Елена Логунова

Кактус Нострадамуса

Суббота

Контора носила гордое и загадочное имя «Принц Пресс».

Роза подумала, что такое название не помешало бы сопроводить иллюстрацией для тех, кто не знает, что это издательство. Запросто ведь можно подумать, что «Принц Пресс» – это пыточная камера для августейших особ!

Воображая зажатую в гигантских тисках фигурку в камзоле с кружевами и штанишках с гульфиком, она склонила голову к плечу, и с ее мокрых волос на линолеум звучно капнуло.

– Еж мое ж! – своеобразно выругалась Роза и торопливо вытерла волосы дизайнерским войлочным шарфом, превратившимся в безобразную тряпку.

Второго марта стояла теплынь, а в ночь на третье выпал снег, и теперь модное Розино обмундирование разительно не соответствовало погоде. Ноги в бархатных балетках промокли насквозь, бежевые лосины ниже колен стали цвета сырого песка, и в целом выдержанная в благородных серо-коричневых тонах фигура Розы неприятно напоминала раскисшего пряничного человечка.

При одном взгляде на отсыревшую Розу понимающим людям открывалась позорная альтернатива: либо барышня дурочка из тех, которые летом носят угги на меху, а зимой – пластмассовую каску на босу голову, либо безнравственная девица, которая не ночевала дома.

Правдой было второе, отчего Розины страдания от холода дополнялись муками совести.

– Девушка в твоем непростом положении должна особенно заботиться о своей репутации! – часто внушала ей мама, к счастью оставшаяся на родине.

Розино непростое положение заключалось в сочетании ряда факторов, изрядно осложняющих ее продвижение по карьерной лестнице.

Во-первых, имя: Роза Салаватовна Курдынбабаева! Никакой иллюстрации не надо, чтобы понять, что ее родословное древо уходит корнями в казахские степи.

Отчество свое Роза при знакомствах опускала, родительскую фамилию страстно мечтала поскорее сменить на мужнину, но даже имя ее постоянно вызывало вопросы. Вернее, один вопрос: а как будет полностью? Почему-то мало кто верил, что Роза – это и есть полное имя, и она наловчилась придумывать варианты. Некоторые были очень даже ничего, тем не менее девушке по имени Роза Курдынбабаева в столице казачьего края жилось непросто. Сакраментальное «Понаехали тут!» она слышала нередко.

Трагическая правда – и это был фактор номер два – заключалась в том, что Роза действительно «понаехала», хотя и вовсе не с Востока, наоборот, с Запада – из Киева.

По маминой линии она была украинкой и унаследовала от родительницы цвет волос и глаз. Однако казахский папа тоже внес свой весомый вклад, так что дочь у них с хохлушкой-мамой получилась незабываемой красоты: русоволосая, скуластая, с оливковой кожей, прямыми черными шнурочками бровей и голубыми раскосыми глазами. Узнав, что она коренная киевлянка, однокурсники в институте культуры хохотали, как сумасшедшие, и наконец-то закрыли затяжной спор о том, было ли в Киевской Руси монголо-татарское иго.

Третий фактор был самым серьезным: Роза имела украинское гражданство, и после окончания института должна была покинуть Россию, но до сих пор не покинула.

Вообще-то красивой голубоглазой девушке с безупречным русским языком не так уж сложно оказалось жить на нелегальном положении, однако Розу угнетало состояние практически бесправного работника. Зарплату ей выдавали нерегулярно и в конвертике, соцпакетом вообще не обеспечивали, а нагружали будь здоров. К примеру, кого еще Бориска-Барбариска экстренным командирским звонком выдернул бы из постели в выходной день?

Тут Роза вспомнила, что Барбариска пообещал ей за сверхурочную работу премию, и решительно потянула на себя дверь с табличкой «Принц Пресс».

Августейшая дверь оказала сопротивление.

Роза рванула сильнее.

Дверь негодующе затряслась.

– Толкайте! – донеслось изнутри.

– Еж мое ж! – повторила Роза, сожалея, что теперь на нее будут смотреть как на идиотку.

Как на глупую мокрую курицу!

Она была самолюбивой девушкой со стойким славянским характером и амбициями Чингисхана.

Мысленно гикнув, Роза Курдынбабаева толкнула дверь и ворвалась в просторное помещение со множеством столов, из которых занят был только один.

За ним в окружении бумажных россыпей восседала немолодая особа, неуловимо похожая на кактус. Она вся состояла из разновеликих шаров и шариков, налепленных один на другой не вертикально, как у снежной бабы, а в хаотичном порядке. Круглые плечи, кулачки, грудки, щечки, ушки, гулька на макушке, шишковатый нос, очки-колесики… И все это было блекло-серым, местами даже с зеленцой, а недобрые глаза царапнули гостью как иголки.

– Добрый день! – мужественно сказала Роза, одернув свой кургузый пиджачок.

– Здравствуйте. Вы от Бориса? – сухо откликнулась тетка, похожая на кактус.

Судя по тону, она не разделяла восторга, который самовлюбленный Барбариска испытывал по отношению к самому себе.

Роза приободрилась. Она и сама считала, что парню негоже культивировать внешность куклы Барби, даже если парень он только в том смысле, что гей и постоянно вращается в артистических кругах.

Собственно, именно Роза окрестила пресс-директора концертного зала Борю Тронина Барбариской, и кличка закрепилась не хуже, чем нарощенные ресницы.

– От Тронина, да, – подтвердила Роза, нагло шлепая к столу дамы-кактуса.

За ней потянулась предательская цепочка мокрых следов.

– Я Роза, – представилась она, без приглашения опускаясь на стул.

– Лидия Александровна, – неохотно представилась тетя-кактус и не удержалась от вопроса: – Роза, а как полностью?

– Розалита, – не задумываясь, выдала девица Курдынбабаева бразильский вариант – просто потому, что он хорошо сочетался с теткиными кактусами.

– Вот, Розалита, держите.

Роза взяла протянутую ей тетрадь:

– А что это?

– Вы не знаете? – Тетя-кактус неприязненно посмотрела на нее поверх очков. – Странно. Борис сказал мне, что пришлет специалиста со знанием китайского.

Роза покраснела.

Знание китайского – это была легенда, призванная увеличить ее потенциальную ценность в глазах работодателя.

Концертный зал «Казак-холл» принимал на гастроли популярных исполнителей и коллективы со всего света. Заполняя анкету, Роза указала, что в совершенстве знает русский и украинский языки, уверенно владеет английским, понимает казахский и читает по-китайски. При этом ее единственный опыт разбора китайских иероглифов сводился к переводу аутентичного кулинарного рецепта, выполненного с помощью соответствующей программы в Интернете в прошлом году. Так она научилась готовить неплохую утку по-пекински, которой, кстати, угощала коллег на свой день рождения в сентябре. А Барбариска, стало быть, решил, что она действительно спец по китайскому!

– Конечно, я специалист, – подтвердила она, чтобы не терять лицо, и открыла тетрадку. – Ну-ка…

Написано, слава богу, было по-русски! Роза обрадовалась и с выражением прочитала вслух:

– Хидрый большой серый волк придуривал в чучело у ретизов и хотел поймать милых заяцов! Ряд милых заяцов тянули с мамой и не ожидались с волком. Мама боротилась за защиту детей. После поймки маленький заяц волку пел, танцевал, играл гитар. Волк забыл первональную задачу, мама и ребяты били волка, он головокружил и был вязан веревкой.

Тут она определенно почувствовала, что тоже начинает головокружить и повторила:

– Что это?!

– Это либретто детского танца «Туциянмэй» в исполнении маленьких звезд Гуандунского маоминского тренировочного лагеря имени Мэйуцзяини, – без запинки выговорила тетя-кактус, и Роза почувствовала к ней великое уважение. – «Артисты исполняют точко и прекраско, стиль танца радостный и юморческий», во всяком случае, так написано в буклете.

– Юморческий – это да, – согласилась Роза, листая тетрадь.

Маленькие звезды Гуандунского маоминского тренировочного лагеря имени Мэйуцзяини явно трудились не покладая ног: толстая общая тетрадь была почти вся заполнена душевным описанием их интересных и загадочных танцев.

– А почему написано от руки?

– Полагаю, у переводчика в Китае не было на клавиатуре русских букв, – пожала плечами тетя-кактус. – Вот, возьмите оригинальный буклет на китайском.

– Спасибо, – Роза кисло улыбнулась.

Как она справится с переводом, если текст не в электронном виде, а на бумаге?!

– Отредактированную версию ждем от вас к концу недели, иначе мы не успеем напечатать либретто до начала гастрольного тура, – тетя-кактус уткнулась в свои бумаги и потеряла к Розе всякий интерес.

– Отлично, договорились, – держа удар, сказала Роза и пошлепала на выход.

В лифте по дороге вниз она несколько раз хлопнула себя китайским буклетом по лбу, потом сжала зубы и процедила сквозь них:

– Ничего, ничего, я как-нибудь справлюсь.

Сдаваться Роза не собиралась – к тому не было никаких генетических предпосылось. Ни азиатские, ни европейские предки ее в малодушии замечены не были.

Лев Антонович Батюшкин вышагивал по мраморному полу холла с величавой важностью, подобающей властителю дум и вершителю судеб. Резная трость отбивала ритм как часы. Ход времени был синхронизирован с шагами Льва Антоновича, поименованного в материалах рекламной кампании в поддержку его новой книги Новым (или вторым) Нострадамусом.

Многие утверждали, что первый Нострадамус был даровитее Батюшкина, но поклонников у таланта Льва Антоновича тоже было немало, особенно после удачного предсказания о падении метеорита в Челябинске. Издательство еще не напечатало, но уже активно рекламировало новую книгу Нострадамуса-Батюшкина и обещало, что тиражи, как и доходы, будут завидными.

Свежим мартовским днем Лев Антонович шел сдавать рукопись, от души наслаждаясь сим историческим моментом.

Несмотря на то что день был субботний, в холле офисного здания находилось немало людей. Большинство из них пришли по своим делам в «Бетабанк», расположенный на нижнем этаже. Человек десять толпились в очереди к банкомату, другие ожидали вызова к окошкам на банкетках вдоль стен. За конторками копошились банковские служащие, в стеклянном аквариуме скучал одинокий охранник. Движение к лифтам и от них было вялым: в субботу большинство контор на верхних этажах не работало.

Трое на банкетке под фикусом ничем не выделялись на местности до того момента, пока в холл не вошел величественный и важный Лев Антонович Батюшкин. В отличие от видного Льва Антоновича, эти трое были серыми и неприметными, однако разноцветные балаклавы на головах изменили ситуацию полностью. Балаклавы они напялили синхронно, как будто долго репетировали.

– Что за? – привставая, удивленно выдохнул охранник.

Трое в балаклавах выглядели нестрашно и походили на гномов. Вязаные колпаки с неровными дырками для глаз имели ослепительные люминесцентные цвета: лимонно-желтый, ядовито-зеленый и ярко-оранжевый. Ниже виднелись сутулые плечи, пухлые тела и тонкие ножки – все в дешевой одежде с китайского вещевого рынка, не впечатляющее ни формами, ни их упаковкой.

– Щас споют! – предположил охранник.

И ошибся, потому что трое в балаклавах сорвались с места и пустились в пляс, образовав подобие хоровода вокруг неприятно удивленного Льва Антоновича, ожидающего лифт.

Подъемник в башне был только один, зато скоростной, долго ждать его не приходилось. Не успели веселые гномики завести хоровод, как двери лифта разъехались, и из причалившей кабинки вырвалась на оперативный простор мокрая, расстроенная и злая Роза Курдынбабаева с тетрадью в руке.

Лев Антонович, встревоженный бесовскими плясками трио в балаклавах, поспешил укрыться в лифте, но целеустремленная Роза не посторонилась, и они столкнулись в дверях.

И тут внезапно отрубилось электричество, и в холле стало темно, как в погребе.

Сразу стало понятно, как оплошало руководство финансового учреждения, одобрив смелую идею службы продвижения сплошь закрыть окна первого этажа щитами с рекламой банковских услуг.

Розу, которая присела, чтобы поднять упавшую тетрадь, полное затмение застало на корточках. Эта шаткая позиция превратилась в откровенно неприличную коленно-локтевую позу после первого же энергичного пинка, отвешенного ни в чем, кроме неуважения к старости, не повинной девушке неведомо и невидимо кем. Скорее всего, шустрыми гномами в балаклавах, потому что поблизости от Розы находились только они и Батюшкин. А уважаемый Лев Антонович никого пинать не мог, потому что после прямого попадания в него бегущей девушки тоже вынужденно принял позицию «упор присев» и зашарил по полу в поисках своей собственной упавшей рукописи.

В темноте преимущество было на стороне резвой молодости. Роза первой схватила заветную тетрадку, поднялась, кого-то при этом толкнув, и замерла, не зная, куда бежать.

В этот момент открылась дверь, и на фоне пасмурного весеннего дня нарисовалась величественная черная фигура. Ее испуганная Роза в первый момент приняла за повелителя зла Дарта Вейдера, потому что на месте морды лица у фигуры имелся ребристый металлический выступ, а из кулака вырастала длинная серебристая палка наподобие светового меча пониженной мощности и повышенной протяженности.

– Спокойно, граждане, у нас тут маленькая авария, сейчас все починим, – хладнокровно пообещал Дарт Вейдер, и Роза с облегчением опознала в нем пролетария в темном комбинезоне, резиновых ботах и маске сварщика.

За ним вошел второй такой же.

Никаких мечей у них не было, работяги тянули кабель, что успокоило даже охранника. Кабель идеологически правильно сочетался с борьбой за победу на электроэнергетическом фронте.

А тот факт, что это вовсе не кабель, а трос, внимания общественности не привлек.

– Кому зрение дорого, закрывайте глазки, чтобы не ослепнуть, – насмешливо посоветовал первый электрификатор.

Все послушно зажмурились, и получились такие «прятки наоборот»: толпа незрячих застыла, ожидая сигнала прозреть, а работяги завозились, стуча, шурша и брякая.

И тут вдруг до Розы дошло: сейчас будет ослепительный свет, то есть вспышка, то есть – мощный электрический разряд, правильно?

А она вся мокрая!

Ой-ой-ой, да ее же насмерть убьет током!

В виду кошмарности такой перспективы ее реальную вероятность Роза Салаватовна не оценивала. К тому же физику дочь казахско-украинских подданных знала примерно так же, как китайскую грамоту. Однако Розе настолько не хотелось сменить мокрые тапки на белые, что она рискнула распахнуть глаза, вмиг оценила расстояние до ближайшего деревянного предмета мебели – метров десять, далеко! – и тут же вспомнила, что отличную изоляцию обспечивает резиновая обувь.

План спасения от электрического разряда сформировался мгновенно и был приведен в исполнение моментально. Роза без долгих раздумий с короткого разбега запрыгнула на работягу в резиновых ботах, повиснув у него на спине на манер живого плаща.

Пожалуй, не стоило делать это без предупреждения, ведь даже отважные бойцы электроэнергетического фронта пугаются, когда им на спину в бестрепетной манере охотящегося тигра сигают незнакомые девушки!

У Розы, правда, мелькнула было мысль должным образом представиться электрику («Я Роза, полностью Розетка!»), но она от нее отказалась, и много позже парень в ботах признался, что принял кенгуриный прыжок незнакомой девушки за нападение вооруженного охранника.

Это, конечно, объясняет, почему он задергался, раскачивая Розу, как маятник, и очень скоро сбросил ее на пол. Нет, даже хуже, чем на пол – на бедолагу Нострадамуса Второго, некстати заклиненного приступом пошлого радикулита.

Тем временем второй работяга в ускоренном темпе обвязал банкомат по воображаемой талии тросом и крикнул:

– Пошел!

Самым первым пошел, как ни странно, банкомат. Он очень резво пошел, буквально с места в карьер, и непосредственно на выход – в дверь. Снес ее с петель, развалил косяк, обрушился на ступеньки и с визгом съехал с них вбок, за пределы видимости из холла, оставив после себя кривую канавку.

Вторым и третьим пошли самозванные электрификаторы, четвертым – охранник, и только пятой – непрофессиональная прыгунья и бегунья Курдынбабаева.

В принципе, для спонтанного забега это был очень неплохой результат – все-таки Роза попала в пятерку.

Куда Розе совсем не хотелось попасть, так это в кутузку!

Поэтому сразу за выломанной дверью, на полуразрушенном крыльце нагло и дерзко ограбленного банка, она резко повернула и побежала в направлении, диаметрально противоположном тому, в котором удалились стартовавшие раньше.

Трое в балаклавах проиграли бегунье Курдынбабаевой считаные секунды.

Лев Антонович Батюшкин еще крючился на затоптанном пятачке у лифта кособокой буквой «Г», клерки за стойками и клиенты на банкетках не успели разлепить ресницы, обезглавленная змейка очереди у украденного банкомата едва начала загибаться вопросительным знаком, а гоп-компания в разноцветных шапках-намордниках уже упорхнула.

Первый из троицы на ходу победно размахивал помятой общей тетрадью, и все бежали вприпрыжку, счастливые, как дети.

– Мамочка, смотри, какие клоуны! – обрадовалась маленькая девочка в песочнице.

– Таких клоунов у нас в тюрьму сажают, Олечка, – поморщившись, сказала ей мама.

– Типун вам на язык, мамаша! – услышав это, обиделся замыкающий в оранжевой балаклаве.

Он сначала затормозил, как будто желая продолжить дискуссию, а потом ускорился, настиг второго в цепочке и, задыхаясь от бега, напомнил:

– Лилечка, а не пора ли нам снять головные уборы?

– Ося! Ося! – Лилечка всплеснула руками и тоже ускорилась, как будто приняла эстафету.

– В храм бегут, – уверенно предположила разговорчивая булочница в ларьке, мимо которого трио в балаклавах промчалось со спринтерской скоростью, отчего Лилечкино «Ося, Ося» размазалось в одно певучее «О-о-о…» – К обедне опаздывают, на ходу распеваются!

– Вот им батюшка Игнатий кадилом-то в цветные мордасы засветит, – мстительно пообещала старушка-покупательница. – Будут знать, как концерты устраивать!

Обе замерли и прислушались, надеясь уловить отголоски ожидаемого концерта с соло отца Игнатия на ударном инструменте типа кадило, но бегуны свернули в захламленный дворик и через несколько минут вернулись на ту же улицу совсем другими людьми.

Они по-прежнему были худосочными хлюпиками в дешевой одежде, но вместо ярких шерстяных морд имели теперь бледные интеллигентные лица.

Добытую в «Бетабанке» общую тетрадь некто Ося схоронил под курткой и придерживал на животе руками, отчего со стороны казалось, будто у него проблема с желудком.

– Питаться надо регулярно, диетики! – прокричала разговорчивая булочница, не узнав их без балаклав.

– Жрут всякую химию, а потом загибаются, – все с той же злорадно-мстительной интонацией прокомментировала бабуля-покупательница. – Дай-ка мне, Верочка, еще два пирожка с горохом!

Трое без масок скучно протопали мимо прилавка с пирожками, мимо песочницы с девочкой, мимо ее мамаши с тоской на лице и мимо первой в ряду спецмашины на подступах к «Бетабанку». Ввиду пугающего скопления там полиции они попятились и тихо отступили в боковую улочку, откуда на стареньком ишемически задыхающемся троллейбусе перебрались в спальный микрорайон Водников.

И только там, в малогабаритной двушке Лилечки, рассмотрели свою добычу.

– Это и есть его новая книга? – Ося повертел в руках толстую тетрадь в клеенчатом переплете.

– Это рукопись, Осенька, – мягко сказала Лилечка. – Когда ее напечатают, тогда будет книжка.

– Никогда ее не напечатают! – радостно осклабился их третий товарищ.

У него была непропорциональная грушевидная голова: крутой лоб, впалые щеки и узкий подбородок. Сходство с электрической лампочкой усиливала сияющая лысина.

– Ну почему же, Петя, почему же, возможно, в отдаленном будущем все-таки напечатают, – не согласился с ним Ося. – В самом деле, нехорошо будет, если этот труд совсем погибнет для истории.

– Ах, Ося! Поживешь с мое – узнаешь, что некоторым трудам лучше было бы никогда не выходить на свет божий, – вздохнул Петя, с намеком похлопав себя по лысине.

Он отчетливо ассоциировал ее с богатым жизненным опытом, которого Ося пока еще не приобрел.

У Оси лысины не было, имелась пока только маленькая розовая плешь, совершенно несерьезная и даже смешная. Ося плеши стеснялся и маскировал ее головными уборами, которых в его распоряжении было очень много: Ося работал костюмером в муниципальном театре. Балаклавами себя и товарищей, кстати, обеспечил именно он.

– Мальчики, мальчики! Не надо ссориться! – попросила Лилечка.

Ей было крепко за пятьдесят, и читатели библиотеки, в которой она похоронила лучшие годы своей жизни, называли ее Лильвасильной. Лилечкой она была для друзей и боевых товарищей, соратников по борьбе с тоталитарным режимом, который довел некогда великую страну до такого состояния. До какого именно, лучше всех рассказывал желчный Петя. После того как НИИ, в котором он проектировал гидротехнические сооружения, разогнали, Петя торговал на блошином рынке книгами и отточил мастерство вольнодумного оратора до совершенства. Времени для культурного роста у него было много – НИИ закрылся еще в начале девяностых.

Они устроились за кухонным столом. Хозяйка дома Лилечка заварила дешевый пакетиковый чай и насыпала в вазочку твердокаменных сушек. Петя автоматически погладил вставную челюсть и досадливо сказал:

– Все же я считаю, что эту рукопись надо сжечь.

– Как?! – ужаснулась библиотекарша.

– Как, не читая?! – возмутился любопытный Ося. – Но нам же надо изучить этот труд и убедиться, что мы были правы!

– Это да, – согласился с ним Петя. – Ну, давайте изучать.

Ося молча передал тетрадь Лиличке. Она раскрыла ее, разгладила страницы, сделала вдохновенное лицо и с выражением прочитала:

– Хидрый большой серый волк придуривал в чучело у ретизов и хотел поймать милых заяцов!

Ося шумно поперхнулся чаем.

– Бог мой, какая профанация! – подкатив глаза, вздохнул Петя, как будто даже не удивленный. – Лев Батюшкин – бездарь. Он даже не дал себе труд зарифмовать предсказания!

– Ни рифмы, ни ритма, ни грамотной русской речи, – подтвердила Лилечка и с брезгливой гримасой на лице дочитала абзац до конца: – Ряд милых заяцов тянули с мамой и не ожидались с волком. Мама боротилась за защиту детей. После поймки маленький заяц волку пел, танцевал, играл гитар. Волк забыл первональную задачу, мама и ребяты били волка, он головокружил и был вязан веревкой.

– Послушайте! Какие зайцы и волки, при чем тут весь этот мир животных?! – заволновался простодушный Ося. – Батюшкин ведь обещал назвать в своей новой книге наиболее значимые события двадцать первого века! И мы-то ведь ожидали, что он предскажет – что? Грядущую революцию, народный бунт и падение кровавого режима, который душит нас в тисках и все такое! Мы ведь для чего украли эту рукопись предсказателя?

– Чтобы кровавый режим не узнал заранее про грядущую революцию, народный бунт, свое падение и все такое, – ответил Петя и скучно зевнул. – Но, Осенька, с чего же ты взял, что Батюшкин предскажет все это прямым текстом? Так даже настоящий Нострадамус никогда не делал. Вот, помню, в катрене восемь-четыре он говорит: «В Монехе будет принят Петух, появится Кардинал Франции. Римлянин будет обманут Логарионом. Станет слабым Орел и сильным Петух». А? Тоже вроде мир животных, не правда ли? При этом под орлом подразумевается Древний Рим, а под петухом – Галлия.

– В самом деле, Осенька, это же классический эзопов язык, – вмешалась добрая Лилечка. – Вот, посмотри: «ряд милых зайцев» – это, по-твоему, кто? Понятно же, что это сплоченные шеренги революционеров! Маленьких, тихих, простых людей, которые жили бы мирно и спокойно, если бы не злой Волк.

– Который придуривался чучелом! – азартно подхватил Петя. – Ха! Хочешь, я назову тебе фамилию этого Волка? Да ты ее знаешь, вся страна ее знает. Придуривается, что он добрый и заботливый отец нации, а сам – натуральное чучело!

– А Мама тогда кто? – заинтересовался Ося. – Родина-мать? Раз эти зайцы – ее дети?

– Возможно, – согласилась Лилечка. – Хотя, строго говоря, волки ведь тоже на нашей общей земле родились. Поэтому не исключено, что Мама, которая борется за своих детей, это какой-то реальный человек – вождь заячьей революции.

– Значит, в бой нас поведет женщина! – прошептал доверчивый Ося. – Вот это действительно важная информация! Узнав о Маме, кровавый режим мог бы заранее выкосить в рядах оппозиции потенциальных лидеров женского пола!

– А мы их всех спасли, и теперь все будет хорошо, – резюмировал Петя. – Согласно предсказанию, Волк откажется от мысли сожрать зайцев, будет бит и связан по рукам и ногам…

– Новыми демократическими законами, – с удовольствием договорила за него Лилечка.

Она всплеснула руками и с материнской нежностью посмотрела на соратников:

– Какие же мы с вами все-таки молоцы, мои зайчики!

– А давайте еще почитаем? – блеснул глазами Ося. – Так интересно узнать, какое будущее у нашей страны!

Так и вышло, что ни в этот день, ни после увлекательную рукопись они не сожгли.

А в это время Зяме было скучно.

Лизонька, угадай она Зямино настроение, была бы оскорблена в лучших чувствах, поэтому он старательно делал заинтересованный вид, а позевать уходил в укромный угол. Слава богу, таких углов в просторном зале, декорированном под восточный шатер, было немало – Зяма как чувствовал, что они ему понадобятся, когда придумывал дизайн помещения.

– Казимир, вы обязательно должны быть на нашем маленьком празднике, – сказала ему накануне Лизонька голосом столь же мягким и крепким, как свинцовый кастет под уютной шерстяной варежкой. – Это семейное торжество, будут только свои, а с вами я уже почти сроднилась, так что отказа не приму, даже не думайте.

– Не буду думать, – пообещал Зяма, потому как о чем тут было думать, в самом-то деле?

Капризная красавица явно не удовольствовалась тем, что заполучила знаменитого Казимира Кузнецова как дизайнера, и собиралась протестировать его как любовника.

Нельзя сказать, что Зяма был против. Он горячо любил всех красивых женщин без исключения, а Лизонька была весьма и весьма хороша – и от природы, и благодаря усилиям косметологов, пластиков, стилистов, визажистов, массажистов, портных, сапожников, щедро оплаченных деньгами супруга-банкира.

Да, Лизонька была замужней дамой, и «маленький праздник» на сто пятьдесят персон как раз был посвящен десятилетнему юбилею счастливого супружества.

– Десять лет! – ехидно молвил кто-то в одном из тех укромных углов, где Зяма периодически отдыхал от шума и блеска «скромного семейного торжества». – Иным за убийство меньше дают!

Сияющая Лизонька в роскошном кремовом платье со шлейфом как будто только что выпорхнула из-под венца, зато благоверный ее выглядел изрядно заезженным и время от времени так странно и мучительно поводил шеей, словно хомут семейной жизни натер на ней мозоли.

