. Потом война снова жестоко напомнила о себе — открылись твои раны, и мы ничем не могли помочь тебе, Муради. А в том, что я полюбила Ахтемира, нет вины моей. Пусть за это ответят те, кто сделал многих женщин вдовами. А годы уходят, Муради, и очень быстро уходят вместе с молодостью».

Долго сидела Фаризат и все думала. Вспомнила, как убивалась по сыну мать и не вынесла горя — умерла. Недолго прожил и свекор. А Фаризат осталась одна с маленькой Заретой в большом осиротевшем доме. Ее сватали, но Фаризат все думала, что успеется, что она молода. А время шло. И вот ей уже тридцать пять лет…

Вздохнула Фаризат. Тяжело. На грудь словно камень положили, и даже, кажется, слышно, как учащенно бьется сердце. С трудом заставила себя подняться и выйти во двор.

Солнце, такое яркое, заливало щедро своим сиянием землю. Носились ошалело стрижи. Где-то воинственно горланил петух, и куры почтительно его слушали. Фаризат сразу же была окружена своим беспокойным хозяйством. Гуси, куры и утки толкались, кричали на своих птичьих языках, напоминали хозяйке, что сегодня она совсем забыла о них. Фаризат дала птицам корм и пошла на кухню. Пироги, которые с такой любовью стряпались, все еще стояли в духовке, и конечно, засохли. Фаризат машинально убрала их, как уже что-то ненужное. А к горлу подступил неприятный комок, хотелось плакать, но слез не выло. От этого становилось еще труднее.

«А может быть, он сразу к своим товарищам-разведчикам на место работы поехал? — подумала Фаризат. — Пойду к ним и проверю», — решительно заявила она сама себе и, торопливо поправив на голове косынку, вышла на улицу.

До места работы геологоразведки было километров шесть, если идти напрямик вверх на гору по узкой тропинке. Фаризат спешила. Мысли в ее голове перепутались. Она еще не знала, что будет говорить, о чем будет спрашивать, но это ее не пугало. Лишь бы скорее узнать, приехал или нет Ахтемир.

От быстрой ходьбы захватило дыхание и учащенно билось сердце, а Фаризат все казалось, что она медленно идет, что дороге не будет конца. И когда выбившаяся из сил, с пересохшими губами Фаризат дошла до вершины отлогой горы, ее окликнули. Оказывается, она стороной прошла небольшую балку, где стояли машины и буровая установка.

Фаризат перевела дыхание и оглянулась. Нет, тот, кто ее окликнул, не был Ахтемиром. И возле машины его тоже не было. Значит, не приехал. Впервые не сдержал свое слово Ахтемир, а Фаризат его так ждала. Горькая обида застелила глаза. И, не помня себя от горя, Фаризат сорвалась с места и побежала обратно в село.

Тропинка, улица, калитка, высокое крыльцо — вот она в своей комнате. Упала Фаризат на постель и дала волю слезам. Все выплакала она: и свою вдовью долю, и загубленную молодость, и неразделенную любовь. И только вечером, облегченная слезами, притихшая, Фаризат немного успокоилась.

«Какой длинный день сегодня был, — думала Фаризат, — все же он не приехал. Значит, не смог. А если бы и приехал, то что бы изменилось? Просто посмотреть на него, больше мне ничего не надо. Ведь он семейный человек и, конечно, любит детей своих и жену. О моих чувствах он даже и не знает. И никогда не узнает. Что я для него? Просто квартирная хозяйка, вдова, которую жалеют. И не больше».

Вдруг с улицы раздался запоздалый стук в калитку. Словно ветром, вынесло Фаризат во двор. У ворот стояла машина, а у калитки незнакомый мужчина.

— Добрый вечер, — сказал он.

Фаризат промолчала, стараясь не показать своего волнения. «Кто он, и что ему надо?» — подумала она.

— Извините, что не вовремя. Ахтемир попросил письмо вам передать, да я вот целый день не мог освободиться.

— Спасибо, — тихо сказала Фаризат, а душа уже ликовала. «Вот оно, письмо… От него, от него, от него…»

«Уважаемая Фаризат! Очень сожалею, что не смог приехать, а мне так хотелось с вами встретиться. Завтра уезжаю на новые поиски. Что поделаешь, жизнь коротка, и все мы спешим сделать как можно больше. К вам я очень привык за это короткое время. Если бы словами можно было выразить чувство признательности вам, я бы не пожалел для вас самых прекрасных слов. С первого дня нашего знакомства я стал больше уважать жизнь. Ведь это замечательно, что на земле живут такие хорошие люди, как вы. Фаризат, я уверен, что с вами мы еще обязательно встретимся. Ахтемир».

— Ахтемир, — тихо прошептала Фаризат и прижала письмо к груди. — Свет ты мой, жизнь моя… Счастье мое далекое. Ты даже и не узнал, что любит тебя Фаризат больше жизни. Ты обещаешь мне встречу, радость моя… Нет. Не надо. Пусть то маленькое счастье моей неразделенной любви… Пусть оно вольется в твое настоящее и большое счастье.

Перевод В. Тишкова

Михаил Басиев

ПОЛНОМОЧНЫЕ ПОСЛАНЦЫ

Главы из повести

Усталый, задумчивый, сдвинув шапку на самый затылок и подставив вспотевший лоб встречному ветру, Афако тяжело поднимался по дороге в аул. Он, как всегда, строго одет, аккуратно выбрит. Черный сатиновый бешмет, перехваченный в талии узким ремешком, ноговицы, мягкие глубокие чувяки, подшитые сыромятной кожей. Под овечьей папахой — две глубокие залысины; коротко остриженные волосы слегка тронуты сединой.

От метеорологической будки, что на соседней возвышенности, до порога его дома не более полутора километров. Уже не один год проделывает он этот путь туда и обратно, вниз и вверх, являясь бессменным вахтенным единственного здесь поста службы погоды. Проделывает незаметно для себя, без видимых усилий, как и подобает горцу. Но сегодня что-то нет той легкости в ногах, с какой он ежедневно преодолевал привычный подъем. И порывы ветра кажутся необычно яростными, затрудняющими и без того тяжелый шаг…

Думы, беспокойные, въедливые, роились в голове. Отчего такая задержка с ответом? Может, в высокой инстанции отодвигают рассмотрение ходатайства? Благодатный-де, красивый край, подождут, потерпят?.. Более глубинные, труднодоступные аулы пока на очереди?.. Или оно застряло у какого-нибудь чинуши в ящике стола? Но ведь так или иначе ответ должен быть…

Да, благодатный, красивый край… Афако окинул взглядом каменистые, с редким, порыжевшим от солнца, низким покровом, ближние склоны, чудовищными верблюжьими горбами выгнувшие свои крутые спины. Ни для скота, ни для пахоты. Летом красиво, особенно издалека, а зимой?.. Нет, нет, скорее на плоскость, на богатые равнинные угодья! Только там обретут свою радость аульчане…

— Дада, пакет! Паке-ет! — раздалось вдруг где-то поблизости.

Афако всмотрелся и узнал старшего сына.

— Курьер доставил из сельсовета. Говорит, беги, передай отцу, может, что срочное.

Остаток пути до дома Афако преодолел, как на крыльях. Надорвав край серовато-синего конверта с грифом в верхнем углу «Областной исполнительный комитет», он надел очки, придвинулся к краю стола и, волнуясь, прочитал:

«Вам надлежит явиться к 11 часам 24 августа с. г. по поводу Вашего прошения от имени аульчан о выделении земельного угодья в районе Угарданта для переселения туда жителей Назикау…»

Он еще раз перечитал послание, довольно крякнул, сказал, весело прищуриваясь:

— Ну, мать, готовься в дорогу. Жарь, пеки, вари. Чтоб, как говорится, и везти было легко, и есть вкусно. Учти вкусы племяшек. По пути завернем… — Встал, снимая очки, и уже другим голосом добавил: — Да, а как же с Залухан?.. — озабоченно хмыкнул, поглядел на хозяйку, почесал за ухом.

— Вот именно. Ни мостов, ни дороги. Все же смыло. Да и абреки… Добираться-то как будете?

Хоть и ждали в ауле это важное известие, оно застало их врасплох. Третьего дня, после продолжительных ливней, сильно вздулись реки. Снесло мосты, кое-где размыло дорогу. Как ехать? До Дурджина можно поверху узкой тропкой. А дальше? Вброд, вплавь?.. И вторая, не менее важная, загвоздка — кого брать с собой? Одному, понятное дело, несподручно, да и непредставительно. С самим начальством ведь речь вести, а по возвращении — перед всем аулом ответ держать. С умом надо выбирать. Вдвоем, пожалуй, придется. Вдвоем и дорога вдвое короче. Кого же брать?

Он быстро перебрал в уме сельчан. Ну, конечно, Батрби. Первый коммунист на селе, разумен, практичен. Хоть скуп на слова, но скажет — за ухом почешешь. Один из тех, кто делом подтверждает мудрость поговорки: хороша веревка длинная, а речь короткая. Для такой поездки лучшего товарища не сыщешь.

Вечером за чаркой пенистого пива все было обговорено. Афако и Батрби — полномочные посланцы аула в областной исполнительный комитет. До назначенного часа — двое суток. День до Хохгарона, день до Дзауджикау. Выезд с рассветом.

В промежутке между тостами Афако, все еще терзаемый сомнениями, шепнул жене, чтобы привели дочь от родственников, куда та ушла обиженная несогласием отца взять ее с собой.

Но оказалось, Залухан уже здесь. Прослышав о предполагаемом спутнике отца, стремглав примчалась, тая надежду на заступничество дяди Батрби. Войти, однако, постеснялась, наблюдала за гостем из другой комнаты, с нетерпеньем ожидая, когда они с отцом кончат свои дела и вспомнят о ней. Афако все время беспокойно оглядывался назад, ища кого-то глазами. Наконец не выдержал, спросил:

— Где она так долго? Может, уже спит, тогда пусть не будят.

Батрби скосил глаза куда-то мимо хлопотавшей у печи Аминат, многозначительно повел губами в ту сторону. У приоткрытых дверей, конфузливо опустив голову, выжидательно стояла Залухан, двенадцатилетняя дочь, не по возрасту серьезная, с большими умными глазами на белом, слегка конопатом лице.

Афако, чувствуя неловкость, подозвал дочь.

— Ну что, все еще дуешься на отца? Нога очень беспокоит? Прости старого, не думал обидеть. Ты же знаешь, путь нелегкий… Не боишься ехать?

Она отрицательно покачала головой, все еще с недоверием поглядывая на отца.

Батрби притянул Залухан к себе.

— Истинная Нартион! Но учти, упрямица, если что — пеняй на себя! А теперь иди, готовься. Да не проспи… Чуть свет чтобы была на ногах. Ждать не будем…

Она, сияющая и возбужденная, подхватилась и, подпрыгивая на одной ножке, забыв про боль в коленке, выскочила в другую комнату, где, переживая за нее, томилась в ожидании мать.

— Мама, ура, я еду!

Едва первые лучи солнца позолотили макушку горы Стырхох, как все уже были на ногах. Навьючили на одну из лошадей два небольших хурджина с провизией, на другую усадили Залухан и двинулись в путь, ведя на поводу оседланных коней: дорога неблизкая, трудная, надо было щадить животных.

Шли молча.

Не очень-то разговоришься, когда больше косишь глазом на узкую тропиночку, которая то сбегает круто вниз, то, петляя над самым обрывом, ползет на гребень склона, чтобы через минуту вновь устремиться в глубокую лощину.

Залухан искоса поглядывала на хмурое задумчивое лицо отца, и в ней росло беспокойство. Она понимала, что отца все время тревожит вопрос: как удастся перейти реку Стырдон, если мост еще не восстановлен, а вода не спала? Неужели поездка не состоится, неужели ее, Залухан, вернут теперь, когда после стольких стараний и волнений все, наконец, уладилось?!

В этот момент послышался голос Батрби:

— Собраться ты собрался, Афако, ехать ты едешь, а скажи-ка на милость, плавать ты умеешь?

Вот и думай, что мысли нельзя читать на расстоянии!

Залухан показалось, что неожиданный вопрос застал отца врасплох. Секунду на его задумчивом лице играла растерянная улыбка, затем он взглянул на Батрби как-то сбоку не то виновато, не то укоризненно. Ответ был коротким и откровенным:

— Ей-богу, плаваю, как топор!

— Ты шутишь… — Батрби: невольно взглянул на Залухан, и нельзя было понять, чего было в голосе больше — удивления или растерянности.

— А ты?

— Я?.. — лицо Батрби расплылось в широкой улыбке. — Ей-богу, как Христос!..

На этот раз, видать, была очередь отца теряться в догадках. Он глубоко вздохнул.

— Ну, тогда считай — все в порядке… Слава Христу!..

Временами Залухан поглядывала вокруг. И сразу забывались все тревоги. Открывающиеся взору виды родной природы успокаивали. Слева вздымались зеленые бархатные склоны — луга с перелесками, переходящие в светло-коричневый кряжистый массив скалистого хребта. Справа, за бушевавшей на дне ущелья рекой, ощетинились чуть тронутые золотым багрянцем леса, а выше, подпирая прозрачную синь неба, громоздились фиолетовые уступы гор с белыми шапками на макушках.

Сойдя вниз по крутому изгибу тропы, они оказались на старой назикауской дороге, которая вскоре вывела их к берегу реки.

Сердце Залухан сжалось: так оно и есть, мост был смыт. Лишь по краям торчали из воды толстые дубовые опоры — немой укор слабости человека и безумию слепых сил природы. С толстой несущей балки бывшего моста, свороченной в сторону и закинутой дальним концом на огромный седлообразный валун, свисали к воде обломки набухших досок; они подергивались от напора струй.

Афако с тоской смотрел на бурный поток, на группу людей, должно быть, тоже путников, нерешительно топтавшихся по другую сторону реки, — те так и не решились на переправу и двинулись дальше, вниз по течению. Наконец он произнес, как бы рассуждая сам с собой:

— Стой, не стой — переходить надо…

— Да, — глухо откликнулся Батрби, сдвинув шапку на затылок и почесав лоб. — Один мудрец как-то сказал своему ишаку: думай, не думай, а в гору идти придется. Так и у нас… Но раньше надо переправить нашу маленькую упрямицу. Чуть выше по течению должен быть висячий мосток в теснине. Мы мигом.

Батрби на всякий случай вынул из видавшего виды кожаного хурджина длинную волосяную веревку, обмотал вокруг локтя, подхватил за руку Залухан, и они через минуту скрылись за ближайшей скалой.

Афако остался, с тревожным чувством глядя вслед ушедшим. Он стоял, не отрывая глаз от дальней скалы, из-за которой с бурлящим шумом вырывалась река. Вскоре на том берегу показалась тоненькая фигурка девочки.

Сразу отлегло от сердца.

Через минуту-другую вернулся Батрби. Он тоже первым долгом поискал глазами девочку на той стороне и удовлетворенно кивнул головой.

— Ну, что ж, начнем, пожалуй.

Они поднялись по берегу метров на сорок-пятьдесят выше, разулись, скрутили вещи в один тугой узел, который Батрби привязал поясным ремнем к голове. Проверили еще раз сбрую.

— Ты чуть пережди, Афако, — подведя коня к самой воде, бросил через плечо Батрби. — Если все будет идти нормально, следуй за мной. Только смелее. Плыви наискосок, забирай правее и правее. Ну, мы пошли. — Он чуть задержался и, хлопнув коня ладонью по крутому дрожащему крупу, увлек его в бурный поток.

Подхваченные быстриной, они сразу же по горло скрылись в волнах. Лошадь, высоко задрав голову и громко, испуганно храпя, быстро неслась по течению. Рядом, чуть сзади, с необычной «чалмой» на макушке, плыл Батрби.

Афако на миг показалось, что вода несет их на пороги. Но секунда, другая, и он облегченно вздохнул. Лошадь как-то неловко дернулась, словно обо что-то споткнулась, и они выскочили на пологий берег.

Батрби поднялся на гребень и, обернувшись, взмахом руки показал куда-то влево. Афако понял: заходить надо еще выше.

Ах, страхи, страхи… Как понятны и объяснимы вы до срока и как мелки и постыдны после, как часто приходится краснеть за вас. А все оказывается просто. Вошел, проплыл, вылез… Да здравствует мужество, которое не вопрошает, быстра, глубока ли река!

Дальше дорога была менее опасной. Лишь раза два или три пришлось слезть с коней и пешком перебираться через завалы, обходить смытые участки дороги, преодолевая крутые подъемы и спуски, лесные чащи и каменистые русла притоков.

Солнце уже заходило за хребет, когда они миновали теснину. Дальше, за Куырфау, начиналось урочище Фарвджин.

Река, вырвавшись из узкого ущелья, как бы почувствовав раздолье, растекалась по всей долине, чуть замедляя бег, но часто меняя русло и доставляя жителям Хохгарона массу хлопот.

На ближнем островке из-за кустарника к самой кромке выскочил заяц. Стал как вкопанный. Сев на задние лапки, смешно подергал носом, почесал за ухом и будто подумал: «Ну, дела, попался косой…» Завидев людей, он вскочил и метнулся вдоль берега.

Всадники обогнули слева залитую водой низину… Дорога и здесь была местами смыта. Вновь пришлось пробираться сквозь чащу леса, подступавшего к самой воде. В нескольких местах путь пересекали чуть заметные тропы диких зверей.

Где-то впереди раздался конский топот, затем выстрелы и грозные окрики. Отраженное ближайшей горой эхо пошло гулять по глубокому ущелью. Залухан вздрогнула, недоуменно выглянула из-за широкой спины Батрби.

Путники подобрали поводья и настороженно молчали.

Раздумывать было некогда. Не желая искушать судьбу, Афако свернул коня с дороги, и они укрылись в ближайшем орешнике, густой стеной подступившем к самой обочине.

Батрби притянул к себе девочку, успокаивающе потрепал по плечу.

— Не бойся, Нартион, не бойся. Мы их не трогаем и они нас не тронут…

Через некоторое время опять послышалось цоканье копыт, фыркание лошадей. Сквозь листву хорошо просматривалась часть дороги. Из-за поворота показался человек в изношенной бурой черкеске с закутанной башлыком головой, кривоногий и низкорослый; в одной руке он держал ружье, а другой тянул за собой двух упитанных каурых волов. За ними, ругаясь и отчаянно нахлестывая кнутами медлительных животных, ехали два вооруженных всадника, также в черкесках и с замотанными головами. По всему видно было — это абреки: ограбили кого-то и торопятся скрыться в лесу.

Как ни вглядывался Афако в незнакомцев, узнать кого-либо из них не смог. Сжав зубы от сознания своего бессилия, он беспокойно заерзал на месте. «Неужели вот так и уйдут? На дороге — ни души, ущелье словно вымерло. И оружия никакого… А упускать… Ни в коем случае!»

Батрби, должно быть, показалось, что Афако решил выскочить навстречу бандитам. Как бы опережая этот безрассудный шаг, он придвинулся к нему, схватил за локоть, сжал.

— Заклинаю тебя всеми богами, Афако, — умоляюще зашептал он так, чтобы не слышала Залухан, — не вздумай выйти из укрытия. Они не посчитаются ни с чем. Это же люди без имени, без чести!

Афако, не оборачиваясь, поднял согнутую в локте руку и спокойно проговорил, понизив до шепота голос:

— Не волнуйся, Батрби, я уже воспользовался мудрым советом предков. Ты ведь сам не раз повторял его…

— Да, это мудрый совет: прежде чем выйти из себя, успей подумать.

— Мы не преминем им воспользоваться, — довольный, кивнул Афако. — Все будет разумно, очень разумно, — как бы рассуждая сам с собой, продолжал он. Помолчал секунду, другую, затем осторожно отодвинул ветку и, расширив просвет для обзора, в сердцах добавил: — Клянусь прахом отца, нет более тяжкой пытки, чем вот так наблюдать, как совершается зло…

Бандиты приблизились. Тот, что тянул волов за веревку, свернул вправо и направился прямо к тому месту, где прятались путники. Их разделяло теперь не более тридцати шагов. Залухан вся сжалась в комок, большие ее глаза широко раскрылись от страха.

Афако глянул на нее и почувствовал, как лоб покрылся испариной. Засосало вдруг под ложечкой. Краешком глаза он заметил, как у Батрби в руке сверкнул кинжал.

В это время раздался грубый окрик:

— Куда ты тянешь, скотина безмозглая! Не видишь — впереди, за кустами, стена отвесная!

— А что у меня, глаза на затылке? — огрызнулся кривоногий. — Сказали бы лучше, чем глотку драть.

— Замолчи, ишак длинноухий, да пошевеливайся! Перехватят нас здесь и перебьют, как куропаток. Вон чуть левее проем, туда и держи, дурень!

Кривоногий отвернул влево, завопил на быков, вымещая на них все зло:

— Цоб, цоб, проклятые! Чтоб вас на тризне вашего хозяина в расход пустили!.. Цоб, дохлая скотина!

Теперь они были совсем близко. И тут Афако решился на отпаянный шаг. Он быстро отвел Залухан за скалу и приказал сидеть, пока не позовут, а сам бросился к Батрби и шепнул: «Как только крикну, раза два-три, ударишь кинжалом по стремени. И вообще… побольше возни!» «Что ты задумал?» — озадаченно уставился на него тот. «Делай, что говорят старшие!» Афако выхватил кинжал из ножен, плашмя стукнул им о ствол дерева и крикнул, что было сил, отрывисто, по-военному:

— Стой! Р-руки вверх! Ни с места!

Абреки застыли, как пораженные молнией. Опомнившись, один из них схватился за оружие. Однако новая команда, словно пуля, настигла его:

— Еще одно движение, и конец вам!

Чуть левее в кустах раздалось «клацание затворов» и категорическое:

— Бросай оружие! Живо!

Небольшая заминка, и на землю полетели винтовки, кинжалы.

Афако и Батрби вышли из засады, подобрали оружие. Афако взял бандитов под прицел, дюжий Батрби быстро связал им руки. Затем перерезал их поясные ремни и приказал:

— Поддерживайте связанными руками.

Навьючив одну из лошадей трофейным оружием, свели коней вместе, выдвинули бандитов вперед, усадили Залухан верхом и двинулись в путь….

Потерпевшего нашли сразу же за поворотом, в двух шагах от дороги, где, скособочившись, стояла только что распряженная абреками телега. Он лежал с кляпом во рту, связанный по рукам и ногам. Глаз его заплыл от побоев, из рассеченной брови сочилась кровь.

Заслышав шаги, человек открыл уцелевший глаз, испуганно уставился на склонившегося над ним Афако. Дернувшись, что-то натужно промычал, пытаясь освободиться от пут. Лицо его налилось кровью.

— Не бойся, свои, — успокоил беднягу Афако. Осторожно вытащил лубяную затычку из его рта, оглядел, мрачно усмехнулся. — Добрый народ… Все-таки потеребили малость, чтоб не так драла…

— Пожалел волк кобылу, — отозвался Батрби.

Афако быстро перерезал кончиком кинжала путы. Помог сесть человеку. Пострадавший еле говорил, он еще не совсем пришел в себя. Назвался Рамоновым. Из Салугардана. Утром отвез в Тесный лог закупленную тамошними жителями на плоскости пшеницу и теперь мирно возвращался домой, радуясь заработку. Дома пять душ детей, больная жена. Ждут, не дождутся, а тут… подчистую. Ни денег, ни волов. Хоть камень на шею — и в реку…

Он отвел взгляд; крупная слеза выступила и задрожала на ресницах уцелевшего глаза.

Афако опустил голову, с минуту смотрел себе под ноги, весь напрягшись, ссутулившись, затем, как бы очнувшись, мягко потрогал хозяина волов за плечо, показал в сторону дороги.

— Успокойся, все в целости и сохранности.

Тот недоумевающе повернул голову. Завидев связанных бандитов и своих быков, часто-часто заморгал, словно не веря своим глазам. Вдруг из груди его вырвался дикий вопль. Он сорвался с места и, поражая всех неожиданной прытью, бросился было с кулаками на бандитов. Но тут же свалился у телеги.

Афако подскочил, опустившись на одно колено, быстро полез в карман, вытащил чуть помятый, но гладко отутюженный и аккуратно свернутый моток бинта с ватой и флакончик йода.

Вдали, со стороны Хохгарона показалась группа вооруженных всадников. Она быстро приближалась.

Подъехавшие оказались представителями милиции и местной самообороны, преимущественно комсомольцы. Афако сдал пленных бандитов очень кстати подоспевшему отряду.

Сельчанин, придерживая рукой перебинтованный глаз, несмело подошел, стал благодарить Афако, а потом вдруг категорически заявил:

— А теперь вы мои гости и прошу посетить мой дом. Один из этих волов должен быть вечером зарезан в честь моих спасителей!

Афако и слушать не захотел.

— Подумай о своих детях! О каком кувде[39] может идти сейчас речь? Такое ли время?

— Как сказал Сабаз, так и будет. Пусть и дети его знают, кто для них спас этих волов, а заодно и отца! Клянусь святым Уастырджи, если вы не согласитесь быть моими гостями, Сабаз один не вернется домой…

Больших, трудов стоило убедить несчастного пострадавшего, что сейчас они не смогут принять его великодушного приглашения и что воспользуются им непременно, как только представится возможность. Сельчанин никак не хотел смириться с этим, но под конец все же сдался, назвал свой адрес, просил обязательно быть его гостями.

— Не устаю поражаться, Батрби, простым нашим людям, — задумчиво произнес Афако, когда вслед за кавалькадой удалился на своей скрипучей арбе и сельчанин. — Такое претерпел только что, можно сказать, на волоске от смерти был человек, а все о своей чести печется, кувд затеял!

— Наш человек не может иначе, Афако, дорогой. Его честь — вся его жизнь. А зачем жизнь без чести? Лучше умереть, клянусь всеми святыми!

Солнце давно уже скрылось за горами, но еще было светло. Лишь в низинах и лощинах померкли яркие краски: все более расплывчатыми становились переходы тонов. Жара начинала спадать. Из теснины подул легкий ветерок, ближний лес наполнился таинственными шорохами.

Афако молча шел впереди, ведя коня под уздцы. За ним следовал Батрби, бросая на спутника недоуменные взгляды. Залухан сидела в седле, крепко ухватившись за луку, и тоже не могла, понять, куда это направляется отец. Может, устав от долгой верховой езды, захотел пройтись пешком, поразмяться? Но когда он вдруг свернул с дороги и направился к большому дереву у подошвы лесистого склона, Батрби не удержался и спросил:

— Не надумал ли ты, Афако, устроить привал? До Хохгарона ведь рукой подать…

— Потерпи, Батрби. Ты забыл, где мы сейчас находимся. А я-то думал, тебе захочется взглянуть на наши будущие угодья.

Батрби хлопнул себя по лбу.

— Вот старый дурень, надо же… Совсем запамятовал с этими дорожными приключениями…

Привязав коней к одиноко растущему грабу, они стали подниматься по лесистому склону. Батрби, ведя за руку Залухан, все время с опаской оглядывался на оставленных внизу без присмотра лошадей.

Наконец подъем кончился. Они оказались на широком, чуть покатом плоскогорье, сплошь покрытом ровным зеленым ковром — тысячелистником. Вдали, где поле постепенно уходило в гору, темнел кустарник, а еще выше, за перелеском, — густой лес, увенчанный пепельно-палевыми скалами с сахарными головами снежных шапок. Чуть левее — вознесся уступчатый Кариухох, извечный страж ущелья.

Батрби, захваченный красотой местности, повернулся кругом, придерживая шапку рукой. Дух захватывало от величественной панорамы. Вдали, на фоне закатного неба ясно проступала лесистая вершина, справа манил своим изумрудным цветом альпийский луг. Внизу на жестком каменистом ложе метался Стырдон.

Батрби присвистнул.

— Ну и ну. Я думал, свет мой Залухан, один наш Назикау в мире такой, а? Оказывается… Оно, конечно, не то, чтобы перещеголяли наши места, но, клянусь, здорово!

— А пастбища какие! А чистые, холодные ключи! — подхватил Афако. — И лес под боком. А земля — сама мечта!

Он прошел за куст орешины, набрал там в небольшую клеенчатую сумочку земли и, вернувшись, близко поднес ее Батрби:

— Ты потрогай, помни между пальцев. Какой чернозем! Хоть сейчас ешь с чуреком!..

Батрби растер на ладони жирный, пахнущий разнотравьем, сыроватый комок земли и довольно крякнул:

— Да, земля отменная.

— Я отвозил уже пробу во Владикавказ. С того, дальнего конца. Повезем еще. И воды ключевые исследуем. Кашу маслом не испортишь. Ну, как, правильно я говорю, дочка? Нравится тебе здесь? Женский вкус — не последнее слово в этом деле… — Афако чуть заметно улыбнулся, оборачиваясь к Залухан. Та смутилась от неожиданного вопроса, но утвердительно кивнула головой.

— Ну и чудесно. Тогда — в путь.

Как это бывает в горах, ночь подступила сразу — сумерек почти не было. По обрывистой дороге, вдоль колючих кустов акации и терновника, поднимая клубы пыли, в село мирно втягивалось стадо. Запахло коровьим пометом, парным молоком, дымом…

В домах уже зажигали огни, когда путники, объезжая лениво плетущихся животных, проехали по пустынной улице. Отбиваясь от яростно наседавших собак, постучали у дома с высокими полуовальными воротами в массивной стене из серого тесанного камня.

Парадную дверь открыл мальчик лет четырех с большими грустными глазами на слегка удлиненном лице.

Увидев всадников, он удивленно уставился на них.

— Ну, здравствуй, молодец, — сказал Афако, слезая с коня.

— Я не молодец, я Костик, — обиженно протянул карапуз.

— А еще дядя, Костика не знает! — улыбнулся Батрби.

— Дома есть кто?

— Дада уехал. А нана корову доит. Вы кто? — растягивая слова, проговорил мальчик, не двигаясь с места и продолжая разглядывать всадников. — Вы абреки?

— Ах ты карапуз, своих не признаешь? — Афако потрепал его вихрастые темные волосы, а Батрби подхватил мальчика на руки и поднялся на длинную незастекленную веранду.

Навстречу им шла хозяйка дома — невысокая, краснощекая молодая женщина с темной косынкой на голове.

— Кто там, Костик?

Поставив на скамью эмалированное ведро с парным молоком, близоруко поглядела на гостей и вдруг всплеснула руками:

— Господи, вот неожиданность. Как с неба!..

— Мирных и приятных вам гостей, дорогая сноха, — Афако пожал влажную натруженную руку невестки, улыбнулся в усы. — Ну, что, не ждали?

— Как вы доехали-то? По такой дороге… О господи, господи… А Залухан, бедной, досталось, наверное, больше всех… Ой, да что же мы стоим? Проходите в комнату.

Тем временем Залухан степенно подошла к стоящим в сторонке Костику и его сестре Луарзет и, немного смущаясь, протянула гостинец.

— Что это? — недоуменно уставились те на глиняный горшочек, старательно обернутый зеленой салфеткой.

Посапывая и кряхтя, Костик быстро развязал узелок. Под желтоватым, пожухлым листом тыквы ярко рдела малина. Крупная, усато-волосатая, приятно пахнущая, аппетитная.

— О-о! Это все мне? — Костик хотел прикрыть горшочек листом. Но Луарзет, недолго думая, запустила руку и захватила полную горсть.

Через минуту, примостившись в дальнем углу на старенькой кушетке, они за обе щеки уплетали вкусные ягоды.

— Сколько ребенку надо, — с умилением глядя на счастливых ребят, задумчиво сказал Батрби. — Когда сошел с коня, таким был усталым. А вот увидел, какую радость доставил малышам нехитрый гостинец, и усталость словно рукой сняло. Удивительные создания — дети!..

Переночевав, Афако, Батрби и Залухан двинулись дальше, в город. Их провожали Костик и Луарзет. Дети вышли за ворота и все просили гостей поскорее вернуться.

— Будем ждать! — кричали они на прощанье.

Гости вернулись из города лишь на четвертый день. Привезли детям обновки — черные туфельки на низких каблуках — и гостинцы: пряники, халву в блестящих баночках и леденцы.. Афако и Батрби были возбуждены, радостны. Вспоминали подробности разговора в облисполкоме.

— Одного я боюсь, Батрби. Не нашлись бы у нас мудрецы, отговорщики…

— Неблагодарность — не такой уж частый подарок у нас в горах… Вроде, не для себя стараемся…

Афако остановился напротив, посмотрел испытующе.

— Ты-то сам как? Положа руку на сердце…

— Разрази меня гром, я за куыфауский надел.

— Искренне?

— Клянусь! Остается повторить лишь мудрые твои слова: это и Назикау — и не Назикау, и плоскость — и не плоскость. Одним словом, баран тоже будет целый, волк тоже будет сытый.

— А абреки?.. Они вот где у меня сидят, — Афако сделал красноречивый жест рукой.

— Абреки… Абрек не гора, вечно в Фарвджине стоять не будет. И вообще, волков бояться, в лес не ходить!

Поездка оказалась удачной во всех отношениях. После облисполкома Афако повел Залухан к врачу — местной знаменитости. Тот осмотрел колено девочки, подбодрил ее и обещал вылечить. В тоне врача было столько неподдельной веры в благополучный исход болезни, что Афако и Залухан вышли от него совершенно обнадеженные…

Из Хохгарона выехали затемно. Дорога, притиснутая рекой к самому подножью гор, сонно стелилась перед ними, полуразмытая, долгая.

Залухан приткнулась к широкой спине Батрби, стянутой пропахшим табаком и потом черкеской, и, мерно покачиваясь в такт движения коня, всматривалась все еще сонными глазами в смутно проступающие очертания гор, в темнеющий и, казалось, тоже еще не проснувшийся лес.

Рядом, чуть впереди, ехал отец. Из-под копыт его коня временами вылетали пучки золотистых искр и, еще не успев родиться, тут же угасали, как звезды на светлеющем небе. Он часто оборачивался в ее сторону, но ничего не говорил. Она с растущей обидой в душе думала, недоумевая: почему отец опять не взял ее к себе, а посадил с Батрби? Она столько ждала, и ей так хотелось ехать с ним! Ехать, обхватив его сзади крепко-крепко своими ручонками и прижавшись всем телом к его теплой и родной спине.

Иногда ее окликал Батрби. В его густом, рокочущем голосе ей слышалась поддержка, участие.

— Ничего, девочка, приучайся. Вот потрясешься весь день на лошади — чурек покажется сахаром…

Да, не часто приходилось Залухан в ее двенадцать лет совершать такие путешествия! Она не совсем понимала происходящее: зачем отец вместе с дядей Батрби пустились в этот трудный, опасный путь? Лишь из отрывочных разговоров старших можно было понять, что они собираются переехать всем селом на равнину. А как же Назикау? Кому останется их дом? Кто побежит босиком навстречу тугому, озорному ветру? Кто будет на заре ходить в лес за малиной, черникой, брусникой? Кому останутся высокие, высокие сосны со смолистой корой и разлапистыми ветками?

Маленькое сердечко ее сжималось от этих тоскливых мыслей, и она начинала ерзать.

— Тебе, что, неудобно, Залухан? — тут же окликал ее Батрби, осторожно, по-отцовски ощупывая и похлопывая по боку свою маленькую спутницу. Но она, потупясь, молчала, захваченная своими невеселыми мыслями, и только кивала головой, еле сдерживая слезы.

Рассвело. Впереди показался поворот на Куырфау. Дорога все еще была разбита, но река уже угомонилась, и объезжать залитые прежде низины не пришлось.

— Кажется, миновали это проклятое место, — облегченно сказал Батрби, озираясь по сторонам.

Не успел он докончить фразу, как из леса выехали три всадника с винтовками наперевес. Что-то крикнув, подскакали, преградили дорогу. Залухан, прижавшись к Батрби, испуганно смотрела на странных и страшных лесных людей, на их закутанные башлыками головы, опоясанные пулеметными лентами фигуры, и щемящее чувство тревоги охватило ее.

— Это беззаконно, — услышала она негодующий голос отца. — Мы вынуждены подчиниться только силе.

— Что же вы делаете? Пожалейте хоть больную девочку! — взывал к их совести Батрби.

— Сходите с коней и убирайтесь, пока не поздно! — прикрикнул один из абреков, горбоносый. — Благодарите бога, мы сегодня добрые, а то бы пощекотали вам бока!

Бандиты подхватили коней под уздцы. Афако загородил им дорогу.

— Тогда ведите и меня заодно. К вашему старшему.

— Это зачем же?

— В придачу к коням…

Бандиты переглянулись. Горбоносый мотнул головой:

— Проходи вперед.

Отец обернулся к Батрби.

— Не беспокойся. Отведи девочку вон под то дерево и жди.

Залухан бросилась к отцу, обхватила его колени.

— Дада, не ходи, они убьют тебя!

— Что ты, дочка, на что я им нужен?..

Она вцепилась в него, прижалась дрожащим телом, зарыдала.

— Дада, не ходи, они страшные!

— Успокойся, Залухан. Будь умницей, ты же у меня смелая. Вытри глаза и жди. Я скоро.

Залухан смахнула рукавом слезы и послушно, отошла к Батрби.

Часа через два он вернулся, ведя в поводу коней. Удивлению Батрби и Залухан не было конца. Афако ничего не стал объяснять, лишь коротко бросил: «Потом», и они вновь двинулись в путь. Только когда впереди показался Дурджын и Батрби вдруг воскликнул: — «Гляди, Афако, бревна навели! Чудеса да и только…» — он довольно хмыкнул, радостно сверкнул глазами.

— Вот я и выиграл!..

Батрби недоуменно посмотрел на него.

— Да, да, я выиграл спор.

— Спор?

— Очень важный. В жизни никогда ни на что не спорил, не люблю, а тут вот взял и выиграл.

И он объяснил, наконец, в чем дело.

…Главарь абреков сделал удивленное лицо, когда Афако вышел из-за кустов к их стоянке в сопровождении трех всадников. Перебросившись с горбоносым несколькими словами, он нахмурился, досадливо бросил вполголоса:

— Ослы длинноухие, нашли кого грабить…

Афако позвали под огромную, с густой кроной чинару, увешанную оружием, какими-то бурдюками, фляжками и другим походным снаряжением. Чуть в стороне, на трех закопченных да черноты камнях, варилось в большом медном котле мясо. Возле соседнего дерева валялись на траве голова, ноги и шкура недавно разделанного двух- или трехгодовалого бычка.

За скалой виднелась большая поляна, где паслось множество коней. Оттуда доносились приглушенные голоса и частое ржание, но движения особого не было. Под деревьями отдельными группами сидели и полулежали вооруженные люди. Заросшие, одичалые, смотревшие вокруг налитыми кровью волчьими глазами.

У Афако мурашки пробежали по коже от одного их вида.

Главарь снял с дерева бурку, свернул вдвое, бросил на сколоченную из жердей скамейку и с неожиданной вежливостью пригласил:

— Прошу. Вы горец, за скромность приема, надеюсь, не осудите. Такие уж времена.

Афако присел. Незаметно окинул главаря быстрым оценивающим взглядом. Это был высокий, стройный мужчина средних лет, осанистый, с медлительными, на первый взгляд, движениями. Наголо обритая голова, огромные, черные, как копоть на горячих очаговых камнях, глаза. На Афако он произвел неприятное впечатление — что-то хищное, отталкивающее было в его облике.

Главарь чуть повел бровью, и один из его людей, вскочив, мигом оказался возле него. Привычным движением сорвал с сучка бурдюк, разлил в бараньи рога араку, поочередно поднес гостю и хозяину. Второй абрек уже возился у котла, вылавливая и выкладывая заструганной рогатиной дымящиеся куски мяса в деревянную тарелку.

Через минуту самодельный стол был накрыт.

— В ожидании более пышного пиршества разделите нашу скромную трапезу.

— Я старше вас. И я ваш гость. Не боясь нанести оскорбления хозяину, буду откровенен, — встав с бокалом в руке, твердо сказал Афако. — Ни один уважающий себя горец не может разделить трапезу, в которой слышится плач и слезы ограбленных.

Ни один мускул не дрогнул на смугловатом, обветренном лице главаря.

— Вы пришли как проситель, уважаемый гость, или как повелитель? Мы хотели бы знать это, — спокойно, с чувством собственного достоинства произнес он.

«Гордости, выдержки и самообладания тебе не занимать», — подумал Афако. А вслух сказал:

— Шапку ломать перед вами я не собираюсь… Одним словом, внизу меня ждут. И там — больная девочка.

В клубах едкого дыма возникла вдруг фигура чубатого одноглазого верзилы, сплошь увешанная холодным и огнестрельным оружием. Он нетвердо шагнул вперед, бесцеремонно оглядел одним глазом (на другом была черная замасленная повязка) нежданного пришельца и рыкнул:

— Чего с ним церемониться? В расхо-од!..

Главарь чуть заметно поморщился.

— Помолчи, Сидор. Мешаешь. Пошел бы, проспался..

У того, кого он назвал Сидором, на черкеске виднелись следы недавно снятых погон. Лицо его перекосилось от обиды:

— Это я-то мешаю?

— Да не шуми ты, не шуми. Здесь деликатный разговор.

— Ха, деликатный, значится… А чего ним деликатничать с ними? Они же большевистские лазутчики все. И энтот пришел пронюхать, где цэ мы располагаемся? Знаем мы ихнего брата! В расхо-од!

Он решительно шагнул вперед, вынимая из кобуры тяжелый черный кольт, но встретившись с гневно сверкнувшим взглядом главаря, попятился.

С минуту главарь молча смотрел на него, думая о чем-то своем, затем, повернувшись к Афако, неожиданно спросил:

— Скажите, мой дорогой гость, когда вы выехали из Назикау?

— Четвертого дня.

— Четвертого дня? — не мог скрыть своего удивления главарь.

— Да, а что?

— Нет, нет, ничего… Просто так…

— Да, не завидую я вам, — проговорил Афако и в свою очередь спросил: — Скажите, а что у вас случилось… четвертого дня?

Хозяин быстро посмотрел на гостя и вдруг отвел взгляд.

— Словили наших. Троих… Идиоты! Раззявы!

— И, говорят, словили-то почти безоружные… Простые путники…

— Да, а что?

— Нет, ничего… Просто так… Ну, я, пожалуй, пойду. Меня ждут.

— Куда вам торопиться? Мост-то пока не наведен.

— К нашему приезду наведут.

— Кто, эти босяки? Голытьба?

Афако порывисто встал.

— Мы, кажется, не поймем друг друга…

Главарь тоже встал. Неожиданно проговорил:

— Хорошо, мы вернем вам коней, так и быть, только с одним условием…

— Каким?

— Если к вашему прибытию мост наведут, я сбрею бороду. И сгоню к теснине, к святилищу, дважды по двенадцать отборных коней. Для голытьбы.

Афако с нескрываемым любопытством посмотрел на собеседника.

— То есть сдадитесь властям.

— Да. При вашем посредничестве. Сам бог послал мне вас.

— А если нет?

— Тогда вы высылаете сюда, к теснине, двух отборных быков. Помянем ваш проигрыш. Пусть попируют мои орлы, а дальше…

Афако не сводил с говорившего взгляда. Похоже, что не шутит. Хитрить ему, вроде, не было расчета. Сдается, не так уж хороши его дела.

— Я принимаю ваше условие. Только чтоб игра была честная.

Каждый поднял рог и выпил.

Вот и вся история…

А ему, Афако, уже виделась многолюдная, многоликая сходка в Назикау, возбужденно-радостные и молчаливо-сосредоточенные лица сельчан, с одинаковым нетерпением ожидающих от них, полномочных посланцев своих, важных вестей из города о скором переселении на равнину… И это чувство, чувство глубокого удовлетворения от сознания исполненного долга не покидало его до самого Назикау…

Перевод автора

Владимир Секинаев

СЧАСТЬЕ УАРЗЕТЫ

Главы из повести

1

Драматизм человеческого существования, видимо, заключается в том, что пока человек полон радости, где-то за пределами его ощущений возникают обстоятельства, которые, подобно камню, брошенному с горы, влекут за собой лавину, чтобы вскоре внезапно обрушиться на его голову.

Если бы слышала Уарзета, о чем говорили ее отец и Хазби, пока сидела она на педсовете, радость ее умерли бы, еще не родившись.

Бека угощал уважаемого гостя. Для нужного человека стол у него всегда накрыт. Бека понимал, что Хазби явился в качестве свата. Только странный это был сват. Он не расхваливал жениха, не кичился его родней, не обещал невесте никаких особых благ. Ходатай обычно льстив, а от этого так и веяло холодом. Сразу видно серьезного, знающего себе цену человека. Единственное, чего он добивался, — это получить определенный ответ: да или нет. Ловко увертываясь от прямого ответа, Бека плетет словесную паутину, которая сделала бы честь любому искушенному дипломату. Наконец, когда у Хазби от речей хозяина в голове замутилось, точно с похмелья, а от собственных речей окостенел язык и он собрался восвояси, Бека неожиданно сказал:

— Будь по-твоему, Хазби. Я согласен.

Его крайне удивило, что вместо радости на лице свата отразились растерянность и даже недовольство. Чем он, Бека, не угодил уважаемому гостю? Разве он сказал «нет»?

А Хазби думал: «Черт бы тебя побрал, старого дурака. И меня заодно с тобой за то, что я взялся за это дело. Разве я не знал, что зло совершает тот, кто старается угодить всем? Вот положение-то». Он вдруг решил: «Да ну их. Возьму сейчас и выложу все начистоту. Не стоит связывать судьбы Уарзеты и Мухарбека. Люди они разные. Она девушка образованная, умная… А он и выпить любит, и умом не очень-то богат, и характер у него дурной. Не обрадуется Уарзета такому мужу…»

Но Хазби тут же отказался от своего намерения. Попробуй заикнись, у Бека глаза на лоб вылезут. За сумасшедшего сочтет. «Зачем же, — скажет, — ты сидел тут битых два часа, упрашивал меня?» Нет, такими вещами шутить нельзя. Совершил одну глупость, незачем удесятерять ее.

«Подвел меня Бека. Я-то думал, он умнее, думал — откажет.. Эх, не надо было соваться в эти дела», — с такими тяжелыми сомнениями отправился Хазби к Алдатовым, чтобы сообщить о согласии отца Уарзеты.

Как только Хазби ушел, Бека почувствовал нечто вроде раскаяния. До сих пор он и слышать не хотел о замужестве дочери. Словом не удостаивал сватов, поворачивал их с порога. Что же заставило его сейчас согласиться?

Конечно, Хазби не чета другим сватам. Человек умный, пустого дела не затеет и слов не кидает на ветер. Знал Каурбек, кого послать. Ну что ж, значит, наступило время для Уарзеты, такова воля бога.

Об одном не подумал Бека: о том, что, возможно, дочь сама выбрала себе жениха, возможно, любит кого-то. Такая мысль показалась бы ему нелепой. Его дочь полюбила без ведома и согласия отца? Но это бесчестие! Он настолько был уверен в непогрешимости членов своей семьи, в том, что никто из них никогда не преступит адатов, что не замечал увлечения Уарзеты студентом Майрамом.

А не заметить это мог только слепой. Для Фаризат, по-женски чуткой и проницательной, сердечная тайна дочери давно перестала быть тайной. Открытие это не огорчило Фаризат. Воспитанная на адатах, она все же понимала, что только с любимым человеком можно найти счастье.

На днях Фаризат попробовала поговорить с мужем об Уарзете и Майраме. И раскаялась. Бека улыбнулся змеиной улыбкой и разразился упреками:

— Вон оно что! Дочь моя хочет сбросить уздечку! Ей пришла охота вывернуть наизнанку освященный дедами осетинский обычай?! А ты, значит, состоишь у нее в подручных?! Вместо того, чтобы взгреть дочь как следует, она, смотрите, улыбается, словно совершила за день тысячу добрых дел!

Однако Фаризат не потеряла присутствия духа. Слава богу, не старые времена, чтобы рта не раскрыть.

— Я тебя хорошо знаю, отец. Если даже все люди земли начнут танцевать симд[40] вперед, ты один потянешь назад. Раньше девушки неграмотны да бесправны были, вот за них и думали родители. А к чему нашей Уарзете твоя уздечка, коль она больше тебя знает?

Бека хлопнул ладонью по столу:

— Кончай свою дурацкую болтовню! Я папаху пока не на чурбак надеваю, а на голову! Из ума пока не выжил! Если Уарзета завела какие-то шашни, то, значит ступила на кривую дорожку, и надо проучить ее. А если тебе что-то показалось и ты тут болтаешь со скуки, то я возьму палку и выбью из тебя дурь!

И вот сейчас, недоумевая по поводу согласия, которое он дал Хазби, Бека понял, что на его решение повлиял этот разговор с женой. И он, Бека, тысячу раз прав. Если девушка начала заглядываться на парней, ее надо выдать замуж, а не ждать, когда она опозорит твое доброе имя.

Он позвал жену и сообщил ей о своем решении.

Фаризат изменилась в лице:

— А… а ты спросил Уарзету?

— Что? — грозно насупился Бека. — Ты опять за свое?!

…Уарзета сразу заметила, что мать расстроена. Лицо ее было печальнее обычного, она старалась не встречаться с дочерью глазами. Накрывая на стол, роняла то нож, то ложку и при этом каждый раз не забывала посылать проклятия неизвестному врагу.

— Мама, в тебя сегодня демон вселился, — улыбнулась Уарзета.

Фаризат покосилась на спину мужа, курившего у окна трубку, замахнулась на него ложкой, однако голос ее прозвучал смиренно:

— Пожила бы ты двадцать два года вот с этаким каменным идолом, поняла бы, что я еще слишком спокойна.

— Из-за чего же вы поссорились?

— Мы с ним давно ссоримся. Проживи он хоть две жизни, вот настолечко не изменится: вечно он будет считать, что его слово — закон. Господь дал ему крылья, да прикрепил их ниже поясницы — вот у него в глазах весь свет и перевертывается вверх ногами.

Уарзета засмеялась.

— Ну тогда вам самое время дать объявление в газету: мол, разводимся, поскольку не сошлись характерами.

Бека молчал. Раздувая щеки, со смаком вдыхал табачный дым и тонкой струйкой выпускал его в окно. Он размышлял над тем, как сообщить дочери о своем намерении выдать ее за Мухарбека. В глубине души Бека чувствовал: его новость не обрадует Уарзету. Поэтому во избежание бури прямо говорить не стоило. Пусть дочь постепенно, исподволь привыкнет к положению невесты.

Бека настолько был озабочен своей миссией, что даже не обращал внимания на язвительные речи жены.

— Если кому и осточертели все эти сваты, — начал он, словно раздумывая вслух, — так это мне. Какая радость отказывать людям? Этак можно со всем селом переругаться.

Уарзета удивленно взглянула на мать: в голосе отца слышались несвойственные ему вкрадчивость, мягкость.

— Скажите же ради бога, как быть дальше? Я к вам обращаюсь, — Бека повернулся лицом к столу, под его тяжестью надрывно заскрипел стул. — Люди и впрямь подумают: Бека не человек, а камень. Или мы, Зактаевы, считаем себя лучше всех на свете, потому и родню выбрать не можем? Мы тебя вскормили, дочка, выучили, поставили на ноги… Теперь… хм… всему свое время, стало быть, надо идти по пути, указанному всевышним… Да. И ничего зазорного тут нет. И вот тебе мое последнее слово, дочь: первый же сват не получит отказа. Не получит, клянусь богом! Не желаю больше, чтобы соседи смотрели на меня, как на кровника.

Отец замолчал, и Уарзета почти физически почувствовала, как на сердце ее легла холодная тяжесть. Теперь ей стало ясно, из-за чего поссорились родители. Хорошо, что хоть мать на ее стороне. Но… но нельзя же молчать… Если она ничего не скажет, то отец может принять ее молчание за согласие. Как можно позволить распоряжаться собой! Это же, это же… чудовищно. Неужели отец не понимает?

Она подошла к матери и встала чуть позади нее, как бы ища защиты.

— Значит, отец, из-за меня тебе надоедают люди? Так я поняла? — Голос ее дрожал от волнения: впервые она противоречила отцу. — Из-за меня они смотрят на тебя, как на кровника? Что ж, тогда я уйду от вас, буду жить отдельно. Чтобы не создавать тебе лишних хлопот…

Бека зло выпучил на нее глаза:

— Не говори так! Я твой отец!

Она понуро опустила голову. В ее позе — в бессильно повисших вдоль туловища руках, в упавшей на глаза пряди — чувствовалась беспомощность. Отцу она напомнила сейчас ту маленькую Уарзету, какой была лет пятнадцать назад, и Бека смягчился.

— Ты думаешь, легко отдавать родное дитя в чужие руки? — растроганно заговорил он. — Нет, дочка, нелегко. У меня тоже душа есть. Я не курица, которая ради второго выводка цыплят бросает первый. У меня сердце кровью обливается, как подумаю… Ты выросла, а мне дорога по-прежнему. Но не можешь ты жить с нами до старости. Только уроды да слабоумные живут под родительским кровом до седых волос. А ты у нас красавица… При том же… я отвечаю за тебя перед богом и людьми.

Уарзета подошла к столу, раскрыла книгу. Увидела синий конверт с письмом Майрама.

Бека выколачивал о подоконник трубку. Фаризат сидела у стола, сунув руки под мышки и уронив на грудь голову. Казалось, дремала.

Девушка почувствовала, как в душе ее нарастает раздражение, злость против отца. Нет, не бывать по его. Он увидит ее непреклонность и отступит. Ведь должен же он понять…

— Хорошо, — услышал Бека ровный голос дочери, — пусть приходит кто угодно. Но разговаривают пусть со мной. Решать буду я.

Она повернулась и ушла в свою комнату. Бека засмеялся, будто услышал нечто курьезное, и отправился во двор. Лишь за ним захлопнулась дверь, Уарзета вернулась. В глазах ее блестели слезы.

— Дзыцца[41], — с обидой в голосе обратилась она к матери, — своим молчанием ты напоминаешь межу в поле. Запаши ее — не воспротивится.

Фаризат вздохнула.

— Эх, дочка, разве я молчала? Только ведь для него мои слова, что ветер за окном. Старые обычаи — вот его советчики.

— Пусть хоть день и ночь молится на свои обычаи. Но сватам я буду отвечать сама.

— Поздно, доченька, он уже дал согласие.

— Как так? — поразилась Уарзета.

— Очень просто. Алдатовы прислали Хазби, и отец сказал ему «да». При отце я боялась тебе заикнуться. Ты его знаешь — опять бы полез на стену.

— Ага, вот, значит, в чем дело… Я обещана…

— Ну да… Мухарбеку… Он, верно, завтра придет…

— И той же дорогой вернется обратно…

— Не знаю, доченька. Видит бог, я не хочу этого… Но разве ты не знаешь своего отца?

— Знаю, Дзыцца, очень хорошо знаю. Он живет так, будто в мире ничего не изменилось. Женщину он считает пригодной лишь для того, чтобы мыть ноги мужу. Но пойми, я родилась в другое время. Я свободный человек, я комсомолка. И я не допущу, чтобы мною торговали, как на базаре: кто больше даст. Предупреждаю тебя и скажи об этом отцу: я выйду замуж только по своему желанию.

Опять вздохнула Фаризат.

— Подумай, доченька, подумай. Боюсь я за тебя. Такой скандал будет… ох, боже милостивый!.. Ты уж хоть выйди завтра, покажись жени… то бишь… этому… Алдатову. А спросят тебя — скажешь все, что думаешь.

— Мама, твое слово, как прут — согнешь в любую сторону. Зачем я должна выходить к сватам?

— Так полагается, милая.

В дверях показался Бека. Уарзета, не взглянув на него, проскользнула в свою комнату. Некоторое время, подперев руками голову, она сидела в темноте за рабочим столом. Затем зажгла настольную лампу и принялась за проверку тетрадей.

2

Как только инспектор района Бабуца начала повышать голос, Казбек встал и закрыл окна учительской.

— Дует что-то, — объяснил он.

Учителя заулыбались. Они знали, что дело не в сквозняке. Просто Казбек побаивается ушей случайных прохожих — не любит выносить сор из избы.

Бабуца не заметила этих мер предосторожности, и голос ее креп с каждой минутой.

— Что происходит у вас в школе? — гремела она. — Что случилось с Уарзетой Зактаевой. Кстати, она здесь?

— На уроке, — сказал кто-то из учителей.

— Жаль. Я хочу сказать, что не узнаю ее. Раньше я с удовольствием присутствовала на ее уроках, а сегодня не могла высидеть до конца. Вяло, неинтересно, скучно! И что хуже всего, она нервирует учеников. Ребята вздрагивают от ее резких окриков. Вместо того, чтобы объяснить ученику непонятное, она злится и выгоняет его из класса. Что случилось, я спрашиваю? Может ли ни с того, ни с сего хороший способный учитель вдруг сделаться плохим? Нет. Видимо, есть на то причины. У меня сложилось впечатление, что ее незаслуженно оскорбили. Возможно, не обошлось тут и без участия дирекции. Мы любим делать выговоры, почитая себя непогрешимыми администраторами.

Другой бы директор промолчал и отложил бы объяснения, чтобы не ставить инспектора в неловкое положение перед учителями. Но не таков был Казбек.

— Кто же поведал вам такую легенду, позвольте узнать?! — вспыхнув, перебил он Бабуцу. — Назовите его имя, и я отмечу его усердие в приказе!

— Я не пользуюсь услугами чересчур усердных людей, — невозмутимо парировала инспектор. — Просто я знаю вас.

— Нет, вы меня плохо знаете, — не отступал Казбек. — Вот перед вами здесь наш коллектив. Он подтвердит, что на последнем педсовете я хвалил Зактаеву. Но, как видите, напрасно.

Вскочила Тамара, заговорила волнуясь, горячо:

— Дирекция тут ни при чем, товарищ инспектор. Во всем виноват отец Уарзеты — Бека. Он выдает свою дочь замуж за человека, которого она не любит. Он даже не спросил ее согласия. А у нее есть, жених, любимый… Он студент, учится… — Тамара перевела дыхание и продолжала уже спокойнее: — Мы вот с вами обсуждаем, как лучше воспитать свободного человека, достойного нашей великой эпохи… А рядом с нами живут и здравствуют жестокие, тупые, бессмысленные адаты, сохранившиеся со времен рабства и угнетения. И… понимаете, какая чудовищная нелепость!.. Уарзета — образованная женщина, учительница, человек, который должен нести свет и знания молодому поколению, прививать детям чувство уважения к женщине, — сама страдает от рабского преклонения ее отца перед проклятыми адатами. Возможно ли в наше время такое насилие над человеком?! И как должна себя чувствовать Уарзета?

Тамара села.

— Что же вы предлагаете? — спросила Бабуца, взволнованная услышанным.

— Я… я не знаю, — вновь поднявшись, проговорила Тамара. — Но если… но если мы, коллектив учителей, не вмешаемся в это дело, то мы лишим себя морального права воспитывать советских ребят…

— Молодец, — сказала Бабуца, явно любуясь ею. — Ты очень правильно и точно выразилась. А как думает директор?

Казбек встал, надел очки, хотел что-то сказать, но скрипнула дверь — в учительскую вошел высокий худощавый человек — секретарь райкома комсомола Гагудз. Из кармана его пиджака торчала газета. У него была привычка вынимать ее во время разговора и теребить в руках. Возможно, он считал, что это придает ему некоторую солидность.

— А вот и комсомольский вождь! — не без колкости воскликнул директор. — Ну-ка, дорогой, проходи, проходи сюда, тебя-то нам и надо!..

Гагудз достал газету.

— Что это вы так строго со мной? Что-нибудь случилось?

— Если бы случилось, не о чем было бы разговаривать. Но может случиться весьма скверная и неприятная история, если мы с вами не воспрепятствуем.

— Слово любит ясность, — с улыбкой заметил Гагудз.

— Ты прав, — сказала Бабуца. — Мы только что узнали об одном позорном факте. Учительницу Уарзету Зактаеву, комсомолку, отец насильно выдает замуж за нелюбимого человека.

Гагудз хлопнул газетой по колену.

— Я это знаю, потому и пришел сюда. Мы в райкоме полумили заявление, в котором Зактаева все подробно описывает. Кстати, из заявления видно, что о положении Уарзеты хорошо осведомлена секретарь школьной комсомольской организации. Чем, Сона, вы помогли своей подруге? — обратился Гагудз к тоненькой, бойкой на вид девушке.

— Личным сочувствием, — не выдержав, с горькой иронией бросила Тамара и отошла к окну.

Сона смутилась, но только на миг, и тут же нашлась.

— Мы запланировали вынести этот вопрос на обсуждение комитета.

— Точно так же поступает моя квартирная хозяйка, — сказал молодой учитель математики, признанный остряк. — Она день и ночь планирует, как ей приготовить вкусный обед. И плита у нее жаркая, и продукты налицо, а я до сих пор ее обедам предпочитаю консервы.

Сона покраснела и метнула на оратора уничтожающий взгляд.

Гагудз привык к решениям конкретным и определенным. Он сказал:

— Я думаю, надо сделать так. Вы, Казбек, от имени учителей, а Сона — от имени комсомольской организации сегодня же должны поговорить с отцом Уарзеты. Постарайтесь сделать так, чтобы этот старозаветный самодур отказался от своих нелепых требований. Вы, Казбек, человек авторитетный, вам это будет не трудно.

— Тебе тоже не мешало бы сходить, — заметила Тамара.

— Да, почему бы тебе не присоединиться к нам? — подхватил Казбек.

— Вы, товарищи, плохие стратеги, — улыбнулся Гагудз. — Полководец никогда не бросает всю армию в лоб. Часть войск он оставляет в резерве, часть посылает в обход флангов неприятеля. Так ведь?

Все засмеялись.

— В общем, товарищи, райком сделает все, что может. У нас есть заявление Зактаевой, по нему мы примем меры. Значит, договорились. Тогда я иду в колхоз. К тебе, Сона, загляну вечером — узнать о результатах визита. До свидания, товарищи.

Гагудз сунул в рот сигарету и вышел.

Казбек о чем-то вполголоса переговорил с Бабуцой и поднялся.

— Ну что ж, друзья, нам тоже нет нужды задерживаться. Совещание считаю законченным.

Комната опустела. Остались лишь Сона с Тамарой и Казбек.

Звонок возвестил окончание занятий. В коридоре послышался топот ног, громкий смех, веселые голоса…

3

Косые лучи вечернего солнца освещали верхушки тополей. Облака на вершинах гор напоминали клубы дыма, обагренного пламенем. Из ущелья сквозило прохладой, чуть заметный ветерок играл листвой. Посреди улицы мальчишки играли в футбол. Их крики напоминали гомон грачей, потревоженных в гнездовье. Мимо, опираясь на палку, проходила согбенная древняя старушка. Она с неодобрением искоса поглядывала на ребят. Когда мяч пролетел, над ее головой, старушка шарахнулась, точно цыпленок от ястреба, и, потрясая палкой, принялась осыпать юных футболистов проклятиями. Наругавшись, она обратилась к небесам с просьбой покарать нечестивых, которые заставили ее осквернить язык. Совершив этот необходимый «обряд», она двинулась дальше. Но, как видно, бог сегодня был не в духе и потому послал ей новое испытание. Перед самым ее носом дорогу перебежала черная желтоглазая кошка. Старушка окаменела, от возмущения лишившись дара речи.

— О, проклятая тварь! — придя в себя, завопила она. — Ты отрезала мне счастливую дорогу, ты хочешь накликать на меня беду! Да сожжет тебя молния, ниспосланная всевышним, да развеет ветром твой пепел!..

Когда запас проклятий был исчерпан, старуха бросила через плечо щепотку земли, прошептала молитву и не без опаски отправилась дальше.

Следом за нею шли Казбек и Сона. Девушку рассмешили манипуляции старушки. Казбек, наоборот, хмурился и недовольно похмыкивал.

— Черт знает что! — ворчливо заговорил он. — В наше время быть такой суеверной — это просто безобразие. В сущности, поступки Бека и этой старухи — явления одного порядка. Когда, наконец, мы, осетины, от них избавимся!

— Ничего, Казбек, — поспешила успокоить его Сона. — Теперь такие вещи встречаются очень редко, а скоро исчезнут вовсе.

Казбек усмехнулся. С умным видом пичкать прописными истинами своего бывшего учителя?.. Или она считает, что от старости впал он в детство?

— Спасибо, Сона, — желчно проговорил Казбек. — Я так благодарен тебе за эту свежую оригинальную мысль.

Сона засмеялась.

Они поравнялись с домом Бека, вошли во двор. Хозяин, занимавшийся на огороде поливкой, заслышал скрип калитки и встретил гостей посреди двора. Он широко улыбнулся, вытер ладони о полы старенького бешмета и подал руку сначала старшему — Казбеку, затем Сона. В приоткрытую дверь дома выглянула Фаризат и тотчас же скрылась. В ее представлении Казбек был большим ученым человеком, начальником ее дочери, и она стеснялась предстать перед ним в будничной одежде. Может быть, он ненадолго?.. Поговорит с Бека во дворе и уйдет…

— Добрый день, — сказал Казбек, пожимая руку хозяину. — Ты оборотистый человек, Бека, если сумел в такое горячее время отлучиться с колхозного стана.

Бека таращил на гостя круглые совиные глаза, стараясь понять, хвалит Казбек или порицает. Не придя к определенному выводу, он ответил уклончиво, что, мол, работы, действительно, много, однако он на два дня отпросился у бригадира (да не переведутся шашлыки на его столе!) для устройства разных личных дел. Но, конечно, свой общественный долг он выполняет с честью, ибо это вопрос государственного значения.

Последние слова Бека произнес тоном непоколебимой правоты, лицо его приняло величественное выражение.

Однако он тут же спохватился и начал, согласно старинному ритуалу, сыпать привычными обкатанными фразами:

— Чем я отблагодарю всевышнего за ниспосланное мне счастье принимать у себя дома гостя, подобного вам, Казбек? Ведь я бы не посмел пригласить вас, потому что знаю — не пришли бы. Вы доставили мне великую радость! Прошу вас, войдите в мой дом!

Казбек смерил хозяина пристальным взглядом.

— Если приглашаешь от души, мы зайдем, иначе — вернемся обратно. Извини меня, Бека, но я привык к откровенности.

Бека со вниманием слушал гостя, не вступая в спор: поскольку Казбек по возрасту был старше, хозяин не имел права упрекнуть его в несправедливости. Сона насмешливо улыбнулась — ее потешали эти дедовские церемонии. Бека метнул на нее колючий взгляд и сказал со всем радушием, на какое был способен:

— Оставьте эти разговоры, Казбек. Я слишком мало значу рядом с вами. Если вы не держите на сердце зла против меня, то окажите милость, войдите в мой дом! Прошу вас!

Гости вместе с хозяином направились к дому.

— А ведь я хотел увидеться с вами, Казбек, — на ходу говорил Бека, едва поспевая за гостем. — В ночь под воскресенье мой дом посетит радость…

— Радость и горе ходят рука об руку, — не обращаясь ни к кому в отдельности, а как бы отвечая своим мыслям, заметил Казбек.

«Зачем они пришли? — насторожился Бека. — У меня нет детей, которые учились бы в школе. Или они хотят сообщить что-то, позорящее моих будущих родственников? Слишком поздно. Отрезанный палец не прилепишь обратно». Смутно Бека догадывался, зачем пожаловали к нему сослуживцы дочери. Ну что ж, он готов их выслушать. Никто не посмеет упрекнуть его в незнании приличия.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие гости! — приветствовала входивших Фаризат с таким видом, точно появление их явилось для нее полной неожиданностью. Она успела надеть нарядное платье и теперь заботилась об одном: не сболтнуть бы по простоте такого, за что образованные гости могли бы ее осудить.

Казбек и хозяин сели к столу, а Сона отошла к окну.

— Какой счастливый ветер принес вас к нам? — отважно обратилась к ней Фаризат. — Если бы вы знали, Сона, как приятно видеть у себя таких гостей.

— Дело к вам есть, потому и пришли, — ответила Сона без улыбки, чем и повергла хозяйку в замешательство. «Может, я не так сказала? — подумала она. — А молчать — и вовсе за дуру сочтут».

— Извините меня, Сона, а нельзя ли узнать, что за дело?

— Об этом скажет Казбек.

«Да и впрямь будто разума лишилась, — ругала себя Фаризат. — Первое слово о деле принадлежит старшему».

А вслух сказала:

— Ваша правда, девушка. Я ведь почему? За Уарзету боюсь. Головы не поднимает дочка последние дни. Вот из школы время вернуться, а ее все нет и нет…

— У нее, наверное, дополнительные занятия.

— А, ну тогда слава богу.

«С этой Сона не разговоришься. Слышно, в школе она всей молодежью руководит. Должно быть, так оно и есть. Уж больно строга…»

И Фаризат замолчала, устроившись в своей любимой позе, — засунув руки под мышки и опустив голову на грудь.

К этому времени начавшийся между хозяином и гостем степенный разговор о вреде курения благополучно подошел к концу. Бека закурил и начал оглядываться по сторонам, точно впервые очутился в этой комнате. Казбек кряхтел и покашливал с таким сосредоточенным видом, будто только для прочистки горла и пришел сюда. Каждый ждал, что о деле заговорит другой. Собственно, Бека, как младший, обязан был задать вопрос. Но он упорно молчал. Тогда начал Казбек.

— Значит, ты хотел меня видеть?

— Да.

— Ну вот, а я подумал: «Если явится Бека, придется угощать его по всем правилам. Дело хлопотное. Дай-ка, думаю, лучше я к нему схожу».

Шутка оказалась кстати — все засмеялись, и возникшая было натянутость исчезла.

— И уж коли я пришел, — продолжал Казбек, — то выкладывай, дорогой, зачем я тебе понадобился?

— Разговор впереди, — любезно усмехнулся хозяин, — а пока, ну-ка, жена, подай нам по стопочке да закусить. Кормим одними словами дорогого гостя, недаром у него в горле першит. И вы, Сона, садитесь, зачем стоять?

Сона сухо поблагодарила и села поодаль от стола.

— Ну, ну, слушаю, — сказал Казбек, обеими руками отмахиваясь от серо-сизых облаков табачного дыма.

— С Алдатовыми хотим породниться, — Бека взглянул на гостя. — Вы об этом, наверное, уже слышали?

— Как же, слышал.

— Ну и вот… я хотел попросить вас оказать нам честь… Как человек почтенный… и опять же дочь работает под вашим руководством… словом, представлять нашу семью при помолвке, значит, в ночь на воскресенье.

— Вот зачем я тебе нужен!

— У вас, конечно, ответ готов: нет времени.

— Почему же? Время есть.

— Значит, согласны?

— Нет, Бека. Дело это мне не по душе.

— Понятно… Вам замужество Уарзеты невыгодно. Думаете — бросит учительствовать? Так ведь?

— Ошибаешься, Бека. Уарзета — моя бывшая ученица и одна из лучших учительниц школы, — я бы только порадовался ее счастью. Но ты готовишь для нее горе. И мы — я и вот Сона, наш комсорг, — пришли тебе это сказать. Если не желаешь слушать, можешь попросить нас убраться вон из твоего дома.

— Я никогда не поступал с гостями несправедливо, — глухо возразил Бека, пряча глаза.

— Тогда слушай. Все товарищи Уарзеты по работе и комсомольская организация против того, чтобы ты выдавал дочь замуж за Мухарбека Алдатова.

— Хотелось бы знать — почему?

— Об Алдатовых мы не можем сказать ничего плохого. Напротив… Сестра Мухарбека заняла первое место в весеннем соревновании. Но будь они все хоть героями труда — это не меняло бы дела. Уарзета не любит человека, которого ты навязываешь ей в мужья. Ты назначил в ночь на воскресенье помолвку, хотя хорошо знаешь, что дочь твоя не желает выходить замуж. Для нее эта помолвка — надругательство, оскорбление. Как же ты, отец, можешь допустить такое?

— В наше время девушек насильно замуж не выдают. Это отсталость, пережиток, — не стерпев, сердито выпалила Сона.

Лицо Бека побагровело. Много колючих слов, не дрогнув ни единым мускулом лица, мог он выслушать от мужчины. Но чтоб женщина встревала в его дела… Да еще так бесцеремонно… Бека едва удержал готовую сорваться с языка гневную отповедь…

— Да, — сказал он почему-то по-русски и забарабанил по столу, давая себе время, чтобы успокоиться. Но раздражение уже подняло змеиную голову и слышалось теперь в каждой его фразе. — В старое время я даже разговаривать бы не стал о таких вещах! Осетины мы или кто?

— Осетины, Бека, осетины, — назидательно проговорил Казбек. — Только другие, не такие, какими были сорок лет назад. Изменились мы, потому что жизнь кругом изменилась. Может, по-твоему, я болтаю чепуху, и тебе по-прежнему приходится ездить в город не на поезде, а на арбе? Или твоя взрослая дочь не умеет читать и писать и ничего не знает, кроме домашней работы? Ответь мне.

Бека беспокойно заерзал на стуле, несколько раз подряд жадно затянулся папиросой. Ловко, ловко… Недаром столько лет Казбек занимает пост директора школы. Ну да и Бека не так-то просто прижать к стенке. У него тоже слова найдутся, хоть он и не директор.

— Казбек, моя дочь работает под вашим руководством, вы отвечаете за нее… Потому и пришли ко мне?

— Конечно.

— Не будь этого, вы бы сказали себе: «Какое мое собачье дело? Почему я должен указывать чужому человеку, как и за кого отдать свою дочь?» Верно? И я благодарен вам за то, что вы нашли время прийти к нам и, значит, выполнили свой служебный долг. Я очень уважаю таких людей.

С этими словами Бека встал, прижав к сердцу руку, поклонился гостю. Казбек и Сона взирали на него с изумлением.

Бека опустился на стул и продолжал:

— Прошу вас, Казбек, не обижаться за слова, которые сейчас скажу. Может быть, я темный человек, хотя два года назад имел премию и благодарность за хорошую работу, но я бы, Казбек, не осмелился советовать вам, даже если бы вы вздумали выдать свою дочь за черта.

Казбек, насупившись, буркнул:

— По-твоему это мудро?

— Да. Потому что дитя, рожденное и взращенное тобою, — твое дитя. Ты оберегал его от холода, от голода, от позора, ты вывел его на широкую дорогу жизни — значит, ты — его хозяин. Воля отца — закон для детей. И никакие посторонние люди не имеют права вмешиваться в их дела. А по-вашему выходит, что эта самая комсомолия, о которой я знать не знаю, может мне на шею сесть? Я и пикнуть не смею, и должен поступать так, как укажет мне какая-то бессовестная девчонка?!

Бека оборвал речь на самой высокой ноте. Понял: еще слово — гости оскорбятся, и правила гостеприимства будут попраны. Сона уже закусила верхнюю губу и подалась вперед, готовая выскочить, вылететь из комнаты и хлопнуть дверью.

С Казбеком происходило обратное: чем сильнее закипал Бека, тем безмятежнее становилось его лицо.

— Ты не прав, Бека, — возразил он с некоторым даже добродушием в голосе. — Ты твердишь: «дитя, дитя»… Но в двадцать лет человек уже не дитя. И отец для него не хозяин, а добрый и справедливый наставник. Надо понимать, что у взрослого человека есть свои желания, своя воля. И нельзя эту волю ломать, потому что можно сломать жизнь человека. Ты берешь на себя ответственность решать за Уарзету, но ведь не тебе, а ей предстоит жить с Алдатовым. Она говорит: «Нет!» — а ты, прости меня, как глухой на оба уха, заладил: «Я так хочу». А ведь если ты не глупый и рассудительный человек, ты обязан был бы прежде узнать, существует ли между ними взаимная симпатия, подходят ли они друг другу по уму, по складу характера, по культуре, по образованию… Не так ли? Ты не убедился, что у твоей дочери с Алдатовым нет ничего общего? Как же можно соединить эти две жизни? Ведь это все равно, что лозу винограда посадить в снежный сугроб. Ты коверкаешь, ты губишь жизнь своей дочери. Ради чего? Ради удовлетворения собственного самолюбия? А тебе самому разве приятно будет видеть дочь несчастной? Подумай, Бека, не совершай опрометчивого шага.

В комнате воцарилось молчание. Казбек ждал, что ответит Бека. В конце концов, этот крепыш не лишен здравого смысла и не может оспаривать очевидной истины. Бека молчал. Он не знал, что возразить гостю, но согласиться с ним — значило нарушить свое слово, поступиться самолюбием, уронить свой престиж. Это нелегко. Но Казбек ждал, и нужно было ответить что-то вразумительное. Выручила хозяина Сона.

— Почему молчит Фаризат? — громко спросила она. — Пусть выскажет свое отношение.

Фаризат очнулась от дум. Что она скажет? Да то же, что и уважаемый Казбек. Только лучше бы ее не спрашивали. Гости посидят и уйдут, а этот самодур-муженек останется, потом расхлебывай…

Фаризат вздохнула:

— Очутилась я между двумя кострами, не знаю, который сильнее жжет.

Сона не понравился такой ответ. Она решила перевести разговор на официальные рельсы. В комсомольской работе такая мера помогала не раз.

— Фаризат, я спрашиваю вас как секретарь комсомольской организации, членом которой является ваша дочь. Согласны ли вы, чтобы Уарзета была выдана замуж вопреки ее желанию? Если да, скажите «да», если нет — скажите «нет». Я спрашиваю не из любопытства. Ваше мнение желает знать целый коллектив, и вы обязаны ответить откровенно.

Бека, отвернувшись к окну, ехидно посмеивался в усы. Казбек с тревогой поглядывал на распалившуюся Сона.

— Эх, товарищ секретарь, сказать-то я могу, да кто меня подслушает, — Фаризат махнула рукой и, всхлипнув, хотела выскользнуть на кухню — будто по делам. Но строгий голос Сона установил ее.

— Нет, вы должны высказать свое мнение.

Фаризат не выдержала такого напора. Она всегда робела перед официальными лицами. Больше, чем перед мужем. Да и пес с ним, с Бека… Что он ей сделает? Налетит с руганью? Так у нее, слава богу, язык подлиннее. Нет, надо сказать, может, дочке это пойдет на пользу.

— Лучше бы мне помолчать… Ну уж, раз так… скажу. Сердце нашей дочери принадлежит другому. Парень он хороший, на адвоката учится. Она его ждет. Бека это знал и не должен был вставать поперек их дороги. Не для того мы ее учили, к свету вывели, чтобы теперь назад во тьму тащить. Вот что… Кто теперь насильно дочерей замуж выдает? Никто. Одни мы.

Фаризат отвернулась, вытерла рукавом глаза.

— Ваша жена права, — пылко воскликнула Сона, обращаясь к затылку Бека. — А вы, а вы…

Бека резко отвернулся от окна. В его суженных глазах, устремленных на девушку, читалось холодное, насмешливое презрение, смешанное с бешенством.

— Что ж, товарищ секретарь комсомола, если вы считаете, что моя жена умней меня, то и решайте с ней ваши комсомольские дела. А в мои не вмешивайтесь.

— Но, Бека, неужели ты… — начал было Казбек, но хозяин, выставив вперед ладонь, словно отгородившись от слов, заставил его замолчать и сам перешел в наступление:

— Казбек, вы мудрый человек, и я уважаю вас. Но я не хочу, чтобы кто-то кроме меня, — он метнул взгляд на Сона, — распоряжался в моем доме.

Бека торжествовал. Умен Казбек, совсем было загнал его в угол, но не на того напал. Нашелся Бека, сумел вывернуться, да и девчонку ловко осадил. Казбек — еще куда ни шло, но чтобы девчонка тыкала его носом — такому не бывать. Пусть говорят о нем, что хотят, — он не отступит в угоду этой пустой фитюльке.

— Давайте же выпьем, Казбек! — нарочито весело воскликнул Бека и взялся за бутылку.

— Спасибо, друг мой, но я не пью, — хмуро отозвался гость. — А если бы даже и пил, то не за тем пришел.

Он встал.

— Куда же вы? Посидите, — засуетился Бека.

— Извини, у нас нет времени.

Казбек направился к выходу, но Бека опередил его и преградил путь. В глазах его играла бесовская веселость.

— Вы меня обижаете, Казбек! Слушать вас даже без выпивки — большое удовольствие. Не уходите, ради Христа. Очень прошу…

— Какой отсталый человек! — отрубила Сона, когда они с Казбеком вышли со двора.

Казбек остановился перед ней, изучающе оглядел с головы до ног.

— Послушайте, Сона, что вам скажет ваш бывший учитель. Может быть, вы хороший комсорг, но бороться с предрассудками — не ваше призвание. Неужели вы не поняли, что своим вмешательством испортили все дело? Лучше бы вы со мной не ходили!

Он круто повернулся и зашагал прочь.

Перевод Л. Парфенова

Ахсарбек Агузаров

СЫН КУЗНЕЦА

Главы из романа

Резко и требовательно зазвонил телефон. Бексолтан рывком схватил трубку, однако сказал спокойно:

— Да, да. Слушаю.

— Здравствуйте, — поздоровались таким тоном, словно отдавали команду. И Бексолтан узнал голос помощника Дзамболата, первого секретаря обкома партии.

— Здравствуйте, — мягко ответил он. — Слушаю.

— Он едет к вам. Встречайте у моста через Тагардон. Будет ровно через два часа.

На том конце провода положили трубку. Но Бексолтан все еще прижимал трубку к уху, не обращая внимания на частые гудки. Наконец, задумчиво-медленно опустил трубку на рычаг.

Вот так — снег на голову! Еще не вся пшеница обмолочена. К тому же и намолотам ой как далеко до взятых обязательств. Все надежды возлагались на кукурузу, но и «королева полей», похоже, не обрадует урожаем. А Дзамболат, и говорить нечего, все приметит, все возьмет на заметку — ничего не упустит.

Бексолтан хлопнул обеими ладонями по столу.

— Руль — у шофера, карта — у меня. И прямиком в колхоз «Иристон». Там поля получше, — решительно встал. Взял со стола записную книжку, в которой он обычно делал разные пометки, записывал всевозможные цифры, не очень полагаясь на свою память. Спрятал блокнот в нагрудный карман синего шевиотового кителя. До прибытия Дзамболата оставалось довольно много времени, но ему еще надо заскочить домой и переодеться.

В приемной сидела группа товарищей из колхозов района.

— Прошу прощения. Я не смогу вас принять. Должен ехать: мне только что позвонили из обкома. Дзамболат ждет меня на поле, — кивнул всем головой и не торопясь направился к выходу. Сел в «Победу» и коротко бросил шоферу:

— Домой.

Машина еще не остановилась, а Бексолтан уже распахнул дверцу. В доме никого не оказалось. Бексолтан недовольно чертыхнулся. Открыл шифоньер и снял с плечиков китель и галифе, оба защитного цвета. Тщательно поглажены Мисурат, женой. Скинув с себя синий китель и брюки навыпуск, аккуратно повесил их на освободившиеся плечики. Переоделся. Натянул начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги и прошелся по комнате. Остановился у большого зеркала. Теперь он был одет точно так же, как будет и Дзамболат. Эти костюмы, называемые «сталинкой», они заказали у одного и того же мастера индпошива.

Бексолтану пришлось ждать не более получаса, когда из-за косогора показался сияющий черным лаком «ЗИМ». Дзамболат, улыбаясь, откровенно любовался ладной фигурой Бексолтана. Мягко взял его под руку и повел в сторону Тагардона.

Вода в реке стала свинцово-холодной. И течение, казалось, умерило свой бег. Дзамболат перевел взгляд на близкие горы. Травянистые склоны еще густо зеленели, но на лесистых хребтах появились первые багряные мазки осени. Воздух был до того прозрачен, словно его процедили через тончайший фильтр.

— Места у вас сказочно красивые. Прямо душа перерождается. Смотришь на горы и счастлив лишь оттого, что живешь на свете.

— Чувствовать красоту способны не все, — заметил Бексолтан. — Только людям, чистым сердцем, это дано…

— Льстишь, льстишь мне, Бексолтан, — засмеялся Дзамболат и дружески сжал локоть первого секретаря райкома партии.

Тот театрально воздел руки к небу:

— Помилуй бог! Предан без лести.

— Ага. Это ты цитируешь Аракчеева, да?

— Точно. Но самого терпеть не могу: на уроке истории схватил «неуд» — не хотел рассказывать о нем.

— Да… Такие темные личности и делали историю мрачной. Ты прав, да не совсем: чувствующих и понимающих красоту абсолютное большинство — если говорить казенным слогом. Кто глух к шуму реки, к плеску морских волн, кто слеп к чуду восхода и заката, чья душа не светлеет от величавой красоты гор, чей дух не захватывает простор степей Моздока? Есть ли среди осетин человек, кого не трогают наши героические песни? — Дзамболат смотрел на Бексолтана, улыбаясь одними глазами.

Бексолтан давно заметил это обыкновение Дзамболата улыбаться только глазами. Но ошибся бы тот, кто поверил этой улыбке — глаза Дзамболата пронизывали человека насквозь. Трудно от них что-либо скрыть. Смотреть в глаза первому и говорить одно, а думать противоположное было просто невозможно. И потому Бексолтан научился вовремя отводить свой взгляд. Но в последнее время в глазах Дзамболата вроде бы затаились боль и тревога. Беспокойство какое-то. Ищущее сочувствия беспокойство. Впервые это показалось Бексолтану на недавно состоявшемся пленуме обкома партии. И голос у Дзамболата тогда был против обычного не совсем уверенный, вкрадчивый. Вполне может быть, что все это Бексолтану лишь кажется.

Он чуть не вздрогнул от вопроса Дзамболата — в воду, что ли, тот смотрит, как он прочитал его мысли:

— Как тебе прошедший пленум?

— Если со всей серьезностью и откровенностью, то мне не по душе пришлись выступления отдельных товарищей…

— Ага. И кого же?

— Секретаря обкома… Министра этого… Что они хотели сказать, куда они клонили — я так и не понял. Я твердо убежден, что людям, занимающим столь ответственные посты, негоже напускать туман, говорить намеками, с недомолвками. Они обязаны, должны лить воду на твою мельницу, помня, что одному, хоть будь он семи пядей во лбу, трудно ворочать жернова целой республики, — Бексолтан испытующе-преданно глянул в глаза Первому, удостоверясь, так ли и то ли он говорит.

Не многие, даже из числа тех, кто долгие годы работал вместе с Дзамболатом, отваживались так по-свойски, чуть ли не панибратски говорить с ним. Бексолтан — да. Может, его смелость шла от того, что он знал расположение Дзамболата к нему.

— Ты прав, Бексолтан. Прав, к сожалению. Как ни горька правда, но подсахаривать нельзя. Ага, точно ты сказал: быть волом одному в борозде — непосильно трудно. А тут еще и палки суют в колеса…

Как многоопытный врач по отдельным симптомам безошибочно распознает характер опасной болезни, так и Дзамболат по нечетким признакам, по малейшим намекам предвидел дальнейший ход событий в политической и общественной жизни. И утроил свои выводы, исходя из своего немалого опыта руководителя крупного масштаба. Однако никто не застрахован от промахов. Не потому ли и опытный врач, а то даже и профессор собирает консилиум, чтобы выслушать мнения разных специалистов и разделить или отвергнуть первоначальный диагноз многоуважаемого коллеги… Иногда полезно спросить совета и у такого товарища, мнение которого иными отвергается с порога.

Дзамболат при всем желании не мог быть удовлетворен состоянием дел в республике. Особенно неблагополучное положение создалось в сельском хозяйстве. Надо было докопаться до дна, выявить причины, тормозящие рост сельского хозяйства. Думая о том, на кого ему опереться в своих поисках, он наряду с несколькими товарищами остановил свой выбор на Бексолтане. Он искрение считал первого секретаря Тагардонского райкома партии одним из наиболее толковых партийных работников. Деятелен, энергичен, напорист. Есть хватка хозяина. Но все-таки что-то настораживало Дзамболата. Ах, если на то пошло, то кто без недостатков? Искать друзей-единомышленников, лишенных недостатков, без единого изъяна — значит, остаться одним в поле воином…

— Хотел бы посмотреть поля, — сказал Дзамболат и, помолчав с минуту, добавил: — И с народом поговорить…

— Пожалуйста, — с готовностью ответил Бексолтан, точно и он хотел предложить то же самое. Оба сели в «ЗИМ». Шофер Бексолтана Пугач на «Победе» жался к «ЗИМу», как жеребенок к кобыле. Бексолтан указывал дорогу пожилому шоферу Дзамболата: поверни здесь, остановись там… По выражению лица Первого он видел, что тот доволен, раза два даже не сдержался и одобрительно закивал головой, когда проезжали мимо кукурузных плантаций колхоза «Иристон».

В одном месте Бексолтан попросил остановить машину. Выйдя из нее, подошел к своему шоферу Пугачу.

— Слушай внимательно. Скачи прямиком в райисполком. Если Майрам сидит — пусть тут же встанет, если стоит — пусть больше не садится: вези его к нам. Объяснишь Дзарахмету, что к нам пожалует сам Дзамболат. Включишь и Мисурат. И ты оставайся там, поможешь. Чтобы к четырем часам все было готово. Сегодня мой день рождения. Ясно?

— Повторять не надо.

— Тогда — вперед!

Ближе к полудню «ЗИМ» подкатил к полевому стану первой бригады колхоза «Иристон». Асламбег, учетчик бригады, сидел в красном уголке и щелкал на счетах. Заслышав характерный приглушенный шум мотора легкового автомобиля, сразу смекнул, что приехало какое-то начальство. Торопливо записал показания костяшек в тетрадь и поспешил встретить.

Дзамболат поздоровался с ним за руку. Его примеру последовал и Бексолтан, представил Асламбега.

— Учетчик бригады. Плюс вожак комсомола колхоза.

— Молодец, — почему-то похвалил его Дзамболат.

Полевой стан был расположен на возвышении. Невдалеке протекал приток Тагардона. Место для стана было выбрано удачно. Только вот сам стан… Стены облупились, в глубоких выщербинах обнажился саман.

— Ваш стан, случайно, не попал под артобстрел. Он у вас плохо вписывается в пейзаж, — весело сказал Дзамболат и окинул взглядом потупившегося юношу. «Не позавидуешь девушке, безответно влюбленной в этого гвардейца. Высок, статен, широк в плечах. Взгляд — орлиный. И смущение тоже украшает его», — подумал он, а вслух спросил:

— Давно секретарствуешь, Асламбег?

— Первый год.

— Чей ты доблестный сын, говоришь? — Дзамболату определенно понравился этот паренек.

— Бердзенов. Дзамболат, на наш стан, действительно, без слез нельзя смотреть, но он гостеприимен… Входите, пожалуйста.

Стан внутри был чисто прибран. Дзамболат оглядел оформление красного уголка. На стенде кнопками прикреплен большой лист бумаги с показателями работы бригады. Высоко на стене, чуть ли не под самым потолком цветные портреты Ленина и Сталина, под ними висела карта с надписью: «Великие стройки коммунизма».

Дзамболат и Бексолтан сели рядом за длинный стол, накрытый красной материей не первой свежести.

— Ну, чем похвастаешься, учетчик?

Асламбег остался стоять. Пожал плечами.

— А нечем…

— Что так? Скромничаешь: кукуруза даже очень хорошая, — Дзамболат повернулся к Бексолтану, словно призывал того в свидетели.

— Ряды сильно изрежены. На гектар приходится не более тридцати тысяч растений.

— Не при прополке ли так изредили?

— Да нет. Слишком рано посеяли. А тут ударили холода… На других же участках сев начали с большой задержкой. Где уж тут быть густоте…

Дзамболат недоуменно глянул на Бексолтана, тот поморщился и недовольно заметил:

— Обыкновенная халатность. Медвежья неповоротливость.

— Не очень-то развернешься, если в борозде ходят всего-навсего два трактора. И те час работают, день стоят, — с некоторым вызовом сказал Асламбег и скрестил руки на груди.

— А сколько у бригады было гектаров весеннего клина? — спокойно, почти ласково спросил Дзамболат, своим голосом как бы призывая парня не горячиться.

— Пятьсот гектаров. Из них триста сорок кукурузы.

Дзамболат прикусил нижнюю губу, задумался, что-то прикидывая в уме.

— Немало. Но организуй вы двухсменную работу, могли управиться гораздо быстрее…

— Да техника же никудышная, товарищ секретарь обкома. Тракторы разваливаются на ходу, а запасных частей нет. Спасибо отцу… он работает кузнецом в колхозе, ухитрялся подсоблять механизаторам. Но в колхозной кузне детали не выточишь. И с культивацией проморгали, по той же самой причине — как успеть тяпками прополоть такие площади. Бурьян же прет не по дням, а по часам — глушит всходы.

— Слушаю тебя, Бердзенов-сын, и вижу: сами с усами, но без запасных частей. Плохо, что тракторы разваливаются. Но еще хуже, что дисциплина разваливается. А? — Дзамболат смотрел на парня и думал о нем с теплотой: «Толковый растет хозяин. Только бы не погряз в ссылках на нехватку этих самых злосчастных запасных деталей…»

Асламбег настороженно выпрямился.

— Дисциплина? Откуда ей быть? У людей всякая охота отпала работать. Некоторых кольями не выгонишь из дома. Задарма вкалывать, говорят, дураков нет. А трудодни свои, говорят, возьмите себе…

— Надо уметь говорить с народом. Распустили нюни. — Бексолтана задела за живое болтливость этого сопляка.

— Сколько можно давить на сознательность? Голодное брюхо, оно и к работе глухо. Несколько лет подряд на свои трудодни наши колхозники получают лишь крохи. Пустой мешок стоять не будет, как ни воздействуй на него, — ершисто отвечал учетчик.

— Платите же, платите натурой! — Бексолтан тоже повысил голос.

— Какой натурой? Где ее взять? До последнего зернышка все сдаем.

— Речи твои не комсомольского вожака! Государство наше из руин поднимали. Не ко мне домой, и не к Дзамболату привозите, а в закрома…

— Ты подожди, Бексолтан, подожди. Не загоняй парня в в угол. Он и сам достаточно силен в политике, подкован. Ты вот что скажи, Асламбег… Как сам-то думаешь, какой выход из ситуации тебе самому видится.

— Какой из меня советчик… Но люди, умудренные жизнью, говорят… Аузби. Вам что-нибудь говорит это имя? Старый большевик, пятеро сыновей все его погибли на фронте. — Асламбег счел нужным добавить к характеристике Аузби и это. И вопросительно посмотрел на Дзамболата.

— Аузби? Отлично знаю. Да, как он, не хворает ли? Непременно передашь ему от меня сердечный салам. И что же он говорит, уважаемый Аузби?

Бексолтану все больше не нравился разговор. Этот старик Аузби мог пройтись и по его адресу. Неужели сейчас Асламбег… Но — нет, не до того глуп. Одернуть бы юнца, да Дзамболату хочется «говорить с народом». Остается и самому напустить на себя вид крайне заинтересованного человека…

— Передам. Обязательно, — обрадованно согласился Асламбег. Он чувствовал, что Дзамболат говорит с ним не из праздного любопытства. А Бексолтан пусть дуется себе. Пусть еще радуется, что скажу не все, что думает Аузби о сыне Дзарахмета. — Да. Аузби часто повторяет, что будь жив Ленин, он бы что-нибудь придумал… Надо, говорит, чуть ослабить вожжи, не так приструнивать народ…

— Как это понимать? Интересно, интересно, — Дзамболат подбадривал Асламбега, видя, что тот косит глазом на Бексолтана.

— Конкретно? Например… В нашем колхозе большой фруктовый сад. Каждый год гибнут тонны, потому что некому вовремя собрать урожай. Можно же, например, сказать народу: собери пять корзин яблок, а шестая — твоя? А под снегом сколько кукурузы остается по той же причине? Но не смей взять домой ни одного початка… за труд…

— Ого, возврат к издольщине! — воскликнул Бексолтан как-то торжествующе, словно поймал Асламбега наконец-то на явной крамоле. — Никто вам не позволит повернуть вспять социалистический метод хозяйствования. То, что предлагает уважаемый Аузби, — это подрыв основ государства… — Он бы еще продолжил свою тираду, но споткнулся на укоризненном взгляде Дзамболата и прикусил язык.

— Наше государство Антанте не далось, фашистскому чудовищу хребет сломало, а тут у колхозника корзина яблок и мешок кукурузы будет, так это уже подорвет боевую башню? — Асламбег отвернулся к стене, будто обидевшись, что ему приходится втолковывать первому секретарю райкома партии такие истины.

Дзамболату все больше нравился этот колкий парень, не научившийся вилять. «Ленин бы придумал…» А мы-то на что? Мы? Я? Нельзя обойти молчанием задиристую речь комсомольского секретаря — это не только его слова…

— Тут, Асламбег, и придумывать нечего. Все в наших руках. Государство передало народу землю на вечное пользование. И ею не кое-как следует пользоваться, а с наибольшей отдачей. Работай так, добивайся таких урожаев, чтобы и государственные планы хлебозаготовок выполнять и свои закрома подчистую не выметать. Каждый на своем месте всей душой должен болеть за общее дело. К этому призывают решения Пленумов ЦК партии, — говорил Дзамболат, а внутренний голос подсказывал, что не много проку во всем известных словах, только и имеющих вес потому, что их произносит сам первый секретарь обкома. Ему было не по себе перед этим славным юношей, но ничего другого он сказать не мог.

Бексолтан слушал его с таким видом, будто Дзамболат не говорил, а изрекал истины непреходящие, достойные быть запечатленными на скрижалях истории. Слушал, энергично мотал головой, выражая полное свое согласие.

Асламбег оставался безучастным. Все это он знал из газет, все это набило ему оскомину. Будем работать — дай технику. Будем работать — отдай заработанное. Не на дядю работаем, но как ни крути, так и получается на деле. Но Дзамболат хоть честен: чувствуется, что сам недоволен своими словами, а другое сказать — и он не вправе, и над ним есть, кому указывать… Все понимал Асламбег, но от этого ему не то чтобы становилось легче, а еще тяжелее было на душе.

Первым поднялся Дзамболат.

— Вижу, Асламбег, не удовлетворили тебя мои речи. Но ты умный. Подумай, посмотри шире, придешь к тому же. А вот побелить стан, надеюсь, извести найдется… Или прислать?

— Нет, нет, найдется.

— Вот и смотри в этот корень и учи тому же своих комсомольцев: не ждать манны небесной. Вся надежда на вас, — и неожиданно для себя самого Дзамболат процитировал Маяковского: «Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым!» Ни в коем случае не падать духом.

Лицо комсомольского секретаря оставалось непроницаемым, точно он слушал приказ подняться в атаку с палкой наперевес вместо винтовки…

* * *

Великих нартов не зазорно было усадить за такой стол. Олибахи и фидчины, отварное мясо и рагу по-осетински, розовые мясистые помидоры, сахаристые на изломе, цивжидзахдон со сметаной, нурдзахдон на бульоне, зеленые стручки горького перца. В тонкостенном вместительном графине слезой сверкала процеженная через вату арака двойной перегонки, в глиняном расписном кувшине темнело бархатное пиво; серебряные ложки и вилки старинной работы, хрустальные рюмки и фужеры.

Дзамболат впервые переступил порог дома Дзарахмета, отца Бексолтана, в позапрошлом году. Шли выборы в Верховный Совет СССР. Тогда приглашенных было человек десять. А теперь он и председатель райисполкома Майрам, в некотором роде его свояк — их жены были дальними родственницами. Но Майрам не спекулировал, не козырял своячеством с ним, хоть у осетин скажи про Фому, а тот уже брат ему… Дзарахмет упросил Майрама занять место тамады.

— Живи в здравии, дорогой Дзарахмет! Благодаря твоему назначению на высокий пост тамады автоматически в мое полное подчинение попадает сам Дзамболат. Только будет лучше, если и ты сядешь с нами. В наше образованное время некоторые обычаи предков выглядят, так сказать, неуклюже, — толстые щеки Майрама взбугрились от улыбки. Сев во главе стола, потер руки и жадно оглядел угощение.

— Нет, нет, Майрам. Вы, младшие, посидите сами. У вас свои дела, свои разговоры. Я вас буду только смущать. Ради Дзамболата я голову подставлю вместо колоды, чтобы колоть дрова. Он лицо нашей Осетии. Да умереть мне на месте… Видеть Дзамболата в своем доме для меня все равно, что Уастырджи[42] видеть. Майрам, ты умеешь делать все как надо. Не забудь в свой час преподнести от моего имени дорогому нашему гостю почетный бокал, — сказал Дзарахмет и, не поворачиваясь к гостям спиной, попятился в другую комнату. Там за отдельно накрытый стол сел с шофером и порученцем Дзамболата.

Всеми приготовлениями на кухне командовала мать Бексолтана Фаризат, ей помогали Мисурат и Пугач. И ответственнее дела, чем у них сейчас, в мире не существовало.

Дзамболат по мере возможности избегал долгих застолий. Всегда жаль было потраченного времени, да и гурманом, а тем более чревоугодником никогда не был. Само обилие яств и напитков нагоняло на него тоску. А бесконечное осетинское застолье со своим торжественно-театральным ритуалом, нескончаемыми замысловатыми тостами и говорильней утомляло. И редко ему удавалось оградиться от величальных здравиц в свою честь. От славословий его всего передергивало.

Но бывали случаи, когда его отказ принять приглашение мог кровно обидеть кого-то, и тогда он преодолевал свое нежелание. И всегда ел, пил, говорил в меру. Ну, а если уходил, не дожидаясь конца затягивающегося застолья, то это укладывалось в рамки приличий. Тут уж обходилось без обид.

Майрам, обхватив всей пятерней рюмку, точно грел ее содержимое в ладони, встал… Следом поднялся и Бексолтан.

— Ты садись, садись, Бексолтан.

— Старший стоит, а я буду сидеть?

— Молодец! За это ты мне и нравишься: нет в тебе ни капельки зазнайства и чванства, — Майрам повернулся к сидящему от него по правую руку Дзамболату. — Дзамболат, я провозглашаю тост за ту идею, которая правит миром, овладев умами миллионов масс и став материальной силой…

— Извини, Майрам, что прерываю, но у тебя и Гегель, и Маркс всегда заодно. Скажи тост за дорогого гостя, за Дзамболата.

— Я же и хотел сказать именно такой тост. Но сперва надо было подвести теоретическую базу. Итак, за дорогого Дзамболата, за главу нашего осетинского народа…

— Это уж, извините, слишком хватили, — заметил Дзамболат.

— Прошу прощения. Сегодня я главный. Предлагаю тост за первого человека в республике, за мудрого руководителя, за прекрасного человека и товарища, за Дзамболата, за его здоровье, за новые успехи на высоком посту, за его милое семейство! — Майрам чокнулся с Дзамболатом, потом с Бексолтаном, выпил залпом и сел.

— Майрам, Бексолтан! — настала очередь Дзамболата поддержать тост. — Я благодарен вам за приглашение, за добрые слова. Ваш район всегда был на хорошем счету, пользовался и пользуется доброй славой в республике. В Тагардоне жили и живут люди, преданные делу партии, своей жизни не щадившие за идеи Ленина и Октября. С оружием в руках они защищали завоевания революции, отстояли Родину в самой кровопролитной из войн. И вам, руководителям района, желаю приумножить славу района. И пусть будет добро и здравие у тех, кто предан сердцем партии, — Дзамболат поднес к губам свою рюмку и, не морщась, выпил половину — арака была крепчайшая. Поставил рюмку на стол. Откусил от олибаха, взял небольшой помидор и разрезал на четыре дольки.

— Дзамболат, будь добр, выпей свой бокал до дна. Сделай одолжение, уважь слово тамады.

— Он прав, Дзамболат, — поддержал Майрама Бексолтан.

Дзамболат предупредительно поднял руку:

— Пожалуйста, не настаивайте, я лучше знаю себя, — он дальше отодвинул рюмку, подцепил вилкой дольку помидора, посыпал солью…

Бексолтан встал и подождал, пока Дзамболат закусывал.

— Дзамболат! Если бы был ты старше, я бы назвал тебя своим вторым отцом. Для меня ты не только мой уважаемый старший товарищ, ты мне любимый брат. Кто я теперь есть — есть благодаря тебе. Я у тебя в неоплатном долгу. В море не хватит воды, чтобы оплатить мои долги тебе, в горах не хватит камней. Но каким же мне тогда платежом покрыть долг свой в таком случае? Наверное, только работой. Трудом неустанным, любовью и безмерным уважением к тебе. И стремлением к тому, чтобы быть достойным таких старых большевиков, как Аузби (да чтоб он к чертям на вертел попал и они изжарили бы его на медленном огне!), именно так: чтоб мог продолжить славные традиции Тагардонского района, и тем самым оправдать твое высокое доверие. Я всегда к твоим услугам. Служить делу партии под твоим непосредственным руководством — для меня высочайшая честь. И не только я и Майрам тебе обязаны. Людей, облагодетельствованных тобой — тысячи. У тебя сердце настоящего коммуниста-ленинца. Я прошу, молю этого самого господа бога даровать тебе сто двадцать лет счастливой жизни.

Дзамболату претило такое неприкрытое угодничество, однако дружелюбно покивал Бексолтану. Несмотря ни на что, секретарь Тагардонского райкома ему решительно нравился: всегда готов выполнить любое указание. «Я не ошибся тогда, поддержав его кандидатуру, — подумал он с удовлетворением. — Со временем может потянуть и на секретаря обкома». Но тут же пришла и другая мысль: от отца, что ли, перенял это подобострастие? Не занес ли Бексолтан свою ногу, чтобы подняться выше по лестнице? Иначе что кроется за его словами: «Я всегда к твоим услугам…» И что-то барственно-пренебрежительное есть в нем. Не терпит чужого мнения… Чужое, когда его высказывают «снизу» — с какой неприязнью он смотрел на Асламбега! А если бы те же самые слова сказал я — Бексолтану двух ушей не хватило бы ловить каждый звук…»

Тем временем тот, наклоняясь через стол, подкладывал ему в тарелку лакомые куски, налил в блюдце цивжидзахдон со сметаной и осторожно положил перед ним.

Дожевав обмакнутый в нурдзахдон добрый кусок мяса, Майрам поднялся с особенно торжественным видом.

— Я хоть и пользуюсь за нашим маленьким застольем непререкаемым авторитетом, остаюсь солдатом, выполняющим особый приказ главнокомандующего этим гостеприимным домом многоуважаемого Дзарахмета. Гость — от бога. Накорми, напои его, выставь перед ним все яства, но если не преподнес ему почетного бокала от имени хозяина дома — значит, не рад был ему. Дзамболат! Я с особым удовольствием выполняю эту почетную миссию. В чем, по моему разумению, счастье настоящего коммуниста? Когда он служит святому делу партии и видит, что его скромный вклад приносит свои плоды; когда он пользуется заслуженной любовью и уважением народа. Тебя, Дзамболат, народ Осетии боготворит. Я убежден в этом так же, как и в том, что сегодня четвертое сентября. Так. Тогда что же тебе, настоящему коммунисту, мудрому рулевому областной партийной организации, еще пожелать? Здоровья, и только нартского здоровья, кавказского долголетия на радость всем нам. Соблаговоли принять из моих рук почетный бокал от имени уважаемого Дзарахмета.

Дзамболат встал, принял бокал.

— Спасибо, Майрам, на добром слове. Я понимаю, что в застолье не обойтись без чинопочитании и хвалебных речей… Спасибо и Дзарахмету, всяческих благ его дому. Но убедительно прошу, не невольте выпить, — пригубил рюмку и протянул ее обратно Майраму. — Я выпью пиво…

— Дзамболат, раз поцеловал, то уж и обними, — засмеявшись, сказал Бексолтан.

— Ладно, не будем настаивать, — Майрам неожиданно пришел на помощь Дзамболату. — Я выпью вместо него, — приняв рюмку. — Почетный бокал свят у осетин. Пусть будет твое имя свято, Дзамболат, — сказал и опрокинул. Оба сели.

Но Майрам, закусив только помидором, тут же встал снова. Прокашлялся в кулачок, поднял рюмку на уровень груди и, загадочно улыбаясь, начал:

— Сегодня, четвертого сентября, Бексолтан, твой день рождения. И здравствуй в этом мире!

Дзамболат поднял удивленные глаза на Бексолтана, качнул головой.

— Пусть твоя жизнь идет так, как того желают любящие тебя люди, — продолжал Майрам. — А будет по нашему хотению — пусть зло останется нам, добро достанется тебе. Твой организаторский талант, твой ум, твои знания всем известны. Пусть они удваиваются. Крепкого тебе здоровья. Пусть удача никогда не отвернется от тебя. И, главное, желаю тебе благоволения Дзамболата — это лучшая гарантия того, что ты состоялся как человек, как коммунист. Салам тебе! — Майрам чокнулся с Бексолтаном, выпил стоя и сел, довольный собой, а особенно тем, что именно он поднес Дзамболату такой негаданный сюрприз.

— Прошу простить меня, Бексолтан, ни слухом ни духом не ведал, что сегодня, как говорят, день твоего ангела, — извиняющимся тоном сказал Дзамболат и хотел встать, но Бексолтан замахал на него обеими руками, и он сидя продолжил. — Тамада наш сказал предельно точно. Добавить к его словам что-то, значит, испортить их. Тебе партией поручена, ответственная работа. Трудись, не покладая рук, и сам будь счастлив. За твое здоровье!

Бексолтан ждал других слов от Дзамболата. Он метил в кресло одного из секретарей обкома, на худой конец заведующего отделом; за портфель министра тоже был бы не в большой обиде. Раз он чувствовал за спиной крылья, то почему бы не взлететь? Теперь от общих обтекаемых слов Дзамболата в его душу Проник какой-то холодок, но он ничем не выдал своего недовольства. Попросил у тамады слова и молодцевато поднялся:

— Майрам вспомнил о моем дне рождения, хоть я и не заикался об этом. Человек по-настоящему рождается тогда, когда получают признание его достоинства, если они даже скромные, как у меня. Что за жизнь у орла, не имеющего возможности расправить свои крылья во весь богатырский мах! Чем он лучше курицы? Да ничем. Я обрел крылья благодаря Дзамболату. И хотел бы еще раз в доме отца выразить ему мою глубокую сердечную благодарность…

«Вот это-то меня и настораживает в нем, — думал, слушая Бексолтана, Дзамболат. — Лезет напролом, прет, как танк. А если человек знает себе цену и ему действительно тесно в масштабах района?.. Нельзя, нельзя предвзято относиться к человеку… Ну зачем я согласился прийти? Бексолтан пристал. Навис надо мной скалой — не обойти, не объехать… Я же хотел поговорить с ним по душам, поделиться своими тревогами по поводу состояния дел в сельском хозяйстве, найти в нем союзника в некоторых своих задумках. Выезжая с таким намерением в район, думал и о том, что напоследок обрадует Бексолтана предложением занять освободившееся место одного из секретарей обкома. А может, все это к лучшему?..»

Засиделись допоздна. Подойдя к Дзарахмету и Фаризат, чтобы поблагодарить их за гостеприимство, Дзамболат краем глаза заметил, как Бексолтан всовывал в багажник «ЗИМа» какой-то ящик. Шофер и порученец отмахивались от него, но хозяин не обращал на них никакого внимания. Некрасиво бы получилось и пристыдить Бексолтана. Только когда выехали из села, Дзамболат справился у шофера:

— Что это за ящик Бексолтан положил в машину?

— Гостинцы… Индюшка, пиво, арака… Еще фрукты, — виновато отвечал шофер.

— Ну и дела! Что я, бедный родственник, что ли? Не вздумай заносить это ко мне в дом!

На другой день в районе повторяли на все лады: Дзамболат специально приехал на день рождения Бексолтана и, сняв с руки, подарил имениннику свои золотые часы.

Домочадцы Дзарахмета знали, какой сор выносить из избы, какую молву пускать в мир…

* * *

Бексолтан не ошибался в своих наблюдениях: в последние месяцы Дзамболата преследовала хандра. Смутная тревога каменной плитой придавила сердце и не давала свободно вздохнуть. Забот ему всегда хватало. Шутка ли быть первым человеком, первым лицом во всей республике. Равняются — на тебя. Оглядываются — на тебя. Ждут помощи — от тебя. Кому-то надо, чтобы ты прикрылся газетой, сделал вид, что и не заметил, как они без труда выуживают рыбку из пруда. А не замечать — не имеешь права.

И, желаешь ты того или нет, признаешься себе или гонишь прочь эту мысль, но он висит над тобой — острый дамоклов меч…

Что бы ни произошло: в сельском ли хозяйстве, в промышленности ли, в общественно-политической и культурной жизни республики — за все в ответе ты, в конце концов самые увесистые шишки полетят в тебя, в голову Первого. Ты — Первый, потому во всем и последнее слово за тобой.

Разумеется, он не один. Нагрузки четко распределены, у каждого свой круг ответственных обязанностей. Это так. Но он иногда кажется себе той лошадью, которой некий горец-осетин помогал выбраться из колдобины таким манером, что, умей лошадь говорить, она бы воскликнула: «О святая простота!» Словом, арба застряла, и горец, вместо того, чтобы сойти на землю и подтолкнуть сзади, встал в арбе, взял в руки мешок с зерном и орет на лошадь: «Ну! Пошла! Вот скотина, чего же тебе еще? Я же держу мешок!» Но это был незадачливый такой горец. А тут некоторые уподобляются этому горцу по злому умыслу…

Но ведь многие годы он тянет этот воз! Тянул по трудным дорогам. Война одна чего стоила… Теперь эти девальвированные «трудодни». Его ли вина, что он не смог дать комсомольскому секретарю Асламбегу сколько-нибудь вразумительного, дельного ответа, а ограничился словами из газетной передовицы? Да, он хозяин республики. Пусть маленькой, но республики.

Понимать и всей душой разделять философию крестьянина, рабочего, заслуживающих более сносной жизни, но продолжать тешить их надеждами на лучшие времена. Легко ли? Нет. Больно ему. Потому что больно и Партии не иметь возможности обеспечивать курс «трудодня», курс рабочего часа на том уровне, на котором бы хотелось. Где же он, Дзамболат, отступил от генеральной линии? Да, была война, страшная, разрушительная. Но одна ли она виновата во всех неурядицах? Где он скривил дорогу, где не так сел, не так встал, не то сказал, не так сделал? Откуда эта осязаемая тревога приползла, откуда появилось ощущение надвигающейся грозы, почему он внутренне пригнулся, чувствуя, что разразится гром и разразится прямо над его головой. А громоотвода нет, и нет того, кто бы обнадежил: «Не волнуйся, твою беду я руками разведу…»

Никому не к лицу легкомысленные поступки, никому не позволено преступать, попирать нормы партийной жизни. Он со своей стороны старался блюсти их как святыню. Ибо знал, что стоит ему дать себе послабление, как покатится по наклонной, и никто не удержит… Каждый коммунист должен, обязан быть лицом партии, как зеницу ока беречь честь и звании коммуниста.

Только, к сожалению, в рядах партии числятся и такие, которые похитрее деда Щукаря; им удалось вступить в партию с намерением заиметь портфель. Заимели. И стараются набить этот портфель чем получше. Отсюда и отступления от норм, отсюда и перекосы, перегибы. И сам хам и другому дам, не собаки на сене. Рано или поздно нечистоплотные на руку попадаются, конец веревки находится, по другим-то концом больно ударяет по нему. И свои грехи — твои, и чужие грехи — твои. И не возропщешь!

Если какой руководитель, не имеет значения, районного ль или областного ранга, творил при всем честном народе беззаконие, хапал и урывал, то все ждали, что его за руку схватит Первый. Если не схватил (потому что не вездесущ он), то говорили: «Некому их одернуть, поставить на место — вот и творят, что хотят». И за этим анонимным «некому» он же и подразумевается.

Полным полк составляли и те, кто считал (не в святой невинности), что тех недостатков, которые наблюдаются в Осетин, в других местах и в помине нет. Урочище, где не пришлось еще побывать охотнику, он считает богатейшим охотничьим угодьем. Что и говорить, развелось-расплодилось «доброжелателей», считающих себя коммунистами пуще Первого, ярых приверженцев матушки-правды. Однако борющиеся за нее с опущенным забралом… Кого только и в чем только не винили…

Кавказ — горная страна. В горах тысячи вершин. Над всеми главенствуют Эльбрус и Казбек. Находит на двухглавую макушку Казбека тучка — видать на добрую сотню километров. Заволокли тучи какое-то ущелье — этого даже в соседнем ущелье не видно. Дзамболат полностью отдавал себе отчет о своем месте и делал все, что было в его силах, чтобы иметь моральное право на этот высокий пост. Он не прятался за чужие спины, не увиливал, не ссылался на «нехватку запасных частей». Но будь хоть ума палата, он не мог при всем желании объять необъятное.

Дзамболат порой казался себе дирижером симфонического оркестра. Гармония звуков, созвучие, словом, музыка без фальшивых нот зависит в основном от дирижера. Но — в основном. Все будет без толку, если первая скрипка врет, флейтист завирается, барабанщик бьет невпопад, литавры торжествуют не к месту. Меломаны в раздражении: и чего этот дирижер не гонит взашей этих жертв слонов? Чего они там бубнят и пиликают? Ну и дирижер!..

А о том подумать недосуг: хорошо, он выгонит их, это проще пареной репы, а кем их заменить? А если акустика зала виновата? А если у первой скрипки жена при смерти? У барабанщика дочь в подоле принесла? У литавр теща гостит? Но меломанам это все до фонаря. Вышел на сцену — играй. Или иди месить саман, не забыв прихватить с собой и дирижера. И они тысячу раз правы!

Есть и… «местные обычаи». Выбился, выдвинулся, взял осетин бразды правления колхозом, заводом, районом, управлением, отделом, министерством, республикой в свои властолюбивые руки — здравствуйте, я ваша тетя, я ваш дядя, а помните, наша собака у вашего плетня ногу задирала? И вспомни и собаку, и подружку той собаки, и пятое колесо в телеге: «Как не порадеть родному человечку?» — извините, Александр свет Сергеевич, если переврал…

Дзамболат своих родственников чтил, но только в своем доме, только за своим столом. Были среди них достойные того или иного поста, но пусть добиваются сами, никаких протеже. И, что удивительно, они не держали на него обиду. Допустимое дело, кто-то мог и порадеть им, помня имя Дзамболата; кто-то из родственников сам навязчиво намекал на его имя — жизнь есть жизнь…

Был один, который с распростертыми объятиями сзывал на кучу всех родичей до седьмого колена, а Дзамболат не понял широты его души, урезонил и осадил — чем не камень вложил тому за пазуху? Погоди, придет день и час, когда тот непременно запустит им в него. И пусть: нет врагов — нет и друзей.

Все огни, воды, медные трубы Дзамболат уже прошел. Знает всему цену. Тогда откуда же навалилась эта хандра, почему так тяжело ноет, постанывает сердце; что оно предчувствует, какой подвох его ждет? Где он упадет, куда ему стелить солому? Эх, весь мир не застелешь соломой. Но почему, почему он обречен упасть и больно ушибиться? Время держит ответ за семью печатями…

* * *

Выдался хмурый зимний день, когда члены обкома партии собрались на пленум. Почти все собравшиеся были в курсе предстоящих событий. Навострили уши, напрягли память и те, кто к судьбе Дзамболата был равнодушен. Она ни с какой стороны не затрагивала их. Но эти люди тоже стали смотреть на дела Первого в другом свете, под новым углом зрения, полярно противоположным вчерашнему. В глазах некоторых вдруг белый мел стал черным дегтем. Не упустить бы возможности нанести на облик… бывшего, с сегодняшнего дня уже — бывшего Первого секретаря обкома несколько штрихов, тем самым нажив себе соответствующий капиталец на будущее.

Ну а тем, кто долгие годы работал с Дзамболатом бок о бок, и карты в руки — кому, если не им, известны все хоженые и нехоженые тропы Дзамболата, промахи в живом творческом деле партийного руководителя (творчество очень даже легко назвать вытворением). Недостатки Дзамболата теперь уже не есть продолжение его достоинств — хвост рыбы не при чем, раз голова гнилая.

…На пленум был приглашен и заведующий отделом газеты, Мурат, старший брат Асламбега. И до этого раза три он принимал участие в работе пленума. Запомнил, кто как из руководящего состава держится, их манеру выступать. Сегодня вся обстановка была совершенно иной. Не слышно шуток, оживленных бесед уединившихся групп. Каждый старается держаться особняком, чтобы еще и еще раз мысленно, наедине с собой взвесить тяжесть удара, который с фатальной неизбежностью через несколько минут обрушится на Дзамболата… Редкое исключение составляли те, кто прохаживался по широкому фойе с важностью триумфаторов.

На глаза Мурату попалась долговязая фигура заведующего сектором обкома. Крючковатый нос хищника-стервятника, низко заросший лоб, большие выпученные глаза, волосы подстрижены ежиком. Мурат познакомился с ним год назад в одном из районов во время уборочной страды. Мурату вспомнилось, как этот, точно заведенный, повторял на собрании перед колхозничками: «Меня уполномочил сам Дзамболат… Сам Дзамболат наказал передать вам… Сам Дзамболат следит за ходом уборки…. Сам Дзамболат… Сам… Сам…»

Подошел и торжествующе громогласно сообщил!

— Сегодня рогатиной медведя завалим, медведя!

Мурат не оправдал его надежды, не разделил его радости. Посмотрел уничтожающе в глаза, круто повернулся и столкнулся лоб в лоб с одним из секретарей обкома, своим односельчанином Александром. Тот выглядел как в воду опущенный, безучастный ко всему. Молча пожал руку Мурату и с поникшей головой проследовал дальше.

Мурат огляделся. Бексолтан оживленно разговаривал с незнакомыми товарищами. Увидев Мурата, поманил к себе, весело справился:

— Как поживаешь, друг мой? — И обернулся к остальным. — На ниве журналистики вместе трое суток шагали, трое суток не спали ради нескольких строчек в газете.

— Живу. Дышу, — сказал Мурат.

— Тогда дыши глубже. И заточи перо: сейчас оно тебе особенно приводится…

Всех позвали в зал заседаний. С докладом выступил второй секретарь обкома. В основном, как говорят спортивные комментаторы, игра шла в одни ворота — гол за голом пропускал Дзамболат. При других обстоятельствах доклад бы назвали однобоким, пристрастным, предубежденным. Но сегодня, наверное, нужен был именно такой: виноват мак, что и черен, и вкусен; виновата редька, хоть бела, но горька. Главный упор докладчик делал на недостатки, допущенные исключительно по вине Первого. Мурат узнал и о таких негативных сторонах жизни и деятельности Дзамболата, о возможности которых он и не подозревал (может быть, потому, что их просто не существовало? Или хорошо, со знанием дела были замаскированы).

«Развалено сельское хозяйство. Урожаи — кот наплакал, в общественном животноводстве — полнейший хаос. Идеологическая работа — хуже некуда. И окружал себя родственниками, доверив им посты, устроив их на теплые места; покровительствовал неугодным партии лицам; поддерживал никудышных руководителей. Пригрел под крылышком хапуг и разгильдяев». Назывались и имена. Мурату первый раз приходилось видеть, чтобы такие вещи говорились в лицо человеку, занимавшему столь высокий пост. Он был поражен. Но его еще больше удивляла простая мысль: «Если все обстояло именно так, то… То где же вы все были раньше? Или свое правдолюбие откладывали на этот случай?».

Мурат вспомнил, как его самого разделали под орех из-за статьи, в которой он подверг резкой критике работу одного председателя колхоза. Дело дошло до обкома. Обвиняли в подрыве авторитета руководящих кадров. А тут…

Один за другим выступающие поднимались на трибуну. Члены бюро обкома, министры, секретари райкомов, директора промышленных предприятий, одна доярка, слесарь, председатели колхозов…

Слово предоставили кандидату сельскохозяйственных наук Тепсарико. Мурат вскинул голову: Тепсарико был одним из ближайших товарищей Дзамболата, другом юности. Как хромец с помощью клюки поднимается по ступенькам лестницы, так и Тепсарико преодолевал крутизну карьеры, повиснув на плечах Дзамболата. Но собой ни одно место не украсил…

Мурат не верил своим ушам:

— Дзамболат руководил республикой вслепую, на ощупь. Игнорировал завоевания передовой советской сельскохозяйственной науки. Вы только посмотрите на состояние дел в колхозах! Полный развал! А где собака зарыта? Причина одна: наука была на положении пасынка, — Тепсарико чеканил каждое слово, для вескости усыпав свою речь специальной терминологией. — Были преданы забвению заветы Мичурина, рекомендации академика Лысенко, требования передовой советской агротехники, система травополья…

«Ни упряжных быков, ни стальных коней, ни денег… Наука? Ей же база нужна! Невежда, что ты-то смыслишь в науке? Всего десять лет прошло со дня окончания самой разрушительной войны, а ты несешь несусветную чушь, — Дзамболату оставалось вот так, мысленно, поругивать всех и этого… Брута. — В других республиках же не завиднее нашего. Ясно ведь сказано в постановлениях Пленумов ЦК…»

— Где ты был раньше? А, наука? — кто-то крикнул с места.

— Там же, где и ты! — парировал Тепсарико, и раздались смешки. Тепсарико с чувством исполненного долга спустился в зал.

Его место занял мужчина неопределенного возраста — то ли лет сорок ему, то ли все шестьдесят; Мурат знал его: тот был членом бюро обкома партии, но года три назад его вывели из состава членов бюро, сняли с должности, вручив ключи от другого кабинета с парадным входом. Он взял с места в карьер:

— Дзамболат не умел работать с кадрами…

— Правильно! — с издевкой поддержали из рядов за спиной Мурата. — Правильно! Не будь так, быть бы тебе водовозом!

Но тот оказался непробиваемым, из породы тех, кому плевок в глаза — божья роса. Дрожащим от благородного негодования голосом продолжал:

— И я попал под его горячую, не ведающую разбору руку. Здесь кто-то упрекал нас по существу: да, нам раньше следовало взять Дзамболата за ушко да вывести на ясно солнышко. Что и говорить, прохлопали, проморгали, и теперь всем нам отдуваться за него. Все свои ошибки он сваливал со своей больной головы на наши ни в чем не повинные…

— Хоть бы поперхнулся, сам же не веришь тому, что говоришь, — пробурчал себе под нос сидящий в президиуме Дзамболат.

Уступающий услышал его, повернулся к нему всем корпусом и рявкнул прямо в лицо:

— Врешь! Сам двуличник!

Неприкрытое площадное хамство шокировало зал. Раздались голоса:

— Регламент!

— Хватит!

Председательствующий постучал о графил.

— Гнать надо Дзамболата! Вот мое мнение! — покрывая голоса всех, закончил оратор и, не спеша, покинул сцену.

Мурат почувствовал, как кровь прихлынула к лицу, застучало в ушах. Никогда и в мыслях не держал, что с этой трибуны польется такая грязь, что здесь люди будут вести себя, словно пауки в банке.

Назвали фамилию очередного оратора. С места поднялся Бексолтан. Шел к трибуне, как если бы ему перед получением награды играли туш. Разложил перед собой машинописный текст выступления, крякнул и зычным голосом начал:

— Дорогие товарищи! Вопрос, который мы сегодня призваны рассмотреть нелицеприятно обсудить, имеет колоссальное значение для жизни нашей республики. Пленум выясняет, докапывается до корней, как, каким образом, по чьей конкретной, персональной вине допущены многочисленные ошибки в работе областной партийной организации. Почему захирели колхозы, совхозы, фабрики и заводы, отстала от требований дня идеологическая работе. Есть хорошая русская поговорка: «Рыба гниет с головы».

— И осетинская. Прямую хворостину река уносит, а кривая к берегу прибьется! — послышался чей-то нетерпеливый голос.

— Уже не прибьется, — нашелся Бексолтан и отпил воды. Снова крякнул, входя в прежний ритм речи, и продолжал: — Лично я давно раскусил Дзамболата. Тогда почему молчал? Дела партии таким, как Дзамболат и его единомышленники, не свернуть с правильного курса. И я не молчал! В личных беседах не раз и не два указывал ему на то, что он окружил себя подхалимами, подлизами, что он поддерживает и выдвигает заурядных людей, занимается протекцией. Я говорил ему все это, предупреждал, но разве он кого-нибудь слушал?

Мурат видел, как Дзамболат опустил голову. «Бедный ты человек, врагу не пожелаю сейчас быть в твоей шкуре. Откуда у тебя только силы берутся слушать эту беспардонную ложь Бексолтана, считавшего тебя своим идолом», — думал Мурат.

А Дзамболат словно оглох. В голове стоял сплошной гул. Голос Бексолтана доносился как из глубокого подземелья. С усилием поднял голову, подпер обеими руками. Раз даже посмотрел в сторону Бексолтана и увидел… пасть. Один огромный рот. Пасть бегемота. Человека нет — один сплошной рот, извергающий потоки грязи. «За одно то, что я благоволил к тебе, корабельная крыса, оборотень, давно следовало меня гнать…»

Мурат удивился, как это он раньше не заметил перемену и во внешнем облике Бексолтана. Тот всегда приезжал в город точно так же одетым, как одевался и Дзамболат. Теперь же Бексолтан натянул европейский костюм, повязал полосатый галстук — значит, и обличьем своим тоже отмежевывается. Точнее, с этого и начал. Мурату казалось, что он присутствует не при серьезном акте — не каждый день снимают с должности первое доверенное лицо партии среди целого народа, а при каком-то позорном зрелище, словно при тебе догола раздевают человека и демонстрируют, злорадствуя, его физические недостатки…

Странное дело: нечто похожее испытывал и сам Дзамболат. Только он чувствовал себя куда неуютнее — ведь раздевали-то его. И еще в отличие от Мурата Дзамболат жалел раздевающих его. Жалел, как несмышленышей жалеют. Сколько сочувственных взглядов ловил он, изредка всматриваясь в лица сидящих в зале. Но эти люди молчали. Молчали и раньше, когда Дзамболат ошибался, искренне думая, что делает то или иное дело во благо. Кому из них не ясно, что не критика это, критиканство. Это понос слов, напавший на охотников любой ценой очернить его. Понятно: у них своя цель. И поэтому Дзамболат уже никого не слушал, приводил в порядок собственные мысли, тешась надеждой, что жизнь его на этом не кончится, что и этот урок пойдет ему впрок. Пусть слишком дорогой ценой доставшийся урок. Но когда вызвали очередного выступающего, он насторожился. К трибуне медленно, тяжело, словно преодолевая с непосильной ношей крутой подъем, поднимался Александр…

— Я слушаю некоторых товарищей и странно мне их слышать. Только не хватает ликующего хора и торжественного марша триумфаторов… Дзамболат, бесспорно, виноват во многом. Однако с какой целью носим у сердца партбилет, если во всем виним одного человека? Куда смотрели и что мы делали? Выполняли его волю? Механически? Безропотно? Как марионетки? Тогда… Кладите на стол свои партийные билеты, или имейте мужество нести ответственность наравне со своим, командиром. Я прекрасно понимаю этих громовержцев — поют отходную по Дзамболату и тут же ставят свои голоса на оду. Ясно, что каждому из них своя рубашка ближе к телу, что каждому надо поддерживать огонь под своими блинами. Первый секретарь Тагардонского райкома партии уверял нас, что он, якобы, в частной форме наставлял Дзамболата. Маловероятно, но поверим ему на слово. Кто еще из вас состоял в домашних воспитателях? Ни один из нас с этой высокой трибуны никогда не сказал ни одного веского слова товарищеской критики в адрес первого секретаря обкома партии. Да что там Первого — в адрес других секретарей, заведующих отделами обкома. Все мы тому живые свидетели. А сегодня некоторые ведут не большевистский разговор! Я тоже был секретарем райкома партии. Мы принимали хорошие, деловые решения. Голосовали за них, записывали черным по белому и… забывали. Я забывал. Начинали дело, бросали на полпути. Я бросал. Выносили принципиально важные вопросы на обсуждение. Обсуждали, делали выводы. И не были принципиальны в их претворении в жизнь. Я не был принципиален. За мной это «я» по отношению к себе скажет и Дзамболат. Надеюсь, скажет… И — теперь выходит, что меня Дзамболат заставлял, просил, умолял, учил забывать, бросать, не быть принципиальным? Мы партия коммунистов, а не какое-то сборище злопыхателей. И потому боль товарища — наша боль, ошибки товарища — наши ошибки. Указать ему на них, наказать его по заслугам — наш партийный долг. Тут повода для радости, торжества и ликования не должно быть. Это — безнравственно! А с Дзамболата вину никто не снимает. С него особый спрос. Но пусть наказание будет соразмерно вине.

— Мужчина всегда остается мужчиной!

— Александр никогда никому не лизал пятки, — бросил другой.

Мурата тоже приободрило выступление Александра: «Не все пауки, не все. Далеко не все. Только на здоровом теле язвочки заметнее, так и лезут в глаза…»

…Последним выступил Дзамболат.

— Все правы. Некоторые правы, однако, в том, что наконец-то показали свое истинное лицо, пеняя на меня, на их зеркало. — Дзамболат говорил усталым хрипловатым голосом, и оттого его слова становились полновеснее. — Все мы люди, все мы человеки, и я понимаю человеческие недостатки этих людей, но никогда не пойму и не разделю такую позицию по отношению к коммунисту-ленинцу. Но речь не об этом. Да, в деятельности областной партийной организации были серьезные ошибки, упущения, были…

— И злоупотребления! — громко сказал Бексолтан.

— Да, Бексолтан, и злоупотребления. Ты, например, злоупотреблял моим отношением к себе. И тут тоже вина не твоя, а моя. Прямая вина имеющего глаза, но не умеющего видеть глубоко и далеко. Последнее слово во многих делах всегда было за мной. И потому, не кривя душой и без позы, я весь груз ошибок тоже беру на себя. Мне уж кивать не на кого. И от всего сердца желаю моему преемнику избежать моих ошибок. О своих товарищах ничего худого не могу сказать. Мы старались делать как лучше. На большее, наверное, не хватило сил и способностей, раз не дано, то не дано. На меня смотрели тысячи глаз, меня слушали тысячи ушей — разве я имею право подвергать сомнению объективность суждений о моей работе? Спасибо тем, кто сказал правду, но не возводил напраслины.. А остальным, как говорится, бог судья. Пусть только в выигрыше будет сплоченность наших рядов. И я верю: новое руководство областной партийной организацией окажется на высоте тех задач, которые ставятся перед нами Центральным Комитетом ленинской партии.

* * *

Дзамболат садился в свой «ЗИМ» последний раз. Ободряюще улыбнулся шоферу — как-никак вместе более десяти лет мотались по дорогам республики. И шофер в ответ вымученно улыбнулся. Всю дорогу до квартиры Дзамболата оба молчали. Дзамболат вышел, пожелал шоферу спокойной ночи и вошел в дом. Машина не отъезжала. В ее окошке долго светился огонек папиросы. Одну папиросу столько времени никак невозможно было тянуть…

Дзамболат скинул верхнюю одежду, снял сапоги, переоделся в домашний полосатый халат, переобулся в мягкие, без задников, тапочки. В ванной сполоснул холодной водой лицо, тщательно причесал седые вихри и только тогда вошел в гостиную.

Семья в полном сборе ждала его возвращения. Смущенные, испуганные лица. Три дня все жили в тревоге, три дня ходили неслышными тенями. Ни дети, ни жена не решались заговорить с отцом: «Что следует нам знать — сам скажет. Ничего не скажет — значит, ничего не полагается знать».

Дзамболат поочередно оглядел домочадцев, сказал:

— Носы повесили… Негоже, негоже. Давайте-ка хлеб наш насущный.

Все оживленно засуетились. С утра к еде не притрагивались, но никто не испытывал голода. А обед приготовили.

Каждый занял за столом свое привычное место. Дзамболат окинул взглядом стол и поднял на жену удивленные глаза. Этот жест был незнаком жене. Дзамболат спросил:

— Все, больше ничего?

— То есть?

— Что-нибудь горячительное.

Жена встала. На столе появилась бутылка марочного вина, рюмочки из простого стекла. Глава семьи разлил вино: сперва жене, потом детям, последним себе. Взял рюмку тремя пальцами, но от стола не отрывал, тихо поглаживал.

— Тянет говорить высоким штилем. «И летопись окончена моя. Исполнен долг, завещанный…» Да, в прошлом осталась лучшая и большая часть моей жизни. И ты, подруга, — Дзамболат повернулся к жене, — не в весеннем цвету. Дети наши тоже в том возрасте, когда и чужие уроки жизни наматывают на ус. Как бы там ни было, все мы понимаем, что жизнь не стоит на месте. Течет, видоизменяется. Входит в другие берега. Неизменными должны оставаться только наши горы, честь и совесть человека, долг коммуниста. Я не поступился ими, никогда не берег, не щадил себя, не работал вполсилы, вползнаний. Однако и финиши бывают разными. Одни безбедно и тихо доживают до своих последних дней. Хорошо. Жизнь других укорачивает недуг. Жалко. Жизни скольких моих товарищей, ровесников моих, переехала война… — Дзамболат привстал. — Светлой и вечной им памяти. — Подавленно помолчал. Умными усталыми глазами оглядел детей. — Точно так же действуют законы жизни и на поле, называемом полем деятельности. Кому бодро шагать до пенсии, кому пасть на середине пути, надорвавшись; кому, как нарту Сослану, колесо Балсага отхватывает по колено ноги. Я за собой не чувствую вины. Ни народу, ни партии я сознательно не причинил зла. Но никто не гарантирован, не застрахован от невольных ошибок. Я не оправдываюсь перед вами, самыми мне близкими людьми. Мне не в чем оправдываться. И прошу вас: ни перед кем не опускайте головы, не испытывайте чувства вины, не изображайте из себя несправедливо обиженных судьбой. Меня по-прежнему зовут Дзамболатом, вы навсегда мои дети, семья Дзамболата. Были в прошедшей моей жизни и светлые праздники, и ненастные будни. Но я никогда не роптал. Я всегда думал, что знаю людей… Ошибался… Сегодня набрался столько мудрости, что на сто жизней хватит. Вы мои младшие, побеги мои. И вот какое слово я вам хочу сказать то горячим следам: кем бы вы ни стали, какой бы пост ни занимали, помните только об одном: на все свои дела, на все свои поступки смотрите глазами простого народа, все мерьте его мерками, все взвешивайте на его весах. Что угодно народу — угодно партии, угодно жизни самой, — Дзамболат медленно поднес рюмку к губам и залпом выпил.

Мать и дети сделали большие глаза. Нет, они не огорчились — обрадовались «слабости» отца, прежде редко замечаемой за ним. Как по команде, все разом пригубили свои бокалы и отодвинули от себя. Через силу поужинали. Дзамболат поднялся.

— А теперь прошу извинить меня…

Он шел в спальню и чувствовал на себе полный немой боли взгляд супруги, идущей следом. Постель была уже застелена, Дзамболат прилег. Жена присела у изголовья на краешек кровати, теплой ладонью погладила его лоб, провела по волосам, вздохнула и уставилась горестным взглядом в его глаза. Дзамболат понимал состояние жены, она ждала хоть каких-то подробностей о пленуме. И не из праздно-женского любопытства; он поделится толикой тяжких дум — полегчает самому. Но против обыкновения он молчал. Ни говорить, ни думать, ни вспоминать — ничего не хотелось.

Умоляюще улыбнулся:

— Прости, пожалуйста. Понимаю тебя, но ты сейчас ни о чем не допытывай меня. Иди, милая, к детям — они слабее нас с тобой, пусть прислонятся к тебе. Из случившегося не надо строить трагедии. Не место делает человека человеком. Все идет своим чередом. И не вздумай плакать — категорически запрещаю.

Но из глаз жены уже бежали крупные градины слез?.. Она их не утирала. Посидела еще с минуту, встала и тихо вышла.

Как всегда, рядом на тумбочке лежала свежая почта, газеты и журналы. Дзамболат вытянул из стопки газету. Буквы, поплыли перед глазами. «Вот это тот случай, когда смотришь, в книгу, а видишь фигу», — усмехнулся про себя, отложил на место газету и потушил свет. Спальня погрузилась в полумрак: шторы были раздвинуты, и в комнату пробивался свет окон дома напротив.

Дзамболат прикрыл глаза рукой. В памяти одно за другим вставали события последних лет жизни. Он старался остановить их мельтешенье, но был не в силах сосредоточиться на одном. В ушах звучал разноголосый хор, лица судорожно мелькали, как кадры в оборвавшейся киноленте.

Пленум… Оказывается, хоть он и старался отключиться тогда, но все прекрасно слышал и запомнил. Не о справедливых упреках в свой адрес он думал — тут возражать было нечего.

Что не укладывалось в голове, чего никак понять не мог — так это поведение некоторых товарищей. Что их толкнуло выступить так? Чем это продиктовано? Почему так густо напитали свои слова ядом? Почему изо всех сил старались больше уязвить его? Он же кроме добра ничего им не сделал? Или: не сделай добра — не узнаешь зла?

Нет, все-таки надо начинать с себя самого. Знал и твердо знает: были промахи, упущения, ошибки. Только, Бексолтан, (как это я тогда подумал: сплошной рот? сплошная пасть?) я злоупотреблений не допускал, но со временем так оно, по-видимому, и оборачивалось. Ах, и глуп же был, когда раз поддался минутной слабости.

Было это на июльском пленуме обкома. В президиум после его доклада поступили анонимные записки с подковыристыми вопросиками. И он разрешил себе впасть в монаршеский гнев. Тут кто-то шепнул, что хорошо бы найти авторов и взглянуть им в глаза… Он зацепился за эту мысль: взглянуть им в глаза. В глаза именно им, чтобы не принимать каждого за них. И повелел найти… Ну, какой черт его надоумил на эту архиглупость? Вот и отпирайся, что ты не был дураком…

Мысленно перенесся в суровые годы войны. Жестокий и сильный враг на подступах к Орджоникидзе. И вот разгром немецко-фашистских войск в районе Гизели. Счастливее тех дней не было в жизни Дзамболата. Это была победа, в которую и он внес свою скромную лепту. Вспомнил нелепую смерть близких товарищей…

Был сбит фашистские стервятник. Они побежали к нему. Знали, что там пассажиром летел офицер с важными документами. Спешили захватить его в плен, пока тот не успел уничтожить бумаги. И поплатились жизнью — потому что не о ней думали.

Вспоминаются многие славные ребята. Светлеет душа и слезами исходит. Ну, почему так несправедливо устроена судьба, почему она в самом расцвете погасила их прекрасные жизни, как черемуховые холода мая губят плодовые деревья… Он слышит их голоса, видит полные огня глаза. Вот они, друзья, протяни руку и дотронься… Нет, не дотянуться, не выразить по-мужски скупо свою радость от долгожданной встречи…

Но и тогда, черт возьми, ведь были и такие, кто сперва думал о себе, потом тоже о себе и под конец тоже о себе, а говорили… Эх и живуч же сорняк, ни огонь его не берет, ни в воде не тонет.

И снова светлая мысль о себе, светлая без ложной скромности… В те дни, когда шел суровый экзамен на человеческую прочность, на семижильность коммуниста, он не посрамил своего, имени, былинке не дал сесть на свою совесть. Он слышал тогда это признание от старших, он тогда читал это признание в глазах подчиненных ему людей. Он разделил признательность великого Отечества его маленькому осетинскому народу, доблестному воину и труженику. Да, не он сделал свой народ таковым. Но не перечеркнуть же того, что именно он, Дзамболат, был в то лихолетье во главе Осетии! И не по слепой прихоти судьбы — партией был назначен.

Чего лукавить, куда лучше бы было, если бы его кровь и пот не были смешаны с грязью, если бы все было сделано честь по чести — чистоплотно! Только на радость недругам — не лично его недругам, а недругам партии — он убежден в этом — его так бесцеремонно вышибли из седла. Но ничего не попишешь. Чашам весов жизни противопоказано равновесие…

Рад бы забыться глубоким сном, освободиться от цепких лап неотвязных мыслей, но, наверное, в эту ночь не улыбается такое счастье. Повернувшись на бок, подложил ладонь под голову, расслабился. Вспомнил чей-то совет: не идет сон, считай овец отары, и мысленно представлял их себе — вон один баран, вон второй идет, ягненок подбежал к матке, упал на колени, тычется в вымя, присосался… Баран косо глянул на них, степенно пошел с трибуны… Бексолтан. Нет, голова вернулась к трибуне, раздулась, распухла, заслонила весь зал, и отворилась пасть ворот: видать зубы, нет, не зубы — пасть ощерилась зубьями размером со спицы арбы; в черном зеве раздвоенный красный язык…

Проклятое наваждение! Дзамболат покрылся холодным потом. Лег на живот. Пасть, безумно хохоча, полетела в пропасть. Дзамболат прислушался, не раздастся ли всплеск реки на дне пропасти, и чуткий сон убежал.