Зяма поглядывал на Лизонькиного мужа с усмешкой, которую осмотрительно прятал за бокалом.

Максим Горохов был не тем человеком, над которым можно безнаказано потешаться. Сегодня у Горохова имелся прекрасный респектабельный бизнес, но двадцать лет назад он держал оптовый рынок, что означало прямые и тесные связи с бандитами. Такой человек вряд ли согласится на роль супруга-рогоносца и вполне способен по старой привычке разгладить «шашечки» на накачанном прессе героя-любовника раскаленным утюгом. Поэтому Зяме не хотелось, чтобы Горохов догадался о намерении Лизоньки приобщить к коллекции украшающих ее опочивальню дорогих безделушек высокооплачиваемого дизайнера Казимира Кузнецова.

Лизонька, надо отдать ей должное, старательно изображала любящую супругу, не отходя от мужа ни на шаг. Если она не вилась рядом с ним в танце, то кружила вокруг с демонстрацией заботливости, оглаживая по плечам, теребя за рукав, снимая пылинки и целуя в щечки, постепенно наливающиеся свекольной краснотой.

Зяма мог поклясться, что счастливый муж, безжалостно упакованный в жемчужный смокинг с бутоньеркой в петлице, с легкостью отдал бы содержимое своего пухлого бумажника за возможность сбежать с этих пафосных танцулек куда подальше. Тем не менее Горохов держался на диво стойко и даже почти не прикладывался к бутылке.

В отличие от Лизоньки, которая еще на старте мероприятия махнула пару бокалов шампанского и с тех пор неуклонно набирала скорость.

Если бы не Горохов, грамотно отсекавший благоверной подступы к барной стойке, Лизонька уже не принадлежала бы к виду двуногих прямоходящих.

– Давайте делать ставки, – бесшумно возникнув рядом с Зямой, незаметно наблюдающим за Гороховыми, предложила пышная дама в парчовых доспехах, щедро инкрустированных бриллиантами. – Несмотря на все старания Макса, говорящая кукла Лиза до обеда не доживет. Я думаю, ее унесут еще до горячего. А вы как считаете?

– А я считаю так: один, два, три! – ответил Зяма, замаскировав откровенную грубость обворожительной улыбкой.

Среди присутствующих было немало его клиентов, однако никого из них он не знал настолько близко, чтобы сплетничать об остальных.

– Вы шалунишка! – после секундного замешательства парчовая дама басовито захохотала.

Она сделала попытку повиснуть на Зямином локте, однако он совершил изящный маневр, подсмотренный у матадора на корриде, и увернулся, в итоге гармонично встроившись третьим-не-лишним в тесную компанию двух выпивающих джентльменов.

– Уодки уыпьешь? – безотлагательно предложил один из них.

– Уи, – согласился Зяма и принял стопку, но не осушил ее.

Вообще-то дама в парче была права: несмотря на то что мероприятие началось в формате утренника, и Лизонька, и ее гости стремительно напивались. Еще бы: все спиртное, надо отдать должное хозяину праздника, было высшего класса – право, грех не напиться!

– Не зря говорится, что шампанское по утрам пьют или аристократы, или дегенераты, – пробормотал Казимир Кузнецов, слишком трезвый, чтобы быть отнесенным к одной из названных категорий.

Он все-таки держал в уме реальную возможность слиться в экстазе с прелестной Лизонькой, и потому почти не пил, чтобы не допустить фатального воздействия алкоголя на крепость всех своих членов.

Оглядев толпу, Зяма подумал, что до поедания праздничного торта доживут немногие, а жаль. Чтобы разъять на части многоярусную башню, сотворенную специально привезенным французским кондитером, потребуется много едоков.

Зяма обещал папуле, что расскажет ему про начинку банкирского торта во всех подробностях. Папулю особенно интересовала нынешняя парижская мода на сложносоставные фруктово-цветочные десерты. Он также потребовал, чтобы Зяма непременно отколупнул для исследования фрагмент глазури с торта, если уж у него не получится принести любимому папе нормальный кусок, пригодный для вдумчивой дегустации.

Но красавец-торт, заранее доставленный в зал на специальной тележке, еще ожидал своего звездного часа.

Тем временем праздничный утренник аристократов и дегенератов шел по программе, рассчитанной явно не на один час. Уже были выпиты приветственные коктейли и состоялся изысканный завтрак, за которым гости посмотрели эпическое кино о первом десятилетии семейной жизни Максима и Лизоньки Гороховых.

Зяма заподозрил, что супруги снимали на видео едва ли не каждый свой шаг, вздох и чих, а приглашенные киношники отнеслись к этому материалу с преувеличенным почтением, сотворив в итоге полуторачасовую сагу, растянувшуюся на четыре перемены блюд. К каждому из них, разумеется, подавалось свое прекрасное вино, тут-то непростой народ и начал массово спиваться.

По мнению Зямы, Гороховы напрасно сэкономили, не позвав в режиссеры своей эпопеи Квентина Тарантино: тот наверняка оправдал бы тайные ожидания публики, прикончив в кадре хотя бы одного из супругов, а лучше обоих. Без Тарантино плазменный экран фонтанировал приторными розовыми соплями, глотать которые было просто отвратительно. Так и хотелось задушить всех, до кого дотянешься!

А после киносеанса морально подготовленной публике предложили насладиться реалити-шоу: герои фильма живьем вышли на подиум и повторили свои брачные обеты в присутствии умильно улыбающегося мэра. После чего он подставил им красную папку, в которой повторно брачующиеся старательно расписались. Это очень походило на подписание инвестиционного соглашения, но хотя бы не сопровождалось сюсюканьем сладкоголосой дикторши. К этому моменту бразды правления праздником перехватил популярный радиоведущий Коля Бэтмен.

Бразды имели вид профессионального микрофона, подключенного к мощным усилителям, так что не услышать Колю было невозможно. А услышав, нельзя было сопротивляться сокрушительному обаянию ведущего, очаровательного, как гаммельнский крысолов, способный увлечь за собой всех грызунов в зоне слышимости.

Первым делом Коля увлек аристократов и дегенератов в самозабвенный пляс.

Уже на этой стадии Зяма начал сторониться компании, потому что веселые нетрезвые дамы то и дело норовили затянуть его в хоровод.

Гороховы, подавая пример гостям, кружились в вальсе и оттаптывали друг другу ноги в кадрили. При этом у хозяина праздника был сосредоточенный и даже суровый вид храброго первоклассника из стихотворения со словами: «Я прививки не боюсь, если надо – уколюсь!» Чувствовалось, что Максим Горохов намерен стойко выдержать все испытания торжественного дня.

Мироздание, очевидно, оценило его беспримерное мужество и сжалилось, организовав телефонный звонок с неким важным сообщением. Получив его при посредничестве секретарши, прибежавшей с трубкой наперевес прямо на танцпол, Горохов взволновался, дернул галстук, отмахнулся от нахмурившейся жены и заторопился прочь, прижимая телефонную трубку к сердцу так, словно там образовалась сквозная рана. Расстроенная Лизонька некоторое время семенила вслед за быстро удаляющимся супругом, а потом топнула ножкой, сверкнула глазками и цапнула с подноса проходившего мимо официанта сразу два бокала.

Очевидно, эта модель красивой говорящей куклы работала на жидком топливе.

Влив в себя шампанское, Лизонька хмурым взглядом исподлобья просканировала помещение и просветлела личиком, высмотрев в тени парчового шатра его автора. И Зяма на полчаса, не меньше, был осчастливлен обществом прелестной хозяйки праздника.

За это время кукла Лиза утомила его так, как прежде – в далекие детские годы – утомляла только принудительная воскресная уборка игрушек в комнате, которая на протяжении недели представляла из себя быстро разрастающийся хламовник.

И то сказать, Лизонька имела немалое сходство с самоходной фабрикой по производству мусора, потому что из нее постоянно что-то сыпалось. Зяма устал подхватывать падающие из рук и под руками буйно жестикулирующей дамы бокалы, тарелки, канапе с тарелок, маслины с канапе, а также приборы, в числе которых оказались не только серебряные ложки, но и золотой мобильник. Его Зяма дважды подобрал с пола, трижды – с подноса официанта и еще один раз выловил из чаши с пуншем, после чего уже завернул, сожалея, в белый саван собственного носового платка. Лизонька понесенной утраты не заметила.

Зяма определенно понял, что толстуха в парче выиграла бы свое пари. С уходом мужа Лизонька сорвалась с тормозов и стремительно покатилась в бездну порока. Зяма всерьез задумался: а хочет ли он составить ей компанию в этой бездне?

Нетрезвая сердитая Лизонька все больше походила на злобную Снежную королеву из «Хроник Нарнии». Двигаться она стала рывками, как примороженная, на происходящее реагировала с замедлением, и пальцы у нее сделались холодные, как сосульки. Зяма даже вздрогнул, когда Лизонька неожиданно цепко схватила его за руку.

– Идем со мной! – прошептала она ему в ухо.

Голос, надо сказать, у Снежной королевы Лизоньки был очень даже жаркий.

– Куда? – осмотрительно уточнил многоопытный Зяма, зловредно тормозя ногами.

– Туда! – ответила Лизонька и просторным жестом указала на юго-восток.

Следуя в этом направлении с желательной нетерпеливой даме скоростью и энергией, они проследовали бы через Абхазию, Грузию, Армению и Иран до самого Персидского залива. Не самые лучшие края для адюльтера!

– Дамы вперед, – сказал Зяма.

– Не задерживайся, милый! – обрадованно прощебетала Лизонька, удаляясь в густую зелень декоративных горшечных растений, маскирующих вход в бассейн.

– Вот-вот, поплавай, милая, остынь! – шепотом посоветовал ей Зяма и сориентировался на северо-запад – к выходу.

Но ему не дали уйти, потому что Коля Бэтмен как раз затеялся проводить очередной дурацкий конкурс, и Зямин свободолюбивый порыв ошибочно был принят за положительный отклик на призыв к желающим выйти на сцену.

– С нами, с нами! – заворковали незнакомые холеные дамочки, подхватывая Зяму под локотки.

Лапки у холеных дамочек были мягонькие, но цепкие, хватать и крепко держать вырывающихся мужиков они были обучены еще в нежном девичестве. Зяма сдался и позволил увлечь себя на помост, где очень нескучно скоротал пятнадцать минут, показавшиеся ему долгой пыткой. За это время его измазали помадой, присыпали конфетти, лишили пары пуговиц на рубашке, разлохматили – короче, привели в такой вид, как будто он не просто пал в бездну порока, но еще и катался там и валялся, притом в большой компании.

Затем Зяма долго искал туалет, чтобы привести себя в порядок.

Уже в приличном виде, умытый и причесанный, он вернулся в зал и столкнулся с поджидавшей его толстухой в парче. Та, оказывается, решила, что они все-таки заключили пари, и злобно радовалась затянувшемуся отсутствию Лизоньки, требуя с Зямы некий выигрыш. Он не стал уточнять, что именно она желает с него получить, сказал только:

– Пардон, мадам, пора бы подкрепиться!

Действительно, официанты уже загоняли пестрое стадо веселых и хмельных гостей в соседний зал, где были снова накрыты столы.

Ускользнув от парчовой мадам, Зяма отыскал на столе карточку со своим именем и скромно занял место у кормушки, решив, что ему и в самом деле не помешает подкрепиться. А потом еще утолить информационный голод папы-кулинара, который будет расстроен, если не узнает, как именно в высшем свете гарнируют рябчиков в белом вине.

К сожалению, меню обеда так и осталось тайной для всех, кроме тружеников кухни. Когда все гости собрались и стало очевидно, что только хозяйские места за столом пустуют, неутомимый Коля Бэтмен принялся выкликать имя Лизоньки в микрофон и даже сподвиг присутствующих скандировать его громким хором. Однако Лизонька все не появлялась, и тогда ее кинулись искать и вскоре успешно нашли, но обед после этого пришлось вообще отменить.

Лизонька Горохова последовала неосторожному совету Казимира Кузнецова «поплавать и остыть». Когда ее вытащили из бассейна, куда она бухнулась во всем своем парадном облачении, включая туфли, Лизонька остыла настолько, что ей уже было не место среди живых теплокровных.

– Однако, погуляли, – пробормотал ошарашенный Зяма при виде хладного тела хозяйки испорченного праздника.

Несмотря на призыв оставаться на своих местах, гости быстро покинули усадьбу. Следственную группу встречала прислуга.

Казимир Кузнецов и Коля Бэтмен закончили вечер в баре, где мертвецки напились.

А папуля так и не дождался отчета о банкете.

Воскресенье

Телефон зазвонил, когда я намылила голову. Выбрал время, зараза!

Эти злокозненные современные аппараты с их механическим разумом в конце концов погубят человечество оптом и порознь! Лично я едва не захлебнулась!

У нашего домашнего телефона голос такой мощи, что шаляпинский бас по сравнению с ним показался бы слабым жужжанием. Громкость звонка постоянно накручивает бабуля, у которой возрастные проблемы со слухом. А все остальные члены нашей семьи безропотно подвергают свои барабанные перепонки внезапным акустическим ударам из уважения к матриарху. Ну, и еще из страха, что обиженная бабуля раскричится так, что слабым жужжанием покажется выступление большого сводного хора дважды Краснознаменного Академического ансамбля песни и пляски Российской Армии.

У нашей бабули характерец – будь здоров! То есть, наоборот, последнее здоровье потеряешь, если свяжешься.

Что характерно, спящий Зяма на истошные вопли телефона не прореагировал.

Вся мокрая, в мыле, пятная пол пенными клочьями и кутаясь в полотенце, я добежала до аппарата первой и единственной.

– Да!

– Казимир Борисович? – обрадовался заждавшийся ответа женский голос.

Я обиделась.

Положим, я слегка запыхалась, а перед этим еще глотнула водицы и закашлялась, так что голос мой сделался хриплым и прерывистым, как у взволнованного курильщика, но перепутать мое второе сопрано с баритоном Зямы?! Похоже, не только у нашей бабули большие проблемы со слухом.

– Это Индия, – хмуро сказала я.

– Ой! Я вроде звонила на городской? – встревожилась моя собеседница.

Точно, какая-то старушенция. Мало того, что глуховатая, так еще и скаредная. Боится, что разговор с далекой Индией ее разорит.

– Это не та Индия, в которой слоны и чай, – вздохнув, привычно объяснила я. – Не страна. Это та Индия, которая родная сестра Казимира. Индия Кузнецова.

– О! А вы любите своего брата?

Изначально некомфортный разговор приобретал неожиданный оборот, превращаясь в сеанс совсем уж неуютных философских исканий.

На тот вопрос, что был задан мне с шокирующей прямотой, я не могла однозначно ответить уже лет тридцать. С тех пор, как научилась говорить.

Люблю ли я Зяму? Хм…

Можно спросить, любит ли собака кошку, кошка мышку, а слонопотам поросят. Наши же с братцем взаимоотношения всегда были гораздо сложнее, чем в мире животных. Конечно, я его люблю – с одной стороны. А с другой – иной раз просто убила бы, например прямо сейчас!

– А в чем, собственно, дело? – я уклонилась от ответа и перешла в наступление.

– Дело в том, что Лизонька его назвала, – как-то очень многозначительно сказала моя собеседница.

Я не ведала, кто такая Лизонька, но прекрасно знала Зямину любвеобильность и резонно, как мне показалось, предположила:

– Что, у них родился мальчик?

– У кого? – прозвучало после паузы.

На том конце трубки тоже наметилась тенденция к глубокомысленной задумчивости.

– У этой Лизоньки и Зямы?

Тенденция укрепилась.

– Какой мальчик?

– «А был ли мальчик?» – подсказала я логичную реплику. – Если не было, то кого тогда назвала ваша Лизонька? И как она его назвала? Надеюсь, не в Зямину честь – Казимиром? Намучается пацан с таким-то именем.

– Слушайте, какой пацан?!

– Ну, Лизонькин! И Зямин, разумеется, если, конечно, он не чей-нибудь другой.

Тут я подумала: люблю я брата или нет, а защищать его от наветов и нападок все же буду!

И спросила с подозрением:

– Что там за Лизонька, не знаю, можно ли доверять ее словам?

– Так она же все записала! – голос в трубке вновь преисполнился воодушевления.

– Что – все? Дадите почитать?

Мне всегда была интересна личная жизнь старшего брата.

– А вот это уже деловой разговор, – одобрила мою любознательность собеседница. – Значит, так. Пять тысяч долларов наличными, и дневник ваш, а иначе его следователь читать будет. Вам это надо?

– Не знаю, – честно ответила я, упустив нить беседы.

Какой следователь? Какой дневник?

И главное – какие пять тысяч долларов?!

У меня таких денег не было. А жаль.

– Возможно, они есть у Зямы? – услужливо подсказал мой внутренний голос. – Раз уж эта дама вымогает именно такую сумму?

– Но за что? – спросила я вслух.

Я-то имела в виду – за что такие деньги? А собеседница поняла меня по-своему и гневно фыркнула:

– По-вашему, не за что? По-вашему, убийство – это так, пустячок?!

Тут я ненадолго онемела, а она решительно договорила:

– Завтра в двадцать ноль ноль у памятника Пушкину, приходите одна и с деньгами. И никому ни слова! – и положила трубку.

Я озадаченно почесала гудящей трубкой затылок, перекосив тюрбан из полотенца, немного поразмыслила, ничего не надумала и пошла будить спящего Зяму.

Он притащился домой под утро и на бровях, кои от этого изрядно разлохматились, как и Зямины буйные кудри, которым я в очередной раз позавидовала. Повезло братцу: у него такие красивые золотые локоны, а у меня на голове натуральная соломенная копна, вот где справедливость?!

– Зямка, проснись! – позвала я неласково.

– Хрррррр! – ответил на это братец и перекатился на другой бок, повернувшись ко мне задом, к венецианской штукатурке передом.

У меня был выбор – хлестнуть его по спине мокрым полотенцем или пустить в ход сокрушительное музейное оружие. Я выбрала второе и звонким детским голосом прочирикала братцу в ухо:

– Зямочка, я съем твою шоколадку?

– Нет! – возмутился братец, аж подпрыгнув.

Я коварно улыбнулась. В детстве мы с Зямой постоянно конкурировали за сладкое. Кровопролитные бои за шоколадки постепенно превратились в позиционную войну, но не забылись, и обострение конфликта возможно в любой момент. Была бы шоколадка!

– Какую шоколадку? – Зяма приподнялся в постели и искательно огляделся.

– Никакую, мне просто нужно было тебя разбудить, – призналась я, осторожно опускаясь в дизайнерское кресло, похожее на набитый соломой мешок, пристроенный на противотанковый еж. – Скажи-ка, братик, у тебя есть пять тысяч долларов?

– Какая ты бессовестная, Дюха! – Зяма снова рухнул в подушки. – Будить меня из корыстных соображений! Я не дам тебе денег, мне самому мало. Попроси у мамули, она получила гонорар за сценарий.

– Сам проси у мамули! – возразила я, мысленно приняв к сведению ценную информацию: ага, мамуля при деньгах, а мне как раз нужно совсем немножко тысяч рэ на новые туфли! – Это тебе необходимы пять тысяч долларов, чтобы выкупить какой-то там дневник!

– Никакой дневник не стоит пяти тысяч долларов, – уверенно сказал братец.

– Даже дневник убийцы Джона Кеннеди? – прищурилась я.

– За пять тысяч баксов? – Зяма секунду подумал. – Нет, я не настолько любопытен. Хотя его можно продать какому-нибудь издательству.

Он снова сел, потянулся и энергично потер глаза.

– Так, Дюха, объясни мне, в чем дело. Тебе на самом деле предложили купить за пять тысяч долларов дневник убийцы Кеннеди?

– Не исключено, – я пожала плечами. – Она не сказала, кто кого убил. Просто потребовала дать ей пять тысяч баксов, потому что иначе этот дневник будет читать следователь. Бесплатно, я полагаю.

– Кто – она? – Зяма выхватил главное.

– Тоже не знаю. Она не представилась. Какая-то женщина, – я постаралась вспомнить точно. – Она позвонила на наш домашний номер и зловещим голосом сообщила, что Лизонька его назвала. Кого и как – не спрашивай, я и этого не знаю. Но за дневник этой Лизоньки с тебя пять тысяч баксов.

– Лизонька?! – Зяма побледнел и заелозил, подбирая ноги. – О боже мой!

– Ты выглядишь как маленький мальчик, увидевший привидение, – заметила я.

– Так и есть!

Я подняла бровь и огляделась.

Кроме нас двоих, в комнате никого не было, а я девушка с формами и даже в белом полотенце мало похожу на призрак.

– Лизонька – это моя клиентка, я оформлял интерьеры для ее семейного торжества, – объяснил Зяма. – Вчера у них с мужем был юбилей – десять лет супружества, и в разгар праздника Лизонька утонула в бассейне.

– О! – сказала я.

Потом мне пришло в голову уточнить:

– Сама утонула?

– Мне-то откуда знать?! – Зяма еще больше занервничал.

– О! – повторила я и подняла вторую бровь. – А у вас что-то было?

– Ничего, кроме чисто деловых отношений! – слишком горячо и торопливо заверил меня братец.

– Но планировалось? – не отставала я.

– Именно! – Зямка щелкнул пальцами. – Я что-то такое подозревал, а Лизонька, наверное, планировала! Она любила составлять списки дел. Не удивлюсь, если совращение меня стояло в планах ее вчерашнего дня отдельным номером.

– А планы записывались в дневник? – догадалась я и пару раз кивнула. – Ну да, теперь понятно… Если Лизонька назначила процесс, который ты изящно называешь твоим совращением, на то время, которое стало ее роковым часом, это реальная улика против тебя! Докажи теперь, что не ты ее утопил!

– Да там были сотни людей! – взвился Зяма. – Ее мог утопить кто угодно!

– Я полагаю, Кто Угодно не записан в Лизонькином дневнике, – невозмутимо парировала я. – А ты записан. М-да, Зямка… Боюсь, тебе придется раскошелиться на пять тысяч баксов. Или ты предпочитаешь сэкономить и довериться следствию с правосудием?

– Еще чего! Мне дорога моя жизнь на свободе! – Зяма энергично полез из-под одеяла, и я тактично отвернулась.

Он удалился, но вскоре напомнил о себе недовольным воплем:

– Эй, почему в ванне стоит вода?!

– Потому что в воде сидела я! Меня вытащила из ванны твоя телефонная шантажистка! – так же недовольно прокричала я в ответ.

Через секунду Зяма вновь возник в дверном проеме. Он уже не возмущался, наоборот, физиономия у него была такая умильная, что я насторожилась.

– Индиана Джонс, мне понадобится твоя помощь, – похлопав длинными шелковыми ресницами (еще один предмет моей лютой зависти), кротко попросил братец. – Ты же не бросишь меня на растерзание злой шантажистке?

– Не брошу, – со вздохом сказала я.

И с ухмылкой добавила, когда он отошел:

– Но это тебе обойдется недешево!

В конце концов, человек, который готов отдать пять тысяч долларов незнакомой шантажистке, вполне может дать немного русских денег родной сестре, не правда ли?

Кто-то скажет, что я цинична, но это вовсе не так. Я практична. Зяме нужна моя помощь, а мне нужны новые туфли.

От каждого по способностям, каждому по потребностям!

– Мы придем к победе, – успокоила я Зяму за завтраком. – Не обещаю, что к победе коммунизма, но уверена, что все будет хорошо.

– Аминь! – с чувством ответил братец и впился зубами в свой бутерброд.

Я охотно последовала его примеру.

Нам надо было подкрепиться, чтобы спланировать кампанию по спасению невинного Зямы из когтей шантажистки.

Понедельник

– Трам-тарарам, Индия, твою мать! – проорал Бронич так громко, словно пытался по суперсрочной надобности связаться с далекой страной без помощи телефонной связи.

Алка Трошкина сделала большие глаза и заморгала, как автомобильчик фарами. Даже не зная азбуки Морзе, я с легкостью расшифровала ее сигнал, но не тронулась с места. Был еще маленький, но все же шанс, что обрамленный ругательствами призыв разозленного шефа адресован стране слонов и чая, а вовсе не мне. Бронич ведь знает, что я предпочитаю, чтобы меня называли Инной.

– Кузнецова! – рявкнул шеф, и Алка Трошкина малодушно зажмурилась.

Шансов не осталось.

– Ну, я пока еще Кузнецова, – неохотно откликнулась я, кстати подумав, что пора уже выйти замуж и сменить фамилию.

Небось на законную супругу полицейского майора – начальника криминалистического отдела ГУВД края – Бронич так орать не осмелится.

– Иди! – шепнула мне Трошкина и изобразила, как именно нужно идти: мелкими шажками, как гейша, свесив лапки перед грудью, как зайчик, и опустив голову, как раскаивающаяся грешница.

– Сама так иди! – тоже шепотом огрызнулась я, понимая, что столь убедительно, как у Трошкиной, раскаяние у меня не получится.

Я университетов культуры не кончала и актерско-режиссерским приемчикам не обучалась. Меня готовил к суровой трудовой жизни в рекламном агентстве филфак университета.

– Чего изволите, Михаил Брониславич? – привстав за столом, сухо осведомилась я в лучших традициях легкого салонного трепа.

Вообще-то я знала, почему он орет.

Знакомая девочка в службе продвижения ограбленного позавчера «Бетабанка» честно предупредила меня, что ее начальство попытается повесить всех дохлых собак на наше агентство «МБС». Мол, это мы уговорили дирекцию банка наглухо закрыть окна офиса рекламными щитами, в итоге создав благоприятные условия для воистину темных дел и тем самым сыграв на руку хитроумным преступниками.

– Зайди ко мне, Инночка! – позвал Бронич зловещим голосом дядюшки гиббона, призывающего: «Подойди к нам, Слоненок, мы дадим тебе тумаков!»

– Да говорите уже, пусть все слышат ваши несправедливые нападки! – не дрогнула я.

Трошкина схватилась за голову. Я жестами показала ей, что знаю, что делаю.

– Однажды я тебя все-таки уволю, Кузнецова! – сообщил шеф раздраженно, но не без уважения.

Трошкина неуверенно улыбнулась.

Однажды, ха! Да только за последний год Бронич увольнял меня трижды! И всякий раз снова нанимал с повышением заработной платы.

– Да ладно вам, Михаил Брониславич! – примирительно откликнулась я. – Вы же знаете, что я ни в чем не виновата! Концепция была согласована с заказчиком, а хитроумные грабители – это непредусмотренный форс-мажор. При чем тут мы?

– При том, что наша репутация гибнет! – с чувством ответил шеф.

– Она как-нибудь спасется, ей не привыкать, – заявила я, не веря, что Бронич дергается из-за гибнущей репутации агентства. – Вам ли не знать, что в нашем бизнесе даже дурная слава – это хорошая реклама. Через две недели почти все забудут, по какой причине агентство «МБС» упоминалось в новостях, но крепко запомнят, что оно было у всех на слуху.

– Да, но к тому времени «Бетабанк» успеет отдать свой новый заказик «Авроре»! – шеф стукнул кулаком по столу. – Ты же помнишь, у них был альтернативный проектик с лайтбоксами!

– Ах, вот в чем дело! – теперь я действительно все поняла.