Перевернулся снова на спину и незряче уставился в потолок. Казалось, само время остановилось. А за стенами голая пустыня, одинокий океан тишины. Мир приник ухом к этим четырем стенам, стараясь уловить, чем там занят этот человек, дитя своего времени, как злой мачехой, так больно сегодня отшлепанный судьбой. Человек не подавал внешних признаков жизни, однако жил самой творческой формой жизни — он думал. Он вспоминал.

Восемнадцатый съезд партии. Кремль. Впервые так близко Дзамболат видел Иосифа Виссарионовича. Когда шло обсуждение кандидатур на руководящие посты в партии, он сидел почти рядом со Сталиным. Всем своим существом ощущал его присутствие — и не верил в реальность момента. …Великий, величайший человек современности. Легендарны и Калинин, в тридцать четвертом году почетнейший гость на земле Осетии, и Ворошилов, и Буденный. Но Сталин…

Сколько же ему, Дзамболату, было тогда лет? Тридцать. Может ли верующий без трепета взирать на святой лик Христа? Нет. Мог ли не боготворить Иосифа Виссарионовича Сталина Дзамболат? Нет! И не стыдно. Для него в этом нет ничего, унижающего чувство собственного достоинства. Эта любовь к вождю вдохновляла на работу — имела практическую ценность, так сказать.

Но шли годы. И делали любовь зрячей, ум мудрей. Только любовь убавлялась. Приходило понимание, что человек всегда остается человеком, не чистой воды алмазом. У человека есть и лучезарные грани бриллианта, и грани обыкновенного углерода — те самые уязвимые слабости, незакаленные колени Сослана, богатыря-нарта. И тут к Дзамболату неожиданно и для него самого пришла мысль, что, будь жив Сталин, сегодня бы с ним, может быть, так не обошлись. В неполные пятьдесят лет — в самые плодотворные годы, в самую жизнедеятельную и мудрую пору. Он лишился своего места? Своего?! А с какой это стати это именно его место? Только он единственно красит это место? В наследство великому князю досталось от в бозе почившего монарха? Ну и самомнение! — Дзамболат не сдержал смешка.

Не только Дзамболат — все отгоняли от себя мысль, что когда-нибудь и Сталина постигнет участь обыкновенного смертного, что и он умрет. А тот взял и умер. И горько оплакивала эту смерть огромная страна, Прогрессивное человечество держало траур. Даже заклятый враг Страны Советов Уинстон Черчилль воздал должное гению и железной воле этого человека.

«О мертвых или хорошо, или — ничего». Но Дзамболат уже уловил нарастающий гул недовольных голосов. В сторону Мавзолея, по адресу переселившегося туда на вечный покой человека полетели первые камешки: между строк последних партийных документов умеющий читать да прочитает. Нет, не будет ему вечного покоя. И — поделом? Не зна-а-ю! В настоящее время я ничего не знаю! — Дзамболат прокрутил свои мысли в обратном порядке, остановил запись на словах: «Человек — не чистой воды алмаз…»

А Ленин! Солнце без пятен. Нет. Ленин — это Ленин. Не икона. Не бог. Просто Ленин. Слабости человеческие были, недостатков человеческих нет. Как это Аузби сказал: «Ленин бы что-нибудь придумал…» Старый большевик в уме своем, в сердце своем не ставит рядом Ленина и Сталина. Но Сталин ведь тоже называл себя учеником Ленина. Или можно называть, а делать по-своему, не по заветам учителя? Вера народа в Ленина — не фанатична, а светла, как вера в Добро и Разум Человека.

…Говорили и о моей политической неблагонадежности. Кажется, Бексолтан… И этот, низколобый, завсектором обкома. Как это только у них повернулись языки сказать такое? Неблагонадежный? Это я-то не боролся за дело партии? Это я не верен партии Ленина? Какому же идолу, бабе каменной, я поклонялся? Ну нельзя же подвергать человека остракизму — лишаешь должности — лиши, критикуй, ругай, но не затаптывай в грязь! Хочешь побрить голову — брей, но не снимай же дли этого голову с плеч!.. Нет, не стали еще многие люди человеками — ни ума, ни совести. И стараются всеми правдами и неправдами, сталкивая других на обочину, пробить себе дорогу. Поумнеют люди, совесть станет мерилом всех их поступков, советчиком и судьей, но когда это еще будет… Но неужели до тех пор они будут давать волю животному началу в себе, будут пакостить и вредить ближнему? Копать ямы тем, которых вчера еще сажали на трон Казбек-горы. Или превозносили до небес с единственной целью, чтобы низвергнуть с выси на острые камни, как орел черепаху?

Ах, Тепсарико, Тепсарико. Я же тебя за волосы тянул в люди, волоком волок. И когда ты, сибирский валенок, захотел стать ученым мужем, то я, дуралей, пошел навстречу, и получил-таки валенок без знания звание. Мичурина запомнил, Лысенко фамилию вызубрил, травополье наизусть выучил! Сорока! Ты и ненависти не стоишь.

Вот Александр… Такого и в друзьях иметь счастье, и в врагах числить — честь. В недоумках, дебилах разных не сомневался, а этого оскорблял своим недоверием. Думал, не свое место занимает в кресле первого секретаря райкома партии. И под благовидным предлогом учебы послал в Москву. И кто же по моей прихоти это кресло занял? Ого-го-го! Как же небо не поразило меня громом и молнией! Чекистом был, говорят… Предан, говорят… Умен, говорят… Это мне свояк Бексолтана прожужжал уши, сам в Москве в органах не на последнем счету… Друг мой… Теперь — бывший. Я поднял крыло, а Бексолтан юркнул под него. И как сладко ему там мурлыкалось. Ему… А я как разомлел под его пенье! Кресло-то первого секретаря райкома партии Бексолтан оседлал на время, пока я не пересажу его в кресло одного из секретарей обкома. И чуть было не успел.

Сегодня аплодировали Бексолтану. И с Амурханом сообщниками переглянулись. Ну что ж, Амурхан, получай его в наследство. Раскусишь — умнее меня, а нет — пеняй на себя. Подсказал бы тебе кое-что, да ты, я знаю, не нуждаешься в моих советах.

Мало мне еще всыпали, а иначе как этот низколобый ухитрился стать заведующим сектором? Кто-то из друзей, которым я верил как самому себе, подсунул, завернув в шкурку ягненка. Что думали люди обо мне, когда этот кретин говорил с ними от имени обкома партии? И правильно делали, что ничего лестного не думали. Да, да, я видел его. Ругал, и неоднократно. Но сколько камню ни читай нотаций, ни стыди, ни ругай, ни увещевай, что ему не положено торчать посреди тропы, он не покраснеет и не сдвинется с места. Ломом поддеть и вытолкнуть прочь. А я… Месяца три назад прозрачно намекнул, что подыскал ему другое место, где тоже не сифонит. И — забыл… Не до него стало. Бешеная текучка заела.

Ах, если бы только с ним. Таких явных недоумков вроде бы больше не было. Надо и мне не передергивать. Но откуда у нас пошла эта в корне порочная практика: не справляется на директорском посту — идет председателем колхоза, завалил там — идет в начальники управления. Чехарда номенклатурных должностей, перебрасывание щуки из пруда в пруд, где побольше пескарей.

А как связь с народом держал, в гуще масс находился? Стыдно вспомнить. Приедешь в район, подсаживаешь к себе первого секретаря и — галопом по Европам. Останови там, где он скажет, посмотри туда, куда он укажет, поговори с тем, с кем он подскажет. В последние годы не присел рядом и не побеседовал ни с одним простым тружеником, ни в один крестьянский дом не заглянул, не попробовал печеных в золе картошек с сыром, цивжидзахдоном, не разломил добрый чурек, не запил свежей пахтой, уж не подбирал ключей к сердцу рабочего, не внимал его доверительному рассказу о житье-бытье… Все ненастоящее, нарочитое, бутафория…

Если и, переступал чей порог, то такой, за которым ждут не дождутся, получив соответствующие указания. Там я наглухо был отгорожен, там не было опасности услышать что-нибудь такое, что было бы неугодно секретарю райкома, там уж все были заранее натасканы: держи язык за зубами и будешь кушать мясо — так уж надо натужиться, чтобы усвоить эту сентенцию? И каждый раз обносили меня живым забором, не давая протиснуться ко мне человеку со словом. Не меня щадили — о себе пеклись… А пропустят кого, так и знай, что сейчас начнет заученно нести околесицу. Глаза же насмехаются или виновато прячутся. Задним умом мы, осетины, богаты, задним умом.

«Рыба гниет с головы», — такое, кажется, тоже прозвучало» Попробуй, открестись. Мне, цыгану, почести, а там и цыганятам. Первому секретарю райкома оказывает «услуги» председатель колхоза, председателю колхоза — бригадир, а тому кто? А тому колхозники кулак под нос: «Сам работай на свои трудодни». Кулак-то совали, но кто же пахал, сеял, убирал, если не они?

Почему это он поздним умом горазд, почему? Сколько раз твердо решал: поеду в район, никого предуведомлять не буду, сам не маленький, найду и поле, и колхоз, и ферму. Поговорю с людьми, постучусь в двери. Не глаза мне откроют, а душу полечат, в положение войдут, поймут, что не от хорошей жизни первый секретарь обкома партии тоже в тревоге за общее дело. Ему тоже больно, что трудодень полупустой, что до крови родное государство рабочих и крестьян не дяде какому-то забирает у них урожай, а чтобы накормить детей-сирот, накормить рабочих и студентов, народную интеллигенцию, больных и немощных, инвалидов войны, продать хлеб и построить новые заводы и фабрики, выпустить больше — не сто тысяч, а сотни тысяч тракторов, наделать этих самых запасных частей, будь они во веки веков неладны. Но не выехал инкогнито, не постучался, не поговорил по душам! Ибо стыдился самого себя, стыдился не доверять первым секретарям райкомов партии. Не все же они были Бексолтаны! Но, к сожалению, и он не один такой…

Верь осетин, верь коммунист, но проверь! Это не право твое, а святая, уставная обязанность. Так Ленин завещал. Делал? Нет. Вот и казнись. Кусай локти, — Дзамболат вспотел. Не церемонясь, вытер лицо и грудь вытянутым краем простыни.

Опять перегнул. Проверяли… как не проверяли. Может, недостаточно глубоко. Поверхностно. Но проверяли. А если бы меня самого проверяли дотошно, еженедельно, ну, ежемесячно, пусть, ежеквартально? Не обиделся бы? Стало бы лихорадить. Унижала бы эта мелочная опека. А в райкомах не те же люди сидят? Не те же коммунисты? Надо было быть щепетильным. Но в меру. Тогда почему же сельское хозяйство пришло в упадок? Известно, почему. Война. Разорение. Двадцать миллионов павших… И в постановлениях ЦК об этом сказано. И не только об этом… И не только у нас так… И не один я…

Мысли, мысли… Тяжкие мысли…

Не творил зла… Не порождал зла… Сам… А если творили зло моими руками? Кто? Да тот же самый Бексолтан, будь он не тем местом помянут! Тогда еще работал в органах… Принес бумаги на нескольких работников. Они разоблачались как враги партии, враги народа. И я дал свою санкцию на их арест! Дал! И где они сегодня? Я в своем доме, в теплой постели. И Бексолтан в своем доме. И ему еще лучше, чем мне. А эти где? И про меня сегодня сказали, что политически неблагонадежен. А если и тех точно так же оговорили? Пусть не всех. Пусть одного из десяти, из сотни! Кто за это ответит? И это я сетую на судьбу? Да не стоглавый же я! Против ветра и утлое суденышко идет. Но где тот корабль, который бы против ветра времени поднял паруса и тут же не пошел ко дну?

…Пришли как-то из органов с компрометирующими заявлениями на трех ответственных работников. Дзамболат прекрасно знал их лично. Они, оказывается, если судить по доносам, переродились в заклятых врагов народа. Но он отстоял-таки их. Тех, троих, через полгода удостоили высоких правительственных наград. Сам привинчивал им ордена на грудь… Он их знал, а если бы нет… Отвечал бы сейчас за «злоупотребление». И по какой статье?

Не без вины виноват, нет, не без вины. Однако… Политически неблагонадежен? Это вы уж бросьте! Кончились времена навешивания ярлыков!

Голова налилась свинцом, ничего уже не соображала. Ни вспоминать, ни думать сил не осталось. Выжат насухо. Дзамболат смежил веки. Какие-то огненные круги поплыли перед глазами. И в круге, как в нимбе, пролетела над ним голова Бексолтана. Распахнулась огромная пасть, и вдруг из пасти соскользнула длинная рыбина. Холодным, омерзительно липким, хвостом провела по лицу Дзамболата…

Дзамболат вздрогнул, испуганно вытаращил глаза. Невольно провел рукой по лицу — наваждение пропало. Глубоко и тяжко вздохнул, перевернулся на другой бок. Желанный сон одолел Дзамболата только перед самым рассветом.

Перевод Б. Гусалова

Сергей Марзойты

УРСДОНСКАЯ БЫЛЬ

Главы из романа

Воздух горчит осенней сухостью. В наплывах его струй, прогретых солнцем, млеешь, как в знойном мареве летнего дня. Коршун томится в зыбком разливе покойного мира с самого утра, изредка легким покачиванием крыльев выверяя направление движения. Пора бы и дух перевести, однако охота не принесла желанного удовлетворения. Как ни ловчил, как ни изощрялся в головокружительных падениях, попадалась лишь мелочь, и он еще не насытился. Долго выслеживал стоящую добычу и, когда, наконец, был вознагражден за терпение и усердие, пришлось идти на риск. Уже и надежды не оставалось никакой, как вдруг на гребень борозды, сочащейся свежим срезом, уселась перепелка. Все бы ладно, но вблизи находился человек.

Коршун пустился на хитрость — совершил лишний облет равнины. Уловка удалась — он оказался вне подозрений человека. Теперь ему нужны были сметка и ловкость. Завис как ни в чем не бывало над полем и упал камнем. В натуге, в неистовом рвении едва не вспорол клювом отвал чернозема. В последнее мгновение сумел-таки вывернуться и с видимым усилием начал набирать высоту кругами да витками, словно восходил к зениту по террасам.

Унося свою жертву, коршун, попутно высматривал поседелый от времени и солнца курган или хотя бы межевой валун, чтобы предаться пиршеству.

Поверхность земли — именно там подстерегают его обычно всякие опасности — все больше отдалялась, постепенно теряя очертания перекошенных холмов, жиденьких посадок вдоль дорог, жесткой игольчатой стерни. Степное раздолье сверху виделось ему в скользящем наклоне, расчерченном бороздами, ручьями, втекающими в теплый омут горизонта. Где-то внизу растворился человек с конем, так и не заметивший его лихого виража, не услышавший знобящего всхлипа полнотелой перепелки.

Ни хрустящего взмаха крыльев хищника, ни нервной суеты жеребца, грызущего удила в нескольких шагах от него, Темыр Мизуров в самом деле не почуял. Отрешенно стоял он посреди распаханного клина, стоял и думал о своем.

Сколько хватает глаз, пашня бугрится сотами, в которых вместо янтарных капель позднего меда гнездятся зерна пшеницы. Одно к одному, просушенные, литые — не раздавишь, не раскусишь.

Неделю-другую Темыр дневал и ночевал с трактористами. Усох, почернел от ныли и бессонницы, до хрипоты умолял, торопил, подгонял — успеть бы, справиться бы с озимыми, покуда…

Нет, не повернется язык произнести такие слова, а страх оказаться застигнутым врасплох не отпускал ни на минуту. Почти с месяц не умолкает гул, нутряной и вязкий, доносящийся со стороны Эльхотовских ворот. Будто по днищу огромного таза колотят кувалдой, и удары эти отзываются в нем какой-то необъяснимой тревогой, хотя Темыру доподлинно известно: в горловине Арджинарага и на взгорьях под Моздоком кипят рукопашные бои.

Немцы рвутся к нефти, пытаются оседлать перевальные дороги в Закавказье еще до заморозков. Удастся ли умерить их воинственный пыл? Не ему судить об этом, не ему дана прозорливость военачальника. Нет, не предугадать, куда потянет чаша весов. А на весах тех не горсть песка — вот эта земля обрекается на муки и страдания.

Вздрогнул Темыр от дурного предчувствия, уронил очки, и белый свет померк. На какой-то миг смятения показалось, что армада вражеских танков мнет, кромсает влажную от росы грудь пашни, и она, разъятая, кровоточащая, исторгает стоны и проклятия. Ощупью отыскал очки в металлической оправе, неловко водрузил их на переносье, вздохнул впалой грудью. Перед ним, по-прежнему благоухая запоздалой теплынью, лежало урсдонское плато. Там, где поле выгибалось взгорбленной пустошью, по проселку удалялись тракторы. Старенькие, вконец разболтанные от долгой службы, они принуждены уйти в укрытие — в распадок ущелья или урочище Тырмон, туда, где и без того тесно пастухам и косарям, где две обширные поляны из пастбищ с обильным пахучим травостоем превратились…

…Вслух об этом не говорят, но Урсдон нежданно-негаданно очутился в прифронтовой полосе, и в селе, как тому положено, уже действуют законы конспирации. Немногие удостоились доверительной беседы в райкоме партии — не приспело время. В Тырмоне исподволь сосредоточивается база партизан. Часть колхозного скота не вернулась с летних выпасов. По ночам заброшенные тропы скрипят под тяжестью грузов. Теперь вот и тракторы уносят в лесную глухомань лязг нагретого за день металла, стойкий запах горючего.

Ущербным, давно утратившим зоркость зрением проследил Темыр за валким ходом этих безотказных трудяг, пока они след в след не соскользнули с лысого пригорка в низину, в пойму взбухшей реки. Рев потока, выдавленного из теснины, многократно усилил стрекот моторов — вокруг застучало, затрещало, загромыхало.

Жеребец всполошился — взметнул гривой, ощерил пасть, лихорадочной дрожью зарябил гладкий круп, и весь он напружинился, как перед яростным броском. Вороной призывно заржал, желая передать свое волнение зачарованному каким-то видением хозяину — умчаться бы, уберечься от напасти, свалившейся на них откуда-то с вышины.

Минутой раньше небо не внушало опасений. Ширь да выгоревшая синева. Ристалище орлов, тронутое блеклой белизной увядания, тихо изнывало от убаюкивающего беззвучия. Вдруг всю его глубину наполнило рокотом и гудом. Что-то ужасающее промелькнуло над ними и устремилось ввысь, потом возвращалось снова и снова, сминая привычное колдовство света, красок, запахов. Беда обступает со всех сторон, грозит стереть их с лица земли, всадника же словно цепью приковало — шепчет вполголоса что-то невнятное, запрокинув стриженую голову…

Небо враз потемнело и как-то сузилось, окольцованное раскаленными жгутами. Три самолета завертелись, закружились над пашней, в ломких полукружиях разворотов полосуя друг друга свинцовыми хлыстами. Не сразу сообразил Темыр, что происходит средь бела дня под разодранным вспышками и взрывами небесным куполом. Наконец, уразумел: два стервятника навалились на краснозвездного сокола. Вот уже захватили его в клещи. Куда ни рвись — западня, куда ни кинься — перехват, и в скорости превосходят — спасу нет.

— Крепись, джигит! — взмолился Темыр.

Стекла очков покрылись мутью испарины, пот стекает с кончика носа на усы. Сердце сжалось в комок, тщедушная фигура натянута тетивой — ну, хоть костьми ляг, ничем не поможешь летчику. Ох, как коротки руки…

Однако же слишком рано затянул он панихиду. Изловчился молодец, огрел пулеметной очередью «мессершмитт», и тот отвалил, охваченный дымом. Планируя на запад, фашист, видно, надеялся добраться до базы, но не тут-то было — прошитый снайперским огнем истребитель вспыхнул и развалился.

— Слава тебе, герой! — вскричал Темыр и тут же сник.

Второй стервятник успел зайти с хвоста, и снаряд угодил ему в мотор. Самолет клюнул носом, задергался, потом опрокинулся раз, другой, и его понесло к земле. Взвился, затрепетал шлейф пламени, тут же отсеченный ветром.

— Прыгай, дружище, прыгай, — твердит, советует, просит Темыр. — Что же ты? Ну… Скорей…

Окрестности сотрясало от гула неуправляемой машины, и в этой жути, конечно же, голос человека не был услышан. Темыр закрыл глаза в ожидании беды. Он уже чувствовал ее, ощущал всем телом, противился ей, отвергал, проклинал — смерть шла напролом, сметая живое. За дальним островерхим курганом раздался взрыв, поднялся смерч. Земля качнулась от толчка, разверзлась, принимая в свое чрево храбреца.

Все вымерло. И на земле, и на небе. Будто гибель летчика приснилась ему или померещилась. Но было же, было побоище, отчаянье и подвиг. И угас человек.

Подавленный, опустошенный, Темыр не знал, куда идти и что предпринять. Он круто развернулся, словно искал помощи вороного. Жеребец, взвизгивая, заходил ходуном, превращая пахоту вокруг себя в месиво. Подбежал к нему, спотыкаясь о борозды, с трудом вытаскивая из почвы отяжелевшие кирзовые сапоги.

Присмирел конь, потянулся к хозяину, но в округлых зрачках его вспыхивали еще искорки страха. Рядом со скакуном с могучей грудью, стройными вытянутыми ногами, длинным лоснящимся корпусом Темыр выглядел незадавшимся юнцом. Ухватился за гриву, вскинулся в седло; вороной, почувствовав седока, с места рванул рысью, а на дороге, укатанной арбами и бричками, без понуканий взял в намет.

Прикипел всадник к горскому седлу с мягкими подушками. Не накренится, не завалится — крепко же еще сидит в нем удаль красногвардейская. В скачке жеребца и посадке Темыра — лад. Грудь в грудь рассекают воздух, упругий, звенящий. Ветер свищет вдогонку, взбивая клубы лежалой пыли, разбрасывая кучи брошенной гнить половы.

Оседают годы ношей за спиной, не успеешь оглянуться, как время согнет тебя. Всякое довелось пережить и увидеть на своем веку. Порой кажется, что жизнь намеренно и все более искусно ужесточает испытания, отпущенные праведной душе. Слыхана ли смерть в адовом пекле — не сабельный это удар, не пулевая рана. И почему она написана на роду человеку почти святому, раз он пал за правое дело?

Мысли эти мелькали в сознании Темыра, не складываясь во что-либо определенное, цельное, но держали его в напряжении, близком к тому состоянию, когда его во гневе покидало самообладание и он крушил, судил и рядил, негодуя и на себя, и на других.

Отпустил взмокшие поводья. Вороной не подведет, не отступится. Не впервые доверяется ему. Случалось, засидится до первых петухов на бюро райкома партии и заботы не знает, пусть хоть ночь непроглядная, а зрения полноценного и в помине нет еще с тех полузабытых времен, когда сердобольный дядя по матери усадил его, сироту, на загривок иноходца и за световой день доставил из отдаленного горного села Галиат в сытый, взбалмошный, куражащийся в лени и праздности Владикавказ, чтобы пристроить поваренком в клуб дворянского собрания. Пригрелся парнишка у чужих людей — обут, одет, накормлен. В уплату же огонь кухонных печей выел ему глаза — майся и помни: без корысти и всевышний не одарит тебя даже ослом. Гвоздем вбили эту заповедь в память Темыра, на всю жизнь зарубка… Слава богу, жеребец никогда не сбивался с пути. Если даже небо сольется с землей, отыщет березку у мизуровского крыльца.

Вблизи снесенного почти наполовину кургана догорал искореженный самолет. Смердил запах гари, жженой краски, горелого металла. Крыло, сплющенное ударом о земную твердь, отброшено в сторону. Другое вмято в корпус самолета.

Летчика отшвырнуло воздушной волной. От огня она спасла его, от смерти не защитила. Совсем молоденький, он лежал, будто сон настиг или с устатку прилег передохнуть. Форменной кожаной куртки на нем не было. Рука заломлена назад, видно, в предсмертной агонии пилот пытался сбросить с себя горящий парашют — обугленные концы строп напомнили Темыру бикфордовы шнуры. Ссадины на лице заплыли малиновыми пятнами крови. Льняная прядь волос залепила чистый лоб. В зрачках светилась по-детски прозрачная наивность, и это было непереносимо среди разрухи и лома.

Переборов себя, Темыр нагнулся и слегка придавил пальцами пухлые веки. Странно — мертвенного холодка от прикосновения к неживой плоти он не ощутил. Сильное, натренированное тело летчика еще остывало, а душа уже рассталась с ним.

Возле трупа валялся развернутый планшет. Карта местности. Комсомольский билет. Девичья фотография. Письма. Вот и ремень с кобурой. Но почему без пистолета? Догадка кольнула сознание, обожгла, озадачила. Веря и не веря своему сердцу — рассудок отказывался воспринимать это — Темыр глянул туда, где в чахлых кустах мелькнула чья-то выморочная тень. Неужто мародер опередил его? Напакостил и был таков, преспокойно избежал расплаты…

«Грешна земля, если держит таких подонков, но трижды благословенна, когда освобождается от них, — Темыр обернулся к жеребцу, намереваясь пуститься в погоню, и махнул рукой. — Упустить злодея из-под носа! Стыд и срам… Да что толку в словах, не найти ведь иглу в стоге сена», — казнился он.

Никто не видел его растерянности, никто не попрекнет в слабости воли и духа, по разве совесть сама не свидетель? Умей держать ответ перед людьми, если покрыл свое имя позором. Отныне он должник судьбы: пока жив, не простит себе сегодняшней оплошности. Знает и другое: теперь ему дано право на жестокость, и он воспользуется им, не останавливаясь ни перед чем…

От скрипа скупо смазанных колес — ныне и тавот с дегтем на вес золота — Темыра покоробило. И самой малой малости хватило бы сейчас, чтобы пролилась чаша, и все же он совладал с изжогой раздражения. По трезвому рассуждению даже рад был вмешательству чужеродных звуков в свои раздумья — хоть таким образом стряхнуть их давящую глухоту.

Водовоз тракторной бригады, малолетка Чермен, трусил проселком на отощавших в страду клячах. Бочка, закрепленная кое-как, перекатывалась в бричке, жалобно дребезжа. Ленивость истощенных лошадей бесила возницу — мальчик хлестал их хворостиной по облезлым ребристым бокам, в дерзком нетерпении забывая о том, что им даже не грезится уже пора лихих скачек и ничто не прибавит резвости.

Бричка остановилась в отдалении. Паренек испуганно вытаращил глаза, увидев разбитый самолет. Он боялся приблизиться, не смел и улизнуть, хотя со страху его, наверно, подмывало бежать без оглядки на все четыре стороны. Что с мальца-то взять?

Бездорожьем торопились к ним люди из села. Уже слышны крикливые возгласы. Уже раздался чей-то всхлип. Темыр потерянно подумал: идет второй год войны, а джигитов в Урсдоне можно по пальцам пересчитать, и по тревоге ныне поднимаются хранительницы домашних очагов. Десятка два мужчин, все больше калеки и старцы, выбиваясь из сил, семенили за женщинами.

Сельчане еще издали признали председателя колхоза — ростом и телосложением ни дать ни взять подросток — попритихли, подбираясь к нему с опасливой настороженностью. Оттеснив Темыра, они сгрудились вокруг погибшего пилота. Старики обнажили бритые головы и плешины. Женщины глухо запричитали: уа-да-да-дай. Слов ни у кого не нашлось, сдерживаемые рыданья лишали дара речи. Самый старший из мужчин Марза Тайкулов выжидающе уставился на председателя — в серых, стального цвета глазах с красными прожилками корчилась скорбь, зернистые слезы капали на обкуренную самодельной трубкой бороду, закрывавшую стянутую овчиной грудь.

Темыр сбросил с плеч брезентовую робу, накрыл ею посиневшее лицо летчика.

— Скатите бочку. Наберите соломы. Уложите тело.

Молча исполнили сельчане волю председателя и так же безмолвно двинулись за бричкой, будто сговорились не вторгаться в покой человека, уснувшего навсегда. Шли, заглатывая слезы. Молчанье становилось невмоготу. На этой земле исстари повелось так: если в день рождения подарили тебе колыбель, на закате смастерят и гроб; прожил честно, по-людски — не обойдут долей чистых, искренних слез. И вот одна из женщин, раскинув руки, заплакала навзрыд, другая отозвалась ей пронзительным с надрывом голосом, и степь огласилась воплями. Мужчины опустили головы еще ниже.

Процессия растянулась. Горе у всех одно, общее, каждый из урсдонцев проводил вот такого же юношу на поле брани, и гибель летчика воспринималась черной вестью оттуда, с войны, которой не видно конца.

Брели понуро, не разбирая дороги. Высоко-высоко процессию сопровождал кортеж журавлей, улетающих в теплые зимовья. Курлыканье птиц едва доносится с этой вселенской бездонности. Может быть, журавли, как и согбенные женщины Урсдона, зашлись в истошном плаче, роняют на землю такие же горючие слезы, но они исчезают еще там, в холодной тусклости поднебесья, подхваченные верховым ветром.

Вороной осторожно перебирает жилистыми ногами у изголовья летчика. Так возвращались в старину к родным очагам достойные мужи, смертью смерть поправ.

Примерно на полдороге Темыр выпростал из-под седла жеребца тупорылый английский карабин, будто собирался отдать отважному соколу последние воинские почести, подозвал водовоза, усадил на коня и наказал:

— Скачи в село. Разыщи плотника Мате. Пусть сколотит гроб. И еще скажи… Пусть выроют могилу во дворе правления.

Жеребец выгнул холеную шею, словно выслушивал наставление хозяина, и, не мешкая, понес седока по выбоинам и ухабам разбитого за лето проселка. Скакал размашисто, без рывков и сбоев, оберегая непривычно легкую ношу.

Хоронили летчика всем миром. В подворье и старом саду негде было ногой ступить. Малышня взобралась на заборы и плетни, пчелиным роем облепила ветви дуплистых деревьев. А сельчане все шли и шли.

Оглушенный стенаньями женщин, Темыр поднялся на холмик глинистой земли, выбранной из могилы, и сиплым от пережитого голосом произнес:

— Люди добрые… Мы прощаемся с настоящим джигитом… Он погиб, как герой, защищая нашу свободу.

Он говорил… Нет, он молчал. А хотелось сказать о том, что пламя войны полыхает не за тридевять земель. Враг ломится в их жилища, оскверняет святыни, грозит смертью матерям и детям. Тот, кто достоин носить папаху, взялся за оружие.

Он молчал, чувствуя, как в нем закипает неподвластная ему взрывчатая сила и взбудораженность его существа передается мужчинам без головных уборов, женщинам в полинявших платках, детям, в чьих глазенках таится не праздное любопытство — страх.

Он молчал, но сказал бы, что потрясен подвигом молодого воина и… подлостью мародера, который, может быть, укрылся среди них. Да, да… оборотень ходит по этим же улицам, ест вместе с ними тот же чурек… Они сна лишились, чтобы отсеяться под грохот канонады и быть завтра с хлебом, а нечестивец надругался над памятью героя. У злодея острые клыки, грязные руки, подлая душа. Остерегайтесь его, люди! Присягнем на верность отчизне землей и кровью!..

Сегодня в полдень, когда Темыр остался один на один с отходящей к зиме пашней, он, наверно, перебирал в уме те же клятвенные слова. Грудь его распирала радость пахаря, возбужденного от недосыпания и усталости, от земной благодати и тишины. И слова те могли быть умиротворенными, незлобивыми, хотя сердце — нет-нет да, бывало, заноет — дальний горизонт пугал его безвестностью своей, уходившие в лес трактора оставляли после себя горький запах разлуки.

И еще сказал бы…

Взгляд Темыра скользил по сумрачным лицам земляков. Разные они, добрые и смышленые, плутоватые и с хитринкой, черствые и замкнутые, веселые и общительные. Это когда поглощены немудреными мирскими заботами. Ныне в глазах сельчан одна на всех скорбь.

Взгляд коснулся немощных старух с выцветшими глазами и траурными шалями, молодых вдов, не согласных с судьбой и смотрящих на него с неутраченной надеждой.

А где же этот шакал? Где копит яд, чтобы ужалить ближнего побольней и наверняка?..

К могиле подошла плакальщица. Едва уловимым движением старушка опустила свой платок на плоские плечи. Она осталась в черной косынке, из-под которой выбивались тонкие пряди совсем белых волос. Истово воздела крохотные кисти рук к бескровному лицу, искаженному болью, запричитала, покачиваясь невесомым телом в такт словам, слетающим с ее дряблых губ. Женщины подобрались. Громко рыдая после каждой паузы плакальщицы, они совершали исконный обряд захоронения.

Темыр молчал. Голосила плакальщица. Она произносила те же самые слова, которые ускользали от него в душевной смуте. Если бы даже они и отыскались, вряд ли смог бы вложить в них столько щемящего чувства.

— Уа-да-да-дай, мой сыночек! Устремился к солнцу ты мечтой, обвенчался с чистой высотой, но пуста заоблачная высь, и с земной красой ты разлучен. Не светило обожгло тебя, враг коварный растоптал твой след.

— Уа-да-да-дай, свет моих глаз! Страха не ведал ты, злобы не знал, нартом зовешься отныне, родной. Ждет не дождется невеста вдали. Женские слезы повсюду горьки, и не отвергай печали горянки.

— Уа-да-да-дай, доля моя! Ходят в небе косяками звездоносцы. Ищут друга, побратима, ратоборца, но тебе уж не подняться, не вспорхнуть. Спи спокойно, ненаглядный, не тревожься. Не скудеет край наш славный храбрецами. Пока горы величавы, и гнездовью быть. Пока жива та орлица, и орлятам быть. Заклюют они злодея, изведут, а земле покой и счастье, знай, вернут. Ты останешься с живыми, мой родной, в вечной памяти народной жить тебе.

— Уа-да-да-дай, дети мои! Недруг злобой отравляет ваши сны, но быстрее созревают и сердца. Пусть же гневом воспылают и они, в каждом ратник пусть проклюнется теперь.

— Уа-да-да-дай, люди горемычные! Не обессудьте мать несчастную. Провожает в путь последний сына верного и словами ей смерти не унять…

Плакальщица опустилась перед воином на колени, перекрестила его и не сводила с лица летчика ничего не видящих глаз, пока мужчины не поместили гроб в могильный склеп, выложенный кирпичом.

Над холмиком установили сработанный колхозным кузнецом памятник. На каменной глыбе, привезенной из Урсдонского ущелья, укрепили железные прутья, напоминающие крылья в размахе, и увенчали их пятиконечной звездой.

Ниже на плите белым по черному было выведено:

«Лейтенант Андрей Тимофеевич Борцов».

И даты: «1922—1942 гг.»

* * *

Иней серебрит увядшие листья лопухов, заросли бузины и крапивы. Гроздья спелого хмеля багрово сочатся, свисая с голых ветвей яблонь, слив, вишен. Свежо от дыхания ущелья. Жестяной шелест кукурузных стеблей смягчен кустами дозревающей облепихи, прозрачной стеной фасоли, повязавшей за оградой желто-бурые стручки на колышках из орешины.

Пыль, прибитая на холодке росой, скрадывает дробный перестук подков, но вмятины от следов не упрячешь — предательски змеятся за путником.

Ранней ранью собрался Темыр в дорогу, думалось ему выбраться из села незамеченным и вернуться в правление без соглядатаев. Дел по-прежнему невпроворот, времени, как всегда в обрез. Еще не завезли в школу дров на зиму. Еще многие дожидаются очереди на помол, в крупорушках же скрипом скрипят сточившиеся за годы жернова. Много, очень много стало на селе вдов и сирот, и у всех нужда да тревоги…

Спорый шаг, игривость вороного не мешают течению дум седока. Он нехотя расстался с ними.

Еще недавно Урсдон пробуждался поутру от колготы разномастных, гомонистых петухов, теперь в сны крестьян спозаранку врывается орудийная пальба из-за Эльхотовских ворот. Стоит Темыру вслушаться в зловещие вздохи-раскаты пушек, как начинает душить злость оттого, что грохот этот нарастает изо дня в день, а он и земляки его не в силах что-либо изменить, переиначить.

Обычно шум боя доносится с севера, оттуда, где чистые струи Урсдона сливаются с мутными, бурлящими волнами Терека. И все же нет-нет да обернешься к кромке лилового горизонта, проступающего на западе густо, непроницаемо. Там, над Силтануком, все чаще вываливаются из кучевых облаков немецкие самолеты, утюжа небо в предгорьях.

В урочище Тырмон велено прибыть как можно раньше, к тому же не группами — в одиночку, дабы не вызывать у людей разнотолки. Мир, однако, полон слухами, и ни для кого не секрет, почему райкомовцы, зачастили в лес. На партизанской базе накапливаются запасы оружия и продовольствия. Туда же свезены или свозятся ценности и документы. Да и сам председатель колхоза «Красный Октябрь» теперь частенько получает советы, указания, внушения не из районного центра, а из Тырмона, словно подпольное руководство уже приступило к действиям и через нарочных опробывает линии связи. Если перемещение центра столь очевидно, если возникла срочная надобность в скрытном сборе актива, какие еще и у кого могут быть сомнения — опасность нависла над районом.

По укоренившейся привычке путник старался загнать тревожную мысль поглубже, чтобы не бередила душу. «Не так страшен черт, как его малюют», — вспомнилась ему примелькавшаяся в газетах поговорка. Попробуй однако заговорить саднящую боль байкой.

Тырмон — божий дар для партизан. Непролазные чащи. Охотничьи тропы. Две смежные поляны в окружении столетних дубов. Стойбища пастухов, давно и основательно освоивших заповедные места. Села под боком, на дело можно выйти по склонам лесистого нагорья, минуя открытые урочища Фадау и Гаха. В глубине Долугского ущелья удобно разместить тылы, а в случае необходимости — запасную базу. Тамошние пещеры, неведомые чужакам, вместительны и безопасны. От них рукой подать в заперевальные селенья. Им, несомненно, отведена роль резервов, недоступных для авиации и десантников противника.

Темыр родился и вырос за седловиной гор, громоздящихся невдалеке. Босыми ногами, в стужу и в зной, исходил эти каменистые тропинки и может читать карту местности по памяти. Он нанес бы на нее даже мельчайшие подробности ландшафта — извивы речушек, повороты и пересечения дорог, буреломы и осыпи, выступы утесов и впадины лощин, потаенные роднички. Все что хранит взаперти глушь лесная. Не об этом сейчас речь, однако горец чувствует себя среди диких скал, в облюбованных зверьем дебрях как у всевышнего за пазухой.

Зря помянул он чуть свет треклятого черта. Увяжется за тобой рогатый да хвостатый, и возись с ним целый день. Вот и первый подарочек кривоногого докуки — двое сельчан торчат на нихасе возле дома старого Марза. В такую-то пору! В сердцах ругнул нечистую силу. Козни злодея кознями, но и сам хорош. Конспиратор… Впору свернуть в проулок, да, видать, поздно.

Мужчины оглянулись на храп жеребца. Никак теперь не разойтись без взаимных приветствий и необязательных разговоров. Время же, ох, как не терпит, и появление свое на улице в час рассветный придется как-то объяснить. Что же их самих-то заставило покинуть теплые постели? О чем судачат полуночники?

Диво дивное — на нихасе сошлись Марза Тайкулов, зять Темыра, завзятый знахарь и вещун, последний единоличник на берегах Урсдона, и учитель истории Гаспо Одоев.

— День добрый.

— Утро доброе.

— Куда путь держишь, председатель? — то ли от скуки и безделья, то ли от прирожденной привередливости, но Марза всегда отличался дотошным любопытством.

— Что не спится? — оставил Темыр без ответа вопрос зятя.

Старик к подобному соблазну безразличен — отоспал свое за долгие годы.

Учитель, так тот смущенно поежился. Да и то — одет в легкий пиджак, на ногах сапожки без каблуков — хоть в пляс пускайся. Бывалый Марза не позволит себе подобное интеллигентское легкомыслие — наряжен в неизменную шубу из бараньих шкур, на голове облезлая козья шапка, обут в ноговицы из грубой шерсти. Рад колдун новому человеку — оперся на сучковатый посох из кизила, ждет не дождется продолжения приятной беседы.

— Нужда привела меня к Марзабеку, — прервал молчание Гаспо. — Племянник мой на военных занятиях сломал ключицу. Скоро ему в армию идти… Что подумают люди?

— Лучшего костоправа, чем Марза из рода Тайкуловых, не сыскать в наших краях. Или силы иссякли у моего зятя?

— Твоими устами да мед пить, Темыр. До Ахсарисара, считай, верст тридцать, не меньше. Попробуй, потрясись на арбе. Годы мои не те.

— Вам бы давно сговориться. Ты мой зять, Гаспо шафер моей ближайшей соседки. Чем не родня? — усмехнулся Темыр.

— Разве что так, — Марза недоверчиво покосился на председателя слезящимися глазами: кажется, проняло, пошел на попятную, даже до коня снизошел — потрепал его по морде. — А тебя никак Надинат выдворила до восхода солнца, — забыв о домоганиях учителя, допытывался старик. — Пользы от тебя домочадцам, как от козла молока.

— Занозистый ты человек, Марза, — благодушно корит зятя Темыр. — Дерзишь ближнему натощак. Я за тебя самую лучшую из сестер выдал без калыма, а ты вместо благодарности вторую жену себе сманил своим колдовством. И все тебе мало. Побойся бога.

Старик захихикал, отмахнулся от Мизурова, но отступать не собирался.

«Нет, не отцепится репей», — осерчал про себя Темыр, а вслух сказал: — Еду в ущелье Бадзи, проведаю табунщиков и на пчелок взгляну.

Добрая она тварь — пчела. Ужалит, а ты и рад, хоть хворь какую в тебе остудит. О медосборе лучше помолчать. Людям даже в сказках чашей меда представлялась жизнь. Единственное, на что позарился бы Марза в колхозе, так это пасека, которую активисты называют как-то очень уж странно: пчелоферма. Да и та отдана на откуп хромому Капитону. Остальное осевки. Свой сир[43] вкусней, чем общая дзыкка[44]. Давно сказано.

— Поезжай, поезжай, может, от твоего Капитона одни кости остались. Волкам за колченогим легче угнаться.

— Поздно ты взялся за свое ремесло, вправил бы бедняге ногу.

— Как-нибудь дохромает до могилы. Теперь недолго ждать его поминок. Я ему в сыновья гожусь. Правда, он на меду настоен.

— Завидуешь? Пчелок доверили бы и тебе.

Старого передернуло — сват опять гнет свое, дался ему этот колхоз, который уж год продыху от него нет, клещом вцепился — не отдерешь Поют вразлад, на разные голоса. Когда, наконец, поймет: не с руки ему душу на привязи держать. Душа, она что твой конь…

Обида старика обрадовала Одоева. Нервное, женственное лицо тонкого рисунка бледней обычного от внутреннего напряжения — вынюхать бы побольше, оставаясь в тени с запечатанной колодой карт. Пусть раззадорятся родственники, может, что и удастся намотать на ус. Кажется, нашла коса на камень. Гаспо промолвил вкрадчиво:

— А я думал, ты в Тырмон собрался. И я б с тобой…

— Почему в Тырмон? И что тебе делать там? — ощетинился Темыр.

— Скотина наша с колхозным стадом. Пора пригнать.

— К закату солнца жди пастухов у старой мельницы.

— Вот как, — не то обрадовался, не то чему-то поразился Гаспо.

Скотины у него, что хилый кот наследил — две пары годовалых овечек; побывать же в Тырмоне хотелось бы. Ущелье, давно уж на замке — охотникам туда путь заказан, дровосеки сворачивают в соседние делянки, само урочище, сказывают, опустело — сегодня к вечеру пригонят в село последние отары. Взглянуть бы краем глаза на приготовления дружков Темыра. Может статься, пригодится. Была надежда на Марза — по старинке извозом промышляет, мог бы за дровами поближе к базе забрести. Устал, сивый мерин, о пчелках заговорил, лошаденку младшему сыну доверил. Костоправ же ему вовсе не нужен и в Ахсарисаре у него родни сроду не бывало. Жаль, сбил Темыр колдуна с толку, не стоит больше рассыпаться перед ним в любезностях.

Гаспо не спускал глаз с председателя. Темыр миновал спуск к реке, потом, избегая перекатов, перебрался через Урсдон вброд и пустил вороного вскачь.

Давным-давно часть сельчан отстроилась в заречье. Дорога к фермам, огибая белостенные дома, забирает влево, к чернолесью. Не хитрит ли председатель? Свернет к ущелью Бадзи или махнет напрямик через село, чтобы где-то повыше выбраться на тропу, ведущую в Тырмон? Чем вызвано столь загадочное путешествие — пораньше да в одиночку?

Всадник уходил стремительной рысью. Вскоре он проскочил развилку проселков и тут же исчез из виду. Гаспо Одоев понимающе ухмыльнулся, поспешно распростился с несговорчивым стариком, пообещав навестить его, если тот не забудет о своем обещании.

Как был бы поражен Темыр, узнав, что, сам того не подозревая, он с усердием послушного ученика проследовал путем, предписанным ему догадливым учителем истории. Ущелье Бадзи посетит он попозже, возвращаясь из Тырмона, а сейчас надо наверстать время, потерянное на нихасе. Жеребец быстро домчал его до узкоколейки, связывающей урсдонский завод «Катушка» с Алагиром, и с ходу углубился в лес.

Ни с чем не сравнимое чувство раскованности, отрешенности от каждодневной суеты и мельтешения испытываешь, когда изредка доводится бывать в горах или в девственной глуши дубрав. Ты — и целый мир. Один на один. Говори, пой, думай, о чем заблагорассудится. Лети, куда понесет или вознесет тебя. Ты открыт на все створки, и природа вся распахнута перед тобой. Наслаждайся ее красотой, постигай тайну тайн. Пусть ничего и не разгадается — сама причастность к чудесам мирозданья уже счастье. Оно объемлет все, оно бывает полным, окрыляющим, возвышенным… Никак, опять размечтался, как безусый юнец. Все гораздо проще. Чувство леса и гор у него, можно сказать, врожденное. Во всяком случае, знакомо с детства. И когда из-за дел, больший и малых, из-за сумятицы и забот подолгу не ощущает его благотворящей силы, начинает тосковать, ох, как он жаждет тогда его возрождения в себе!

Как же другие-то обходятся без сокровенного? Или это тот же предрассудок, то же суеверие? Вряд ли. Не звени в твоей душе эта чистая, волшебная струна хотя бы время от времени, разве не зачерствеешь, не высохнешь, как ствол дерева без живительных соков?

Лес пробуждается нехотя, редкая пичуга пискнет и тут же замрет в сырой листве. Тишина какая-то занудливо томящая, и все вокруг будто неживое. Не черная кошка перебежала дорогу — Марза Тайкулов с Гаспо Одоевым взбудоражили пустой болтовней в самом начале пути, и в нем нет уже того настроя. А настрой этот, несомненно, был, не мог не быть заветный душевный всплеск — вот он лес со всей своей живностью и богатством, упорхнувшими снами и желанием являть миру нетленную силу. Вот он сам…

Может быть, в учителе загвоздка? Им обоим приспичило быть в Тырмоне в один и тот же день и час. Случайное ли это совпадение? А что, если Гаспо Одоеву не костоправ хитроумный понадобился, а его, Темыра, поджидал и скотину приплел для отвода глаз. Полно, от кого он мог узнать о его поездке? Сущая несусветица, не иначе…

«Зять мой, тот живет без секретов, хоть и не прост. Бедолага и мученик. Кто из нас безгрешен? Каждый молится по своему разумению и убеждению, поклоняется своему кумиру, своей правде предан. Но есть ведь единая, одна на всех Правда. Марза не ладит с ней, другой добродетели, кроме избранной им еще в юности, не признает. Попросту говоря, она для него не существует. Так-то, дружище, — похлопал Темыр вороного по шее. Жеребец ответил хозяину согласным ржанием — спасибо, есть с кем душу отвести в неблизкой дороге. — Мне-то, ехидина, верит, а скорее благодарен за понимание и участие. Судьба упрямца с малолетства обрастала кривотолками — охота же злым языкам наводить тень на плетень. Отвержен всевышним и людьми — мать зачала его от чужака. Одинокая женщина из состоятельной семьи не раз привечала именитого джигита из соседнего ущелья, дабы иметь наследника, не пустить на ветер добро, с таким трудом нажитое предками. На поверку же — ни добра, ни доли. Была ли это любовь? Бог тому судья. Но Марза явился на белый свет отщепенцем, существом вне обычного права, будто в подлунном мире не все равны и уже одна принадлежность к большой родне может кому-то обеспечить особое положение среди землян. Доискаться истины было невозможно, сокрушить исконный уклад жизни — верилось — дано лишь самому творцу. Заносчивые богатеи очень скоро дали ему знать об этом. Какая уж там радость детства? Подзатыльники и зуботычины, позорящие клички и сквернословие. Слезы да горе унижения, обиды и боль поношения. Словно в отместку черным душам родитель наградил отпрыска изворотливостью и цепким умом, сильным телосложением да кулачищами. Вот он и не пожелал дожидаться милостей от создателя. Собрал помаленьку домишко на крутом берегу реки. Не мог же он всю жизнь просыпаться под хвастливое ку-ка-реку чужих петухов! Завел своих. В хлеву заблеял телок. Чей-то ослик забрел во двор да так и привязался к Марза. Все у пришельца получалось на зависть. Коса и та пошире да подлинней соседской, топор увесистей и острей, вилы — хоть целый стог сена загребай. Раздался парень в плечах, в глазах — упорство и воля. Мало кто воротил теперь нос от пасынка села. Сам стал делить его жителей на достойных и недостойных собственного внимания. Это возымело гипнотизирующее действие на спесивых старожилов Урсдона. И помощь его уже кому-то понадобилась, и советов голодранца перестали гнушаться. Когда же он поставил на ноги растерзанного медведем охотника, да ни чем-нибудь, а материнскими снадобьями — царство ей небесное! — стена отчуждения между ним и сельчанами вовсе рухнула.

Темыр, хоть и намного моложе Марза, может быть, первым из урсдонцев почувствовал к изгою расположение. Род Мизуровых ветвист, берет начало с незапамятных времен, а что в том толку — и он тот же сирота, и он на те же муки и метания был обречен. Вдобавок его еще и по заморским странам носило, как щепку в весеннее половодье. В далекой обетованной Америке, куда добирался он с группой бывалых горцев через всю Сибирь и Аляску, теми же мозолистыми руками добывал хлеб насущный. Год за годом — целых шесть лет жизни впроголодь отстругал! — копейка к копейке, а вернулся в родной Галиат в Уаллагкоме тем же Темыром, лишь умудренным горьким опытом несостоявшегося золотоискателя. Заработанного кровавым потом на той чужбине хватило лишь на переселение в равнинное село Урсдон, на обзаведение семьей и кое-каким хозяйством. Разве не так же, как и Марза, ставил он дом среди чужих людей, разве не те же косые взгляды имущих сносил? Но кипела в нем еще и ярость к неправде, была у него смелость непослушания, и жил он жаждой обновления своей доли. Не зря «варился» в бурлящем котле рабочих забастовок. Та братская солидарность навсегда зарядила молодого горца энергией борца. В отряде керменистов[45] Сосланбека Тавасиева[46] слыл не последним джигитом. А то, что в партийном билете проставлена дата рождения Революции — предмет его особой гордости. Потом были Советы, колхозы, схватки с кулачьем, радость ощущения человеческого доверия…

Прошелестело грозовое время над бедовой головой Марза, и остался он в одиночестве.

После переселения с гор на плоскость Темыр сразу же обнаружил в нем родственную душу норовистого искателя счастья и с легкой душой сосватал ему двоюродную сестру. Двух крепышей родила Еленат Тайкулову, и зажили они веселей. Однако у Марза другое было на уме. С ног сбился добытчик. Пешим ходом зачастил во Владикавказ. Встанет с зарей, а к вечеру обернется с ношей. Верст сто с лишним отмахает — не чихнет. Расторговались родственнички. Хозяин дома шастает по коммерческим делам, сестрица из окошка выглядывает, кому сатина или ситца отмерит, кому иглу с нитью одолжит в кредит, кому сладости городские припасет. Лавчонку они так и не завели — корм не в масть, — а вот нэпманом люди окрестили зятя. Хоть такого крещения сподобился!

Выветрилась та злая накипь, торгашеская натура уязвлена стала, да похлеще, чем в пору молодости. Тогда его до слез донимали обиды от людской неправоты, ныне корни подточили, те самые корни, которые наконец-то он пустил в земле, чтобы не мачехой звалась — матерью. Так и не отвел мерина на общую конюшню. Взял да оседлал клячу и отправился в соседнее село сватать вторую жену — все же людям наперекор и помощница слабеющей от недугов Еленат. И с этим чудачеством Марза смирилась молва. Любвеобильная супруга народила Тайкулову кучу сыновей и дочерей. Он построил еще один дом рядом со старым, обнес их двухметровым забором из булыжника, благо, река плескалась тут же за воротами под кручей. Островок посреди океана. Крепость без бойниц… Башня разрушается от тяжести своих же камней, сказано мудрецом. Не Марза Тайкулову перечить, спорить с ним. Не обидел бог его сыновей от Еленат и крутостью характера, и телесной мощью, неуютно им жилось в огражденном подворье родителя, вот они и увязались за дружками, записались в колхоз. Ладно, если бы только сами взбеленились, так нет же — увели с собой и младшую жену отца. Глава семейства не стерпел их самовольства, вожжами отхлестал ослушников, да разве плетью обух перешибешь? Однако разговелся, злость сорвал и бразды из рук своих не выпустил. Два очага теплятся в его доме и поныне. Работящие колхозники и единоличник как-то ведь уживаются под одной кровлей. Раз в неделю, в большой базарный день, старик, как на праздник, отправляется с возом чинаровых дров в районный центр. Все-таки отдушина — потолкаешься среди менял, куплей-продажей позабавишься и оттаешь, да и семье, разросшейся на зависть, хоть какая, но подмога. Иначе недолго власти над домочадцами лишиться, обузой, прихлебателем начнут величать односельчане… Единоличник — это да! Личину сохранил, линять не собирается. День-деньской, от воскресенья до воскресенья, сидит он, просиживает на нихасе возле своей крепостной стены. Плоский камень, на котором Марза обычно отдыхает в кругу стариков, изрядно поистерся и углубился в том самом месте, где он согревает его собой.

Старшие сыновья уходили на войну вместе. Озорник Дабан, светясь доброй улыбкой, сказал тогда:

— Береги, дада, семью и на нас крепко надейся. К валуну же, ради бога, не прикасайся. Вернемся с фронта, сами покрупней приволокем с реки. Чтобы ровненький был и гладкий.

В другой раз Марза не преминул бы проявить свирепость характера, проучил бы наглеца, да что теперь поделаешь — не то время, тяжкая участь ждет наследников, да и не совладать с богатырями, — смягчился он, с удовлетворением оглядев крепкие плечи, мужественные лица ребят, словно вместо напутствия ощупал каждого из них костлявой отцовской рукой.

Накануне отъезда мобилизованных, ближе к вечеру, созвал он соседей, кто-то из младших освежевал барашка, и старики многократно, с истовостью верующих испрашивали сочувствия у святого Уастырджи, покровителя достойных мужчин, путников и ратников. Полный турий рог черного пенистого пива осушил на проводах и сам Темыр.

— Ныне новобранцев благословляют куда сдержанней, — с глухой невыплаканной тоской по утратам подумалось Темыру. — В начале войны уходили в армию заматерелые, прокаленные ветром и солнцем пахари и пастухи с бугристыми от мозолей руками и умудренными сердцами, потому и страху за кормильцев было как-будто поменьше. Настал черед неоперившихся еще птенцов, и слез проливается вдвое больше — к материнской горечи прибавилась печаль девушек, грусть невест…

Стало пригревать солнце — в лесу заметно потеплело, тропы начали подсыхать, листва лопается под копытами с плотным хрустом. Значит, путь длился час-полтора и скоро распахнутся врата неба. Такое ощущение возникало у него всякий раз, когда жеребец выбирался из полутьмы дебрей на поляну урочища Тырмон, и всегда оно было легким и радужным. Сегодня предчувствие не то что не радовало — угнетало.

Пытаясь объяснить свое удрученное состояние, Темыр поразился небольшому открытию, неожиданному и весьма странному: всю дорогу за ним неотступно следовал Марза. Он думал о нем, ворошил прошлое и настоящее старика, корил и вышучивал, жалел и журил его. Ну, а если говорить всю правду, та они никогда и не разлучались, всю жизнь прошли бок о бок. И не только с ним — с великим множеством людей. Обступи они его в одночасье, разве не исчез бы, не обернулся бы капелькой в море человеческом. Это же надо… С кем только не сводила судьба, чьи только следы не пересекали его собственную стезю. Одних он любил, одаривал добротой, щадил, делил с ними хлеб-соль, других не переносил, попросту ненавидел, бывало, даже схватывался насмерть. Люди, люди… Наверно, это и есть жизнь. Наверняка. Доведись пережить все заново, не решился бы перекраивать или менять что-либо. Иной меры у него нет, не могло быть и не надо.

Впервые в это погожее утро жеребец заржал громко, заливисто — почуял близость человеческого жилья и отдыха. Впереди в разреженных зарослях ореха, малинника, рябины открылся голубоватый просвет — нежная зелень отавы вперемежку с золотистой рябью усыхающих листьев бука, дуба, клена. Ступив на кромку урочища, вороной вновь заржал, теперь уже победно, торжествующе. Где-то далеко-далеко отозвалось ему эхо, рассеянное скальными нагромождениями. Да он, видать, и не жаждал отклика — тут же, похрапывая всласть, отгоняя назойливых осенних мух взмахами хвоста, утыканного репейником, принялся стричь ковровую гладь пастбища.

Всадник спешился, пружинисто присел на корточки раз, другой, разминая затекшие ноги, затем поспешил к кошаре. Жеребца расседлают те, что помоложе. Впрочем, и остальные гости Тырмона только слегка расслабили подпруги — табунок коней под седлами разбрелся по поляне.

Скакун Темыра взбрыкнул и во весь опор понесся к незнакомцам, разметав гриву, красуясь оленьей статью.

— Невесту по нраву узнают, джигита — по коню, — поднялся навстречу Темыру секретарь райкома партии Коста Сагов. — Трубит твой вороной на весь Тырмон. Присаживайся.

В бревенчатом домике, сбитом прочно, надолго, светло и просторно — блики солнечных лучей живыми, трепещущими пятнами ложатся на кругляки, пахнущие свежестью обструганной до белизны древесины. Человек тридцать уместилось в комнате за дощатым столом и вдоль стен. Сидят по кругу председатели колхозов и сельских Советов, парторги и работники районных организаций. Нет среди них только его соратника Сосе Харласова, долечивающего фронтовые раны в городском госпитале. Да и комсомол тут как тут. Еще двое товарищей в военной форме. Судя по озабоченности собравшихся, они успели потолковать о делах серьезных, неотложных. Секретарь райкома — моложав и молодцеват выправкой перещеголяет тех же кадровых командиров — дочитал какую-то бумагу, вскинул красиво посаженную голову с копной смолянистых волос, потер ладонью щетину на суховатом лице и, видимо, вернулся к недосказанному накануне:

— Таить нам друг от друга нечего. Район находится в прифронтовой зоне. Партизанский отряд сформирован полностью. Обязанности распределены. База засекречена и действует. Обстановка на фронте чрезвычайная. Возможны непредвиденные осложнения. Все недоделанное необходимо закончить в недельный срок. Никакие объяснения приняты быть не могут. Дисциплина, порядок, организованность. Я уже не говорю об ответственности, долге, чести коммунистов и комсомольцев… Диверсии врага неизбежны. Замысел неприятеля ясен и должен быть сорван. На этой задаче — она сейчас наипервейшая — остановлюсь подробней. К нам прибыли представители Орджоникидзевского (Владикавказского) Государственного Комитета Обороны и штаба партизанских соединений, — Коста Сагов кивнул в сторону военных. — С ними оперативная группа чекистов. Нужно прочесать лес, осмотреть места ночевок охотников, стойбища пастухов и пещеры, вплоть до перевала. Не приняв меры предосторожности, обречем себя на разгром. Операция однодневная, требует собранности, боевитости. Есть сведения, что в предгорьях укрываются вооруженные люди. То ли диверсанты, то ли дезертиры, то ли обыкновенные бандиты. Враг есть враг, пощады — никому. Все группы получили задания, Темыр, — повернулся он к урсдонцу. — Ты поведешь бойцов в Долугское ущелье. Это твои владения. Своего от чужака отличишь безошибочно. Скотоводы уже откочевали. Сейчас туда разве что незваные гости пожалуют. О них мы и хлопочем. Вопросы есть?

— Вопросов нет, — в тон секретарю райкома ответил Темыр.

Пока Коста Сагов говорил, разрубая свою речь на четкие фразы, не допускающие сомнений и возражений, председатель «Красного Октября» подобрался внутренне, хотя порой его окатывал холодок беспокойства. Тревожила не предстоящая операция, может быть, чреватая жертвами, а сама обстановка, обрисованная партийным вожаком. Выходит, партизанская база не только и не столько предусмотрительность, сколько явь, которую надо принимать как она есть. Волей обстоятельств они, тыловики, оказались на переднем крае и, возможно, сегодня же примут первый бой.

«Что ж, тряхнем красногвардейской стариной», — неуместная улыбка коснулась его обветренных губ.

— Если у тебя нет вопросов, то у меня они найдутся, — кажется, улыбка Темыра вывела из равновесия Коста Сагова. — Что за мучной склад развернул ты напоследок? «Красный Октябрь» свои хранилища намерен иметь?

— Стало быть, и это тебе известно?

— Не гальку тяпкой ворошим.

— Для пекарни оставил тонны три.

— Не понимаю. Раньше всех отсеялся, тракторы переброшены в Фадау, — упрекающе глянул Коста в сторону замешкавшихся с севом председателей колхозов. — Для чего тебе эти запасы муки?

— Красноармейцы случаются. Может быть, чаще, чем у других. Село-то наше на пути следования воинских частей. Кто накормит, кто напоит их?

— Добро, — мгновенно остыл Коста Сагов. — Темыр Мизуров перестроился на военный лад не на словах, а на деле, — зоркий взгляд секретаря райкома словно хлестнул незадачливых руководителей.

— И мы не подкачаем, Коста.

— Постараемся.

— Недельный срок, — отрезал Сагов. — За дело, товарищи. Вечером собираемся здесь же. Что-то ты не в духе, — сказал Коста, заметив на лице Темыра тень растерянности.

— Героя мы схоронили. На глазах моих погиб летчик, — достал Темыр документы пилота из нагрудного кармана.

— Лейтенант Андрей Тимофеевич Борцов, — прочитал Сагов раздумчиво, выделяя интонацией каждое слово, чтобы все запомнили это имя. — Первые солдатские могилы на осетинской земле… Сообщим в часть. Пусть герой живет в памяти боевых товарищей. Пусть кровь его взывает к отмщению.

Четверо красноармейцев дожидались Темыра у входа, держа своих коней под уздцы. Помощник Сагова подвел к нему вороного.

— Что ж, дружище, теперь и мы с тобой воины, — потрепал он по загривку жеребца, вздрагивающего от брожения нерастраченных сил.

Поправил карабин, свисавший с седла, вытер стеклышки очков, по-отцовски улыбнулся безмолвным бойцам — свежего призыва ратники, только выпорхнули из гнезда. Еще топорщатся гимнастерки на неокрепших плечах. Еще не огрубели по-мужски в переплетах. Сверстники его старшего сына Андрея. Может быть, и он где-то стоит вот так накануне схватки, не задумываясь о жизни и смерти, еще не умея постичь всей ценности жизни, всей, меры опасности, которой она отныне подвержена день и ночь, день и, ночь… И вот так же, наверно, нуждается в поддержке и ободрении. Нечего сказать — кадровик. За десять дней до начала войны окончил Симферопольское пехотное училище. Девятнадцатилетний лейтенант получил взвод. Месяц-полтора приходили от него письма, пылкие, задиристые. Не нравились ему эти бодряческие настроения — парень или растерялся и храбрится, успокаивая себя заемной лихостью, или не слишком глубоко и трезво воспринимает трагедию войны. И то, и другое не к лицу командиру, которому доверены судьбы десятков людей. Он написал сыну строго, наставительно, без обидного назидания. Ответа так и не дождался. Что там у него приключилось? И где находится это Староселье? В Киевской области деревень с таким названием, должно быть, немало…

Темыр уловил в глазах ребят искорки смятения и упрекнул себя за недозволенную забывчивость — увлекся воспоминаниями, вот возбуждение его и передалось красноармейцам. Негоже это перед делом, связанным с риском. Неожиданно для себя проявил отменную легкость — с маху вскочил в седло и вздыбил жеребца. Тревогу бойцов как рукой сняло.

— То-то же, — снова улыбнулся он ребятам и рысью двинулся на юг.

Покидая пределы тырмонской поляны, Темыр успел заметить, что урочище обезлюдело. «Опять обскакали меня друзья, — огорчился он. — И на совет мужей опоздал, и ныне в хвосте плетусь». И все же перед тем, как войти в сумеречную глушь леса, решил побеседовать со спутниками.

— Смотри в оба, не плошай. Слушай, думай, не зевай. Есть такая заповедь. Не стращать вас собираюсь, просто надо быть начеку. Не теряйте друг друга из виду. Не производите лишнего шума. Обходите ямы, коряги, пни — все, что выдаст ваше присутствие в этих дебрях. Соображения всякие и подозрения докладывать мне немедля. Только и всего, товарищи мои дорогие.

Ржавый мох бездорожья, пахучая гниль листвы, никогда не просыхающая почва… Жаль, вмятины от полудужий подков заполнятся не так скоро, как хотелось бы. Чем меньше оставят за собой следов, тем оно лучше — это подумалось уже впрок… Желудей-то, желудей навалило! Значит, может встретиться кабан. И криволапый не заставит себя ждать — вылеживается в сытости или бродит где-то вблизи, предвкушая обильную трапезу. Избежать бы зряшней возни и колготы. Того и гляди, хлопцы пальбу учинят. Молодцы же однако — ни шороха, ни шелеста не слышно. Ружья — наперевес, лица спокойны и сосредоточены. Слава богу, слава…

Поднял руку — оруженосцы замерли. Объехали стороной завал камней, осмотрели бурелом — и ходу. Заросшая бурьяном тропа проступила сквозь галечную осыпь, вильнула под кусты молодой поросли, вывела путников к речушке. Надо держаться ее русла, пешеход чаще всего блуждает вокруг да около источников воды. В первую очередь — эти вот источники, западни и ловушки, расставленные самой природой, скопища валежника, укромные места. И во вторую, и в последнюю очередь тоже. Понимают ли это ребята? Должны.

Берег как берег, давно нехоженый, топкий. Даже родничок отыскался не сразу — тропинки будто сроду не бывало. Неужто зверь потерял вкус к целительной влаге? «Жив светлячок! — обрадовался Темыр, словно старого друга повстречал. — Освежиться бы глотком, да недосуг».

Не здесь ли ходил он на медведя? Как знать, утверждать без колебаний затруднительно. В той чаще тогда оказалась пирамидка, сложенная безвестным землепроходцем возле студеного ключа. Вместо зарубки или узелка на память. Или как приглашение испить прохладной водицы — присядь, отдохни, осуши чашу, и сил у тебя прибавится.

Вскоре нашлась и та пирамидка. Она осыпалась, родник же вовсе испарился. Экая досада. Впрочем, могло быть хуже. Существует поверье — попытается приникнуть к источнику человек с червоточиной, он и иссякнет, будто сглазили, и жажда обречет того на погибель. Вот было бы славно, случись на самом деле такое. Не таскаться бы им по лесу, не вламываться в тишину полусонного царства. Знай, ходи себе по чащам и созерцай, как всякая мразь сокрушается землей-кормилицей.

Ныне враг и вероломней и хитрей. Если даже пригубит живой воды, унесет ноги целехоньким. Надо искать его, надо вырвать жало у змеи, пока не изошла ядом.

Тихо и тревожно под небом, на глазах взбухшим от лохматых облаков. Оно подпирается дубами в два обхвата, рослыми, сильными, способными выстоять в любую бурю. За деревьями сумрачно темнеет пещера Саггас, напоминающая клыкастую шасть допотопного чудовища. Перед пещерой — открытая со всех сторон низина, засыпанная камнепадом, валунами и плитами разной формы и величины, лежащими вкривь и вкось. Весной пастбище сплошь зарастает разнотравьем и кажется ровным зеленым полем, а как вылижет, вытопчет его скотина в знойное лето, вновь принимает прежний вид — повсюду царит тогда запустение, повсюду разливается беззвучная печаль нежилья и безлюдья.

Не спешит Темыр к Долугу, думает о чем-то, по-видимому, очень необходимом и ему самому, и юным сподвижникам его, чьи лица теперь неестественно вытянуты и напряжены. Ждут, что скажет старший. И он повелел:

— Всем спешиться, всем уйти в укрытие и молчок. Я скоро вернусь.

He обмолвился он лишь о том, что на душе кошки заскребли. Это, считай, конец их пути — достигли самого обжитого уголка ущелья. Саггаская пещера может вместить целое воинство. С выступа Нарона хорошо просматривается оголенная пустошь вплоть до подъема на Ахсынциаг, у подножья которого они стоят. Наверху, на высоте орлиного полета, даже в осеннюю пору благоухают альпийские луга. Там кошары пастухов.

Промолчал Темыр и о том, что поворот, скрывающий извилистый крутой подъем, называется Лабуран, что означает: место, откуда совершаются набеги. Кто и почему нарек его таким именем? Кто и кому угрожал в тупиковой глуши? Разве что голодный хищник поджидал тут жертву — досаждал скотникам, утаскивая у них из-под носа то овечку, то телка. Да и людям, видать, порой грозила беда. Вот какой-то неудачник и завещал потомкам свой горький опыт.

Как бы Лабуран не стал прибежищем тех, кого они выслеживают с утра. Уподобились зверью и повадки его тоже наверняка восприняли. Родников в окрестностях нет. Обитатели стойбища воду набирают в речушке, от которой берет начало Урсдон. Как ни крутись, все тропы сходятся у кручи, и никому ее не обойти… Да, да, пусть ребята обождут в засаде, он сам в одиночку обследует пещеру и лесистое взгорье. Если что не так — придут на помощь.

Пещера дышала затхлой сыростью, в ней пахло навозом и едкой гнилью отбросов. Остатки потухших костров размыты стоками дождевой воды. Изнутри скала черным-черна от дыма и копоти. Плотный слой гари ничем не соскоблить и не вывести.

Осторожно ступая по хрусткому кизяку, не отходя от ниш и менее уязвимых впадин в стене, выдутых ветрами, Темыр облазил пещеру вдоль и поперек и лишь потом поднялся по тропе, прилипшей к склону безымянной горы, к Нарону, покрытому мелколесьем. Если у тебя нет особой нужды, торчать здесь на потеху соглядатаю не следует. Зряшное это занятие и небезопасное по нынешнему случаю. Подумав так, Темыр оторопел — сам-то каков, выставился напоказ. Ведь именно на плоской вершине кряжа, мрачно дремлющего напротив, разместились кошары Ахсынциага. С утеса виден весь распадок. Пастухи, чтобы не тратить усилий, не терять времени на спуск и преодоление крутизны Лабурана, обычно зовут в гости односельчан, нашедших приют в Саггаской пещере, прокричав оттуда свое любезное приглашение. И оно бывает принято…

Возвращался Темыр к товарищам упругим шагом бывалого горца, чувствуя, однако, как им снова овладевает беспокойство. Полог пасмурного неба опустился ниже, пелена уплотнилась, зависла на ликах хребтов. Неровен час, начнет моросить. Только к полудню выяснится, быть ныне ветру или непогоде. Ждать же нельзя, и, может быть, это томит душу?.. Не мешало бы перекусить. В хурджине припасено немного мяса и хлеба, поток беснуется под скалой — смочи горло и будь доволен. Кажется, подобные мысли уже посетили копыто. На рыхлом песке отпечаток твердой подошвы, еще и еще…

В пастушьих арчита[47] ступали накануне побережьем или в казенных ботинках? Загадка для малышей. Кому принадлежит кованая обувь? Сегодня ты, старина, кажется, склонен поупражняться в наивности. Чему суждено, того и молитвой не заговорить. Здесь твой передний край. Было бы обидно пройти стороной и получить пулю в спину.

Темыр присел за огромной квадратной глыбой, ощупал взглядом ореховые заросли, груды измолотого паводками известняка. Пуст берег, пустынной немотой поражено все окрест. Вот только куст рябины — нет, не двоится он, а словно раздвинут человеческой рукой. И впрямь, как чей-то сообщник, куст скрывает сброшенную к речушке плиту. Встань на нее, зачерпни воды и двигай без оглядки. Куда? Гадать не приходится. Только в Ахсынциаг, в заброшенное стойбище.

План последующих действий созрел у Темыра мгновенно. Коней оставят внизу на привязи. Сторожить их надобности нет да и лишнему штыку цены не будет, коли доведется схлестнуться с «гостями». Выбраться бы на плоскогорье, таясь и не дыша, а там… Обстоятельства подскажут, как быть и что делать дальше.

Красноармейцы выслушали Темыра и без слов одобрили его намерение. Он видел это, понимал, ощущал, и ему захотелось отыскать в своей памяти такое магическое слово, которое вместило бы в себя его добрые чувства к ним, помогло бы укрепить их дух перед возможным испытанием, но пристыженно смолчал — юнцы с готовностью настоящих воинов взвели курки винтовок, стали карабкаться по круче.

Узкое ложе подъема забито щебнем, походит на гранитную щель. Ухватись за валун, за осколок скалы и подтянись, поищи новую опору. Шаг, еще шаг. Дыхание сперто. С трудом набираешь воздуха полную грудь, с усилием выдыхаешь. Пот прошиб даже Темыра. В плечах ломит. Колени ноют от боли. Ребята побледнели, осунулись, и все же по-прежнему ловки, сноровисты. Нездешних, видать, они краев — облик выдает северян. Цепкость же у них, двужильность — истинно горская. Воздал бы Темыр каждому за сметливость и бойцовскую хватку, не поскупился бы на похвалу, да вышло по-иному.

Поспешил он с раздачей лавров. Забытье очарованья, минутная расслабленность навлекли несчастье. Лабуран был почти форсирован, выждать бы еще немного, осмотреться, прислушаться, принюхаться, и только потом попытаться выскользнуть за луг нагорный. Упустил он этот момент, и красноармейца, что пошустрей других и погорячей оказался, вознесло от полноты души. Увидев чистое небо над головой, парень предал анафеме все свои тяготы, метнулся туда, где и облакам вольготно, чтобы, наконец, надышаться вволю. И… раздался выстрел. Резкий, как хлопок детской игрушки.

Юноша рухнул как подкошенный. Со страху ли, от боли или неожиданности, но его опрокинуло навзничь, и он лежал на осыпи растерянный, озадаченный тем, что произошло с ним. Бог миловал — остался жив. Пуля угодила в локоть левой руки. Ребята наспех перевязали рану товарища. Он стиснул зубы — видно, задета кость — не застонать бы, не выставить себя опять мишенью. От того, что все случилось так просто и так жестоко, хлопцы пригорюнились, но тут же спохватились и взбодрились.

— Это не страшно, — произнес раненый подавленным голосом, словно вымаливая у друзей прощения за свою вину.

— Сидел бы уж, Виктор, да помалкивал. У страха, говорят, глаза велики, твои же на лоб повылезали, — куражился над ним курносый красноармеец с россыпью мелких рябинок на смешливом лице балагура и заводилы.

— Быть тебе, Витек, отныне на прицеле у Васи-Василенка. Проходу не даст и невесте отпишет в Курск о совершенном подвиге, — зачастил тот, что замыкал цепочку и теперь расположился ниже остальных за мшистой скалой.

В глазах у Васи-Василенка горит васильковый огонек. Озорства, стало быть, ему не занимать. Крепкие скулы, жилистые руки потомственного рабочего, тяжелые плечи — в любом деле, знать, сдюжит.

— О тебе же, Гоша, сам доложил бы по инстанции, да нечем пока начальство порадовать. Всю дорогу хвост прикрывал. Арьергард! — уколол насмешника сосед, щуплый, интеллигентного покроя боец с глазами мечтатели и длинными девичьими ресницами.

— Пой, Музыкант, пой, только, пожалуйста, потише — на каждого пуля отлита.

Темыр в недоуменьи переводил взгляд с одного парня на другого. Ни оторопи, ни уныния — ничего, кроме ребячьего оживления и мужского спокойствия. Была и есть беда — она прижилась не за горами. Эти юнцы с оружием в руках знают об этом не хуже его и тем не менее хладнокровны и говорливы. А он-то думал… Думал-то о них самое что ни на есть хорошее, однако не ожидал от ребят такой прыти, такого бесстрашия. Оно и ладно…

«Лада нет, сынки мои, смерть ходит за нами по пятам — не миновать теперь схватки. За тем и шли сюда. Правда, обнаружили себя раньше срока. Тем, кто стрелял в нас, отступать некуда. Путь один — через Лабуран — и тот перекрыт. Значит — бой… Но кто они и сколько их? Добрые люди гостей пулями не встречают. Врагу же изойти поганой кровью. Таков закон гор. И мы исполним его, чего бы это нам ни стоило».

По праву старшинства, человеческого и воинского, Темыр готов был поделиться с молодыми красноармейцами и опытом своим, и опасениями, и отпущенной ему долей отваги, но успел убедиться, что назидания излишни, гораздо весомей обыкновенное слово участия и доверия.

— Вот мы и познакомились. Меня люди давно уж зовут Темыром. Друзья познаются в беде, Виктор, Вася, Гоша и Музыкант, — с удовольствием произносил он имена соратников.

Раздался смешок, прерванный новым выстрелом. Пуля оцарапала срез скалы в порядочном отдалении, срикошетила к ногам Музыканта. Он двинул ее сапогом, потом все-таки поднял и начал перекатывать на продолговатой ладони.

— Автоматная… Немецкая… — удивленно сказал Музыкант, передавая свой трофей Темыру.

Пуля была еще теплая — невесома, почти с ноготок.

— Спасибо, Музыкант, врага надо знать.

Опять смешок, уже поглуше и загадочней. Гоша объяснил насупившемуся Темыру:

— Это прозвище у Петра такое. Любит на досуге побренчать на фортепиано.

— Ну, ну, — усмехнулся Темыр, поправляя очки. — Сиднем сидеть — добра не нажить, пулям кланяться — смерти в пасть угодить. Как рука, Виктор? Беспокоит?

— Болит, но это… не страшно, — сказал пострадавший таким тоном, будто боялся, что его тут же госпитализируют и он не увидит исхода боя.

— Ручаюсь, до свадьбы заживет, — поддержал товарища неунывающий Гоша.

— Будем считать, что потерь не понесли. Нас пятеро, их неизвестно сколько. Если дезертиры… диверсанты вооружены автоматами, придется туго. Стрелять только по цели. Выждать, высмотреть и бить наверняка, наповал. Они обречены, захлопнуты в собственной ловушке, а за нами горы… Горы! Рассыпаться по лугу им резона нет. Вот мы и оцепим кошару скрытно. Приказаний моих не ждите. Действуйте по обстановке. Берегите друг друга. Петр, помоги Виктору. За дело, товарищи, — повторил Темыр сегодняшнее напутствие Коста Сагова.

Когда пригасли шорохи бойцов, уползающих в обхват шалаша, Темыр не мешкая потянулся к торчащему над ущельем утесу, с которого прежде пастуший глашатай сзывал гостей. Обрыв прикрывает бандитов с тыла, контролировать с той стороны подходы к своему логову едва ли станут. Риск есть, и большой — и ребята могут приголубить по нечаянности, и свалиться в пропасть недолго, если подведет скала — но иного выхода нет. Тем более отправлять туда кого-либо из красноармейцев никак нельзя.

Мало-помалу, крадучись, подбирается Темыр к выступу. Перевалится с боку на бок или через спину и прислушается. Переберется на четвереньках от камня к камню, и замрет. То карабин загодя выбросит вперед, то прижмет его к себе с опаской и надеждой. Руки и колени исцарапаны, зудят, но он старается не замечать этого. Каждое усилие требует энергии, и транжирить ее по мелочам было бы излишним роскошеством.

Передохнул в углублении скалы, отдышался, выглянул из-за низкорослой березки, измочаленной ветрами.

Так оно и есть. Летняя кошара мало пригодна для ночевки дождливой осенью. Бандиты утеплили ее сеном из запасов пастухов, оставив лишь вход и две бойницы по бокам. Как же еще назвать эти просветы — лазы в их собачьей конуре? Шалаш молчит, и это не к добру. Одно неловкое движение, и тебя вмиг изрешетят пулями.

Не зря тревожился Темыр — из входа в логово полоснула рассыпчатая очередь. Неужто кто-то из ребят высунул голову? «Осторожней, родные!» — еле слышно прошептал Темыр и, вздрогнув, упал ничком. Теперь наугад строчили из боковых лазов. Значит, их трое. Как он раньше-то не догадался: три бойницы — три бандита. И у всех автоматы. Но почему они всполошились? Почуяли угрозу окружения? Или красноармейцы заняли открытые позиции? Если бы хлопцы сообразили, когда и как стрелять. Вспыхнул огонь — не зевай, опереди врага, чтобы не успел нырнуть в лежбище.

Темыр находился ближе к правому просвету в шалаше и ни на секунду не сводил с него глаз, усиленных линзами очков. Уж на таком-то расстоянии — метров тридцать всего! — грешно промахнуться. В лазе закопошились, он спокойно прицелился и спустил курок. В то же самое мгновение короткая очередь срезала кривую ветку березки за спиной. И опять наступило тягостное молчание. И опять томительное ожидание… Потом один за другим прогремели винтовочные выстрелы, тут же накрытые частыми автоматными нахлестами.

Это повторилось еще и еще раз. Поединок продолжался с небольшими, словно кем-то рассчитанными, интервалами. Нервы напряжены до предела: кто кого перехитрит, кто кого раньше возьмет на мушку. По одиночным выстрелам чекистов те едва ли поймут, сколько их, и тем отчаянней будут огрызаться.

Из шалаша выплеснулась длинная лихорадочная очередь. В ответ одновременно грохнуло четыре выстрела, и автомат захлебнулся. «Молодцы, ребята! Залпом угомонили подлеца». Сомнений на этот счет у Темыра не оставалось — с той стороны перестали поливать осаждавших свинцом. Зато вновь ожили боковые бойницы. Зло взяло за сраженного дружка или ужас смерти обуял поганцев? Прегрешения лишили рассудка или на милость и пощаду не надеются? Во всяком случае, складывать оружие не помышляют. Пусть так. С безумцами легче справиться.

Внезапно перестрелка вспыхнула с прежней яростью и так же неожиданно оборвалась, будто бой был окончен. Темыр не перенес гнетущей паузы, выпалил в ближайший лаз, и тогда автомат застрекотал по всей окружности да с такой лютостью, что, казалось, бандит осатанел, в беспамятстве опорожняя попадающие под руки обоймы.

«Эге… Да он же остался в одиночестве. Страх бросает его от бойницы к бойнице, он мечется, словно решил довести автомат до белого каления. Хлопцы не дают ему опомниться — пристрелялись-таки к лазам».

И произошло непостижимое. Покрытие шалаша сначала загадило, задымилось, потом по нему заплясали бледно-оранжевые языки пламени, и, набрав силу, стали пожирать слоистые наклады сухого сена. Дыхание ущелья достигает нагорного луга, огонь все разгорается и уже полыхает вовсю, захватывая логово со всех сторон. Вскоре обнажились хворостяные перекладины, они вот-вот подгорят, и злодей или задохнется или выползет из норы.

Ума не приложит Темыр: кто и каким образом подпалил шалаш? И неужели его обитатель не подозревает о грозящей ему беде? Теряясь в догадках, приник к скале, пережидая клекот автомата. А когда поднял голову, обомлел. Что за чертовщина? Шалаш будто бычьим языком слизнуло. Протер очки — видение пустоты не исчезло. Уж не ослеп ли он? Был гадюшник и нет его. Только костер потрескивает на месте прибежища бандитов. А где же ребята? Что с ними?

Красноармейцы столпились в сторонке, метрах в десяти от сожженной кошары. Темыр увидел распластанного на куче сена Музыканта и побежал к нему, подхваченный предчувствием несчастья.

Гимнастерка Петра была распорота до пояса, грудь залита кровью. Карие глаза, не замутненные предсмертной мукой, безучастно уставились в белесое небо.

Темыр снял шапку. Ребята последовали примеру старшего. Бледные как саван, они неотрывно глядели на спокойное лицо товарища, на эти тонкие руки, которые умели извлекать из любимого фортепиано такие звонкие, ликующие звуки…

Смерть впервые коснулась молодых ратников черным крылом. Пройдут дни, недели, а может быть, и месяцы, пока юношеская печаль по утрате отольется горестным опытом души.. Так уж устроен человек, на пороге возмужания он менее восприимчив к жесткости испытаний и потерь.

— Не уберегли мы тебя… Прости…

Слова комом застряли в горле Темыра. И слез не сдержал.. Не смог утаить от соратников страданья.

Приподнял Петра за плечи. Гоша и Вася подхватили бездыханного друга и бережно понесли к спуску.

Шел Темыр за бойцами, напрягаясь до судорожного озноба, чтобы превозмочь боль от обиды за нелепую смерть, прервавшую едва начатую жизнь — сразили орла на взлете. И всем своим существом ощущал тупую тяжесть, как будто не эти вот славные юнцы, сверстники его сына Андрея, а он сам нес труп русского парня, которого отныне будут называть героем.

* * *

Эхо кинжальной схватки на альпийском нагорье в тот осенний день отозвалось в Урсдоне взрывной волной.

Село гудело.

Река не затопила берега, половодье не расшвыряло плетней, не повыворачивало деревья в садах, посты целы, очаги дымятся, скот по утрам выгоняют за околицу на выпас, по улицам и дорогам катятся арбы, круглые сутки крутятся мельничные жернова, матери кормят младенцев грудью, старцы вяжут на нихасе цепочки прожитых и отпущенных им еще лет. Все, как прежде, как вчера и позавчера.

А село гудит.

Суды-пересуды спешат наперегонки из дома в дом, от ворот до ворот. Убили, умертвили, заживо сожгли… Своих, чужих, иноземцев…

Сплетни-страхи скачут на куриных ножках от крыльца до-крыльца, от порога к порогу. Будто бы Марза сказал Темыру: «Врагов заводишь». Будто бы Темыр ответил: «Врагов у меня всегда хватало, о друзьях-товарищах пекусь».

У почтаря своя версия, у магазинщика своя версия, у вестника сельсоветского тоже своя. Они больше всех ходят по земле, чаще других встречаются с досужими людьми да и начальство у них всегда на виду. Сельчанам оставалось ко всяким бредням лишь руки-ноги приладить, и пошло-поехало. Верь, не верь, за что приобрел, за то и одалживаю.

Гаспо Одоев верил слухам. Верил, потому что хотел, чтобы так именно и было. В мутной воде сподручней рыбу удить.

«Напрасно приставал в то утро к председателю Темыру. Мог бы запросто и под пули угодить. Лопоухие они вояки, эти «лесники». Не продержались до той поры, когда… Ну что ж, найдутся другие, свет не без подлых людей. До скончания мира они не переведутся. Сумей только верховодить ими и блаженствуй, погоняя негодяев. Аберам Малказанов уже висит на крючке. Ловко же подбитого летчика раздел. Ловко слезы выжимал из глаз на похоронах лейтенанта. Марза целый клад. Как ни ряди, без колдуна нельзя будет обойтись. Заглянуть бы вечерком к старику, обещал ведь наведаться… Вот к Темыру не подступись. Больно крут, горяч не в меру, вспыльчив. Кто был ничем, тот стал всем. На денежки моего родителя укатил в Америку, разжился золотишком и попер, полез по лесенке, и все вверх и все выше. А достопочтенному отцу, как благодеянье, лишь процентики от ссуженных путнику на дорогу ассигнаций. Кость из собачьей пасти… Правда, добро председатель помнит, никогда не обижал и даже опекал. Однако… Не утолять нам все-таки жажду из одного родника. Баловень председателя — грех не великий. Комсомол? Тоже Темырова блажь. Все можно с головы на ноги поставить, и никто не удивится. Удивятся разве тому, что до сих пор все обстояло иначе. Ходи, гляди, запоминай. Так было всегда и было бесполезно. Не те ныне времена. Ходи, гляди, запоминай и воздай всем спесивцам должное, освободи душу из клети… Хорошо бы и Зайнат подогреть. С муженьком в погребе миловалась. Думала бурю в теплых объятьях дезертира переждать. А он возьми да от облавы ноги в темный лес навостри и, дурило безмозглый, обернулся прахом, пеплом на ветру. Окажу-ка раскрасавице услугу — одного ведь поля ягоды. Ох, и норовиста дочь кулацкая. Глаза выколет обидчику. Пусть ярится; пусть досадит кровнику. Сухое полено костер не гасит… И этот плюгавый книгочей еще наплачется. Пришелец лысый, ехидства с короб приволок из Моздока в Урсдон. Насмешечки строишь? Погоди же…»

Не может забыть Гаспо Одоев того позора, того унижения. Дьявол надоумил его заявиться в школу со словарем. Корпи себе дома при фонаре, зубри свой немецкий. Случится же такое — прихватил томик Григор Утиев, этот фанатик изящной словесности, небрежно полистал словарь, скривился и при всех процедил:

— Лучше бы ты русским овладел. Учитель все-таки, негоже хромать на обе ноги. Могу помочь. Забредай на огонек.

Вскипел тогда Гаспо, но смолчал, проглотил обиду. В отцы годится ему Григор Утиев, и это связало по рукам и ногам. И теперь коллеги при встрече учтиво отвешивают поклоны, по глазам же за версту видно, что на языке у каждого вертятся слова укора русоведа.

И как ни пыжился он, стараясь выглядеть горделивым молодцом, угодил-таки в западню, и не по утиевскому умыслу, а по собственной неосмотрительности, чего простить себе не мог. Чтобы урезонить зубастого спорщика и заодно блеснуть глубинными познаниями, некстати затеял он в учительской умный разговор.

— Да, изучаю немецкий. Это язык гениев — философов, писателей, композиторов.

— Никак, Одоев, к азбуке вернулся? — тут же ссадил его с коня давний соперник.

— Не грех нам знать, что мы с германцами одного корня побеги.

— Ну, ну, выкладывай свои разыскания, корневой теоретик.

— Да будет вам известно, что осетины — арийцы.

— Люди моего поколения и забыть успели разговоры об арийском происхождении осетин, тебе же оно в середине двадцатого века вновину, — рассмеялся Григор Утиев. — Для чего ты ворошишь обветшалые древности? Не в добрый час занялся раскопками и не там ищешь сокровища свои.

Григор даже оскорбился, замахал на него руками, будто призрак чудища отгонял от себя. Одоев осекся, схлопотав пощечину, и с тех пор боязливо выглядывает из трещины своей скорлупы..

«Для чего говоришь, охальник? Придет время, увидишь. В одном ты прав, раскрылся я раньше срока. Сейчас это очень и очень рискованно. Надо держать язык — и немецкий тоже — за зубами, дабы не загреметь в Сибирь или того хуже — на фронт».

Горе-историк распалился до такой степени, что Григор Утиев предстал перед ним истым кровопийцей.

«Да, да, этот злопыхатель вознамерился извести мой род на корню. Он мог быть, он был в том отряде, который в девятнадцатом году разгромил под Моздоком эскадрон старшего брата. С тех пор блестящий офицер, гордость ущелья, как в воду канул. Убит или бежал за кордон. На семью же легла тень подозрения, глумливого недоверия. Если Григор Утиев и не брал на душу смертный грех, пусть именно он понесет кару мщения. Должен ведь кто-то и передо мной склонить голову. Так почему же этому злыдню, зазнайке, ябеде не быть коленопреклоненным угодником? Все по справедливости. Какие-нибудь пакости и за ним, наверно, водятся. И пусть гудит село…»

Клубок россказней, наветов, домыслов вкатился однажды и в подворье Темыра Мизурова. Кормилица семьи, мать его детей Надинат окаменела от коловращения разноречивых мыслей и чувств. Совершенно неслыханное смертоубийство; горлодеров хлебом не корми — распустили языки. А когда заводят разговор о зачинщиках расправы, называют имя ее мужа. Грязь не пристанет к нему. Но где же правда? Правду может сказать только сам Темыр…

Кое-как накормила и уложила спать голосистых сорванцов, опустилась на крылечко и прождала мужа до полуночи. Его все не было, и она, прислушиваясь к скрежету веток березы, к назойливому подвыванию ветра из-за угла, пыталась уразуметь происшедшее в Ахсынциаге. Ничего путного в голову не приходило.

Сколько войн пережила она за недолгий свой век! И всегда это разорение и горе. В ту большую войну муж едва не угодил в солдаты. Глаза поврежденные выручили. В гражданскую сам взялся за оружие, а у нее на руках был уже грудной сосунок, блаженной памяти Темырболат.

Надинат утерла слезы. Они наворачиваются на глаза, стоит вспомнить усопшего малыша. Выросли дети, старший сын ушел в армию, вот только ее поздней ласточке всего четвертый годик. И все же память о первенце жива — много тепла, много радости принес он в дом…

Потом воевали где-то на востоке и на севере. В селе появились калеки и… пустые могилы. Отдал человек душу богу на чужбине — на родине ему памятник поставят. Так повелось. И теперь эти памятники стоят на кладбище в ряд, как принято на военной службе. Ну а тех, кого недавно в лесу сожгли, поминать будет некому. Сами же лишили себя людских почестей. Но почему так немилосердно, так безжалостно?

Этот вопрос Надинат задала и мужу, когда он наконец вернулся из дальней поездки. Вместе расседлали вороного, вместе задали ему корм в сарае. Изможденные, прилегли на деревянную тахту.

— Это были враги, — ответил Темыр отвердевшим голосом. — Зря изводишься, не сидела бы допоздна. Застудишь почки после операции.

— От таких напастей и про болячки свои забудешь. Душа в ссадинах. Вся кровоточит.

— Трудные у нас нынче заботы, это правда, но мы обязательно выстоим, мать.

— Но почему ты… там… в Ахсынциаге?

— Я ли, другой ли — долг есть долг. Не пристало нам в кустах хорониться, труса праздновать.

— Так-то оно так, но люди по-всякому говорят.

— Всякая всячина пусть тебя не волнует. Сошлись мы опять с недругами насмерть. И нам ли волочить ярмо раба?

Надинат притихла — мужа не переспоришь, а сна все нет и нет.

— Гаспо к Серифе зачастил, — подала она снова голос.

— Люди кровью истекают, а у него свадьба на уме?

— Да не в этом дело. Она же любит нашего Андрея.

— У сына уже и невеста была?

— Есть у него невеста. Он ей хорошие письма с фронта присылает.

— Стареем, мать, скоро внуков нянчить будем.

— Дожить бы мне до этого светлого дня, глаз бы не смыкала…

— Что же Гаспо-то?

— Обивает пороги Дидинаговых, сапоги стоптал… А ты помнишь, как меня сватал?

— Помню.

— А почему ты на той девушке из Камунта не женился? Ее ведь прочила тебе вся родня.

— Кривобокой показалась и болтливой.

— Выдумщик ты, старый. И статная, и скромная… Так говорили.

— Мне видней было, я сквозь очки на нее глядел.

— Скажешь тоже. Чем я-то приглянулась тебе?

— В Америке брату твоему Георгию — мир праху его — калым уплатил.

— Калымом ублажил ты отца моего Дава. Помнишь?

— Помню.

— А что ж ты проходу мне не давал — куда я, туда и ты…

— Я люблю тебя.

— Тридцать лет под одной крышей прожили и наконец дождалась этих слов.

— Мы еще тридцать лет скоротаем… И еще… Спи. Утром соберешь меня в дорогу.

То утро наступило в Урсдоне раньше обычного. Как только забрезжило, над селом появились немецкие самолеты. Их было не так уж и много, два или три, но пролетели они низко, и стекла в окнах домов чуть не лопались от грохота. Люди высыпали на улицу. Дети спросонья ревьмя ревели. Скотина мычала и рвала привязи. Вдруг от ведущего самолета отделилось что-то черное, громоздкое. Свист, раздирающий душу, поверг сельчан в ужас. И стар и млад, как по уговору, попадали на землю.

Оглушительный удар потряс окрестности. Однако ущерба не было — снесло лишь угол хлева колченогого Капитона, пасечника из ущелья Бадзи. Оказалось, фашисты сбросили пустую бочку, и страхи вскоре улеглись. Урсдонцы продолжали настороженно следить за дерзкими виражами самолетов. Благоразумие не подвело их. Как зерна из сита на солнцепеке, сверху посыпались мелкие бомбы. Все бросились в сады и огороды, в давно отрытые убежища.

В полдень над селом вновь возник тягучий, как вой голодной волчьей стаи, гул бомбометов. И все повторилось — заход, еще заход, и взрывы — хлопки, точно швыряли они свой смертоносный груз лишь для устрашения мирных жителей.

А на западе бурлило и клокотало. Война накатывалась на Урсдон.

Перевод автора

Михаил Булкаты

СЕМЬ «ЧЕРНЫХ БУМАГ»

Повесть

1

Тогда еще в нашей деревне школы не было, и мы со старшим братом Бечыром ходили за семь километров пешком. Бечыр не любил проторенных путей и вел меня по глухим тропкам через овраги. Весной частенько разливалась река Саукаба; рев ее оглашал всю округу, но ярость стихии не могла остановить идущего в школу Бечыра. Правда, после проливных дождей дедушка Кудзи выгонял нам на подмогу своего буйвола Сао и говорил из-за каменной ограды: «Бечыр, сынок, садись на него и держись за рога, чтобы и самому не свалиться и Дзамболату за тобой было спокойно. А в остальном доверься Сао, он сумеет найти брод в Саукаба».

Сао степенно шагал впереди. У разбушевавшейся реки он останавливался и, не переставая жевать жвачку, лениво оглядывался на нас, словно хотел сказать на своем буйволином языке: «Садитесь на меня, да поскорее. Не весь же день мне с вами возиться!» Схватившись за рога, Бечыр прижимался лицом к жесткой шее буйвола, а я цеплялся за пояс брата и закрывал глаза, чтобы не видеть черных и пенистых волн Саукаба. Сначала Сао переставал жевать жвачку и даже задерживал дыхание. Потом, фыркнув для храбрости, задирал голову так высоко, что Бечыр оказывался между его сходившимися внутрь рогами. Передними ногами буйвол осторожно нащупывал дно реки. Мне хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать оглушительный грохот воды, но руки были заняты, и только живое тепло, исходящее от Сао, немного успокаивало меня.

Преодолев со стонами и пыхтеньем черные воды Саукаба, Сао выходил на тот берег и останавливался как вкопанный. Он хлестал нас мокрым концом своего хвоста, будто уговор напоминая: «Перевезти я вас перевез, а теперь слезайте. Дальше я не сделаю ни шагу». Перебравшись обратно, на свой берег, Сао еще раз оглядывался на нас, и, увидев белый ряд его зубов, мы понимали, что он прощается с нами, хоть печальный рев буйвола терялся в неистовом грохоте реки. Потом Сао отворачивался и неторопливо брел в свой хлев.

В зимнюю стужу и в пору больших снегов густые леса, раскинувшиеся у собора святого Георгия, стоявшего над грузинским селом Земо Ходашени, полнились волчьими стаями. Волки спускались с гор в поисках добычи и после удачной охоты устраивали кровавый пир. Чтобы смыть приставшую к шерсти кровь, они катались в снегу, после чего сытой трусцой возвращались в свои логова. Если же охота была неудачна, волки усаживались на снегу в длинный ряд и, задрав морды к небу, выли так, будто жаловались всевышнему на несправедливую жестокость мира сего, оставившего их, сирых, без хлеба насущного. Я со страхом вглядывался в едва различимые издали серые, как тени, фигуры волков, и мне казалось, что нет ничего ужаснее этого голодного и жалобного воя. Встревоженные собаки сначала оглашали деревню трусливым лаем, а потом, науськанные хозяевами, бросались на своих извечных врагов. Между волками и сытыми псами с острыми шинами на ошейниках вспыхивала свирепая драка. Не знаю почему, но эти драки Бечыр называл войной между вольным голодом и порабощенной сытостью.

Я побаивался волков, но Бечыр продолжал ходить в школу короткой дорогой.

По утрам он всегда выходил из дому первым и шел впереди, чтобы проторить для меня тропинку в свежем снегу. Мне очень хотелось обогнать его и самому пробиваться по сверкающей целине нетронутого снега, слышать бодрящий хруст под намокшими чувяками и вдыхать пронизанный солнцем утренний воздух. Но я опасался встречи с волками и видел перед собой лишь спину Бечыра. А ему, казалось, и дела нет до серых теней, мелькавших вдали, он даже не смотрел на них — шагал себе и шагал по снегу. Но однажды Бечыр отказался идти напрямик, и я подумал, что и ему не чужд страх, и даже хотел спросить его об этом, но он, как всегда, опередил меня.

— Малыш, ты не думай, что меня пугают эти серые. Страшны не они сами, а их вой, потому что он напоминает причитания наших женщин. — Он сказал это и тут же улыбнулся: — Ладно, не спеши так, а то запыхался уже! Неохота таскать тебя на спине.

Меня бесило это «малыш», и я подкрадывался сзади, чтобы примериться к Бечыру, но, увы, макушка моя едва доставала до его плеч. Бечыр, конечно, чувствовал, что я к нему примеряюсь, и ободряюще похлопывал меня по спине.

— Ты здорово вытянулся в последнее время, малыш! — говорил он и улыбался так, словно своей улыбкой оплачивал какой-то долг.

Когда он смеялся, его густые брови расходились чуть ли не до ушей, а от искр, мерцавших в черных глазах, светлело смуглое лицо. Мне нравились лукавые ямочки на щеках брата и блеск его белоснежных зубов. В такие минуты я мог простить ему все, даже это унизительное «малыш», потому что чувствовал за его беспечным смехом что-то такое, что пока еще было выше моего понимания. Легко ли прикидываться весельчаком, если приходится скрывать что-то от мальчишки, глядящего на тебя с надеждой? Ему было не до смеха, он слышал причитания деревенских женщин и помнил, что от отца, воевавшего где-то на Белорусском фронте, уже долгое время нет никаких вестей. Да и смеялся-то Бечыр лишь когда мы оставались с ним наедине. Он избегал встреч с гыцци[48], потому что не мог прямо смотреть ей в глаза. Иногда он пытался развеселить ее своими шутками, а во мне постоянно жил какой-то неосознанный страх. И рассеивался он только от беззаботной улыбки и обнадеживающею взгляда моего старшего брата. Бывало, он поворачивался ко мне неожиданно и, нагнувшись надо мной, как Гулливер над лилипутом, спрашивал:

— Малыш, ты можешь ответить без заминки: сколько времени потребовалось Валерию Чкалову для перелета через Северный полюс в Америку?

Если я отвечал неправильно, Бечыр обводил рукой вокруг моей головы и нажимал пальцем мне на нос, словно точку ставил. Получался вопросительный знак. Если же его удовлетворял мой ответ, он почесывал мизинцем затылок и смеялся:

— Малыш, ты пригодился бы вторым пилотом Чкалову, когда он летел через полюс в Америку!

Бечыр умел успокоить и меня, и мать. Я привык к этому и не считался с болью, которую он нес в душе. Меня пугали плач и горе, которые приносил в деревню четырнадцатилетний почтальон Илас. От них спасали только улыбка Бечыра и ласковое бормотанье дедушки Кудзи, встречавшего нас по дороге в школу.

Война поселилась в нашей деревне, витала, как привидение, над обезлюдевшими проселками, и едва только я оставался один, мне повсюду мерещился отец. Война проникла и в глаза гыцци, пронизывающие меня каким-то странным, отчужденным холодом. Не слышалось ни взрывов, ни стрельбы, но война была везде. Так мне казалось в ту пору.

— Малыш, как ты думаешь, сколько было Робинзону Крузо, когда он попал на необитаемый остров? — спрашивал Бечыр, словно в мире ничего не происходит, словно все спокойно вокруг и прекрасно. Так или иначе, но я отвлекался, и жить становилось веселей.

Каждое утро мы проходили мимо двора дедушки Кудзи, и каждый раз на нас веяло миром, потому что мы видели старика, спокойно опиравшегося на свой коричневый посох. Я шел вслед за Бечыром и знал, что старик будет стоять до тех пор, пока мы не скроемся с глаз. Сао, привыкший нас провожать, орал в хлеву, но проводы буйвола были нам ни к чему: с неба давно уже не выпало ни капли дождя, и река Саукаба почти высохла. Я чувствовал, что и для Бечыра встреча с Кудзи была утешением, и, шагая за старшим братом, украдкой оглядывался назад, чтобы увидеть прощальный взмах старческой руки и услышать ласковое бормотание:

— Не дай бог и дня мне прожить без этих мальчиков.

2

Бечыр и вправду считал меня малышом и, казалось, старался прикрыть собой ползущую в мою сторону тень войны. Как только на проселочной дороге появлялся Илас со своей черной кирзовой сумкой и начинались причитания, Бечыр сразу же уводил меня прочь. Я шел за ним вслепую и вспоминал его слови: «Малыш, ты не думай, что меня пугают волки. Страшны не они, а их вой, потому, что он напоминает причитания наших женщин». Теперь-то я догадываюсь, почему он сравнивал причитания с волчьим воем. У женщины, потрясенной гибелью сына, не остается той трезвости рассудка, которая позволила бы ей думать о форме выражения своего горя. В таких случаях вопиет кровь и дрожат натянутые до предела сердечные жилы, ибо страшная весть, обрушившаяся на женщину, ложится черным саваном на ее разум, и убивает в ней все, кроме ощущения невыносимой боли, которую она способна исторгнуть из души своей лишь инстинктивным вскриком и бессловесным воем. К ней присоединяются те, что получили такую же весть вчера или позавчера, и жуткий вой их станет похожим на волчий. Выражение истинной боли примет разумную форму лишь позже, если сердце не разорвется, а натянутые жилы не охватит оцепенение. Тогда к небу протянутся тысячи рук и из пересохших уст вырвутся тысячи проклятий: боже нет тебя, коль ты не видишь нашего горя!

Бечыр уводил меня за деревню, но и здесь нас неотступно преследовали причитания женщин. Меня душили слезы, и тогда брат мой говорил:

— Не надо, малыш. Так было при всех войнах. Так будет до тех пор, пока в памяти людской не умрет само слово «война».

Он говорил это уверенно, будто лучше всех знал, как было при всех войнах и как будет. И я невольно успокаивался и думал: «Если Бечыр так говорит, значит жить еще можно».

Как-то он завел меня в комнату, где стоял окованный серебряными обручами сундук нашей гыцци. Сама она ушла куда-то, и загадочно поблескивающие глаза Бечыра обещали мне что-то интересное. Кругом была тишина, никто нас не видел.

У противоположной стены стояла сколоченная из дубовых досок старинная тахта, а над ней висели фотографии отца и дедушки. Отец был в сатиновом бешмете и в шерстяной черкеске с серебряными газырями. Он чуть распахнул полы черкески, чтобы видны были искусно расшитые ноговицы. Горбатый нос придавал ему сходство с орлом, а правой рукой он держал рукоять кинжала. Четко выделялись резные украшения полукруглого кресла, в котором он сидел. Видимо, фотограф снимал его чуть наискось, чтобы запечатлеть старинный орнамент на спинке кресла. Как-то гыцци нам рассказывала, что эти снимки сделал фотограф из Телави Роинишвили, и я удивился тогда: «Неужели у Роинишвили есть в мастерской и старинные осетинские кресла? А если и есть, то кто же вырезал на кем точь в точь такой же орнамент, как на нашем?» Тайну старого кресла на фотографии опять-таки раскрыла мне гыцци: «Откуда у Роинишвили осетинское кресло, сынок! Таких и в Осетии, наверное, уже не осталось. Твой покойный дед Сауи говорил, что в этом кресле сидели еще его отец Дзанг и отец Дзанга Сохи. Вот теперь и смекни, сколько нашему креслу годков!.. Как-то в день празднования святого Уацилла[49] жители Уаласыха пригласили в гости Роинишвили. Когда он возвращался, его позвал твой покойный дед, сидевший во дворе в этом самом кресле. Ну, ты слыхал, конечно, что твой блаженный дед ни дня не мог прожить без гостей и, коль по старости он не мог уже ходить на нихас, то что ему оставалось еще делать, кроме как сидеть во дворе и заворачивать каждого прохожего к себе!.. Хороший человек был Роинишвили, его снимки и сейчас еще ищут какие-то люди из Тбилиси… Так вот, значит, твой дед пригласил его поговорить о том, о сем и выпить по рогу араки, а он, не снимая с плеча фотоаппарат, завел разговор о нашем кресле. Кто, мол, вырезал это чудо, какая рука сумела высечь этих крылатых коней? Твой дед послушал покойного Роинишвили и, видя, что тот не унимается, сказал ему: «Ты бы, Сандро, снял свой всевидящий глаз с плеча, а то все говоришь и говоришь о кресле, не замечая сидящего в нем». А Сандро возьми и брякни твоему деду: «Сауи, подари мне свое кресло, а я тебе отдам все, что ты пожелаешь! Скажи, Сауи, и я отдам тебе всю свою фотолабораторию вместе с этим всевидящим глазом». Твой дед как глянул на гостя из-под лохматых бровей: «Ты что, парень, с ума сошел? Или, может быть, уаласыхцы напоили тебя аракой из плевел? Отдай ему свое фамильное кресло, а после этого сними верхнюю балку своего дома, повали стены и опояши свою жену Макри цепью Сафа[50], сорванной с очага! Куда я после этого дену свою опозоренную голову? Может, прикажешь мне вместо шапки надеть женский платок!?» Тем временем, откуда ни возьмись, пришел твой отец, и, узнав о желании Роинишвили, засмеялся на всю улицу. Несчастный Сандро побледнел и, чтобы как-то успокоить твоего деда, сказал: «Прости, Сауи! Я ведь от чистого сердца, а вышло так, будто хотел тебя оскорбить. Лучше бы у меня язык отсох! Садитесь-ка по очереди в свое кресло, и я сфотографирую вас на память!»

У деда были пронизывающие глаза, взлохмаченные брови и шишковатый нос. Седая борода прикрывала широкую грудь и верхний конец цепочки, протянутой от груди до бокового кармана жилета. По выражению лица было видно, что дед еще не остыл от гнева. А жилет, цепочку и роскошную шляпу, придающую ему вид старого салонного джентльмена, привез, наверное, Роинишвили из Телави. Что же касается часов, да еще с серебряной цепочкой, то в них-то дед никогда не нуждался, во всяком случае не больше, чем в шляпе. Всю свою жизнь время для трудов праведных он определял по солнцу. Да и у отца моего жизнь была не такой уж веселой, чтобы красоваться в черкеске с серебряными газырями и расшитых ноговицах. Я-то хорошо помню сношенные чувяки и выгоревший на солнце бешмет, в которых он ушел на фронт.

Почему я так пристально разглядывал фотографии, которые висели на той же стене с тех пор, как я помнил себя? Может, я догадался, почувствовал тогда, что эта стена, эта комната есть тот последний осколок мира, в котором Бечыр находил убежище от падавшей на него тени войны? И еще: Бечыр смотрел на фотографии так же долго, как я. Лишь потом, вспомнив о своем замысле, он буркнул так, словно остался недоволен и дедом своим и отцом:

— Ишь ты! Смотрят, как бардуаги?![51]

Выглянув из предосторожности в окно, он подошел к сундуку и потянул вверх овальную крышку. Надсадный скрип ржавых петель распорол тишину. Из открытого сундука пахнуло затхлостью — сундук не открывался с тех пор, как отец ушел на фронт. Глядя на серебряные ножны кинжала и сабли, на головки газырей, я вспомнил, как гыцци раньше чистила их, как вывешивала сушить черкеску. Тревожась об их хозяине, гыцци забыла, что клинки кинжала и сабли нужно смазывать салом.

Отодвинув оружие в сторону, Бечыр достал из сундука черную черкеску с газырями, и я снова взглянул на фотографию отца — это была та самая черкеска. Бечыр еще раз посмотрел в окно, а потом с величайшей важностью облачился в черкеску, опоясался ремнем, с серебряными насечками, подвесил кинжал и саблю, надел каракулевую папаху. Я смотрел на брата, и он казался мне сказочным богатырем, могучим и отважным. Тут уж невольно почувствуешь себя малышом.

— Где она его спрятала? — роясь в сундуке, бормотал Бечыр. — Где он может быть?

— Что ты ищешь?

— Увидишь, малыш! — облизнул он пересохшие губы.

Он достал из сундука бордовое женское платье с подвесными рукавами, шитыми золотой нитью, и, увидев маузер в деревянной кобуре и защитного цвета кисет с патронами, я подумал: «Наконец-то Бечыр нашел то, что искал!»

— Как же это отец забыл взять оружие? — вырвалось у меня невольно.

— Да ты что, малыш?! Против Гитлера — с маузером времен гражданской войны? — усмехнулся Бечыр.

Он нажал никелированную кнопочку, открыл крышку деревянной кобуры, вынул маузер с чуть поржавевшим длинным стволом и костяной рукояткой с какими-то надписями, прицелился в верхний угол комнаты, и в ожидании выстрела я с дрожью глядел на спусковой крючок, медленно подававшийся под указательным пальцем Бечыра. Но вместо выстрела раздался сухой щелчок, и, когда Бечыр вложил маузер в кобуру, я понял, что он проделывает это не в первый раз.

— Почистить бы его, малыш. А то вернется отец, а оружие заржавело — неудобно будет.

Глядя на маузер, я забыл о войне, о гыцци, которая могла вернуться в каждую минуту, и о черкеске, украшающей Бечыра. Рядом с маузером блекло и бордовое платье, переходящее из поколения в поколение и надеваемое лишь раз в жизни, и черная черкеска с серебряными газырями: в оружии я видел живое воплощение революции. Легендарный маузер служил правде, а одежда могла использоваться как маска или служить чем-то вроде скакуна, позаимствованного наездником у богатого соседа. Одежда не всегда определяет суть ее владельца, а у маузера и цель одна, и назначение… Так я думал тогда. Интересно, что скажет археолог, найдя через несколько сот лет этот сундук с истлевшей одеждой и заржавевшим оружием? Наверное, он подумает, что бордовое платье с подвесными рукавами и черкеска тонкого сукна принадлежали какой-то богатой семье. Вряд ли он догадается, что вещами этими представители одного поколения пользовались только один раз в жизни. Не узнает он и того, что нарушить этот неписаный закон моего отца уговорил фотограф из Телави Сандро Роинишвили, снявший его в той же черкеске, в которой отец венчался… А вот маузер будет правдивым свидетелем всех желаний и стремлений своего хозяина, и тут уж археолог не ошибется.

Я и тогда думал об этом. И удивляло меня одно: неужели оружие, непользуемое для физического уничтожения человека, послужит через многие века как доказательство истины, а вещи мирного назначения останутся немы и ни о чем не скажут?

— Бечыр, неужели только оружие может нести правду? — спросил я.

Брат удивленно уставился на меня.

— Не всегда, малыш. Оружие скорее всего хранит в себе правду о неправде, — сознавая значительность сказанного, Бечыр замолчал и, прикрыв маузер бордовым платьем, начал шарить по углам сундука. — Куда же она могла его спрятать?

— А я думал, что…

— Брось думать об этом. Истина, скрытая в оружии, не может потягаться с истиной огня, похищенного Прометеем у богов! — Бечыр посмотрел на меня и заключил: — Где гарантия, что этот маузер попал в руки отца прямо с завода? Может, раньше из него стрелял какой-то убийца? Нечего искать истину в вещах, глянь-ка лучше в окно, как бы гыцци не застала нас…

«Что же он ищет? — недоумевал я. — Может, на дне сундука спрятан разобранный «максим»?

— Вот в чем правда! — крикнул вдруг Бечыр.

Я обернулся и увидел у него в руках обыкновенный черный зонт, с которым гыцци выходила в дождливую погоду.

— Ну, и чудак же ты, Бечыр! А я-то думал, что ты нашел пулемет «максим»!

Он снял черкеску, пояс с кинжалом и саблей, закрыл сундук и торопливо проговорил:

— Идем, малыш, здесь уже нечего делать!

Выйдя на балкон, он бросился ловить нашего черного кота Куырна. Кот метнулся по перилам, молниеносно вскарабкался на столб и, усевшись на балке, удивленно вытаращился на Бечыра: дескать, что с тобой, с чего тебе вздумалось за мной гоняться? Бечыр бросил в сторону Куырна веревку с петлей, и, едва кот протянул к ней лапу, петля сразу же захлестнулась. Почуяв беду, Куырна взвыл как бешеный.

Вручив мне кота, Бечыр с зонтом под мышкой метнулся вниз по лестнице. Свернув за угол дома, он внимательно осмотрел неоштукатуренную каменную стену. Потом взял у меня Куырна, посадил его за пазуху и, цепляясь за выступающие грани камней, полез вверх. Смотреть на это было очень смешно. Бечыр, карабкающийся по стене, и мяукающий кот у него за пазухой! Наконец, Бечыр схватился за карниз и обернулся ко мне:

— Полезай за мной, малыш!

Когда я взглянул на землю с крыши двухэтажного дома, голова у меня закружилась, и мне пришлось опуститься на черепицу, поросшую мягким зеленым мхом. У Бечыра дрожали руки, но в глазах вспыхивали те же искры, что и прежде, когда он доставал из сундука черкеску и все прочее. Он опять сунул мне кота, а сам достал из кармана веревку. Один конец ее он привязал к изогнутой ручке зонта, а другим перепоясал отчаянно сопротивляющегося Куырна. Царапины на руках Бечыра сочились кровью, рубашка была изорвана в лохмотья, но он не обращал внимания ни на кровь, ни на оголившийся живот. И руки у него дрожали не от страха: он просто хотел успеть до возвращения гыцци и очень волновался.

Закончив приготовления, он поднял зонт с привязанным к нему котом и сбросил их с крыши.

— Счастливого пути, Куырна!

Это было чудо. Четвероногий парашютист, оглашая окрестности душераздирающими воплями плавно спускался вниз. Бечыр забыл о гыцци и ее сундуке, об оружии, оставшемся без хозяина, о малолетнем почтальоне Иласе, носившем ужасы войны в своей черной кирзовой сумке. Я не видел Бечыра таким с тех пор, как они с соседским мальчишкой Тотрадзом скакали нагишом на неоседланных конях. Бечыр хохотал и прыгал по крыше, как цирковая обезьяна.

— Молодец, Куырна! Вот это парашютист! За проявленный героизм награждаю тебя чашкой молока!

Парашютист мягко приземлился, черный зонт улегся рядом с ним, как летучая мышь с растопыренными крыльями.

— И Чкалов не сразу пересек Северный полюс, малыш! — прыгал вокруг меня Бечыр.

Я тоже радовался и смеялся, потому что знал: в эту минуту он забыл обо всем, кроме игры.

Через несколько дней он прыгнул с крыши с двумя зонтами. Но у него получилось не так ладно, как у Куырна. Как только Бечыр бросился вниз, спицы на обоих зонтах треснули, парашютист грохнулся об землю и долго еще потирал синяки и шишки.

Вот тебе и Валерий Чкалов!

3

Все могло надоесть Бечыру — игра в прятки или, скажем, скачки на неоседланном коне, — но привязанность его к дедушке Кудзи была постоянной. Кудзи часами мог рассказывать о народных героях — Чермене Тлаттаты и Хазби Алыккаты, Кудзи, Дзутты и Татаркане Томайты, — и Бечыр, затаив дыхание, слушал его. Потом он играл со сверстниками в этих героев, и на деревенских улицах разыгрывались драматические сцены. Сказки же об одноглазом уаиге[52] Бечыр мог слушать без конца. Он не отходил от дедушки Кудзи до тех пор, пока старик не отсылал его домой: иди, мол, мать тебя будет искать по всей деревне. Бечыр вставал поникший, но с порога оборачивался и спрашивал: «А завтра… завтра приходить нам?» Дедушка Кудзи отвечал с улыбкой: «Приходите, приходите. Сказка такое сокровище, которое можно найти только в детстве. У взрослых не то зрение, чтобы различить все переливы ее цветов и оттенков».

Наверное, я различал эти цвета и оттенки, потому что впечатление от услышанного не покидало меня даже во сне. Проснувшись утром, я первым делом вспоминал вчерашнюю сказку. Растолкав лежавшего рядом Бечыра, я начинал рассказывать ее, но он сразу же прерывал меня: «Прикуси язык, малыш! Во-первых, ты рассказываешь не так, как дедушка Кудзи, а во-вторых, рассказывать сказку днем все равно, что потерять штаны! Хочешь идти в школу без штанов?»

Бывает, человек смотрит на небо и не может оторвать от него глаз — оно кажется ему выше и ярче обычного. Или, скажем, живет он в доме, окна которого выходят к горам, и каждое утро горы предстают перед человеком во всем своем дремучем величии. Но однажды это ежедневное зрелище вдруг зачаровывает человека, и он смотрит на снежную белизну вершин, как на некую святыню. Выходит, что взгляд наш не всегда может уловить суть вещей, а бывает, что мы и сами оказываемся беспомощными перед величием сути и не можем собрать воедино ее составные черты… Так вот и получилось у нас с дедушкой Кудзи. Откуда мы могли знать, что у него хранится где-то фандыр[53] и мы услышим песню, которая откроет нам душевное величие старика…

Был тихий вечер, и сверчки за каменной оградой стрекотали так, будто войны не было и в помине и почтальон Илас не просовывал «черные бумаги» в щели ворот. Звездное небо пало ничком на деревню, за оврагом, на могучих грабах квакали древесные лягушки, редкий лай собак отскакивал эхом от горных склонов за рекой Саукаба. Бечыр, как всегда, шел впереди, я — следом, а в деревянном домике, спрятавшемся среди вишневых и сливовых деревьев, нас ждал дедушка Кудзи.

Поднявшись на крыльцо и открыв дверь, Бечыр удивленно остановился и приложил палец к губам. Но предупреждение его было напрасно, потому что я и сам уже услышал доносившиеся из глубины дома звуки фандыра и негромкое хрипловатое пение. Это была песня о Таймуразе Кодзырты, слышанная нами тысячу раз, но дедушка Кудзи пел ее так, что она звучала словно впервые. Он вложил собственную боль в трагический лад песни, и тем самым еще больше возвысил героический дух Таймураза Кодзырты.

Ой, нана[54], сшитая тобой

Серая черкеска

В жестоком бою

Заменила мне панцирь Церека[55].

Сгорбившись, старик сидел на низкой треногой скамейке. Струны из тугих воловьих жил ровно гудели под его пальцами. Фандыр лежал на коленях Кудзи, и в такт мелодии старик подталкивал его грудью.

Меч ее не сечет,

И пуля не пробивает.

В узком ущелье

Пули кабардинских князей

Градом летели на меня, дзыцца…

Голос дедушки Кудзи то срывался, то взлетал ввысь. Я ничего не знал о его прошлой жизни, но чувствовал, что он поет не только о Таймуразе, но и о себе самом.

Ой, Кодзырта, своего рябого быка,

Которого не разрешили мне

Поменять на оружие,

Теперь заколите для поминок…

Мы с Бечыром застыли в дверях как заколдованные. Лицо старика было скрыто от нас, но, казалось, мы видели, как по его морщинистым скулам стекут слезы. Потом фандыр заглох, и сперлось дыхание Кудзи.

Я бы этим оружием

Наделал бед князьям.

Заклинаю тебя, гыцци,

Не горюй по мне…

Заметив нас, старик умолк и перестал играть. Потом провел шапкой по лицу, медленно сдвинул ее на глаза и, отложив фандыр, улыбнулся.

— Пришли, мальчики мои? — проговорил он хрипло.

Мерцала коптилка, плясали тени на стене. Кудзи поглаживал нас и не знал, что сказать. Бечыр стал перед ним на колени и прошептал умоляюще:

— Сыграй еще, дедушка.

Кудзи покачал головой и протянул ему фандыр.

— Не-е-ет, сынок! Теперь ты на нем будешь играть.

Это растянутое «не-е-ет» прозвучало в тихой комнате, как горькое рыдание. Что-то оборвалось у меня внутри. В тишине слышалось частое дыхание Бечыра и однообразное кваканье далеких лягушек..

— Как же это, дедушка? Как я буду на нем играть? — выговорил, наконец, Бечыр.

— Играй так, сынок, как играл на нем… его прежний хозяин, — сказал дедушка Кудзи.

— Жалко фандыра, — бормотал Бечыр. — Я же не умею играть…

— Жалко было, когда он лежал там… забытый всеми. Возьми и береги его.

— Хорошо, дедушка… Раз так, я пойду. — Бечыр растерянно топтался перед стариком, — Пойду я, дедушка, — повторил он и, прижав фандыр к груди, двинулся к выходу.

Через некоторое время я узнал, что хозяином фандыра был сын дедушки Кудзи, Сослан, замученный белогвардейцами на глазах у связанного отца.

4

Бечыр берег фандыр как зеницу ока. Еще недавно прыгавший на зонтах с крыши нашего дома, он как-то сразу переменился, стал взрослее и строже. Песня старика потрясла его до глубины души, и я чувствовал, что ему нужен кто-то рядом, человек, с которым можно быть откровенным до конца. Я, конечно, для этой роли не подходил — меня он по-прежнему, величал «малышом».

А мне, что ни ночь, снился раненный кабардинскими князьями Таймураз Кодзырты. Всякий раз, когда я поспевал ему на подмогу, оказывалось, что это не Таймураз, а мой брат Бечыр. Я убивался от горя, а он меня успокаивал: «Не бойся, малыш, и ничего не говори гыцци и дедушке Кудзи. А с этой раной, нанесенной мне коварными князьми, я справлюсь с помощью подаренного мне фандыра. Иди, малыш, и будь спокоен». Я стоял над ним и почему-то не мог согнуться, чтобы перевязать его зияющую рану. «Чтобы справиться с князьями, нужен не фандыр, а оружие, которое тебе не разрешили выменять на рябого быка!» — кричал я во весь голос. «Нет, малыш, ты не прав! Фандыр дедушки Кудзи в сто раз сильнее любого оружия! В сто раз сильнее! В сто раз!»

Как-то среди ночи, стараясь не разбудить меня, Бечыр осторожно вылез из-под одеяла и на цыпочках подошел к кровати гыцци. Тихонько мурлыкал лежавший у меня в ногах черный кот Куырна, где-то за рекой Саукаба ухал филин, трещал в темном углу одинокий сверчок.

— Гыцци!

Шепот Бечыра звучал в ночи, как треск сухих сучьев. Вернее, как шуршание пергамента, сминаемого в кулаке. Странный был голос, я почти не узнавал его.

— Что с тобой, сынок? — шепотом отозвалась гыцци. Она провела шершавой ладонью по курчавым волосам и загорелому лицу Бечыра. Он тяжело дышал, комок, застрявший в горле, не давал ему говорить. Шепот перешел в хрип.

— Гыцци, я не знал, что такие люди, как дедушка Кудзи, могут плакать.

Гыцци молчала. Умолк и сверчок. В комнате стало совсем тихо.

— Он не плакал… Он пел, — замычал я в темноте.

Никто мне не ответил, но я чувствовал, как дрожит Бечыр.

— Эх ты, малыш, — произнес он наконец. — Не можешь отличить песню от рыданий мужчины. Если это была песня, то что же такое плач?

Послышался шорох одеяла, и гыцци поднялась с постели.

— Что за черный день настал для моего очага? — проворчала она, зажгла свечку, и я увидел в мерцающем свете трепещущую фигуру матери и Бечыра, стоявшего у ее кровати.

— Гыцци, ты видела когда-нибудь, чтобы дедушка Кудзи плакал? — голос Бечыра дрожал, как огонек свечи.

— Нет, сынок…

— Какая же сила нужна, чтобы запереть свое горе в сундук и двадцать лет никому не показывать!

— Это могут только люди вроде нашего старика.

— Двадцать лет он молчал, а теперь вот открыл свое горе мне и малышу, гыцци.

— Значит, он считает вас взрослыми, сынок.

— Горе, идущее оттуда, — Бечыр показал рукой куда-то вдаль, — к дедушке Кудзи пришло раньше, чем к другим, гыцци. На двадцать лет раньше.

— Да, сынок. Ему никто не приносил «черную бумагу». Он видел это собственными глазами… Он потому и молчит, сынок, что сейчас больно всем.

Бечыр снял со стены фандыр и поднес его к свече.

— Гыцци! Две вещи были у дедушки Кудзи — фандыр и песня. Он хранил их целых двадцать лет, а теперь подарил нам с малышом.

— Такой подарок нужно беречь, сынок.

— Будем беречь, гыцци!

Всю ночь Бечыр лежал с открытыми глазами, и я чувствовал, как подрагивали его длинные ресницы. На заре я уснул наконец, но тут мне опять приснился Таймураз Кодзырты с его раной, и я снова проснулся, теперь уже от страха.

Что-то случилось с Бечыром. Он перестал выходить на улицу и целыми днями сидел с фандыром на коленях. Играть он не умел, и кроме нескладного бренчания ничего у него не получалось. Но песня дедушки Кудзи и его наказ не давали ему покоя. Однажды Бечыр даже попробовал спеть под фандыр, но и тут ничего не получилось. «Как ты не понимаешь, малыш, что мне стыдно перед дедушкой Кудзи!» — закричал он, но я так и не понял, почему это ему должно быть стыдно.

Наконец, он научился играть. Пальцы ожили, стали послушными, ловкими, и я уже не знал, кем все-таки станет Бечыр — летчиком или музыкантом.

Меня радовало приятное гудение фандыра. Прислушивалась и гыцци, но она догадывалась, что за этой музыкой ее сын таит что-то очень важное.

— Отдохни, сынок, и фандыру дай отдохнуть, — умоляла она, тревожась, но Бечыр все пел и пел героическую песню о Таймуразе Кодзырты.

5

Дни ползли друг за другом, с начала войны прошло уже много времени.

Деревенские парни один за другим уходили на фронт. Ушел и соседский мальчишка Тотрадз, который всего на полтора года был старше Бечыра. Деревня опустела, затихла, и если где-нибудь слышался смех, то причиной веселья могло быть только одно: почтальон Илас принес кому-то треугольное письмо с фронта.

Во мне и поныне живет страх перед облезлой кирзовой сумкой Иласа. Как только он показывался на краю деревни, люди прятались за воротами и оградами и, замерев, следили за мальчишкой, носившем с собой ужас войны.

— Сейчас во всем мире нет человека страшнее, чем почтальон Илас, — сказал как-то Бечыр.

Я удивленно вытаращился на Бечыра. Меня поразила сама мысль о том, что этот маленький, печальный Илас может показаться кому-то страшным.

— Что плохого он тебе сделал? — упрекнул я брата.

— Малыш, разве я назвал Иласа «плохим»? Я сказал: сейчас во всем мире нет страшнее человека, чем почтальон Илас.

— Разве между «плохим» и «страшным» есть разница?

— Есть, малыш. Быть страшным Иласа заставляет война… Если не веришь, посмотри собственными глазами, — он сунул мне какую-то бумагу.

Как только я развернул ее и увидел черную кайму, в глазах у меня потемнело, под ногами дрогнула земля. Буквы смешались, как муравьи в муравейнике, и я смог разобрать только слово «погиб».

— Бечыр! Бечыр! Бечыр! — я ничего не мог выговорить, кроме имени брата.

— Не надо, малыш. Только не плачь.

— Ведь Тотрадз же… совсем недавно ушел!

— Не смей плакать!

— Ведь вы вчера еще скакали с ним на неоседланных конях!

— Не плачь, малыш!

— Откуда оно у тебя?

— У Иласа взял.

Так вот зачем он каждый день ходил встречать Иласа!

Бечыр побледнел, губы его дрожали. Одну за другой он вытаскивал из кармана «черные бумаги» и давал их мне. Он смотрел, прищурившись, в ясную синеву неба, словно пытался различить в нем души погибших… Родной наш дядя, шутник и балагур Баграт. Сын старого плугаря Бика — тихоня Гиуарги. Сыновья вдовы Терезы — Авксентий и Иуане. Средний сын Беджа Теблойты — богатырь Архип. Наш деревенский пастух сирота Нестор Джергаты. И… наша с Бечыром неутихающая боль — Тотрадз… Бумаги жгли мне ладони, и я вернул их Бечыру.

— Надо раздать их матерям.

— Ты что, свихнулся, малыш? Раздать мог и сам Илас, но он таскал этот груз в своей сумке целый месяц.

— А что с ними делать, Бечыр?

— Спрячем до конца войны.

— А матери будут ждать?

— Пусть ждут. Так лучше, малыш. Причитания семи матерей страшнее самой войны, а сейчас нужно воевать.

— Их семь, Бечыр?

— Да, семь… Хотя нет, не семь. — Он выбрал среди бумаг похоронную на Нестора Джергаты и прохрипел: — Это некому отдать, малыш! У Нестора Джергаты никого нет! У Нестора Джергаты нет даже матери, малыш!

У меня пересохло во рту, я слова не мог вымолвить, не то сказал бы Бечыру, что он сильнее дедушки Кудзи, что они с Иласом сильнее всех на свете, раз взялись нести в своих сердцах горе всей деревни.

Перед глазами моими стоял Тотрадз. В залатанной рубашке, в стоптанных чувяках. Вот он прыгает с дерева в ледяную воду Саукаба, вот скачет верхом на неоседланном коне. Рассудок мой не мог принять того, что Тотрадза уже не было в живых и он не крикнет с улицы Бечыру: «Эй, сын Деденага Арахдзау[56], выходи и покажи свое лицо, если ты не трус!» И не услышу я больше шуток дяди Баграта, и вокруг образуется черная пустота…

— А если Илас зайдет с такой бумагой… в наш двор? — буркнул Бечыр.

Кровь застыла у меня в жилах.

— Замолчи, ты! — заорал я.

— Я-то буду молчать, малыш. Илас тоже будет держать язык за зубами. А вот ты…

Бечыр боялся за меня. Он все ходил вокруг да около, но я уже готов был ко всему. И он показал мне наконец «черную бумагу», адресованную гыцци. Солнце померкло в небе, наступила тьма. Бечыр, как слепой, бежал по кукурузному полю, и под ногами его трещали, ломаясь, стебли. Впервые в жизни я видел Бечыра плачущим.

— Это им не пройдет даром! Это им не пройдет даром! — рыдал он.

Я гнался за ним, но зачем? Спроси меня сейчас — не отвечу.

Всю ночь в моих вискам стучало: «Это им не пройдет даром!» Бечыр лежал рядом со мной и сдерживал дыхание, боясь, что из горла его вместе с выдохом вырвется стон. Я изо всех сил притворялся спящим. В другом конце комнаты спала гыцци. Ей тоже было тревожно, и она вскрикивала во сне, что-то шептала. Утром мне жалко было смотреть на нее. Она ходила за Бечыром и все спрашивала его со страхом и надеждой.

— Сынок, ты не видел Иласа?

От одного упоминания этого имени меня пробрала дрожь, и я чуть было не крикнул Бечыру: «Отдай бумагу гыцци!» Но в тот же миг я вспомнил сироту Нестора Джергаты, и крик застрял в моем горле: «Прав Бечыр. Если уж дело на то пошло, то кому отдать похоронку Нестора Джергаты?»

Я не находил себе места, а Бечыр как ни в чем не бывало развел в очаге огонь, поставил на треножник кастрюлю со вчерашней кизиловой похлебкой и стал сосредоточенно набивать свои чувяки мягким сеном. Почувствовав спиной взгляд гыцци, он даже тихонько запел. Гыцци улыбнулась, но я-то знал, во что обходилась Бечыру песня. Я задыхался, и спасти меня могло лишь одно: тот безудержный детский плач, когда весь мир виноват перед тобой и ты во весь голос оплакиваешь себя. Я не мог смотреть на гыцци. Нужно было уйти из дома, иначе недолго было и разрыдаться, выдать тайну. Я схватил свою школьную сумку и молнией метнулся во двор. Меня настиг голос Бечыра:

— Малыш, ты чего так рано? — голос был такой удивленный, словно Бечыр не знал, почему я так рано выскочил из дома.

6

Бечыра не было весь день, а вечером он явился хмурый как туча.

— Был у военного комиссара, — проговорил он нехотя.

Я давно ждал этой минуты. Страшно даже подумать, каких бед может натворить лавина, сорвавшаяся с горы, но во сто крат страшнее видеть это собственными глазами и сознавать свое бессилие. Тяжкое дыхание войны коснулось меня, когда Илас принес в деревню первую похоронку. Но настоящий ужас я ощутил, когда на «черных бумагах» отца и Тотрадза прочитал слово «погиб». Однако в тот момент между мной и войной стоял Бечыр. Теперь же она подступает ко мне вплотную. Мысль эта показалась мне настолько жуткой, что я закричал, не сдержавшись:

— Бечыр! Не надо! Не оставляй меня одного!

— Ну, что ты, малыш? Ты же мужчина!

— Бечыр, родной, не уходи! Тебе еще не надо!

— Надо, малыш. За Тотрадза, за дядю Баграта, за Нестора Джергаты, которого кроме деревни и оплакать некому! Эх, ты, малыш! Не зря же дедушка Кудзи подарил нам фандыр и песню!

— Тебя не возьмут! Ты еще маленький!

— Он и не взял меня. Так что успокойся, малыш.

— Кто тебя не взял?

— Да тот, безрукий комиссар.

— Комиссар? Ты сам разговаривал с ним?

— Разговаривал, малыш, но какой прок? Я с ним серьезно, а он хохочет. «Чего вы смеетесь?» — хотел я спросить его, но он, видно, и сам заметил мою обиду. «Слушаю, — говорит, — товарищ Бечыр, докладывай!» Не знаю, что со мной случилось, но я и в самом деле залепетал, как мальчишка. Я лепечу, а он улыбается. Тогда я разозлился и сказал: «Товарищ комиссар, в нашей деревне нет двора, из которого не ушел бы хоть один мужчина, а из некоторых и по два, и по три… А гыцци, — говорю, — разве хуже других?» Говорю, а сам смотрю на него с презрением: чем в бумагах копаться, думаю, шел бы на фронт воевать! А он будто мысли мои читает — улыбается себе и улыбается…

Все дороги вели Бечыра в военкомат, но я не думал, что это случится так скоро.

— …Тут он встал, и я увидел пустой рукав, засунутый за пояс. Мне стало так стыдно, что я опять залепетал какую-то ерунду. Потом пришел в себя и повторил: «Моя гыцци не хуже других».

— А он что сказал?

— Да, говорит, твоя гыцци не хуже других, и она уже отдала фронту главу своей семьи.

— Значит, он пока не знает… о «черных бумагах»?

— Он спрашивал меня о гыцци.

— А откуда он знает о гыцци?

— Он знает обо всех детях, о матерях и женах фронтовиков. Ему известно и то, что от отца уже долгое время нет писем, — тут голос Бечыра задрожал. — «Ничего, — говорит, — не надо забывать, что на поле боя у солдата не всегда есть возможность писать. Впрочем, — говорит, — ты мужчина и тебе нечего объяснять суть военных дел! Успокой, — говорит, — мать и скажи ей, что не грех иногда перечитать и старые письма…»

— Перечитать старые письма? Бечыр, почему мы до сих пор не подумали об этом?

— Я-то подумал, малыш, но мне жаль гыцци. Она такая наивная и доверчивая…

— Если бы у Нестора Джергаты была такая мама! Я бы сам написал письма и читал ей, будто они Нестором написаны.

— Ты прав, малыш! Святая ложь для матери почти что правда… Наверное, и комиссар был прав. «Ты, — говорит, — товарищ Бечыр, видать, храбрый мальчик, но до призыва тебе еще далеко. На фронтах положение у нас трудное, но не такое, чтобы мальчишек под винтовку ставить».

— Правда, Бечыр! Тебе еще и семнадцати нет!

— Да, малыш, но есть неписаный закон, по которому идущий вслед берет оружие павшего. Так нас учил дедушка Кудзи. А теперь ответь: кто возьмет оружие отца, если не я?

— Так ты и сказал комиссару?

— Так, малыш, но он все равно судил и рядил по-своему. «И в тылу, — говорит, — нужна не меньшая храбрость». Будто я и сам не знаю! Ждать каждую минуту почтальона и видеть в глазах женщин страх не легче, чем сидеть в окопе! Но я ведь не мог сказать, что у меня уже нет сил таскать эти «черные бумаги»! — он вынул из кармана пачку похоронок и поднял над собой как знамя. — Я не признался этому безрукому комиссару, что не могу больше слышать причитания матерей и хочу уйти туда, где кроме страха есть еще и возмездие…

Он упал на землю и стал бить по ней кулаками. Глядя на Бечыра, я понял, что он больше не сможет притворяться беззаботным весельчаком, наигранному спокойствию его пришел конец.

— Ты, говорит, еще мальчишка! — кричал во весь голос Бечыр. — Пусть будет по-вашему, товарищ комиссар! Пусть я мальчишка, но разве Илас не мальчишка? Разве Тотрадз не мальчишка?! Что сказать его матери, как ее успокоить? А Нестор Джергаты что, не мальчишка?! Где они, Нестор и Тотрадз? Может, вы скажете, товарищ комиссар, что они в дальнем конце деревни играют в чижика, а? Где отец и дядя Баграт? Кто заставит фашистов платить собственной кровью за их кровь?

Я представил себе бесконечную дорогу, уводящую Бечыра от нас с гыцци, и мысленно проводил его, и смотрел вслед до тех пор, пока он не превратился в едва различимую точку. Испугавшись, я тут же возвратил его назад.

— А как же гыцци? — спросил я дрожащим голосом.

— Ты уже мужчина, малыш. Ты должен присматривать и за гыцци, и за дедушкой Кудзи.

— Как же я буду встречать Иласа? Я боюсь его черной сумки!

Бечыр подошел ко мне и обнял за плечи.

— Не надо встречать Иласа, малыш. Он знает все.

— Бечыр, мы с гыцци будем ждать тебя на краю деревни. Если Саукаба разольется, Сао перевезет тебя на наш берег.

— Хорошо, малыш. Я скоро вернусь, и мы поставим памятники Тотрадзу и сироте Нестору, — он закрыл лицо руками и заплакал.

Я гладил его курчавую голову и молчал. Потом Бечыр протянул мне истрепанную пачку похоронок и сухо произнес:

— Что бы ни случилось, никому их не показывай до конца войны. И ни слова гыцци! А дорогу на фронт я отыщу и без комиссара!

…Утром я нашел на подоконнике записку:

«Гыцци и Дзамбол! (Слава богу, впервые он обратился ко мне по имени!) Не пугайтесь, я ухожу туда, где сейчас все лучшие мужчины нашей деревни. Бечыр».

Эх, Бечыр, Бечыр! Как же ты оставил меня одного? Неужели ты думаешь, что и я не хочу быть там, где сейчас лучшие мужчины нашей деревни? Зачем ты ушел, ведь гыцци говорит, что у тебя молоко еще на губах не обсохло! Видишь, куда повели тебя думы о Чкалове, Робинзоне Крузо, нартовском Сослане[57] и фандыре дедушки Кудзи?

Я бросился искать фандыр, но его не было. Он вместе с хозяином ушел на фронт.

7

Примерно через месяц после этого в наш дом как сумасшедший ворвался почтальон Илас. Он размахивал треугольным письмом.

— Тетя Нанион! Тетя Нанион! Я принес письмо от Бечыра!

Гыцци бросилась навстречу Иласу и обняла его вместе с письмам.

— Илас, мой мальчик! Да наградит тебя бог долгой жизнью и радостью! — читать она не умела, но узнать курчавый почерк Бечыра было нетрудно. Она передала письмо мне: — Читай медленно, чтобы я услышала его голос.

«Гыцци и Дзамбол! Пишу вам из Одессы. Я очень спешу, гыцци, но должен написать, чтобы ты хоть что-то знала о своем непослушном сыне. Гыцци, прости меня за все. Я не мог иначе. Мне было страшно жить. Я стал бояться твоего взгляда и появления Иласа, который прятался от людей так же, как люди прятались от него. Я не мог, гыцци, я сдался и ушел туда, где нет места страху. На передовую меня пока не пускают, и я вынужден есть солдатский паек даром. Здесь почти как в тылу. Придет время, Гитлер ответит за все… Гыцци, еще раз прости меня. Передайте дедушке Кудзи, что его фандыр здесь, в окопах, что вместе с ним воюют его хозяева, живые и неживые. Привет всем. Ваш Бечыр».