«Бетабанк» демонтировал скомпрометированные щиты на окнах и теперь нуждается в новых рекламных конструкциях, а Бронич желает остричь эту жирную овечку повторно. Что ж, понятный резон. Только я тут при чем?

– А я-то тут при чем? – спросила я вслух.

Совсем не грубо, наоборот, задушевно-лирично спросила. Примерно как Катерина из «Грозы», которая озадачивала окружающую действительность другим небезынтересным, но тоже лишенным практического смысла вопросом: «И почему это люди не летают?»

– А ты тут при должности главного редактора! – не задержался с ответом Бронич. – И должна гнуть нашу стратегическую линию, как Жаботинский подковы!

– Кто такой Жаботинский, почему я не знаю? – заволновалась наша бухгалтерша Маша Антонова по прозвищу Мария Антуанетта.

Она у нас недавно работает и очень нервничает из-за того, что не вполне разобралась с клиентской базой.

– Потому что ты, Марья, темная девица! – подал голос из затемненной, как логово вампира, монтажки видеоинженер Андрюха, он же Энди, Эндрю, Андрон или Андрэ. – «Жаботинский» – реально классная группа. Могу дать послушать их новый диск.

– Металлисты небось? – фыркнула догадливая и не темная Трошкина. – Дум, дум! Ду-ду-дум! Дыннннц! Бу-у-умс!

Музыкантов-металлистов она изобразила не хуже, чем кающуюся грешницу. Бронич, встревоженный неуставными звуками, даже выглянул из кабинета:

– С ума посходили? Это что за кладбищенский оркестр? Не надо нас хоронить, мы еще повоюем! Ну-ка, Инночка…

– Я! – я расправила плечи.

– Йа, йа! Натюрлих! – развернул рефрен Эндрю, переформатировав Алкиных богатырей-металлистов в рокеров-готтов.

– Сумасшедший дом! – неодобрительно сказала Маша Антонова.

Говорю же – она недавно у нас, еще не привыкла.

– Деточки, у вас ровно десять минут, чтобы придумать, как мы заберем заказик «Бетабанка», – тяжелым, как гири, которыми жонглировал настоящий Жаботинский, голосом сказал шеф. – Потом я начну вас увольнять без выходного пособьица. Девять ноль восемь, времечко пошло!

Он демонстративно посмотрел на офисные часики – незатейливые, круглые, но с циферблатиком, разделенным на три сектора: «Инь», «Янь» и «Хрень», – после чего шумно затворился в своем кабинетике.

– Ду-дух, – по инерции договорила талантливая металлистка Трошкина и тоже посмотрела на часы.

В наступившей тишине минутная стрелка зловеще щелкнула и вошла в зону «Хрень».

И это была суровая правда, выраженная с подкупающей прямотой.

– Девять минут, тридцать секунд, – собираясь, быстро сказала я. – Думаем, люди, думаем! Как перебить заказ у «Авроры»?

– Соблазнить рекламного директора «Бетабанка», – предложил Эндрю.

– Он педик, – сказала Алка.

– Тогда беру свои слова назад, – ретировался Эндрю.

– Еще версии? – я побарабанила пальцами по столу.

– Привлечь клиента беспрецедентно низкой стоимостью работ, – посоветовала Мария Антуанетта.

– Я все слышу! – крикнул Бронич. – С ума сошли, работать бесплатно? Девять минуточек, живо думайте, а то всех уволю! Машеньку первой!

Бухгалтерша расстроилась, но утешать ее было некогда.

– Может, предложим банкирам что-то необыкновенное и удивительное? Рекламу на воздушных шарах или вроде того? – неуверенно помыслила Трошкина.

Она тоже помнила, что ничего необыкновенного и удивительного консервативные банкиры не хотели.

– А если предложить им откат? – опасливо косясь на кабинет шефа, шепнула бухгалтерша.

– Это не мой стиль, – отказалась я.

– Ну да, Инка, в твоем стиле был как раз вооруженный налет! – захохотал Эндрю.

– О! – сказала я и щелкнула пальцами.

– Что – о? – спросила Мария Антуанетта.

– Тихо! – пристально глядя на меня, Трошкина подняла руку. – Всем молчать! Не сбивайте Кузнецову с мысли!

Я благодарно кивнула подружке, которая знает меня лучше, чем кровная родня. В школе мы с Алкой сидели за одной партой, и уж она-то помнит, как выглядит в моем исполнении Гениальное Озарение.

Я загадочно улыбнулась, прищурилась и пару раз кивнула собственным мыслям.

– Так «О» или не «О»? – не дождавшись объяснений, нетерпеливо поинтересовался Эндрю.

– О, о, – ответила за меня Трошкина. – Еще какое «О»!

– Ого-го какое «О»! – подтвердила я. – Так, слушайте. Про налет на банк – это была толковая мысль.

– В смысле? Мы что, пойдем добывать заказ «Бетабанка» с пистолетами наголо? – струхнула Мария Антуанетта.

При этом трусишка все-таки сказала «мы», а не «вы», что характеризовало ее положительно. Глядишь, еще вольется в наш дружный коллектив!

– Наоборот, – успокоила я необстрелянного новобранца. – Мы преподнесем уже состоявшееся субботнее ограбление таким образом, что оно пойдет не во вред, а на пользу репутации «Бетабанка».

– А это возможно?! – искренне изумилась Мария Антуанетта.

Я усмехнулась.

– Мне интересно, – признался Эндрю.

– Мне тоже, – сказала Трошкина.

А в кабинете Бронича послышался длинный шорох – как будто чье-то упитанное тело в шерстяном костюме страстно притиснулось к шершавой двери.

– Вот и банкирам это станет интересно, я думаю! – высказалась я, повысив голос, чтобы немолодой шеф не перенапряг свои ушки. – А мы предложим им этот хитрый рекламный пассаж в качестве бонуса к основному заказу!

– Пакетное предложение, – сообразила бухгалтерша и потянулась к калькулятору. – Сейчас я посчитаю…

– Что думаете, Михаил Брониславич? – позвала я.

– Авантюра чистой воды! – ответил шеф, но от двери, судя по звуку, отклеился.

Я кивнула:

– Значит, идея хорошая.

– То есть через семь минут нас не уволят? – стуча по кнопкам, уточнила Мария Антуанетта.

– Инночка, зайди, обсудим детальки! – нормальным голосом позвал меня Бронич.

– Кузнецова, ты гений, – расплылась в улыбке Алка.

– Ты спасла наши шкуры. С нас французское шампанское! – сказал Эндрю.

– Позже. Если все получится, – я встала, коротко раскланялась и поспешила к шефу, на ходу прикидывая, достаточно ли хорошо я выгляжу для визита к банкирам.

Ясно было, что за моим Гениальным Озарением последует мой же Адски Напряженный Труд.

За выходные сюжет про ограбление банка Роза Курдынбабаева посмотрела в телевизионных новостях четыре раза: в пятнадцать, восемнадцать и двадцать один час в субботних выпусках и в полдень в воскресном. Самый последний просмотр подарил ей некоторое успокоение, потому что в дополненной версии сюжета появились кадры с той камеры наблюдения, которая запечатлела ее собственный тигриный прыжок на спину дяди в ботах.

Разумеется, расценено это физкультурное упражнение было совершенно неправильно. Никому и в голову не пришло, что Роза спасала свою мокрую шкуру от удара электротоком – видимо, физику она знала хуже всех. Зато диктор за кадром очень уважительно отозвался об «отчаянной попытке неизвестной девушки остановить грабителя». При этом он не попросил граждан телезрителей помочь полиции в поисках юной героини.

Стало быть, рассудила Роза, у полиции к ней вопросов нет. Уже хорошо. Нелегалке вовсе незачем встречаться с полицией, это не в ее интересах.

В ее интересах было выйти из издательства «Принц Пресс» чуть раньше или чуть позже. Пусть бы она даже застряла в лифте на время отключения электроэнергии, ничего страшного, посидела бы пять минут в темноте! Зато не оказалась бы в холле в разгар событий, из-за которых утрату понес не только «Бетабанк»!

– Подумаешь, банкомат у них свистнули! – ворчала Роза, яростно размешивая в миске тесто для шоколадных оладьев.

Растрепанные нервы лучше всего склеивать чем-нибудь липким, сладким – считала она. Идеальны были бы слегка размякшая шоколадка или подтаявшее мороженое, но перманентное безденежье не позволяло бедной Розе формировать запасы лакомств.

– У них там этих банкоматов – как грязи! А у меня была одна-единственная тетрадка, и той я лишилась! – сокрушалась она, выпекая оладушки.

Строго говоря, у Розы по-прежнему имелась одна тетрадка, только уже не та, которую ей вручила тетя-кактус из издательства.

Эта вторая тетрадь с виду очень походила на первую, но содержала головоломки покруче китайской хореографии с представителями русской фауны. Хотя и тут упоминались какие-то косые:

Вспыхнет могучее дерево белой страны,

В прах обращая несметные тысячи зайцев.

Втянется в красную петлю зубчатой стены

Белая снова, и целою будут казаться.

– Это не та тетрадь, – поняла наконец Роза, ожесточенно пролистав страницы и нигде не найдя уже знакомого ей пассажа про огородные пляски одинокого Волка и противостоящего ему заячьего семейства во главе с бедовой Мамой.

И она тут же вспомнила старикана, с которым столкнулась на выходе из лифта.

Возможно, это его тетрадка? Почерк аккуратный, но не школярский: буквы мелкие, угловатые, с извилистыми хвостиками. Очень похоже, что строчки выводила дрожащая рука немолодого человека.

Роза еще раз перелистала тетрадку, но имени автора четверостиший нигде не нашла. Это ее немного огорчило, но ничуть не обескуражило. Девушка включила компьютер, вошла в Интернет и забила в строку поиска четверостишие про могучее дерево и тысячи зайцев целиком.

Яндекс с Гуглом в один голос заявили, что знать не знают такого произведения.

– Новенькое, стало быть, авторский свежачок, – резонно заключила Роза и изменила запрос, сформулировав подобие краткой рецензии:

«Старый поэт сочинил странные четверостишия» – написала она и присвистнула, получив длинный список ссылок.

Старые поэты разных времен и народов, оказывается, сочинили очень много странных четверостиший!

Роза уточнила запрос, написав: «Старый краснодарский поэт сочинил странные четверостишия», и Гугл с Яндексом вычеркнули из списка Гумилева, Бродского, Хайама и других авторов, не замеченных в бумагомарании на территории Кубани. Среди оставшихся в безусловные лидеры вышел некто Лев Батюшкин, известный также под именем Новый Нострадамус.

Роза отыскала в сети его фотографию и с большой долей уверенности опознала старичка из банка. Некоторые сомнения у нее вызвала лишь прическа Л.А. Батюшкина – на фото его высокое чело осеняли крутые есенинские кудри, тогда как голову деда в банке укрывал плоский берет, напоминающий коровью лепешку, и не похоже было, что под ним хоронится хоть какая-нибудь волосяная поросль. Зато остальное сходилось: пожилой краснодарский поэт, сочинитель странных четверостиший, выдаваемых им за предсказания. Точно, он!

Роза сосредоточилась на Батюшкине и с помощью бесценных друзей Гугла и Яндекса довольно быстро узнала о Льве Антоновиче так много, что вполне могла бы претендовать на звание батюшкиноведа, хотя и не батюшкинолюба.

Вирши Нового Нострадамуса ей не нравились. Зато приятно порадовала информация о том, что Лев Антонович – популярный и высокооплачиваемый автор, новая рукопись которого вскоре выйдет в одном из местных издательств, и этого исторического события нетерпеливо ждут многочисленные читатели и почитатели таланта нью-Нострадамуса.

– Ага! – веско произнесла Роза, перед внутренним взором которой отчетливо нарисовалась табличка с надписью «Принц Пресс».

Вот, значит, куда направлялся дедуля Батюшкин – в издательство, новую рукопись сдавать!

И тут вдруг Роза подумала, что ей, пожалуй, повезло. Тетрадка-то имеет вполне конкретную коммерческую стоимость!

Если бы уважаемый Лев Антонович владел компьютером, он не понес бы свою работу в издательство в рукописном виде. Электронной копии произведения у него наверняка нет, есть лишь какие-нибудь наброски на манжетках, записки на салфетках и прочие неудобочитаемые черновики. Значит, в ближайшее время издательство «Принц Пресс» новое произведение Батюшкина не получит и напечатать его не сможет. А читатели-почитатели ждут, то есть спрос обеспечен…

– Вообще-то это свинство, – сказала Роза, но не по адресу издательства, которое неизбежно обманет ожидания читателей, а самой себе – по поводу возникшей у нее смелой идеи. – С другой стороны, можно сказать, что это не свинство, а коммерческий проект!

Роза выключила компьютер и немного побегала по единственной комнате своей маленькой съемной квартирки, показательно терзаясь классическим вопросом «Тварь ли я дрожащая – или право имею?».

Нет, она не собиралась убивать старушку-процентщицу, тьфу, старичка-предсказателя! Так, немножко ограбить. Даже не ограбить, а всего лишь поиметь с его дохода свой маленький процент. Именно так, получить процент!

Розе очень нужны были деньги. Поскольку тетрадку с описанием китайских танцев она потеряла и поставленную перед ней задачу выполнить уже не могла, можно было ожидать, что Барбариска прогонит ее с работы. Уволит и не заплатит даже того, что должен, потому что официально он ничего и не должен, Роза не в штате!

– Имею! – постановила предприимчивая дочь казахско-украинских подданных по поводу своего гипотетического права.

Вечер воскресенья она провела за изучением регионального рынка печатной продукции и приемов конкурентной борьбы, применяемых местными издательствами.

В понедельник утром, с трудом дождавшись начала рабочего дня, Роза сделала один-единственный звонок – и попала в точку!

Коммерческий директор издательства «Говорун» Жорж Касаткин спал и видел, как бы обойти тот самый «Принц Пресс», и история с потерянной рукописью Батюшкина порадовала его чрезвычайно. Когда же Роза осторожно предложила на определенных условиях передать упомянутую рукопись «Говоруну», Жорж Касаткин ни секунды не мучился сакраментальным вопросом про тварь и право.

– Сколько? – коротко спросил он, разрубив паутину Розиных сомнений мощным сабельным ударом.

Последовал недолгий яростный торг, и вскоре Роза сдалась:

– Ладно, я согласна на пять тысяч рублей. Но обещайте, что не обидите автора!

– Как же мы можем обидеть нашего дорогого автора? Не обидим! И гонорар заплатим, как положено, и имя на обложке червонным золотом вытесним! – пообещал Касаткин, скрутив из пальцев тугую дулю и энергично потыкав ею в северо-западном направлении, где всего через три квартала помещалось здание «Бетабанка», а в нем – офис издательства «Принц Пресс».

– А вот я хотела бы остаться анонимом, – добавила Роза, и понимающий Жорж Касаткин заверил ее, что так и будет.

Конспиративную встречу с целью обмена интеллектуальных ценностей на материальные договаривающиеся стороны решили не откладывать и постановили свидеться в двадцать часов у памятника Пушкину.

Освобожденные от рекламных щитов окна «Бетабанка» блестели свежевымытыми стеклами, оставленные беглым банкоматом канавки на ступеньках скрылись под новенькой плиткой, сломанную елочку у крыльца уже заменили стройным кипарисом, и все равно здание неуловимо напоминало безжалостно взятый Рейхстаг. Я с трудом подавила неблагородный порыв размашисто начертать на стене что-нибудь вроде: «Поделом вам, буржуйские морды! Сержант Индия Кузнецова, женский истребительный батальон».

В ходе затяжной и мучительной выплаты неосмотрительно взятого кредита у меня сложилось нелестное мнение о банкирах: по-моему, они прямые потомки Дракулы – кровососы, которые тянут с клиентов по капельке, формируя в итоге бурные финансовые потоки, утекающие неведомо куда.

Грабителям, умыкнувшим банкомат, я симпатизировала гораздо больше, чем ограбленным ими банкирам. Надо же было провернуть такой дерзкий план!

Вскрытый и выпотрошенный банкомат, кстати, нашелся еще в субботу. Об этом в общих чертах рассказали в вечерних новостях, а подробности я собственноручно вытряхнула из своего любимого майора ночью.

В лаконичном пересказе Дениса Кулебякина, каким-то боком (я не вникала) причастного к следственно-разыскным мероприятиям, восстановленная последовательность событий нового реалити-шоу «Украсть за 90 секунд» выглядела так:

Раз: обвязав банкомат крепким тросом, преступники с помощью лебедки выдернули его на улицу и затянули в фургон с надписью «Аварийная».

Два: сверкая мигалкой и завывая сиреной, «спецмашина» беспрепятственно пронеслась по городу и где-то на заводской окраине путем элементарного удаления наклейки с борта и проблескового маячка с крыши превратилась в мирную штатскую таратайку.

Три: невинного вида фургон без подозрительной торопливости проследовал на городскую свалку, среди могучих мусорных холмов которой банкомату сделали харакири, а угнанному, как позднее выяснилось, фургону устроили аутодафе.

Разумеется, никаких следов в обугленной машине не нашли. Что до банкомата – на нем было полно отпечатков пальцев, оставленных клиентами. Грабители предусмотрительно работали в перчатках.

Улов преступников составил около четырех миллионов рублей. Не так уж плохо за полдня работы, по-моему!

Я непроизвольно засмотрелась на появившийся в холле новый банкомат, и охранник у входа заметно занервничал.

– Девушка, вы к кому? – спросил он, оглядывая рельефные выпуклости моей фигуры с нездоровым интересом.

Здоровым интересом, замечу в скобках, я считаю такой, при котором мужчина тщетно борется с внезапным слюноотделением и сильным тремором рук, тянущихся к объекту осмотра под воздействием непреодолимого природного магнетизма.

Охранник же смотрел на меня так, словно прикидывал метраж обернутого вокруг моей тонкой талии бикфордова шнура и общий вес тротила в трусах и бюстгальтере.

– Агентство «Эм Би Си», – холодно ответила я, намеренно звучно хлопнув красными крылышками удостоверения и так же намеренно не уточнив специфику упомянутого агентства. – У меня разговор к вашему коммерческому директору. Он на месте?

Вероятно, высокомерных товарищей с разными корочками за последние двое суток «Бетабанк» перевидал немало. Охранник коротко вздохнул и снял трубку внутреннего телефона:

– Нина, тут еще из органов к Ковригину.

И после короткой паузы – мне, уже вежливо:

– Подождите, пожалуйста.

Я присела на мягкую банкетку, с подобающей представителю органов бесстрастной физиономией осмотрелась и решила, что первое впечатление меня не обмануло: в «Бетабанке» действительно воцарилось тоскливое пораженческое настроение. Лица у сотрудников были скорбные, темные костюмчики смахивали на траур. Необходимые разговоры велись приглушенными голосами с предательскими вздохами и всхлипами.

– В таком настроении клиентам надо не кредиты выдавать, а вервие для бичевания и сермяжные рубища! – неодобрительно пробормотал мой внутренний голос.

А я подумала: «Ну и жадины эти провинциальные банкиры! Всего-то четыре миллиона рублей потеряли, а убиваются так, словно их насмерть проклял и отлучил от груди головной банк в Швейцарии!»

– Девушка, это вы к Владимиру Леонидовичу? – окликнула меня из-за турникета служебного входа юная барышня, внешность которой идеально соответствовала царящему в офисе настроению.

Видно было, что ей пришлось постараться, чтобы умерить свою природную жизнерадостность. Рыжие кудряшки были щедро намазаны гелем и безжалостно стянуты в пучок, круглощекая веснушчатая физиономия загрунтована бледным тоном и обильно припорошена белой пудрой, пухлые губы визуально уменьшены с помощью помады цвета тухлой лососины. Кроме помады барышня использовала только черный карандаш, которым нарисовала себе брови с трагическим изломом. Если бы у печального Пьеро была сестра-близнец, она выглядела бы именно так!

– Да, я к коммерческому директору, – подтвердила я, встав с лавочки и подойдя поближе.

Надо же было рассмотреть этот декадентский макияж.

– Нина Макарова, помощник руководителя, – представилась барышня.

– Инна Кузнецова, старший агент, – назвалась я, подумав, что это резонно: кто из агентства – тот агент.

А то назовешься редактором – и не получишь аудиенции! Небось журналистов и рекламщиков в «Бетабанке» нынче не привечают.

В качестве агента меня безропотно пропустили за турникет и повлекли по коридорам.

По дороге я присматривалась, прислушивалась и принюхивалась, все еще надеясь, что живая жизнь пробьется сквозь удушающие покровы всеобщей скорби и расцветит пасмурный для аборигенов денек какой-нибудь алой блузкой, модным напевом телефонного звонка или запахом горячего бутерброда, но нет!

– Уйди, старушка, я в печали, – пробормотала я, невольно поежившись.

В мини-юбке, розовом жакете и джемпере с глубоким декольте я разительно не соответствовала общей кладбищенской обстановке. Чтобы как-то замаскироваться на местности, я удерживала на лице выражение холодного безразличия, но ощущала себя все более неуютно.

– Как розан среди крапивы, – прокомментировал неугомонный внутренний голос.

Печальная Нина Макарова-Пьеро поскреблась ноготком в деревянную дверь без таблички, но почему-то с глазком.

Я прислушалась. За дверью звякнуло, пшикнуло и зашуршало.

– Войдите! – отозвался грустный бас.

– Оставь надежду всяк сюда входящий, – пробурчал мой внутренний голос.

Нина Макарова впустила меня в кабинет и бесшумно закрыла дверь за моей спиной.

– Владимир Леонидович? – я заломила бровь и загнула в осторожной полуулыбке один уголок рта, отчетливо уловив знакомый аромат освежителя воздуха.

Несомненно, «Лимон и мята»! Именно им наша бабуля густо пшикает в своей комнате, маскируя запах рукодельных пахитосок, которые вопреки всем запретам сладострастно выкуривает, когда остается дома в одиночестве!

Я с интересом присмотрелась к полированной поверхности стола и разглядела на ней мокрый кольцевидный след маломерного стеклянного сосуда типа «рюмка».

Это меня обнадежило. «Кто выпивает, тот выживает!» – кратко формулирует популярный в нашем отечестве способ борьбы с депрессией мой братец Зяма.

– Добрый день, прошу вас, с кем имею честь?

Хозяин кабинета при виде моего нездорового интереса к его офисной мебели заволновался, дернулся и неосторожно толкнул рукой компьютерную мышь.

Экран монитора просветлел, и я тоже воссияла улыбкой.

Не помню, чтобы меня когда-либо радовали смелые эротические картинки, но все когда-то случается в первый раз. Изображение грудастой дамы в дезабилье, возникшее на экране, однозначно свидетельствовало о том, что уважаемый Владимир Леонидович не утратил интереса к простым радостям жизни.

– Меня зовут Инна Кузнецова. Я из агентства «Эм Би Си», – представилась я, без приглашения опускаясь на стул, с которого нельзя было видеть экран монитора.

Владимир Леонидович шумно выдохнул, сердито хлопнул предательницу-мышку по пластиковой спинке и сложил руки домиком, изображая внимание.

– Мы разрабатывали для вас концепцию рекламного оформления офиса, – напомнила я. – Те самые щиты на окнах.

Владимир Леонидович поджал губы.

– Знаю, знаю, теперь вам кажется, что это была крайне неудачная идея, – предупредила я обвинение. – Не буду спорить, не за тем пришла.

Владимир Леонидович побарабанил пальцами по столу.

– Я пришла предложить вам помощь в реабилитации репутации «Бетабанка», который в связи с ограблением понес не только материальные, но и моральные потери, – объяснила я.

Владимир Леонидович поднял брови.

– Возможно, мы сумеем повернуть ситуацию так, что она будет не во вред вам, а на пользу, – сказала я.

Владимир Леонидович наклонил голову к плечу.

– Цена вопроса – новый заказ на рекламное сопровождение, – ответила я на невысказанный вопрос, после чего сложила руки на груди и откинулась на спинку стула.

Возможности пантомимы не безграничны. Уважаемому Владимиру Леонидовичу придется открыть рот и ответить на мое предложение хотя бы «да» или «нет»!

Вместо этого он, подумав, ответил развернутым вопросительным предложением, не имеющим видимой связи с обсуждаемой темой:

– Скажите, Инна, как вы относитесь с коньяку?

– Положительно, – ответила я, прекрасно понимая, что настоящий разговор только-только начинается.

Потом мы пили коньяк и предметно обсуждали сначала новую концепцию, затем гонорар «Эм Би Си», а потом принципиальную возможность встретиться вечером в неформальной обстановке хорошего ресторана. Заинтересованность в последнем пункте выразил исключительно Владимир Леонидович, у меня на вечер были совсем другие планы, о чем я и сообщила новому кавалеру честно и прямо:

– Извините, не могу: в двадцать ноль ноль у меня свидание с очень настойчивой дамой.

После чего Владимир Леонидович записал меня в лесбиянки, каковой навет я даже не стала оспаривать.

Торопясь отделаться от кокетливого комдиректора, от почетного эскорта к выходу я отказалась. Я думала, что и сама найду дорогу, но ошиблась.

Пустые и безжизненные коридоры без всяких указателей и опознавательных знаков спровоцировали у меня легкий приступ топографического идиотизма. За каким-то из углов я повернула не в ту сторону и вскоре забрела в такую тишь и глушь, в сравнении с которой заброшенный деревенский погост показался бы средоточием бурной общественно-политической жизни.

Очевидно, это был эпицентр скорби. Как я ни прислушивалась, не уловила ни звука даже за теми дверьми, к которым беззастенчиво прикладывалась ухом! Тихо и пусто было даже в курилке, которую я опознала по мощной вытяжке на потолке и стройному ряду здоровенных пепельниц, стилизованных под мраморные полуколонны.

Я уже думала повернуть обратно и поискать свет в конце туннеля на более обжитых территориях, когда услышала прямо по курсу приглушенные голоса.

Они доносились из-за двери, украшенной сияющим золотым прямоугольником.

К сожалению, я близорука, а хорошо начищенный металл имеет свойство ослепительно блестеть, так что надпись на табличке я разобрать не успела.

Дверь распахнулась, заставив меня проворно отпрыгнуть в сторону, и из-за нее трепетной ланью нетипичного для этих копытных угольно-черного окраса выскочила девушка с кошельком в руке.

Кошелек был ярко-красный. Он единственный делал сколько-нибудь цветной мрачную картинку, которую являла собой проворная девушка. Я не хочу сказать, что она была негритянкой, вовсе нет, всего лишь брюнеткой в глухом черном платье. Но для рисования на лице она даже помадой не воспользовалась, только черным карандашом и белой пудрой!

– О бледная дева вчерашней луны! – воспользовался редким случаем процитировать Бальмонта мой внутренний голос.

Я только головой покачала: нет, ну это же надо! Что у них тут сегодня – внеплановый Хеллоуин, слет девушек-готтов, практическое занятие гримеров из похоронных контор?!

Эта девица выглядела так, словно печальный Пьеро женился на Царевне-Несмеяне, и вместе они родили дочку, которая взрослела в темном подземелье под звон цепей и звуки реквиема!

– Я быстро, туда и обратно! – пообещала убегающая дева, оглянувшись на кабинет.

– Не спешите, Машенька, я подожду, – ответил ей мужчина, чей голос был исполнен глубочайшего страдания.