Коротка радость, но и горе должно быть коротким. Открой ему дверь настежь, и оно раздавит, растопчет тебя. Отняла у тебя война правую руку, как у комиссара? Отняла у тебя сына, как отняла Тотрадза и сироту Нестора? Все равно ты должен терпеть боль молча, иначе от твоих стенаний удвоится боль других. Так учил меня Бечыр. Это доказал своей жизнью дедушка Кудзи. А теперь я сам повторяю это гыцци, перечитывая ей старые письма Бечыра. Повторяю, чтобы она не выглядывала ежеминутно в окно и не спрашивала: «Где Илас? Ты не видел его? Почему до сих пор нет письма от Бечыра?»

Кажется, только вчера Илас принес в наш дом треугольную радость. Но сколько уже прошло с тех пор? Сколько часов, дней? О, эти минуты, растянувшиеся, как века! Сколько раз может нагрянуть беда за одну лишь минуту, за одну человеческую жизнь?

Зайдет Илас во двор, принесет радость, а потом исчезнет, и жди его целую вечность! А заходит он к нам все реже и реже. Гыцци бредит по ночам, разговаривает то с Тотрадзом, то с Бечыром. Все упрекает сына: «Почему ушел ночью? Разве так поступают! Я бы тебе хоть носки положила в дорожную сумку». А иногда упрекает Иласа и тут же начинает его утешать: «Не плачь, мой мальчик, не плачь. Будем терпеть вместе…» Я уже не могу обещать гыцци, что вот, мол, скоро придет Илас. Я боюсь его черной сумки, избегаю ее, прячусь. Но если в ней радость, пусть она найдет меня сама…

Вот и сейчас: я смотрю, как Илас, открыв калитку, крадучись пробирается в наш двор, и не знаю, то ли бежать навстречу, то ли спрятаться в самый дальний угол. Четырнадцатилетний почтальон стоит перед гыцци с поникшей головой, как будто виноват, что опоздал с письмом Бечыра. Я выглядываю из-за спины гыцци, вижу немытые руки Иласа, его печальные глаза и вспоминаю слова брата: «Сейчас он самый страшный человек на земле».

— Тетя Нанион, прости меня! Не утерпел… открыл письмо Бечыра…

— Илас, мальчик мой! Какая разница, кто его откроет? Лишь бы оно было!

«Ранен в колено, — писал Бечыр. — Не рана, а царапина. Меня больше задел упрек сержанта Скворцова: «Не лезь в глотку фашиста, это тебе не игра в чижика. Пуля достает этих нелюдей и на расстоянии!» Меня-то учит, а сам идет на них, как на таран. Посмотрели бы, как он бросается на эту сволочь! Зубами их грызет! Я каждый раз задаю себе вопрос: какое зло надо совершить, чтобы заслужить ненависть такого человека, как Скворцов? Как-то я спросил его об этом, но у него будто язык отнялся. Потом он ударил кулаком по колену и процедил сквозь зубы: «Они должны мне!» Они должны всему миру, но Скворцову особенно, потому что его дочь и сынишка попали под бомбу, и он не нашел даже их костей… Поди докажи теперь, что ярость Скворцова не святое чувство!»

Гыцци останавливает меня:

— Что ты бормочешь себе под нос? Читай громко!

Я читаю громче, но временами покашливаю, чтобы с языка не слетело нечаянно то, что не должна знать гыцци.

«Фандыр дедушки Кудзи воюет за двоих, а может, и троих солдат. «Под твой фандыр я еще спляшу перед рейхстагом», — шутит иногда сержант Скворцов. Дай бог ему здоровья, я тоже спешу к рейхстагу, но когда он настанет, этот день?»…

Притихла деревня, безмолвствует и гыцци: что-то давно уже не видно Иласа. Я не могу уже видеть эту бессловесную мольбу в глазах матери и сажусь, чтобы написать ей письмо за Бечыра, но меня удерживает он сам, Бечыр: «Что ты делаешь, малыш? Пожалей ее. Ты же знаешь, какая она наивная и доверчивая».

Дни сливаются в один бесконечный кошмар. Гыцци не выдерживает и сама идет искать Иласа. Но я-то знаю: она не найдет его, потому что он прячется от всей деревни.

8

Дедушка Кудзи стоит у себя во дворе и поверх каменной ограды смотрит вдаль, на проселочную дорогу.

«Кого он ждет? — из-за ограды я не вижу дороги, зато слышу шорох легких шагов на улице. — Какой же я дурак! Кого он ждет? Он ждет фандыр, ушедший на войну. Фандыр и его хозяина».

Шорох стих, и послышался скрип калитки. Приподнявшись на цыпочках, я глянул через оградой, увидев у калитки Иласа, присел, затаившись: «Зачем он пришел к дедушке Кудзи. Опять я забыл о фандыре и его хозяине… Ведь у Иласа в руках фандыр! О, боже, да это фандыр Бечыра и дедушки Кудзи!»

У Иласа подрагивали плечи, и я догадался, что он плачет беззвучно, так, чтобы никого не растревожить. Дедушка Кудзи тронулся с места и пошел навстречу почтальону, явившемуся нежданно и негаданно. Илас бросился к старику.

— Дедушка! Не могу я больше! Не могу прятать фандыр! Но как мне показаться с ним у тети Нанион?!

Я не мог двинуться с места.

— Не могу! Не хочу, дедушка! Хоть Бечыр и наказывал мне держать «черные бумаги» до конца войны, но как же прятать фандыр?!

Какая-то сила перебросила меня через ограду, и я выхватил у Иласа треугольное письмо.

— Крепись, мальчик! Помни о матери, — говорил дедушка Кудзи, а у самого дрожала рука, сжимавшая посох.

Письмо выпало из моих рук и, кружась, опустилось на землю.

«Много бед помог перенести нам фандыр Бечыра. Но на этот раз он подвел и себя, и своего хозяина. Оба смертельно ранены одной пулей. Сержант Скворцов».

Письмо было короткое, а горе безысходное. В глазах у меня потемнело, я весь дрожал. Казалось, какой-то черный котел накрыл меня с головой. Хорошо еще, что в нем оказалась дырочка величиной с птичий глаз и сквозь нее просачивался воздух, и виднелись облака, сбившиеся в небе, как отара овец. Хотя нет, это был не воздух, а какая-то тягучая жидкость, каждая капля которой отдавалась в моем помутившемся разуме криком: «Мальчик! Мальчик! Мальчик!» От потери сознания меня спасло то, что притупившийся слух мой улавливал голос дедушки Кудзи.

— Мальчик! Мальчик мой! — рыдал старик, и я не мог понять, к кому он обращается, ко мне или к Бечыру.

Старик словно прирос к земле. На бороде его блестели слезы. Он гладил рану фандыра и всхлипывал:

— Мальчик мой! Мальчик!..

Второй раз я видел его плачущим, но теперь он не играл на фандыре и не пел песню о Таймуразе Кодзырты.

— Идем! — сорвалось, наконец, с его уст, и я поднял письмо.

Он шел впереди нас с Иласом и на вытянутых руках нес гыцци фандыр.

9

С тех пор в реке Саукаба утекло много воды. Война давно кончилась. Бечыр навеки остался в братской могиле где-то на подступах к Одессе, а раненый фандыр благодаря сержанту Скворцову нашел родной очаг.

Гыцци оказалась очень сильной. Она устояла перед горем, а я остался с похоронками, которые Бечыр должен был раздать после окончания войны. Я жду Бечыра каждый день, но его все нет и нет.

Гыцци перевязала рану фандыра черной повязкой и повесила его рядом с фотографией Бечыра над кроватью. С противоположной стены на них взирают отец и дед Сауи, но их фотографии без черной каймы…

Как-то к нам зашел дедушка Кудзи. Он уселся, покряхтывая, на скамейку, и спросил гыцци:

— Невестка, не найдется ли у тебя рога араки?

Гыцци удивилась, потому что дедушка Кудзи был непьющий. Она бросилась к шкафу.

— Как же, ма хадзар![58] Как не найдется!

Старик пожелал счастья нашей семье, не забыл и почтенных предков, а упоминая об усопших, посмотрел в угол, где висели портрет и фандыр Бечыра.

— Пусть живут в царствии небесном ушедшие от нас безвременно… — Он запнулся и, протянув руку к портрету, с трудом закончил тост: — За здоровье Бечыра!

Гыцци заплакала навзрыд.

— Какое же здоровье может быть у мертвых, да принесу я в жертву за тебя свою несчастную голову!

— Ты не права, невестка, — голос старика задрожал. Он встал и, постукивая посохом, прошел мимо фотографий, сделанных покойным Сандро Роинишвили. Остановившись перед портретом Бечыра, старик долго что-то шептал. Потом снял со стены фандыр, вернулся и снова сел на скамейку.

— Ты не права, невестка! Ты не права, мать невозвратившегося сына! — он задел пальцем струну, и раненый фандыр задребезжал, как треснувший колокол.

— Оставь его! Видано ли, чтобы воскресали мертвые?!

— Не оставлю, невестка! И тебе советую не склонять голову перед смертью, не то приберет она тебя.

Старик достал из кармана кусочек воска, размял его и залепил дырочку от пули. Потом пальцы дедушки Кудзи пробежались по струнам, и я снова услышал звонкий голос старого фандыра.

— Где его хозяин, где? — плакала гыцци, но старик продолжал играть.

Мой маленький сынишка Бечыр стоял перед дедушкой Кудзи и, прижавшись к его коленям, гладил покатый бок фандыра. Старик посмотрел на мальчишку и улыбнулся:

— Вот новый хозяин фандыра, невестка!

Он вложил фандыр в руки маленького Бечыра, надел шапку и, постукивая посохом, пошел к выходу.

А тяжесть семи «черных бумаг» мы с Иласом ощущаем и по сей день, потому что Бечыр не вернулся, а без него мы не смогли разнести их по адресам.

Перевод Р. Тотрова

Мелитон Габулов

СТАРЫЙ МЕЛЬНИК

Рассказ

1

Кудзан стоит перед мельницей. Здесь он проработал всю жизнь, здесь прошли лучшие его годы. Теперь уже мельница не та: обветшала, покосилась, вот-вот завалится. Состарилась, как и ее хозяин.

От деревни до мельницы километра полтора, два, не больше. Раньше Кудзан проходил это расстояние играючи. Попросит кого-нибудь присмотреть за жерновами, и глазом моргнуть не успеешь, как смотается туда и обратно. А об усталости и говорить нечего; усталости он не знал.

Однако годы берут свое. Отяжелел Кудзан, одряхлел. И кажется ему, что короткий некогда путь удлиняется с каждым днем, с каждой неделей. Как долго он шагал сегодня, как тяжко опирался на суковатую кизиловую палку.

Вот и сейчас стоит, навалившись на нее обеими руками. Стоит, смотрит на свою мельницу и вздыхает о прошлом. Когда-то его имя гремело по всей округе. Откуда только ни шли сюда, ни везли зерно? Пять жерновов днем и ночью вертелись, перемалывая пшеницу, кукурузу, ячмень, словом, все, что привозили и приносили люди. Было это или только снилось — разве поймешь теперь? Жернова остановились, онемели, и даже вода, та самая вода, которая питала их силу, течет теперь стороной. Кому она нужна сегодня, старая мельница? Люди покупают муку в магазинах, муку любого сорта…

Кудзан подошел к щелистой двери, хотел открыть, но дверь не подалась. Пришлось толкнуть ее плечом. За порогом — запах тлена. На жерновах — пыль толщиной в палец. С потолка свисает серая, как рыбачья сеть, паутина. Справа — крохотная комнатка. Сколько ночей скоротал в ней Кудзан? Он ткнул палкой низенькую дверцу, и она скрипнула так отчаянно, словно на судьбу свою пожаловалась. Кудзан вошел, пригнувшись, вытер ладонью пыль с деревянного топчана и присел у сквозного, без стекол, окошка.

Отсюда были видны все дороги, ведущие к мельнице. В былые времена Кудзан еще издали узнавал тех, кто вез на помол зерно. Люди из Хурыкау никогда не смазывали колес, и арбы их катились с душераздирающим скрипом. А люди из села Ангузджин запрятали в арбу не быков, а буйволов…

Сидит Кудзан у окошка, и мысли уносят его в прошлое.

Большим уважением пользовался он когда-то. В любом доме, в любой час — в праздники и в будни — он всегда был почетным гостем. Сейчас, вспоминая об этом, он думает с грустной усмешкой: «Было когда-то и мое время. Было, да прошло».

Что-то помнится, что-то забылось, но однажды в его жизни произошло такое, что осталось в душе навсегда — болью, радостью и стыдом.

Это случилось голодной весной первого послевоенного года. Не хватало хлеба, и люди в последней надежде шли к нему, к мельнику. Просили, умоляли, заклинали именем детей. Кудзан старался помочь каждому. Хоть горсть, хоть щепотку муки, но наскребал из какой-нибудь щели. Да, нелегкое было время…

Той весной, а точнее, весенней ночью и постучалась к нему та, для которой он ничего бы не пожалел.

— Кто там? — откликнулся на стук Кудзан.

— Это я, — услышал он знакомый женский голос, и сердце его замерло. — Принесла немного зерна, помолоть бы…

Кудзан отворил дверь, и женщина вошла.

Это была Сафират — первая красавица во всем ущелье. Муж ее Бадзе погиб в сорок втором. Многие сватались к ней после того, как она получила похоронку, но Сафират так и не вышла ни за кого. Вдовствовала с двумя детьми. Кто-то из тех, кто домогался ее и был обижен отказом, пустил слух, что она погуливает. Красота всегда заметна, и слух этот мгновенно разнесся по ущелью.

Кудзан и сам не знал, верит он в людскую молву или нет, но так или иначе, а Сафират стала казаться ему доступной. И сейчас, когда она пришла на мельницу, он все думал: а почему ночью? Вопрос этот едва не слетел с его языка, но мельник сдержался. К чему торопить события? Сафират заговорила сама:

— Не пришла бы я к тебе в такое время, но пока зерно искала, день кончился. К родным своим ходила, а они неблизко живут, сам знаешь. Вот, — она показала небольшую холщовую сумку, — дали все, что смогли… Пожалуйста, Кудзан, если можешь, поменяй зерно на муку. Оно чистое, посмотри.

Кудзан взял щепотку пшеницы, поднес к свету, стал разглядывать.

— Лучше помолоть, — сказал он, наконец. — Такого хорошего зерна у меня давно уже не было.

Зерно было самое обычное, но ему хотелось, чтобы Сафират подольше задержалась у него.

— Дети, Кудзан, дети ждут, — произнесла она сдавленным голосом. — Я даже домой не зашла, сразу сюда… Прошу тебя, поменяй на муку. Не могу я ждать…

Кудзан молчал. Отвернулся и стал перевязывать мешки с мукой. Закончив, снова повернулся к Сафират:

— Хорошо. Только и ты должна согласиться на одно дело…

— Что бы ты ни попросил, все сделаю, — торопливо ответила она.

Кудзан замялся, закашлялся.

— Сафират, — выдавил он из себя, — покажи… Один только раз покажи свою белую… шею…

Сафират растерялась, задрожала, словно в ознобе. В горле у нее пересохло. В висках застучало. Присев на мешок с мукой, она оторопело смотрела на него.

Кудзан чувствовал себя, как вор, пойманный на месте преступления. Словно ослепленный ярким августовским солнцем, он ничего не видел перед собой. Заметил лишь мельком, как она села на мешок, а чуть погодя понял: Сафират не уходит. Это придало ему смелости, и он снова заговорил:

— Вот так, мое солнышко… Ну, что тебе стоит показать шею и… волосы? Зато избавишься от многих забот…

Сафират не двигалась. Ей хотелось сказать ему что-нибудь оскорбительное, хотелось ударить его, убить. И убежать отсюда, как можно дальше. Но голодные дети — Вахтанг и Уаздинца… Как вернуться к ним с пустыми руками? Они и так, наверное, все глаза проглядели, ожидая ее. Ожидая ее и хлеб… Эта горькая мысль сломила Сафират. И, как ни странно, успокоила ее. Только теперь она расслышала монотонный шум жерновов, разглядела струйку муки, непрерывно сыпавшейся из желоба.

— Кудзан, — через силу выговорила она, — где же твоя совесть?

В голосе ее ни гнева, ни отчаяния. Во всяком случае мельник, не почувствовал этого. Он уловил другое: обреченность. И надежда его вспыхнула с новой силой.

— Сафират, радость моя, — начал он взволнованно, — пусть тебя не удивляют мои слова. Ты же знаешь, моя жена уже столько лет не поднимается с постели. А то, что я сказал тебе сейчас, я ведь не, каждой повторю. Другие женщины мне не нужны, поверь. Но ты… Я намного старше тебя и понимаю, что замуж ты за меня не пойдешь. И не прошу об этом, Сафират! Ну, что тебе стоит!…

— Нет, Кудзан, нет. Если не можешь поменять зерно на муку, постарайся хоть к утру перемолоть. Я пойду. Дети…

Она встала, сделала шаг к двери, но Кудзан преградил ей дорогу.

— Пусть я бессовестный, пусть! Но скажи: что с тобой случится, если ты покажешь мне шею?!

Кудзан разозлился не на шутку. Кого он просит, перед кем унижается? Пусть она красивая. Ну и что? И он ведь не просто Кудзан, а мельник. Знатный, богатый мельник. Стоит ей уступить, и она будет жить безбедно. И сама и дети…

Сафират вдруг сдернула с головы косынку. Распустила волосы, и они волнами легли на плечи и ниже, до самых пят. Расстегнула две пуговицы линялой кофточки и развела воротник. Глядя прямо в глаза Кудзану, она проговорила дрожащим голосом:

— Вот тебе моя шея, вот тебе мои волосы… Что ты отдашь за это?

Кудзан чуть не задохнулся от радости. Несмело дотронулся до ее шелковистых волос, поднес их к губам. Запах молодой женщины ударил ему в голову, как вино. Закружилась голова, дрожь пробежала по телу. Тихо, словно кто-то мог подслушать, он шепнул ей на ухо:

— Все, что хочешь, возьми. Все твое…

— Дашь мне столько муки, сколько мы сможем унести вдвоем. Ты и я, — проговорила сквозь слезы Сафират. Она собрала волосы, повязала косынку и застегнула кофточку.

— Сейчас, сейчас, — заторопился Кудзан.

Дрожащими от возбуждения руками он насыпал полмешка муки и спросил:

— Донесешь?

Она молча кивнула.

Второй мешок, по уговору, он должен был нести сам. Наполнив его и завязав, Кудзан разогнулся и, не в силах совладать с собой, шагнул к женщине.

— Сафират…

Она поняла его, отстранилась и заговорила испуганно:

— С утра не была дома. Не знаю, как там дети…

— А потом? — выдохнул он.

И снова она поняла его. Ответила на вопрос вопросом:

— Ты мне веришь?

— Слово есть слово, — неопределенно пробубнил он и подал ей мешок. Затем взял свой, и они двинулись в путь.

Сафират согнулась под тяжестью, но от мельницы до самого села прошла без остановки. Не зря, видно, говорят: когда несешь в дом, тяжести не чувствуешь.

Вернувшись на мельницу, Кудзан стал ждать. Время тянулось нестерпимо медленно, и радостное ожидание постепенно сменилось нетерпением. То и дело он выходил и подолгу смотрел на дорогу, но в кромешной тьме ночи ничего нельзя было разглядеть.

А жернова крутились, как всегда, размалывая зерно, но в привычном шуме их ему чудился упрек:

— Ай, ай, ай, Кудзан, ай, ай, ай!

Крайняя пара, на которой мололась чечевица для скота, выводила вполне внятно:

— Что ты задумал, что ты задумал, Кудзан?

— Ай, ай, ай! — слаженно вторили остальные.

Слушая, Кудзан задремал. Когда утренняя заря заглянула в окошко, он присел на топчане, тяжело вздохнул и покачал головой.

Весь день он чувствовал себя разбитым, все валилось из рук. Все раздражало, злило его. И понемногу, исподволь в душу закрадывался стыд. Он обидел женщину, которая пришла к нему в крайней нужде. Вдову обидел, мать сирот. Ему казалось, что все вокруг уже знают об этом, и он не мог смотреть людям в глаза.

Так минул день, второй, неделя, месяц… Время шло, а стыд оставался, то угасая вроде бы, то разгораясь с новой силой.

Не зная, как искупить свою вину, Кудзан прокрался однажды ночью в село и оставил на крыльце Сафират холщовый мешочек с мукой. Через некоторое время повторил вылазку. И еще раз. И еще…

Поздней осенью, когда собрали урожай и жить стало легче, на мельницу пришла Сафират. Кудзан растерялся и, пряча глаза, стал извиняться перед ней.

— Только не думай, что я, что у меня каменное сердце, — нескладно повторял он. — Пусть огонь моей жизни потухнет, если я…

Сафират молча шагнула к нему и обняла, как отца.

— Ты спас моих детей, — срывающимся голосом прошептала она. — Ты спас их…

— Хорошо, мое солнышко, хорошо, — успокаивая женщину, Кудзан погладил шершавой ладонью ее по щеке. — Прости меня, старика…

Но себя самого он так и не смог простить. Нет-нет да и всплывет в памяти та давняя весенняя ночь. Раны совести не заживают…

2

Кудзан встал с топчана. Подошел к жерновам. Обвел взглядом разоренную мельницу. Вышел и с болью в душе затворил за собой дверь.

— Вот и прошло наше время, мельница, — проговорил он вслух. — Никому мы с тобой не нужны…

Раньше, когда он проходил по деревенской улице, все наперебой приглашали его: «Зайди в дом, Кудзан. Окажи честь, отведай хлеб-соль». Но Кудзан заходил не в любой дом. Он знал, к кому идти. К председателю колхоза, бригадиру, парторгу, счетоводу…

…Пройдя немного, он остановился. Присел под старой развесистой ивой. Эту иву он сам посадил. Любил когда-то посидеть здесь в тени, отдохнуть. Была тут когда-то и скамейка. Теперь ее нет, а ива постарела. Кора потрескалась, покрылась паршой. В стволе образовались дупла. Дереву лет сорок, не больше, но ива долго не живет.

Отсюда мельница видна как на ладони. Кособокая, вот-вот развалится. И только опорные столбы стоят, как стояли. «Все-таки дуб вековечное дерево, — подумал о столбах Кудзан. — Сколько же лет стоит эта мельница? До меня был мельником Гарсо, — он загнул палец, считая, — до него — Лексо, а еще раньше — Ника. И каждый что-то обновлял. То пол, то двери, то жернова… А эти дубовые столбы никогда не меняли. Стоят себе и стоят. Да-а, крепкое дерево…»

Кому теперь нужны дубовые столбы? Бетон в ходу, железобетон. Кудзан снисходительно усмехнулся. Ему вспомнилось, как возле правления поставили столбы для ворот. Два года прошло с тех пор, а бетон уже сыплется понемногу, разрушается. Кое-где, как ребра, обнажились железные стержни арматуры…

С запада, с гор веет свежестью. Тихо шелестят листья старой ивы. Кудзану кажется, что он понимает тайный язык листьев. «Добро пожаловать, старый хозяин, — слышится ему. — Недолго нам осталось жить на свете. Задуют зимние ветры, и не выдержу я, повалюсь на землю. Повалишься и ты…»

В горле у Кудзана запершило, дыхание сперло, и он закашлялся. Придя в себя, он вытер ладонью слезы, глянул в пустой живот ивы и покачал головой: «Нет, Кудзан никогда не был таким слабым и водянистым, как ива. Кудзан всегда был твердым, как дуб. Но и дуб не живет вечно…»

Да, большим уважением пользовался в народе Кудзан. Только хвалу он слышал от людей. Заслуженную хвалу… А теперь? Кому он нужен? Вчера у его соседа Аруса были гости. Сидели во дворе, в тени орехового дерева. Слышался смех, звон стаканов. Кудзан прошелся так, чтобы его видели. Прошелся раз, другой, но Арус и не подумал его пригласить. А раньше, всего лишь несколько лет назад все было иначе. Тогда Арус нуждался в нем. Соседское зерно Кудзан всегда молол вне очереди. И вот она, благодарность. Арус даже здоровается с ним как-то нехотя, небрежно. Забыл, наверное, как повторял когда-то на собраниях, да и на улице: «Такие люди, как Кудзан, являются истинным украшением нашей деревни».

Без малого полвека проработал Кудзан на мельнице. Полвека вдыхал мучную пыль. Днем и ночью крутились жернова. Летом и зимой и даже в самые лютые морозы. Кудзан проламывал лед, и шум жерновов не стихал ни на минуту. Все эти годы он был словно прикован к мельнице. Забывал о семье, о больной своей жене. Не знал отдыха, никогда не выезжал из деревни. Он был нужен людям и, как мог, служил им. Если бы взять теперь и выстроить в ряд все те мешки с мукой, что вышли из его мельницы, как далеко бы протянулся ряд!

Но никому до этого нет дела. Забыт Кудзан. Лишь дочь его единственная иногда вспоминает, захаживает к нему. Но дочь и сама уже старуха. Своя семья у нее, свои заботы. В последнее время ему кажется, что он и дочери уже в тягость…

Обида точит его сердце, и даже здесь, под ивой нет ему покоя. Что ж, посидел и хватит. Кудзан встает, в последний раз оглядывается на свою мельницу и направляется к деревне. Тяжело идти в такую жару. Не хватает воздуха, подгибаются ноги, горбится спина. Куда девалась его былая сила? Руки, его сильные, мускулистые руки теперь и годятся только для того, чтобы на палку опираться. Кожа стала морщинистой, пятнистой. Но глаза, как и раньше, хорошо и далеко видят, да и зубы пока неплохие; только слышать вот стал похуже.

Слава богу, все, что человеку нужно, у него есть. Корова, свиноматка, поросята, сад, виноградник. Хлеб — в сельмаге, обед — в столовой. Не хватает только человеческого тепла, участия. Он старше всех в деревне. Ровесники его давно ушли в царство мертвых. Да и тех, кто помоложе был лет на пять, на шесть, — тоже не осталось.

Тяжело идти Кудзану, но он торопится, шагает без отдыха. Тревога одолевает его. Вспомнилось, а может, только кажется, что он не выключил плитку на веранде. Поставил чайник и забыл о нем. А в такую жару и одной искры достаточно. Ах, старость, старость! И людей, как назло, нет в деревне. Все на сенокосе…

Спешит Кудзан, ног под собой не чует. Доковылял до деревни, остановился, смотрит — дыма не видать, дымом вроде бы не пахнет. Значит, выключил все-таки плитку! Облегченно вздохнув, Кудзан присел на скамейку у крайнего плетня и тут же вскочил. Дым! Пригляделся — действительно дым. Сердце обмерло. Что же теперь будет? Стыд и позор на весь мир. Люди скажут, сожалея: «Дожил старый Кудзан. Даже присмотреть за собой не может. Лучше умереть, чем так жить»…

— Смотрите, смотрите! Кудзан бежит! — услышал он восторженный мальчишеский вопль. — Смотрите, какой быстрый!

Свернув на свою улицу, Кудзан увидел Хетион, жену Аруса. Она спускалась сверху, от родника, несла на коромысле ведра с водой. «И она уже старуха», — мельком подумал Кудзан, а ведь и Арус и Хетион были намного моложе его. Вдруг женщина сбросила коромысло с плеч и закричала в ужасе:

— Горим! Ой, горе мне! Ребенок там, ребенок!..

Кудзан не верил своим глазам. Горел не его дом, а соседский. Дом Аруса горел. Услышав о ребенке, Кудзан непроизвольно прибавил шагу. Вбежал во двор и отшвырнул в сторону свою палку. Так отшвырнул, словно она никогда больше ему не понадобится. А языки пламени жадно облизывали карниз веранды. Столбы на крыльце, оконные ставни.. Огонь стремительно разрастался, пожирая иссохшее в летнюю жару дерево. Кудзан поднялся на тлеющее крыльцо, толкнул плечом дверь. Ворвался в комнату и, задыхаясь в чаду, стал шарить, искать ребенка. Глаза Кудзана слезились, грудь разрывал кашель. Старик ударил ногой дверь, ведущую в другую комнату, и услышал слабый детский плач. Разглядев в дыму колыбель, Кудзан бросился к ней и схватил ребенка на руки. Через дверной проем уже нельзя было пройти, — в комнату рвался огонь. С ребенком на руках Кудзан полез в окно. Подоконник еще не занялся, слава богу, и старик кое-как перевалился через него и подошел к обезумевшей Хетион. Увидев ребенка, она ожила, схватила его, прижала к груди и заплакала от радости.

— Внучек мой! Отрада души! Солнышко мое ясное!..

У горящего дома собирались люди. Бежали с ведрами и просто так, поглазеть. Старики, старухи, дети — те, кто оставался в деревне в пору сенокоса. Пытались залить огонь водой, но тщетно, — пламя уже охватило крышу.

— Ой, горит, горит! — заголосила Хетион. — Пропало все, пропало!

— Зря теряете время! — крикнул Кудзан старикам, суетившимся с ведрами. — Надо хоть вещи спасти, хоть что-нибудь!

Он снова полез в огонь. Пот струился по лицу. Одежда прилипла к телу. В комнате не продохнуть от дыма. Нащупал рукой перину — выбросил в окно. Хватал все, что попадалось под руку, и в окно, в окно, в окно…

Дом трещал. По стенам, от пола к потолку ползли красноязыкие змеи. Обвивали двери, облизывали потолок. Кудзан задыхался в чаду. Он уже не думал о вещах. Хотелось лишь одного — вырваться во двор, на воздух. Хотелось, да не было сил. Голова отяжелела, сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Ноги уже не держали его, и Кудзан лишь неимоверным усилием воли заставил себя сделать шаг, второй, третий к окну, перегнулся через подоконник и обмяк, как мешок с мукой. Чьи-то руки схватили его и вытащили из горящего дома. Это было последнее, что он помнил…

* * *

Очнулся он в больнице. Раскалывалась голова, тело будто в ступке истолкли. Каждый вдох вызывал долгий, мучительный кашель. «Плитка… плитка осталась включенной», — это было первое, что он вспомнил.

Не знал Кудзан, что со вчерашнего дня вся деревня только о нем и говорит. «От большой беды спас соседей, — повторяли люди. — Дай бог ему здоровья и долгих лет жизни…»

«Да-а, Кудзан — это гордость нашей деревни, — отвечал людям Арус. — Пусть на меня падут все его несчастья, пусть он не знает ни горя, ни печали… Дом-то и новый можно построить, без дома не останемся. Главное, что ребенок жив…»

Если бы Кудзан слышал сейчас эти слова, они, как ни странно, оставили бы его равнодушным. По сравнению с тем, что он сделал для односельчан, пока был мельником, этот случай немного стоил. Он бы подумал так и пригорюнился. Потому что душа требовала дела. «Эх, немощь старческая», — вздохнул бы Кудзан…

В полдень кто-то нагнулся к нему. Дотронулся ладонью до лба. Что-то сказал. Кудзан через силу открыл глаза и увидел Аруса. Арус улыбнулся ему и заговорил о вчерашнем. Но старый мельник не слышал его. Слабым движением забинтованной руки он показал Арусу на дверь: уходи, мол, мне не до тебя. Повернулся к стене и закрыл глаза…

Перевод Р. Тотрова

Гриш Бицоев

ТЕПЛО ОЧАГА

Повесть[59]

1

Когда начали рыть окоп, Госка сказала:

— Сами себе могилы роем… И закапывать не придется, бомба засыпет.

— Страшное время, — вздохнула Маро. — Прячемся в землю, поближе к покойникам.

— А что нам еще остается? — щупая острием лопаты землю под тутовым деревом, проговорил Дзиппа. Ему хотелось и убежище устроить в тени, под густой кроной, и корни тутовника не повредить. — Мы — дети земли. Она нас кормит, она и от смерти убережет. — Он улыбнулся. — Правильно я говорю, Серафима?

Слова женщин были так же безрадостны, как и вчера, когда они копали убежище во дворе Маро. Особенно у Госка. Все знают, что война не один еще светлый очаг погасит, но зачем твердить об этом все время? Речи Маро не так угнетали Серафиму, потому что в них были и злость и угроза. В голосе же Госка звучали только слезы.

— Когда мы строили на берегу Терека оборонительный рубеж, полковник сказал нам, что каждый трудоспособный человек сейчас — солдат, — решила подбодрить женщин Серафима. — А солдат выкапывает столько окопов, сколько раз ему приходится целиться в неприятеля…

Дзиппа наметил границы убежища и первым взялся за работу.

— Солдаты бывают и рядовые и генералы, — улыбнулся он. — Форма рядового была бы к лицу Госка. Может, и мне выдали бы какой-нибудь поношенный мундир. Но тебе, Серафима, и Маро обязательно присвоили бы звание повыше. Тебе — сержанта, а Маро потянет, пожалуй, на старшину…

— Уберегут ли нас эти ямы? — сомневалась Госка. — А если бомба свалится прямо сюда, на нашу голову?

— Бомбу с глазами пока еще не придумали, — сказала Маро, — а простая не различит твою голову среди других!

— Окоп накроем пружинной сеткой от кровати, и бомбы будут отскакивать в сторону, — улыбнулся Дзиппа. — Легкие отскочат, а тяжелые они на нас тратить не станут. Не такие уж они богатые!

Когда поговорили о бомбах, Госка ушла в дом, чтобы приготовить обед. В яме теперь стало тесно, и копали по очереди.

Серафима устала, руки ее онемели, на пальцах вздулись волдыри, но она не смела остановиться, отдохнуть хоть немного, потому что Маро должна была отдыхать раньше нее.

Кто сосчитает, сколько раз Серафима вонзила лопату в землю, сколько земли выбросила? Она, наверное, и шагов за всю свою жизнь столько не сделала.

Отяжелела земля, отяжелела… Потому, видно, что горем она полна, кровью напитана. Под Пятигорском ее даже кирка не брала, так она промерзла, но все равно — отогревали кострами и рыли. Руки коченели, холод, казалось, уже не умещался в теле, даже дыхание отдавало стужей, но люди работали, и Серафима работала…

Земля Дзауджикау[60] оказалась не легче, нет, она была еще тяжелее, словно тяжесть гор сошла в нее.

Пламя войны коснулось и гор Осетии. Дальше враг не должен был пройти, и люди рыли окопы днем и в темную ночь. Рыли на берегу Терека, Ирафа, рыли возле родных сел.

2

Война была еще далеко, но грохот ее уже докатился до села. Рано утром женщины, ходившие за водой, видели, как, выйдя из лесу, шли по дороге солдаты.

Серафима застыла на месте с полными ведрами в руках. У каждого солдата висел за спиной вещмешок, скрученная в хомут шинель, торчал над плечом штык, и все это делало их неразличимо похожими друг на друга. Вот они приблизились настолько, что можно было увидеть, как кто-то из них хромает, у кого-то обвязана белым голова. Серафима почувствовала, как часто забилось ее сердце. Каждый из этих солдат мог броситься к ней, придерживая рукой приклад винтовки: каждый из них мог оказаться ее отцом или братом, это мог быть Канамат или сосед Кайти…

Солдаты ушли в сторону мельницы, и Серафима, проводив их взглядом, двинулась к селу.

Сколько деревьев было в том лесу, столько штыков мелькнуло перед глазами девушки, и каждый солдат, глядя на село, думал о родном доме, о домашней еде, о сухих портянках, о сладком, беззаботном, как в детстве, сне…

Войдя во двор, Серафима услышала знакомое гудение и, не глядя в небо, поняла, что это снова тот самолет, похожий на оконную раму. «Рама» оказалась выше того места, где Госка, приставив ладонь козырьком ко лбу, обычно замечала ястреба, готового обрушиться на ее цыплят. Полет «рамы» был спокойным и уверенным. Она и до этого не раз появлялась над селом, кружила, сколько хотела, и люди говорили: «Она видит дальше орла и все, что видит, фотографирует, не спрячешься от нее ни под водой, ни под землей».

Перед самым носом «рамы» возникло, распустилось, как одуванчик, белое облачко, и в тот же миг Серафима услышала глухой взрыв. Одуванчики один за другим вырастали возле самолета, но тот летел себе целый и невредимый.

Серафима подметала в комбатах, и веник едва не валился из ее рук. Девушка думала о самолете, об этой «раме». Каждый раз она уходит невредимой, и все знают — теперь жди беды.

Прямо над их домом небо раскололось на две половины. Черный «мессершмитт» вынырнул из облаков, и нельзя было остановить его, как нельзя остановить удар ножом, направленный в спину. Серафиме не хватало смелости взглянуть на жалкое небо, — свастику, похожую на паука, она представляла себе даже с закрытыми глазами. «Мессершмитт» пролетел так низко, что чуть было не коснулся верхушек тополей на соседней улице. Казалось, самолет оставил за собой не пронзительный свист, а висящий вниз острием нож.

Серафима сама не заметила, как оказалась возле матери.

В глазах Госка было такое спокойствие, будто о войне она и слыхом не слыхала. Но Серафиму не обманешь, — каждую ночь мать молится о муже и о сыне.

— Что ты стоишь?! Бежим в окоп! — задыхаясь, крикнула девушка.

— Солдат в селе уже нет, — сказала Госка, — ушли солдаты… А мы на что ему сдались?

— А если он начнет бомбить?

— Кого же он будет бомбить? — усмехнулась Госка. — У нас тут кроме чапельника ничего нет.

Где-то за селом, над обугленными стенами разрушенной фермы снова возник зловещий гул. Время побежало, выплеснулось, как вода из опрокинутой чаши. Надо было что-то делать…

Серафима схватила мать за руку и не отпускала ее.

— Опять летит! Бежим! Я без тебя не пойду!

Небо лопнуло, разлетелось железными осколками…

Серафима потащила мать в убежище.

Теперь между ними и искалеченным небом было еще немного пространства. Серафима села, прислонившись спиной к стене и руками упираясь в пол. Земля приятно холодила руки, успокаивала. Девушка заметила, что сидит на соломе, и вспоминала, как Дзиппа принес солому из сарая и сказал:

— Это вам вместо дивана…

Солома таила в себе едва ощутимую влагу и тепло, и страх Серафимы понемногу проходил.

— О господи всеславный! — услышала она голос матери. — Возьми под свое крыло и защити тобою созданный народ! Услышь слова тех, кто честно жил на этой земле и не успел насытиться жизнью…

Слова будто склеивали трещины раненого неба. Слова вспыхивали искрами надежды, доносили до усталого солдата улыбку любимой девушки, слова становились броней для идущего в атаку, броней, которую пуля не берет…

Девушке не верилось, что будущее возможно, и мыслями она бежала в прошлое. Там была радость, бескрайний мир. Там они оставила тропы, по которым не успела набегаться вдоволь.

…Играли в прятки. Соседские мальчишки и девчонки. Чем больше играющих, тем интересней игра. Каждое место, где кто-то прячется, — новая загадка. Пройти мимо этого места, значит, быть обманутым. Сколько тайников найдешь, столько раз выиграешь. Все уже водили — кто два раза, кто три. Кайти же и Серафиме пока еще не пришлось жмуриться, считать громко, с паузами до ста, закрыв лицо кепкой, пропахшей потом. Мальчишки и девчонки старались изо всех сил, чтобы Кайти и Серафима проиграли.

Все давно уже привыкли видеть их вместе, как привыкают к двум колесам одной телеги.

Серафима ничего не знала и не понимала, пока не услышала однажды:

— Если бы не Кайти, рыбы Ирафа давно бы съели тебя…

Эти слова ей сказала мать в присутствии Кайти, как бы сообщая самую приятную весть. Эти слова не раз еще говорили ей, и она привыкла к ним, как к звездам, которые зажигались по вечерам. Уалинка, встречая Серафиму, всегда вспоминала, как сын ее спас на реке девочку. Кайти стал самой светлой мечтой Серафимы. Кайти — дерево, Серафима — его тень…

— Такое место я нашел, что и за год нас не найдут, — шептал он девочке. Мальчик пылал огнем, ему хотелось скорее показать свой тайник. — Беги за мной и не оглядывайся…

Тот, чья очередь была жмуриться, считал во весь голос:

— Раз! Два! Три!..

Слова эти, словно камни величиной с кулак, летели, подгоняли прятавшихся.

Кайти бежал к дому Маро. Возле плетня он остановился, глянул назад:

— Быстрее!

— А если Маро застанет нас? — встревожилась Серафима.

— Давай, давай! Ее нет дома.

Если бы, перепрыгнув через плетень, они спрятались за сараем во дворе, их и тогда бы никто не нашел. Ребята не то что во двор, даже к тутовнику, росшему у ворот Маро, подойти боялись…

Маро следовало бы родиться мужчиной. Она была не по-женски крупна, голос гулкий, как эхо в горах, шаг длиной в сажень, а взгляд такой хмурый, будто она ни разу не улыбнулась со дня рождения. Ласкового слова от нее никто никогда не слыхал… Самым отчаянным из мальчишек удавалось иногда забраться на тутовник. Они надеялись, что хозяйки нет поблизости, но Маро появлялась, будто из-под земли. Никого никогда не ругала и поймать не старалась, но второй раз лезть на это дерево никому уже не хотелось…

Во дворе стоял стог сена. Как поставил его сын Маро, работавший чабаном, так он и стоял.

Кайти и Серафима залезли в сено, разгребли, растолкали его — получилось гнездо, в котором можно было даже сидеть. Девочке казалось, что шорох сена покрывает даже шум быстрого Ирафа, и она спросила:

— Ее, правда, нет дома?

— А ты не видела, какой замок висит на двери?

Когда Серафима поверила, наконец, что Маро нет дома и ничто не угрожает им, послышались крики ребят:

— Кайти! Серафима! Вы-хо-ди-те! Больше не играе-е-ем!

Кричали по одному, кричали хором. Крики становились все тише и тише. Наверное, ребята устали ждать их и ушли. В стогу было так тепло и тихо, как в сказочном доме. И Серафима уснула, опустив голову на плечо Кайти…

Враг сбросил бомбу на сладкий сон ребенка.

Серафима почувствовала, как закачалась земля. На голову посыпались комья, в глазах потемнело…

Когда рыли убежище, ни Дзыцца, ни Маро не знали, что бомба весит столько же, сколько сама земля. Знай они об этом, наверное, и окоп рыли бы поглубже, и потолок настилали попрочнее.

Серафима ждала, верила: в небе должны появиться тупоносые истребители. На коротких крыльях — звезды. Свастике не останется места в вышине, загорится черная свастика и рухнет на землю.

3

Серафима нагнулась, подняла лист, другой — золотистый, желтый, багряный.

Бывало, деревья ломились под тяжестью мокрого снега, а девушка сидела за столом в теплой комнате, листала книги, находила между страницами сухие листья, и дом наполнялся мягкими красками осени.

Подбирая по дороге листья, она неторопливо двигалась к дому, поднялась на крыльцо, вошла.

Две железные кровати (спинки их в этом году не красились) стояли в противоположных углах комнаты. Постели были покрыты красным сатином, а поверх сатина — узорчатым тюлем, наволочки на подушках были расшиты бледно-розовой шерстяной нитью.

На столе — сложенные стопками книги. Каждая обернута в газету — это дело рук Серафимы. Госка не однажды напоминала, чтобы дочь спрятала книги куда-нибудь подальше, в безопасное место.

Соседи прятали фотографии ушедших на фронт, прятали треугольные письма, приносившие с войны скупые вести о родных, прятали праздничную одежду фронтовиков в такие дальние углы, куда и не доберешься сразу. И дома от этого становились темными, нежилыми будто.

Каждая из книг была для Серафимы дорогим воспоминанием. Каждая воскрешала какой-нибудь день ее жизни.

…Канамат, племянник Маро, ни разу до этого не посмел взглянуть на Серафиму, но в тот день остановился перед ней и с трудом, словно ворочая огромную тяжесть, проговорил:

— Если ты не откажешься принять от меня этот подарок, жизнь моя будет светлей.

Он протянул ей бережно завернутую книгу. Дома Серафима развернула ее, прочла на обложке — «Герой нашего времени». С обратной стороны обложки было выведено ровными буквами: «Желаю тебе счастья, о котором ты и не мечтаешь…» В тот день Канамат ушел из села.

Девушка брала со стола книги, листала их одну за другой, укладывала между страницами осенние листья.

Ей хотелось найти подарок Канамата. С тех пор, как Кайти ушел на фронт, девушке некого было опасаться, и книга все время была под рукой. Никто из тех, кто мог бы взять ее, давно к ним не заглядывал. А Госка читать не умеет…

Серафима всполошилась. Не может быть, чтобы подарок Канамата пропал. Она заглянула за зеркало, перерыла ящики старого шкафа, побежала в другую комнату. Единственное укромное место, которое было там — это сундук. В сундуке лежали сапоги отца, праздничные туфли брата и разная мелочь, которую Госка пожалела выбросить.

Неожиданно в руках девушки оказался портфель из рябовато-коричневого дерматина. Ручка держалась только с одной стороны, замок давно поломался. Серафима была уверена, что этого портфеля нет уже и в помине.

— Какая ты хорошая, мама! — растроганно проговорила она. — А я всегда ругала тебя за то, что ты хранишь всякое старье.

Она вытерла подолом платья пыль с портфеля, соскоблила ногтем какое-то пятно…

Глянув в окно, девушка увидела мать. Остановившись у ворот, та сбросила с плеч тяжелую вязанку хвороста. Серафима вскочила и выбежала на улицу.

— Не удержалась я, — сказала Госка, — собрала в лесу…

Платок ее сполз на затылок, но она не замечала этого.

— Опять одна побежала в лес, — проворчала Серафима. — И завтра ведь будет день, и тоже нужны будут силы, чтобы стоять на ногах.

— Не захотелось возвращаться с пустыми руками…

— Вот возьму и выброшу все в Ираф! — Серафима подняла вязанку и понесла во двор. — Будто больше других нам нужно.

Госка, идущая следом, отвечала:

— Бог не даст всем погибнуть в один час, а зима уже на носу. Вдруг она будет суровая…

Девушка развязала вязанку, сложила хворост в сарай. «Надо бы накормить мать, — подумала она. — И огонь в печи разжечь…» Но когда вошла в дом, Госка уже достала кусок холодного картофджина[61] из шкафа и налила в кружку сыворотку.

Потом мать легла на тахту, вытянулась, кряхтя и охая, и Серафима ушла в другую комнату, чтобы дать ей отдохнуть. И только девушка подумала, что мать, устав, наверное, крепко спит, как услышала со двора ее голос:

— Дочка! Где ты?

Серафима глянула в окно. Госка вынесла из сарая две лопаты и пошла к палисаднику, сказав на ходу:

— Надень старые чувяки и приходи в маленький огород!

К приходу дочери Госка уже успела поработать.

— Закопаем немного картошки в землю. Рано еще, но что поделаешь? Кто-то останется жить, и от него весной земля будет ждать семян…

Раньше, пока от верхнего конца села до берега Ирафа не был вырыт противотанковый ров глубиной в два метра, пока на тай стороне реки не поставили в три ряда столбы с колючей проволокой, пока зигзагообразные окопы не расползлись по лугам, слова Госка еще имели какой-то смысл…

— Поторапливайся, как можешь, мое солнышко. Вон, выбрось лопатой землю, — мать торопилась, будто засиделась без дела. — Вернувшись, наши мужчины не должны застать нас с пустыми руками…

Над голым забором показалась голова Уалинка. Можно было бы только кивнуть ей и снова взяться за работу, но Серафима подумала, что не видела Уалинка уже несколько дней и давно не заходила к ним. Сердце встрепенулось: полгода уже не было вестей от Кайти, и, может, наконец получили письмо, и Уалинка прибежала сообщить об этом?

— Кругом все горит адским огнем, а вы для кого-то запасы делаете… Пойдем-ка, Госка, надо идти к умершему…

Голова Уалинка до самых бровей закутана в платок, ее конопатое лицо очень бледно…

— Очаг мой погас! — лопата выпала из рук Госка. — Чей дом рухнул?

— Бедный Адаго погиб…

— Ай, Адаго, Адаго! И сыновей своих больше не увидит! — жалобным голосом проговорила Госка, и Серафима едва сдержала слезы.

Бомбы, сброшенные немцами, кому-то угодили в огород, где-то взорвались на улице. К Адаго же бомба попала прямо во двор. На беду свою, старик оказался дома.

Нет больше Адаго, старика с шелковистой белой бородой, нет тамады, произносящего хвалу всевышнему за праздничным столом.

Серафима не могла больше работать. Она воткнула лопату в землю и пошла к дому. Остановилась. Стояла и смотрела рассеянно, как солнце садится за горы, и не понимала, зачем еще восходит оно? Зачем восходит, если не может согреть этот объятый холодом и страхом мир?

Нелепо было стоять на месте, но еще труднее — взяться и сделать что-то. Поколебавшись, девушка решила: «Сбегаю-ка я к Дунекка, сходим вместе в дом к умершему. Станем у изголовья Адаго и наплачемся вдоволь».

Выйдя из ворот, Серафима встретила Маро.

— Девочка, дорогая моя, ты мне нужна.

Маро мало кого звала по имени.

— Тесно стало в этом мире, — сказала она. — Даже покойника не проводишь в последний путь, как положено. С околицы нас вернули… Черный ворон, принесший смерть Адаго, ушел невредимым, будь он проклят! — Маро присела на камень, лежавший у ворот, сунула длинную руку за пазуху черного платья, стиранного много раз и вылинявшего, и улыбнулась просительно. — Только я подумала зайти на почту, как встретила почтальона…

— Зайди в дом, Маро, — сказала Серафима.

— Не хочется мне в дом заходить…

— Тогда я вынесу стул.

— На стульях будем сидеть после войны… Никого я не встретила, кто мог бы его прочитать, — говорила Маро, держа руку за пазухой. — По бумаге и по тому, как свернуто, вижу, что оно от Канамата.

Она вытащила письмо, но не торопилась передать его, словно самого Канамата за руку держала.

Серафима едва сдерживалась. И она понимала сейчас, что никогда не была равнодушной к Канамату, что его нельзя забыть, как звезду, упавшую с неба и растаявшую вдали.

Письма с фронта — это опорные столбы, поддерживающие дома, это тепло, согревающее людей, это радость, заставляющая голодных забыть о пище… Почтальон редко стучался в ворота, от ожидания в глазах белело… И если письмо Канамата дошло до села, может быть, завтра придет весточка от отца Серафимы, от брата, от Кайти…

Она жадно вглядывалась в написанные карандашом строчки и виделось ей: Канамат расстелил шинель, прилег, раскрыл книгу и вспомнилось ему, наверное, как стоял он возле доски и весь класс слушал тихое постукивание мела, которым он писал…

Серафима скользила взглядом по строчкам, и ей слышался, будто издалека, голос Канамата. Слова его — шелест крыльев ночной птицы, шелест деревьев, растущих у крыльце.

Серафима смотрела в письмо и видела в то же время, как по лицу Маро текут слезы. Девушка боялась, что и сама не выдержит сейчас, и перестала читать…

— Хоть вяжи его, все равно не удержишь. Перед сном он обязательна должен был побежать на речку, — Маро вытерла слезы куском бязи, края которой давно превратились в бахрому. — Может, неласкова была я с ним, слишком строга… Как узнаешь теперь об этом?..

«До чего велика, необъятна Россия! — писал Канамат. — Ходи по ней хоть целый год и еще столько, но ни конца ни края не найдешь. Думаю я об этом и диву даюсь: на что надеялся Гитлер, когда решил напасть на нас? Придется ему, как в сказке, по своим же следам убираться обратно… Греют душу мне, Маро, воспоминания о тихих вечерах на Ирафе, о тополях на улице… А недавно как я обрадовался! Это было поздно вечером. Привал наш длился столько времени, сколько ты стоишь на крыльце, посыпая своим курам просо или кукурузу… Того, что твой шерстяной матрас был мягким, я никогда не замечал, но до чего мягка земля! Не с чем сравнить се, не с чем… Как только я задремал, меня толкнул сосед, не найдется ли, мол, у тебя закурить? Ответил ему: не курю. Он сунул мне что-то прямо в руки. Я, говорит, тебе отдам свой подарок, а ты мне паек табака. Пощупал я его подарок, и оказалось — домашние шерстяные носки! Из овечьей шерсти, мягкие-мягкие! Теплые, будто осталось в них тепло рук той, что вязала их. Даже пальцами чувствовал, что они были белоснежные. И знаешь, Маро, мне показалось, что связали их из шерсти овцы, которую пасли на берегу Ирафа. Что осетинка выткала пряжу в одну бессонную ночь…»

Серафима не стала бы дальше читать, потому что произнести эти слова было так же трудно, как пройти не торопясь сквозь пылающий новогодний костер. Но, если ты разбежался, как остановиться на полпути на крутом спуске?

«Вернул бы их обратно, но тогда я отдал бы ему и свои мысли. Такие мягкие носки могли связать руки девушки… похожей на Серафиму…»

— О тихий мой, молчаливый Канамат! Сколько же у тебя было всего припрятано, сколько слов ты держал под замком! — глубоко вздохнула Маро. — Читай, читай, родная моя…

Буквы были те же, слышался тот же голос:

«Не верь болтунам, Маро. Держи наготове в корыте муку на три праздничных пирога. Три рога держи под рукой… Встречай нас, как положено. Не за дровами в близкий лес ушли мы из дома, но все равно придет время возвращения…»

Дочитав, Серафима подняла голову и улыбнулась.

Маро не могла оторвать полные слез и радости глаза от письма Канамата, осторожно щупала шершавыми пальцами бумагу, бережно поглаживала ее ладонью…

В ушах Серафимы звучал голос Канамата. Те раны, что появились в ее сердце, когда небо над их селом разлетелось вдребезги, теперь заживали, и она чувствовала это.

Когда Госка вернулась с похорон Адаго, Серафима выбежала ей навстречу.

— Мама, я сбегаю к Дзиппа и принесу прялку, — сказала она. — А ты приготовь шерсти на пару носков…

— Зачем тебе?

— В письме Канамата мне показалось… Носки, домашние шерстяные носки хочет Канамат!

— Кажется, у нас…

— Нет, мама! Нет, нет! Поищи! Найди, где хочешь!

Она подбежала к матери, обняла, прижалась к ней.

Ночью при свете коптилки чесали и пряли шерсть, которую Госка выпросила у соседей. А утром, после ухода Госка на ферму, Серафима достала спицы и клубок белых ниток.

Петлю на петлю нанизывала Серафима, вслед за одной мыслью рождалась другая. Пока еще они были сумбурны, бессвязны…

«Канамат, прочитала я твое письмо и ожила. Тем, кто меня окружает, я виду не показываю, но тебе должна признаться, — я оказалась такой слабой, беспомощной, что и сама не ожидала. Недавно немцы сбросили на наше село четыре бомбы, и я четыре раза умерла. Ничем не измерить то, что я испытала. Иногда, мне кажется, что все от солдата до генерала испытывают такой же страх. И тогда мир наполняется причитанием Госка. Ей, наверное, постоянно снятся страшные сны, которых она никому не рассказывает. И когда начинает причитать, — мраком ее слов наполняется наш дом. Хочется заткнуть уши и бежать, куда глаза глядят… Если бы ты знал, какой надеждой озарило меня твое письмо. Кажется, будто солнце взошло, весеннее солнце…»

Через открытое окно с улицы послышались чьи-то шаги, Серафима выглянула и увидела сестру Кайти Дунекка. Она была без платка, в старом, линялом платье, которое надевала, когда возилась во дворе. Сама открыла калитку и, шлепая просторными галошами, пошла к дому…

Дунекка была не из тех, кто без причины нагрянет в гости, и Серафима испугалась, увидев ее.

— Письмо получили? — вскрикнула Серафима и бросилась, к гостье со спицами и пряжей в руках.

— А ты угадай от кого?

— Я и так знаю.

— И ты не обрадовалась? — Дунекка протянула было письмо, но опять прижала его к груди.

— Разве не слышишь, как сердце колотится? Пошли в комнату.

— Назови, тогда его по имени.

— Его имя — солдат.

Рука Дунекка разом опустилась, едва удерживая лист бумаги, обида блеснула в ее глазах.

— Наверное, ты подумала: куда она мчится, как бешеная?

— Не говори так, — ласково сказала Серафима. — Если бы можно было выложить сердце на ладонь… Когда вы его получили?

— На, сама читай, — сестра Кайти протянула письмо. — Это он тебе писал. И мы от него получили такой же клочок…

Дунекка говорила еще что-то, кажется, уверяла девушку, что они с Уалинка даже глазом не взглянули на это письмо… Спицы кололи руки Серафимы, становились поперек, и она никак не могла развернуть лист бумаги.

Ей казалось, что она ждала этого письма очень долго. Девушка разглядывала, как чудо, буквы, написанные рукой Кайти, крупные, звенящие буквы…

«Доброе утро, соседка Серафима, живущая по правую сторону от нашего дома! Новостей у меня целая гора. Но я не хочу поручать их этому клочку бумаги. Время суровое, и всякое может случиться. Однако сердце мое чует, скоро встретимся мы с тобой. Да, обязательно встретимся. Ты стремись к этому, Серафима, и тогда мы обязательно встретимся. Кайти».

— Где он сейчас?

— Ничего такого не сообщает.

— Наверное, его часть где-то совсем близко.

— Наверное. Раз так пишет, значит на что-то надеется.

— А вдруг он ранен?!

— Как твой язык повернулся произнести такое?!

— Письмо какое-то странное… Нелегко ему, видно, приходится…

— Не до песен сейчас…

Некоторое время они стояли молча, каждая со своими затаенными мыслями.

— Носки хочешь кому-то послать? — спросила Дунекка.

— Так… Вдруг надумала, — сказала Серафима и, запнувшись, схватила соседку за руку. — Присядь, посидим.

— Нет, некогда мне…

4

Над селом прошла группа самолетов. Наступали сумерки, и Таурзат не могла разглядеть красные звезды на их крыльях. Но по звуку определила — это свои. Они летели оттуда, где над горами Осетии небо еще спокойно.

Где-то над лесом оборвался гул самолетов.

Таурзат услышала топот скачущей лошади. Подковы, ударяясь о камни, тревожно звенели. Женщина сошла с дороги, прислонилась спиной к плетню. Хотелось, чтобы всадник не заметил ее, промчался мимо…

Всадник, поравнявшись с ней, осадил коня, остановился и спрыгнул на землю. Кнут взял в левую руку, которой держал лошадь за повод. Пока не подошел вплотную, она его не узнала.

— Габуш, это ты? — спросила неуверенно.

— Он самый, — сказал всадник и подал руку.

— Откуда ты?

— Где только мы не бываем с моим скакуном, — улыбнулся он.

— Знаю, ты не без дела, — сказала Таурзат. — Пойдем в правление.

— Нет нужды возвращаться туда. Пройдемся тихим шагом. Разговор у нас будет недолгий… Говори тихо, чтобы никто не слышал, — сказал Габуш. — Ты, наверное, помнишь своих бригадиров, тех, что работали у вас перед войной?

— Помню, всех помню.

— Был у вас такой… Знал себе цену. Голос звонкий… Среднего роста, плечистый, плотнее меня…

— Может, ты Габола имеешь в виду, но он не был плечистым…

— Недавно мы убрали кукурузу и пустили на поле яловых коров… На границе земель вашего и нашего колхозов… Пастух стал собирать оставшиеся початки, зазевался, упустил коров, и те забрели на ваше поле. Откуда-то вдруг прискакал всадник, налетел на пастуха, стал кричать: «Кто дал тебе право чужие поля травить?!» Пастух пошел за всадником, стал извиняться. А тот ему ружье показал. Растерялся пастух — и быка угоняют, и коров нельзя бросить… Вечером прибежал ко мне со слезами на глазах, кое-как обрисовал обидчика, и оказалось, что он знал лошадь, на которой сидел тот человек… Вскоре мы нашли эту лошадь, но хозяин ее ни в чем ни признался. — Ничего, мол, не знаю, в тот день лошадь была у меня во дворе, соседи видели ее и могут подтвердить…

— Не о Кайти ли ты говоришь? — спросила, будто припоминая вслух, Таурзат.

Они долго шли молча, потом Габуш сказал:

— Значит, это ваш?

— Да. Он был бригадиром. Но вы его знать не можете, вы тогда работали далеко отсюда…

— Не так уж и далеко, нас разделяли всего три села… Так вот, там, где я работал до войны, живут родственники его матери. — Габуш зорко поглядывал по сторонам. — Что он за человек? Ты его хорошо знала?..

Считали его нахальным, заносчивым, но ей он казался человеком, живым, деятельным. Да и бригадиром быть не так-то просто… Всем не угодишь — кто-то и обидеться может и злобу затаить… Как-то раз глубокой осенью одна из колхозниц несколько дней не выходила на уборку кукурузы. Оказалось, что у нее не было теплой одежды. Кайти, узнав об этом, тут же снял с себя телогрейку и отдал… Таурзат даже позавидовала ему: она не сумела бы так сразу найтись…

Таурзат стала приглядываться к Кайти, хотела разобраться, понять его. Но грянула война, и в первые же дни Кайти ушел на фронт…

— Не знаю, что и сказать тебе, — пожала плечами Таурзат. — Он был еще молод, а молодым свойственно ошибаться…

— Сбежал он, — сказал Габуш. — Дезертировал…

Таурзат знала, что Габуш был командиром истребительного батальона, но у нее и в мыслях не было, что он придет в их село с подобной вестью. Колхозное имущество пока все было здесь, и она думала, что он принес ей какое-нибудь секретное указание об эвакуации. Таурзат вспомнила, каким гордым, независимым был Кайти. Нет, струсить такой не мог…

— Приглядись повнимательней к их дому. Трудно сказать, чем может выдать себя человек…

— Хорошо, — Таурзат поправила платок, зябко передернула плечами. — Я тебя поняла…

5

За селом, в стороне от кладбища, на котором похоронены те, кто умер своей смертью, возле своего очага, выстроились в ряд четырехгранные, близко стоящие друг к другу деревянные надгробья. Они видны издали, их уже много. Имена тех, кто погиб от первых пуль войны, выведены на них в черный день черными буквами.

Сколько было похоронок, столько белых деревянных памятников стоит сегодня рядом со старым кладбищем.

Сегодня на один памятник станет больше.

Таурзат получила извещение о смерти младшего сына Дзиппа.

Легче умереть, чем перешагнуть порог с этой вестью. Кто осмелится войти в дом Дзиппа?..

Таурзат старалась не думать об этом, но младший сын Дзиппа словно пришел к ней, стал перед глазами и стоял, не уходил… Когда Таурзат поравнялась с низеньким, крытым соломой сараем Госка, а до дома Дзиппа оставалось еще три десятка шагов, сердце ей подсказало: «Нет, не должны они пока знать об этом. Пусть живет для них младший сын, пусть вспоминают они его шалости, за которые строго журили его, пусть, любя, жалеют об этом…»

Кайти будет есть горячий чурек, Уалинка, глядя на сына, и воздухом одним удовольствуется, а из дома, что рядом с ними, день и ночь будут слышаться причитания…

Таурзат испугалась: а вдруг выйдет сейчас из этих ворот отец или мать погибшего? Что она скажет им? Остановившись в растерянности, повернула к Госка…

Идти по чисто подметенному двору — все равно, что вернуться к прошлым спокойным дням.

— Эй, есть кто-нибудь живой? — позвала Таурзат.

Хлопнула дверь, из дома выбежала, улыбаясь, Госка. Улыбаться-то она улыбалась, а в глазах сквозили беспокойство и испуг.

— На минуту к вам зашла, Госка, — как бы оправдываясь, сказала Таурзат. — К Серафиме, дело есть.

— Здравствуй, Таурзат, здравствуй, — радушно произнесла Госка, теперь уже спокойно глядя на гостью. — Обрадовала ты меня, зашла без приглашения как своя. — Она кивнула на крыльцо: — Теперь порог дома переступи.

— Зайду к вам, Госка, только прошу, не беспокойся, не считай меня гостьей…

— Ладно, ладно, чем богаты, тем и рады…

— Госка, я же говорю, не в гости пришла я, по делу, ненадолго…

«Не начнись, Госка, эта проклятая война, работали бы мы с тобой на ферме и горя не знали», — поднимаясь на крыльцо, думала Таурзат, и ей хотелось громко говорить обо всем добром, что думала она о Госка…

— Что пишут ваши мужчины? — спросила Таурзат.

— Парень наш из тех, кого связистами называют, — заговорила Госка. — Пишет, что жив, здоров, но поди-ка, поверь ему… Просил, чтобы пока ему не писали. Наверное, их опять куда-нибудь перебрасывают… А хозяин наш еще раньше прислал письмо… Как спасительное лекарство эти каракули на клочке бумаги…

— Ты бы хотела, конечно, чтобы они ежедневно писали… Поставь-ка себя на их место… А война — это постоянная тревога — Таурзат все время помнила о поручении Габуша, и теперь ей представился случай выполнить его. — А как соседи ваши? — опросила она. — Что слышно у них?

— Дзиппа получает письма от старшего, хорошо получает но другой что-то молчит… И от сына Маро вот уже больше месяца нет вестей. А Уалинка получила письмо, три дня, как пришло. — Госка смущенно улыбнулась: — И нашей девушке он написал… Может, ты слышала, как Серафима в детстве упала в ледяную воду и только благодаря Кайти осталась в живых… Тогда-то я и сказала: «Если вырастет она хорошей девушкой, никому раньше вас не отдам ее…» Сказать-то сказала, но над нами бог…

Радость Госка была похожа на безоблачное небо, и у Таурзат не осталось сомнений: конечно, кого-то другого приняли за Кайти… И она выругала Габуша за легкомыслие и излишнюю горячность. Ей стало легче на душе, и жизнь казалась теперь проще и понятней…

— Сколько наговорила я тебе, Таурзат…

— Это не просто слова, Госка, это дорогие вести… Да не получить нам других вестей и от твоих мужчин и от тех, кто из села нашего ушел…

— Дай нам бог такого счастья, — вздохнула Госка, она помолчала, потом пытливо глянула на гостью: — Ответь и ты мне, Таурзат, что ждет нас? Останемся ли мы здесь или бросим село и уйдем?.. Не слышно ли чего-нибудь обнадеживающего? Неужели никак нельзя их остановить?

— Что тебе сказать, Госка? — пожала плечами Таурзат. — Ничем я не могу тебя обрадовать. Радость от нас не стали бы скрывать. Но, думаю, горы они не пройдут. У нас здесь сильные укрепления… Так я думаю своей немудреной головой…

— Ну, уйдем мы, возьмем с собой то, что можно на плечо взвалить… А как быть с колхозным скотом?

— Коров в горы перегоним. Подумаем и об овцах. Ульи с пасеки раздадим колхозникам… Вот для этого мне Серафима и нужна…

Выйдя от Госка, Таурзат взглянула на дом Дзиппа, и сердце ее опять сжалось.

Она шла по улице и думала: нужно будет сообщить Габушу о письме Кайти…

6

Живущий на берегу реки бывает так беспечен, что остается без воды.

Уже стемнело, когда Серафима вспомнила, что в доме у них нет ни капли воды. Это смутило ее, как упрек уважаемого человека. Она взяла ведра — одно оцинкованное, новое почти, а другое с пеньковым кляпом, затыкающим дырку на дне, — и вышла из дома.

Тени скользили в ночной мгле, таинственные тени… Серафима шла по тропе почти наугад. Она смотрела в сторону леса, за Ираф, но ничего не могла разглядеть в густой тьме. Раньше в это время за рекой светились огни кабардинского села. Кто знает, может быть, сейчас с той стороны идет за водой девушка-кабардинка, идет и смотрит сюда, хочет увидеть знакомые огни, но и здесь темно, будто вымерло село…

Когда-то Серафима боялась выходить за ворота — всюду мерещились ей привидения, из-за всех кустов и бугорков выглядывали всякие чудища… Теперь ей не мерещатся эти страшилища, но время, когда она верила в них, кажется девушке счастливым, как мечта…

Серафима спустилась с обрыва по широким ступенькам, которые недавно выкопал Дзиппа.

…Серафима действовала не торопясь, уверенно, будто различала во тьме то ровное место, куда можно поставить полное ведро. Поспеши она чуть, и ночные страхи, наверное, завладели бы ею, сердце забилось бы, как птица в силках. И Серафима крепилась, не смотрела по сторонам — только под ноги, только на ступени, вздымающиеся, как грива скачущего коня. Сколько шагов она успела сделать?.. Снизу, из-под крутого обрыва, послышался какой-то шум. Может быть, камни осыпались сверху, может быть, чья-то неосторожная нога ступила на гальку…

Тропинка вырвалась из-под лог Серафимы, исчезла. Девушка резко оглянулась. Темнота сгустилась и приобрела форму человеческой фигуры.

Фигура застыла на месте.

Как Серафима поднялась по ступенькам, как взбежала вверх?! Крикнуть, сказать что-то связное не было сил. Язык испуганного человека непонятен другим.

Наверху Серафима опять оглянулась, фигура пошевелилась, сделала шаг в сторону девушки. И тут она разглядела, что это фигура мужчины: она раздваивалась ниже пояса — человек был одет в брюки…

Только вбежав во двор, Серафима почувствовала под собой землю. И, разом обретя голос, крикнула:

— Мама!

— О, очаг мой погас! — из открытой двери вылетел испуганный возглас, и вслед за ним на крыльцо выскочила Госка. — Серафима, что с тобой?!

Шаги, гнавшиеся за ней, стихли, не смея ворваться во двор. И Серафима, с трудом переводя дыхание, почувствовала тяжесть в своих руках: она все еще держала ведра, полные воды, и не решалась шага сделать, боясь, что ноги подкосятся и она рухнет, как срубленное дерево.

— Ты же тени своей боишься, — ворчала мать, — кто же послал тебя в такую пору за водой? — Она взяла у дочери ведра. — Господи, я чуть не умерла от твоего крика… Что тебе померещилось?

Госка нашарила в темноте спички, зажгла керосиновую лампу, подняла ее, посветила на Серафиму.

— Присядь. На тебе лица нет.

— Видела его… Это был он…

— Кто-нибудь стоял у ворот?

— У реки… Возле обрыва… Со стороны Маро…

— Тебе, может, померещилось все?

— Мужчина… В руке была у него шапка…

— О Уастырджи, не село у нас, а пустыня. Всего-то несколько стариков осталось…

— Мне показалось, что он гнался за мной…

— Да кто же это мог быть? Уж не дьявол ли?!

Утром Серафима не слышала, как проснулась Госка, как она привстала в своей простой бязевой ночной сорочке, как скрипнула ее кровать…

— Эй, где ты, Серафима? — услышала девушка.

Голос Дунекка она узнала бы даже сквозь сон — густой, грубоватый, гулкий, будто обладательница его говорит с тугоухим, будто она недовольна чем-то и торопится выложить свои обиды.

Дунекка подала голос, потому что не могла войти просто так, без стука. Серафима только приподнялась в постели, собираясь ответить, как дверь распахнулась, и в комнату не вошла, а скорее ввалилась ранняя гостья. Она тяжело дышала, прижимая обе руки к сердцу.

— Такой кошмарный сон мне снился… — Дунекка присела на табуретку у ног Серафимы, закинула одну ногу на другую. — Боже, что за страшный сон!.. Шли мы с тобой по каким-то дорогам… Вроде перед нами оказалась разлившаяся река… Мутная… Говорят, к хорошему… Я тебя не пускала. Но ты не послушалась меня, пошла вброд… Как проснулась, сразу же пришла к тебе…

— Сейчас у каждого на сердце тревога. Где уж хорошему сну присниться…

— Не заболей только… Что-то ты залежалась в постели…

— Почти не спала этой ночью… Так напугалась, что в себя не приду!

— В этом Госка виновата, — послышался голос Дунекка. — Зря пускает тебя на речку…

— Нет, нет! Не померещилось мне! Человека от камня или куста я еще могу отличить… На нем была телогрейка, в руке он держал шапку… Что-то у него еще было в руке, что-то было…

7

Едва Уалинка улеглась в постель, как возле окна тихо звякнуло что-то, словно железо о железо ударилось.

Женщина испуганно приподнялась и застыла на месте, не зная, как быть и что делать. Но звук у окна не повторился, и она облегченно вздохнула: наверное, послышалось… В последнее время Уалинка ложилась спать не раздеваясь…

Сегодня, расстилая постель, она подумала: люди только ужинать садятся, а для нас уже настала ночь… Дунекка быстро уснула, а Уалинка все думала, думала, думала…

— Господь всемогущий, — прошептала она так, чтобы не слышала Дунекка, — помоги нам…

Снова звякнуло у окна, выходящего на улицу, и негромкий, но тревожный звук этот разбудил Дунекка. Она вскочила с постели, спросила:

— Кого ты ждешь?