Судя по тону, дождаться он мог только собственной скорой кончины.

Мне сделалось тревожно. Безрассудная черная лань ускакала, а человек тут, похоже, помирает!

Придержав закрывающуюся дверь, я заглянула в кабинет и увидела коренастого мужчину в черном костюме. Стоя спиной ко мне, он одной рукой тянул к уху телефонную трубку, а другой нажимал на кнопки одного из украшающих стол аппаратов. И номер, который он набирал, явно был много длиннее, чем «03». Пальцы по клавишам так и порхали!

Я на всякий случай присмотрелась – вдруг это судороги? Но тут мужчина заговорил, и мое беспокойство развеялось. Голос у него был твердый, речь четкая, сознание явно ясное.

– Где код? – требовательно спросил он, не представившись и не поприветствовав собеседника. – Почему до сих пор не найден? Мы так не договаривались! Возвращай половину суммы!

Он помолчал, слушая ответ, и внезапно рявкнул:

– Слышь, ты, не заносись – урою! Кинуть меня хочешь? Да я те щас счетчик включу!

Я поняла, что с мужиком все в порядке, страдальцем и мучеником он только притворяется, как и все тут, наверное.

Конечно, странно было слышать бандитский сленг в приличном банке, но поиски кодов и иные финансовые секреты меня нисколько не интересовали.

Я бесшумно прикрыла дверь, сугубо для общего развития прочитала надпись на табличке: «Президент, Председатель Правления Максим Петрович Горохов» – и сразу же поняла, откуда неформатная лексика: из лихих девяностых, когда Максим Петрович в условиях рыночной анархии решительно и бескомпромиссно проходил стадию накопления первоначального капитала.

Я пошла по коридору на стук каблучков убегающей Машеньки, и она благополучно вывела меня из банка. На улице бледная дщерь Пьеро и Несмеяны с ходу занырнула в ближайшую аптеку, а я встряхнулась, разгоняя атмосферу тоскливого полутраура, позвонила Трошкиной и сказала:

– Алка, передай Броничу, что с «Бетабанком» я договорилась. Только не прямо сейчас передай, а в семнадцать сорок – сорок пять, ладно?

– Хочешь прогулять остаток рабочего дня? – догадалась умная Алка. – Ладно! Гуляй, заслужила!

И я пошла гулять в ближайший торговый центр.

До назначенной встречи с Зяминой шантажисткой оставалось четыре часа. За это время я успела вдумчиво изучить ассортимент восьми обувных магазинов.

На улице было ветрено и сыро, но в стеклянном кубе торгового центра пахло весной (новая коллекция ароматов в «Гав Рош»), пестрели всеми цветами радуги витрины магазинов женской одежды (финальная распродажа зимней коллекции в «Маре», тряпки нового сезона в «Бебешке» и «Пелеттоне»), и мне было тепло и радостно.

В приподнятом настроении я вернулась домой и в прихожей столкнулась с Зямой, который вместо подобающего вежливого приветствия с нескрываемым подозрением спросил меня:

– Дюха! Где мой замшевый пиджак?

– Откуда мне знать? – я пожала плечами.

Зямин пиджак из синей замши с настоящими серебряными пуговицами я надевала всего лишь трижды, и только два раза из трех совсем без спросу.

– Спроси мамулю, она недавно купила себе подходящую блузочку цвета металлик, – посоветовала я.

– Ма-а-а-ам!

Братец, мгновенно уловивший возможную связь между своим пиджаком с блестящими пуговицами и мамулиной металлической блузкой, обиженно взвыл и убежал вглубь квартиры.

Я скрестила руки на груди и приготовилась ждать. Было очевидно, что Зямка еще не готов к выходу.

Мой дорогой (во всех смыслах) братец жуткий модник, он даже дома не одевается как попало, а уж на люди даже под страхом смертной казни не появится в виде, который считает не кондиционным.

Встреча с шантажисткой, обвинение в убийстве, обнищание из-за утраты пяти тысяч долларов – на фоне неожиданной пропажи замшевого пиджака все отступило на второй план. Теперь либо Зяма найдет этот самый пиджак, либо станет переодеваться, придирчиво формируя новый гармоничный ансамбль с другим предметом верхней одежды.

Я открыла шкаф, чтобы загодя изучить варианты. Иногда братец благосклонно принимает мои советы по части нарядов. Все-таки у меня не совсем плохой вкус.

В Зяминой секции платяного шкафа вещам было тесно, а мыслям просторно. Я моментально задумалась: ну куда, с чем и – главное – зачем молодой мужик нормальной ориентации может надеть куртку-косуху из розовой кожи или вельветовый с бисерной вышивкой тренч? А белый норковый полушубок с искусно выбритой на спине картиной – копией средневековой гравюры Альбрехта Дюрера «Носорог» из «Истории животных» Конрада Геснера одна тысяча пятьсот пятьдесят первого года издания?!

– А это еще что такое? – с еще более возросшим изумлением вопросила я, обнаружив в шкафу среди тужурок, фраков и лапсердаков квадратное полотнище в красно-белую клетку – слишком большое для шейного платка и слишком маленькое для палантина.

О боже (в данном случае, о Аллах), неужели это куфия, в наших широтах более известная как арафатка – неотъемлемая часть мужского гардероба в арабских странах?!

Несмотря на богатое воображение, я затруднялась представить себе братца в этом экзотическом головном уборе.

– Я хочу это видеть! – сказала я, решительно сдернув полотнище с вешалки и сунув его в руки вернувшемуся Зяме.

Руки его как раз были пустыми – по-видимому, заподозренная в прихватизации замшевого пиджака мамуля в совершении преступления не созналась.

– Что это? – нахмурился братец. – Зачем это мне?

– Мне тоже любопытно, зачем тебе это, – призналась я. – Ой! Зямка! Ты же не хочешь завести гарем?!

– Мысль интересная, но с чего это вдруг? – удивился Зяма.

– Арабы держат гаремы, – напомнила я.

– Аллах им в помощь, а я тут при чем?

– При том, что одеваешься, как араб, разве нет?

Некоторое время мы смотрели друг на друга озадаченно, как два барана. Потом Зяма заорал:

– Мам! Почему это я похож на араба?!

Прежде чем до нас донесся ответ мамули, из кухни с нескрываемой обидой и даже с негодованием откликнулся папа:

– Чего-о-о-о?!

– Папуля, это шутка! – быстро сказала я и покрутила пальцем у виска, показывая Зяме, что он дурак.

Мамуля у нас красавица, а папуля – ревнивец, и даже тени подозрения в супружеской неверности достаточно для того, чтобы он схватился за оружие. Теперь, когда полковник Кузнецов ушел в запас из своих бронетанковых войск, это уже не так опасно, но и в аплуа кулинара-изобретателя он имеет под рукой множество неуютных предметов, вполне подходящих для победоносного рукопашного боя.

– Вот получишь по кумполу сковородкой, будешь думать, что говоришь! – шепотом напророчила я глупому братцу.

– Мам, я не похож на араба! – заорал Зяма.

– Он на папу похож! – подтвердила я. – Очень. Просто один в один!

– Только без сковородки, – справедливо заметила мамуля.

Она возникла на пороге гостиной – красивая, строгая, со взглядом, устремленным в нездешние дали, и с планшетом на сгибе руки. Прямо-таки «Мадонна с айпадом», Рафаэля на нее нет!

– Какой араб, родная? – не опуская сковородку, зловеще поинтересовался папуля.

По тону его чувствовалось, что тему он только наметил, но готов развернуть примерно так: «Какой-такой араб, когда, где именно и как долго был у тебя, моя родная Дездемона?!»

– У Дездемоны араб, вернее арап, то есть мавр, был на законных основаниях, – некстати заспорил мой внутренний голос.

– Цыц, – окоротила его я.

И, чтобы папуля не подумал, что это я ему говорю, изобретательно соврала:

– Зяма для маскарада разжился платком-арафаткой, но мне кажется, что он все равно не сойдет за араба. Видно же, что рожа рязанская!

Папуля, чьи предки по линии отца жили как раз на Рязанщине, немного расслабился. Угол наклона боевой сковородки уменьшился.

– Покажись в арафатке, – потребовала заинтересовавшаяся мамуля.

Зяма развернул просторный красно-белый плат, с сомнением посмотрел на незамеченное мною ранее коричневое пятно и неохотно накрутил себе на голову корявый тюрбан.

– Это больше подходит для Индии, чем для Аравии, – мамуля вынесла свой модный приговор и удалилась.

– Точно, для Индии! – Зяма сдернул с головы платок и сунул матерчатый ком мне в руки. – Дюха, дарю!

Я насупилась. Шуточки на тему своего редкого имени я терплю уже тридцать лет, но похоже, они никогда не закончатся.

Папуля, заметив, что я расстроилась, попытался меня утешить и сказал:

– Бери, Дюша, хорошая скатерть!

– Скатерть?! – Зяма бесцеремонно отнял у меня свой щедрый дар. – Точно, скатерть! Откуда она у нас?

Я оглянулась на открытый шкаф и злорадно сообщила:

– Не у нас, а у тебя! Она была на вешалке.

– Правда? – братец крепко задумался, подняв глаза к потолку.

– Если вам не нужно, дайте мне, – хозяйственный папуля забрал у меня приблудную скатерть и ушел с ней на кухню.

– Я понял! – немного погипнотизировав лампу на потолке, сказал Зяма. – Это скатерть из ресторана, в котором мы были вчера.

Я фыркнула:

– Нормальные фетишисты крадут у дам предметы нижнего белья, а ты, Зямка, скатерть!

– Это потому, что я был вовсе не с дамой! В ресторан меня затащил Коля Бэтмен, – он на секунду прервал повествование, чтобы спросить:

– Ты знаешь Колю?

– Я знаю Бэтмена, – нетерпеливо ответила я, не уточнив, что видела одного такого в кино. – Не отвлекайся, объясни, зачем ты скатерть свистнул?!

– Не помню, – признался Зяма. – Но судя по тому, что она висела на вешалке, я в состоянии подпития счел ее предметом верхней одежды. И использовал соответствующим образом.

Я на миг зажмурилась, воображая эту картину маслом: щеголь Зяма в бурнусе из ресторанной скатерти – и широко открыла глаза:

– А что на тебе имелось в качестве предмета верхней одежды до тех пор? Уж не замшевый ли пиджак?!

– Точно! – Зямка звучно шлепнул себя по лбу. – Значит, его нужно искать в ресторане. Правда, я не помню, как он называется…

– Бэтмен тебе в помощь, – хихикнула я.

Зяма тут же позвонил приятелю, выяснил, что пиджак действительно у него, договорился о возвращении своей любимой вещи и убежал переодеваться во что-то другое.

– Не тяни, пожалуйста! И попроще что-нибудь надень! – попросила я. – Не на парад идем, не стоит выделяться на местности.

Зяма принял мои слова к сведению и вполне быстро сформировал себе скромненький, но со вкусом ансамблик в серых тонах, позволяющих при желании неплохо замаскироваться плашмя на асфальте.

– Мам, пап, мы ушли! – покричала я, выходя из квартиры.

– Куда? А ужинать?! – всполошился папуля, но было уже поздно – мы с братцем убежали вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

Из-за всех этих перипетий с Зяминой экипировкой мы опаздывали на встречу с Зяминой же шантажисткой на четверть часа как минимум.

Широко известная в узких кругах блогерша Уля Блиндухова резво прыгала по лужам, ошибочно думая, будто выглядит при этом изящно и пленительно, как порхающая по сцене балерина.

У Ули Блиндуховой в голове имелся некий встроенный фильтр, не позволяющий ей оценивать действительность адекватно. Некоторые ее записи в Живом Журнале могли бы всерьез заинтересовать профессионального психиатра. В описании Ули реальность искажалась до неузнаваемости, причем читателям понимание ситуации дополнительно осложняли орфографические ошибки автора.

Уля Блиндухова была дипломированным технологом мукомольного производства, не отягощенным хорошим знанием русского литературного языка.

К примеру, она искренне полагала, что слово «кроссовки» пишется через «а» и с одной буквой «с», и разуверить ее в этом было некому. Ни корректоров, ни цензоров в «ЖЖ» не имелось, что наводило на мысль о том, что теперь-то кухарка действительно может управлять государством, а булочница – писать книги. Ибо Уля Блиндухова втайне от всех писала любовный роман, для которого ей, увы, катастрофически не хватало личных впечатлений.

Уля была невысокой девушкой с избыточным весом, который не изволил сгруппироваться в тех местах, где могучие выпуклости были бы приятны мужскому глазу, а равномерно растекся по организму, превратив его в комическое подобие поросячьего тельца.

Теперь представьте себе поросенка, передвигающегося на двух ногах, удлиненных высокими каблуками и затянутых в лосины, до середины бедра прикрытые обтягивающим верхнюю часть тушки свитером.

Представили?

Теперь вообразите, что физиономия у модной хрюши не вытянутая, а плоская, круглая, как у французского бульдога, а зубы крупные и выпуклые, как зубчики созревшей чесночной головки.

Теперь растяните густо накрашенный рот в улыбке, обнажающей обе челюсти, намажьте белесые ресницы черной тушью и прикройте пухлые щеки блестящими крыльями распущенных рыжих волос.

Теперь заставьте получившуюся красоту игриво скакать через лужи – и вы получите полное представление о том, как выглядела Уля Блиндухова в глазах других пешеходов и водителей проезжающих мимо транспортных средств.

К счастью для Ули, встроенный фильтр в ее голове трансформировал картинку до неузнаваемости.

Глубоко уверенная в собственной красоте и привлекательности, Уля Блиндухова осматривала окрестности на предмет обнаружения великолепного мужчины, достойного того, чтобы составить ей пару.

Те мужчины, которых она уже пыталась осчастливить своим вниманием, были, очевидно, недостаточно великолепными и самокритично признавали свое несовершенство. Иначе почему бы они убегали от прекрасной Ули к другим дамам – далеко не таким пухлым, розовым и зубастым?

Уля Блиндухова мечтала о красавце из тех, которых рисуют на обложках любовных романов: высоком, крепком, стройном, мускулистом, с мужественным скуластым лицом и твердыми теплыми губами, изогнутыми в насмешливой улыбке. С длинными волосами, растрепанными соленым морским ветром, с могучими плечами, покрытыми коричневым загаром прерий, с пронзительным взглядом красивых глаз удивительного и редкого цвета (кроме красного), с талантом фехтовальщика-стрелка-каратиста и безупречными манерами благородного джентльмена. С солидным состоянием, звучным именем, бурным прошлым и мощной тягой к тихому мирному будущему. С огромным жизненным опытом и нерастраченными запасами любви в пылком сердце. С тонким чувством прекрасного и сокрушительным ударом правой. Страстного и верного, способного прилипнуть к любимой женщине с дипломом технолога мукомольного производства горячо и крепко, как распаренный горчичник.

Уля понимала, что раздобыть такое сокровище будет непросто, и находилась в постоянном поиске. Одновременно она без устали искала темы для своего блога, факт существования которого оправдывал присутствие Ули на многочисленных тусовках и разных прочих мероприятиях.

К примеру, этим мартовским вечером блогерша Блиндухова направлялась в кинотеатр «Пушкинский», где охочая до дешевой рекламы компания-прокатчик регулярно привечала жадных до бесплатных зрелищ блогеров, оделяя их контрамарками. Уля, которой было все равно, куда идти, лишь бы позвали, не пропускала ни одного бесплатного сеанса.

Кинотеатр располагался за парком, на подходе к которому Уле предстояло пересечь просторную красивую площадь – традиционное место встречи влюбленных пар, прогулок мамаш с детишками, посиделок пенсионеров и концертов уличных музыкантов.

Уля, для которой любая тусовка-массовка была потенциально рыбным местом, пригладила волосы, улыбнулась шире, выступила на площадь во всеоружии и… сбилась с шага, узрев свою мечту во плоти!

Мечта переминалась с ноги на ногу под балконом старинного здания краеведческого музея. Одну руку мечта держала в кармане элегантной стеганой курточки, а другой по-свойски опиралась на колено кариатиды, поддерживающей балкон.

У мечты были резко очерченные скулы, крепкий подбородок с умильной ямочкой, четкие черные брови вразлет и яркие, как лампочки, голубые глаза. Красивые губы мечты кривились в усмешке, напоминающей упавший ниц значок логорифма. Развеваемые весенним ветром густые золотые кудри скользили по мраморному бедру равнодушной к происходящему каменной дуры-кариатиды. Плечи мечты были широкими, бедра узкими, ноги длинными, а рост зашкалил за сто девяносто сэмэ.

Уля Блиндухова остановилась и хищно прищурилась.

Мысленно раздев молодого человека, она последовательно перенесла его сначала на палубу пиратского корабля, потом в прерии Дикого Запада, потом в бальную залу и, наконец, в кровать под балдахином. Последняя картинка оказалась наиболее органичной, но и в иных декорациях мужчина-мечта смотрелся замечательно, нужна была только соответствующая экипировка. В кровати же ему требовались лишь любовь и ласка, каковые Уля готова была предоставить по первому требованию и в самом полном объеме.

Восстановив дыхание, она возобновила движение, но дошла только до лавочки с наилучшим видом на идеального мужчину. Деревянная скамья была сырой, но Уля села и приготовилась сидеть сколько понадобится, даже если при этом ее филейная часть отсыреет и замерзнет.

Такого красавца мужчину она не упустит!

Даже если у него тут назначено свидание – не беда. Уля Блиндухова девушка настойчивая, она не боится конкуренции и сумеет заявить о себе, было бы кому заявлять!

– Ты, Дюха, сказала «А», ты и «Бэ» говори! – заявил мне Зяма по дороге на рандеву с неизвестной вымогательницей.

– Бэээ! – проблеяла я в том смысле, что, мол, дудки. – Твоя шантажистка, тебе и разбираться!

– Мне нельзя! Как ты не понимаешь?

Зяма заволновался и едва не проскочил нужный поворот.

– Если я сам заплачу шантажистке, это будет равнозначно признанию мной вины! Как будто я действительно совершил преступление! А если ей заплатишь ты, то это будет всего лишь неразумный поступок любящей сестры, которая испугалась за родного брата. Я тогда вообще ни при чем, я ведь эту шантажистку не видел и не слышал.

– Думаешь? – я усомнилась.

Юриспруденцию Зяма на своем художественно-графическом точно не изучал, да и мое практическое знание законов ограничивается правилами дорожного движения. Но логика в его словах определенно была, а кроме того, если я не буду братцу деятельно помогать, то деньгами он оделит только неродную нам обоим шантажистку, и тогда останусь я без новых туфелек…

– С меня французское шампанское, – подтолкнул меня Зяма, знающий мои вкусы.

– И итальянские туфли! Ладно, я пойду одна.

Мы припарковали машину на задворках краевой библиотеки, вышли на площадь и огляделись.

Как выглядит беспринципная корыстная дама, назначившая нам встречу, мы с братцем не знали.

Как выгляжу я – назначенный Зямой полномочный переговорщик, – не знала она.

Я озвучила закономерный вопрос:

– Как же мы с ней друг друга узнаем?

– Элементарно, Ватсон, – поморщился Зяма. – По ручной клади! Ты будешь высматривать гражданку с толстой тетрадкой, а она – особу с пухлым кошельком.

– Он не такой уж пухлый, – заметила я, забирая у братца приготовленное им портмоне.

– Потому что я не собираюсь сразу же отдавать пять тысяч баксов за кота в мешке! – рассердился Зяма. – Пусть сначала покажет, что у нее на меня есть! Тогда мы подумаем, сколько это стоит!

– Ну да, ну да, – согласно покивала я. – Если, скажем, Лизонька написала: «Четырнадцать ноль ноль – разгон облаков, установление хорошей погоды, секс с Зямой» – это одна сумма. А если, например: «Сегодня в два часа пополудни у меня интимное свидание у бассейна с преследующим меня пылким поклонником Казимиром Борисовичем Кузнецовым, чей горячий нрав меня откровенно пугает, внушая серьезнейшие сомнения в моей безопасности!» – это уже будут другие деньги.

– Когда это я пугал милых дам? – обиделся Зяма.

– А когда был во втором классе, забыл уже? – мстительно припомнила я. – А я вот никогда не забуду, как ты выскочил из подъезда к нашей песочнице в папином армейском противогазе с хоботом и развевающемся маскхалате!

– В той песочнице не было дам, только козявки мелкие – ты и Трошкина!

– От козявки слышу!

– Ну ладно, ты с тех пор подросла и похорошела, – Зяма пошел на попятную.

– То-то же. Тогда стой здесь и не отсвечивай!

Я оставила братца в тени под массивным балконом музея, а сама отважно вышла на середину площади – как велела вымогательница, к памятнику Пушкина.

В выборе места встречи шантажистка оказалась неоригинальна. На ступеньках у подножия монумента было тесно от ожидающих. Я встала между долговязым юношей с такой же длинношеей розой и немолодой дамой с зонтиком, который она держала почему-то не над головой, а на уровне коленок, вращая его, как это делают кокетливые танцовщицы в варьете.

– Береги колготки, – посоветовал мне внутренний голос.

– Как?! – огрызнулась я.

Справа от меня опасно мелькали спицы зонтика, слева раскачивался колючий цветочный стебель. Я нахмурилась, предвидя галантерейные потери, но утешила себя тем, что в худшем случае сдеру стоимость порванных колготок с Зямы. И вообще, не время думать о суетном, надо брата спасать!

Я подняла портмоне на уровень груди.

Первым на этот сигнал отреагировал смуглый брюнет с горбатым носом.

– Сколько хошь? – спросил он, кивнув на мой кошель.

– За что?

– За все! – Брюнет радостно захохотал. – Любить меня будэшь, ласкать будэшь, я тибэ заплачу!

Тетя с зонтиком и мальчик с розочкой отшатнулись от меня, как от прокаженной.

Не сводя заледеневшего взгляда с нахала, я наклонила голову к плечу и отчетливо произнесла в воротник:

– Первый, первый, я второй! Помеха проведению спецоперации! Лицо кавказской национальности, смуглое, горбоносое, глаза черные, наглые, рост метр с кепкой в прыжке…

Сластолюбец исчез уже на слове «спецоперация». Дама с зонтом и мальчик с розой еще отодвинулись. Я усмехнулась и посмотрела на Зяму. Он мимикой изобразил тревожное волнение, я отрицательно покачала головой.

Прошло еще минут пять. Дама с зонтом ушла с подругой, юноша с розой встретил свою девушку, Зяма в нетерпении искусал губу. Я решила, что довольно с меня пассивного ожидания, хватит, пора переходить в наступление.

Ну-ка, кто тут есть с бумагами в руках?

Ага, вижу цель!

Субтильная девушка в огромных темных очках, совершенно неуместных в это время года и суток, присела на краешек лавочки, точно робкая птичка, готовая в любую секунду вспорхнуть и улететь. В руках у девушки имелась скрученная в трубку тетрадь, которую она тискала так волнующе, что я даже удивилась – как это мимо столь эротичного зрелища прошел носатый сластолюбец?

– Это какая-то неправильная шантажистка, – заметил мой внутренний голос.

– И она делает неправильный мед, – буркнула я, начиная движение.

Чтобы не спугнуть робеющую шантажистку, я сначала прошла мимо нее, а потом быстро сделала два шага назад, звучно шлепнула сигнальным бумажником по ладони и кашлянула:

– Кгхм!

Девица дернулась.

– Я Индия, – заговорщицки сообщила я.

Непроглядные черные окуляры не позволяли мне заглянуть в глаза девицы и понять, дошел ли до нее весь посыл целиком: я Индия Кузнецова, сестра Казимира, за дневником пришла, денег принесла…

– Насчет рукописи, – пояснила я.

Девица не выглядела сообразительной, и, возможно, лучше было бы прямо сказать, что я пришла за дневником Лизоньки, но Зяма настоятельно просил меня соблюдать строжайшую секретность, не называть имен, да я и сама понимала, что шантаж – дело очень деликатное. Приходилось говорить уклончиво.

– Это вы с рукописью?

– Я! – неправильная шантажистка наконец отмерла и поспешно встала с лавочки. – Вот!

Я протянула руку.

– Но деньги вперед! – девчонка спрятала тетрадку за спину.

– Утром деньги – вечером стулья, – понимающе пробормотала я и открыла бумажник. – Что ж, милая, я уполномочена дать вам двести баксов…

Я собиралась предложить девчонке честную сделку в два приема: сначала я ей двести долларов, а она мне – компромат для ознакомления, а уже потом мы ей – полную сумму, а она нам – записки покойницы в вечное владение. Но девушка меня удивила:

– Только без сдачи! – торопливо сказала она и выхватила у меня две зелененьких бумажки, вручив взамен помятую тетрадь. – Держите! И помните: вы обещали уважить автора!

– Царство ей небесное, – согласилась я (уважить так уважить, чего там).

– И не ищите меня! – сказала еще странная шантажистка и торопливо зашагала прочь.

Я обернулась и посмотрела на Зяму. У него были круглые глаза персонажа японского мультфильма-анимэ. Братец явно нервничал.

– Кажется, я сэкономила тебе кучу денег, – сказала я, подойдя к нему. – Она без всякого торга отдала дневник всего за двести баксов! Какая-то странная шантажистка, наверное совсем неопытная.

– И слава богу! – с чувством воскликнул Зяма. – Избави меня, боже, от вымогательниц со стажем! Скорее, пойдем, мне не терпится увидеть, что же там Лизонька про меня написала.

Мы вернулись в машину, но взволнованный братец отказался изучать компромат на скорую руку и в военно-полевых условиях.

– Прошу тебя, не открывай, посмотрим дома, – сказал он, поворачивая ключ в замке зажигания. – Сядем спокойно, выключим телефон, запрем дверь, занавесим окна…

– Погасим свет! – подхватила я. – Залезем под стол, накроем головы одеялом, включим фонарик – а что? Конспирация так конспирация!

Успех спецоперации, оказавшейся неожиданно легкой, меня немного опьянил. Я излишне развеселилась, потеряла бдительность и не заметила, что за нами был «хвост».

Уля Блиндухова сопроводила пленившего ее роскошного мужчину и его красу-девицу до машины. Номер ее Уля записала в блокнотик, а общий вид еще и сфотографировала мобильником.

Автомобиль – не роскошь, но и не иголка в стоге сена, его можно найти и узнать, кто владелец. Теперь мужчина мечты от нее не уйдет.

Несколько тревожило присутствие рядом с ним девицы, которая по-свойски цеплялась за локоть красавца по пути к автомобилю и уехала на нем же. Ясно было, что красу-девицу и красавца-мужчину связывают близкие отношения.

Искренне считая себя весьма привлекательной особой, Уля не слишком боялась конкуренции, однако внимательно рассмотрела девушку, чтобы понять, каковы вкусы его спутника. Если ему нравятся долговязые дылды с соломенными волосами, значит, он не привередлив, рассудила она, и поймет, что мяконькая рыженькая кошечка ничуть не хуже унылой блондинистой жирафы.

Впрочем, кое в чем на жирафу имело смысл равняться. Уля обратила внимание на наряд конкурентки: ярко-розовый жакет, салатовая с бордовым юбка, вишневого цвета сапоги. На глазах у внимательно наблюдающей Ули красавец заботливо поправил на шее своей подруги пестрый шарфик. Похоже, ему нравятся такие яркие одежды!