— Он не собирался прийти сегодня. Может, тебе обещал?

— Нет, он ничего не говорил…

— Как бы соседи чего не заметили. Сегодня забегала к нам эта старая скряга, жена Дзиппа… А лопатку-то забыли снять…

Вечером, укладываясь спать, они вешали на гвоздь, вколоченный в оконную раму, железную лопатку, которой соскабливали остатки теста со стенок деревянного корыта… Кайти, подкравшись к окну, просовывал в щель проволоку и концом ее постукивал по лопаточке…

— Жена Дзиппа — не охотничья собака, всего не заметит…

— Люди сейчас хуже собак…

В темной комбате конец проволоки дважды ударился о лопатку.

— Я выгляну на улицу из того окна, — сказала Дунекка.

— Будь осторожна…

Уалинка казалось, что все село слышит шаги Дунекка — резкие, осторожные к окну и торопливые обратно…

— Кайти, — сказала Дунекка. — Я выйду к нему.

— Я сама, я одета…

Уалинка на цыпочках вышла на крыльцо — смазанные свиным салом дверные петли не скрипнули. Было светлее, чем она предполагала, еще можно было различить ветви тутовника, росшего во дворе, и даже листья, трепетавшие на ветру. Уалинка оглядела дом Дзиппа. Там еще не спали — сквозь щели ставен пробивался свет.

Когда они вошли в дом и Уалинка приняла от Кайти телогрейку и увидела его глаза, она все еще пыталась понять, что заставило его прийти в неурочный час… Кайти долго не мог стащить с ног сапоги. Мать нетерпеливо замахала рукой, подгоняя его. Потом, взяв мокрые сапоги, забеспокоилась еще больше, поняв, что он перешел Ираф не там, где обычно.

Уалинка и Кайти вошли из коридора в комнату, а Дунекка, тепло одевшись, выскользнула на улицу. Там она затаилась, превратившись в слух и зрение.

— Случилось что-нибудь? — спросила Уалинка, присев на кровать рядом с сыном и приложив ладонь к его лбу.

— Ничего особенного…

— Что-то мне твой приход не нравится, — сказала Уалинка, не скрывая своего беспокойства. — Нас всего трое, и если мы друг друга не будем понимать, то как же нам жить?..

Кайти должен был прийти не раньше, чем послезавтра. Его одежда пока еще не нуждалась в стирке, продуктов ему хватало… Да он и сам понимал, что не должен был пока являться домой — нечего зря рисковать. Но тот, кто живет в лесу, общается только с немыми деревьями и видит солнечный свет сквозь густые ветви, — разве сумеет он ужиться со обоими мыслями?

Вначале Кайти бежал от них, как убегает человек, попавший под град. Он должен был жить только тем, что имело значение сейчас, сию минуту, что могло спасти или погубить его. Для жизни такой ему нужно было зрение орла, нюх охотничьей собаки и ноги оленя. А думать… Нет, он боялся думать, — это обезоруживало его. Но когда одиночество стало невыносимым, Кайти понял, что мысль — единственное его убежище. Идти от одного воспоминания к другому, путешествовать в прошлом, задерживаясь там, где тебе нравится больше всего, — вот что стало теперь любимым занятием Кайти. Многое забылось начисто, стерлось в памяти, не оставив следа, но далекий зимний день, когда Кайти спас Серафиму, остался навсегда.

— Я должен видеть Серафиму, — сказал он.

— Ты в своем уме? — перепугалась Уалинка. — Время ли сейчас говорить об этом?

— Я же не сватов собираюсь посылать… Позовите ее…

— Потерпи, всему свое время.

— Мне нужно сказать ей два слова.

— Забудь о ней! Слышишь, что я себе говорю?! Беду накличешь на свою голову!

Уалинка взяла его руку, положила себе на колени, стала гладить…

— Сидеть сложа руки больше нельзя, — сказал Кайти. — Немцы на днях будут здесь. Нужно следить за тем, что делается в конторе Таурзат.

— Все ульи с пасеки раздали по домам, — сообщила Уалинка. — Удивительные они люди, на что надеются? Будто Таурзат в гости к родственникам едет и просит соседей присмотреть за своим домом до ее возвращения, — она, усмехнувшись, покачала головой. — Пошли их, господи, в такой путь, чтобы они никогда назад не вернулись, чтобы мы их вовеки веков не увидели!

— Сколько ульев вы взяли?

— Четыре. Список Серафима составляла. Может, догадалась нас не отметить? Я ей намекнула…

— Нам нужен человек, имеющий доступ в правление.

— Какие у них новости? — пожала плечами Уалинка. — Кукурузу начали ломать, хоть она еще не поспела… Коров в горы угнали…

— Как бы мы не оказались в положении человека, который не подошел к кладу только потому, что боялся спящего сторожа, — сказал Кайти. — Все они не вывезут, а наше дело — не зевать.

— Несколько амбаров уже полны кукурузой.

— Кукуруза — это пустяки! То, что перед глазами, никуда от нас не денется. Главное — проследить за тем, что они станут прятать…

Трижды звякнула железная лопатка. Неожиданные звуки эти прозвучали в тишине, как взрывы. Кайти замер в растерянности, будто оглушило его, а он не должен расслабляться сейчас, а быть настороже, зорким, сообразительным и быстрым.

— Боже милостивый, помоги, — вырвалось у матери. — Кто-то выдал нас…

Слова ее отрезвили Кайти, и он четко представил себе захламленный подвал и весь в паутине чердак… Нет, понял он, в доме оставаться нельзя, надо уходить.

— Беги в сени, — прошептала Уалинка, — лезь в подпол!

Нагнувшись резко, он схватил сапоги, зажал их под мышкой.

— Спрячь телогрейку, — сказал он и шагнул к дверям.

Во дворе его ждала Дунекка. Кайти не разглядел ее лица — сестра вся превратилась в руки: длинные руки, дрожащие, перепуганные. Руки тянулись в сторону дома Дзиппа. Кайти движением головы показал сестре — следуй за мной.

Кайти заскочил в сарай. В одной из глинобитных стен его была проломлена дыра, сквозь которую виднелись тополя, растущие на улице. «Они могут прятаться за стволами деревьев, — подумал Кайти. И еще подумал он: — Хорошо, что не зажигали свет в доме и мне не нужно привыкать к темноте…»

Справа к сараю примыкал хлев, слева — сеновал, огороженный колючей проволокой, чтобы скотина не тянулась к сену. За проволокой два стога сена: один остался с прошлой зимы, а другой недавно выменяли на араку. Кайти заглядывал сюда недавно и не обратил бы внимания сейчас на эти стога, но взгляд его упал на высокий, бесформенный ворох колючего полевого осота. «Вряд ли кому-нибудь придет в голову, что здесь можно спрятаться», — подумал он, выскочил из сарая, махнул сестре, чтобы та не отставала, и бросился к сеновалу. Разгреб колючий осот, вырыл убежище для себя, залез и свернулся калачиком. Он ничего не сказал Дунекка, но та и сама знала, что ей делать. Она быстро замаскировала брата, подровняла осот, обмела землю, чтобы не осталось следов, и, воровато оглядевшись, кинулась домой. Она успела скинуть с себя одежду, улечься в постель и разглядеть белевшее в темноте лицо матери, лежавшей на своей кровати…

Кайти вздрогнул, услышав, как щелкнула задвижка калитки, как затопали по двору чужие ноги, и он перестал понимать, что есть явь, а что ему чудится. Он почувствовал только, как запылало его лицо, потом руки, потом пламя прошло по всему телу. Он подтянул горящую руку ко рту, впился в нее зубами и ощутил солоноватый привкус крови…

Кайти снова услышал топот ног, упало что-то тяжелое, и он понял: полезли на чердак, уронили что-то… Грохот окончательно растревожил соседскую собаку, и она залаяла, подвывая, во все горло.

Кайти приложил к пылающему лицу мокрое голенище, и ему показалось, что от сапога пошел пар… А собака снова наскочила на кого-то и снова. Потом раздался долгий, жалобный визг, собака, скуля, махнула через плетень и умолкла. Послышался голос Дзиппа — старик успокаивал, ругал свою собаку и, наконец, загнал ее в хлев.

И стало вдруг оглушительно тихо, и в неживой тишине этой зловеще зашуршал, протыкая сено, трехгранный штык. Кайти увидел дальний, будто процеженный сквозь черное покрывало свет и даже не увидел его, а ощутил, словно скирда разверзлась и свет холодным языком лизнул его по щеке. И в тот же миг Кайти почувствовал, как к ноге его неторопливо подбирается острие штыка. Кайти попытался прикусить губу, но челюсть дрожала, тряслась, не повинуясь ему…

— Прощупайте сено, — сказал кто-то стоящий над его головой.

Штык вонзился в осот, будто в пустоту провалился.

Кайти наконец сумел поймать губу зубами, прикусил ее, как мог, но боли не ощутил. И он уже не думал ни о чем, сам превратившись в полевой осот, который мертв давно и не чувствует, как сквозь него проходит штык.

Кайти не слышал, как люди со штыками ушли с сеновала. Не слышал он и тихих, крадущихся шагов матери.

— Это я…

Голос, тихий, полный смертной тоски, вернул его к жизни.

* * *

Даже в то счастливое довоенное время, когда не надо было ходить по соседям за огнем, в доме Дзиппа печь растапливали без спичек. Дзиппа говорил: «Очаг — это сердце дома, а сердце работает даже тогда, когда человек спит». Буковую чурку бросали в печь, когда та уже догорала, засыпали золой и прикрывали дымоход. Разгреби рано утром золу, — и сверкнут золотыми искрами жаркие веселые угольки…

Дзиппа нашел в печи уголек, маленький, величиной с бусинку, вытащил его щепкой и закурил. Старику показалось, что огоньки в печи вот-вот погаснут, затянутся пеплом, и он выдернул из полы своей телогрейки немного ваты, положил на вату уголек и понес его во двор. Набрал в сарае сухой соломы, сунул в нее вату с огнем и стал размахивать руками. Когда солома разгорелась, он поспешил с ней в дом, к печке. «Дым из нашей трубы должен подняться раньше других дымов, — думал старик. — Соседки не должны тревожиться об огне. Пусть идут к нам. Что ни говори, — улыбнулся он про себя, — а в нашем доме все же есть мужчина…»

Вскоре во дворе послышался голос Маро. Дзиппа повернулся к жене:

— Пойди-ка, позови ее сюда.

Маро вошла в комнату, остановилась у порога. В руке она держала совок — за огнем пришла. Дзиппа вопросительно глянул на нее.

— Что это ночью ваша собака так лаяла? — поинтересовалась Маро. — Будто корову вашу угоняли со двора…

— Это к Уалинка солдаты приходили, — поспешила сообщить хозяйка дома. — Собака на то и собака, чтобы лаять, — вздохнула она, — но вчера ее собачья душа чуть не взлетела вон!

— Слышала, все слышала, — сказала Маро, обращаясь к Дзиппа. — Вчера мой бычок куда-то запропастился, пришлось мне до самой ночи искать его, а когда я нашла в терновнике и гнала домой, под крыльцом у них, — она показала в сторону дома Уалинка, — что-то шевелилось. Какая-то тень за дерево спряталась…

— А Серафима как напугалась возле реки, — покачала головой жена Дзиппа. — Всеми святыми клялась, что видела мужчину.

— А я говорю о женщине, — сказала Маро. — Я даже окликнуть ее хотела, а потом поняла — ведь она от меня прячется…

— Когда к ним ни постучись, — проговорил Дзиппа, — всегда ворота на запоре.

8

Мысль стала оружием. Тот, кто не обдумывал сейчас завтрашний день и не готовился жить в нем, был похож на сухостойное дерево, на замшелый пень. Серафима, не найдя выхода своим мыслям, отчаялась, не знала, как жить дальше, и когда Таурзат пришла к ним в дом, в сердце девушки заглянул луч надежды…

Вчера вечером Таурзат опять постучалась к ним, вошла, села за стол, взяла Серафиму за руку и, улыбнувшись, заговорила:

— Может, я и надоела тебе, девушка, но ты не гони меня, а послушай… Завтра овец колхозных будем раздавать. Помоги мне. По одному барашку мы хоть за пазухой спрячем. Думаю, до обеда раздадим их. Хочу заранее поблагодарить тебя, пожелать, чтобы война скорее кончилась, стало в мире спокойно, и один из барашков, которых вы возьмете себе, стал жертвой на твоей свадьбе…

Люди медленно собирались во дворе колхозной фермы. Овцы сгрудились в дальнем углу загона, жались друг к другу, нюхали землю. В стороне негромко разговаривали Дзиппа и хромой Агубе. Вскоре приехала на бричке Таурзат.

— Дзиппа, — спросила она, — чего вы ждете?

— Мы готовы, — ответил старик. — Может, ты скажешь что-нибудь людям?

— Не дети же мы, — пожала плечами Таурзат. — Расстаемся мы ненадолго, скоро опять будем, встречаясь, говорить друг другу «доброе утро» или «добрый вечер». Будем работать и сидеть за праздничными столами… А теперь давайте поступать так, чтобы в день нашей общей радости никому не пришлось смущаться. Ну, что еще оказать?..

Госка и Маро вместе пришли на ферму, взяли по три овцы и погнали их домой.

Уалинка и Дунекка попросили записать за ними шесть голов. На тех, кто старался взять как можно больше, Таурзат смотрела неодобрительно. Уалинка успела шепнуть Серафиме, которая вела список:

— Больше трех не пиши, все равно никому твоя бумага не понадобится… Ты нужна мне, — добавила она громко, — зайди вечером к нам.

Серафима, покраснев от стыда, смотрела на список, на цифру 6, стоявшую напротив фамилии Уалинка. Если бы даже сейчас упала с неба резинка, то и тогда девушка не смогла бы стереть написанное. «Зачем заставляет меня делать то, чего я не могу? — мучилась она. — Если бы не знала меня, тогда еще куда ни шло, но ведь знает, знает, что я не сделаю этого».

Домой Серафима возвращалась вместе с Дзиппа. Шли они в село, охваченное беспокойством, в холодные свои дома. Безрогая овца старалась сбежать с дороги на обочину, но к задней ноге ее Дзиппа привязал веревку, конец которой держал в руке. Овцу надо стричь, но даже сквозь шерсть торчит ее острый хребет. Следом за овцой плелся худенький ягненок, блеял жалобно, обращаясь к матери, а та отвечала ему тихо и печально. Ферма осталась далеко позади, но Серафиме казалось, что это блеяние слышно и там, и в селе.

На краю села, у канавы, Серафима увидела двух женщин. Они кричали, и размахивали палками. Дзиппа тоже заметил их, но Серафима узнала женщин раньше — это были Уалинка и Дунекка. Девушка подумала, что они гонят свою корову. Ей хотелось, чтобы корова бросилась бежать и эти женщины следом, чтобы она, Серафима, и Дзиппа не догнали их и шли себе, как сейчас, вдвоем. Если же придется идти с Уалинка и Дунекка, сколько двусмысленных слов будет произнесено! Уалинка выскажет все, что не посмела сказать при Таурзат, всем перемоет косточки, никого не пощадит…

— Серафима, скажи-ка мне, — обратился к девушке Дзиппа, — это не наши ли соседки машут там палками? Никак не разгляжу…

Оказалось, мать и дочь неистово молотили колхозного коня Байтугана…

— Какого черта мы его взяли?! — ругалась Уалинка. — Старая кляча!

Она швырнула палку на землю и уставилась на приближающихся Дзиппа и Серафиму…

Дзиппа, подойдя к Байтугану, ласково похлопал его по шее, глянул укоризненно на Уалинка и спросил:

— Зачем он вам? У вас ведь даже телеги нет…

Так спросил он, хоть должен был сказать другое, и Серафима думала о том же — как они осмелились забрать коня домой? Кто позволил им?

— Чего там говорить о телеге? — заворчала Уалинка. — Это же не конь, а пень, его с места не сдвинешь!

— Бедный Байтуган, — покачал головой Дзиппа. — Что с тобой стало…

Дзиппа дернул веревку, привязанную к ноге овцы, и зашагал к селу. Серафима растерянно смотрела ему вслед, потом повернулась к соседкам и спросила:

— Может, помочь вам?

— Иди, иди, мое солнышко, помоги тому, кто нуждается в этом, — Уалинка ткнула пальцем в сторону Дзиппа. — А мы справимся сами, доберемся как-нибудь… Ты только не подумай о нас ничего такого, — будто испугавшись, зачастила она, — обязательно зайди к нам вечером…

Когда Серафима догнала старика, тот, не глядя на нее, сказал:

— Осталась бы с ними.

— Они меня к тебе послали.

— А ты никого обидеть не захотела? — улыбнулся Дзиппа. — Даже солнце не греет всех в одно и то же время.

— Разве Байтуган еще годится для работы? — помолчав, спросила девушка.

— Посмотрел я на них, и вспомнилась мне одна притча, — сказал старик. — В одном доме выросли три сестры. Две старшие вовремя нашли свое счастье. Пришло время выходить замуж и младшей, но женихи перестали заглядывать в их дом. Время текло, как воды бурной реки, а девушка сохли в отцовском доме. Посмотрел на все это отец и сказал: «Выдам ее за такого же несчастливого, как она сама». В один прекрасный день этот несчастливец явился к ним, и отец отдал за него свою младшую дочь… Прошло какое-то время, и заныло отцовское сердце — как там его дочь, как они живут, несчастные? Холодно, наверное, и пусто у них в доме… Не выдержал отец, отправился проведать их. Смотрит, а дом у них — полная чаша. Задумался он: «Какой бог им помогает? В чем кроется их счастье?» Приглядывается отец, присматривается и однажды замечает — счастье дома спрятано в глазах собаки!.. Отец девушки был человеком алчным, и понял он: не будет ему покоя, пока не выпросит у зятя с дочерью эту собаку. Едва он заикнулся об этом, как получил ее в подарок. Привез он собаку домой, смотрит в ее глаза, но никакого счастья в них не видит. Бросил он все дела и снова помчался к зятю. Ищет, высматривает — где же оно, счастье? На этот раз оно оказалось в глазах барана. Тогда отец попросил зятя: «Если ты хочешь что-нибудь сделать для меня, зарежь этого барана». Зять так и поступил… Когда жарили шашлык, капля жира упала в огонь, затрещав, подпрыгнула и пристала к губе маленького мальчика, внука жадного старика. Мальчик облизнул губу, и счастье дома перешло в его глаза. Покрутился старик, повертелся и понял, что тут он бессилен: мальчика ему никто не отдаст, — Дзиппа умолк, оглянулся, чтобы еще раз увидеть Байтугана. — Никакого проку не будет им от этого старого коня, — сказал он, — но они обязательно погонят его домой, потому что помнят Байтугана молодым и думают, что счастье села кроется в его глазах…

9

— Эй, вставайте! Поторопитесь!

Утренний свет преломился от истошного крика Дунекка.

Серафима, будто горящую головешку к ней поднесли, вскочила с постели и увидела испуганное лицо матери.

— Что случилось?

— Не знаю, — отвечала Госка. — Уалинка и Дунекка что-то пронюхали опять…

— Вставайте! — орет под окном Дунекка. — Таурзат и ее друзья ночью сбежали в горы!.. Скорее, а то колхозное добро растащат без вас! — В ее голосе злорадный смех.

Растерявшаяся Госка хватала все, что попадалось под руку: корзинку, мешок, шпагат… Серафима, умывшись наскоро, выбежала на улицу, следом за матерью. Они смешались с толпой, устремившейся к правлению колхоза. Все эти люди — и женщины, и старики — казались Серафиме листьями, сорванными с деревьев злым ветром, а ветер, кажется, никогда уже не утихнет… Раньше во дворе правления негде было пройти — всюду стояли подводы, машины, трактора, плуги. Теперь двор чист, как беговое поле… Напротив здания правления — длинные амбары, крытые черепицей. Раньше они всегда были полны, из каждой щели виднелись золотистые зерна кукурузы…

Люди остановились, сбившись в кучу, смотрели издали на амбары. Серафима подумала, что не случайно они держатся на расстоянии и не случайны их крики, летящие, словно камни, в сторону красных черепичных крыш.

— Смотрите-ка, там Гыццыл![62] — воскликнула одна из женщин, стоящих рядом с Серафимой.

— Да, это его проделки, — подтвердила другая.

— Где он? — спросила третья. — Покажите его.

— Вон туда смотри, на крышу крайнего амбара.

— Вижу! Ишь куда забрался! Чтоб он шею себе свернул!

— А что это у него в руках?

— Клянусь богом, это граната!

— Граната! Граната!

Кто из женщин не знал, что такое граната? Самого солдата не успеешь увидеть, как заметишь висящую на его поясе гранату. А сколько солдат перешло через Ираф…

Граната в руках Гыццыла — это затаившаяся беда.

Никто из сельчан не помнил, когда родился Гыццыл. Отец и мать его исполнили свой долг перед миром, но природа отнеслась к нему с суровостью мачехи. Говорят, Гыццыл даже срока своего не дождался в утробе матери. Кто-то сказал, взглянув на новорожденного, что он меньше кулака. Кто-то добавил: «Такой маленький, что меньше и не бывает». Слово пошло из уст в уста, вернулось туда, откуда вышло, и прилипло к новорожденному: Гыццыл!

С самого начала войны Гыццыл стал жить во дворе правления колхоза. Забыл дорогу домой. И ночью сторожил колхозное добро, и днем. Люди, посмеиваясь, называли его то членом правления, то заместителем председателя…

Сейчас он сидел на крыше крайнего амбара, и глаза его сверкали, как угли, с которых только что сдули пепел. А люди, толпясь в отдалении, осыпали его проклятиями.

— Чтоб ты провалился сквозь землю!

— Слезай, а то подожжем тебя вместе с амбаром!

— Начальство твое шашлыки в горах жарит, а ты свою дурную башку на ветер выставил!

— Подожди, немцы придут, они тебя за ноги повесят!

Люди, столпившиеся во дворе правления, увидели вдруг, как Гыццыл сунул гранату за пазуху, закричал что-то нечленораздельное и замахал руками. Казалось, он радуется чему-то, и люди пытались догадаться, чему именно.

— Смеется, — сказала в тишине одна из женщин.

— Пускает нас, — предположила вторая.

— Пошли!..

Словно щепка, отскочившая от полена, из толпы вырвалась одна из женщин. Гыццыл тотчас же преобразился, выхватил из-за пазухи гранату и замер, подняв ее над головой. В тот же миг послышался торопливый цокот копыт, и Серафима, оглянувшись, вскрикнула:

— Таурзат!

Имя это прозвучало, как выстрел. Толпа умолкла, и Серафиме показалось, что женщины, застыдившись, сейчас начнут расходиться по домам. И, может быть, так бы оно и случилось, если бы не раздался скрипучий, сварливый голос:

— Что ты нам окажешь, Таурзат? Чем успокоишь?

Таурзат, повернувшись к Уалинка, кивнула на мешок, висевший у той за плечами:

— Хоть бы ты тележку какую-нибудь подыскала себе. Разве можно так надрываться, такие мешки таскать? Ты ведь, Уалинка, раньше ведро воды не могла поднять, боялась за свой радикулит….

— Ты о своем мешке думай! — Уалинка исподлобья глядела на Таурзат. — В колхозе ведь много добра было, много чего можно с собой в горы унести… Да направит вас господь в такие ущелья, откуда назад не возвращаются!

— Давай, давай, Уалинка, — улыбнулась Таурзат. — Хватай все, что можешь! Только помни: когда весной мы постучимся в твои ворота, не выходи к нам с пустыми руками, хотя бы горсть зерна сохрани для посева…

10

Серафиме представлялась извилистая горная дорога, и она увидела себя идущей по этой дороге, и боялась посмотреть вверх — мрачные громады скал нависали над головой, грозя обрушиться вниз, сметая все на своем пути. А внизу, слева от дороги, глубоко в ущелье бушевала река, разбиваясь на тысячи брызг, выбрасывая на камни клочья пены… Дорога вьется и вьется, взбираясь на перевал, и, поднявшись на вершину, девушка видит солнечную долину и маленькое селение, в котором живет сестра Госка.

Вчера вечером мать и дочь долго сидели за столом, обсуждая этот путь, каждую его подробность, будто никто еще не ходил этой дорогой и была она такой же запутанной, как клубок ниток, которым вдоволь наигрался котенок.

Вчера они решили, что Серафима уйдет в горное село к тетке, и девушка подумала, что мать наконец-то успокоится.

Девушка встала, умылась кое-как, наспех причесалась, накинула старое пальто, в котором давно уже не выходила даже во двор. Госка не любила, когда дочь ее надевала старые вещи, но теперь она и платок разрешит повязать дочери и самый обшарпанный чемодан даст в дорогу. Скажет, вздохнув:

— Потом будешь наряжаться. Придет еще время…

Девушка подождала мать, но так и не дождавшись, вышла на улицу. Нужно было перед отъездом проститься с соседями, и она заколебалась у ворот — пойти ли ей сначала к Уалинка, к Маро или к Дзиппа? Подумав, она решила: «Пойду сначала в дом Кайти…»

Вот уже неделю, а то и больше, Серафима не была там.

В дом Уалинка девушка попала не сразу. Покосившиеся ворота их были плотно закрыты, и сколько Серафима ни стучала, никто из дому не вышел. По обычаю не полагается, подойдя к дому, выкликать женское имя, произнести же «Кайти» почему-то было очень трудно… Девушка постучала еще, потом бросила в окно камешек и тотчас же услышала скрип отворяемой двери.

— Иду, иду! — с крыльца сбежала, зашлепала большими галошами, надетыми на босу ногу, Уалинка…

Дом Кайти стоял неподалеку от дома Госка, но для Серафимы ни Уалинка, ни Дунекка не были просто соседями, и девушка будто не во двор к ним вступала, а в свое светлое будущее.

Пока Уалинка возилась с задвижкой, Серафима раздумывала, не зная, входить ей или не надо, и в конце концов решила попрощаться здесь, у ворот.

— Заставила ты меня поскучать! Сколько времени ты не была у нас? — Уалинка схватила Серафиму за руку, притянула к себе, обняла. — Иной раз думаю, может, обиделась она на нас. Сама ведь знаешь, солнышко мое, ты мне дороже единственного сына…

Трудно глядеть, не отрываясь, на солнце, но еще труднее смотреть в глаза Уалинка.

— Удивительный ты человек! Держи тебя хоть до завтра посереди двора, и то ты будешь молчать… Пойдем в дом!

— Мне бы увидеть Дунекка… Я тороплюсь…

— Идем, идем! У меня тесто как раз подошло, будем лепешки печь. — Уалинка, не отпуская руку девушки, вела гостью через двор. — Дунекка, дочка, смотри, кто к нам пришел!

В коридоре на самодельной вешалке висела латаная-перелатанная телогрейка, которую носили по очереди то Уалинка, то Дунекка. Под вешалкой на чисто вымытом полу стояло две пары галош. В дальнем углу коридора раньше была дверца, ведущая в подвал. Теперь в этом углу стоит сундук, который, наверное, принадлежал свекрови Уалинка. Слева от сундука — филенчатая дверь. Серафима с радостью открыла бы ее и вошла, потому что дверь эта вела в комнату Кайти. Но распахнулась не эта дверь, а другая, справа, и Серафима увидела Дунекка и ощутила приятный запах свежего теста. А Дунекка выхватила из печи дымящуюся поджаренную лепешку и бросила ее на непокрытый, дожелта выскобленный стол.

— Здравствуй, долгожданная гостья, — Дунекка подвинула к столу табуретку, покачала головой, как бы сдавая понять, что Серафима своя ей, а свою можно и пожурить. — Присядь, сделай милость!

— Я в горы еду, Дунекка.

— Бросаешь нас, бежишь?! — перебила ее Дунекка. — А кто в селе останется? Только те, кто в сумерки нос из дому боится высунуть? Ладно, — махнула она рукой, — идите, все равно от врагов вы нас не защитите!

— Зачем ты так говоришь, Дунекка? Я же ничего плохого не сказала…

— Может, Таурзат под тобой костер развела? Подпалила тебя? Уговорила? Может, и мне с вами уйти? Говорят, шашлык, нарзан и горный воздух очень полезны для здоровья!

«Вот, Дунекка, и проговорилась ты, — подумала Серафима. — Долго, однако, ты таила эти слова, глубоко прятала их…»

Дунекка отошла от печи, подвинула стул к столу, села, опустила голову на руки, ухмыльнулась, собираясь сказать что-то язвительное, но вдруг вскочила, бросилась к двери, вскрикивая что-то невразумительное. Серафима испуганно оглянулась. Порог, через который она только что нехотя переступила, исчез, исчезла дверь, сколоченная из толстых досок, исчезли свежепобеленные стены… Кайти вошел в комнату, Кайти заполнил собой все…

— Можно к вам? — услышала Серафима.

Да, это был Кайти, но из-за плеча его не торчал штык, на голове не было пилотки со звездочкой, не было на нем кожаного ремня с отчеканенной на бляхе звездой…

Дунекка окаменела, не добежав до двери. Серафима, вскочив, испуганно глядела на Кайти.

— Гость — это посланец бога. Дунекка, почему ты не усадила нашу гостью?

Раньше до первых холодов Кайти расхаживал в доме и по двору в беленьких маечках, обтягивающих его и подчеркивающих силу, которой, казалось, для одного человека было многовато… Сейчас Кайти стоял в старой отцовской рубахе, тысячу раз стиранной, бесформенной, линялой. Давно не стриженные жесткие волосы его неряшливо кудрявились на шее и на висках и были тусклыми, как шерсть старого Байтугана.

— Иди к матери, — покосившись на сестру, сказал Кайти.

Серафима испугалась того, что может остаться с ним наедине. Нужно было сообразить что-нибудь, найти предлог, чтобы выйти вместе с Дунекка. Но пока она размышляла, Дунекка успела выскочить из комнаты…

— Серафима, — будто из-под земли она услышала голос.

«Шлеп-шлеп», — еще услышала она и отпрянула, давая дорогу галошам. Она взглянула на него — Кайти, улыбаясь, тянул к ней руки, будто между ними ручей журчал и Серафима собиралась прыгнуть через него.

Нет, если бы она прыгнула, то только в другую сторону.

— Серафима, я не верю… У тебя же не каменное сердце… Хочешь, письма твои наизусть повторю?

Руки!.. Серафима только сейчас заметила, что руки его неестественно бледны, будто их никогда не касалось солнце… Раньше эти пальцы, как клещи, зажимали перекладину турника на школьном дворе, и Кайти вертелся, пока у зрителей, таких же, как и он, парней, не начинали от зависти кружиться головы… Бледные руки, тянулись к Серафиме, как щупальца.

— Я будто на крыльях летел сюда, мечтал об этой встрече. — Кайти поднял голову, скрежетнул зубами: — Мне же, как собаке, бросили черствый чурек!

Серафима чувствовала себя как на островке посередине разлившейся, бурлящей реки: и уйти ей было некуда и суши под ногами оставалось все меньше и меньше…

— Серафима, — руки Кайти вяло легли на стол, набрякшие веки опустились на глаза, — честное признание избавит меня от мук или загубит окончательно… Знаю, этого не миновать…

Вздох Кайти послышался откуда-то из-под самых ног. И во вздохе и в словах, произнесенных с такой печалью, сквозила явная фальшь. Серафима не знала такого Кайти, который гнулся, бы под тяжестью собственной вины..

— Ты одна была в моих думах, — продолжал он. — Нас разделяли поля, леса, горы и море… Но тогда я был ближе к счастью, чем теперь. Тогда я верил — наградой за все мои страдания мне будет улыбка любимой…

«Ночью возле реки я видела Кайти, — подумала Серафима. — Это был он».

Едва она поверила в эту мысль, как давний страх возродился, и уже не Кайти виделся ей, а ночной призрак, живое воплощение ужаса.

— …Мы стояли на одном берегу, на одном! Я слышал твое дыхание, слышал, как бьется твое сердце! С тех пор я считаю твои шаги… Что еще суждено испытать мне? Стою под солнцем, а оно не греет меня… Ничего в мире нет такого, что я пожалел бы отдать, чтобы хоть раз взглянуть на тебя… Той ночью, когда ты пришла за водой… Едва я узнал тебя, как ты исчезла. Даже слово мое тебя не догнало…

«Когда ранним утром ко мне явилась Дунекка, — терзалась Серафима, — почему я не задумалась ни о чем, не усомнилась?»

— Земля уже столько крови впитала, — говорил он теперь, — что не сможет больше ни капли принять… Семиглавой России отрубили шесть голов, душа ее на волоске держится… К утру немцы будут здесь. Твоя Таурзат пусть хоть в медвежью шкуру залезет, и то не напугает их. Пустые наши дома задрожат от их смеха…

Дверь в комнату была чуть приоткрыта — в щель не пролез бы и мизинец. Над медной ручкой блеснул чей-то глаз, и дверь тихо затворилась. Серафима не поверила бы, если бы ей сказали, что все это время ни Дунекка, ни Уалинка не стояли за дверью, не подслушивали, приложив ухо к щели. Девушка решительно шагнула к порогу.

— Мне надо идти…

Ей показалось, что не пошла она, а побежала. Но Кайти оказался еще стремительнее — встал между девушкой и дверью.

«Э-эх», — скрежетнул он зубами, и Серафима подумала, что он схватит сейчас, что попадется под руку, ударит ее…

— Ты обманула меня. Солнце грело тебя с одной стороны, а ты смотрела в другую… Впрочем, когда и какой женщине хватало одного солнца?! Не трону тебя, не бойся, еще не дошел до того, чтобы женщину ударить… Скажи-ка, Маро тебе письма приносит или ты сама к ней ходишь?..

Кто это ему сказал? Дунекка! Больше некому. Она видела, как Серафима читала письма Канамата.

— Говори, какими надеждами тешит себя твой Канамат? Наверное, и точный срок победы сообщил тебе?..

Кайти подскочил к ней, обнял цепкими руками, прижал ее к себе.

— Никому не отдам тебя, никому!.. Я — судьба твоя, судьба!.. Я появился между тобой и рыбами! Я тебя спас!..

— Отпусти меня!.. — Серафима уперлась локтями в его грудь, пытаясь вырваться. — Оставь меня!..

Когда Серафима входила в коридор, она не заметила ничего подозрительного. Теперь же догадалась, что дверца, ведущая в подвал, спрятана под сундуком, а дно сундука, наверное, выбито… Когда-то в этом сундуке прятали деньги, кинжал прадеда, приданое невесты… Теперь он стал дверью, ведущей во тьму…

— Сынок! — голос Уалинка раздался, как неожиданный выстрел.

Кайти увял разом, обмяк.

Дверь отворилась, будто сама по себе.

— Пропали! — Лицо Уалинка было перекошено, руки судорожно прижаты к груди. — Идут!.. Таурзат проклятая!..

Серафиму словно толкнул кто-то, как толкают сани с горы. Но сани не всегда скатываются благополучно… В коридоре девушка наскочила на Уалинка. Та схватила ее, будто веревками опутала, — Серафима даже вскрикнуть не успела. Уалинка подняла ее, как пушинку, отнесла назад в комнату, затворила за собой дверь, упала на колени, умоляюще протягивая руки:

— Очаг мой! Очаг мой! Наша ты, из нашей семьи! Не уходи, не губи нас! Не делай этого! Не разрушай наш дом!..

Слова Уалинка обжигали Серафиму, как искры, летящие от костра, и, словно спасительная вода на пожаре, из глаз девушки хлынули слезы, и она удивилась, подумав, что не плакала до сих пор, и слезы придали ей ярость и силу, и она рванулась, будто прыгнула через костер, выскочила на крыльцо, на свет, увидела солдат, входящих во двор, встретилась взглядом с Таурзат…

Перевод Р. Тотрова

Руслан Тотров

ВСЕ ДОСТАЕТСЯ ПОБЕДИТЕЛЯМ

Рассказ

Дзиу рвал и метал. Дзиу готов был разнести весь белый свет. Он пнул подвернувшийся под ногу бараний череп, швырнул камнем в чужого поросенка, хлопнул изо всех сил калиткой и разухабистой походочкой пошел через двор. Он шуганул испуганно заголосивших кур, сокрушил старую глиняную миску, плюнул в дверь отчего дома и, нахмурив брови, уставился на мать.

Та, тяжело вздохнув, еще глубже погрузила руки в молоко, заквашенное сычугом. Она сидела на скамеечке перед низенькой кадкой и, будто оглаживая кого-то невидимого, мягко и округло поводила руками, вылавливая крупицы сыра в свертывавшемся молоке и собирая их в головку.

Завтра она испечет три пирога с молодым сыром, подает на стол вареную баранину, араку и хмельное домашнее пиво; и зазвучат долгие тосты и песни в честь осеннего праздника изобилия — Ногхора. А сегодня — мать осторожно глянула на Дзиу — ее муж Сослан уехал на праздник в селение Хид, не взяв с собой сына.

Перехватив взгляд матери, Дзиу насупился, как мог, опрокинул плетеную корзину с кукурузой, забежал в дом, выскочил оттуда с резным узорчатым посохом, бросил его на щербатую колоду, как на плаху, рубанул топором раз, другой, третий и выбросил обрубки на улицу.

Ничего мне не надо, сердито думал он, ничего не надо, ничего!

Все лето он пас ягнят на склонах окрестных гор, все лето учил арифметику и украшал сложными узорами свой длинный пастуший посох. За ягнят он отвечал перед отцом, за арифметику — перед учительницей, которая дала ему, отстающему, задание на лето, а с резным красивым посохом он собирался явиться на праздник Ногхор в селение Хид.

Каждое утро он выгонял ягнят на пастбище, усаживался на камень и брался за дело. Ягнята… Арифметика… Посох… Когда Дзиу решал задачи, он забывал о ягнятах, когда вырезал узоры — забывал об арифметике. Он точил и правил нож о гладкие щеки валунов, резал твердое ореховое дерево, снова точил и правил, на ладонях его вздувались кровавые волдыри, а он все резал, резал и резал.

Волдыри заживали, превращаясь в мозоли, а на посохе, на верхнем конце его, появились три человечка в папахах, черкесках, с кинжалами на поясах. Человечки хмуро воззрились в пространство, а под ними стали вырисовываться три скакуна. Кони не умещались в окружность посоха, и Дзиу расположил их по спирали: первый человечек стоял на спине верхней лошади, та, в свою очередь, упиралась копытами в круп второй, а вторая касалась копытами хвоста третьей.

Дзиу с удовольствием поглядывал на свои ладони, — они становились все мозолистее и шершавее, а внизу под человечками и скакунами возникли очертания сторожевых башен, точно таких же, как те, что стояли на уступе скалы высоко над пастбищем. Дзиу сначала вырезал их контуры, потом глубокими насечками изобразил мощную кладку крепостных стен, потом в стенах проковырял узкие бойницы.

Ниже, под сторожевыми башнями, появились три тоненькие женские фигурки в старинных осетинских платьях. Бархатные шапочки с золотым шитьем, серебряная филигрань нагрудных застежек и поясов — Дзиу пытался сделать все, как положено, но это была слишком трудная и кропотливая работа. Провозившись без толку два дня, Дзиу оставил женщин без украшений. Зато внизу под их фигурками он вырезал три котла, похожих на тот медный, клепаный, в котором его мать варила к празднику пиво.

Ягнята пощипывали траву, пили воду из родников, блеяли и подрастали, а Дзиу учил арифметику и радовался, глядя на посох, украсившийся тремя тихими, понурыми овечками. Теперь оставалось еще вырезать трех пастухов под овечками, трех пастухов в косматых папахах и прямоугольных бурках. И снова Дзиу точил и правил нож, снова резал твердое ореховое дерево, точил и правил, а время летело стремительно, день за днем, один безоблачный день за другим.

А однажды над пастбищем появилась огромная стая ворон. Размеренно каркая, неторопливо ворочая тяжелыми крыльями, вороны кружили низко над землей, и по траве, по каменистым откосам тревожно метались их черные тени. Задрав головы, глядя в потемневшее небо, жалобно кричали ягнята, и Дзиу вспомнил вдруг, что вороны собираются в стаи, когда кончается лето, когда близится осень.

Вороны, будто вспугнул их кто-то, шарахнулись вверх, к сторожевым башням, живою, волнующейся тучей повисли над ними, загомонили, снижаясь, разом посыпались вниз, садясь к подножью полуразрушенных крепостных стен, скрылись среди камней, исчезли, а Дзиу, отложив в сторону нож и посох, встал и огляделся.

Все было, как прежде: желто-зеленая трава на склонах, яркое небо над скалистым хребтом, блистающие ледники вершины Адай-хох, бурлящая внизу река. Но среди трав уже редко проглядывали цветы, скалы чуть потемнели, припорошенные летней пылью, ледяные шапки вершин сдвинулись чуть ниже обычного, в голосе бурлящей реки поуменьшилось радости, поприбавилось рассудительности, а ветер, сквозной ветер, летящий в ущелья, уже таил в себе запах близкого снега.

Надо торопиться, думал Дзиу, надо торопиться.

Всю последнюю неделю лета он сидел, не разгибаясь, резал фигурки пастухов — папахи, бурки, глаза, носы; подправлял сделанное раньше — трех человечков с кинжалами, трех скакунов, трех женщин в старинных платьях. Он хотел закончить резьбу тремя воронами с раскинутыми крыльями, но на ворон уже не оставалось времени.

Тридцать первого августа посох был готов. Дзиу отшлифовал его наждачной бумагой, протер полями своей войлочной шляпы, смазал подсолнечным маслом, и ореховое дерево потемнело, матово засветилось, гладкое и чистое. Вечером, пригнав ягнят домой, Дзиу подошел к отцу, остановился, оперся о посох, показывая его во всей красе, и улыбнулся с горделивой застенчивостью мастера.

Но отец не заметил трех человечков с кинжалами, трех скакунов, трех женщин в старинных платьях и трех пастухов в лохматых папахах и прямоугольных бурках.

— Где седьмой? — спросил он, глядя за спину сына.

— Что? — удивился Дзиу.

— Седьмой, — повторил отец.

Дзиу обернулся, и удивление его сменилось тоской — он пригнал с пастбища шесть ягнят, шесть, а не семь.

— Не знаю, — зевнув от волнения, сказал он, — не знаю.

— Идите ужинать, — тихо позвала мать.

— Не знаешь, потому что не умеешь считать, — сказал отец.

Дзиу обиделся. Он умел считать — раз, два, три, четыре — хоть до миллиона. Ему не давалось деление, вот что ему не давалось! И умножение тоже.

— Идите ужинать, — вздохнула мать. — Идите, — сказала она и осеклась, потому что муж ее повернулся круто и, хлопнув калиткой, ушел со двора. Дзиу, потоптавшись в нерешительности, бросился за ним. Мать подняла с земли забытый сыном посох, вытерла его передником, отнесла на веранду и спрятала там за старый шкаф.

А Дзиу трусцой бежал за отцом, спорым шагом поднимавшимся в гору, к поляне, на которой его сын пас сегодня ягнят. Уже стемнело. Вечерний туман обвис клочьями на гребнях скал, улегся в расщелины, в небе светились крупные, ясные звезды, где-то во тьме горестно всхлипывали ночные птицы.

— Борик, Борик, Борик! — звал отец потерявшегося ягненка. — Борик, Борик! — останавливался, прислушивался, шел дальше — в гору, вниз по склону, по бездорожью, по росе — здесь ягнята паслись вчера, здесь третьего дня прятались в пещере от дождя, сюда Дзиу гонял их на водопой. — Борик, Борик, Борик! — слышалось сквозь бормотанье ручья.

С тех пор, как они вышли из дома, отец ни разу не взглянул на сына, и Дзиу, рысцой поспевая за родителем, зорко посматривал вокруг, надеясь первым увидеть ягненка и понимая, что это снимет с него часть вины. «Почему всех баранов в Осетии называют Бориками? — походя размышлял он. — Надо каждому давать свое имя». Запыхавшись, он то и дело облизывал пересохшие губы, отирал ладонью потный лоб, а с гор, с ледников вдруг пахнуло холодом, дунул ветер, гоня мутную пелену облаков, гася одну за другой звезды.

— Борик, Борик, Борик! — звал в кромешной тьме отец.

— Мме-е-е! — заблеял Дзиу, надеясь, что ягненок отзовется на родной звук.

— Ты волком завой, — посоветовал отец, — может, он перепугается и сам побежит домой.

Дзиу глянул на село. Отсюда, сверху, едва виднелись темные крыши и темные стены домов. Село казалось очень далеким и необитаемым, и только одно окно светилось в ночи — это мать ждала мужа и сына.

Утром она дала Дзиу белую рубашку, он положил в портфель чистые тетради и новенькие учебники, сунул рядом с ними свой прошлогодний долг — тетрадку с теми задачами, которые решал летом, и пошел в школу. Он пропустил мимо ушей поздравления учительницы по поводу начала учебного года, сдал на проверку свою арифметику, отсидел кое-как четыре урока и, когда раздалась жизнерадостная трель последнего звонка, первым выскочил из-за парты. Прибежав домой, он наскоро поел, переоделся и отправился — Борик, Борик, Борик! — в горы на пастбища.

Сентябрь выдался теплый, солнечный, и Дзиу еще не раз выходил на поиски, но напрасно — Борик как в воду канул, как в воду.

Слоняясь по горам и размышляя о пустоте и печали жизни, Дзиу забрел однажды в лес, шел, шел и остановился, заметив на обочине, возле тропы фиолетовые шляпки сыроежек. Он постоял немного, подумал, потом, будто осенило его, сорвал гриб, второй, стал собирать — опята, маслята, зеленые моховики — все, что под руки попадалось. А вечером, когда они с отцом уселись за стол в ожидании ужина, Дзиу сказал, как бы взвешивая:

— Один килограмм грибов свободно заменяет килограмм баранины.

— А шкура? — поинтересовался отец.

— Что? — не понял Дзиу.

— Чем ты заменишь шкуру?

Дзиу опустил голову.

Он опустил голову, но решения своего не изменил. Шкура шкурой, а мать все жарила и жарила грибы, собранные сыном на лесистых склонах гор. Грибы на завтрак, на обед, на ужин, будто ничего другого в доме не было.

— Все! Не могу больше! — взмолился в конце концов отец. — Хватит!

Мать улыбнулась, убирая со стола сковородку с грибами, и Дзиу понял, что неприятности кончились и заключен мир.

А солнце светило весело и радостно, ни облачка в чистом небе, ни пятнышка, и Дзиу не размышлял больше о пустоте и печали жизни, а считал дни, оставшиеся до праздника Ногхор. И виделось ему то сиреневое утро, когда они с отцом выйдут из дома, оседлают коня, сядут на него вдвоем — отец впереди, Дзиу сзади — и поедут в селение Хид.

Он каждый день думал об этом, а дней оставалось все меньше и меньше, и думалось ему все приятнее, и однажды, размечтавшись на уроке, он даже цокот копыт услыхал, цокот копыт и праздничные песни слышались ему, а все, что звучало рядом, — скрип парт, голоса, шелест страниц — слилось в приглушенное невнятное жужжанье.

— Дзиу, Дзиу, — жужжало вокруг, будто не осень была, а весна, будто черноголовые шмели трудились в весеннем саду.

— Я с тобой говорю, Дзиу, — пробился сквозь жужжанье голос учительницы. — Встань, когда говорят с тобой!

Дзиу встал, недоумевая, и тотчас же сзади хихикнули девицы, которых он искренне и вполне справедливо не уважал.

— Тихо! — учительница постучала ладонью по столу. — Выйди к доске, Дзиу, и расскажи нам — как ты собираешься жить дальше?

Шаркая ногами, Дзиу пошел к доске, стал боком, к классу и, глянув в окно, за которым ослепительно блистали горные вершины, пожал плечами.

— Не знаю…

— Я тоже не знаю, — покачала головой учительница. — Посмотрите на эту тетрадь! — она подняла над головой тетрадку, с которой Дзиу не разлучался все лето. — Ее таскали за пазухой, ее жевали телята, ею подметали улицы! — звенел голос учительницы. — Все, кому я дала летнее задание, выполнили его добросовестно… А ты, Дзиу?! — она развернула тетрадь. — Половину задач ты решил неверно! Все это делалось впопыхах, неряшливо и грязно, — она брезгливо поджала губы. — Полюбуйся на свои каракули!

Морщась от невыносимого сияния ледников, Дзиу нехотя оглядел страницу, испещренную синими и красными цифрами. Синие цифры были разные, а среди красных часто повторялись «один» и «два». Синее, красное — солнечный луч пал на измятую страницу — полыхнул красно-синий пожар, и Дзиу зажмурился.

— Перестань корчить рожи! — рассердилась учительница.

Она села за стол, прикрыла глаза ладонью, задумалась.

— Скажи отцу, — устало проговорила она, — что я хочу с ним повидаться. Пусть придет в школу.

Придет, рассуждал по дороге домой Дзиу, придет, а она покажет ему тетрадь, и он сразу вспомнит про ягненка.

— Чем ты занимался летом, Дзиу? — спросит он.

— Пас ягнят.

— Тогда скажи, куда девался Борик?

— Ушел куда-то, пока я возился с арифметикой.

— Тогда скажи — почему ты развел такую грязь в тетради и половину задач решил не-вер-но?

— Потому, что пас ягнят.

— Тогда скажи — куда девался Борик?

— Ушел, — злился Дзиу, — ушел куда-то, пока я скоблил посох ножом, шлифовал его наждачной бумагой, протирал полями своей шляпы и смазывал подсолнечным маслом! А тетрадь попала под дождь, размокла, раскисла, когда я вырезал трех пастухов! А половину задач я решил не-вер-но, потому что торопился доделать посох!

— Зачем тебе эта палка, Дзиу?

— Нужна.

— Больше арифметики?

— Да.

— Не понимаю.

— Я поеду с ней в Хид.

— Поедешь в Хид? — нахмурится отец. — Ты уверен в этом?

Скажу ему после праздника, решил Дзиу. Если отец пойдет в школу, увидит тетрадь и вспомнит про ягненка, оправдывал он себя, у него испортится настроение, и он не получит от праздника никакого удовольствия.

Меньше недели оставалось до Ногхора, меньше недели, и дни тянулись медленней медленного, каждый урок длился вечность, и Дзиу не смел взглянуть на учительницу. Если она спросит, придумывал он, скажу ей, что отец уехал в горы готовить отары к перегону да зимние пастбища. Но учительница молчала. Она вела себя так, будто Дзиу вообще не присутствовал на уроках, и это пугало, настораживало его. Он знал — она не любит повторять одно и то же дважды, она будет ждать, молча ждать, а потом сама придет к ним в дом.

Каждое утро солнце выкатывалось из-за гор, и с первыми же лучами его пробуждалась, вспыхивала тревога Дзиу; в полдень она достигала зенита и потихоньку угасала к закату. Так минул день, еще день, учительница все не шла, и вот, наконец, отзвенел последний субботний звонок. Теперь надо было дожить до вечера, пораньше лечь спать, пораньше проснуться и ехать в селение Хид на праздник Ногхор.

И отец в этот вечер вернулся домой засветло. Спешился, бросил поводья сыну, похлопал коня по мускулистой шее:

— Эй, Авсург, э-гей!

Конь всхрапнул, встряхнулся, замотал головой, будто отгоняя слепней.

— Свежий, — погладил его отец. — Хоть сейчас на скачки.

Выучу, в порыве благодарности дал себе клятву Дзиу, и деление, и умножение — всю арифметику выучу! Он взял коня под уздцы и повел в глубь двора, к сараю. Отец улыбнулся — сегодня их вороной Авсург будет накормлен, напоен, вычищен и выскоблен, как никогда, потому что завтра Дзиу собирается участвовать в праздничных скачках.

Дзиу расседлал и разнуздал коня, принес воды, постоял рядом, глядя, как, шумно хватая ноздрями воздух, Авсург пьет из ведра, засыпал овес в кормушку и взялся за скребницу.

Он чистил коня скребницей, когда в калитку постучали, и мать, отперев, впустила его одноклассниц: Зарету и Уарзету. Увидев на них парадные белые фартучки и аккуратно повязанные галстуки, Дзиу сразу заподозрил неладное. Он спрятался за круп коня, а девицы, сопровождаемые матерью, бодро прошагали через двор и вошли в дом.

Вспыхнул в окне электрический свет, диковато блеснули глаза Авсурга.

— Дзиу! — послышался голос отца. — Дзиу!

Дзиу, неслышно ступая, двинулся к освещенному окну, осторожно заглянул — Зарета и Уарзета сидели за столом, как важные гости, сидели и трещали как заведенные. Когда одна из девиц останавливалась, чтобы перевести дух, вступала другая; отец, слушая их, все время вертел головой, не успевая поворачиваться от замолкавшей к говорившей.

З а р е т а. Он катится вниз по наклонной плоскости!

У а р з е т а. Он потерял всякое представление о совести!

З а р е т а. Сегодня он обманывает учительницу и родителей, а завтра?

У а р з е т а. Страшно подумать!

З а р е т а. Мы не можем смотреть на это равнодушно!

У а р з е т а. Настоящие друзья познаются в беде!

Вот оно что, горько усмехнулся Дзиу. Он отошел от окна, вернулся к Авсургу, проговорил задумчиво:

— Хотят взять надо мной шефство.

Конь ласково хватанул его мягкими губами за плечо.

— Ничего, — сказал Дзиу коню, — ничего…

Он отвел Авсурга в сарай, повесил пустое ведро на гвоздь, поднялся на веранду, зашел в дом, в свою комнату, разделся в темноте, лег и накрылся с головой одеялом. Он слышал голоса Зареты и Уарзеты, слышал, как они прощались, как мать безрадостно благодарила их, слышал, как отец вошел к нему, как молча стоял в темноте, как попискивали половицы под его ногами, как он вышел; слышал скрип затворяемой двери. Пусть, думал Дзиу, пусть, думал он, будто слово это могло вместить в себя печаль и темноту одиночества, будто оно могло смягчить горечь сдерживаемых слез.

Потом он снова был маленьким, и мать держала его на руках, и ему было тепло, и весь мир был согрет теплом его матери, и, склонив к нему лицо, она говорила, ритмично покачиваясь:

— Зез ама зез… Зез ама зез, — и в созвучии этом ему чудились тяжелые взмахи вороньих крыльев, и он не знал, во сне это или наяву:

Зез ама зез,

Вон летит ворона…

Зез ама зез,

А что несет она в клюве?

Зез ама зез,

Соломинку.

Зез ама зез,

А зачем ей соломинка?

Зез ама зез,

Чтобы дом построить.

Зез ама зез,

А зачем вороне дом?

Зез ама зез, чтобы вывести птенцов, улыбнулся Дзиу и снова услышал голос матери, негромкий голос, доносившийся со двора. Дзиу высунулся из-под одеяла и увидел брезжущий свет раннего утра. Праздник! — радостно встрепенулся он, вскочил, стал торопливо одеваться и, только одевшись почти, вспомнил о том, что случилось вчера вечером. Он так и застыл с ботинком в руке, а со двора все слышался и слышался голос матери, и слов нельзя было разобрать, но Дзиу знал, о чем она говорит.

— Нет! — ответил ей отец и, как бы утверждаясь в своем решении, повторил: — Нет!

Когда Дзиу вышел на веранду, мать, сидя на скамеечке и низко согнувшись над кадкой, задумчиво поводила руками в молоке, заквашенном сычугом, а отец стоял рядом и смотрел на нее, будто ждал чего-то. Ждал и Дзиу, притаившись на веранде, ждал, искоса поглядывая на них обоих. А мать все поводила руками, вылавливая крупицы сыра в свертывавшемся молоке, и, казалось, ей ни до кого нет дела в это раннее утро.

Так и не дождавшись от нее ни слова, отец повернулся, молча зашагал к воротам. Помедлив немного, посомневавшись, Дзиу бросился за ним следом.

— Ты куда? — спросил отец, отворяя калитку.

— Я? — в голосе Дзиу слышалось наивное удивление, но он знал уже, что отец поедет в Хид один. Если бы они собирались вдвоем, он седлал бы сейчас коня, седлал бы коня, который мирно пофыркивает в своем стойле.

— Будешь праздновать дома, — сказал отец и пошел вниз по улице к автобусной остановке.

Дзиу смотрел, как он идет, как уходит все дальше и дальше, и каждый шаг отца взбивает мутное облачко желтоватой пыли, и пыль эта медленно оседает, и осыпаются прахом его, Дзиу, мечты. Зез ама зез, ярился Дзиу, кто ему дороже — я или Борик?! Я или арифметика?! Я или Зарета и Уарзета?! Он смотрел вслед отца, ярость его все росла и ширилась, подкрепляясь старыми обидами, искала выхода, бурлила, готовая рвануться, как лавина, и все снести на своем пути.

Когда отец скрылся за поворотом, Дзиу пнул невесть откуда взявшийся бараний череп, швырнул камнем в чужого поросенка, хлопнул изо всех сил калиткой и разухабистой походочкой пошел через двор. Он шуганул испуганно заголосивших кур, сокрушил старую глиняную миску и, собравшись с духом, плюнул в дверь отчего дома.

Только в Хиде по-настоящему празднуют Ногхор, только в Хиде! Там живет отец отца, дед Дзиу — Урызмаг, живут старший брат отца Таймураз и двоюродный брат Дзиу — рыжий Пакач. Там за неделю до праздника старики обходят сельчан, спрашивают, прикидывают, достаточно ли заготовлено на зиму сена, отремонтированы ли дома и помещения для скота, хватит ли дров, и, если кто-то не успел подготовиться к долгой и снежной зиме, ему помогают сообща. Ногхор надо праздновать со спокойной душой.

Старики идут по селу, а возглавляет их дед Дзиу — Урызмаг. Он шагает, важно опираясь на свой старый, потемневший от времени посох, который только по праздникам вынимается из сундука и который никому нельзя трогать. Весь нартский эпос запечатлен в хитросплетениях резного дедовского посоха. Покровитель мужчин Уастырджи на крылатом коне Арфане и небесный кузнец Курдалагон, закаливающий Сослана в молоке волчицы; Сырдон, играющий на лире, сделанной из жил его сыновей, и Батрадз, сражающийся с богами; пир нартов и гибель нартов — как древняя песнь этот посох, песнь о языческих богах и титанах.

Вот о чем думал Дзиу, когда вырезал трех человечков с кинжалами и трех скакунов. Он резал, и виделось ему, как стоят они с Урызмагом среди праздника, среди бурлящей толпы, и пляшут перед ними ряженые в рогатых масках и вывернутых мехом наружу тулупах, поют и пляшут, размахивая деревянными саблями. И виделось ему, что стоят они с дедом, опираясь на резные посохи, и все завидуют им, и рыжий балбес Пакач разглядывает, облизываясь, три крепостные башни с бойницами и трех пастухов в косматых папахах и прямоугольных бурках.

Вот о чем думал Дзиу и еще о том, что когда-нибудь он сделает посох, который тоже станет дедовским; он мечтал, а где-то петлял по горной дороге автобус, и отец, поглядывая в окошко, ехал в Хид один.

Мать осторожно глянула на Дзиу, и взгляд этот словно подхлестнул его. Он опрокинул плетеную корзину с кукурузой, взбежал на веранду, выхватил из-за шкафа свой посох, бросил его на щербатую колоду, как на плаху, рубанул топором раз, другой, третий и вышвырнул обрубки на улицу.

— Ничего мне не надо, ничего не надо, ничего!

С тех пор как он помнил себя, он помнил и праздник Ногхор в селении Хид, но только в прошлом году отец впервые разрешил ему участвовать в праздничных скачках. Дзиу никогда не волновался так, как в те предстартовые минуты, когда, сдерживая горячившегося Авсурга, он ждал сигнала, а рядом, выстроившись в ряд на широкой поляне, всхрапывали, били копытами еще одиннадцать скакунов и еще одиннадцать всадников, натянув поводья, ждали, когда стартер ударит в колокол, и каждый хотел быть первым.

Три километра было от поляны до села, и Дзиу, замешкавшись на старте, боялся, что не успеет наверстать упущенное. Но Авсург шел резво, и он все прибавлял, обходя соперников одного за другим, и вот уже только Пакач был впереди, только Пакач; и комья земли, летящие от копыт его чалой кобыленки, хлестали по ногам Авсурга. А дорога вильнула раз, другой, сузилась и запетляла в теснине. Справа над головой выросла круча, слева зияла пропасть, и Дзиу пытался обойти Пакача, но тот не давал ему хода. Чалая кобыленка шарахалась то вправо, то влево, она скакала, то почти касаясь боком отвесной скалы, то по самому краю пропасти, и Дзиу злился, напрасно горяча коня.

Когда они вырвались из теснины и уже видна была сельская площадь и слышен крик толпы, собравшейся на ней, Дзиу хлестнул невпопад Авсурга, тот сбился с шага, а чалая кобыленка тем временем достигла финишной черты. Все бросились к Пакачу, стали поздравлять, хлопать по плечу, и даже Урызмаг провел ладонью по его огненной башке, провел потому, наверное, что сам был в молодости рыжий. Пакач же, пользуясь моментом, ухватился за дедовский посох и, насмешливо скалясь, подмигнул Дзиу.

Стучали копыта, по площади проносились, финишируя, участники скачек, но никто не обращал на них внимания. Все толпились возле Пакача, а Пакач держался за дедовский посох, держался так, будто посох этот был призом за победу. Что ж, грустно размышлял Дзиу, так оно и должно быть, так оно и бывает — все достается победителям.

— Почему ты не дал мне дорогу? — спросил он потом Пакача.

— Такой у меня характер, — ухмыльнулся тот. — Я не могу быть вторым.

— Я тоже не могу, — насупился Дзиу. Он повернулся к матери, а мать все поводила и поводила руками в заквашенном молоке, и движения ее были мягки и округлы, и к рукам ее приставали крупицы только что родившегося сыра.

Завтра она испечет три пирога с молодым сыром, подаст на стол вареную баранину, араку и хмельное домашнее пиво, завтра их дом будет полон гостей — придут соседи, приедут из Хида Урызмаг, Таймураз и отец, и явится вместе с ними рыжий Пакач. Он подойдет к Дзиу, сощурит свои нахальные желтые глаза и усмехнется так, будто что-то знает.

— Хорошо, что ты не приехал, — скажет он. — Только бы зря расстраивался.

Дзиу отвернется, но Пакач, ничуть не смутившись, договорит:

— Первым бы все равно был я.

Если бы мать остановила, окликнула отца, когда он шагал к воротам, и потом, когда он шел по улице, она могла еще успеть! Может, отец передумал бы в последний миг, передумал, а уж Дзиу-то знал, что ему делать. Он ни за что не упустил бы Пакача, он сам бы ушел вперед со старта — только хвост вороного Авсурга увидал бы Пакач, только хвост, вьющийся по ветру. И в теснину он влетел бы первым, и, если бы Пакач настиг его, он не стал бы бросать коня из стороны в сторону, он дал бы Пакачу дорогу — обходи, если можешь!

Но мать молчала. Она сидела, склонившись над кадкой, думала о своем сыре и не хотела ссориться с отцом. А кто думал о Дзиу? О том, как он будет жить завтра, как проживет нескончаемый, оскорбительный завтрашний день, как будет вспоминать о нем долго и безутешно, и каждую ночь будут сниться ему скачки — свист ветра в ушах, и торопливое биение сердца, и ликующая толпа, и ласковая ладонь Урызмага, и дедовский посох; сколько сил он вложит в эти победы, которые только приснятся ему, только приснятся!

Если бы, если, издевался над собой Дзиу. Ему было жаль себя, и жалость эта раздражала его, и хотелось что-то такое сделать — назло всем, назло самому себе. Он озирался по сторонам, искал — что?! что?! — но ничего не было вокруг такого, на чем можно было сорвать злость. И он зашатался в отчаянии, рухнул на землю, закрыл глаза, чтобы не видеть, уйти во тьму, забыть об этом мире. Но солнце, яркая голубизна неба, радостный свет праздничного утра рвался сквозь ресницы, сквозь веки, и Дзиу жмурился, сопротивляясь, и радужные круги плыли перед его глазами.

И, колеблясь в радужной дымке, замерещился ему Хид — улицы, полные народа, и люди смеются и говорят громче обычного, и какая-то девица с утра пораньше схватилась за гармонику, и кто-то, не утерпев, пустился в пляс. И Урызмаг готовится к празднику. Он сидит на веранде, удобно откинувшись на высокую спинку старинного стула, а Таймураз, засучив рукава, бреет ему голову. Он правит бритву о широкий кожаный ремень и поглядывает на Пакача, который обхаживает во дворе свою чалую кобыленку. Он не ужинал вчера, Пакач, и не собирается завтракать — наездник должен быть легким как перышко, и смелым, как голодный волк.

Урызмаг, Таймураз, рыжий балбес Пакач, соображал, лежа на земле, Дзиу, они мне точно такие же родственники, как и отцу. Значит, я могу поехать к ним. Сам по себе.

— Вставай, Дзиу, — услышал он голос матери. Каждый человек имеет право поехать к своим родственникам, торопливо додумывал он. Каждый человек, убеждал он себя, каждый.

— Вставай, а то простудишься, — услышал Дзиу и вскочил, будто подбросило его. Он глянул исподлобья на мать — та опустила глаза, пряча улыбку. Вот оно, началось, вскипел он, все уже смеются надо мной!

Он метнулся к сараю, рванул дверь, вбежал, накинул на Авсурга уздечку, взнуздал и, не седлая, боясь, что пока он будет возиться с подпругами, иссякнет его решимость, прыгнул на коня, пригнулся, чтобы не удариться головой о притолоку, хлестнул Авсурга поводьями, пустил в карьер. Конь вынес его из сарая, махнул через забор — цокот копыт разлетелся по улице, частый цокот копыт.

— Дзиу! — вскрикнула мать. — Дзиу!

Она бросилась к воротам, но Дзиу был уже далеко, и он все нахлестывал и нахлестывал коня.

Господи, подумала мать, ну что я могу поделать? Они мужчины, пусть сами разбираются.

Она стояла у ворот, держала в руках головку, только что родившегося сыра и машинально приминала его пальцами, и тяжелыми каплями капала на землю светлая, белесоватая сыворотка. А цокот копыт уже стих вдали, и мать стояла и думала о том, что Дзиу вырастет скоро, и отцовский дом станет тесен ему, и он уйдет в большой мир, и она будет стоять у ворот, провожая его, и стоять, ожидая, и он будет возвращаться… возвращаться… возвращаться…

Руслан Тотров

ПРЫЖОК С ГОЛУБОЙ ЛЕСТНИЦЫ

Рассказ

Когда Шандр сгибал руку, окружающие изумленно покачивали головами, глядя на его бицепс. Было на что посмотреть.

— Эту руку, — посмеивался Шандр, — эту руку никто в Осетии не разогнет!

Многие пытались сделать это, но только потели зря, а Шандр все посмеивался, и добродушное лицо его заливалось ярким румянцем, и лукаво щурились его голубые глаза.

Пробовали также бороться с ним, усевшись за стол, локоть к локтю, и Шандр не протестовал, когда противники, нарушая правила, привставали со стула и наваливались на его руку всей тяжестью своего тела. Он побеждал так легко, будто не шахтеры соперничали с ним, а хилые дети из начальной школы. Он побеждал и посмеивался:

— Ну, кто еще?!

Прослышав о его силе, в поселок откуда-то издалека приехал верхом на коне старик-чабан. Был он высок ростом, широкоплеч, легок в движениях, и бицепсов его никто не видел, но кисти рук его были под стать кистям Шандра.

Остановившись возле столовой, старик спешился и подошел к сидевшим на скамеечке мужчинам. Те встали, приветствуя его, а старик, поздоровавшись, спросил: действительно ли в этом поселке живет человек по имени Шандр и так-ли он силен, как говорят люди. Мужчины ответили, что человек, о котором их спрашивают, действительно живет здесь и слухи о его силе ничуть не преувеличены. Сказав это, они кликнули вертевшегося рядом мальчишку, велели ему найти и привести Шандра, а сами пригласили приезжего выпить с дороги пива.

Когда Шандр пришел в столовую, старик внимательно оглядел его и, поставив согнутую руку на стол, предложил бороться с ним. Шандр покосился на его седую бороду, посмущался и, пожав плечами, нехотя сел за стол. Но, едва коснувшись ладони старика, он понял, что такой руки ему еще не приходилось встречать. Схватившись ладонь к ладони, они долго сидели, и лица их побагровели от напряжения, и люди, столпившись вокруг, ждали, затаив дыхание.

С гор повеяло вечерней прохладой, и директор столовой шепотом сообщил, что до закрытия осталось всего полчаса, а старик и Шандр все сидели, чуть склонив головы и глядя вниз налитыми кровью глазами. Потом кровь отхлынула от лица Шандра, он побледнел и становился все бледнее, а рука старика стала медленно опускаться, опускаться и, наконец, коснулась стола.

Все вздохнули шумно, но никто ничего не сказал.

Сказал старик, потирая затекшее плечо:

— В молодости, — сказал он, — если бы мы встретились, когда я был молодым…

— Конечно, — улыбнулся Шандр. — Но не сейчас. Сейчас меня никто не поборет.

Старик посмотрел на него и усмехнулся, тая грусть:

— Каким бы ты ни был сильным, всегда найдется сила сильнее твоей.

Шандр и Джери возвращались со смены домой, в общежитие. Было около двенадцати, поселок спал уже. В черном небе, располосовав его надвое, светился Млечный Путь, внизу, в ущелье, горячечно бормотала река.

Они шли по улице, и Джери думал о чем-то, нескладно насвистывая, а Шандр развлекался, в который раз уже вспоминая о своей блистательной победе.

— Подумаешь, — сказал Джери, — старика поборол.

— Это не простой старик, — хвастался Шандр, — не простой!

Да, подумал Джери, и скоро ты в этом убедишься. Каким бы ты ни был сильным, вспомнилось ему, всегда найдется сила сильнее твоей.

Они родились в один год, Шандр и Джери, выросли в одном дворе на окраине Орджоникидзе, вместе учились в школе и даже в армии служили вместе, в одном отделении — Шандр добился этого; никто не мог устоять перед Шандром. И все это время Джери жил под знаком его высокого покровительства.

— Не бойся, сынок, — Шандр добродушно похлопывал его по спине, — пока я жив, ничего не бойся!

Джери любил Шандра, но иногда ему докучала эта постоянная опека, эта жизнь под теплым крылышком мамы-наседки. Уязвленное самолюбие взывало к бунту, и Джери, распалившись, обрушивал на Шандра град упреков.

— Ты надоел мне! — кричал он. — Ты заслонил собой весь целый свет! Я хилый цветок, растущий в тени толстопузого дуба! Я угасаю, я не вижу солнца, ты скрыл его от меня своей твердокаменной, медной, железобетонной башкой!

— Не называй меня сынком! — взрывался он, когда Шандр пытался его урезонить.

— Не буду, — покорно соглашался Шандр.

— И не спасай меня от жизни! Надоело! Вот! — Джери Хватал себя за горло. — Все! Оставь меня! Оставь, ради бога!

— Как же так? — удивлялся Шандр. — Как же я буду без тебя? Ты мне роднее брата, ты мне… Ну, как это сказать? Ты мне почти как сын.

— Опять?! — свирепел Джери. — Убирайся! Глаза бы мои тебя не видели!

— Джери…

— Нам не о чем больше говорить! Ну, что ты топчешься?! Иди, иди! Прощай навеки!

Шандр, грустно вздыхая, поворачивался и уходил, и возвращался через полчаса.

— Вот, — говорил он.

— Что?! — яростно вскидывался Джери.

— Вот, — Шандр доставал из кармана билеты в кино, пересчитывал, перебирал их пальцами: — Раз, два, три, четыре — Замира, Виола, ты и я.

— Никуда я не пойду! — отстаивал свою независимость Джери.

— Неудобно, — пожимал плечами Шандр. — Девушки ждут нас.

— Где? — все еще хмурился Джери.

— Возле кинотеатра, — улыбался Шандр. — Сеанс через двадцать минут.

С Виолой и Замирой они познакомились давно, в пору нежного цветения юности. Худенькая, озорная, отчаянная, как мальчишка, Виола отдала свое беспокойно бьющееся сердце Шандру, а пышная, спокойно-женственная Замира одарила ровным теплом своей благосклонности Джери.

Они расстались, когда Шандру и Джери пришла пора служить в армии, и чувства их выдержали испытание разлукой. Шандр и Джери осваивали науку побеждать, а девушки писали им ласковые письма, ждали и, дожидаясь, окончили школу и поступили в медицинское училище.

В этом году они должны были его закончить, и Шандр решил, что, как только это случится, они сыграют свадьбы.

— Такое событие бывает раз в жизни, — сказал он Джери.

— Да, — согласился тот.

— Значит, свадьба должна стать праздником, — сказал Шандр, и ему представились сотни людей, торжественно восседающих за столами, тысячи людей и величальные тосты, музыка, песни, танцы. — Свадьба должна стать праздником, — повторил он. — Она должна запомниться на всю жизнь.

— Да, — согласился Джери, ошеломленный буйной фантазией друга.

— Чтобы сыграть такую свадьбу, нужны деньги, — развивал свою мысль Шандр.

— Это уж точно, — подтвердил Джери.

— Значит, нужно их заработать.

— Как? — усмехнулся Джери, не представляя себе, где и каким образом можно в столь короткое время заработать так много денег.

— Это я скажу завтра, — ответил Шандр. — Мне надо подумать.

Шандр уложился точно в срок. Явившись назавтра, он сказал:

— Я уже все решил. Мы едем в горы, будем работать на руднике.

Пока они шли, поднялся ветер, и звезды заволокло облаками.

— Будет дождь, — сказал Джери.

— Нет, — сказал Шандр, — завтра будет солнечная погода.

Он остановился возле тоненького деревца, ощупал в темноте его ствол и листву, привязал покрепче к колышку, вбитому рядом, и вдруг поднял голову, глядя на светящиеся окна общежития и прислушиваясь.

— Орет, — улыбнулся он.

Джери тоже прислушался, и сквозь завывание ветра донесся до него басовитый крик ребенка. Это плакал Ацамаз, сын Бибо и Агунды, плакал мальчик, родившийся семь месяцев назад, в тот день, когда Шандр и Джери появились в поселке.

— Идем, — заторопился Шандр.

Они вошли в общежитие, и Джери отправился к себе, а Шандр — к Ацамазу.

— А-а, а-а, а! — Агунда, прижимая сына к груди, к мокрой от молока кофточке, бродила по комнате, а Бибо, заткнув и и отвернувшись к стене, лежал на кровати.

— Шандр, — виновато улыбнулась Агунда. — Шандр…

— Дай сюда ребенка, бестолковая, — Шандр взял Ацамаза, положил его на стол, распеленал, поднял, покачал на ладони, шлепнул по сияющим ягодицам, запеленал, уложил в самодельную деревянную люльку, и мальчик стих, почмокал губами, пуская пузыри, закрыл глаза и засопел удовлетворенно.

— Ах ты босяк, босяк, — ласково глядя на мальчика, проговорил Шандр. — Ах ты босяк.

Пока Шандр возился с Ацамазом, Джери успел лечь и, лежа, выкурить три сигареты подряд. Он курил и думал о том, что сегодня наконец-то поговорит с Шандром. Уже около месяца он носил это в себе, и ноша его становилась все тяжелее. Нужно было, наверное, сразу сказать ему, не тянуть, но Джери никак не мог решиться, не мог пересилить себя. Почему я, терзался он, почему я должен сказать ему об этом? Почему именно я?!

Он закурил четвертую сигарету, и спичка чиркнула в тишине, будто взрыв раздался. Ацамаз не плачет, понял Джери, и снова, в который уже раз, удивился способности Шандра понимать суть всего живого. И вспомнилось ему, как хмурился тот в первые дни своего пребывания здесь, сам не понимая, что же ему не нравится в этом поселке.

— Здесь нет деревьев, — наконец догадался он. — Почему здесь нет деревьев? — стал спрашивать он.

— Слишком высоко, — отвечали ему.

— Ну и что?

— Посмотри на горы, — говорили ему. — Посмотри.

Он посмотрел, и горы действительно были голые — нигде ни деревца, ни кустика — только прошлогодняя трава на каменистых склонах и желто-зеленые островки лишайника.

— Здесь не растут деревья, — объясняли ему. — Сам видишь.

— А вы пробовали сажать? — спрашивал он.

— Нет смысла, — разводили руками люди. — Они все равно не примутся.

Шандр недоверчиво покачал головой и весной, как только сошел снег, привез в поселок саженцы и землю с тех мест, где они росли раньше. Он весь поселок поднял на ноги, и все помогали ему сажать деревья, даже те, кто не верил в эту затею.

— Не стряхивайте землю с корней! — покрикивал Шандр на помощников. — Это их родная земля!

Нет, люди не стряхивали землю с корней. Они обращались с саженцами бережнее, чем с собственными детьми. Даже те, кто не верил Шандру.

Как же я скажу ему, терзался Джери, как? Он услыхал его шаги в коридоре и погасил сигарету, притворился спящим, чтобы оттянуть разговор хоть на час еще, хоть на минуту.

— Джери, — позвал Шандр. — Джери.

Тот не отвечал.

Что-то мучает его, думал Шандр, раздеваясь. Что? Почему он не говорит? Я бы помог ему. Всегда можно чем-то помочь человеку, что-то придумать. О-хо-хо, вздохнул он, гася настольную лампу. Жалобно скрипнула кровать под его тяжелым телом, и, уже в полусне, представилась Шандру Виола смеющаяся, резвая, — такая, какой он всегда помнил ее.

Зимой, и весной еще, они встречались каждую неделю. Каждый свой выходной Шандр и Джери проводили в городе. Виола и Замира — три с половиной часа на автобусе туда и три с половиной обратно — пустяк на радость свидания.

Но вот уже больше месяца прошло с тех пор, как Джери придумал что-то такое, и все выходные дни проводил теперь с главным механиком рудника. Они чертили эскизы, рассчитывали, и Шандр не вмешивался в их дела, потому что ему нравилось видеть Джери самостоятельным и уважаемым человеком.

Шандр терпеливо ждал. Ему и в голову не приходило отправиться в город без Джери и не огорчало даже то, что от Виолы давно уже не было писем. Она сдавала выпускные экзамены, ей некогда было отвлекаться, и Шандр не обижался на нее. Тем более что Джери закончил наконец свои расчеты, оформил рацпредложение, и завтра они должны были снова ехать в город.

— Шандр, — позвал Джери. — Шандр.

— Угу, — сонно пробормотал Шандр.

Сейчас я скажу ему, решился Джери, сейчас. Он не знал, как начать, и начал потому издалека.

— Шандр, — сказал он, — мне нравится эта работа. Давай останемся здесь навсегда.

— Угу, — пробормотал Шандр и, засыпая, успел подумать еще о том, что он не прочь пожить здесь некоторое время, потому что деревья, которые он посадил, принялись, и надо будет ухаживать за ними и следить, чтобы их не объели козы и не обломали мальчишки.

— Шандр, — звал Джери. — Шандр! — звал он в отчаянии, но тот лишь посапывал в ответ.

Утром они зашли в столовую поесть перед дорогой и, когда съели по стакану сметаны и по бифштексу и принялись за компот, Джери сказал, отводя взгляд в сторону:

— Мне надо зайти к главному механику.

— Нет, — покачал головой Шандр. — Ты обещал мне. Сегодня мы едем в город.

— Я на минутку, — стоял на своем Джери.

— Вы же закончили работу, — сказал Шандр.

— Я там еще кое-что придумал, — смутился Джери. — Мелочь одну, — и, не глядя на Шандра, он встал и попятился к выходу.

— Эй! — вслед ему Крикнул Шандр. — Я буду ждать тебя на автобусной станции! Буду ждать, пока ты не придешь!

Он сидел под узорчатым навесом автобусной станции и от нечего делать строгал палочку. Он мог бы обтесывать бревно, потому что автобусы уходили и приходили, а Джери все не появлялся. Когда палочка стала тоньше спички, а на полу выросла горка лентообразных стружек, Шандр начал злиться. «Я его проучу, — ворчал он про себя. — я его…» И он стал думать, как это сделать, и улыбнулся, придумав.

Ему вспомнилась лестница в городском парке, широкая каменная лестница. Когда они будут спускаться по ней, гуляя, — Виола, Замира, Джери и он — Шандр уговорит Виолу прыгнуть с этой лестницы ему на руки. И она прыгнет, и он поймает ее, а Замира, увидев, как это ловко у них получилось, тоже захочет прыгнуть. Но весит она в полтора раза больше Виолы, а Джери никогда не отличался особой силой — вот тут-то Шандр и посмеется, глядя, как тот будет выкручиваться из положения.

Шандр сидел под навесом и улыбался, представляя себе эту картину, и лестница росла в его воображении, и он забыл о Джери, а лестница становилась все выше и выше, голубая лестница, уходящая в голубое небо, и Виола, стоящая на верхней ступени ее. Вот она прыгает и долго летит, и Шандр ловит ее и держит на руках и, не опуская на землю, говорит:

— Через три недели, Виола, через три недели свадьба…

— Через три недели, — отвечает она, а все, что будет потом, он знает, он долго думал об этом. Будет восемь сыновей у них, девять, двенадцать, будет светлый дом, полный дом детей, и все они будут орать, как этот бездельник Ацамаз, и все вырастут здоровыми, сильными и красивыми. Красивыми, как мать их, Виола.

Пронзительный рев клаксона вернул Шандра к действительности. Со станции отправлялся последний автобус.

— Стой! — крикнул Шандр, бросаясь наперерез. — Стой!

Водитель затормозил.

— Подожди полчаса, — попросил Шандр.

— Ты что, дорогой, ты что?! — изумился водитель. — Какие полчаса? У меня расписание.

Заволновались, зашумели пассажиры.

— Как тебе не стыдно?! — набросились они на водителя. — Тебя Шандр просит!

— Шандр? — водитель вытаращился на него, будто чудо увидал. — Я сразу почувствовал что-то такое, — пробормотал он. — Сразу почувствовал; — он только что начал работать на этой линии и никогда еще не знал, но слышал о Шандре от своего предшественника.

— Кого ты ждешь, Шандр? — спросили из автобуса.

— Джери.

— Эй, кто-нибудь видел Джери? — загомонили пассажиры.

— Я, — небрежно бросил хвастливого вида мальчишка.

— Где?

— А вон, — мальчишка ткнул, ухмыльнувшись, немытым пальцем в глубь улицы, — вон он идет.

— Джери! Джери! — закричали, высовываясь из окошек автобуса, люди. — Тебя ждем, Джери!

— Джери! — обрадовался Шандр, схватил его и почти внес в автобус. — Поехали! — крикнул он, и через минуту поселок был уже позади, и автобус петлял по дороге, вьющейся над пропастью.

Шандр глянул на Джери, улыбнулся ему, но тот сидел, будто воды в рот набрав, сидел мрачный и смотрел прямо перед собой.

Что-то мучает его, опять подумал Шандр, какая-то беда.

— Эй! — крикнул он, чтобы как-то расшевелить Джери. — Что мы едем, как на похороны?! Кто-нибудь умеет петь?

Все неуверенно заулыбались в ответ.

— Я, — сказал хвастливый мальчишка.

— А ну, давай, — кивнул ему Шандр.

Мальчишка откашлялся и запел весело и пронзительно:

Понедельник пройдет,

Ори-орира,

Наступит вторник!

Ой, орайда-орида-ой

Все рассмеялись. Всем понравилась самодельная мальчишкина песня. И, действительно, чего грустить о прошедшем понедельнике. Понедельник пройдет — наступит вторник! Так было всегда и так будет!

— Ой, весело едем! — закричал, обернувшись, водитель.

— Шандр, — сказал Джери, — Шандр…

— Ну? — повернулся к нему Шандр, а мальчишка орал свою песню, и все, как могли, вторили ему.

— Вот, — опустил голову Джери, — дотянул до последнего… А что там! — вдруг махнул он рукой. — На, читай, — он протянул письмо, и Шандр сразу узнал почерк Виолы.

Пятница пройдет,

Ори-орира,

Наступит суббота!

Ой, орайда-орида-ой!

Лицо Шандра медленно наливалось кровью.

«Джери, — читал он, — я не знаю, как объяснить ему. Ты его друг, тебе это легче сделать. Понимаешь, то, что было между мной и Шандром, было затянувшейся детской игрой, а детство рано или поздно кончается. Я встретила человека, которого полюбила по-настоящему и благодаря которому узнала, что такое любовь…»

Кровь отхлынула от лица Шандра, он побледнел и становился все бледнее, а пальцы его комкали исписанный листок. Потом Шандр встал и, судорожно сжав в кулаке письмо, пошел по проходу к водителю.

— Останови, — попросил он.

Водитель затормозил.

— Открой дверь, — сказал Шандр и, едва дверь, зашипев, открылась, вышел из автобуса.

Суббота пройдет,

Ори-орира…

Водитель растерянно смотрел на Джери.

— Поезжай! — махнул тот рукой.

Когда у человека горе, думал Джери, ему надо побыть одному.

Когда автобус отъехал от Шандра, на километр или около того, Джери подошел к водителю.

— Останови, — сказал он.

— А? — озадаченно переспросил водитель.

— Останови.

Джери вышел из автобуса и медленно пошел по дороге назад, к Шандру.

Когда человек побудет в горе один, думал он, нужно, чтобы рядом с ним был друг.

Джери шел по дороге, и он не знал, что сказать Шандру, и не знал, можно ли утешить его словами. Он шел по дороге, а в голове его вертелось назойливое:

Воскресенье пройдет,

Ори-орира.

Наступит понедельник!

Ой, орайда-орида-ой!

Анатолий Дзантиев

ВЕЛИКАН АГАЛИ

Рассказ

Великана звали Агали, Агали Таутиев. Появление его на улице мы встречали восторженными возгласами, разом бросали свои игры и устремлялись за ним ликующей ватагой. Впрочем, он не обращал на нас внимания, словно и не было за ним этой многочисленной ребячьей свиты, самые рослые из которой едва доходили ему до колена, да и то лишь вытянувшись на цыпочках. Неторопливо он вышагивал по кривым улочкам Осетинской слободки, и его пунцово-красные руки, торчащие из рукавов бешмета, раскачивались вдоль туловища в такт шагам, будто два огромных медных маятника. Лицо его было под стать рукам, — такого же ярко-красного цвета, а густой волос на голове отливал золотом. Работал Агали на местном кирпичном заводе. Труба завода уже с раннего утра принималась извергать клубы пушистого белого дыма, которые смешивались с такими же пушистыми белыми облаками в небе. Непросто было отличить, где начинаются облака и где кончается дым, и это-то и ввело однажды в заблуждение моего друга, хромоногого маленького Тима, вдруг заспорившего, что на заводе мастерят не кирпичи, а облака, и проигравшего на этом четыре новеньких бараньих альчика.

Агали обжигал кирпичи на заводе, и пунцовый цвет его лица и рук многие из нас связывали с его работой, но старик Сурен, сапожник, будка которого стояла на перекрестке двух улиц бок о бок с винным ларьком и возле которой в любой день и час можно было встретить любителей поговорить и выпить, не столько даже выпить, сколько поговорить, утверждал, что алым цветом кожи, как и великаньим ростом, Агали наделила сама природа, а возраст старика Сурена, бывшего свидетелем рождения не только Агали, но и самой Осетинской слободки, не давал нам права сомневаться в истинности его слов.

Роста Агали и в самом деле был великаньего. Если мы, точно муравьи, копошились где-то у его ног, то взрослые были ему только по грудь. Когда же Агали, шествуя по улицам в сопровождении своей неизменной свиты, останавливался возле встречного всадника, чтобы переброситься с ним словом, другим, Агали, упершись ногами в землю, а всадник, восседая на своей лошади, бывали почти одного роста, так что всаднику не надо было нагибаться, чтобы пожать ему руку, а Агали не надо было тянуться кверху, чтобы по-дружески хлопнуть всадника по плечу. Всадников на улицах в те времена было столько, сколько стало потом машин, а хороший конь даже тогда ценился выше, чем машина. У Агали не было своего коня. Тогда еще не было. Конь у него появился потом, правда, лишь на короткое время, так что Агали даже и проехаться на нем как следует не успел, и не потому, что не был обучен ездить верхом, тут скорее конь был тому виной, а разобраться, так ни коня, ни всадника винить не в чем. Просто тому бы коню да другого всадника, а Агали — другого коня, но тот, другой конь, появился много позже, когда даже хромоногий маленький Тим был уже по пояс этому Агали, и пригнал его для Агали из самой Кабарды его дядя по матери, не то Касполат, не то Бимболат. Тогда же старик Сурен сказал, что готов голову на отсечение дать, мол, Агали подкует коня и даже к молотку не притронется: зачем человеку молоток, если у него по бокам две медные кувалды болтаются? А Ирбек, продавец винного ларька, добавил:

— Не только подкует без молотка, но и поднимет в воздух этого коня со всеми его подковами и потрохами.

И среди тех, кто толпился в тот час возле будки Сурена, не нашлось никого, кто решился бы им возразить.

Об Агали, о его росте и силе было известно не только у нас, на Осетинской слободке, но и по ту сторону Терека, в Курской и Молоканской слободках, а потом, когда прикатила коляска с усатым Шакро, оказалось, что даже и по ту сторону гор. О Шалдоне же — ближайшем нашем соседе — и говорить нечего, с Шалдоном у нас были свои счеты, своя особая дружба, так что мы и двух дней не могли прожить без того, чтобы не схлестнуться друг с другом. Не то, чтобы мы находились в состоянии непримиримой вражды, порой мы даже объединяли свои силы, чтобы совместно выступить против Турханы или Молоканки, а все же стычки друг с другом случались у нас регулярно. Зачинщиком в них с той и другой стороны всегда оказывался молодняк, ребятня вроде нас. Старшие уже потом присоединялись к нам, чтобы, не дай бог, не позволить уронить чести слободки, а уж если в дело вмешивались старшие, в первых рядах Шалдона всегда оказывался Шмидт — широкоплечий высокий немец с белокурыми волосами. Немцев в ту пору на Кавказе было немало. У них на подъезде к городу даже своя колония была, она так и называлась Колонкой, да и теперь в народе так называется — маленький уютный поселок, где во всем чувствовался хозяйский глаз и где все было ухоженным, чистеньким, аккуратным, точно в центральном городском парке.

Шмидт ростом был пониже Агали, но шириной плеч не только не уступал, а даже превосходил его, однако на этом превосходство немца над Агали и кончалось, потому что по силе их и сравнивать было нечего. Сила Агали была вне сравнения, вне соперничества, и это было яснее ясного каждому и у нас на слободке, и на Шалдоне, а в первую очередь, наверное, самому немцу. Стоило Агали при встрече чуть крепче обычного пожать руку, как немец прямо скручивался от боли, и так принимался трясти своей кистью, будто ее кипятком ошпарило или дубовой дверью прищемило. Поэтому мы, завидев Шмидта в рядах противника, призывали на помощь Агали, чтобы уравнять шансы. Он не заставлял себя ждать, появлялся из-за поворота, высоченный, краснолицый, краснорукий, будто только что выскочивший из парной Андреевской бани, и тут уже противник не выдерживал, поворачивал назад, сопровождаемый нашими криками и язвительными насмешками. А следом за отрядом поворачивал, поколебавшись для видимости, и сам предводитель, широкоплечий, белокурый Шмидт. Немец никогда не терял головы настолько, чтобы схватиться с Агали, а Агали хотя и не уклонялся от встречи с немцем, но и не делал никаких попыток провести или хотя бы приблизить эту встречу. Похоже, трезво взвесив свои возможности, Шмидт раз и навсегда отдал предпочтение сопернику, Агали же со своей стороны великодушно удовлетворился этим. И все же однажды Агали принужден был вступить в единоборство, хотел он того или нет, потому что в тот раз на карту было поставлено больше, чем его громкая слава великана, и даже больше, чем слава и честь нашей слободки, тут дело, пожалуй, касалось чести всех городских слободок, а задуматься, так, может, и всей Осетии. Только соперником Агали в том единоборстве выступал не Шмидт, Шмидт был судьей, а мы — зрителями, и тут уже было не до того, чтобы разбираться, кто с Шалдона, а кто с Осетинской слободки, тут уже мы все вместе надрывали глотки, подбадривая Агали.

В тот день мы уже с утра были на пустыре — я, хромоногий Тим и Чермен, сын Ирбека, продавца винной лавки, и у каждого в кармане раскрашенные бараньи альчики: у меня семь штук, у Тима — шесть, у Чермена — двенадцать. Потом подошел и Пипо, но не играть, а попрощаться, сказать, что уезжает на лето в село к дедушке. Только лучше бы ему в тот день никуда не уезжать или хотя бы задержаться на час-другой, не пришлось бы тогда Пипо кусать от зависти локти и приставать к нам с расспросами: «А потом?.. А потом?..» Не знал Пипо, что в то время, как телега его, поскрипывая колесами, тащилась в село, по Военно-Грузинской дороге к городу мчался роскошный фаэтон, запряженный парой гнедых, а в нем, помимо кучера, усатый молодой грузин Шакро да еще двое музыкантов, зурнач и доулист. Да и мы, выстраивая альчики на кону, даже и думать не думали ни о каком Шакро, знать не знали, что он уже на Реданте, сидит себе в чайхане «Нэ уэжай, голубчик мой», уплетает один шашлык за другим, в то время как хромоногий Тим выигрывает у нас альчик за альчиком, и когда у меня всего три альчика оставалось, у Чермена — два, а у хромого Тима их стало двадцать, фаэтон с Шакро и музыкантами уже и Чугунный мост миновал, но и тогда мы ничего не знали ни об этом фаэтоне, ни об его пассажирах. И только когда он, взметая за собой клубы пыли и преследуемый сворой слободских собак, осилил подъем у Осетинской церкви и под грохот доули и писк зурны покатил почему-то не по улицам слободки, а прямо по пустырю и вдруг резко остановился возле того места, где хромоногий Тим, припав на одно колено и прищурив глаз, целился в раскрашенный альчик, так что гнедые взвились в воздух, едва не подмяв его под себя, — только тогда мы наконец увидели эту роскошную коляску и в ней Шакро, хотя и тогда еще не знали, что развалившегося в коляске усатого грузина зовут Шакро. Музыка смолкла, и усатый человек, полулежавший в фаэтоне, поманил нас пальцем:

— Бичо, моди ак!

Но ни хромой Тим, ни Чермен, ни я даже с места не тронулись, только переглянулись друг с другом и опять уставились на усача, а он снова поманил нас пальцем и снова, уже погромче:

— Бичо, моди ак!

И опять мы не тронулись с места, и тогда усатый человек, превозмогая лень, стал неторопливо подниматься. Он еще и до половины не успел распрямиться, а мы уже увидели, какого он огромного, высоченного роста. Хромой Тим потом рассказывал Пипо, что он даже зажмурился, глядя, как фигура усача вытягивается, будто резиновая, так что усач вначале стал ростом с Агали, потом выше Агали, а потом фигура усача вытянулась, точно труба кирпичного завода, на котором Агали работал. И глядя на нас с высоты своего недосягаемого роста, усатый проговорил:

— Мэня зовут Шакро, Шакро Махарадзе, я ищу вашего силача Агали Таутиева, найдите его, скажитэ, у Шакро к нэму дело ест. — И в траву к нашим ногам, сверкнув, упал серебряный полтинник.

Мы еще раз переглянулись и бросились выполнять поручение усатого Шакро — не из-за полтинника, он так и остался лежать в траве, хотя потом мы и жалели, что не подобрали его, — а в предчувствии, что что-то назревает, что-то должно случиться: не зря же этот Шакро гнал сюда коляску и не для того же он разыскивает Агали, чтобы поздороваться с ним и повернуть обратно. Чермен и я во весь дух помчались на завод к Агали, а хромой Тим заковылял к будке Сурена, где всегда можно было застать любителей поговорить и выпить, больше поговорить, чем выпить.

— Шакро? — переспросил Агали, стряхивая кирпичную пыль с выцветшей белой косоворотки. — Какой Шакро? Не знаю я никакого Шакро… — И снова спросил, только теперь уже на пустыре, где успела собраться толпа зевак так, что фаэтона из-за людей даже видно не стало, и где над ними, будто памятник, возвышалась фигура усатого Шакро, все еще не давшего себе труда сойти со своей роскошной коляски. — Кто здесь Шакро? Кто меня спрашивает?

— Шакро я! Я — Шакро! — откликнулся с коляски усатый Шакро, и только тут он наконец спустился со своего пьедестала, и даже не спустился, а просто шагнул с коляски на землю, будто с одной ступеньки лестницы на другую переступил. И подойдя к Агали: — Агали Таутиев ты будешь? — И не дожидаясь ответа: — Гамарджвеба! Я Шакро Махарадзе из Казбэги, припехал бороться с тобой. Люди говорят, ты силач, одной рукой подкову ломаешь, я тоже силач, мэдведя голыми руками задушил, хочу с тобой бороться.

Сказал и положил руку на плечо Агали, будто они не сейчас, не мгновенье назад познакомились, а с детства знали друг друга, и не просто знали, а были закадычными друзьями, и, как потом рассказывал хромой Тим, тут он увидел, что усатый Шакро только стоя на фаэтоне похож на трубу кирпичного завода, а так он выше Агали не больше, чем на два-три пальца, да и то, если это пальцы не Агали, а его, Тимовы.

Толпа молчала, выжидая, что скажет Агали, только никто ни тогда, ни потом так и не узнал, что ответил Агали усатому Шакро, потому что свой ответ он произнес тихо и прямо на ухо Шакро, и даже те, кто стояли рядом, не смогли разобрать слов, зато все увидели, как Шакро вдруг отдернул руку с плеча Агали, будто пунцово-красное тело Агали внезапно превратилось в раскаленный кусок металла. Но тут уже Агали хлопнул по плечу Шакро и расхохотался, и усатый Шакро тоже улыбнулся, подхватил хохот Агали, и пока они надрывали животы от смеха, толпа все еще молча глядела на них, выжидая, а потом зурна и доули заиграли лезгинку, и, увлекаемая двумя хохочущими великанами, толпа хлынула к середине пустыря. Стали выстраивать круг, и неизвестно откуда взявшийся белокурый Шмидт ходил, размахивая руками, и призывал: «Шире круг, шире!» Потом стал закатывать рукава рубахи, словно собирался колоть дрова или рубить мясную тушу, или словно с усатым Шакро предстояло бороться не Агали, а ему, Шмидту, и когда он закатал наконец оба рукава своей синей в горошек рубашки, в круг под свист и улюлюканье собравшихся и оглушительный аккомпанемент доули и зурны вышел первый из соперников — усатый верзила Шакро. Теперь он был голый по пояс, и сапожник Сурен потом клялся, что ни разу на своем веку не видел такого волосатого тела, а Ирбек даже удивился, о каком теле говорит Сурен, если это была настоящая баранья шкура, точь-в-точь как черный каракуль, из которого он шапку себе пошил, и в подтверждение своих слов Ирбек снял с головы папаху, и все вынуждены были согласиться, что между волосатым телом Шакро и каракулем и в самом деле разница небольшая. Только та и разница, говорил Ирбек, водружая на себя папаху, что свой каракуль я ношу на голове, а Шакро свой — на теле.

Шакро приветственно поднял руку, и толпа отвечала ему еще более неистовым свистом и улюлюканьем. Но, похоже, усатого Шакро это не очень смутило. Он улыбнулся, показав крупные, белые, точно зерна в кукурузном початке, зубы и, дразня толпу, принялся лихо подкручивать свои пышные черные усы, словно вокруг стояли не люди, а зеркала, и он гляделся в них, наводя на себя лоск. А тут и Агали появился в круге, и Шакро шагнул к нему с протянутой рукой, обнял его, хлопнул по плечу, по выцветшей белой косоворотке, потому что Агали так и не снял ее и даже пуговицу у горла не расстегнул, и толпа опять засвистела и заулюлюкала, но это был уже другой свист, восторженный, благожелательный.

Соперники разошлись по сторонам, и, выждав, когда смолкнут доули и зурна, Шмидт подал команду начинать. И сразу же усатый Шакро коршуном набросился на Агали. Толпа испуганно ахнула, но Шакро будто о стенку ударился, отлетел назад, едва сумев удержаться на ногах, а на него уже шел, набычившись, Агали. Шакро увернулся и снова, теперь уже сбоку кинулся на Агали и снова будто о стенку ударился, отскочил назад и, падая, перекувыркнулся в траве, ускользнув от набегающего Агали. И дальше так и пошло: Шакро метался по кругу, будто симд отплясывал, а Агали с упрямством разъяренного быка преследовал его по тому же кругу, так что со стороны казалось, будто между ними овальный стол стоит, и они бегают, вертятся вокруг него — то в одну сторону начнут круги описывать, то в другую, и все никак не могут ни схватить, ни догнать, друг друга, а броситься напрямик им мешает этот самый невидимый глазу овальный стол. Или они напоминали еще стрелки на часах: Агали — маленькая стрелка, Шакро — большая, и пока большая стрелка делала круг, маленькая едва-едва успевала продвинуться, и так они и кружили по кругу взад-вперед, и не понять было, кто за кем ходит, кто кого преследует — то ли наш краснолицый Агали усатого Шакро, то ли усатый Шакро краснолицего Агали. А потом стрелки все же встретились, и тут уже Шакро и Агали вцепились друг в друга, руки за спиной канатами переплели, ноги, будто столбы, в землю уперли, стоят, тискают, ломают друг друга, а вокруг такой рев стоит, что ничего и не слышно, кроме этого рева. И я только тогда и сообразил, что Чермен, сын Ирбека, хочет мне что-то сказать, когда он наклонился к самому моему уху, да и то ему пришлось трижды прокричать, пока я наконец разобрал:

— …спина Агали… Взгляни на его спину!

Но я и без Чермена уже заметил, что выцветшая косоворотка Агали расползлась на спине от ворота до самой поясницы, а из прорехи обожженным кирпичом виднеется красное тело Агали и на нем сложенные в замок две черные волосатые руки Шакро с взбугрившимися венами — два конца каната, связанные на спине Агали мертвым узлом. Вдруг на моих глазах этот узел ослаб, обвис, будто канат перерубили, а потом он и вовсе распался, и пальцы волосатых рук Шакро тщетно тянулись друг к другу, чтобы соединиться, снова завязаться узлом на спине Агали; но тут Шакро взлетел кверху, словно его внезапно подхватило порывом ветра, все выше и выше, и шлепнулся с высоты о землю, выдохнув «уу-о-х!», как если бы вся толпа, собравшаяся на пустыре, прекратила свой свист и рев и разом выдохнула это надрывное «уу-о-х!».

Шакро лежал на земле, а Агали всей своей тяжестью навалился на него, стиснул так, словно собирался не на лопатки положить усатого Шакро, а вогнать, вдавить его в землю, как телега вдавливает в мокрую от дождя землю камень; только Шакро не поддавался, извивался, пытаясь вывернуться из-под Агали, сбросить с себя многопудовый груз его тела; и пока они клубком перекатывались в траве, Шмидт, стоя на четвереньках, ползал вокруг них, пригибая к земле голову, словно что-то потерял, а теперь отыскивал, и хотя ему как судье полагалось оставаться бесстрастным, всем своим видом выражал нетерпение, в то время как толпа и вовсе разбушевалась, орала так, будто конец света настал, и я только потом это понял, а в тот момент визжал и размахивал руками вместе со всеми, а когда Шакро, вконец, обессилев, дал Агали распластать свое тело, и Шмидт, засвистев, вскинул кверху руки, раздался и вовсе оглушительный крик, и не крик даже — торжествующий вопль победы.

Круг распался, мы ринулись туда, где Агали все еще лежал, подмяв под себя усатого Шакро, но даже после того, как Агали встал и, отбиваясь от ликующей толпы, пытался сделать невозможное — привести в прежний вид изодранную в клочья косоворотку, Шакро продолжал лежать, раскинув руки, и волосатая грудь его прерывисто вздымалась и опускалась. Наконец он сел, уставился в землю невидящим, немигающим взглядом, потом замотал головой, будто только что проснулся и стряхивал с себя сон. Тут зурнач и доулист подбежали к нему, с трудом поставили на ноги и, поддерживая с двух сторон, повели туда, где дожидалась роскошная коляска, запряженная парой красавцев гнедых. Посмотреть со стороны, так словно бы они вели с кувда, пиршества, подвыпившего гуляку, и, как рассказывал потом хромоногий Тим все тому же Пипо, в тот момент Шакро и Агали будто бы поменялись ростом, так что теперь не Шакро, а Агали казался выше на два-три пальца, и это если мерить не по его худеньким, Тимовым костяшкам, а по пальцам самого Агали.

Вдруг Шакро точно взбесился: то он шел, понурив голову, едва переставляя ноги, а тут дернулся из всех сил, раскидал по сторонам своих музыкантов и стал колотить головой о коляску, будто хотел расшибить ее:

— Вай ме, я голыми руками мэдведя душил… Вай ме, голыми руками, вот этими руками душил… Вай ме!.. — и рухнул как подкошенный в коляску.

Гнедые рванули, понесли по пустырю, так, что музыканты едва успели опомниться и вспрыгнуть на подножку, и коляска исчезла в клубах пыли.

— Ай, погоди, не уходи, дай наглядеться на тебя… — вслед коляске пропел старик Сурен и, по-молодецки вскинув руки, прошелся на носках по кругу.

А потом в той стороне, куда укатил фаэтон, опять поднялось облако пыли и понеслось прямо на нас, и на этот раз не успели гнедые остановиться, как Шакро соскочил с фаэтона, направляясь к Агали, который, стоя в окружении поклонников, все еще тщетно пытался соединить лохмотья своей косоворотки. Шакро протянул к нему растопыренные пятерни обеих волосатых рук:

— Я вот этими руками мэдведя душил, в лесу его встретил, сильный мэдведь был, молодой, только не сильнее, чем ты. Ты — настоящий мэдведь, а он тэленок. Мэня дома побороть никто не может, все боятся, говорят, Шакро голыми руками мэдведя убил, только это не мэдведь, ты — настоящий мэдведь, молодой, сильный, красивый. Хочешь, я тэбе коня подарю, молодой конь, хороший, от Шакро подарок будет, езди на здоровье!

И стал распрягать гнедого красавца из упряжки. Только зря он это делал, гнедого-то пришлось обратно впрягать, и не потому, что Агали отверг подарок усатого Шакро, он даже о своей разорванной косоворотке позабыл, когда увидел перед глазами гнедого, только вот ни погарцевать, ни даже проехаться на этом жеребце Агали не довелось, и опять-таки не потому, что конь был тому виной или он сам не был обучен ездить верхом. Тому бы коню — да другого всадника, а Агали — да другого коня, но тот, другой конь, появился у Агали потом, когда хромоногий маленький Тим вымахал уже по пояс Агали, и пригнал коня для Агали из Кабарды дядя, не то Бимболат, не то Касполат. А гнедого жеребца Шакро пришлось опять в упряжку впрягать, потому что Агали на нем только три шага и успел сделать, как конь присел на задние ноги, точно на круп ему мешки с камнями взвалили, и сколько Шакро ни подкручивал ему хвост, так и не смог подняться, и Агали слез с коня, махнув рукой, а Шакро рассмеялся белозубой улыбкой:

— Вай ме, тэбе не конь — слон нужен! — А собравшись уезжать, опять повторил: — Тэбе не конь — целый слон нужен! — и опустив руку на плечо Агали: — Приезжай в гости в Казбэги, найдем слона. Хороший слон будет, молодой, красивый, сильный, как ты, доволен останешься. От Шакро подарок будет, езди, катайся на здоровье!..

Следом за коляской бежали Чермен, я и хромоногий Тим. И даже не следом, а рядом с коляской, потому что кроме кучера, усатого Шакро и двух музыкантов в ней теперь сидели еще и провожающие — Агали, сапожник Сурен и белокурый Шмидт — всего семь человек, и трое из них — великаны, так что коляска пригибалась почти до земли и едва тащилась. Вот только у Осетинской церкви, будто на крыльях, понеслась с горки вниз, и мы поотстали, услышали лишь, как на спуске застучали доули и тонким голоском отозвалась зурна. Старик Сурен потом рассказывал, что так, с музыкой, они катили до самого Реданта, здесь и расстались с усатым Шакро, только приехали они туда после полудня, а расставались уже в сумерках, и тут даже маленькому Тиму, должно быть, стало ясно, что остаток дня они не воробьев по саду гоняли. И старик Сурен клялся всеми святыми, что Шакро, Агали и Шмидт втроем выпили все вино, сколько его нашлось в погребах чайханы «Нэ уэжай, голубчик мой», сколько другому смертному хватило бы на год. Выпить выпили, а опьянеть не опьянели, будто не вино, а воду пили, хотя столько пить — можно и от воды опьянеть. Слушая Сурена, Ирбек, продавец винного ларька, только головой качал: шутка ли, выпить столько вина и остаться трезвым!

Изатбек Цомартов

НА ГОРЫ СВЕТ ЛУНЫ ЛОЖИЛСЯ

Рассказ

Старик медленно взбирался по горному склону. Острые колючки терновника, будто кошачьи когти, цеплялись за его старые вылинявшие галифе, норовя вырвать клок, вонзиться в усталое тело. А утомился он сильно. Ноги подкашивались, но старик упрямо шел.

Какие-то внутренние голоса нашептывали:

«— Не останавливайся! Не оглядывайся назад, — не то воля твоя ослабнет, и…

— И что? — перебивал другой голос.

— Что — «что»? С пустыми руками в село возвращаться нельзя… Еще до захода солнца ты должен быть возле Орлиного гнезда, чтобы засветло найти целебную траву. Ты обязательно должен ее найти. Впрочем, можешь и вернуться. Ведь тебя туда никто не гонит. Разве это какая-то повинность? Вернись и никто даже не упрекнет. Приляг вон там, на зеленой лужайке, отдохни в тени, а потом вместе с вечером придешь в село…»

Ну нет! Он должен добраться до вершины горы. Должен убедиться, что еще крепок. Лишь там, на вершине, он полнокровно ощущал жизнь. Лишь там, где, стуча рогами, бьются упрямые туры, его сердце наполнялось надеждой…

Возможно, нынче он в последний раз отправлялся в этот путь. «В  п о с л е д н и й  р а з». Как эти слова печалят сердце! Нет. Он не хочет с этим смириться. Он еще будет глядеть на мир с вершины вон той скалы. Жизнь так просто не обрывается.

Размышления отвлекли его, и старик пошел совсем медленно, но, спохватившись, прибавил шаг.

«Обязательно надо идти, — пока ноги послушны, пока кровь струится в жилах… Болат с полдороги не привык возвращаться…»

Колючий терновник остался позади, но теперь узенькую тропку обвивал жесткий плющ.

Если бы Болат был молод, разве плющ — препятствие? Он ходит по этим тропам, едва оставив колыбель. И кажется, нет здесь места, где бы ни ступали его босые, израненные острыми камнями ноги. А горы не утомили его, нет. Чем дольше Болат живет на свете, тем горы ему милее, тем больше он привязывается к ним.

Годы… годы… Болат забыл, сколько лет живет в объятиях гор. Да он толком и не знает, сколько ему самому лет. Мать говорила, что появился он на свет как раз, когда она с его отцом сажала картошку. А в какой это год они сажали картошку? Поди разберись.

Болат остановился на скальном выступе и замер.

Сланцевые пласты, похожие на свежераспиленные доски, слегка разошлись: кажется, они вот-вот обвалятся и увлекут его с собой на дно ущелья, откуда приглушенно доносится рокот речной воды. С двух сторон, словно две сторожевые башни, высятся горы. Между ними — лес. На темно-изумрудной зелени золотыми слитками сверкают под солнцем пожелтевшие деревья. А еще дальше, как алмаз в серебре, горит ледник.

Вся эта красота рождает в груди Болата непонятное ему самому чувство: хочется превратиться в орла и, расправив упругие крылья, парить в небесной сини.

Болат вскидывает голову, смотрит, на еще далекую вершину и усмешливо вздыхает:

«Что ж, шагай — шагай, раз до сих пор считаешь себя юнцом. Отдохнул немного и хватит».

Неловко ступив на камень, он пошатнулся.

«Должно быть ты, Болат, совсем постарел, нет больше сил. И голова стала кружиться, — говорит он себе. — Если не принесешь целебный корень, как взглянешь в глаза соседке, больной Афассе? Больной человек всем верит, от всех, бедняга, ждет помощи. Не бойся, дорогая Афасса, — обращается он к соседке, словно та рядом, — вылечу тебя. Неужели старый Болат, который излечил себе язву желудка, даст тебе умереть? Может, если бы ты решилась поехать в город, врачи скорей помогли бы тебе? Ну ничего. Не бойся, дорогая, я отыщу для тебя лекарство, и никакие врачи не понадобятся… Эту траву мне отец показал, а он был отличным лекарем. Ей богу, к нему даже из Кабарды и Ингушетии ездили. От каких только болезней он не излечивал! И от язвы, и от кашля, и от зоба, и от холеры… Камни в почках таяли от его лекарств, точно весенний снег, а сбить давление или унять сильный жар — это для него, что семечки щелкать». — Болат невольно улыбнулся, вспомнив, каким ловким лекарем был Баба, но тут же вздохнул: — Эх, знай люди, какие лекарства под ногами топчут, берегли бы эти травы как великую драгоценность. Что может быть на земле неказистее репейника? А он для холеры, экземы и дизентерии незаменимое лекарство…»

Старик шел, пока дорогу ему не преградили заросли ежевики. Ветки кустарника переплелилсь, как змеи. Заскорузлой рукой он сорвал несколько ягод, бросил их в рот. Морщинистое лицо передернулось от оскомины. Старик нагнулся, стал искать среди желто-зеленых листочков ягоды поспелее. Он нарвал полную пригоршню и, осторожно перешагивая через кусты, чтобы не затоптать их, направился к одинокому камню. Опустившись на него, собрался было поднести ягоды ко рту, но рука застыла в воздухе: краем глаза он зацепился за выступ  т о й  с а м о й  скалы. Откровенно сказать, он уже давно боролся с собой, стараясь на скалу не глядеть. Он даже специально сел к ней спиной, чтобы прогнать неотвязные думы. Но эти наивные ухищрения не помогали: скала притягивала, точно магнит, будила в душе горькие воспоминания.

И сердце не выдержало — старик обернулся. Глаза его печально остановились на кривом дубе у самого обрыва. Кажется, дунь ветер посильней — и дерево сорвется в пропасть. Но дуб держится, намертво вцепившись корнями в родную скалу.

Много лет назад для Болата на всем свете не было дерева красивее, чем этот тогда еще молодой шелестливый дубок. Болату хотелось иметь такие же крепкие корни и также навсегда быть связанным с родными горами…

От охвативших тревожных воспоминаний старик, сгорбившись, застыл, точно каменное изваяние. Взгляд его прикован к дереву, а перед взором стоит прекрасное лицо той, кто была ему дороже всех на свете. А сердце щемит, щемит. Сколько лет Уната вот так приходит к нему и внезапно, будто тень, исчезает!..

С тех пор, как она оставила его одного, прошло больше полсотни лет, а Болату кажется, что тяжкое горе свалилось на него лишь вчера. Время притупило боль, но она до сих пор занозой сидит в сердце.

— Уната, моя маленькая косуля, уж лучше бы ты забрала меня с собой, — горестно шепчет Болат.

— Ты сам не захотел… — слышится ему певучий голос, в котором, кажется, заключена вся нежность природы. — А для меня, что на этом, что на том свете — одна радость: быть с тобой.

Радость. Да, Болат знал, что такое радость, когда они с Унатой, молодые, красивые, освещенные закатными солнечными лучами, бежали к своему заветному дубу. Как горячо он обнимал Унату.

— Я не смог, Уната, последовать за тобой. — Губы старика едва заметно шевелятся. — Я и сам не знаю, почему не смог. Видно, ты оказалась мужественней меня.

— Так зачем же ты меня винишь?

— Что ты! Что ты, солнышко мое! Винить тебя я не собирался. Это я так… от чрезмерной боли сердца. Молодым я думал: моя любовь к тебе постепенно присохнет, как кровоточащая рана. Но я ошибся. Чем больше старею, тем больше тоскую по тебе. Мне надо, чтобы ты всегда была со мной…

— Это не любовь! Просто ты устал от одиночества и тебе кажется, что ты все еще меня любишь.

— Ты не права, Уната. Все эти годы только о тебе и думаю. Укладываясь на ночь, я мысленно заключаю тебя в свои объятья и, разговаривая с тобой, засыпаю. А просыпаясь на рассвете, я всегда желаю тебе доброго утра. Когда устану от работы, стоит представить, как ты прикасаешься к моему лицу своими теплыми руками, и усталость улетучивается. Сердце мое бьется только благодаря тебе, Уната. Мне часто грезится, что я еще совсем молодой и ты вот-вот прибежишь к нашему дубу. Помнишь, как хорошо нам было здесь тогда?.. Мне не забыть то счастливое время. Не забыть. Эх, лучше бы нам вместе сбежать на край света. В жизни надо быть дерзким, надо брать судьбу за глотку, а я все время ждал чего-то от небес. Какой же я был дурень, когда надеялся, что твой отец поймет нас?! Легче ягненку дождаться пощады от голодного волка.

Подперев голову руками, старик сгорбился еще сильнее. Перед его глазами теперь стоял отец Унаты.

— Интересно, сколько ты рассчитывал прожить, ненасытный шакал? Зачем тебе было столько добра? Ведь никого после себя не оставил. Единственную дочь и ту погубил. Да ей твое богатство было и ни к чему. Природа сотворила Унату для любви, а ты, злодей, оборвал ее юную жизнь. Будь навеки проклято твое имя! Пусть солнце навсегда померкнет для таких, как ты! Впрочем, после гибели дочери, какое солнце тебя могло греть? Что посеешь — то пожнешь; зло твое на тебя же и обрушилось. Как собака, подох ты в одиночестве. А твое бессчетное богатство пошло по ветру. Теперь все прах — и твой роскошный, как дворец, дом и твоя могила.

Болат заставил себя посмотреть вниз, на село. Низенькие домишки, словно вспугнутые коршуном куры, раскрылатили плоские крыши, укрывшись под горой на северной стороне ущелья. Домишек осталось совсем мало, да и то многие пустуют: люди бегут в города.

Старик долго задумчиво глядит на село. Оттуда явственно доносятся звуки гармоники, громкое хлопанье в ладоши, пение мужчин, звуки выстрелов. Это на дворе Унаты такое веселье. Ее отец на этот раз не поскупился, решил всему селу показать, какой почет оказывает дочери, как сильно любит ее. Да и как не радоваться?! Он вырвал свою дочь из объятий голодранца Болата и теперь выдает за такого же богача, как сам.

Сердце Болата колотится в груди от обиды и гнева, а ноги, против воли, бредут на свадьбу. «Как бог не обрушит на этот двор каменный обвал», — стискивает зубы Болат в бессильной ярости. Ему кажется, весь мир с издевкой хохочет над ним, даже на круглом лице луны застыла ехидная улыбка…

Прочь, прочь надо бежать с этого свадебного пиршества, не то не выдержит, разорвется сердце. Почему жизнь так жестока? Бороться с ней — нет больше сил!

Болат распахнул калитку и бросился в горы, к кривому дубу, у которого они обычно встречались с Унатой. Обхватив ствол, он медленно опустился на землю. Рыдания душили Болата. Он не помнил, сколько пролежал под деревом. Вдруг ему почудились чьи-то всхлипывания. Он прислушался.

— Уната! — выдохнул радостно.

Она бежала к нему, еще более прекрасная, чем всегда, в своем белом свадебном наряде.

— Болат! — девушка прильнула к его груди.

Он принялся осыпать ее поцелуями, не в силах вымолвить ни слова.

А луна теперь смеялась с высоты, радуясь их счастью и кутая их в свой сотканный из серебристых лучей полог.

— Она побежала вот сюда! — разорвал тишину резкий мужской голос, усиленный горным эхом. И тут же всю округу заполнил шумный гвалт.

Болат и Уната, вздрогнув, будто их огрели плетью, замерли в испуге.

— Бросимся в пропасть, — пролепетала Уната, высвободившись из объятий юноши.

— Нет, Уната, лучше бежим!

— Как бежать?! Сюда ведет только одна тропа и по ней уже идут похитители моей души.

— Давай пока спрячемся за кустами. Может, не заметят.

— В белом, они меня сразу увидят. Схватят. Баба меня теперь все равно убьет, ведь я сбежала со свадьбы. Давай прыгнем в пропасть. Смерть с тобой, Болат, мне не страшна.

«Вон они! Вон они!» — раздались крики совсем близко.

Болат растерялся на миг. Вдруг Уната быстро поцеловала его, и он не успел опомниться, как из темного ущелья до него донесся ее предсмертный крик. Потом его долго били ногами и волоком тащили в село, но Болат ничего этого не чувствовал. Очнулся он в темнице.

Не зря говорится «человек все стерпят». Он и в самом деле, видно, способен все претерпеть, иначе как вынести те страдания и муки, которые Болат испытал в тюрьме? Они и сейчас ему порой снятся, и тогда, проснувшись в холодном поту, он ходит взад-вперед по двору, как ночной сторож. В темноте на его кашель громким испуганным лаем отзывается соседская собака…

Болат с трудом оторвал взгляд от дуба. Медленно поднялся и тревожно посмотрел на заходящее солнце.

«Ой-ей-ей, как я задержался! Если буду идти так медленно, и до ночи в село не вернусь».

«А к кому тебе туда торопиться? Или, может, тебя семья ждет?» — снова ехидно заговорил внутренний голос.

«Что ж теперь досадовать, раз не женился вовремя. Впрочем, мне и не нужна была жена. Люди, казалось, только обо мне и судачили: «Заведи, говорили, семью, приведи в дом хозяйку, мужчина без потомства жалок». Потом стали откровенно насмехаться: «Знать, Болат не уверен в себе, раз не женится…» Выходит, надо благодарить людей за их насмешки. Не будь их, я бы так и не испытал отцовского чувства…

Правда, бедная моя хозяйка понимала, что люблю я только Унату. Оттого, видно, раньше времени и сошла в могилу. Если я виноват в чем-нибудь, прости. Пусть земля будет тебе пухом. А волю твою я выполнил: наш сын окончил институт. В городе, на заводе, его ценят, уважают. Только вот одно плохо — по-осетински он почти перестал разговаривать… — Болат тяжко вздохнул. — Очень мне это неприятно. Словно мой сын родным горам изменил. А моего внучонка и вовсе не учит родному языку. Говорю ему: «Неужели, несчастный, в твоем далеком городе тебя кто-нибудь неволит: хоть дома-то разговаривай на языке, который дан тебе с молоком матери. Тогда и твой сын будет предан горам». А он мне: «Не я в этом виноват — время такое». Болат снова вздохнул: — Эх!.. Правда, сын заботлив. Все приглашает к себе. На старости лет, говорит, хоть что-нибудь, отец, увидишь, приезжай в город. Почему, спрашивает, ты отказываешься во вред себе?.. Он еще молод, не понимает, где вред, где польза. А повзрослеет — будет еще кусать локоть. Будет мучиться подобно раненой лани, когда потеряет великое сокровище — свой язык и свои горы. Растратить это сокровище легко. Как живая рыба может ускользнуть. Да не испытает он этого несчастья! — Болат молитвенно поднял руки. — Это все равно, что оказаться у края гибели… Пока я жив, нельзя этого допустить. Опоры нашего дома должны быть крепки. Об этом придется заботиться сыну, когда меня не станет. Ему жить, ему и заботиться… — Болат посмотрел на реку: — Вот эта маленькая река впадает в большую, а та — в море. Я видел море — отдыхал на его берегу. Красиво, ничего не скажешь. А все же море-то не было бы таким огромным и прекрасным без вот этих пенистых речек. Они — корни его сердца, без них оно бы высохло. Природа невозможна без этих маленьких речек — они ее украшение. Как было бы хорошо, если бы сын понял это своевременно!..»

Старик снова потихоньку зашагал. Осталось идти совсем немного, но чем выше он взбирался, тем труднее преодолевал подъем.

«Турам намного тяжелее приходится, чем овцам, но их жизнь настолько же и красивее, — подбадривает себя старик. — Ты прожил жизнь не овцой, а туром, не подкачай же, Болат, напоследок. Вспомни, как, бывало, возил из лесу дрова на красном быке. На подъеме бык не мог тащить подводу — совсем выбивался из сил. А начнешь сбрасывать дрова, бык, словно устыдившись такого позора, принимался тащить воз. Морда быка покрывалась пеной, ребра тяжело вздымались, но он все же втаскивал тяжеленный воз на вершину. Так неужели ты, Болат, окажешься слабее? Ведь ты — человек, мужчина! Нет, на вершину ты взберешься во что бы то ни стало! Горы, они крепки. Но человек крепче гор. Если бы было не так, за долгие века твой народ вымер бы, язык его перестал бы существовать. А народ живет и будет жить, и будет как колокол звенеть в горах родной язык!..»

То ли от усталости, то ли от дум кружится голова. Споткнувшись о сухую корягу, Болат упал. В ладонь вонзился острый камень, и из раны пошла кровь.

Болат поискал глазами вокруг себя подорожник и, не обнаружив его, обмотал руку платком.

«Не беспокойся, Афасса, рана не помешает: я найду сегодня лекарство».

Это обращение к соседке — больше внушение самому себе: мол, не бойся, Болат, ничего не случилось. А выступившая кровь — не беда. Радуйся, что она в тебе еще есть!

«Не так. Все это, милый, не так. Просто ты из кожи вон лезешь, чтобы выглядеть мужчиной, но силы-то давно покинули тебя».

Ах, до каких пор этот внутренний голос будет издеваться. Неведомый зверь острыми когтями впился в сердце. От боли потемнело в глазах. Потом все куда-то поплыло. Но пощипывание раны в ладони словно бы вернуло Болата в реальность. Он размотал платок, потряс рукой — крови уже не видно.

Болат еще несколько мгновений постоял неподвижно, размышляя, как обойти новую скалу, преградившую дорогу. Если пойти по тропе справа — можно свалиться в пропасть. А туры бегают по этой тропе как по гладкому асфальту. Но как ему, старому, равнять себя с турами? Болат повернул налево.

…Когда он взобрался на вершину, солнце совсем низко склонилось к горам, расстилая багровое марево. Серые облака бежали над ним, подобно стае туров.

Болат вынул из кармана кривой складной нож, раскрыл его и, низко согнувшись, принялся искать траву. В эту пору ее нелегко найти, он знает. С весны до поздней осени, как только удавалось урвать время от крестьянских дел, Болат собирал самые разные растения. Не для себя собирал — для людей. Кто к нему только не приходил со всякими болезнями! И ни одному больному он ни разу не отказал.

Иногда, смущенно улыбаясь, словно в чем-то провинились, к нему приходили врачи. Он понимал их смущение и делал вид, что намного меньше их разбирается в болезнях. Хотя про себя думал, что это не так. Пожалуй, не осталось болезни, о которой он бы не прочитал в книгах. Он хоть и стар, а все помнит.

Разве не приятно сейчас думать о людях, которых излечил?!

Теперь надо помочь Афассе.

Он снова представил худое, изможденное лицо Афассы с печальными глазами, полными надежды, и принялся неторопливо переходить от одной травы к другой.

Нужная ему так хитро маскируется, словно скрывается от врагов. Наверное, не хочет попасть в руки недостойного. К тому же листья в эту пору уже высыхают, поэтому искать еще труднее. Трава — зверь, а Болат — охотник: не раз и не два он ее находил. Он узнает ее по запаху. Все места, где она растет, у него на примете.

Ага, вот попался один стебелек возле камня, чуть подальше тянутся еще два. Встав на колени, будто в молитве, Болат принялся осторожно их выкапывать…

Солнце скрылось за склонами гор. Невидимый живописец перекрасил голубое небо в темные тона. Боясь оставить землю без сторожа, на смену солнцу выступила среди облаков серебристая луна.

Болат выпрямился и устало огляделся.

Казалось, горы доверчиво сообщали ему какую-то тайну. Болату представилось, что он ровня горам.

Надо бы еще поискать траву, но теперь ее уже не найти. Возвращаться в такой темноте тоже не след: можно свалиться в пропасть.

Когда он здесь был в последний раз, то оставил свое старое пальто под кустиком. Теперь оно пригодится — придется спать на нем. Ну и что? Ведь это ему не впервой…

Болат бережно спрятал найденные стебельки в карман, хотел убрать и нож, но не успел — помешал какой-то странный шум.

Он судорожно сжал рукоять ножа и замер в ожидании: сейчас из-за камня выскочит опасный зверь, и придется вступить в схватку. По телу пробежала дрожь. Нет, Болат ему так просто не дастся. Кто столько раз устоял перед ударами жизни, разве может отступить перед зверем?

Рядом шурша посыпались мелкие камешки, потом он услышал какой-то очень знакомый звонкий стук, и все стихло.

Посмеиваясь над собой, Болат обогнул скалу и поднялся на маленькую площадку.

Прямо перед ним, будто застыв в раздумье, стояли, вперившись друг в друга, два тура. Внезапно они ринулись в бой, как заклятые враги, сшиблись, и эхо снова подхватило звонкий стук их искривленных рогов.

А рядом, не обращая внимания на разъяренных драчунов, мирно паслись другие туры.

Болат стоял и завороженно смотрел на этот поединок, боясь пошевельнуться и спугнуть туров, боясь, что эта сказочная ночная картина бесследно исчезнет.

На горы ложился свет луны…

Перевод С. Бабинской

Гастан Агнаев

МАТЬ

Рассказ

Во всем вагоне, да что там, во всем поезде нет, наверное, никого старше Фари. Спросите старуху, сколько ей лет, — она и сама не знает. К годам нынешнего века прибавить семь или восемь — вот и будет ее возраст. Грамоте ей обучаться не пришлось. Помнит Фари, когда горело за рекой имение князя из баделят, была она уже замужем. Всю ночь, седьмую ночь их супружества, пылали двухэтажные постройки усадьбы. Фари и муж ее Сослан до утра смотрели на языки пламени, высоко взлетавшие в звездное небо, и казалось им, что за рекой занимается сказочная заря. А когда начали строить колхозы, у Фари уже родились оба сына, Додтан и Лазыр.

Да, много воды утекло с тех пор, как появилась на свет Фари. Вот мужчина напротив нее сидит, седой, лицо изрыто глубокими морщинами. Пожилой человек, можно даже сказать, старик, но куда ему до Фари. В сыновья ей годится. Кто знает, где он, бедняга, потерял ногу — должно быть, воевал, как и старший сын ее Додтан. Черная доля выпала ее мальчику — по осени собирался жениться, а тут пришлось на фронт идти. Сколько бессонных ночей провела Фари в ту пору, все думала: если мать не спит, охраняет свое дитя — не может с ним беда случиться. А ведь когда ей, беде, легче подкрасться, как не в темноте ночи? Но страшная весть прилетела вскоре. Рядом с могилой отца односельчане поставили деревянную пирамидку сыну, с красной звездой. Где бы ни покоился прах ее мальчика — пусть земля ему будет пухом.

Пусть не обижается Додтан на тех, кто остался жить. Самой-то Фари недолго теперь видеть солнце, но пусть Додтан благословит своего младшего брата — Лазыра. Ради него Фари и задержалась на этом свете.

Старуха вздохнула, расстегнула верхнюю пуговицу платья. Окна в вагоне приоткрыты, но все равно под железной крышей жарко. А говорят, что там, где Лазыр, еще жарче: зарой в песок яйцо, через минуту можно подавать на стол. И зачем только люди там живут? Сынок ее, верно, весь исхудал. Когда он в последний раз приезжал домой, десять лет назад, — как только сердце материнское выдержало! Уж на что отец был тощий, но Лазыр! Голодный орел — и тот бы им побрезговал. Нисколько он не думает о своей матери: раз один он у нее, — должен беречь себя.

А мужчины у них в селе за последнее время стали пухнуть, как беременные. Провалиться Фари на месте, если не так! Уж пусть они либо работают побольше, либо едят поменьше, стыдно им должно быть прежних голодных лет.

Воспоминания, как телеграфные столбы за окном, подгоняя одно другое, мелькают в голове у Фари. И чем дальше в годы углубляется память, тем ярче и отчетливей воспоминания. Да и что вспоминать ей теперь. Бегут, бегут одинаковые, как эти столбы, одинокие старушечьи годы! Вся жизнь ее осталась позади. Иногда ей кажется, что она могла бы вспомнить день за днем все те трудные и счастливые годы материнства.

…Вот проснулась она от холода — во сне сползла с матраса на пол. И то сказать — матрас! Старая бурка, рваная да перелатанная, да клок соломы под ней. Они спят с Лазыром, тесно прижавшись друг к другу, укрывшись старым клетчатым одеялом, но к утру холод все равно так пробирает, что оба дрожат, как в лихорадке.

Осторожно, чтобы не разбудить Лазыра, Фари стала устраиваться на матрасе. Еще бы хоть часок поспать, забыться, не помнить о бедах и печалях, не проклинать создателя, не думать, чем бы накормить голодных детей…

С кровати доносилось глубокое дыхание мужа. Муж спит с Додтаном, и надо бы положить к ним третьим Лазыра — самой Фари уже скоро уходить, а им втроем будет теплее.

— Фари! — слышится с улицы.

Она поспешила подняться. Ноги сами нащупали чувяки. Чулки, пожалуй, лучше надеть на обратной дороге, а то вымокнут от росы.

— Мы пойдем потихоньку, — сказал женский голос, — а ты догоняй.

— Хорошо. Я мигом, — помахала в окошко Фари.

Она прихватила с собой комочек соли — другие могут забыть, а с солью черемша не так дерет горло. На ходу попробовала вчерашний суп — ничего, есть можно. Встанут утром, разогреют и поедят, а вечером… Эх, если повезет сегодня, напечет вечером пирогов с черемшой. Она давно уже припрятала немного муки на крайний случай.

Фари подошла к буфету. Вчера соседка поделилась с ней молоком, полкрынки осталось на сегодня. Надо самой разлить молоко по кружкам, а то Додтан опять выклянчит себе побольше. Лазыр совсем ослаб, не дай бог, несчастье какое с ним случится! Фари открыла буфет — и вскрикнула.

— Что случилось? — вскочил с постели разбуженный муж.

— Кошка опрокинула молоко.

— Проклятье! — он ударил кулаком в ладонь. — Сегодня же приделаю крючок, чтобы закрывать буфет!

— Ты уж давно обещаешь! А чем я сегодня буду кормить детей! Да разве тебе об этом есть когда подумать? Хоть бы на один день оставил колхозные дела, помог по дому! Все на мне! Или колхоз без тебя развалится? Чтоб тебя с поля принесли на руках! — выпалила Фари страшные слова и осеклась — словно холодный комочек шевельнулся где-то в душе. Вытерла слезы; подолом платья, отвернулась.

Муж ничего не ответил. Позже, когда заболеет он чахоткой, начнет харкать кровью и умрет еще совсем молодым, еле переступив вторую половину жизни, когда увидит она его заостренное смертью лицо, — вспомнятся ей и этот рассвет, и отчаянное проклятье… И собравшиеся женщины будут не в силах унять ее — в кровь расцарапает Фари свое лицо. Еще не раз припомнятся ей эти опрометчивые, слова, и не раз будет она втайне ото всех лить безутешные слезы…

— Может, соседи что-нибудь дадут, — сказала наконец Фари. — Пойду, спрошу.

И на этот раз не вернулась она с пустыми руками, — старушка-соседка дала ей четыре яйца. А яйца в то время были дороже золота…

— Сваришь утром по яйцу, — сказала Фари, поднимая с пола мешок. — Мое тоже съешьте. Я пошла.

Подружки Фари ушли уже далеко в лес. Она ускорила шаг. На опушке остановилась, прислушалась. Ничего не слышно. Пошла наугад. Чувяки сразу наполнились росой.

— Э-ге-ге-гей!

Только эхо вторило ее крику.

— Эге-ге-гей, подружки! — Фари прислушалась. Издалека, словно потонув в сыром воздухе, донеслись голоса:

— Иди сюда! Мы зде-е-сь!

Фари быстро побежала на крик, спотыкаясь и цепляясь платьем о прошлогодние побеги ежевики. У женщин уже были полные передники черемши. Фари с наслаждением втянула острый запах травы.

— Смотри, сколько ее здесь!

Сорвав первый пучок, потянула в рот. Горло так и обожгло, а в желудке заныло, от боли она согнулась вдвое.

— Что с тобой, Фари?

— Ничего. Это так, от черемши.

— Ты такая бледная! Хочешь, у меня есть кусок чурека.

Фари с благодарностью приняла чурек. Стараясь есть помедленнее, она отщипывала маленькие кусочки, и ощущение сытости пришло скоро, боль в желудке затихла.

Домой женщины вернулись на закате с набитыми черемшой мешками. У Фари не хватило сил на пироги, она упала и засунула как убитая, старая бурка показалась ей мягче перины. На рассвете она еле поднялась. Долго стояла над спящим Додтаном, пока решилась прервать его сон. Парнишка блаженно разметался. Так не хотелось его будить!

На базаре соседки уже торговали черемшой. Весь воздух, казалось, был пропитан ее острым запахом. Додтан сбросил мешок на землю и без сил повалился на него.

— Смотри, помнешь черемшу!

— Кому надо, тот и такую купит! — мальчик нехотя поднялся! — У меня уже сил нет.

— Сейчас отдохнешь, мой маленький! — Фари облюбовала место, положила на прилавок мешок. — Вот здесь устроимся, тут нам будет хорошо, кажется, удачное место выбрали.

Додтан в изнеможении облокотился на дощатую перегородку. Фари стала раскладывать черемшу пучками из своего мешка и Додтана. Люди проходили мимо, взгляд их скользил безразлично.

— Черемша! Покупайте черемшу! — крикнула Фари, голос ее растаял в базарном гуле. — Неужели труды наши пропадут даром? — Фари жалобно взглянула на сына.

— Давай я покричу? — Мать кивнула. — Черемша! Превосходная черемша! Покупайте черемшу! Нигде вы не найдете такой черемши! — Додтан даже покраснел от напряжения.

К прилавку подошла молодая женщина, окинула взглядом разложенные пучки.

— Свежая черемша! Покупайте! — Фари во все глаза глядела на женщину, будто хотела заворожить ее. Женщина медленно перебирала пучки, три отложила в сторону. Слава богу, есть почин! Пусть это будет первая покупательница из тысячи! Лицо Додтана просветлело.

— Эх, продать бы всю черемшу! Сколько денег бы мы принесли домой!

— Ты давай смотри в оба, на базаре полно карманников, можем совсем без денег вернуться, — недовольно проворчала она, боясь спугнуть удачу.

К обеду продали большой мешок. Фари вытрусила его. Додтан, разомлевший от жары, постелил его и прилег.

— Смотри не усни!

— Не бойся, я приглядываю, — Додтан зевнул.

Устала и Фари, ноги так и подкашивались, клонило в сон. Если уж она едва сдерживается, то каково бедняжке Додтану! Он уже уснул, опустив голову на колени. Фуражка лежит возле ног, а в фуражке — монета. Боже, его приняли за нищего. Фари наклонилась, растолкала Додтана.

— Не продала еще? — голос мальчика звучал недовольно.

— Пока нет.

В это время из толпы выскочил оборванный мальчишка и, схватив четыре пучка черемши, бросился прочь.

— Стой! — кинулась Фари вдогонку. — Стой! Я тебя и на том свете достану!

Фари бежала, не разбирая дороги, но вора она все-таки схватила за шиворот. Он был года на три-четыре старше Додтана.

— Ну, негодяй, теперь не уйдешь, — кричала Фари. — Отдавай черемшу, ворюга! — она схватила парнишку за волосы.

— Пусти! Больно! — завопил тот. Ему удалось вырваться, но кто-то из базарных доброхотов тут же подставил подножку, и он упал в грязь. Вокруг мгновенно сгрудилась толпа. Фари подняла с земли спасенные пучки — мятые, грязные — это уже не товар. Люди вокруг гудели:

— Так ему и надо!

— Молодой совсем — а туда же, воровать!

— А что ему делать? Парень — сирота. Оголодал совсем.

«Сирота….» Сердце Фари сжалось, словно со стороны увидела она происходящее. Мальчонка медленно поднялся с земли. По замазанному грязью лицу текли слезы. «Прости его, всевышний… и меня тоже», Фари махнула рукой и сунула безжизненные пучки в его дырявый карман. Увидев, что его больше не преследуют, воришка выскользнул из круга и затерялся. Фари, подавленная, вернулась на свое место.

— Что с тобой, мама? — спросил встревоженный Додтан.

Она ничего не ответила, только крепко прижала к себе сына. Потом принялась собирать в мешок оставшуюся черемшу.

— Наторговались. Идем домой, — бросила Фари сердито…

Мелькают столбы вдоль дороги. Бегут-бегут воспоминания. Мчится поезд…

Далеко они уехали от родного дома. Выехали в полдень, а теперь солнце уже клонится к земле. Первый раз в жизни на старости лет собралась Фари в дальнюю дорогу. Хорошо еще, что Тасо, муж ее младшей сестры, помог — проводил старуху, усадил на место, все ей рассказал. А иначе попробуй разберись в этой толчее.

Как хитро придумана всякая вещь в вагоне! Все рассчитано, чтобы напихать побольше людей, и они не мешают друг другу! Сколько народу поместилось в поезде! Наверное, целое село. А сколько встречных поездов промелькнуло мимо!

В вагоне и свет горит, и радио можно слушать. До чего же люди хитры! Верно говорят — если надо, и курицу оседлают. Но чего раньше совсем не понимала Фари — так это то… как люди справляются в поезде со всеми простыми человеческими надобностями? Ей думалось, что время от времени поезда останавливаются в укромных местечках. Хорошо, что Тасо все ей объяснил. Тасо человек ученый, в школе восемь лет просидел, ученые люди все на свете знают…

Да, хороший муж у младшей сестры. Он даже не пускал Фари одну. Скоро, говорит, пойду в отпуск, сам отвезу тебя к Лазыру. Но Фари не согласилась. Тогда Тасо отправил Лазыру телеграмму, чтобы встречал мать. Проводил Фари, усадил и вслед помахал. А сын его Афон очень похож на Лазыра, когда он молоденьким был. Как Фари на него посмотрит, прямо сердце заходится: будто повернуло время вспять, будто снова стоит перед ней ее мальчик… Вот уж поистине мудрые слова — кровь, до седьмого колена в роду сказывается. Так и Фари — чует в Афоне родную кровиночку… Каждый раз старается ублажить, паренька. На этот раз привезла ему пирог с домашним сыром….

Над головой Фари загорелась маленькая лампочка. При тусклом сумеречном свете старуха осмотрела попутчиков. Одноногий мужчина сидел, закрыв глаза, — спит или задумался о чем-то. Рядом с ним женщина в очках читает толстую книгу — так она и вконец глаза испортит. На верхней полке над Фари обосновалась молодая девушка в желтых брюках и фланелевой рубашке: положила свои вещи и сразу присоединилась к компании молодежи в другом конце вагона. Возле окна, через проход, сидит другая девушка, моложе первой. На руках у нее ребенок. Такой маленький, а уже в майке — мужчиной поскорее хочет стать. Какая, однако, мамаша молоденькая. Фари была постарше, когда вошла в дом к мужу. Хотя, как считали тогда, она запоздала с замужеством — жених долго не мог собрать калым. И дети поздно пошли. Даже страшно было поначалу, что не на кого будет опереться в старости.

А молодая мать что-то грустит и сыночка не приласкает, смотрит, а словно ничего не видит.

Очкастая женщина куда-то ушла. Мужчина, не раздеваясь, прилег на постель. Фари тоже хотела спать, но стеснялась укладываться. «Посмотрю, как другие устраиваются на ночь», — решила она.

Тут пришла женщина с веником в руках — та самая, что проверяла возле вагона билеты. Волосы короткие, шея побрита — вылитый мужчина. Смотрит недружелюбно. Народ едет в вагоне разный, может, и разозлил кто-нибудь. Женщина показывает на обрывок газеты и зло говорит что-то мужчине. Жаль, Фари раньше не обратила внимания, а то бы убрала. Это ведь не охапку хвороста из леса принести или из Силтанука мешок груш. Женщина с ребенком что-то сказала, наверное, заступилась за инвалида. Проводница досадливо махнула рукой и ушла. Мужчина снова отвернулся к стенке. Фари наконец тоже улеглась и под монотонный перестук колес заснула.

Несколько раз за ночь старуха вздрагивала, когда проносился мимо встречный поезд и грохот и ветер врывались в окна вагона.