«Непременно куплю себе что-нибудь этакое», – подумала она, запоминая фасон ослепительного жакета.

– Зяма, приезжал очень приятный юноша, привез твой замшевый пиджак. А тебя, Дюша, спрашивали Алла и Денис, – мощным левитановским басом озвучила новости тугоухая бабуля, открыв нам с братом дверь. – Она заходила два раза, а он три. Что, Маша-потеряша, снова посеяла свой телефон?

Я поморщилась. Да, пару раз мне действительно случалось терять мобильник, но зачем же орать об этом на весь жилой район?

– Я просто включила его на вибрацию и не услышала! – с достоинством сказала я.

– О, это я понимаю, – хихикнула бабуля, теряющая слух, но не чувство юмора.

Она уплыла в гостиную, откуда доносились дивные звуки народной песни «Калинка-малинка», со славянским размахом – под симфонический оркестр – исполняемой на английском языке. Я заслушалась.

– Голливудский фильм одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года «Тарас Бульба», – объяснила мамуля, ускоренно следующая из кухни с блюдом пирогов. – Очень рекомендую вам тоже посмотреть! Потрясающее зрелище, жизнь и быт Малороссии шестнадцатого века представлены совершенно незабываемо. Вообразите: у дочери киевского воеводы чернокожая служанка, у православного священника широкополая шляпа в цвет рясы, а у хмельной казачки на шее вместо кораллового мониста болтается двухметровый удав!

– Непременно посмотрим, – пообещала я.

Сцапала с маминого блюда пару пирогов и втолкнула замешкавшегося Зяму в мою скромную келью.

– Может, лучше ко мне? – очнулся братец.

– У тебя телевизора нет, – возразила я.

– Ты собираешься смотреть «Тараса Бульбу»? Сейчас?!

– Только одним глазом, – пообещала я. – А вторым буду пристально таращиться в дневник твоей подружки. Пойми, кино нам обеспечит звуковую завесу, к тому же наши так увлечены просмотром, что не будут нам мешать, пока не закончится фильм. И мы услышим, когда он закончится.

Я включила телик, отыскала канал с хорошо выдержанным голливудским шедевром и на первых же секундах просмотра захихикала, давясь пирогом.

Поголовно одетые в красные штаны и желтые рубахи запорожцы скакали по полю кукурузы, до сих пор не представлявшейся мне типичной сельскохозяйственной культурой средневековой Украины.

Горячие казачьи кони с ходу перепрыгивали через Днепр, ревущий тай стогнущий на дне узкого, но глубокого провала, который в общем контексте невозможно было определить иначе, как Большой Украинский Каньон.

В жарком мареве раскаленной степи дрожали зубчатые крепостные стены и высокие островерхие башни обыкновенного казачьего хутора, где широко гуляли запорожцы. В свободное от битвы время они предавались своему излюбленному занятию – подпрыгивали и кувыркались на растянутых за углы шерстяных одеялах, коих в одном только кадре я насчитала полдюжины.

В свободном от одеяльной эквилибристики уголке экрана начинался традиционный казачий пляс. Встав на цыпочки, красавец Андрий вытянул руку над головой, сложил персты щепотью и быстро-быстро закружился вокруг своей оси, мелко-мелко перебирая ногами в парадных галошах…

Я опомнилась лишь тогда, когда Зяма бесцеремонно отнял у меня второй пирог.

– Ой, прости, – я кротко уступила братцу хлебобулочное изделие и потянулась за пресловутым дневником. – Ну что, приступим?

Зяма энергично покивал с набитым ртом.

Я открыла тетрадь и хмыкнула:

– Погиб поэт, невольник чести!

– При чем тут Пушкин?

Школьную программу по литературе братец явно не забыл.

– Молодец, – похвалила я его. – Пушкин тут ни при чем, и Лермонтов тоже. Это я о Лизоньке твоей говорю. Дневничок-то в стихах!

– Да ну?

Зямя торопливо дожевал пирог и тоже заглянул в тетрадку:

– Что за бред?!

Я прочитала вслух:

Вспыхнет могучее дерево белой страны,

В прах обращая несметные тысячи зайцев.

Втянется в красную петлю зубчатой стены

Белая снова, и целою будут казаться.

– Кто – белая? – почему-то шепотом спросил меня Зяма.

– Написано же – страна, – ответила я, потыкав пальчиком в первую строчку. – Страна белая, петля красная, а зайцы горят синим пламенем. Все очень гармонично и политически выдержано – в цветах национального флага.

– А где же тут про меня?

– Не знаю! – я заволновалась и стала перелистывать страницы, пробегая их глазами по диагонали и выискивая в четверостишиях имя брата. – А знаешь ли, нигде!

Мы посмотрели друг на друга.

– Дай, я сам поищу.

Зямка забрал у меня тетрадь и погрузился в чтение.

Я незряче уставилась в телевизор, обдумывая случившееся и все отчетливее понимая, что дрянная девчонка нас с Зямой просто обдурила. Вот почему она только двести долларов взяла, дневник и этих денег не стоил! Никакой это не копромат на Казимира Кузнецова, братец тут ни в одном стишке не упоминается!

– Кстати, имени Лизоньки, как там ее фамилия, что-то тоже нигде не видно, – услужливо подсказал мне внутренний голос.

– Может быть, это новый формат: анонимный дневник, – вяло возразила я.

И тут в прихожей завопил телефон.

Я коротко взглянула на экран – там как раз разжигали костер, но не под Тарасом Бульбой, а почему-то под польской красавицей (в этой версии ее незатейливо звали Наталья). Я поняла, что от такой оригинальной экранизации наших интеллигентных матриархов – мамулю с бабулей – за уши не оттащишь, и пошла к телефону сама.

– Индия! – возмущенно вскричал женский голос на мое вполне корректное «алло». – Вы что, не поняли? Я же сдам его с потрохами!

В голове у меня еще скакали кони, люди и зайцы, причем потроха последних идеально ассоциировались с пирогами, так что я действительно ничего не поняла и не стала об этом умалчивать:

– Простите, что?

– А вот и не прощу! – голос в трубке вибрировал от злости. – Я проторчала на площади битых два часа, я сама задеревенела, как тот памятник…

– Где это в нашем городе деревянный памятник? – заинтересовался мой внутренний голос.

И тут до меня дошло:

– Ой! Это вы от Пушкина?! То есть от памятника Пушкину? А разве… Ой. Ой-ой-ой.

Я прикусила язык.

– Издеваетесь? Ну, хорошо, – произнесла моя собеседница так зловеще, что стало ясно: ничего хорошего от нее ждать не приходится. – Хорошо издевается тот, кто издевается последним!

– Нет! – закричала я, испугавшись, что она положит трубку и побежит сливать компромат на Зяму полиции. – Девушка, подождите! Одну минуточку!

Я прикрыла трубочку ладошкой, заглянула в комнату к братцу и позвала его:

– Быстро иди сюда, поговори с девушкой!

К общению с девушками Зяма готов всегда и везде.

– Алло-у-о? – пропел он в трубку, машинально поправив локоны.

Затем его приятная физиономия претерпела трансформацию, в результате которой приобрела форму и колер молодого парникового кабачка.

Вообще-то мне нравится бледно-салатовый. Психологи утверждают, что это цвет возрождения, молодости, созревающего урожая и стабильно счастливой повседневности. Однако Зямино лицо в зеленой гамме выглядело отнюдь не жизнеутверждающе.

– Что? – обеспокоенно спросила я.

– Все! – ответил братец и бережно повесил трубку, после чего внимательно посмотрел на свое отражение в зеркале и несколько раз аккуратно ударился головой о стену между трюмо и вешалкой. – Она сказала – мне конец.

– Уж так прям и конец, – неуверенно возразила я. – Я думаю, это только начало.

– Да, ты права. Это начало долгого, трудного пути по этапу, – безропотно согласился Зяма и снова посмотрел на себя в зеркало. – Ох, я буду ужасно выглядеть в тюремной робе и с прической «под ноль»!

Из гостиной донеслись звуки частых хлопков. Братец вопросительно вздернул брови.

– Кино закончилось, – пояснила я природу необычных звуков. – Наши восторженно аплодируют «Тарасу Бульбе». Сейчас потянутся в большой мир.

И точно, из затемненной комнаты, моргая, вышел папа. Увидев нас с братцем, он обрадовался и с надеждой спросил:

– Вы же будете ужинать, детки?

– А что на ужин? – поинтересовалась я, не спеша соглашаться.

В порыве вдохновения папуля иной раз сочиняет очень смелые блюда. На прошлой неделе он предложил для внутрисемейной дегустации лазанью с барабулей и кальмарами, и стало ясно, что я еще недостаточно искушенный едок.

До той лазаньи с барабулей и кальмарами мне казалось, что человек, которому в словосочетании «фалафель из нута» понятен не только предлог, может считаться опытным гурманом, но я ошиблась. Лазанья с чертовой барабулей и дьявольскими кальмарами все расставила по местам, причем моим собственным местом пребывания на половину ночи стал клозет. «Пожалуй, в следующий раз я уменьшу количество масла в соусе бешамель», – сказал тогда неунывающий папуля. А я тогда ничего не сказала, только подумала, что второго такого раза мне, пожалуй, не пережить.

– Кабушкаджын с цахтоном, – небрежно ответил папуля, и я благосклонно кивнула, потому что кабушкаджын с цахтоном – это вам не лазанья с барабулей и кальмарами, это страшно только на слух.

«Кабушкаджын» – это осетинский пирог с тушеной капустой, а «цахтон» – густой сметанный соус с чесноком и укропом. От этого я точно не умру.

Пока мы с Зямой ужинали, папуля крутился на кухне, норовя подкинуть милым деткам добавки, так что приватно покалякать о делах наших скорбных никак не получалось. Поэтому, покончив с пирогом, я подмигнула братцу и сказала:

– Схожу-ка я к Денису, спрошу, чего он хотел.

– Схожу-ка я к Алке и тоже спрошу! – подхватился Зяма, смекнув что к чему.

Для секретного разговора нам надо было удалиться за пределы отчего дома, населенного милыми, славными, добрыми, но возмутительно любопытными людьми.

Мы вышли во двор и спрятались от чужих глаз и ушей в летней штаб-квартире нашего детства.

В марте месяце в виноградной беседке было не слишком уютно, сырой весенний ветер продувал ее насквозь, и я порадовалась, что влезла в пуховик. Зямка, захвативший для утепления всего лишь счастливо вернувшийся к нему замшевый пиджак, моментально замерз, скукожился, сунул руки в карманы и попросил:

– Давай покороче. Что делать?

– «Покороче»! – хмыкнула я. – Чернышевский на эту тему целый роман написал! Что делать, что делать… Я думаю – к Денису идти за советом и помощью, вот что делать. В конце концов, ты не преступник, а жертва, ведь это тебя пытаются шантажировать.

– Вот именно, – согласился Зяма и вытянул руку из кармана. – Это еще что?

– Забытый бутерброд на черный день? – предположила я, безразлично посмотрев на маленький белый сверток.

Мои мысли были заняты более важными материями, чем пища. Тем более что я только что поужинала.

Зяма пытливо понюхал свою заначку.

– Нет, это не бутерброд.

Он развернул салфетку и выругался:

– Вот гадство!

– Почему – гадство? Отличный телефончик! – возразила я, оживляясь. – Слушай, да он золотой! Или позолоченный? Зя-а-амка, подари его мне, он ведь женский, тебе совсем не подходит!

– Не канючь, – огрызнулся братец. – Это не мой телефон. Черт, как неудобно получилось! Лизонька уронила свой мобильник в чашу с пуншем, а я его выловил и завернул в салфетку. И, видимо, машинально положил в карман. Черт, черт, черт! У меня телефон покойницы!

– Дорогой телефон покойницы, – уточнила я, выделив голосом первое слово. – Доказывай теперь, что ты не убил ее ради этого куска драгметалла!

Зяма побледнел и повторил:

– И что делать?

– С мобильником-то? – я задумалась. – Наверное, лучше всего было бы его вернуть. Потихоньку подбросить в дом, например. Тебе не нужно туда съездить, например за гонораром?

– Гонорар мне заплатили авансом, – ответил Зяма. – Но я могу сказать, что забыл там что-то из своих вещей – кисти, краски, мало ли что… Дом огромный, уроню мобильник за какой-нибудь диван…

– Его, наверное, ищут, – предположила я, завистливо рассматривая прелестную вещицу. – Вещь дорогая, к тому же мобильниками жертв полиция всегда особенно интересуется… Между прочим, почему ты не нашел его раньше? Неужели не слышал сигналов? Тут же полно пропущенных сообщений – и звонки, и эсэмэски, и даже картинки!

– Да не звонил он! Молчал, как рыба об лед! Наверное, динамик после купания в пунше накрылся, – рассудил Зяма. – Стой! Что ты делаешь?!

А я уже открыла сообщение MMS. Честное слово, машинально! Телефончик так удобно лежал у меня в ладони – как родной, вот я и похозяйничала.

– Кто это?

Зяма посмотрел на экран и выразительно пожал плечами.

– Ну и рожа, – прокомментировала я.

Фотография крупным планом запечатлела перекошенную физиономию мужика с подбитым глазом и расквашенной губой.

Я открыла следующий снимок, немного более общий – на нем в кадр попала не только побитая рожа, но и облупленный край сосуда, над которым ее обладатель склонился.

На третьей фотографии лица уже не было видно, оно нырнуло в ведро.

– Дюха, что ты смотришь? – брезгливо скривился эстет Казимир Кузнецов. – Неужели тебе интересна фотосессия пьяни, нажравшейся до рвоты?

– Неужели такое было интересно твоей Лизоньке? – парировала я. – А ведь кто-то ей эти картинки прислал… Стоп! Зямка, ты видишь руку?

– Рук не вижу, ног не чувствую, замерз, как бобик, – сердито отозвался братец. – Пойдем домой, а?

– Погоди! Посмотри на голову! – я сунула мобильник с фотографией Зяме под нос. – Видишь, у него на макушке рука!

– Да не хочу я смотреть на пьяного урода с дефектами анатомии! – психанул братец. – Все, я домой!

– Стой! – рявнула я. – Смотри сюда, это важно! Мужик не сам лезет мордой в ведро, его туда кто-то толкает!

– Может, просто придерживает? – Зяма остановился.

У меня возникло очень и очень дурное предчувствие.

– Тут есть еще одно фото. Открывать? – засомневалась я.

– Да не тяни, я заколею!

Братец вырвал у меня чужой мобильник и сам открыл последнюю картинку. Я вытянула шею, чтобы увидеть ее, и тут же пожалела о проявленном любопытстве.

– Он мертвый? – Зяму била дрожь.

На четвертой фотографии пьяная морда имела вид, не совместимый с жизнью.

– Или мертвецки пьян, – заметила я с сильнейшим сомнением в голосе. – Или это шутка такая, пошлый розыгрыш в духе страшилки.

– Дюха, посмотри на время. Эти сообщения пришли незадолго до гибели Лизоньки. Думаешь, это случайное совпадение?

Зяма снова сделался бледно-зеленым, как молодой кабачок, но меня это уже ничуть не забавляло. История закручивалась посерьезнее, чем драма из жизни овощей «Чиполлино».

– Хочешь сказать, что этого мужика убили, фотографии прислали Лизоньке, а после этого и она умерла? – сообразила я. – Тогда они должны быть как-то связаны, Лизонька и этот, из ведра.

Зяма весь трясся.

– Все, идем в тепло, – спохватилась я.

– Но не к Денису! – уперся братец.

– Да, пока не к Денису, надо все хорошенько обдумать, – согласилась я, подталкивая его к выходу из беседки. – Дома нам поговорить не дадут, так что – знаешь что? Идем к Трошкиной. Она свой человек, ей можно доверять.

– Точно! – Зяма чуть приободрился. – Алка хорошая. Она меня любит и никогда не предаст.

И мы пошли к нашей общей подруге.

Хорошая девочка Трошкина от Зяминого сумбурного рассказа с попутной демонстрацией фотосессии незнакомого жмурика заметно обалдела, но утратила не дар речи в целом, а лишь деликатность и стройность формулировок.

– Поправьте меня, если я что-то поняла неправильно, – попросила она, воздев тонкую ручку жестом дрессировщика, останавливающего тигра в прыжке.

И затарахтела:

– Покойница Лизонька при жизни имела виды на Зяму и зафиксировала это письменно, а кто-то захотел впарить вам заметки распутницы как компромат ценой в пять тысяч долларов, но не преуспел, потому что Инка промахнулась с продавцом, и теперь шокирующие подробности интимной жизни усопшей станут известны следствию, которое закономерно заинтересуется Зямой, хотя о смерти Лизоньки он ничего не знает, зато располагает фотографиями совсем другого убийства, так?

– Ты не могла бы говорить попроще? – поморщился Зяма. – Это предложение слишком длинное, чтобы я в моем текущем состоянии его понял.

Братец хлюпнул носом, который уже засопливел. Действительно, текущее состояние.

– Да ладно, у Милна в «Винни-Пухе» еще длиннее предложение было, и ты все понял, а тебе тогда было лет пять, – напомнила я, пытаясь его подбодрить.

– Попроще так попроще, – согласилась Трошкина и пожевала губу, мысленно редактируя свое выступление. – Короче: Лизонька с ее эротическими фантазиями пусть идет… в царство небесное! Шантажистка – куда угодно, хотя бы и к следователю в кабинет, я думаю, это не страшно. Кто вам вообще сказал, что Лизоньку убили?

– Шантажистка и сказала, – припомнила я.

– Ага, а в новостях говорили – хозяйка дома упала в бассейн, поскользнувшись на мраморном полу!

Мы с Зямой переглянулись. Братец расправил плечи.

– К тому же никакой дневник не перевесит показаний живых свидетелей, которые подтвердят, что в момент гибели хозяйки дома Зяма был в зале. Народу на празднике было много, свидетели найдутся, – продолжила Алка. – Некоторую проблему я вижу только в том, что у тебя, Зяма, на руках телефон одного трупа с фотографиями другого трупа! Вот это уже как-то чересчур. От телефона надо избавиться.

– Можно подбросить мобильник в дом, как будто Лизонька сама его потеряла, – предложил воспрянувший духом Зяма. – Она была пьяна и постоянно что-то роняла, это многие видели.

– Нет, это опасно, – возразила Трошкина. – Мы ведь не знаем точное время смерти Лизоньки.

– Ну и что?

– А то! Вдруг MMS с фотографиями, которые вы открыли, пришли уже после ее смерти? Станет понятно, что телефон побывал в чужих руках, а это подозрительно.

– Тогда давайте и его тоже утопим! – предложил братец.

– Кого еще? – напряглась я.

– Не кого, а что! Мобильник!

– Утопим золотой телефон?! – у меня защемило сердце. – Может, не надо так радикально? Давайте утопим сим-карту, сотрем из памяти аппарата всю информацию, а сам мобильник сохраним. В конце концов, Зяма, Лизонька питала к тебе особые чувства, разве ты не хочешь оставить хоть что-нибудь на память о ней?

– Я сохраню незабываемый жизненный опыт, – буркнул братец.

– И в чем же он заключается? – встряла ехидная Алка. – Неужели в запоздалом осознании того, что прелюбодеяние – смертный грех?

– Нет. В том, что мраморный пол у бассейна – это смертельная опасность! – Зяма сокрушенно покачал головой. – А я говорил: давайте положим терракотовую плитку, в крайнем случае – мозаику сделаем из мрамора и сланца, шикарно ведь будет смотреться, совсем как в древнеримских банях, особенно если опус тесселатум сделать, а не галечное мощение…

Я громко кашлянула.

Трошкина поджала губы. Глаза ее сверкали, щеки разрумянились.

– Я не поняла, – прошипела она.

– Чего ты не поняла? – откликнулся Зяма (сама любезность). – Опус тесселатум? Это старинная мозаичная техника с использованием кусочков камня размером более четырех миллиметров…

– Я не поняла, тебе что, совсем не стыдно?! – гаркнула Трошкина, всплеснув руками.

Зяма озадаченно моргнул и посмотрел на меня. Я кивнула, показывая, что да, ему стыдно, и даже очень. Зяма приподнял бровь, спрашивая, почему ему, собственно, стыдно. Я показала ему глазами на Трошкину, быстро нарисовала в воздухе сердечко и стукнула по нему кулаком – мол, разбиваешь Алке сердце.

– Такой удар! – с преувеличенным сожалением вздохнул тупица Зяма и замолчал, ожидая следующей подсказки.

Я покрутила пальцем у виска.

– Я идиот?

Я покивала.

– Мне стыдно, что я такой идиот, – с чувством посетовал Зяма.

Трошкина вздохнула. Этот смиренный вздох без слов говорил: «Ты идиот, но я тебя люблю». Зяма расплылся в улыбке, которая без слов говорила: «Я знаю».

– Я знаю, что я ничего не знаю, – пробормотала я.

– Ты это о следствии? – по-своему поняла меня Алка.

– О каком следствии? – Зяма перестал улыбаться. – Ты же сказала, что гибель Лизоньки считается случайной!

– Полиция не знает про картинки в мобильнике, – напомнила Трошкина. – А картинки эти очень похожи на прямую угрозу! Мол, смотри, как мы утопили мужика – так и тебя сейчас утопим!

– Вот зачем ты это сказала? – Зяма расстроился. – Разве ты не понимаешь, что ставишь меня перед трудным моральным выбором? Что я теперь должен делать? Довести до сведения полиции информацию об угрожающих снимках, рискуя попасть под подозрения, или скрыть этот факт, тем самым, может быть, сыграв на руку убийце?

– Ты порядочный человек, Казимир Кузнецов, – сказала Трошкина. – Я знаю, ты поступишь так, как подсказывает тебе твоя совесть.

– Позвольте представиться: Индия Кузнецова, ум, честь и совесть младшего поколения нашей семьи, – вмешалась я. – Алка, не дави на Зяму. Зяма, не дрейфь. Я знаю, что делать!

– Нет, – простонала Трошкина, прочитав мои мысли.

– Да, – сказала я и наконец сделала то, что мне давно хотелось сделать: спрятала золотой мобильник в свой карман. – Мы разберемся в этой истории сами, без привлечения полиции!

– Тогда потише говори! – Алка прислушалась, но не к моим словам, а к звукам, доносящимся с лестничной площадки.

Это были стук, царапанье и скулеж, с головой, хвостом и лапами выдающие Барклая – четвероногого друга майора Кулебякина.

– А вот и полиция! – вздохнула Трошкина и пошла открывать.

Больше тем вечером мы о преступлениях и наказаниях не говорили.

Уля Блиндухова не имела никаких знакомств в Госавтоинспекции, так что «пробить» машину идеального мужчины по номеру она не могла. Зато блогерша могла попросить помощь зала, вернее обитателей соцсетей, и сделала это безотлагательно.

В своем блоге коварная Уля разместила фотографию с удобочитаемым номером авто, сопроводив ее слезной просьбой к прогрессивной мировой общественности: «Люди добрые, помогите найти владельца этой машины! Он сбил моего котика и даже не остановился!»

Общеизвестно, что котиков мировое сообщество в социальных сетях считает священными животными. Обида, нанесенная коту, по умолчанию приравнивается к особо тяжкому преступлению и карается моральным уничтожением на месте.

За несколько часов Улино сообщение разошлось по Интернету как вирус гриппа, накрыв всю Россию и страны СНГ такой частой сетью, какой никогда не было даже у КГБ. Комментарии растянулись на километры, и, если бы слово могло убивать, владелец пресловутого авто не только не проснулся бы поутру, но и не имел бы последующих воплощений ни в каком виде, за исключением мерзкого насекомого, обреченного на смерть под тапком.

Негодяй, обидевший «котэ», был приговорен.

К утру у блогерши Блиндуховой имелась вся необходимая информация о владельце интересующего ее автомобиля, и даже сверх того. Уля не только узнала ФИО мужчины-мечты, его телефон, домашний и электронный адрес, но также получила исчерпывающую биографическую справку, краткую характеристику и небольшой (нелестный) критический анализ творчества К.Б. Кузнецова.

Стоит ли удивляться, что этой ночью Зяма спал плохо и проснулся в холодном поту?

Вторник

Ночевала я у Дениса – ну, так уж вышло. Милый соскучился, поэтому разговоров мы не разговаривали, и меня это полностью устраивало. Меня вообще в ночевках у Дениса устраивает все, кроме отсутствия сытного горячего завтрака, за которым, впрочем, мне нетрудно спуститься домой – всего на один этаж ниже.

Зяма еще спал, добросовестно следуя режиму, без которого члены нашей доброй семьи давно истребили бы друг друга в утренней битве за санузел.

У нас первым просыпается и припадает к удобствам бабуля (у нее бессонница), за ней папуля (он спозаранку ходит на рынок), потом я (мне к девяти на работу). Мамуля и Зяма, будучи богемой, могут позволить себе поздний подъем. В выходные эта схема частенько дает сбои, но в будни работает прекрасно. Конечно, за исключением тех дней, когда бабуля больше страдает от склероза, чем от бессонницы, и забывает правильную последовательность посещения клозета. Тогда на ближних подступах к санузлу образуется пробка.

Сегодня утро шло по расписанию.

Папуля уже ушел, освободив купальню для меня и оставив на столе пояснительную записку: «В Японии за столом принято сидеть на татами в позе сэйдза: ноги поджаты под себя, спина прямая, словно камыш на озере Масю. Чего не следует делать с хаси: майебаси категорически воспрещается! Сагурибаси тоже нельзя! Сасибаси – ни в коем случае! Татэбаси тем более нельзя!»

На кухонном диванчике лежала свернутая рулетом синяя туристическая «пенка» – надо полагать, наш аналог татами.

Я пожала плечами и пошла в ванную, а по возвращении застала в кухне бабулю. Спустив на нос очки, она изучала папулино послание.

– Доброе утро, ба, – сказала я, приступая к исследованию емкостей на плите. – Хаси хочешь?

– Не знаю, – засомневалась бабуля. – Я поняла, что нам тут ничего нельзя.

– Я поняла, что нужно сидеть на татами в позе сэйдза и не рыпаться, – сообщила я. – А больше ничего не поняла. Особенно я не поняла, что у нас на завтрак?

В одной из кастрюлек был обыкновенный рис, в двух других – что-то загадочное.

– Я не могу в позе сэйдза! – возразила бабуля, задом потеснив на диване рулет из татами. – В моем возрасте органичны только две позы: лежа в гробу и стоя буквой «Г»!

– Тут рис и что-то еще, – проинформировала я ее, пропустив мимо ушей разговоры про гроб – типичное стариковское кокетство. – Тебе положить?

– Рис давай, а что-то еще не надо, – решила ба.

Я положила ей кашки, дала ложку, налила чаю – позаботилась, в общем.

Мне самой и риса не хотелось, поэтому я пошла к себе, быстро собралась и спустилась на пятый этаж к Трошкиной. Авось у нее найдется что-нибудь повкуснее, чем скудный японский брэкфест.

Трошкина уже оделась для выхода на работу и как раз завтракала.

– Чем угостишь? – прямо спросила я, без задержки проследовав в кухню.

– Кефиром и ржаным хлебом с отрубями! – доложила Алка.

Я круто развернулась. Пожалуй, попробую я папулино хаси!

– Стой! – не выдержала демарша Трошкина. – Тебе могу предложить бутерброд с колбасой! Все равно она пропадет, если ее не съесть.

– Тащи свою колбасу, – согласилась я, возвращаясь к столу.

Алка достала из холодильника «Докторскую», майонез, сливочное масло и баночку соленых огурчиков, а из хлебницы – четвертушку белого каравая. Все вредное, но вкусное.

– Пей свой кефир, – разрешила я и соорудила себе роскошный многослойный бутерброд.

Трошкина посмотрела на него с такой тоской, которую я часто вижу во взоре голодного Барклая.

– Хочешь бутербродик?

– Хочу, – подружка вздохнула. – Но не буду! У меня диета.

– Фот фкавы вне, Твофкина, фафем феве виефа? – спросила я с набитым ртом.

– Я фигуру берегу, – ответила Алка.

Я хрюкнула.

– Фтовы верефь…

Я проглотила жвачку со вкусом колбасы.

– Чтобы беречь фигуру, надо сначала создать фигуру! Ты же худая, как кишечная палочка, Алка! А ну, возьми бутерброд!

Трошкина с готовностью схватила бутер, но для приличия еще немножко поспорила, хотя и не по делу:

– Кишечная палочка вовсе не худая, я видела в микроскоп, она вполне пропорционально сложена!

Светски беседуя, мы прикончили «Докторскую», хлеб, масло, огурчики, а заодно и кефир.

– Ты в офис или со мной? – спросила я Алку уже в лифте.

– С тобой, конечно! – ответила верная боевая подруга. – А куда?

Я с удовольствием отметила, что она ни секунды не колебалась.

– К Смеловскому в телестудию. Уговорим его помочь нам с «Бетабанком».

– К Максиму, так рано? И с пустыми руками? – заволновалась деликатная Алка.

– Нормально, не рано, – успокоила ее я. – У него же утренний эфир, так что он с половины шестого в студии. Но ты права, с пустыми руками в этот час идти негоже, Максимка небось еще даже не завтракал, заливается кофе.

– Купим ему кефира, – предложила добрячка Трошкина. – И черного хлеба с отрубями, это очень полезно.

– Лучше купим ему пончиков! – возразила я. – С вареной сгущенкой и шоколадом, это очень вкусно.

Мы немного поспорили, а потом пришли к компромиссу: решили совместить, и пришли в гости к другу и товарищу с большим пакетом горячих жирных пончиков и двухлитровой бутылью однопроцентного кефира.

Максим Смеловский – известный в нашем городе телеведущий и режиссер – с важным видом сидел в аппаратной. Слева от него щелкал тумблерами звуковик, справа работал выпускающий прямого эфира, в углу сидела на телефоне ассистентка, принимающая звонки телезрителей.

– Тук, тук! – сказала я, открыв дверь, на которой белела бумажка «Не стучать, идет эфир!».

«Не входить» написано не было, так что теоретически я была вправе вторгнуться.

Звуковик и выпускающий вторжения не заметили, ассистентка, не отрываясь от телефона, скривилась, а Макс сначала метнул на голос гневный взгляд, а потом просиял и кинулся мне навстречу.

Нет, не мне – Трошкиной.

– О! То, что надо! – Смеловский выхватил у Алки бутыль с молочным продуктом. – Базилио, отнеси Машке!

Появился дюжий парень в операторской жилетке с бесчисленным количеством карманов в самых неожиданных местах. Макс вручил ему бутыль, и посыльный умчал наш кисломолочный презент в студию.

– Не думал, что ты смотришь наш эфир, – сказал Смеловский, наконец-то обратив внимание на меня.

Я загадочно улыбнулась.

– Я смотрю, когда успеваю! – сообщила Трошкина.

Она вежливая девочка, никогда не упустит возможность сказать человеку что-то приятное.

– Три секунды, – объявил выпускающий, пристально глядя на экран, где появилась финальная заставка рекламного блока.

Макс метнулся к пульту, подхватил оставленные наушники и быстро произнес в микрофон:

– Маш, есть секрет, имя – Индия Кузнецова.

Я не успела даже вякнуть.

На экране появилась ведущая – приятная в общем-то девушка с некоторым переизбытком зубов в голливудском оскале.

– А у нас есть еще один секрет красоты, которым любезно поделилась с нами наша телезрительница Индия Кузнецова! – оживленно сообщила она.

Ассистентка режиссера пришлепнула мне к левому уху телефонную трубку.

– Звонок в студию! – провозгласила ведущая.

– Вывожу, – сказал звуковик.

– Говори, – шепнул мне в правое ухо Максим.

– Э-э-э, здравствуйте, – произнесла я. – Доброе утро!

– Бонжур, привет, хэлло! – засмеялась ведущая. – Индия, расскажите нам свой секрет.

– Ага, сейчас, разбежались! – мрачно пробормотал мой внутренний голос.

– Вообще-то это не мой секрет, – находчиво проговорила я. – Это секрет моей лучшей подруги Аллы Трошкиной, и сейчас она сама вам все расскажет.

Я отклонилась от трубки, и Макс тут же подвинул на мое место опешившую Алку.

– Э-э-э, здравствуйте, – жалобно сказала она.

– Здравствуйте, здравствуйте, Алла! – с энтузиазмом вскричала ведущая. – Ну же, расскажите нам, что нужно делать с кефиром?

Чья-то волосатая рука бесцеремонно сунулась в кадр, чтобы поставить на стойку перед ведущей этот чертов кефир.

– Ну-у-у-у… Обычно его пьют, – протянула Алка.

– Секрет красоты! – шепотом подсказал ей Макс.

– И это само по себе способствует красоте, потому что улучшает цвет лица и фигуру, – Алка заговорила увереннее. – А если еще к кефиру взять немного черного хлеба с отрубями…

Смеловский настойчиво потянул из моих рук бумажный пакет.

– Это пончики, идиот! – прошипела я. – Они ни фига не способствуют красоте, потому что портят фигуру! Убери руки, грабитель, пончики я не отдам!

Трошкина осмелела и заливалась соловьем, рассказывая, как полезны малокалорийные натуральные продукты. Ведущая кивала и мелкими глоточками пила кефир, всем своим видом показывая, как ей вкусно. Я обратила внимание, что этикетку с логотипом производителя с бутылки успели убрать. Профессионалы, однако! Никакой бесплатной рекламы!

Это вернуло меня непосредственно к теме визита.

– Нам нужно поговорить, есть деловое предложение, – шепнула я Максу.

Он кивнул и показал мне палец. Не средний, к счастью, а то я бы обиделась окончательно.

– Одна минута, – сообщил звуковик.

Трошкина закончила свою вдохновенную речь, ведущая пообещала, что отныне будет пить кефир каждый день. На экране запестрела заставка – эфир закончился.

– Какая гадость эта ваша заливная рыба! – донеслась до нас претензия из студии.

Я покрепче ухватила свой пакет с пончиками (врешь, не возьмешь!) и язвительно поздравила Трошкину с успешной презентацией.

– Всем спасибо, все свободны! – сказал Макс и с хрустом потянулся. – Ох, тяжела наша доля… Инка, Алка, пойдемте ко мне. Люся, сделай нам кофе.

Мы устроились у Макса в кабинете. Я дождалась, пока он съест пару пончиков – на пустой желудок мужчины злы и несговорчивы! – и изложила наше дело.

– Занятная идея, – ухмыльнулся Смеловский. – «Грабят самые лучшие банки!» – да?

– Да, – потвердила я. – Посыл такой: только у хорошего, серьезного, надежного банка так много клиентов, пользующихся его услугами через терминалы, что банкоматы ломятся от денег круглосуточно, даже в субботу, которая для банков поменьше вообще выходной день.

– В лучшем банке – все лучшее, даже условия для грабителей! – засмеялся Макс.

– Для клиентов, даже застигнутых ограблением! – поправила я. – Заметь: никто не пострадал, даже не испытал каких-то неудобств. На людей не орали, не пугали пистолетами, не укладывали их на пол. Они даже психологического шока от увиденного не испытали, потому что их заранее попросили закрыть глаза!

– Мне кажется, это больше заслуга грабителей, чем банка, – заметил Смеловский.

– Тебе перестанет так казаться, когда ты узнаешь, каков рекламный бюджет, – пообещала я. – Дай мне ручку и бумажку.

Макс развернул ко мне свой ежедневник, дал карандаш, и я уверенно вывела ряд цифр.

– Это ваша доля.

– Хм, – Макс откинулся в кресле и покрутился из стороны в сторону, глядя на потолок. – Пожалуй, для начала мы можем дать серию коротких интервью с людьми, присутствовавшими при ограблении. Они расскажут, что это было нестрашно, даже весело, занимательно, познавательно и тэ дэ. Заодно похвалят банк, услугами которого пользуются постоянно и с неизменным удовольствием. Только это надо сделать быстро, пока не утратил свежести информационный повод.

Макс отклеил взгляд от потолка и зачеркал в блокноте.

– Потом, позже, мы сделаем целое ток-шоу с героями этой истории, и туда можно будет пригласить и представителей банка, и полицейских, и грабителей, если их к тому времени найдут. Так. Что еще? – Макс посмотрел на меня.

– Аналитический материал в международное обозрение, – подсказала я. – Подборку историй про ограбления самых крутых иностранных банков, чтобы зритель понял: грабят самых лучших.

– Супер! – Макс записал и мое предложение. – Задача мне ясна, будем думать.

– Аванс хочешь?

– А можно?!

– Я могу договориться, если ты окажешь мне еще маленькое личное одолжение.

– Инна! – Смеловский прижал руку к сердцу. – Ты же знаешь, для тебя – что угодно!

– Что угодно не надо, спасибо, – привычно отказалась я.

Макс ухлестывает за мной со студенческой скамьи.

– Ты пробей для меня один номерочек.

Я посмотрела на Алку, и она достала из сумочки заранее приготовленную бумажку. На нее мы вчера торопливо списали номер, с которого Лизоньке прислали пугающие снимки.

– Я знаю, тебе не откажут, у тебя ведь душевные отношения с оператором сотовой связи.

– Душевно-денежные, – уточнил Смеловский. – Откатываем, да, что греха таить… Давай свой номер, сделаю.

Мы распрощались, довольные друг другом, кофе и пончиками.

– Теперь в офис? – спросила Алка.

– Теперь в офис, – согласилась я. – Надеюсь, что у нас там все тихо-спокойно, и мы сможем подумать, что делать дальше.

Талантливые люди талантливы во всем, а Казимира Кузнецова не зря считали гениальным дизайнером.

Кошмары, которые снились Зяме этой ночью, восходили к вершинам искусства и даже искусств, потому что объединяли в одном порыве творчество Сальвадора Дали, Альфреда Хичкока, Стивена Кинга и группы «Раммштайн». Краткий пересказ одного лишь эпизода сошел бы за синопсис полновесного ужастика, способного стать бестселлером, и, если бы Зяма этим утром мог рассуждать здраво, он записал бы свой сон для мамули, которая заработала бы на этом кучу денег.

Но Зяма всю ночь боролся с плохими снами, призывая сон добрый, глубокий, формата «без задних ног».

В ходе этой затяжной битвы он пересчитал три миллиона восемьсот тысяч овец, многих из которых запомнил в лицо, и выпил два стакана теплого молока с медом, полную кружку горячего отвара ромашки, тридцать капель валерьянки, сто пятьдесят граммов коньяка, столовую ложку сиропа «Новопассит» и таблетку элениума. Все это подействовало как-то сразу, в результате чего уже под утро Зяма впал в спячку, из которой ненадолго вышел только во второй половине дня, да и то в туалет: принятые им снотворные средства выясняли, кто сильнее, уже в кишечнике.

На обратном пути из клозета прямо в ухо ему ударил истошный вопль телефонного звонка, но Зяма даже не поморщился. Акустический удар бесследно растворился в вязком, как домашний кисель, тумане, заполнившем его черепную коробку. Зяма обрушился в постель, твердо намереваясь побить рекорд Рип Вап Винкля, имевшего редкое счастье проспать двадцать лет.

Прошли годы. Телефон все звонил. Наконец его сменил оглушительный крик, проигнорировать который было чуточку труднее, чем трубы Страшного Суда.

– Зя-а-ама! Зя-а-а-амка! – распевалась в прихожей бабуля. – Тебя к телефо-о-о-ону!

Крещендо пароходной сирены внезапно оборвалось, но спустя мгновение мажорно грянуло Зяме в ухо:

– Встава-а-а-а-а-а-а-ай!

– Господи! – вскинулся конкурент Рип Ван Винкля.

– Нет, это пока только я, – довольным голосом протрубила бабуля. – Возьми уже трубку, малыш, я устала отвечать на звонки твоих подруг. В моем возрасте не к телефону бегать, а в гробу лежать!

Зяма, однозначно понявший одно только слово «лежать», спрятал голову под подушку, но бабуля стянула с «малыша» одеяло и бесцеремонно шлепнула его по заду, обтянутому высокохудожественными трусами с модным принтом, убедительно изображающим розовую голую попку.

– Встава-а-а-а-ай!

Знакомая до боли в ягодицах ситуация вернула Зяму в реальность с погрешностью примерно в двадцать пять лет. Он снова почувствовал себя бесправным школьником и прохныкал:

– Еще минуточку…

– Казимир Кузнецов! По-дъем! – рявкнула железная старая леди, и Зяма покорно встал, покачиваясь и бурча:

– Понятно, почему папуля не вырос выше полковника – в доме уже был один генерал!

– Иди, малыш, иди, – подпихивая внука ладошками и коленкой, бабуля вытолкала его в прихожую, подвела к телефону и дала в руку трубку. – Скажи тете «алле»!

– Алле, – послушно сказал малыш.

– Казимир? – уточнила какая-то тетя.

– Да, – лаконично ответил Зяма, экономя силы.

– Казимир, я хочу с вами встретиться…

– Нет, – сказал Казимир, который хотел встретиться только с подушкой.

– Но это очень важно, Казимир, вы не пожалеете!

Зяма повесил трубку и побрел к себе.

– А-а-а-а-а-а-а! – протестующе заорал телефон.

– Зяма, сними трубку! – покричала из глубин квартиры бабуля.

С тем же самым успехом она могла взывать из недр земли: никакие тектонические слои не заглушили бы звук такой силы.

Зяма развернулся и снова взял трубку:

– Алле.

– Казимир Кузнецов?

– Да.

– Казимир, вы пожалеете!

– Вы уж определитесь, пожалуйста, – мучительно зевнув, попросил Зяма. – Пожалею или не пожалею?

– Очень пожалеете!

– Ладно, – согласился Зяма, у которого не было сил на споры. – Когда и где?

– В восемь вечера в парке Горького, у лодочной станции.

– Договорились, до свиданья, – он повесил трубку.

Очередной телефонный звонок настиг его на ближних подступах к кровати.

– Я убью тебя, лодочник! – с чувством произнес Зяма и рысью вернулся к телефону, не дожидаясь команды бабули. – Алле! Казимир! Что еще?!

– Казимир, нам все-таки необходимо встретиться…

– Парк Горького, лодочная станция, двадцать ноль-ноль! У вас склероз?! – время вежливости закончилось.

– Почему?

– По кочану!

Зяма бросил трубку, сделал зверское лицо и с корнем вырвал телефонный провод.

– Кстати, о кочанах! – воззвала из недр бабуля. – Папа потушил морскую капусту, ты не хочешь?

– Единственное, что я хочу потушить – это свет! – проорал в ответ раздерганный Зяма. – Я ложусь спать, и не трогайте меня, а то все пожалеете!

Он с грохотом захлопнул дверь своей комнаты и с вызовом подпер ее изнутри массивным противотанковым креслом.

Тихо шаркая тапками, бабуля подобралась под дверь и послушала. Из комнаты внука доносился храп, в тоне которого угадывалась невысказанная детская обида. Старушка покачала головой, вернулась в гостиную и сказала невестке, невозмутимо читающей книжку:

– Басенька, что-то Зямочка нервный стал, может, ему валерьяночки попить или ромашки?

– Мама, он взрослый парень, какие травки? – с великолепным спокойствием ответила ей знаменитая писательница Бася Кузнецова, бестрепетной рукой переворачивая страницу жутчайшего ужастика. – Свежий воздух, спорт, режим – вот что ему нужно. И мальчик это сам прекрасно знает, вы же слышали, он собирается вечером в парк, чтобы кататься на лодке!

– Хороший мальчик, – растрогалась бабуля.

– Просто прелесть, – пробормотала писательница и развернула книжку, чтобы взглянуть на обложку.

На обложке был нарисован очень бледный, астенического телесложения брюнет со впалыми щеками и синюшными пятнами по всему организму. Ногти у него были длинные, загнутые, как у модной барышни, но с черной каемкой, как у сельского агронома, а сверкающие острые зубы радовали глаз белизной, хотя формой неприятно напоминали свисающие с крыши сосульки. Длинноватый левый клык был отчетливо запачкан чем-то красным.

– Прелесть, – убежденно повторила мамуля и хладнокровно продолжила чтение.

«Капризный парень, но уговорить его можно», – подумала Уля Блиндухова, положив телефонную трубку.

Она была довольна тем, как все складывается.

Во-первых, мужчина ее мечты оказался не кем-нибудь, а известным дизайнером. Сантехника или трамвайного кондуктора Уля с ее высокой самооценкой сочла бы неподходящим кавалером.

Во-вторых, у известного дизайнера было красивое и редкое имя – Казимир. Уля представила, как распорядитель церемонии вручения какой-нибудь престижной премии объявляет: «Казимир и Ульяна Кузнецовы!» – и решила, что это звучит замечательно.

В-третьих, телефонные переговоры с Казимиром увенчались успехом: пусть со второго раза, но он согласился с ней встретиться. На лодочной станции у озера! Так романтично!

В-четвертых, Уля уже успела пополнить свой гардероб яркой одежкой, которая гарантированно понравится дизайнеру Казимиру. Для начала совсем неплохо, не правда ли? А там, глядишь, симпатия распространится с отдельной вещи на Улю в целом!

Она умчалась на свидание в парке в приподнятом настроении и раньше времени.

Смеловский позвонил уже под вечер и не мне, а Трошкиной.

– Кузнецова, ты включила телефон? – прикрыв трубку ладошкой, спросила меня Алка. – Максим тебе не может дозвониться.

– Скажи ему, что я перезвоню через минуту! Только симку поменяю.

Вчера вечером я пущей секретности ради вытащила сим-карту из золотого телефона Лизоньки, и сам аппарат оставила дома, а симку принесла с собой на работу в кошельке для мелочи. Я думала, что найду время изучить телефонную книжку абонента и списки входящих и исходящих звонков, а также почитать сообщения, но промахнулась. Ничего такого на симке просто не было.

– Темная ты, Инка! – снисходительно обругал меня Эндрю, к которому я смиренно обратилась за технической помощью. – В современных телефонах, особенно смартфонах, эти данные не записываются на сим-карту. Они хранятся в памяти телефона, поскольку сим-карта жестко ограничивает формат и объем хранимых на ней данных.

Объяснение я без труда поняла и с сожалением приняла, а поменять чужую симку на свою родную просто забыла, так что пропустила несколько звонков. Кроме Максима со мной пытались связаться Зяма, Денис и Владимир Леонидович из банка, но Смеловский был настойчивее всех. Или сообразительнее, раз додумался найти меня через Трошкину.

– Записывай! – сказал он, когда я ему перезвонила. – Владелец интересующего тебя телефонного номера – Поливанко Михаил Сергеевич. Паспортные данные нужны?

– Не помешают, но лучше не под запись, а эсэмэсочкой, чтобы я ничего не перепутала, – попросила я. – Спасибо тебе, Максик! Сейчас схожу к бухгалтеру и вытрясу для тебя аванс.

– Итак, теперь мы знаем, кто прислал бедной Лизе пугающие картинки мужика с ведром, – сообщила я Трошкиной, вытащив ее из офиса под предлогом необходимости вымыть кофейные чашки. – Это некий Михаил Сергеевич Поливанко. Год рождения – восьмидесятый, адрес по прописке – улица Голенко, шесть.

– Я знаю, где улица Голенко! – встрепенулась Алка. – Это там, где станция юных туристов, помнишь, мы ходили туда классе в четвертом или пятом?

Я кивнула. Никогда не забуду тот единственный поход, в который мы с Трошкиной сходили вместе с юными туристами! Тогда я натерла ноги кроссовками, а Алка – плечи лямками рюкзака, и обе мы получили расстройство желудка от сырой речной воды. В результате вечером, когда более крепкие телом и духом туристы громким хором пели песни у костра, мы с Трошкиной тихим дуэтом сидели в темных кустиках с большим запасом лопухов вместо туалетной бумаги.

– Сходим сейчас? – спросила Алка.

– В поход?! – ужаснулась я.

– Да нет же, на улицу Голенко, шесть! Пять минут ходу от нашей старой школы, запросто можем после работы заскочить! – самозванный детектив Трошкина преисполнилась энтузиазма.

– Зачем же после работы? Давай лучше вместо работы, – ввела поправочку я. – Скажем Броничу, что поехали в банк, а с Владимиром Леонидовичем все решим по телефону. Идет?

– Идем!

И мы пошли.

Улица комиссара Голенко – до революции Ремесленная – расположена в старом квартале в двух шагах от центра города, но в весеннюю распутицу эти два шага желательно делать в резиновых сапогах. Трошкина быстро промочила лапки и больше не горела желанием продолжать детективную деятельность, но я уже настроилась на расследование и не хотела отступать. Тем более что успела придумать простой и надежный способ получения информации о гражданине Поливанко от его соседей.

Идею мне подсказал одинокий плакат на заборе. Он призывал сознательных граждан на выборы депутатов городской Думы. Под призывом скупыми штрихами и скудными красками был нарисован длинный темный тоннель, в конце которого ослепительно сиял узнаваемый силуэт старинного особняка купца первой гильдии Петрова-Расторгуева, в котором ныне гнездятся наши местные законотворцы.

– Полагаю, художник хотел сказать, что Гордума – это свет в конце туннеля, но у меня лично эта картинка ассоциируется с выражением «Наше дело – труба!» – высказалась Трошкина, пока я задумчиво созерцала плакат.

– Сколько людей, столько и мнений, – ответила я. – На том мы и сыграем!

– На чем?

– На разнице потенциалов.

– На чем, на чем?!

– Сейчас объясню.

Я остановилась напротив дома номер шесть по Голенко и присмотрелась к этому зданию и соседним с ним строениям.

– Дом номер шесть ничего особенного из себя не представляет, так? Небольшой, одноэтажный, но добротный, крышу явно недавно перекрывали, вон, ондулин положили турецкий, синенький. Забор металлический, тоже синий, и краска нигде не облупилась. А рядом что?

– А рядом двухэтажный особняк из точеного кирпича, крыша черепичная, забор трехметровый, каменный, – добросовестно перечислила стати соседнего здания Алка.

– Это справа, а слева?

– А слева сараюшка-развалюшка, сама хата саманная, крыша шиферная, замшелая, вместо забора плетень, в котором колья кренятся как пьяные!

– Во-о-от! А посмотри на штакетник между шестым домом и этой хатой. Видишь, как затейливо он тянется – крутой волной в обход яблони? О чем это говорит?

– У соседей плохой глазомер? – предположила Алка.

– У соседей был спор по поводу границы между участками! И вряд ли теперь отношения между ними мирные, товарищеские, – заключила я. – Идем!

– Вот так сразу, без подготовки?

Оробевшая Трошкина отстала, а я решительно подошла к облезлой кособокой калитке и придавила кнопочку прилепленного рядом звонка. Алка встала за моей спиной и тихо спросила, что ей делать. Я велела ей приготовить служебное удостоверение и достала из сумки свои собственные корочки, а также ручку и блокнот.

Со скрипом отворилась облезлая дверь хаты, на крыльцо неспешно выдвинулся небритый мужик в тельняшке, тренировочных штанах с пузырями на коленях и нечистых калошах на босу ногу.

– Хто такие, шо надо? – хриплым боцманским голосом вопросил морячок.

– Мы агенты! – незатейливо представилась я. – Есть вопросы о соседе вашем, не ответите ли за вознаграждение?

– Шо? Доигрался Мишка? Уже и вознаграждение за него назначили? – обрадовался мужик.

Я подождала, пока он спустится и подойдет поближе. Теперь нас разделяла только калитка.

– А скоко дадите? – прищурился боцман.

– От года до трех в ЛТП, – тихо пробормотала Алка.

Когда-то она работала тренером по лечебной физкультуре в наркологическом диспансере и теперь алкашей с наркоманами за версту узнает.

– У нас ставка – сто рублей каждому участнику опроса, – под прикрытием калитки несильно лягнув Трошкину, миролюбиво сказала я. – Мы готовим рекламную кампанию кандидата в депутаты городской думы Михаила Сергеевича Поливанко, собираем отзывы людей, которые хорошо знают этого уважаемого человека…

– Шо-о-о?! – Боцман затопал калошами, расплескивая жидкую грязь.

Я на шаг отодвинулась от калитки, фонтанирующей черной жижей.

– Это Мишка-то уважаемый?! Кем и за что?!

– А вот вы нам и расскажите!

– А вот и расскажу!

Я приготовилась стенографировать и краем глаза заметила вытянутую руку Трошкиной – Алка оказалась сообразительней меня и включила диктофон в мобильнике.

– Во-первых, Мишка жадный козел, – сказал мужик и решительно загнул желтый от никотина палец. – Хорошую работу нашел – не проставился, машину купил – не обмыл. Ни посидеть с ним, ни выпить, ни за жисть поговорить по-человечески – его только бабки интересуют.

– Бабы? – не расслышав, пискнула Трошкина.

– Бабы тоже, – боцман поклокотал горлом и харкнул в лужу. – Так и запишите: во-вторых, Мишка бабник. Не женат, ведет аморальный образ жизни.

– С кем? – снова пискнула Трошкина, входя во вкус работы интервьюера.

– Да с бабами же! А может, уже и с мужиками, – боцман задумался. – То-то он такой наглаженный да напомаженный ходить стал, смотреть противно.

– Вы же сами сказали, у Михаила Сергеевича работа хорошая, вот он и наглаженный, – напомнила я. – Вы хоть знаете, кем он работает?

– А кем? Слышал, что Мишка по пластику спец, и шо такого? Работяге разве надо пижонить в костюмчике с галстуком? Спец он, ага, больше верьте! Шкура он и гнида! Жадная гнида!

– То есть вы ничего хорошего о кандидате Поливанко сказать не можете, – подытожила я, уже понимая, что дальше будет только ругань. – А где он сам сейчас, не подскажете?

– А на фига мне знать, где этот козел? Третий день его не вижу, загулял, должно быть, гнида, может, попрут его с работы денежной, тогда поймет, какая жизнь у нормальных мужиков!

Тут нормальный мужик запрокинул голову и заклокотал, готовясь к новому могучему плевку. Мы с Трошкиной дружно отпрянули.

– Небось сам все три дня пил, вот никого и не видел, – не скрывая отвращения, нашептала мне Алка. – Дай ему сто рублей и пойдем отсюда, а то очень противно, и ноги у меня мокрые!

Я выдала «участнику опроса» сторублевку, и мы поехали домой – сушить Алкины ноги и анализировать полученную информацию.

С учетом промокших и замерзших конечностей, о кефире Трошкина даже не заикнулась, и мы пили чай с бальзамом по-кузнецовски.