Фари хотела было прикрыть окно, да не справилась с задвижкой. Старому человеку и стакан воды выпить — что гору перейти. Попутчики мирно спят. Похрапывает мужчина, неподвижно замерла на самом краю полки молодая мать — не упала бы еще, чего доброго. Шуршит страницами книга, оставленная на столике очкастой пассажиркой. Мчится поезд…

Фари по привычке проснулась с солнцем и устроилась себе в уголочке, наблюдая за соседями по вагону. Никогда еще не была она так тесно окружена чужими людьми. Впрочем, она и не считала их теперь чужими — еще бы, столько вместе проехали! Вот наконец проснулась и пошла умываться девушка с верхней полки. Вернулась — ее и не узнать, причесалась по-новому, подкрасила глаза и губы. Да… чтобы быть красивой, надо следить за собой. Девушка достала сумку — всю в хитроумных замочках и пряжечках, вынула белый хлеб, два яйца и кусок колбасы. Села за столик.

— Я пойду умоюсь, — сказала Фари, словно девушка могла понять ее.

Вернувшись, Фари увидела, что и все остальные встали. Девушка, позавтракав, снова присоединилась к своим приятелям. Смех их разносился по всему вагону. Мужчина смотрел в окно, женщина в очках вновь взялась за свою толстую книгу. Не вставала еще только молодая мать. Лежит и поглядывает на играющего в ногах малыша.

Фари потянулась к своему фанерному чемодану — надо бы перекусить, накануне вечером она ничего не ела. А в дорогу надавали ей уйму всякой снеди. Конечно, близкие не одобряли затею старухи — в ее-то возрасте мотаться по дорогам! Но раз уж она решилась проведать сына, — никто слова поперек не сказал. Только советовали — как найдешь его, вези домой. Нечего ему мыкаться по чужедальним краям. В родном селе все, кому работа не в тягость, хорошо зарабатывают. И яйца, и сыр, и сметану нанесли ей, везла она и араку, и три пирога, испеченных ею самой на дорогу.

Фари разложила пироги. Обратилась к мужчине:

— Милый человек, вот я на дорогу испекла — отведай, помяни господа бога.

Мужчина вопросительно посмотрел на нее.

— Помяни господа нашего. Говорят, мужскую молитву бог лучше слышит. — Фари протянула хромому бутылку с аракой. — Именем Лазыра, угощайся.

Мужчина что-то ответил. Фари разобрала только одно слово: арака.

— Да, да, — обрадованно закивала она головой, — арака, хорошая арака. Сама-то я не делаю, соседи на дорогу принесли. Пей, не стесняйся, все хорошее от бога. Я вот к сыну еду. Выпей за его здоровье!

Мужчина взял бутылку, улыбнулся. «Какая добрая у него улыбка», — подумала Фари. Он вытащил кукурузную кочерыжку, затыкавшую горлышко бутылки, что-то сказал и сделал несколько крупных глотков. Очкастая покосилась на него. Мужчина оторвался от бутылки. Фари поспешно протянула ему пирог.

— Закуси.

Мужчина отведал пирога, протянул бутылку старухе.

— Да что ты, я не пью, — залепетала Фари. — И не уговаривай. Я и молодой была — в рот не брала ни капли, где уж на старости лет начинать! А ты выпей еще, — и отвела его руку.

Мужчина что-то сказал, поясняя слова жестами.

— Арака хорошая, пойдет на пользу. Она для мужчин, что для младенца материнское молоко. Сосед, который принес мне ее, толк в этом деле знает. Никто еще не видел, чтоб из его дома выходили пьяные. То-то же…

Мужчина выпил еще немного, потом заткнул горлышко пробкой — все, мол, спасибо, больше не могу.

— Ешь пироги, не стесняйся, — продолжала угощать Фари. — Жаль, остыли… А сыр почему не пробуешь?

Фари взглянула на женщину в очках, показала на стол:

— Присаживайся поближе, позавтракай!

Женщина взглянула на Фари. Что-то ответив, отодвинулась подальше. Стесняется, наверное.

— Именем Лазыра, отведай моего угощенья, — старуха протянула ей ломоть пирога и кусочек сыра. — А то мы едим, а ты нет — неудобно это получается.

Вежливо улыбнувшись, женщина сказала несколько слов, из них Фари поняла лишь одно: бабушка.

— Да, да, бабушка я, — обрадовалась Фари. — Бери, бери, не отказывайся, а то обидишь.

Женщина нахмурилась. Сняв очки, она протерла стекла платком и вновь уткнулась в книгу.

Фари смутилась. Мужчина, покосившись на очкастую, зло кашлянул, приподнялся и достал из сетки соленые огурцы, кусок сала и початую бутылку магазинного вина. Что-то сказал, Фари поняла его.

— Спасибо, уважил. Раньше я и сама солила огурцы, а теперь годы уже не те, слишком хлопотно…

Поели. Фари прикрыла остатки еды газетой и вновь забилась в угол. Женщина в очках отложила книгу, достала с верхней полки большую сумку с яркими наклейками. Сладкий аромат разнесся по вагону. Как же это называется, задумалась Фари. Ее однажды соседи таким угощали. Вот память стала! Как только имя свое не забыла! Ах да, вспомнила! Торт это называется, торт. Очкастая выложила на стол кусок торта, кусок колбасы в блестящей обертке, коробочку с маслом и две спелые груши. Глянула сперва на мужчину, потом на Фари, что-то сказала. К столу приглашает? Мужчина что-то проворчал, убрал со стола остатки завтрака, сделал знак Фари, мол, тоже убери. Ну да ладно, старуха освободила столик. Убрала еду в чемодан. Потрогала пироги, приготовленные в подарок. Как бы не засохли в этой жаре-духоте! А арака, которую она везла в большой грелке, еще, чего доброго, резиной пропахнет. Не обрадуется Лазыр таким гостинцам.

Откуда-то взялась пушистая кошка, по-хозяйски прошла между сиденьями. Подойдя к завтракающей женщине, стала заискивающе смотреть на нее, замурлыкала, прыгнула ей на колени. Женщина улыбнулась, погладила кошку. Прибежала девочка лет пяти в прозрачном капроновом платьице, подхватила кошку. Женщина наставительно сказала ей что-то, и девочка, порхая, как бабочка, убежала прочь.

Ох уж эти кошки! Теперь Фари их видеть не может. Хотя какой дом без кошки! И у нее тоже есть, греет ей ноги по ночам. Вот эта-то бездельница, можно сказать, и заставила старуху отправиться в дорогу. А было вот как.

…Накануне Фари увидела дурной сон. Снилось ей, что ее Лазыр женится. Гремела во дворе нартская плясовая. Звуки фандыра неслись по всему селу. Родственники пристали к Фари: сыграй да сыграй! В прежние годы под звуки твоего фандыра даже мертвые готовы были пуститься в пляс! Когда же тебе играть, как не на свадьбе сына! Фари подхватила фандыр, растянула мехи и… проснулась!. О, такой сон — предвестник большой беды!

Она тогда до утра не сомкнула глаз. Раньше обычного встала. Не терпелось ей поделиться с кем-нибудь своими опасениями. Первой повстречалась соседка Аминат. Ей и рассказала свой сон. Аминат стала успокаивать: ничего, мол, страшного, люди кругом свадьбы справляют, ты о них думаешь все время — вот и увидела во сне. Но сердце было неспокойно. Ходила она весь день сама не своя. И только легла в постель и прочитала вечерние молитвы, как под окном послышался шорох.

И вспомнила Фари давешний сон, вздрогнула, прислушалась. Так и есть — кто-то негромко стукнул по оконнице. Кто бы это мог быть в такой поздний час? Неужели Лазыр нагрянул? Быстро соскочила с постели, надела галоши. Вот так же, много лет назад, вернулся Лазыр из армии, явился среди ночи, не известив ее письмом. От радости она тогда прямо онемела.

Наверное, опять Лазыр нагрянул без предупреждения. Недаром же она видела его во сне… Наверное, постучался в дверь, а она не расслышала. Еще чего доброго испугался за нее: не случилось ли чего со старухой-матерью? Почему не открывает?

— Кто там? Это ты, Лазыр? — спросила она. Никто не ответил. Зажгла свет.

Окно сразу ослепло, за ним стояла непроглядная тьма. Ветер шелестел листвой. Может, это черти к ней забрели? И будто в ответ на ее мысли раздался снаружи нечеловеческий хор рыдающих голосов. Она задрожала, без сил опустилась на кровать, пощупала под подушкой нож. Старики издавна говорили: держи в доме что-нибудь острое, тогда дорога нечистой силе отрезана. Под подушкой у нее всегда лежит нож, а у порога на ночь оставляет топор — говорят, тоже помогает от нечисти. И свет в сенях не гасит — это уже против волков и против недоброго человека. Звери и злодеи боятся света, вся жизнь их проходит в темноте. Правда, и воровать-то у нее нечего — разве что несколько кур, которых держит она, чтобы угостить нежданно нагрянувшего гостя…

Снова раздались голоса, будто плакальщицы рыдали на похоронах. На этот раз они слышались над самой головой. И снова послышался удар в окно. Неужели пришел ее час, явился за ней черный вестник? Пошатываясь, поплелась к двери. Трясущимися руками пыталась она открыть задвижку, но та не поддавалась. Всем телом навалилась на дверь — в лицо, ей махнула крылом темнота.

— Кто это? — испуганный голос унесло ветром. — Кто там?

Никого. Она закрыла дверь и, дрожа от холода и страха, вернулась в комнату. Видно, не по ней плачут плакальщицы, не о ней донеслась печальная весть!

Старуха покачнулась, оперлась рукой о холодный очаг. От мертвого холода камня прошел мороз по коже. Для кого она еще жила? Для одного Лазыра. И вот оправдались ее опасения — сын ее единственный покинул живых! Фари повалилась на кровать, припала лицом к подушке и зарыдала. Вопли и стенания вторили ей снаружи.

Она поднялась, снова подошла к двери, пошатываясь, вышла в сени.

— Лазыр, Лазыр, — позвала она. — Лазыр, зачем ты оставил меня одну? К чему мне теперь жить?

Тут же послышался удар по оконнице. Когда выглянула во двор, по беленой стене метнулась узкая тень. Она зажгла фонарь, взяла коромысло и кряхтя стала подниматься по лестнице на чердак. Только луч света рассеял темноту — разом смолкли вопли и стенания. Десяток котов бросился в разные стороны.

— Будьте вы прокляты, — швырнула она коромыслом в ближнего. Тот зашипел, сверкнул глазами, горящими, как угли, и прыгнул в слуховое окно. Дурную шутку сыграла с ней кошка, привадив столько котов.

С трудом Фари добралась до постели, а утром чувствовала себя такой немощной, что едва смогла одеяло отбросить, встать на ноги. Спасибо, зашла соседка Аминат, печь растопила, овец выпустила. И дочка ее, славная девчушка, воды в дом принесла, врача вызвала. Фари попросила ее: «Напиши моему Лазыру, что мать тяжело заболела, дни ее уже сочтены, хотела бы увидеться напоследок».

Девочка написала письмо и стала запечатывать в конверт. Но старуха неожиданно остановила ее и сказала:

— Порви лучше. Нечего мне его пугать и отрывать от дела. Чуть поправлюсь, сама к нему поеду, проведаю.

Вот так и пустилась она, Фари, в дорогу, можно сказать, благодаря кошке.

Мчится поезд…

Время уже к полудню. За окнами проносится земля, раскаленная солнцем, — смотреть больно.

Прикрыв глаза, старая мать исподволь наблюдает за молоденькой женщиной с ребенком. Кто она? Куда и зачем едет? Какая беда случилась с ней, отчего она такая грустная? Кроме чая, ничего не пьет, не ест, сидит словно неживая. Светлые, цвета кукурузного початка, волосы рассыпались по плечам, левая рука бессильно повисла — ее задевают проходящие по вагону, но женщина будто не замечает. И все молчит, ни к кому не обратится. Видно, думает о чем-то своем, далеком. А малыш ее такой славный мальчонка, занят сам собой, гулькает, таращит глазенки.

Ребенок забеспокоился, замахал ручками. Мать по-прежнему рассеянно смотрит в окно. Мальчонка заплакал. Мать опомнилась, взяла его на руки и, отвернувшись к стене, стала кормить, прикрыв грудь полотенцем.

Какое горе терзает ее сердце? Может быть, с мужем что случилось, осталась вдовой с младенцем на руках? А может быть, не ужилась… Знать бы по-русски, можно было бы поговорить с ней по душам, успокоить.

Ребенок заснул. Мать осторожно поцеловала его, а глаза наполнились слезами, и вдруг слабая улыбка тронула ее губы. Фари тоже улыбнулась. Ей показалось, что она без слов передала бы молодой матери главную заповедь материнства, оберегавшую и ее, Фари, на протяжении стольких горестных лет. Какое бы несчастье ни свалилось тебе на голову, ты не будешь безысходно несчастной. Какая бы беда ни пришла, ты не можешь совсем отчаяться. Потому что у тебя есть живое маленькое счастье — твой сынок, твоя кровиночка. Осетины говорят: умей жить счастьем своих детей. Вот это умение до конца постигла старая Фари, его она и хотела бы передать молодой матери.

Старуха нагнулась к чемодану. Везет она пирожок, нарочно для внучонка его испекла. Да простится ей этот маленький грех. Фари протянула пирожок мамаше. Пусть порадует малыша.

— Бери! — это было одно из немногих русских слов, которые она знала.

Женщина вопросительно взглянула на Фари.

— Бери! — и по-осетински добавила: — Какой у тебя замечательный сынок, красавица! С первого взгляда видно — вырастет хороший мужчина!

Лицо женщины просветлело, она улыбнулась, будто поняла похвалу Фари. Ребенок проснулся, потянулся к румяному пирожку.

Фари обрадованно вложила пирожок в его крохотные ручонки. Женщина сказала что-то — слова благодарности, как догадалась Фари. Нагнулась к своей сумке, протянула ей несколько груш. Фари замахала руками.

— Что ты, что ты! Тебе самой нужнее, малыша угощать! А я и не ем уже фруктов — желудок от них болит!

Женщина положила груши Фари в карман и стала что-то ей взволнованно рассказывать. Будто прорвалась плотина молчания, державшаяся два дня. С тех пор, как они сели в поезд, Фари не видела ее такой оживленной.

Фари выложила груши из кармана на столик, показала соседям, мол, угощайтесь. Мужчина взял грушу, отведал, что-то сказал, похвалил, должно быть… Фари тоже везет груши своему Лазыру. Там, где живет Лазыр, фруктов много, но пусть уж он отведает домашних, из своего сада — они всегда повкуснее бывают. Соседка Аминат часто упрекает ее: мол, они тебя и не вспомнят, а ты им шлешь посылку за посылкой. «Клянусь, говорит, землей, по которой ходим, будь у меня такой нерадивый сын, как твой Лазыр, забыла бы я о нем навеки». Только зря она это говорит. Работа да заботы не дают Лазыру навестить старушку-мать. Фари понимает, как ему туго приходится.

Прошлой весной пришла весть о смерти жены Лазыра. Фари решила тогда устроить в селе поминки. Аминат стала ей опять выговаривать: какие-де поминки, когда ты ни разу в глаза невестку не видела, она тебе даже кружки воды не подала, ни разу не бывала в селе и умерла тебе незнакомой!

— Лазыр — мой сын, значит, она — моя дочь, — отрезала Фари и не стала больше говорить с Аминат об этом.

Долго горевала она. Как теперь будет жить Лазыр без жены? Каково детям остаться без матери. Никогда еще так не хотелось ей быть рядом с сыном. Поделили бы они несчастье на двоих. Ведь недаром говорят: материнская ласка — источник надежды.

А недавно написал Лазыр, что женился. Вот и слава всевышнему — пусть будет им счастье и удача! Пусть живут они без горя до старости, пусть ни они, ни их дети не умрут раньше старухи Фари, пусть царит в их доме любовь и согласие. И пусть помнит сын, что ждет его отчий дом, что под родным кровом дожидается его старуха-мать.

В вагоне стемнело. Утомленные дорогой попутчики улеглись на ночь. Пухлая рука очкастой женщины свесилась с полки. Отвернувшись к стене, заснула молодая мать. Похрапывает мужчина. Девушка с верхней полки еще не вернулась: с дальнего конца коридора доносятся молодые голоса и смех. А что, если бы села Фари в другой вагон? Какие попутчики достались бы ей тогда? Делились бы они друг с другом своими печалями и улыбками, как делятся путники едой? Кто знает?

Лазыр, наверное, уже получил телеграмму и теперь готовится к приезду матери. Через два дня всей семьей отправятся на вокзал встречать старуху. В первый раз увидит она своих внуков и новую невестку. Лазыр ласково обнимет мать. Ой, да узнают ли они друг друга? Как-никак десять лет не виделись? А может, и Лазыр изменился?.. Нет!

Мчится поезд…

Перевод Г. Баженова

Алеш Гучмазты

ЭХО ДУШИ

Рассказ

1

Бобе жил в городе Чреба. Ничем особенным не выделялся. На страницах газет выискивал спортивные новости, в книжках — охотничьи рассказы. Охота и была его главной страстью. Если герой рассказа убивал тура, Бобе чуть не плакал от зависти. Сам он видел тура только на картинках, и тур представлялся ему похожим на козла, которого однажды продавали на базаре: скрестившиеся рога, ровно подстриженная борода и хвостик, напоминающий бровь человека.

За всю свою жизнь Бобе ничего крупнее перепелки не застрелил, хоть с самого детства мечтал убить оленя, серну, тура, медведя… Пусть даже волка. Хоть мясо его не годится в пищу, но волк все-таки крупный зверь.

Охотничий промысел Бобе начал с лягушек. Сначала он стрелял их из рогатки. Потом нашел стальную трубку, сделал самопал и за день перебил штук пятьдесят зеленых, бородавчатых. Завязал подол рубашки — получилась котомка; уложил в нее зеленую дичь и торжественно понес домой. Мать по достоинству оценила его подвиг: отходила ремнем, отобрала самопал и наконец заставила съесть тарелку фасолевого супа.

Когда Бобе достиг совершеннолетия, он купил себе централку и все свободное время стал проводить на загородных Тбетских полях. Но и там ничего, кроме перепелок, не было. Да и они попадались редко. Однажды он видел там зайца, но пока тот не убежал, Бобе и в голову не пришло, что это именно заяц и в него нужно стрелять.

Недавно Бобе познакомился с Чаком. Чак — парень из ущелья Кударо. В знойный день он, как и Бобе, любит посидеть в кафе и выпить пива. Посидели они раз, другой и сдружились. Чак стал приходить к ним домой. Сначала мать Бобе встречала его настороженно, но Чак — парень порядочный, и теперь она радуется каждому его приходу.

Как-то в пятницу Бобе и Чак сидели в кафе. Пиво свежее, холодное, и вспотевшее тело остывало от него, как козий жир. Рабочий день кончился, и в кафе было многолюдно. Те, кому не хватило места, утоляли жажду стоя, пили прямо из бутылок.

— Поехали к нам в село, — пригласил Чак. — Ты ведь любишь охотиться? И на охоту сходим, и за столом посидим.

— А зайцы у вас есть? — спросил Бобе.

— Да что там зайцы! Мы, может, и тура подстрелим… Лишь бы дождя не было. Если не будет — клянусь, с пустыми руками не вернемся!

А небо было чистое-чистое. И ни малейшего дуновения.

И Бобе согласился.

2

Родители Чака встретили его со всей душой. Тура для него не застрелили, но зарезали козленка, созвали сельских ребят и до полуночи просидели за столом. Хорошо посидели. Недавно в селе кто-то умер и потому нельзя было петь, но парням и без того было весело.

В полночь гости поднялись из-за стола. Чак и Бобе вышли проводить их. Постояли во дворе, покурили.

Ах, что за чудесные ночи в Кударо! В этих глухих горах есть что-то такое, что наполняет душу безмерной радостью жизни. Пожелай только, протяни руку и можешь достать звезду с близкого неба…

Где-то залаяла собака. Ее поддержали другие. Лай докатился до горной гряды и эхом вернулся обратно в село.

Было уже за полночь, но ни Чаку, ни Бобе не хотелось идти в дом. Они были слегка под хмельком, и лай собак, и даже собственный кашель — все казалось им прекрасным.

Вдруг где-то недалеко послышалась ругань. Кто-то кричал во весь голос, скандально, непримиримо, и тихий мир сельской ночи наполнился неистовством гнева.

Бобе удивленно посмотрел на Чака. Тот улыбался.

— Кто это? Зачем кричит в такое время?

— Старуха из нижнего села.

— С кем она ругается?

— А кто ее знает? С кем-то поссорилась когда-то, а теперь звучит эхо ее души.

Бобе прислушался, попытался понять, что это за «эхо», но ничего, кроме брани, не расслышал.

— Она не вредная, — сказал Чак. — Давно овдовела, живет одна и привыкла думать вслух… Пойдем, пора ложиться. Она и до утра может ругаться. Ей не впервой… Если ночью не спится, думаешь ведь о чем-то? Вот и она. Только думает громко.

3

С утра пошел дождь. Когда Бобе проснулся и услышал этот тоскливый, монотонный шум за окном, у него словно ком застрял в горле. Что может быть хуже, чем настроение, испорченное с утра? Бобе уткнулся в подушку и проклял бога, который так изощренно издевается над ним. Проклял несчастную свою судьбу и снова уснул.

Проснулся около десяти. Хозяева уже накрыли стол. Когда Бобе выпил немного, настроение его улучшилось. Младший брат Чака успел с утра собрать грибов, поджарил их и прямо в сковороде поставил на стол.

Сидели на веранде. Дождь постукивал по черепичной крыше с какой-то тихой, приятной печалью. Теперь уже Бобе думал о том, что сидеть за столом все же лучше, чем карабкаться с ружьем по выступам скал. Правда, и о другом он не забывал: домой-то придется возвращаться в непогоду…

— Женикка пришла, — тихо сказал младший брат Чака.

Бобе вопросительно глянул на Чака.

— Старуха, которая вчера ругалась, — подмигнул Чак.

И вот она вошла, Женикка. На плечах — промокший платок. Лицо изможденное, худое, только нос и виден.

Пока Бобе разглядывал ее, она сбросила платок на диван и подошла к столу.

— Доброе утро, гость.

— Здравствуйте, — поднялся Бобе.

— Садись, — сказала старуха и повернулась к Чаку. — Будь здоров, Чак.

Бобе и Чак сели.

— Присядь к нам, Женикка, — пригласил Чак.

— Нет. Где твоя мать?

— Здесь я, здесь, Женикка, — подошла к ней хозяйка дома. — Посиди с ребятами, скажи им пару слов.

— Не-е-ет, не пью. Вредит мне выпивка. Нервы болят.

— От одного бокала ничего с тобой не случится, — уговаривала хозяйка. Знала, видимо, что старуха не прочь выпить.

Женикка взяла и произнесла тост. Не забыла и гостя упомянуть и хозяев дома. Потом выпила.

— Пришла за лекарством, — сказала она матери Чака. — Голова у меня болит… Вчера ночью опять расстроилась. Пусть онемеют те, что не дают мне покоя!

— Чего же ты ругалась?

— Ругалась, говоришь? Хи-хи-хи! — захихикала старуха. — Про меня не скажешь, что я, как некоторые, бессловесно прожила в этой деревне!

— Опять с Дзекка ссорилась?

— Не-е-ет! Чтоб этот Сарди покоя не нашел на том свете! Давно уже умер, а все не забывает свои повадки. Только уснула вчера, и на тебе — явился. Да! Прямо ворвался в мою комнату. Схватил и тянет меня к постели. Хорошо, под рукой полено оказалось. Ка-ак дала я ему по башке! И сразу проснулась. Сперва мне смешно было, а потом стало обидно. Почему издевается надо мной? А?.. Ты тоже своих покойников помяни за столом. Как следует помяни, чтобы чужим людям не докучали. Я вон каждый день что-нибудь готовлю для своих. Зачем мне еда, если есть не хочется? А все для того, чтобы помянуть Натизона. Вот и скажи теперь: было когда-нибудь, чтобы мой покойник потревожил живых? А они — что Дзекка, что Сарди — все никак не могут угомониться! А я почему должна страдать? Что я им? Зачем лезут ко мне? Чтобы ты на том свете собачатиной кормился, Сарди! Он и живой шлялся по чужим женам. Думает, и я такая! Ничего, получил и еще получит…

Бобе жевал козлятину и удивлялся, слушая странные речи старухи. Слушал и чувствовал, как эта неистовая Женикка убивает в нем что-то прекрасное.

А та все говорила и говорила. Потом замолчала, словно вспомнила что-то. Накинула на плечи платок и ушла. И долго еще слышался с улицы ее крик.

Через несколько минут Бобе и Чак опять были в прекрасном настроении. Дождь усилился, и новой, светлой грустью наполнились их души. Младший брат Чака принес шашлыки на вертелах. Бобе глянул на них и подумал, что если бы не дождь, они бы наверняка убили тура. Прекрасного тура, подумал он с гордостью. Если бы не дождь…

Перевод Р. Тотрова

Алеш Гучмазты

ЧЕРТЫ ЛИЦА

Рассказ

Маленькому Джиби исполнилось шесть лет. Но речь не об этом. У Джиби были родители. Отца звали Созыр, мать — Зират. Но речь идет не о ней. Хоть и о ней тоже. Впрочем, давайте-ка по порядку…

Был жаркий летний день. В горячем воздухе, словно тугие струны, подрагивали волны зноя. Солнечные лучи яростно впивались в рыжую землю.

Раскрасневшаяся Зират трудилась у кухонной печи. Пот крупными каплями выступал на лбу, просачивался сквозь брови к глазам, и Зират то и дело утиралась передником.

В полуподвальной комнате шумно веселились гости, один за другим произнося здравицы в честь маленького Джиби. Здесь было хоть и сыровато, зато прохладно, и гости чувствовали себя вольготно.

— За здоровье Джиби! — кричали они во хмелю. — Пусть вырастет настоящим мужчиной!

Мальчика звали Сосланом. Джиби же был дядей Созыра.

Вот об этом-то и речь.

Люди не раз говорили, что Сослан очень похож на Джиби. Сам же Созыр никогда своего сына не видел. Через пять месяцев после свадьбы с Зират он ослеп на левый глаз. Поехал лечиться в Одессу. Врачи сказали ему, что левым глазом он уже никогда не будет видеть и, мало того, нужно срочно оперировать правый. После долгого, но безуспешного лечения, Созыр потерял зрение. Домой, в Чреба он вернулся слепым. К приезду жена родила ему сына. Мальчика назвали Сосланом.

Тогда-то Созыр и услышал впервые, что сын его похож на Джиби. Но и самого Джиби-то он ни разу не видел: дядя умер еще задолго до войны. Созыр знал его по фотографии. Черкеска, густая борода, глубокие морщины на лбу. Он хорошо помнил это фото. Очень хорошо. Если стереть с портрета дяди бороду, морщины и усталость прожитых лет, то вполне можно представить себе ребенка. Да тут и представлять нечего — дядя его и его сын похожи друг на друга, как две капли воды. Чтобы окончательно утвердить сходство, Созыр стал называть сына не Сосланом, а Джиби и, кроме того, заказал ему крохотную черкеску.

Теперь уже без всяких сомнений можно было взять сына на руки и сказать жене:

— А все-таки он очень похож на моего дядю.

— Да, да, — печально отвечала Зират, поглядывая на портрет старика.

…Застолье близилось к концу. У Созыра было хорошее настроение. Он сидел рядом со своим бывшим однокурсником Гацыром, и они вспомнили свою студенческую жизнь. Болтуны всегда легкомысленны, а Гацыр такой, что и умирающему не даст слова сказать. Но это не раздражало Созыра. Он знал собеседника в лицо и чувствовал себя уверенно. Труднее было с теми, с кем он познакомился после того, как ослеп. Когда из тьмы слышится голос невидимого человека, это всегда вселяет тревогу. Если же тьма безысходна — тревога перерастает в страх и отчаяние. Гацыр же… Гацыра он почти что видел. А тот, охмелев, заявил вдруг без всякой связи с предыдущим:

— А я говорю, Созыр, что ты не представляешь себе своего сына.

Созыр обиделся:

— Как это не представляю?

— Не представляешь и все!

— Посмотри, он ведь похож на моего дядю.

— Нет, совершенно не похож.

— Гацыр, помоги снять с плиты кастрюлю, — позвала Зират.

— В самом деле, ничуть они не похожи, — заплетающимся языком произнес кто-то из гостей.

Кто-то закурил, и табачный дым шибанул Созыру в ноздри. С дальнего конца стола слышался чей-то громкий, безудержный смех. Ха-ха-ха! — гремело в душе Созыра. «Дураки! — злился он. — Набитые дураки! Хохочут, орут во все горло…».

Он встал и, осторожно нащупывая проход, побрел к порогу. Обычно Созыр без труда передвигался по дому, но сегодня вещи были сдвинуты с привычных мест. Выбравшись в коридор, он услышал голос Зират, доносившийся из кухни. И голос Гацыра.

— …зачем ты сказал?

— …откуда я знал?

— Думаешь, я сама не вижу, что ребенок не похож на старика? Но пусть хоть таким представляет его себе, хоть таким!

— Я попрошу прощения.

— Он никогда не увидит сына. Никогда. Будь проклят создатель, если он есть на небесах.

Слова Зират звучали как причитания. Как голос из пустой могилы.

Что-то надорвалось в душе Созыра. В глазах потемнело, и тьма эта была кромешнее слепоты. А из комнаты доносился все тот же смех:

— А-ха-ха-ха!

Охваченный ужасом, Созыр торопливо прошагал по коридору и спустился вниз, в подвал.

…Застолье продолжалось. Гости ели, пили, всем было весело. Никто не замечал отсутствия хозяина. Только Зират и Гацыр. Созыра не было так долго, что Зират начала тревожиться. Она подозвала маленького Джиби:

— Пойди, позови отца.

Мальчик стремглав бросился в подвал.

— Папа, тебя зовут!

Отец сидел на полу и, опустив голову на руки, плакал, как ребенок. Услышав голос сына, он вздрогнул, быстро вытер слезы и даже улыбнулся.

— Папа, почему ты плачешь?

Созыр прижал мальчика к груди. Пустыми глазами жадно смотрел на сына, но видел только мелькание знакомых лиц. Из той, прежней, зрячей жизни.

— Сынок, — стонал он, — сынок…

Возможно, он и представил бы себе облик сына — по голосу, на ощупь, — но Созыр слишком уж привык слагать невидимые лица из черт своих давних знакомых.

— Сынок! Неужели я никогда не увижу тебя, сынок? Свет глаз моих!

— Папа, давай я сяду на тебя верхом, а ты повезешь меня.

— Нет, нет, иди. Я тоже сейчас приду.

Мальчик побежал назад, в комнату. Созыр вытер слезы и побрел за ним. Нашел свое место, свой бокал, выпил. И тут же услышал голос Гацыра.

— Я немного про… пропустил лишнего… Ты знаешь, а ведь в самом деле твой сын и дядя похожи.

«Утешает меня, дурак».

— А может, он похож на кого-нибудь из тех, кто учился с нами? — спросил вдруг Созыр.

— С нами?

— Да.

— Нет. На твоего дядю Джиби он похож. Очень…

«Сволочь, — злился Созыр. — Ну что за сволочь?!»

— Да нет же, не похож он на моего дядю. Это я шутил… А может, на кого-нибудь из наших друзей? Может, на Хазби?

— На Хазби?

— Да.

— Нет. На Хазби — нет. А вот на Солтана…

— На какого Солтана? На Зороти?

— Да.

— Действительно похож на него, — заметил кто-то из гостей.

— На Солтана Зороти? — допытывался Созыр.

— Да.

— Ха-ха-ха! — гремел все тот же зычный голос. — Ха-ха-ха!

Перевод Р. Тотрова

Алеш Гучмазты

УДИВЛЕНИЕ

Рассказ

Старуха шла в гору, словно по лестнице поднималась. С каждым шагом воздух густел. Ноги проваливались в него, как в сугроб. Воздух можно было ощутить пальцами. Старуха удивлялась: столько лет прожила, а не знала, что он бывает таким густым.

— Дойду ли до дома? — спросила себя.

И тотчас же отогнала эту мысль.

— Скоро приду.

И перекрестилась. Она только сейчас вспомнила, что не помолилась вчера перед сном.

Ах, эти сны. Почему они так тревожат сердце? Едва проснувшись вчера, она забеспокоилась и стала просить внука, чтобы отвез ее домой, в деревню. Но он нахмурился, ее взрослый внук, и старуха замолчала.

Дверь у него в квартире скрипучая. С ночи старуха оставила ее открытой, чтобы никого не разбудить. Только начало светать, встала тихонько и пошла. На первый автобус успела. А сейчас-то солнце уже высоко. Все уже проснулись и, наверное, ищут ее.

— Доберусь ли? — снова спросила она.

И опять отогнала эту мысль.

— Немного осталось.

Вечером старуха разденется, сядет в исподнем на краешек постели и будет говорить, говорить что-то быстрое и невнятное. Из бормотанья ее можно понять лишь: «Будь милостивым, всевышний». О чем же молитва?

— Бабушка, — спросит ее маленький Бобе, — ты что такое говоришь?

— Прошу, хороший мой, чтобы тем, кто сейчас дома, завтрашний рассвет принес добро. А те, кто в пути, пусть живыми и здоровыми вернутся домой.

Проснувшись утром, она будет долго смотреть в окно. Потом назовет каждого из домочадцев по имени и спросит громко:

— Уже светло?

— Светло, — ответит ей кто-нибудь.

— Чтобы жертвой твоей я стала, — вздохнет она с радостью, перекрестится и только после этого встанет.

В деревне, в доме того, за которого она когда-то вышла замуж, теперь ее младший сын хозяином. Женат он. И дети есть — Бобе и его сестра. Не любит ее старуха. Все ей кажется, что девчонка так и норовит стащить у нее что-то. То ли дело Бобе. Бывает, конечно, поссорятся они, а то и весь день не разговаривают, но дольше старуха не выдерживает. Достает припрятанную в кармане конфету и протягивает ему. Правда, тайком, чтобы девчонка не увидела. А Бобе подпрыгнет, как щенок, поцелует ее, и старуха заплачет от радости.

— Чтобы жертвой твоей я стала, мой хороший. Зря тебя поругала, зря.

А через несколько минут они опять ссорятся…

Старший сын ее живет в Орджоникидзе. У него и дети уже взрослые. Далеко они, а ей так хочется их видеть. Соберется она в Орджоникидзе, а сестра Бобе обязательно скажет:

— Бабушка, опять на гастроли выезжаешь?

Старуха не знает, что такое «гастроли», но догадывается, что хорошего в этом мало.

— Ты опозоришь наш очаг! — проворчит она сердито.

Противная все же девчонка! Строптивая, ехидная…

Взять хотя бы еду. Старуха никогда на людях не ела досыта. Сколько бы не положили ей в тарелку, всегда отнекивается:

— Нет, нет, это слишком. Столько не съем.

И заставит убавить наполовину.

А за день-то не раз проголодаешься. Если дома никого нет, можно и поесть. Наспех, конечно, так, чтобы никто не застал тебя за едой. Похлебаешь супа из кастрюли, и то ладно. Только девчонка эта глазастая мешает. То забежит, то выбежит, и все-то ей надо видеть. Вот и приходится есть с оглядкой.

А может, это от старости? Но какая же она старуха? На соседней улице живет женщина намного старше, лет на шесть, наверное, или на семь. Однажды она поговорила с ней и, радостная, пришла домой.

— Ты что-то в хорошем настроении, — заметила невестка.

— Вот… Рожан меня удочерила. — гордо ответила она.

Все стали смеяться над ней. И невестка, и сын, и девчонка, конечно. Старуха смотрела на них и не могла понять, что их насмешило. Если Рожан старше, разве она не может удочерить ее? Нет, многого не понимают эти младшие…

— Ничего они не понимают, — проворчала старуха. — Как я его просила, чтобы отвез меня домой. А он… Сейчас бы спокойно сидела дома.

…Село было недалеко, но она уже не могла идти. Присела. Воздух был, как утрамбованный сугроб.

Вспомнила: внук ее Бобе читал сказку о том, как люди пришли к богу.

— Всевышний, — сказали они, — каждый из нас хочет знать час своей смерти.

Бог не ответил им. Но люди сказали, что без ответа они не вернутся на землю, а останутся в небесах. Богу было тесно с людьми, и, чтобы отделаться от них, он ответил. Каждый знал теперь час своей смерти. И на земле не слышалось больше ни смеха, ни музыки. Люди старели за несколько дней. Согбенные, с опущенными головами, они бесцельно бродили по земле.

И тогда они снова пришли к богу.

— Всевышний, прости нас и возьми обратно свой дар. Мы не хотим больше знать час своей смерти.

И бог смилостивился над ними…

Сказка есть сказка, Бобе и читал ее как сказку. И только старуха понимала ее.

— Чтобы ты свалился оттуда, — пробормотала она.

Глаза ее увлажнились.

— Чтоб свалился, — проклинала она бога.

Ей уже и сидеть было трудно. Она легла. Глаза ее сами собой закрылись. Хотела встать, но воздух навалился ей на грудь. С трудом, через силу она открыла глаза.

И увидела…

Необъятное, бескрайнее небо. Ни скал в нем, ни пропастей, ни ухабов, ни выбоин.

Там, в этом светлом и солнечном пространстве, свободные и радостные, мелькали ласточки. Но ласточки сидели и на электрических проводах вдоль дороги. Старуха смотрела на них, сидящих, и удивлялась: почему они не летают? Почему? Вокруг такой простор, а они сидят, нахохлившись. Почему?

Перевод Р. Тотрова

АВТОРЫ АНТОЛОГИИ

(Краткие биографические сведения)

Кануков Инал Дударович (1851—1899) — один из видных представителей осетинской литературы дохетагуровского периода. Поэт, прозаик, публицист, общественный деятель.

Родился в селении Кануковых (ныне Гизель). Окончил Ставропольскую гимназию и военно-артиллерийское училище. Разделил судьбу переселившихся в 1865 г. в Турцию горцев.

Писал на русским языке. Автор этнографических и путевых очерков «В осетинском ауле», «Горцы-переселенцы», «От Александрополя до Эрзерума», фельетонов «Из летописей города Орионвилля», «Рефлексы тротуара» и др. Из стихотворений, написанных И. Кануковым в разные, годы, до нас дошло немногим более 50. В произведениях И. Канукова всегда побеждали демократические тенденции, искренняя любовь к простому пароду.

Гадиев Сека Куцриевич (1855—1915) — поэт, прозаик, общественный деятель. Родился в селении Ганис в Кудском ущелье Южной Осетии. Детство провел в нужде. Когда ему исполнилось 18 лет, священник-грузин обучил его грамоте, и Сека сдал экзамен на право занимать должность псаломщика. В 1882 г. переселился в Северную Осетию.

Писать начал в конце 70-х годов XIX века. Первый сборник стихотворений «Ирон фиййау» («Осетинский пастух»), вышел в свет в 1905 г.

Самобытный талант Сека Гадиева с особой силой раскрылся в прозе. Общенародное признание писателю снискали его рассказы «Арагвийский алдар Эристав Нугзар», «Азау», «Мать и сын», «Женщина в трауре» и др. Они определили его место в истории осетинской литературы как одного из зачинателей художественной прозы.

С самого начала своей писательской деятельности С. Гадиев стоял на позициях реализма, показывал жизнь обездоленного народа, гнев и неукротимую ненависть простых крестьян к угнетателям.

Хетагуров Коста Леванович (Коста) (1859—1906) — великий осетинский поэт, прозаик и драматург, публицист и художник, революционный демократ, основоположник осетинской художественной литературы и литературного языка. Писал на осетинском и русском языках.

Своей творческой и общественной деятельностью ознаменовал целую эпоху не только в истории литературы, но и в истории культуры и общественной мысли осетинского народа и народов всего Северного Кавказа.

По меткому выражению А. А. Фадеева, Коста Хетагуров является своеобразным «Леонардо-да-Винчи осетинского народа».

Родился в горном селении Нар. Отец сто был офицером русской армии, участвовал в Крымской войне и заграничных походах.

Начальное образование Коста получил в родном селе. В 1870 г. семья поэта переезжает в селение Лаба. В 1871 г. Коста был определен в Ставропольскую гимназию, где проучился десять лет. В гимназии увлекается живописью, делает первые шаги в литературе. В 1881 г. успешно сдает приемные экзамены в Петербургскую Академию художеств. Материальная нужда не дала ему возможности окончить Академию, и Коста вернулся на Кавказ. Он поселился, в Георгиевско-Осетинском (Лаба) Кубанской области, затем переехал во Владикавказ, где жил и работал до 1891 г. К этим годам, относится наиболее активный и плодотворный период художественного творчества К. Хетагурова. За свои революционные убеждения Коста не раз ссылался за пределы Осетии.

В 1895 г. вышел сборник стихов поэта, написанных на русском языке, а в 1899 г. увидел свет сборник осетинских стихотворений — «Ирон фæндыр» («Осетинская лира»), значение которого огромно. Именно произведениями, вошедшими в эту бессмертную книгу, поэт заложил прочную основу осетинской художественной литературы.

Наиболее полным изданием произведений Коста является пятитомное собрание сочинений поэта, осуществленное издательством Академии наук СССР в 1959—1961 гг. Произведения поэта переведены на многие языки.

Туганов Батырбек Асланбекович (1866—1921) — писатель самобытного дарования и прогрессивного направления. Родился в селении Дур-Дур. Учился во Владикавказской классической прогимназии, затем в Ставропольской гимназии. В 1905 г. Туганов перевел на осетинский язык «Манифест коммунистической партий» К. Маркса и Ф. Энгельса. За участие в революционных событиях сидел в тюрьме, выйдя на свободу, вынужден был покинуть пределы Терской области и уехал в Москву. В 1918 г. был сотрудником Народного комиссариата по делам национальностей, затем работал в Наркомпросе.

Первая книга Б. Туганова «Батанако Тембот» вышла в свет в 1913 г. во Владикавказе. В 1963 г. в Северо-Осетинском книжном издательстве была издана книга Б. Туганова «Рассказы, драматические произведения».

Многие художественные произведения Туганова остались незавершенными. Писал на русском языке.

Коцоев Арсен Борисович (1872—1944) — выдающийся осетинский писатель, один из зачинателей осетинской художественной прозы, поэт, драматург, публицист. Писал на осетинском и русском языках.

Родился в селении Гизель в крестьянской семье. Учился в Ардонской духовной семинарии. С 1897 по 1904 г. учительствовал на селе.

В 1905—1908 гг. жил в Петербурге, служа в Государственном банке. В 1909—1910 гг. в Тифлисе редактировал осетинский еженедельный журнал «Æфсир» («Колос»). В 1912 г. был сотрудником редакции большевистской газеты «Правда».

После Октября работал в органах народного образования.

В 1928 г. переехал в г. Цхинвали, где оказал большую помощь в создании издательства. Принимал активное участие в организации литературно-художественного журнала «Фидиуæг» (1927). В 1929 г., вернувшись в г. Орджоникидзе, целиком отдался литературной деятельности. В 1939 г. был награжден орденом «Знак почета».

Наиболее полное издание его произведений было осуществлено в 1971—1972 гг. в г. Орджоникидзе — «Собрание сочинений в 2-х томах».

Гадиев Цомак Секаевич (1882—1931) — крупный деятель осетинской культуры, поэт, драматург, прозаик, переводчик, литературовед, профессиональный революционер. Писал на осетинском и русском языках. Родился в селении Ганис в Кудском ущелье. Отец его был известным поэтом и прозаиком. Цомак учился в Дерптском университете на факультете истории и филологии. Принимал активное участие в революции 1905 г. В 1908 г. был арестован и сослан в Сибирь. Но и там он продолжал свою революционную деятельность. В 1917 г. после Февральской революции Цомак вернулся в Осетию. Гадиев работал заместителем председателя Владикавказского ревкома, заведующим облоно, редактором газеты «Растдзинад», ректором Северо-Кавказского горского педагогического института, директором Северо-Осетинского научно-исследовательского института.

Наиболее полным творчество представлено в книге — «Произведения. Поэзия, проза, драматургия, статьи». Орджоникидзе, 1959.

Арнигон Илас — литературный псевдоним Тогузова Газака Иласовича (1888—1938). Поэт, прозаик, драматург. Родился в селении Ардон. В 1909 г. получил образование в Ардонской духовной семинарии. Два года проработал учителем в селах Куртатинского ущелья. В 1911 г. уехал в Маньчжурию, в Харбине был инспектором советских школ. На родину вернулся в 1934 г. Работал в книжном издательстве редактором.

В 1979 г. в издательстве «Ир» вышло наиболее полное издание произведений И. Арнигона — «Вспомни обо мне». Сочинения на осетинском языке.

Гатуев Дзахо (Константин) Алексеевич (1892—1938) — писатель яркого и самобытного таланта. Родился во Владикавказе в семье учителя. Окончил гимназию в 1912 г. Поступил в Московский университет. В связи с развернувшимися революционными событиями завершить последний курс университета ему не удалось. В октябре 1917 г. участвует в Московском вооруженном восстании.

В годы становления Советской власти на Северном Кавказе Гатуев во Владикавказе сотрудничает с С. М. Кировым, это во многом определило его мировоззрение. В 1920 г. Гатуев — заместитель заведующего Терско-Кавказского РОСТА, член Терского областного литературного комитета, заместитель председателя Терского областного политпросвета, с 1921 по 1923 год — заведующий художественным отделом Наркомпроса Горской ССР. В 1928 г. переезжает в Москву и работает в Коммунистическом университете трудящихся Востока. Писал на русском языке.

Наиболее полное издание его произведений: «Дзахо Гатуев. Стакан шейха». (Издательство «Ир», Орджоникидзе, 1981).

Беджызаты Чермен Давидович (1898—1937) — поэт, прозаик, драматург, революционно-общественный деятель. Родился в селении Едыс Южной Осетии. Учился в двухклассной школе, затем в Тифлисской духовной семинарии.

Активное участие принимал в революционном движении. В 1918 г. организовал вместе с коммунистами-фронтовиками первичную ячейку в Рукском ущелье. Занимал ряд ответственных постов: был заместителем председателе Юго-Осетинского ревкома, секретарем президиума Юго-Осетинского ЦИКа, редактором газеты «Хурзæрин» («Заря»), редактором литературной газеты «Большевистское искусство», литературно-художественного журнала «Фидиуæг», директором Юго-Осетинского научно-исследовательского института, председателем правления Союза писателей Южной Осетии и т. д.

В 1958 г. в г. Цхинвали вышла книга избранных произведений Ч. Беджызаты.

Кулаев Созырыко (Сико) Садуллаевич (1900—1937) — поэт, прозаик, драматург и революционно-общественный деятель. Родился в Южной Осетии в селении Згубир. В 1918 г., будучи гимназистом, добровольно вступил рядовым в революционно настроенный осетинский полк. В 1919 г. стал членом партии большевиков и посвятил свою жизнь революционной борьбе.

С 1921 по 1923 год руководил комсомольской организацией Южной Осетии. В 1928 г. окончил экономический факультет Академии им. Тимирязева. С 1931 по 1934 год работал в аппарате ЦК КП Грузии и одновременно был заместителем председателя президиума Ассоциации пролетарских писателей Закавказья. С 1934 по 1937 год находился на посту народного комиссара просвещения Юго-Осетинской автономной области.

В 1957 г. в г. Цхинвали вышло наиболее полное собрание сочинений. С. Кулаева.

Уруймагова Езетхан Алимарзаевна (1905—1955) — первая писательница-осетинка, которая создала свои произведения на русском языке.

Уруймагова родилась в сел. Христиановском (ныне город Дигора). Первоначальное образование получила в церковно-приходской школе. После революции, переехав во Владикавказ, окончила среднюю школу. С 1929 по 1932 год она студентка литературного факультета Горского пединститута. Работала учительницей в родном селении. В годы Великой Отечественной войны сотрудничала в военных газетах.

Центральное место в творчестве Е. Уруймаговой занимает незавершенная трилогия «Навстречу жизни», первые две книги которой неоднократно издавались в Северо-Осетинском книжном издательстве.

Дзесов Кудзаг Габрелович (1905—1981) — видный осетинский советский писатель старшего поколения. Родился в селении Едыс Южной Осетии. Здесь окончил трехклассную школу, продолжал учебу в школе селения Дзау. В 1920 году, когда восстание трудящихся Южной Осетии против меньшевистского правительства было жестоко подавлено, семья Дзесовых переселилась в Северную Осетию. С 1923 по 1925 год Дзесов учился во Владикавказе в Первой опытно-показательной школе. С 1925 г. работал в газете «Растдзинад».

В 1926—1928 гг. учился в Московском государственном институте журналистики.

Член СП с 1934 года, делегат I Всесоюзного съезда советских писателей.

При жизни К. Дзесов издал около двадцати книг в Москве и Осетии. Вышедшая посмертно книга произведений («Мæ фæззыгон най» — «Осенний урожай») знаменовала собой новую веху в творческой биографии писателя.

Мамсуров Дабе Хабиевич (1909—1966) — известный прозаик, поэт, драматург. Родился в селении Даргавс.

В 1919 г. был определен в пансионат при Ардонской семинарии, но через два года пансионат был закрыт и Дабе вернулся домой. Только в 1924 г. он возобновил учебу — сперва в сельской школе, а затем (с 1926 по 1930) — в Северо-Осетинском педагогическом техникуме. По окончании работает учителем.

Одновременно учится заочно на факультете языка и литературы Ростовского пединститута. В 1933 г. он студент Ленинградского института истории, философии и литературы. Вел большую общественно-партийную работу, избирался депутатом Верховного Совета республики.

В обширном творчестве Д. Мамсурова главное место занимает роман-трилогия «Хъæбатырты кадæг» («Поэма о героях»). Наиболее полным изданием произведений Д. Мамсурова является шеститомник сочинений писателя, выпущенный издательством Северной Осетии в 1966—1971 гг.

Бесаев Тазе Урусбиевич (1910—1981) — прозаик. Родился в сел. Мастинок. Окончил три класса начальной школы. В 1927—1930 гг. учится в осетинском педтехинкуме в г. Владикавказе. Некоторое время работает в газете «Молодой большевик», затем становится секретарем Дигорского Окружкома ВЛКСМ. С 1932 по 1937 год продолжает образование в Московском историко-философском институте. Вернувшись в Северную Осетию, отдается литературной и журналистской деятельности.

Т. Бесаеву принадлежит около двадцати книг, вышедших в Северо-Осетинском книжном издательстве и в Москве. Среди них широко известные документальная повесть «Цæй зын у цæргæсæн» («Как трудно орлу») и роман «Тызмæг хæхтæ» («Суровые горы»).

Токаев Асахмет (Ашах) Инусович (1910) — драматург, поэт и прозаик. Родился в сел. Даргавс. Оставшись круглым сиротой в раннем детстве, будущий писатель вынужден был батрачить у кулаков-скотоводов. С 1921 по 1924 год воспитывался во Владикавказском детском доме. Вскоре стал учиться ни рабфаке горских народностей. В 1931 году становится студентом ГИТИСа. По окончании работает актером, режиссером, а затем и директором осетинского театра. В 1941 г. ушел на фронт, был командиром взвода связи. После воины занимал посты: директора книжного издательства, председателя правления Союза писателей СОАССР, редактора журнала «Мах дуг».

Наиболее полно проза А. Токаева представлена в книгах «Ме ’мбæлццæттæ» («Мои попутчики») и «Хæхты» («В горах»), вышедших в г. Орджоникидзе ( 1971, 1982).

Джатиев Тотырбек Исмаилович (1910) — прозаик. Родился в селении Сба Южной Осетин. Испытал нелегкое детство. Семи лет уже был подпаском. В 1919 г. умерла мать, отца убили белобандиты. Будущий писатель перебрался в Северную Осетию, вынужден батрачить. В 1925 г. вступил в комсомол, стал учиться на вечернем рабфаке, одновременно работая учеником наборщика в типографии газеты «Растдзинад». В дальнейшем занимал ответственные должности в органах комсомола, в газете. С 1935 года — член Союза писателей СССР.

Т. Джатиев — активный участник Финской и Великой Отечественной войн. В боях был ранен. Награжден тремя орденами и многими медалями.

С 1945 по 1949 год редактирует журнал «Мах дуг» и альманах «Советская Осетия», является директором Госиздата.

Перу Джатиева принадлежат десятки книг: «Два друга», «Морской джигит», «Сабельный звон», «Горная звезда», «Пламя над Тереком» и т. д.

Епхиев Татари Асланбекович (1911—1958) — поэт, прозаик, драматург, общественный деятель, ученый. Родился в сел. Ардон. Учился в школе, затем, окончив ФЗУ при заводе «Электроцинк», поступил в Новочеркасский горный техникум. С 1932 по 1937 годы он студент Московского историко-философского института. После возвращения в Орджоникидзе ведет большую общественную и партийную работу: он председатель правления Союза писателей СОАССР, редактор журнала «Мах дуг», депутат Верховного Совета СОАССР двух созывов, секретарь Президиума Верховного Совета СОАССР. Являясь сотрудником СОНИИ, ведет научную работу.

Издал целый ряд поэтических и прозаических книг. В 1961 г. в Северо-Осетинском книжном издательстве вышло трехтомное собрание сочинений Т. Епхиева.

Цагараев Максим Николаевич (1916) — прозаик, поэт. Родился в г. Алагир. Учился в школе, затем в Орджоникидзе окончил рабфак и Северо-Осетинский педагогический институт. В 1941 г. был призван в Красную Армию. За боевые заслуги награжден орденами и медалями.

После демобилизации работал инструктором Северо-Осетинского обкома партии, редактором журнала «Мах дуг», министром культуры СОАССР; председателем правления Союза писателей СОАССР и т. д. Избирался депутатом Верховного Совета СОАССР. Был делегатом XXIII съезда КПСС.

Издал более двадцати книг. Среди них «Сау хохы фиййау» («Пастух. Черной горы»), «Хæхты мит уарыд» («Снегопад в горах»), «Осетинская быль», «Дæ зæрдæмæ хъуыстон» («Верен сердцу твоему») и др.

Богазов Умар Абадиевич (1919—1978) — прозаик. Родился в сел. Беслан (ныне город). Окончил литературный факультет Северо-Осетинского пединститута, участник Великой Отечественной войны, работал в органах военной прокуратуры действующей армии. Вернувшись в Осетию, два года (1948—1950) являлся сотрудником Министерства Госбезопасности, а затем он — редактор, директор и гл. редактор Северо-Осетинского издательства.

Среди произведений У. Богазова наиболее выделяются роман «Уæ нæ хæхтæ, нæ бæстæ!» («О, горы, о, родина!»), повести «Цард тындзы сæ размæ» («Быстрина»), «Фыдбоны халæттæ» («Воронье ненастье») и др.

Басиев Михаил Афанасьевич (1920) — прозаик, переводчик. Родился в г. Алагир, где и окончил среднюю школу. Затем, уже будучи в рядах Советской Армии, поступает в Иркутское военное авиационно-техническое училище. Участник Великой Отечественной войны. В органах печати работает 36 лет. В настоящее время — ответсекретарь альманаха «Литературная Осетия». Первый сборник рассказов М. Басиева вышел в 1964 г. В 1971 г. была опубликована отдельной книгой его повесть «Хæдзарвæндаг» («Родословная»). «След Арфана» — так названа первая часть трилогии, задуманной автором. Она (первая часть) вышла из печати в 1978 г.

В 1983 г. увидела свет новая книга автора «Фæстаг балц» («Последний рейд»), куда вошли три повести.

Секинаев Владимир Дзарахович (1921) — прозаик. Родился в сел. Алагир (ныне город). В 1939 г. окончил среднюю школу, одновременно учился в автошколе и получил специальность преподавателя. В 1945 г. в составе Забайкальского фронта участвовал в войне с Японией. После демобилизации учился в Московском юридическом институте, но оставил его по болезни. Окончил Высшие литературные курсы при Литературном институте им. Горького в Москве.

Секинаев — автор многих рассказов и повестей: «Уарзеты амонд» («Счастье Уарзеты»), «Уæлладжыраг хабæрттæ» («Алагирские новости»), «Батъарайы ком» («В ущелье Батара») и др.

Агузаров Ахсарбек Татарканович (1921) — прозаик. Родился в сел. Згид. В 1924 году семья переселилась в Алагир. После окончания средней школы отдался журналистике. Работал редактором Алагирской газеты, а затем заведующим отделом агитации и пропаганды Алагирского РК КПСС. В 1948 г. был направлен на учебу в Областную партийную школу. Одновременно заочно учился в Северо-Осетинском пединституте. Окончив партийную школу, работал секретарем Алагирского РК КПСС, редактором газеты «Растдзинад», зам. зав. отделом пропаганды и агитации Северо-Осетинского ОК КПСС. Окончил Высшие литературные курсы. С 1963 по 1982 год работал председателем Комитета по телевидению и радиовещанию Совета Министров СОАССР.

Среди произведений А. Агузарова наиболее известны романы «Хурхæтæн» («Солнцеворот») и «Куырды фырт» («Сын кузнеца»).

Марзойты Сергей Тимофеевич (1927) — прозаик, критик, литературовед. Родился в сел. Карман-Синдзикау. В 1948 г. окончил факультет русского языка и литературы Северо-Осетинского пединститута, а в 1951 — аспирантуру при Северо-Осетинском НИИ. Работал старшим редактором отдела художественной литературы книжного издательства СОАССР, завотделом культуры редакции газеты «Социалистическая Осетия», завотделом критики, а затем редактором журнала «Мах дуг», ответственным секретарем альманаха «Советская Осетия», старшим научным сотрудником СОНИИ, председателем правления Союза писателей СОАССР.

Среди литературоведческих и прозаических произведений С. Марзойты следует отметить такие, как «Проблема положительного героя в творчестве Нигера», сборник рассказов «Мæ сæфт хуры хай» («Солнышко ты мое»), роман «Дзæбуг æмæ хъæсдарæг» («Молот и наковальня»), повести «Бындар» («Наследник) и др.

Булкаты Михаил Гаврилович (1928) — прозаик. Родился в селе Черекаули Ахметского района Грузинской ССР. После средней школы окончил Тбилисский институт инженеров железнодорожного транспорта. С 1956 г. работает на железнодорожном участке станции Самтредиа.

В 1964 г. вышла его первая книга — сборник рассказов «Удæгас обелиск» («Живой обелиск»). Перевел на осетинский язык роман Константина Гамсахурдиа «Десница великого мастера». Значительное место в творчестве М. Булкаты занимают историческая дилогия «Теркæй-Туркмæ» («От Терека до Турции»), а также роман «Дæ фыдæлтæ рухсаг» («Честь предкам твоим»), увидевшие свет в издательстве «Ирыстон» (г. Цхинвали).

Габулов Мелитон Александрович (1928) — прозаик. Родился в селе Мугути Южной Осетии. В 1948 г. окончил Цхинвальское педучилище, а в 1952 г. — факультет осетинского языка и литературы Юго-Осетинского пединститута. Работает директором Юго-Осетинского государственного книжного издательства «Ирыстон». Издал около десяти книг. Среди них романы «Гæдыйы къах цыбыр у» («У лжи ноги коротки»), «Дæ тугæй фыст» («Написанное твоей кровью»), «Цардиппæрд» («Отшельник»), а также сборники повестей и рассказов.

Бицоев Гриш Хаджумарович (1932) — прозаик. Родился в сел. Ставд Дурта. В 1945 г. с родителями переехал в сел. Чермен. Окончил филологический факультет Северо-Осетинского педагогического института, а затем Литературный институт им. Горького при Союзе писателей СССР в Москве. Работал в редакции газеты «Растдзинад». С 1961 по 1972 г. Бицоев — редактор отдела художественной литературы книжного издательства «Ир». Некоторое время работал консультантом Союза писателей Северной Осетии. Автор более десяти книг, вышедших в Москве и Осетии. Среди них «Норст цæхæр» («Тепло очага»), «Дон æй нæ ласы, арты нæ судзы» («В воде не тонет, в огне не горит»), роман «Арвы айдæн» («Зеркало неба») и др.

Тотров Руслан Хадзыбатырович (1936) — прозаик. Окончил Московский Технический институт пищевой промышленности и Литературный институт им. Горького при Союзе писателей СССР. Работал инженером-конструктором в НИИ электронных материалов. В 1969 г. перешел на литературную работу. Произведения его публиковались в местных и центральных журналах. В издательствах «Ир» и «Современник» вышли сборники рассказов и повестей Р. Тотрова «Ритмы восхода», «Духовая музыка» и роман «Любимые дети». По его сценариям поставлены художественные фильмы «Семейная драма», «Мужское самолюбие», «День праздника», «Оглянись, найдешь друзей».

В переводах Р. Тотрова в издательстве «Современник» вышли книги Г. Бицоева «Тепло очага», «Невестка Газга», а также произведения других авторов.

Дзантиев Анатолий Александрович (1941) — искусствовед, член Союза художников СССР, автор ряда монографических исследований и статей па изобразительному искусству Осетии («А. В. Джанаев», «С. М. Едзиев», «Искусство советской Осетии» и др.).

Рассказы А. Дзантиева публиковались в «Дружбе народов», «Работнице», «Сельской молодежи», «Литературной России», вошли в сборник рассказов советских писателей «Чему равен икс?», изданный в Варшаве (1974). В 1980 г. в издательстве «Ир» вышел сборник рассказов А. Дзантиева «Всадник». Занимается также художественными переводами с осетинского языка на русский.

Цомартов Изатбек Рамазанович (1942) — прозаик. Родился в селе Заманкул. Окончил среднюю школу, затем филологический факультет Северо-Осетинского государственного университета. Был грузчиком, проходчиком, преподавателем, журналистом. В настоящее время работает редактором в отделе художественной литературы издательства «Ир».

Первый сборник рассказов «В лунную ночь» опубликовал в 1975 г., а второй — «Серебрились горы в лунном сиянии» — в 1980 г.

Агнаев Гастан Амзорович (1943) — прозаик. Родился в селении Синдзикау. Окончил среднюю школу. Служил в рядах Советской Армии. В 1972 году успешно завершил учебу в Литературном институте имени Горького при Союзе писателей СССР в Москве.

В 1964 г. в коллективном сборнике рассказов молодых авторов увидел свет рассказ Агнаева «Гобецоны хъыбылтæ» («Поросята Гобецон»). Затем вышли из печати сборники рассказав «Фæсногбонæхсæв» («После новогодней ночи»), «Уазæгуаты» («В гостях») и др.

В Москве в переводе на русский язык опубликованы две прозаические книги Г. Агнаева — «Утро Нового года» и «В гостях у сына».

Гучмазты Алеш Александрович (1951) — прозаик. Родился в селении Ортеу Южной Осетии. В 1968 г. окончил среднюю школу в селении Уанат. Затем учился в Литературном институте им. Горького Союза писателей СССР в Москве. В настоящее время работает редактором научно-методического Центра народного творчества и культурно-просветительской работы в г. Цхинвали.

В 1974 г. был опубликован сборник его рассказов «Æхсæвидар» («Полуночник»), вторая его книга «Урс фынтæ» («Белые сны») вышла в свет в 1981 г.

Примечания

1

Печатается с сокращениями.

2

Брута — осетинский аул, в сорока верстах к северу от Владикавказа. (Прим. автора.)

3

Холм в ауле — место общественного собрания. Сюда в нерабочую пору собираются все аульные жители и решают частные и общественные дела или же просто проводят досужее время в пустых разговорах. Сообщают друг другу новости разного рода: кто о приказании начальника округа, кто о покосе. Иной раз среди собравшейся толпы «холмовиков» раздается монотонный звук двухструнной скрипки, которая у нас, осетин, называется кабаньей головой («хуыйы cap».) Под монотонный звук кабаньей головы какой-нибудь старец напевает песнь про Баби или Чермена, или же рассказывает легенду про Батрадза, сына Хамыца, который вел упорную борьбу даже с небом и, наконец, сам погиб от своего знаменитого «ахсаргарда» (меча). И если бы этот лысый холм, на котором собираются завсегдатаи, получил дар слова и мог бы рассказать слышанные им от болтливых стариков разные россказни, если бы он сообщил нам, сколько людей провели на нем всю свою жизнь до самой дряхлости в праздной болтовне, то пришлось бы нам прийти в ужас. Но холм молчит и покорно поддерживает на своей лысине стариковские тела, безмолвно внимая их нескончаемой болтовне от утра до самого позднего вечера. (Прим. автора.)

4

Араби — произносится в знак удивления, непереводимое слово.

5

Обыкновенно по смерти кого-нибудь посылается «карганаг» — вестник, на хорошей лошади, чтобы он известил родных и знакомых. (Прим. автора.)

6

Цырт — надмогильный столб. Его привозят иногда до кончины больного. Он бывает всегда дубовый, как и могильные доски, которыми тело закрывается от земляной могильной насыпи. (Прим. автора.)

7

Абдаз — омовение. Перед совершением молитвы моют руки, ноги, уши, рот, нос. (Прим. автора.)

8

Марцыгой — женщины из другого аула, идущие оплакивать мертвого. Часто между ними бывают и такие женщины, которые не знают вовсе ни самого умершего, ни его родственников. Женщины с большой охотой отправляются на марцыгой. Тут им предстоит случай поболтать и посплетничать с другими женщинами, до чего они большие охотницы. Всю дорогу марцыгой идет пешком, что означает большое соболезнование по умершему. (Прим. автора.)

9

Я узнал, что эта старушка была сестра умершего, поэтому не удивительно, что она обнаружила такое сильное соболезнование по умершему. (Прим. автора.)

10

Самая сильная мольба, когда заклинают кого-нибудь мертвым. (Прим. автора.)

11

Кулер — курьер.

12

Обыкновенно идущие на поминки старики берут с собою маленького сына или внука, дочку или внучку. Что сами не доедают — отдают им, что последние не доедают — несут домой, надевая мясо, чуреки на заостренную палочку. Поэтому обыкновенно фидиог кричит, чтобы выходили лаппу ама лаг (мужчина и мальчик). Женщины в хистах не участвуют. (Прим. автора)

13

Цачинаг — огромный медный котел, в котором варят пиво. Он имеет конусообразный вид и состоит из медных листов, сшитых медными же гвоздями. Обыкновенно котел этот ставится в яму, выкопанную у берега речки. Старится он так: в ушки продевается огромный кол, который, опираясь на края ямы, поддерживает котел; под котлом в яме разводится сильный огонь. (Прим. автора).

14

Выливать на голову напиток — в обычае у осетин. Чем упрямее пристает раздающий, тем получает больше похвал. (Прим. автора.)

15

В преступника каждый бросал по камню. (Прим. автора.)

16

Цырт — надгробие.

17

Нихас — место, где мужчины решали общественные дела, проводили досуг.

18

То есть из аула Кобан.

19

Хадзар — дом.

20

Фасал — мягкая сухая трава.

21

Кувинагта — чаша с пивом и шашлык (или три пирога).

22

Зелимхан — известный абрек.

23

Уастырджи — бог, покровитель мужчин.

24

Уаллахи-биллахи — так мусульманин клянется богом.

25

Нана — мать, старушка.

26

Гормон — непереводимо, упрек, который делают только младшим.

27

Кавдасард — холоп.

28

Владикавказ — теперь г. Орджоникидзе.

29

Надочажная цепь — железная цепь над очагом для подвешивания котла, считавшаяся у осетин священным предметом, символом устойчивости семьи, фамилии.

30

Рухсаг уад — светлая память.

31

По осетинским верованиям, тем, что приготовлено на поминки, умерший владеет и пользуется на том свете.

32

«Черная бумага» — извещение о гибели солдата.

33

Туал — южная часть Осетии.

34

Нарты — легендарные богатыри.

35

Хурджин — переметная сума.

36

Марушка — так осетины называли русских женщин.

37

Нарт Батраз — герой осетинских нартских сказаний.

38

Сигуранца — румынская тайная политическая полиция.

39

Кувд — пиршество по какому-то торжественному случаю.

40

Симд — народный осетинский танец.

41

Дзыцца — нежное обращение к матери, мама.

42

Уастырджи — покровитель мужчин и путников.

43

Сир — кушанье из муки и сыворотки.

44

Дзыкка — каша из муки с сыром или сметаной.

45

Керменисты — члены революционной партии осетинской бедноты, носившей имя народного героя Чермена.

46

Сосланбек Тавасиев — активный участник гражданской войны на Тереке, скульптор, лауреат Государственной премии СССР.

47

Арчита — обувь из сыромятной кожи.

48

Гыцци — мама (ласкательное).

49

Уацилла — бог грозы и хлебных злаков в осетинской мифологии.

50

Сафа — покровитель домашнего очага.

51

Бардуаги — духи, покровители людей в осетинской мифологии.

52

Уаиг — великан, циклоп.

53

Фандыр — музыкальный инструмент.

54

Нана — мама (ласкательное).

55

Панцирь Церека — чудесный панцирь, принадлежавший мифическому богатырю Цереку.

56

Арахдзау — герой нартского эпоса.

57

Сослан — герой осетинского нартского эпоса.

58

Ма хадзар — моя опора.

59

Печатается с сокращениями

60

Старое название города Орджоникидзе.

61

Картофджин — пирог с картофелем и сыром.

62

Гыццыл — буквально маленький; малыш.

Content

Антология осетинской прозы

Сергей Марзойты ВНИМАЯ ГОЛОСУ ВРЕМЕНИ

Инал Кануков В ОСЕТИНСКОМ АУЛЕ Очерк

Сека Гадиев АЗАУ Рассказ

Коста Хетагуров ОХОТА ЗА ТУРАМИ Рассказ

Батырбек Туганов ПАСТУХ БАДЕ Рассказ

Арсен Коцоев ОХОТНИКИ Рассказ

Арсен Коцоев ПАСХА ГИГО Рассказ

Арсен Коцоев ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ Рассказ

Цомак Гадиев ЧЕСТЬ ПРЕДКОВ Рассказ

Илас Арнигон ЧЕЛЕ Рассказ

Дзахо Гатуев ГИЗЕЛЬСТРОЙ Очерк

Чермен Беджызаты БАТАЙ АЛБЕГОВ И НЕВЕСТКА БАРСАГОВЫХ Предание

Созырыко Кулаев ГОРЕ ПАСТУХА Рассказ

Созырыко Кулаев ДВА ВОРА Рассказ

Езетхан Уруймагова НАВСТРЕЧУ ЖИЗНИ Главы из романа

Кудзаг Дзесов ПАМЯТНИК Повесть-быль

Дабе Мамсуров ЕЕ РОЛЬ Рассказ

Дабе Мамсуров ТЕНЬ Рассказ

Дабе Мамсуров СМЕРТЬ ГОДАХА Рассказ

Тазрет Бесаев КАРАБАШ Рассказ

Ашах Токаев ОКСАНА Рассказ

Тотырбек Джатиев САБЕЛЬНЫЙ ЗВОН Главы из романа

Татари Епхиев Я ЗНАЮ, КУДА ОН ЦЕЛИТСЯ Рассказ

Максим Цагараев МАТЕРИНСКАЯ ПЕСНЯ Рассказ

Умар Богазов ДЛИННЫЙ ДЕНЬ Рассказ

Михаил Басиев ПОЛНОМОЧНЫЕ ПОСЛАНЦЫ Главы из повести

Владимир Секинаев СЧАСТЬЕ УАРЗЕТЫ Главы из повести

Ахсарбек Агузаров СЫН КУЗНЕЦА Главы из романа

Сергей Марзойты УРСДОНСКАЯ БЫЛЬ Главы из романа

Михаил Булкаты СЕМЬ «ЧЕРНЫХ БУМАГ» Повесть

Мелитон Габулов СТАРЫЙ МЕЛЬНИК Рассказ

Гриш Бицоев ТЕПЛО ОЧАГА Повесть

Руслан Тотров ВСЕ ДОСТАЕТСЯ ПОБЕДИТЕЛЯМ Рассказ

Руслан Тотров ПРЫЖОК С ГОЛУБОЙ ЛЕСТНИЦЫ Рассказ

Анатолий Дзантиев ВЕЛИКАН АГАЛИ Рассказ

Изатбек Цомартов НА ГОРЫ СВЕТ ЛУНЫ ЛОЖИЛСЯ Рассказ

Гастан Агнаев МАТЬ Рассказ

Алеш Гучмазты ЭХО ДУШИ Рассказ

Алеш Гучмазты ЧЕРТЫ ЛИЦА Рассказ

Алеш Гучмазты УДИВЛЕНИЕ Рассказ

АВТОРЫ АНТОЛОГИИ (Краткие биографические сведения)

Примечания