Папуля готовит этот волшебный напиток по своему фирменному рецепту. Всех его ингредиентов я не знаю, но в составе совершенно точно доминирует настоенный на кедровых орешках самогон подпольного производства наших станичных родственников. Одна ложечка бальзама по-кузнецовки на стакан горячего чая согревает примерно как доменная печь.

Трошкина, крайне редко употребляющая алкогольные напитки крепче того же кефира, раскраснелась, как пионерский галстук. Услышь она сейчас команду «Будь готов!», наверняка отозвалась бы неуставным «Ко всему готов!». Робкую деву уже не пугали связанные с детективным расследованием неприятности вроде общения с некультурными типами и прогулок по лужам, она снова рвалась в бой, только не знала, куда и с кем.

Я подсказала возможное направление:

– Давай подумаем, что значит «спец по пластику»? Может быть, Поливанко работает на заводе металлопластиковых окон? У нас в городе их три.

– Н-не так уж много, – икнула захмелевшая Трошкина. – В п-принципе, можно обзвонить все три предприятия и узнать у кадровиков, есть ли у них такой сотрудник – Михаил Васильевич Поливайко.

– Поливанко, – поправила я. – И не Васильевич, а Сергеевич.

– Я запомнила, что имя-отчество у него знаменитые, – кивнула Алка.

– Я не знаю знаменитых Михаилов Васильевичей, – призналась я.

– Ты что?! – шокировалась Трошкина. – А Ломоносов?!

– Ах да, точно, – смутилась я. – Но Поливалка-то Сергеевич, как Горбачев. Тьфу, Поливанко!

– Поли-ван… – Трошкина осеклась. – Ванна! Поли-ванна! Полипропиленовая ванна, а?

– Вот об этом я знаю еще меньше, чем о Ломоносове, – сухо сказала я. – Какая ванна, Трошкина, что за намеки?

Прошлым летом в Риме мы с Зямой наткнулись на выброшенную нерадивыми хозяевами мраморную ванну, и эта ценная находка обернулась для нас незабываемыми приключениями с активным участием итальянских мафиози. В итоге мы все, включая мраморное чудо, уцелели, но теперь при слове «ванна» я непроизвольно вздрагиваю.

– Из пластика ведь не только окна делают, но и разные полезные емкости: посуду, ведра, то-се, – объяснила затейливый ход своих спутанных мыслей нетрезвая Трошкина. – А на снимках, которые Лизочка получила от Поливанко, как раз был мужик с ведром!

– По-моему, на снимках ведро эмалированное, – возразила я.

– Ты уверена?

Я не была уверена, потому что не рассматривала то ведро. Я и мужика того не рассматривала, но его лицо мне запомнилось.

– Тащи золотой телефон! – распорядилась Трошкина. – Будем рассматривать ведро.

– Не могу, – вздохнула я. – Понимаешь, золотой телефон я оставила в кармане пуховика, а его забыла у Кулебякина и смогу забрать только вечером, когда Денис вернется с работы.

– Маша-растеряша! – обругала меня Алка совсем как бабуля.

Я не стала обижаться. Трошкина все-таки натолкнула меня на дельную мысль.

– Что еще может означать «спец по пластику»? – подумала я вслух. – Мастер по изготовлению или установке металлопластиковых окон – это раз. Работник предприятия, производящего пластмассовые изделия, – это два. Что еще?

– Минуточку!

Трошкина с грохотом отодвинула табуретку и порысила в комнату. Заинтересованная, я пошла за ней.

Алка сняла с книжной полки толстый том словаря иностранных слов и зашуршала страницами. Я терпеливо ждала.

– Вот! Первое: пластика – это искусство лепки, ваяние, скульптура, – сообщила подружка и вопросительно посмотрела на меня.

Подумав немного, я отрицательно покачала головой:

– Сомневаюсь, что Поливанко – человек искусства.

– Он прислал фотографии, – напомнила Алка.

– И какая из них показалась тебе высокохудожественным произведением? «Мужик с ведром», «Мужик в ведре» или «Мужик из ведра»?

– Никакая, – вздрогнув, призналась Трошкина. – Но согласись, это похоже на цикл!

– Ладно, давай оставим это как версию: Поливанко – фотохудожник. Спросим Зяму, он хорошо знает местную богему, сам такой. Читай дальше, что еще нам подскажет словарь?

– Второе: пластика – это гармония, согласованность жестов, а также совокупность движений в хореографии.

– Вот это уже теплее, по-моему! – обрадовалась я. – Мужик из дома номер шесть намекнул, что Поливанко похож на педика, такой он наглаженный и напомаженный. А где хореография, там каждый второй мужик нетрадиционной ориентации, если не каждый первый. Надо выяснить, не занималась ли Лизонька танцами!

– Тут еще вариант есть, – Алка водила пальчиком по строчкам. – Пластика – это хирургическая операция по восстановлению или изменению форм и черт лица.

Я помотала головой:

– Знаешь, сколько зарабатывает хирург-пластик? Поливанко не жил бы в столь скромном домишке.

– И все же надо бы узнать, может, Лизонька делала или собиралась сделать пластическую операцию, – заупрямилась дотошная Трошкина.

– Вернем золотой мобильник, посмотрим список телефонов, узнаем номера и имена подружек Лизоньки, – предложила я. – Они наверняка в курсе того, занималась ли Лизонька танцами и делала ли пластику.

– Логично, – легко согласилась Алка и затолкала словарь на место. – Еще по чаю с бальзамчиком, если мы никуда не спешим, а погода такая противная?

Это тоже было логично, поэтому мы вернулись за стол и продолжили лечебно-оздоровительную попойку.

Чемпионом по борьбе со сном Зяма не был никогда, а в этот день еще и пребывал не в лучшей форме. Поэтому его рукопашная с Морфеем затянулась, и на встречу в парке Горького Зяма опоздал. Немного опоздал, всего на двадцать минут, но карусельки и кафешки закрылись еще в семь часов, а окончательно стемнело в восемь.

В половине девятого парк сделался безлюдным и неуютным, как кладбище.

Насвистывая для храбрости арию Фигаро, Зяма темными бунинскими аллеями в бодром маршевом темпе дошел до лодочной станции, которая вообще не работала ранней весной. У причала, влипнув в черную густую воду, как в смолу, стояло одно-единственное плавсредство – лодочка смотрителя, ухаживающего за птицами. Утки, гуси и лебеди жили в фанерных домиках на островке посреди водоема, и дважды в день им туда привозили птичий корм.

Фонари у озера не горели, ущербная луна светила некачественно. Зяма встал на причале так, чтобы его было видно, и высокохудожественным свистом негромко, но задушевно исполнил лирическую арию графини. Однако очень скоро ввиду неизбывного уныния окружающей действительности его собственное настроение выпало из оптимистической, в общем-то, тональности ми-бемоль мажор в глубокий минор, и Зяма подумал – а чего хорошего в том, что он торчит тут на виду? Ему сделалось неуютно, он нырнул под иву, длинные плети которой доставали до земли, и тут же споткнулся о трудноразличимое в потемках препятствие.

В первый момент Зяма подумал о бомжах, с которых сталось бы устроить бивак у тихого озера с вкусными птичками. Он сморщил нос и в самом деле уловил некий запах, но не вонь немытых тел, старых грязных вещей, дерьма и сырости, а что-то другое, вызывающее не физический дискомфорт, а беспокойство на подсознательном уровне.

Фонарика у него не было, зато был мобильник с неслабой подсветкой. Зяма направил рассеянный синий свет себе под ноги, охнул и уронил телефон.

На сырой подстилке из прелых прошлогодних листьев лежало тело – судя по одежде и длинным волосам, женское. Понять, была ли эта дама молода и хороша или же стара и уродлива, не представлялось возможным.

Сын писательницы Казимир Кузнецов впервые оценил сокрушительную силу расхожего выражения «На ней буквально не было лица». На его месте у несчастной было кровавое месиво, при виде которого Зяму затошнило. В глазах потемнело настолько, что он с трудом разыскал упавший телефон. Тот был скользким от грязи и крови и едва снова не выпал из трясущейся руки хозяина.

Пошатываясь, Зяма прорвался сквозь завесу желтых прутиков, подошел к воде и с идиотской тщательностью вымыл в озерной воде мобильник, погубив его напрочь.

А потом направился к выходу из парка, но не прямым путем, а по довольно сложному маршруту – гравийными дорожками, на которых не остается следов.

Денис задерживался. В этом не было ничего необычного – у эксперта-криминалиста рабочий день ненормированный. Но у нас с Алкой уже закончились и бальзам, и терпение, поэтому я решила поторопить Кулебякина телефонным звонком. И обнаружила, что мой мобильник выключился, потому что насмерть разрядился.

Подходящего зарядника у Трошкиной не было, и я воспользовалась ее домашним телефоном.

Меня бы не удивило, если бы майор ответил не сразу – работа у него такая, не всегда человек свободен для личной жизни, к тому же Алка ему не родня, а всего лишь подруга подруги. Но Кулебякин откликнулся мгновенно, как будто ждал этого звонка, и необычно нервно:

– Где она?!

– Кто? – спросила я. – Денис, это Инна!

– Где ты?!

– А в чем дело? – я начала сердиться. – Что за тон и по какому поводу допрос?

– Ты в порядке?

Я прислушалась к своему внутреннему голосу. Он немного заплетался, но был энергичен и бодр:

– Фпрядке, кнешна!

– Все прекрасно, сижу у Алки, пью чай! – ответила я Денису.

– А почему на звонки не отвечаешь? Что у тебя с телефоном? Я из-за тебя чуть с ума не сошел!

– Пчему вдруг? – с искренним интересом спросил мой внутренний голос и я тут же повторила этот естественный вопрос вслух.

Мы с Денисом близко знакомы уже не один год, и психически неустойчивый мужчина на его месте давно уже квартировал бы в одном домике с Наполеоном, Тутанхамоном и Чингисханом. Но в последнее время я вроде особых поводов для нервного расстройства не давала. Или давала?

– Потом расскажу, – не удовлетворил мое любопытство загадочный милый.

– Сегодня? – уточнила я, надеясь выяснить, смогу ли я нынче же забрать свой пуховик с чужим мобильником.

– Да, скоро буду, – уже спокойным голосом ответил Денис и отключился.

Его «скоро» растянулось на два часа, но я все же дождалась любимого, чувствуя себя натуральной Пенелопой.

Этот образ не был мне органичен. Я злилась и жаловалась на свою женскую долю Трошкиной, которая терпеливо слушала меня, уронив подбородок в ладошку и сонно жмурясь.

Денис сначала выгулял Барклая, а уже потом пришел к нам.

– Я для тебя хуже собаки! – сказала я по этому поводу.

– Моя собака гуляет только со мной, а без меня дома сидит, – парировал милый.

– Я не позволю тебе ограничивать мою свободу! – возмутилась я.

– Я тоже не позволю тебе ограничивать Инкину свободу, – поддержала меня Трошкина. – Мы все тут свободные люди!

– Хотя некоторые из нас живут как собаки, – не унималась я.

– Гав! – согласно сказал бассет.

– Ты есть хочешь? – спросила его Алка.

– Хочу, – ответил Денис.

Гостеприимная хозяйка Трошкина засуетилась, накрывая поляну на столе для Кулебякина и на полу для его пса, а я перешла прямо к делу и спросила:

– Так что случилось-то, почему ты едва не свихнулся?

– Потому что испугался за тебя, идиотку!

– Нормально, – я обиделась. – Спятил ты, а идиотка я!

– Конечно, идиотка, – убежденно кивнул Кулебякин, придвигая к себе глубокую тарелку с борщом, которую поставила перед ним хозяюшка Трошкина. – Только идиотка в такую гнусную погоду носит кургузое розовое пальтишко!

– Во-первых, оно не розовое, а цвета фуксии! – заспорила я. – Во-вторых, это не пальтишко, а жакет в остро модном мексиканском стиле! В-третьих, он свалян из шерсти ламы, и мне в нем очень даже тепло! В-четвертых, другие тоже носили бы такие жакеты, но это редкая вещь, их у нас в городе – раз-два и обчелся!

– Вот именно! – Денис погрозил мне ложкой, пугающе вымазанной красным. – Представь, что я пережил, увидев труп в таком пальто!

– В жакете, – машинально поправила я. – В каком смысле – труп?

– В окончательном и бесповоротном.

– Сегодня кто-то умер? – пискнула Трошкина.

Эксперт-криминалист Кулебякин посмотрел на нее с легкой жалостью и, судя по гримасе, мысленно увеличил число идиоток в своем ближайшем окружении до двух единиц.

– Кое-кто умер.

– А отчего? – не отставала Алка.

– По-разному, знаешь ли. «Отчего»! Кто от ножа, кто от сковородки, а двое от автоматной очереди – в сауне «Королевская охота» бандюки перестрелку устроили. Ну а девицу в розовом пальто задушили, – Кулебякин вернулся к борщу.

– Так тебя пальто сбило с толку, или она была похожа на меня? – мне хотелось разобраться.

Майор Кулебякин видит трупы каждый день, а у меня богатый гардероб, так что возможны и другие совпадения по части экипировки. Будет очень неприятно, если всякий раз, когда одежда покойницы напомнит ему что-то из моих нарядов, Денис будет дергаться и дергать меня.

– Не знаю, на кого она похожа, – Кулебякин поморщился. – Ей лицо веслом разбили в кашу.

– Что за ужас! – вскричала Трошкина.

– Что за весло? – спросила я.

– Обыкновенное, деревянное. Девушку убили в парке Горького у лодочной станции. Сначала задушили, а потом разбили лицо, чтобы узнать нельзя было. А весло утопили, чтобы пальчики смыть, мы его из воды вылавливали. Я там ноги промочил.

– Я налью тебе чаю с бальзамом! – подкинулась Трошкина.

Она запасливая, всегда держит бутылочку лекарства про запас.

Потом мы в классическом стиле «на троих» выпили волшебный напиток по-кузнецовски, а Барклай единолично прикончил кость из борща. Градус общего настроения заметно повысился, неприятных разговоров мы больше не вели и расстались на позитиве.

То есть с Алкой расстались, потому что трио «Индия, Денис и Барклай» вывалилось за дверь квартиры Трошкиной плотной группой, дополнительно скрепленной путающимся в ногах и лапах поводком.

Остаток ночи я собиралась провести в гостях у майора Кулебякина и его полицейской собаки. Кто-то назвал бы это распущенностью, а я – тактическим ходом: мне же надо было забрать свой пуховик с чужим мобильником в кармане.

Но в третьем часу ночи – я только успела уснуть – позвонила Трошкина.

– Алка, ты спятила?! – страшным шепотом спросила я.

– Почти, – еще более страшным шепотом ответила подруга. – Спустись ко мне, это архиважно и срочно, только Дениса с собой не приводи. Скажи, это наше женское дело. Вопрос жизни и смерти!

– Кто это? – сонным голосом спросил Кулебякин.

– Алка, у нее ко мне срочное женское дело смертельной важности, – я торопливо одевалась.

Трошкина – девушка чувствительная, но деликатная и без серьезной причины не станет вытаскивать подругу из постели, особенно если в этой постели подруга не одна.

– Идиотки, – вздохнул неделикатный Денис и захрапел.

Я спустилась на пятый этаж и таинственно поскреблась в дерматиновую дверь подружкиной хатки. Алка открыла мне сразу же – наверное, стояла в прихожей, прислушиваясь к звукам в подъезде. Она еще и присмотрелась, выглянув на лестничную площадку за моей спиной, а потом старательно закрыла дверь на все замки и запоры.

– Задраиваем люки и ложимся на дно? – пошутила я, встревоженная этими мерами повышенной безопасности.

– Т-с-с-с-с! – просвистела Трошкина и подтолкнула меня в спину. – В комнату проходи, в кухню нельзя, там занавески прозрачные.

Тяжелые бархатные портьеры в комнате были задернуты не просто плотно, а даже внахлест. Верхний свет Алка не включила, горел только торшер в углу, да и то на абажур была наброшена вязаная шаль с кистями. В кружевной тени хоронилась сгорбленная фигура, в которой я не сразу признала родного брата.

– Зяма? Что ты тут делаешь?

Вопрос был глупый, и ответ такой же:

– Прячусь.

– От кого?

– Сам не знаю.

Я обернулась к Трошкиной.

– Наверное, от полиции, – со вздохом сказала она.

– А может, и от преступников! – добавил Зяма.

Я опустилась на диван и потерла лоб:

– Вы бы остановились на чем-нибудь одном, а? Это же противоположные полюса.

– Не шути, Инка, это очень серьезно, – попросила Алка. – Насчет той женщины в розовом жакете, которую убили в парке Горького, помнишь? Так вот, это Зяма ее нашел.

– В каком смысле?

– В прямом! Шагнул под дерево – и споткнулся о труп!

– Интересно.

– Еще бы! Зяма, расскажи, как все было.

Братец горестно вздохнул.

– Мне снова позвонила шантажистка. Она так настаивала, что я согласился встретиться с ней у лодочной станции в парке, но немного опоздал. Когда я пришел, там никого не было. Я немного постоял на виду, а потом мне стало как-то неуютно, я сунулся под ивушку, а там – она!

– Шантажистка?

– Откуда мне знать? Она мне не представилась!

– Оно и к лучшему, – пробормотал мой внутренний голос.

Мы помолчали. Зяма печально сопел, Трошкина вздыхала, я представляла, что было бы с братцем, если бы убитая насмерть гражданка приподнялась и потянулась пожать ему руку со словами: «Позвольте представиться…»? Пожалуй, осталась бы я единственным ребенком у наших родителей.

– Не нравится мне это, – сказала наконец Трошкина.

– А ведь ты даже тело не видела! – заметил Зяма. – Представь, как это не понравилось мне!

– Мне не нравится, что вокруг тебя подозрительно много трупов! – объяснила Алка, от волнения вновь начиная изъясняться не слишком изящно.

В темных углах вокруг нас можно было спрятать десятки трупов, но я поняла, что это всего лишь фигура речи, и преодолела порыв оглядеться. Трошкина была права:

– Зяма, такое ощущение, что тебя пытаются подставить! Лизонька назначила тебе свидание у бассейна – и ее нашли там мертвой. Шантажистка вызвала тебя на встречу в парке – и ты нашел ее мертвой. Слу-у-ушай! – я прищурилась. – А полицию к лодочной станции ты вызвал или не ты?

– Не я.

– Значит, там еще кто-то был, только прятался, – рассудила я.

– Убийца! – вздрогнула Трошкина. – Он хотел, чтобы полиция застукала тебя у тела!

– Но она не застукала, – напомнила я, чтобы не драматизировать ситуацию дополнительно. – Так что Зяму пока ни в чем не подозревают. С другой стороны, и убийцу полиции придется поискать, потому что отпечатков пальцев на весле он не оставил.

– На каком весле? – не понял Зяма.

– На том, которым задушенной шантажистке разбили лицо, чтобы ее сложнее было опознать, – я погрызла ноготь. – Но я, кажется, знаю, кто нам поможет узнать, как эта женщина выглядела!

– Медиум? – съязвил Зяма.

– Нет, не медиум. Продавщица в бутике «Инка»!

– Там, где ты покупала свой розовый жакет? – Трошкина медленно улыбнулась. – А ведь точно! Они привозят вещи супермалыми партиями.

– Надеюсь, следователь до такого гламурного хода не додумается, – проворчал Зяма.

Мы решили, что завтра утром явимся в одноименный мне бутик к его открытию, и после этого наконец разошлись по койкам.

Среда

В утреннем рекламном блоке городского телевидения появился анонс ток-шоу, к участию в котором приглашались очевидцы субботнего ограбления банка.

В искусно смонтированной нарезке кадров с камер наблюдения мелькали лица этих самых очевидцев крупным планом и «общаки» с наиболее интересными сценками. Розин тигриный прыжок на плечи грабителя и бесовские пляски трио в разноцветных балаклавах сопровождались призывно мигающими красными титрами. На экране поочередно появлялись строчки: «Кто видел? Кто знает?» и «Ищем за вознаграждение». Максим Смеловский приступил к освоению рекламного бюджета.

Роза Курдынбабаева увидела это телевизионное объявление за завтраком и подавилась кашей. Несладкая овсянка на воде и без того не лезла ей в горло – настроения не было, аппетита тоже.

Роза уже два дня обзванивала потенциальных работодателей, надеясь завербоваться на новый трудовой фронт раньше, чем у нее совсем закончатся деньги, но пока не преуспела.

Финансы таяли. Барбариска пообещал выплатить сотруднице Курдынбабаевой накопившуюся задолженность по зарплате сразу же после того, как она выполнит китайский заказ «Принц Пресс», что означало – уже никогда.

Двести баксов, неправедно полученных за продажу чужой рукописи, были отложены Розой на самый черный день. Призрак голодной смерти встал перед ней в полный рост и пугающе замаячил у последнего рубежа обороны – початой картонной пачки овсяных хлопьев «Геркулес».

Выдумку телевизионных затейников голодная и злая девица Курдынбабаева в первый момент расценила как подлое свинство. При этом в воображении ее сама собой возникла румяная шкворчащая отбивная. Следом появилась интересная мысль конвертировать подлое телевизионное свинство в реальный кусок мяса и прочие материальные блага.

Если редакция готова заплатить кому-то за информацию о Розе, то почему бы эти деньги не получить самой Розе?! В конце концов, никто не располагает столь полными и достоверными сведениями о ней, как она сама!

Действовать надо было быстро, пока не подсуетился кто-нибудь из знакомых. Наверняка среди них найдутся достаточно зоркие и беспринципные, чтобы узнать девицу Розу Курдынбабаеву и продать ее с потрохами!

Спешно закончив завтрак, Роза позвонила по телефону, указанному на экране, и объявила, что располагает нужными сведениями и готова оказать редакции информационную поддержку в обмен на денежную помощь. Ее тут же соединили с приятным, судя по голосу, молодым человеком по имени Максим.

– Так вы знаете ту девушку? И кто же она? – оживленно спросил он.

– Так я вам и шкажала! – прошамкала Роза.

Шершавые ватные шарики во рту разительно изменили ее голос и дикцию.

– Бабушка, вы не волнуйтесь, – мягко сказал Смеловский, введенный в заблуждение ватным шамканьем. – Если ваша информация окажется верной, мы вам честно заплатим.

– Шнащала деньги, потом информащыя! – объявила «бабушка» Роза. – Шо я, совшем дура штарая? Ешли вы ужнаете имя, то найдете девушку и беж меня.

– А как же мы убедимся, что вы нас не обманываете, бабуля? – нажал Максим. – Знаете, вы ведь уже пятая, кто звонит нам сегодня с таким предложением.

Что ж, этого нужно было ожидать. Роза нахмурилась, но не дрогнула и пустила в ход козырь, которого не могло быть у предыдущих четверых звонивших.

– Жаплатите мне – и я шделаю так, шо девушка шама придет к вам в штудию.

– Когда придет?

Ясно было, что Максим заинтересовался.

Роза усмехнулась.

– Шражу пошле того, как я получу швои деньги!

– Сколько?

Это уже был деловой разговор.

– Тришта долларов, – сказала Роза.

Ей хотелось, чтобы ее заначка «про черный день» выражалась красивой круглой суммой.

– Бабушка! Зачем вам сразу триста, да еще и долларов?! – возмутился Максим. – Что вы будете делать с нерусскими деньгами, и вообще – где ваш патриотизм?

– Лучше шпрошите, где будет та девушка, если мы не договоримша, – не поддалась на провокацию непатриотичная «бабушка». – Я ее шпрячу так, шо вы не найдете. Тришта бакшов – или как-нибудь беж этой девушки обойдетешь.

Обходиться без этой девушки Максиму Смеловскому не хотелось.

– Ладно, – сдался он, прекрасно зная, что бюджет позволяет ему капитулировать. – И как мы это сделаем?

– Встретимшя в полдень у памятника Пушкину, – предложила изобретательная Роза. – Вы мне дадите тришта бакшов, а я вам – копию штранишы пашпорта с фотографией и адрешом девушки. Это будет ваша штраховка. Я уйду ш деньгами, а девушка выйдет к вам. Уштраивает? Тогда скажи, как я тебя ужнаю, шынок.

– Я Максим Смеловский, меня все телезрители знают в лицо!

– А я штаренькая бабушка, меня шовшем нихто не жнает, – вздохнула Роза и закашлялась, поперхнувшись ватным шариком. – Кхе-кхе, кхе! До вштреши, шынок!

Она положила трубку, выплюнула вату и с великолепным прононсом вскричала:

– О, йес-с-с-с!

Макс Смеловский тоже положил трубку, покачал головой и сказал своей помощнице Люсе:

– Сгоняй в бухгалтерию, принеси мне триста баксов и где-то в одиннадцать часов напомни, что в полдень у меня встреча на Пушкинской площади.

– А с кем встреча, как записать? – спросила Люся, открывая ежедневник.

– Запиши – операция «Бабки для бабки»! – ответил Макс и ухмыльнулся. – Однако сильна старуха, слов нет! Ее бы к нам в отдел продаж – да мы бы в долларах купались!

Ровно в полдень Максим Смеловский в угольно-черных очках стоял как штык у памятника Александру Сергеевичу Пушкину.

Ни дневное светило, увязшее в тучах, ни солнце русской поэзии Максима не слепили – темные очки нужны ему были для маскировки. Однако он время от времени нарушал ее, ненадолго приспуская свои окуляры, чтобы дать возможность узнать себя ключевой фигуре операции «Бабки для бабки» и при этом не спровоцировать массовый психоз.

У знаменитого телеведущего было слишком много активных и бесцеремонных фанаток. Пребывая на вольном выпасе за стенами телекомпании, Смеловский старался сохранять инкогнито.

Был будний день, и обеденный час еще не наступил, так что праздношатающихся граждан на площади не наблюдалось, а народная тропа в библиотеку, вопреки прогнозам поэта, практически заросла. Максим Смеловский, надолго застрявший посреди площади, переминался с ноги на ногу, вертел головой, загадочно поигрывал черными очками и по совокупности признаков походил на шпиона, разбитого склерозом и топографическим кретинизмом.

– Никак бедный парень заблудился, – сочувственно заметила Оксана из отдела формирования библиотечных фондов, наблюдая за Максом в окно.

– Да уж куда там, заблудился! – фыркнула начотдела Зоя Павловна. – Бедный парень, как же! Могу поспорить, он маньяк.

– Какой маньяк? Какой? – загомонили девочки.

В отделе их было пять, и все до единой синие чулки без пары.

– Обыкновенный, сексуальный, какой же еще? – Зоя Павловна – дама во всех отношениях солидная, даже дважды замужняя, – пожала пышными плечами.

Для девочек-библиотекарш понятия «сексуальное» и «обыкновенное» тождественными не были. Побросав работу, они сбежались к окну, чтобы как следует рассмотреть предполагаемого маньяка.

– Гляньте, как зыркает! – продолжала гнуть свою линию Зоя Павловна. – Не иначе жертву выбирает. А сам морду-то воротником закрыл, и за памятником прячется.

– Какая низость – скрываться с гнусными целями в тени великого Пушкина! – возмутилась Оксана. – Может быть, позвоним в полицию?

– И что скажем? Он пока ничего предосудительного не делает, – напомнила Зоя Павловна.

– А будет делать?! – заволновались непарные библиотечные девушки, возбужденно ерзая впалыми животами по широченному подоконнику архитектурного памятника восемнадцатого века.

Чтобы лучше видеть, они открыли окно и теперь мерзли, но мужественно не покидали наблюдательный пункт.

В это время из-за угла музея на противоположной стороне площади черепашкой выползла сгорбленная бабуля в драной клетчатой шали. На голове у нее была летняя панама с обвисшими полями, на ногах синенькие клеенчатые бахилы, которые выдают посетителям медицинских учреждений, в одной руке – сиротский узелок из застиранной наволочки, в другой – суковатая палочка, которая, судя по свежему излому, еще недавно была веточкой.

– Старушка дряхлая моя, – пробормотала Оксана, у которой не было личной жизни и поэтому имелись большие нерастраченные запасы сочувствия и жалости.

Вид у старушки был такой, словно она только что сбежала из муниципального богоугодного заведения психоневрологического типа. Хотя как она могла бежать – с такой-то скоростью?

Предполагаемый сексуальный маньяк не стал дожидаться, пока бабуля подползет к монументу, и двинулся ей навстречу.

– Вот извращенец! – возмутилась благородная публика в бельэтаже библиотеки.

Дальнозоркая Зоя Павловна разглядела, что маньяк дал бабке денег. Затем старуха продолжила движение в прежнем направлении. Маньяк неотрывно смотрел ей вслед, но почему-то не преследовал.

За углом библиотеки старуха неожиданно ускорилась, разогналась, с ходу проломила собой самшитовый куст и под прикрытием зеленой изгороди неожиданно начала разоблачаться и преображаться.

Библиотечные девушки на подоконнике замерли, наблюдая.

Бабка сбросила панаму, скинула попону, стянула бахилы. Вытряхнула из наволочки изящную сумочку, разогнула спину, расправила плечи – и волшебным образом превратилась в хорошенькую девушку.

– Да она и сама извращенка! – воскликнула Зоя Павловна.

– Т-с-с-с! – дружно шикнули на нее сослуживицы, но было уже поздно.

Услышав библиотечный хор, экс-бабуля вскинулась и увидела над собой ряд женских головок, оригинально украшающих окно в боковой стене памятника архитектуры. Лица, обращенные вниз, демонстрировали широкую гамму чувств в диапазоне от неприятного удивления до искреннего негодования, и как родные походили на физиономии горгулий на фронтонах архитектурных шедевров европейской готики.

– Ой, мамочка! – взвизгнула стремительно помолодевшая бабка и припустила назад, на площадь, стуча каблучками.

Горгульи синхронно вытянули шеи и повернули головы.

Максим Смеловский облегченно улыбнулся, приветливо кивнул и оттопырил локоть, недвусмысленно предлагая руку приближающейся к нему девице.

– Ролевые игры у них! А нормальным девушкам замуж выйти не за кого! – подытожила общее мнение библиотечных работниц Зоя Павловна и со стуком закрыла окно.

– Здравствуйте, здравствуйте, Роза Салаватовна! – приветствовал ненормальную девушку Макс, успевший ознакомиться с представленной ему копией паспорта. – Готовы принять участие в нашем ток-шоу?

– А сколько вы мне заплатите?

– Э-э-э… Сколько заплатим?

Смеловский растерялся, и это было удивительно.

Мало кому удавалось одной фразой избавить от апломба закаленную теледебатами звезду экрана!

– Я ведь уже заплатил бабуле триста долларов!

– Так то бабуле, а мне? – Роза крепче прижала к боку сумочку, в которой лежали три зеленые купюры. – Бабушка свои деньги отработала честно, вот она я, стою перед вами!

– Но она обещала, что вы придете в студию!

– Да запросто, – Роза ловко продела ручку в оттопыренный локоть Смеловского. – Куда идти, ведите! В студию я приду, это оплачено, а о чем-то еще будем договариваться дополнительно.

– В студии, – согласился изрядно ошарашенный Макс, подумав, что непременно пригласит на эту беседу ребят из отдела продаж.

Пусть поучатся, как надо работать!

Вообще-то бутики – не мой формат. На эксклюзивных одеяниях у нас специализируется Зяма, я же девушка простая, скромная, не стремящаяся затмевать всех вокруг покупной красотой. Скажу без ложной скромности: мои природные данные гарантируют мне выход в финал честного конкурса красоты на нудистском пляже, и, зная это, к тряпкам и побрякушкам я отношусь достаточно спокойно. То есть, конечно, я никогда не прочь прибарахлиться, но за разумную цену. А бутик и адекватные цены – две несовместимые вещи.

В магазинчик с претензиями «Инка» меня привели воля случая и листовка, которую сунула мне в руки рекламная девочка на троллейбусной остановке. Не знаю, почему она решила, что именно там пребывает целевая аудитория заведения. Специализация бутика «Инка» – кожаные шляпы, валяные сумки, шерстяные пончо, медные браслеты с каменьями и прочие мексиканские тушканы. Лично я не стала бы надеяться на то, что кто-то из пассажиров общественного транспорта спит и видит, как бы ему прикупить сбрую для ламы! Однако факт остается фактом: сама я стала клиентом бутика, купившись на юмористическое спецпредложение: «Нашим тезкам скидка 50 %!» Слишком много я страдала из-за своего имени, разве можно было упустить редкий случай хоть что-то на нем заработать?

Менеджер бутика любезно согласилась с тем, что Индия в уменьшительно-ласкательной форме вполне может быть Инкой, и на этом основании отдала мне за полцены тот самый стильный розовый жакет, который темный полицейский майор Кулебякин неуважительно обозвал кургузым пальтецом.

– У нас таких жакетов было всего три: два цвета фуксии и один шоколадный, – припомнили продавщицы.

Чтобы облегчить им процесс воспоминания, я пришла в бутик в том самом розовом.

– Шоколадный сразу ушел, а розовые долго лежали. Все-таки это смелый цвет, и мало кому он к лицу, – признали продавщицы, тут же тактично добавив, что лично мне эта фуксия ну просто как родная. – Второй жакет и со скидкой не пошел, его даже на примерку ни разу не брали, так что мы уже почти отчаялись его продать и надели на манекен. С витрины-то вещи просят часто, устанешь куклу переодевать, вот мы и решили: пусть она там в этом розовом стоит хоть круглый год, нам же спокойнее.

– Не устояла? – подсказала Трошкина, оглянувшись на манекен, облаченный в полосатое пончо с бахромой и помпонами.

– Вчера пришла какая-то милая девушка, схватила этот жакет и купила его без всякой скидки, несмотря на то, что «эска» – это не ее размер! – искренне порадовались работницы прилавка.

И они заспорили – «эльку» должна носить та милая девушка или «икс-эльку»?

Мы с Алкой не стали говорить, что в настоящее время владелица жакета примеряет безразмерный деревянный бушлат, и внимательно выслушали спорщиц.

Судя по их словам, покупательница второго розового чуда была на голову ниже меня, в груди заметно уже, в бедрах чуток пошире и вовсе без талии. Так что прекрасный мексиканский жакет сидел на ней, как на ламе седло. Хуже того: красно-рыжие волосы девушки на фоне фуксии казались совсем уж кровавыми, а широкое веснушчатое лицо уподобилось оранжевой луне. В итоге даже профессионально деликатные продавщицы не могли объяснить, что побудило милую девушку отдать немалые деньги за вещь, которая ее нисколько не украсила.

– Может, она дурочка была? – предположила Трошкина, когда мы вышли из бутика. – Типа, городская сумасшедшая. Шла себе, шла, вдруг видит – в витрине бешеная фуксия пламенеет, и захотела себе этот жакет до полного сумасшествия! Знаешь ведь, как говорят: «Красному и дурак рад».

– Но-но! – обиделась я, одернув свой жакетик. – Во-первых, он не красный, а ярко-розовый! А во-вторых, это что за намеки? По-твоему, я тоже дура?

– Ты, Кузнецова, не дура, потому что ты красавица, – с тоской, но без пошлой зависти сказала Алка. – Ты же можешь мешок из-под картошки надеть, и все девушки подумают: «Ой, какая роскошная вещь! Хочу себе такую же!»

– Ты так считаешь? – приятно удивилась я.

– Я считаю, – подтвердила Алка. – На твоем месте я только мешки и носила бы!

– Зачем?!

– Ну как – зачем? Чтобы задать такую моду, при которой все другие женщины будут выглядеть огородными чучелами.

– Стоп, – я остановилась и заглянула подружке в глаза.

Для этого мне пришлось скривить шею буквой «г».

– Трошкина, признавайся, ты опять ревнуешь Зяму к какой-нибудь раскрасавице?

– Как всегда, ко всем вокруг, – меланхолично ответила Алка и вдруг дернулась, как будто ее укололи. – Эврика! Я поняла, что побудило убитую купить этот розовый ужас!

Я сдержалась и не сказала: «От ужаса слышу!»

– Наверняка она увидела в нем тебя!

– Хм, – я почувствовала себя польщенной. – То есть ты полагаешь, эта женщина могла без памяти влюбиться в розовый жакет, увидев, как замечательно в нем выгляжу я?

– Я сказала то же самое, только короче, – Алка кивнула и постучала пальчиком по кончику носа. – Так-так-так… Вспоминай, Кузнецова! Невысокая полная девушка без талии, волосы красно-рыжие, лицо круглое, веснушчатое. Ну?

– Что – ну?

– Ну, раз она тебя видела, значит, и ты ее тоже?

– Не факт. Может, она рассматривала меня исподтишка?

– Прячась за шторой? Или сидя в засаде? – Трошкина уже откровенно язвила, а я вдруг поняла:

– Алка! Это же многое объясняет! Если рыжая меня видела, а я ее нет, значит, она пряталась. А зачем она пряталась, рассматривая меня? Может, она не только меня рассматривала? Может, она следила за мной и Зямой? Может, это именно она…

– Шантажистка! – договорили мы дуэтом.

– М-м-м, – Трошкина потерла лоб. – Слушай, мне нужен тайм-аут. Надо отдохнуть, а потом думать дальше, вроде, у нас были еще какие-то детективные планы? Напомни мне, что мы хотели делать?

– Обзвонить подруг Лизоньки и выяснить, не занималась ли она танцами, – я похлопала себя по карману. – Сегодня золотой мобильничек при мне!

– Значит, сейчас у нас будет обеденный перерыв, а потом новый сеанс мозгового штурма, – решила Алка и огляделась из-под ладошки. – Вон кафешка, идем туда.

– Уверена? – я помешкала, но все же последовала за подружкой.

Кафе называлось «Босфор» и вызывало желание напеть «Не нужен нам берег турецкий!», поскольку наводило на мысли о населяющих те края знойных носатых брюнетах, вроде того, который недавно сделал мне гнусное предложение у памятника Пушкину.

– Никогда я не был на Босфоре! – продекламировала Трошкина, попрыгав на диванчике.

Мы сделали заказ и в ожидании еды свили гнезда в подушках, под которыми местный декоратор буквально похоронил сидячие места.

Алка, охочая до экзотики, томно жмурилась, слушая длинную лирическую песню на турецком, пока сладкоголосый певец не дошел до конца очередного куплета. На последней строчке Трошкина беспокойно завозилась и смущенно посмотрела на меня:

– Мне это не показалось? Ты тоже это слышала?

– Что?

Я не прислушивалась к босфорским песнопениям.

– Вот сейчас он повторит. Слышишь? «А кошку у тюрьму!»

– Это на каком языке, на украинском? – я удивилась.

Хохляцкий и турецкий в одном флаконе – это, мягко говоря, толерантно!

– Не знаю, на каком это языке, но певец упорно заканчивает каждый куплет призывом «А кошку у тюрьму!» – заволновалась Алка.

– «Карфаген должен быть разрушен», – кивнула я. – Римский полководец и государственный деятель Катон Старший, непримиримый враг Карфагена, независимо от темы обсуждения все свои речи в сенате заканчивал фразой: «Кроме того, я думаю, что Карфаген должен быть разрушен». А у этого турецкого певца, видимо, какие-то серьезные разногласия с кошкой.

– И что, ее теперь в тюрьму?!

Трошкина очень, очень любит животных. В детские годы она одна предоставляла политическое убежище под кроваткой вдвое большему количеству котят и щенят, чем мы с Зямой вдвоем.

– Мы же не знаем, что сделала эта кошка, – напомнила я. – Возможно, бесконечные куплеты как раз и рассказывают о ее многочисленных ужасных злодеяниях.

– Но выносить на основании этого обвинительный приговор несправедливо! Следовало хотя бы выслушать другую сторону! – с жаром возразила Алка.

– Мья-йа-йа-у-у!

Звук был до крайности неблагозвучный и неожиданный. Я поежилась, решив, что тут как раз и началась оправдательная кошачья речь, но оказалось – это просто форточка заскрипела.

Погода портилась, поднялся ветер, и можно было ожидать противнейшего косого дождя, при котором никакой зонт не сохранит в сухости мой дорогой жакет из мексиканского войлока.

В связи с этим на повестке дня возник новый вопрос: как мы будем добираться в офис, куда во второй половине дня обещал подъехать рекламный директор «Бетабанка»?

Бронич будет очень недоволен, если я пропущу эту встречу.

– Трошкина, у тебя есть деньги на такси? – спросила я подружку.

Алка покосилась на меню и ответила:

– Не уверена. А куда ты хочешь ехать?

– Не хочу, но надо. В офис! – я вздохнула. – Туда явится Владимир Леонидович.

– Кокетливый старец из банка? Тот самый, который мечтал о встрече с тобой в ресторане? – Трошкина с намеком вздернула бровки и многозначительно поморгала.

– Алка, ты гений! – в тысячный раз за эту жизнь признала я. – Сейчас я ему позвоню.

Кокетливый старец Владимир Леонидович с подкупающей готовностью согласился изменить место и время назначенного рандеву. Я предположила, что он надеется заодно и формат его поменять, переконвертировав деловую встречу в романтическое свидание, но не стала раньше времени разочаровывать доброго человека.

– Правильно, – одобрила мое коварство Трошкина. – Будем решать задачи по мере их возникновения.

Тут перед нами возникли тарелки с едой – в таком количестве, что это уже была не просто задача, а настоящий вызов, и мы с подружкой сосредоточились на решении этого серьезного и сложного (из трех блюд с десертом) вопроса.

Разговаривать за едой меня отучили еще в детстве, а разговаривать после еды я уже просто не могла: наелась так, что едва шевелилась.

Впрочем, шевеления моего хватило на то, чтобы аккуратным столбиком записать на бумажной салфетке имена и номера предполагаемых подружек Лизоньки. Таковыми я постановила считать всех, кто в телефонной книжке золотого мобильника был обозначен уменьшительным именем.

Набралось не так уж много девиц, меньше десятка. Я просмотрела журнал входящих и исходящих звонков и отметила галочками тех подружек, с которым Лизонька общалась чаще. Потом почитала их эсэмэски, вычеркнула пару дурочек с лексиконом Эллочки-людоедочки, и в финал у меня вышли четыре подружки: Галюся, Анка, Ладюня и Мимими.

Трошкина вызвалась обзвонить их, пока я буду беседовать с Владимиром Леонидовичем. Я вручила ей салфетку с номерами, свой мобильник – Алкин разрядился – и пересела за другой столик. Незачем галантному Владимиру Леонидовичу знать, что я успела смолотить многосерийный обед.

Комдир «Бетабанка» прибыл с опережением графика и был приятно удивлен моей королевской пунктуальностью. Боюсь, он подумал, что я летела на встречу с ним на крыльях Амура, так что мне стоило труда направить разговор в прямое, как Панамский канал, русло деловой беседы. Игривый Владимир Леонидович даже важную информацию выдавал с умильной улыбкой, затрудняя мне понимание серьезности ситуации.

– У нас возникло осложнение, – нимало не огорчаясь, сообщил он мне за кофе с пирожным. – Надеюсь, вы что-нибудь придумаете, и это нас не сильно опорочит. Оказывается, у грабителей был свой человек в нашем банке. Слава богу, удалось установить его личность, так что с остальных сотрудников подозрения сняты.

– Тогда я понимаю вашу радость, – тут я еще кое-что поняла. – А, так вот почему в «Бетабанке» царила мировая скорбь! Все были под подозрением и морально страдали?

– В общем, да, но это не единственная причина. Мы пребывали в трауре, соболезнуя нашему президенту. В ту самую субботу он трагически потерял супругу, и представьте – это случилось в годовщину их свадьбы! Ужасная история, просто ужасная, мы до сих пор в шоке.

Шокированный Владимир Леонидович со вкусом доел эклер.

Слово «президент» сбило меня с толку. Некоторое время я вспоминала, каково на данный момент семейное положение главы государства, и заодно удивлялась, почему это личную трагедию первого лица всея Руси приняли так близко к сердцу только в «Бетабанке».

Потом собеседник вернул меня к теме вопросом:

– Скажите, Иннночка, как будет выглядеть в контексте задуманной вами программы спасения нашей репутации предательство кассира?

– Грабителям помог кассир?

Я задумчиво скосила глаза и увидела в углу зала Трошкину с телефоном у уха. Прикрываясь ладошкой, она кому-то звонила. Молодец мой Ватсон, не отлынивает от работы!

– А что он сделал?

– Заполнил кассеты исключительно крупными купюрами, – вздохнул Владимир Леонидович. – Так что денег в банкомате оказалось намного больше, чем обычно.

– Если можно, расскажите поподробнее, – попросила я, не признавшись, что кассеты мне памятны только магнитофонные, да и те уже смутно.

– Рассказываю. Внутри у среднего банкомата лежит от одного до трех миллионов рублей. Они разложены по четырем кассетам, в каждой из которых – купюры своего номинала. Кассеты заменяют, как картриджы в принтере: один модуль вынимается, а на его место вставляется другой такой же.

– Это называется инкассация, – блеснула я эрудицией.

– Верно. Инкассация – дорогая и достаточно рискованная с точки зрения безопасности процедура. Обычно у нас кассеты заполняет один сотрудник, доставляет другой, а загружает третий.

– Но по субботам двое из них отдыхают? – догадалась я.

Владимир Леонидович развел руками:

– Вы знаете нашу страну! Именно так, в субботу, когда нагрузка на банкомат много ниже, чем в будни, весь процесс осуществляет один-единственный «пластиковый» сотрудник.

– Кто?! – я поперхнулась кофе.

– Человек от пластиков. Ну, из отдела пластиковых карт.

– Спец по пластику, – пробормотала я и посмотрела на Трошкину.

Увидев мои большие глаза, она сделала такие же, но не оторвалась от телефонной трубки.

– Так вот, этот самый спец по пластику в субботу утром провел очень своеобразную оптимизацию, – продолжил Владимир Леонидович, не обратив внимания на мое волнение. – Он под завязку набил банкомат пятитысячными и тысячными купюрами, вовсе не использовав сотенные и «пятисотки». Конечно, случаются ошибки, и путаница с номиналом и кассетами – это классика жанра, но согласитесь, ограбление в тот же день – совпадение очень странное.

– Как его завали? То есть зовут? Кассира этого?

Я сообразила, что прошедшим временем глагола чуть не выдала свою избыточную осведомленность.

– Михаил Поливанко.

Победный возглас «Я так и думала!» пришлось задавить куском пирожного.

Пока я жевала, Владимир Леонидович рассказал, что преступный Поливанко с понедельника не ходит на работу и не отвечает на звонки – прячется, но полиция его ищет.

Я обещала подумать, как свести к минимуму моральный ущерб от предательства кассира, отказалась от ужина с французским шампанским (далось им это шампанское!) и с трудом спровадила кокетливого старца восвояси. Мне не терпелось поделиться новостью с Трошкиной.

– Безнадега, – резюмировал капитан Егоров, передав майору Кулебякину картонную коробку из-под обуви.

В ней, как в гробике, покоился мобильный телефон с разбитым дисплеем.

– А вот симочку я того-этого, и она очень даже вполне.

Капитан Егоров имел привычку строить фразы без глаголов, но старые товарищи понимали его без труда.

– Просушил? – Недолго думая Денис Кулебякин выщелкнул из своего мобильника родную «симку» и вставил чужую. – Посмотрим…

– И послушаем, – хмыкнул при звуке раздавшегося звонка младший эксперт-криминалист Зуев, с прищуром изучающий дактокарту на мониторе компьютера.

– Контакт! – обрадовался Егоров.

Кулебякин удивленно посмотрел на верещащую трубку, приложил ее к уху и выжидательно кашлянул.

– Здравствствуйте, могу я услышать Анку? – поинтересовался очень вежливый девичий голос.

– Анку? – повторил майор.

Телефонный аппарат с разбитым дисплеем извлекли со дна реки вместе с мертвым телом мужика в цивильном костюме. В кармане его куртки и находился мобильник, о котором сыщикам хотелось думать, что он принадлежал погибшему. Какая еще Анка?!

– Мне нужна Анка, подруга Лизы, – словно услышав невысказанный вопрос, объяснила очень вежливая девушка.

– Какая еще Лиза? – это Денис уже вслух спросил.

Вежливая девушка замялась. Кажется, прояснять личность Лизы ей не хотелось.

– А вы-то кто? – спросил майор.

– А вы? – парировала девушка, переставшая быть вежливой.

– Я Анкин друг, – уклончиво ответил Денис, прекрасно понимая, что, если он честно скажет: «Я майор Кулебякин, главный эксперт УВД города», беседа прервется. – Она вышла, будет позже, скажите, что ей передать? Кто звонил?

– Вот я позже и перезвоню, – ответила нахалка и положила трубку.

– Номерочек надо бы того, да? – предложил капитал Егоров.

– Пробей, – согласился Денис и машинально посмотрел на входящий номер.

А номер был такой знакомый!

– Нет, стой! Не надо. Я сам, – Денис спрятал руки с телефоном за спину.

– Сам так сам, – согласился Егоров и вернулся на место.

Майор Кулебякин слишком резко – пластмасса крякнула – разъял корпус телефонного аппарата, выцарапал изнутри чужую SIM-карту и затолкал на место свою. Стиснув мобильник в кулаке, как гранату, он вышел из кабинета со словами: «Я на минутку».

– Он на минутку – что? – продолжая рассматривать узор из папиллярных линий, с дотошностью, свойственной всем экспертам, и непосредственностью, свойственной всем младшим, поинтересовался младший эксперт Зуев.

– То! – веско ответил капитан Егоров. – На минутку – значит, на минутку. А если и на две, то не наше дело. Кто тут начальник, ты или майор? Не это самое, салага.

– Понял, – беззлобно согласился Зуев, и вправду уловивший общий смысл безглагольных конструкций: сидеть и не вякать.

Майор Кулебякин вышел во двор, пересек просторный плац и внедрился в группу древних несгибаемых турников и рукоходов, позабытых-позаброшенных в связи с открытием в управлении современного тренажерного зала.

Убедившись в том, что на площадке он один как перст и никто не сможет подобраться к нему незамеченным, Денис нашел в телефонной книжке своего мобильника номер, лирически обозначенный нежным словом «Невеста». Не медля, он нажал кнопку вызова и в ожидании отклика скроил такую зверскую физиономию, что с ближайшего дерева в панике сорвалась компания излишне впечатлительных ворон.

– Милая, – с задушевностью, разительно не соответствующей гримасе, произнес майор Кулебякин в телефонную трубку. – Где ты? Нам нужно встретиться, и срочно.

– Что я узнала, Алка! Спец по пластику – это не танцор и не хирург! Это работник отдела пластиковых карт в «Бетабанке»! – возбужденно сообщила я Трошкиной, выпроводив с турецкого берега кокетливого старца Леонидовича.

– Почему именно в «Бетабанке»? – машинально уточнила Алка и осеклась. – Что?!

– Да, – я глубоко кивнула. – Михаил Сергеевич Поливанко работал в «Бетабанке»! Более того – он был пособником грабителей, укравших банкомат! И еще более того – он пропал, и даже полиция не может его отыскать!

Трошкина присвистнула.

Свист был тихий, печальный, бесследно растворившийся в зловещей тишине. Так уныло и обреченно свистят на плите чайники одиноких стариков, к которым никто никогда не приходит на посиделки с пирогами. Мне не нужно было объяснять, что означает этот свист, я и сама понимала: маловероятно, что кто-то найдет кассира Поливанко живым и здоровым. Похоже, те пугающие снимки, которые прислали Лизоньке, никакая не постановка.

Проверяя себя, я проговорила вслух:

– Поливанко связался с преступниками и помог им ограбить банк, а они его избили и убили, утопив, как котенка, в ведре. Возможно, не хотели делиться награбленным или просто пытались оборвать ниточку, за которую непременно потянет следствие. Это понятно. Непонятно, зачем пошаговые фотографии убийства Поливанко прислали Лизоньке?

– Неужели Лизонька тоже как-то связана с преступниками? – усомнилась Алка. – Такая приличная дама, жена банкира…

– Вот оно! – я громко хлопнула в ладоши.

Чернокудрый официант, пробегавший мимо нас с подносом, резко затормозил.

– Это была моль! – с претензией сказала я в ответ на безмолвный вопрос в его больших сливовых глазах. – Пойдем отсюда, Алка, тут не чисто.

– Да, дело нечисто, – согласилась Трошкина, послушно семеня за мной к выходу.

На ступеньках я подхватила низкорослую подружку под руку, чтобы подтянуть ее повыше, и зашептала ей в ухо:

– Трошкина, тут все связано!

– Я бы даже сказала – сковано! – задергалась Алка, пытаясь вывернуться из моих цепких рук. – Пусти, мне неудобно! Ты вывихнешь мне плечо!

– Я себе чуть мозги не вывихнула! – фыркнула я, отпуская хныксу. – Подумаешь, плечо! Трошкина, а ты знаешь, какая у Лизоньки фамилия? Случайно не Горохова?

– Не знаю, а что? Это важно?

– Отдай мой телефон.

Я забрала у Алки свой мобильник, позвонила домой и без предисловий спросила Зяму, удачно снявшего трубку:

– Зямка, покойница Лизонька была замужем за Гороховым, да?

– Да, а что?

– За тем Гороховым, который президент «Бетабанка»?

– Да, а что?

– Понятно.

Я выключила телефон и со значением посмотрела на Алку. Судя по выпяченной челюсти и наморщенному лбу, она ухватила суть и гениально сформулировала ее:

– Значит, Лизонька, которая утонула в бассейне, была супругой президента банка, который был ограблен при содействии кассира Поливанко?

– Да, а что?

Мне было интересно, какие она сделает выводы.

– Ты не думаешь, что мы должны передать следователю телефончик Лизоньки с фотографиями Поливанко?

– По-хорошему, надо бы, – неохотно согласилась я. – Но что-то внутри меня говорит о том…

– Это не внутренний голос, это твой мобильник, – невежливо оборвала меня Алка. – Может, ответишь?

И я ответила:

– Да, а что?

– Милая, – обласкал меня голос любимого мужчины. – Где ты? Нам нужно встретиться, и срочно.

– Да, а что? В смысле, что случилось?

– Нечто крайне важное, но это не телефонный разговор. Я сейчас приеду, ты где?

Я занервничала.

Нельзя сказать, что у Дениса не возникает желания проводить время с любимой девушкой. Возникает, и еще какое! Но так внезапно? И в служебное время?

– Тут что-то не так, – предупредил меня внутренний голос.

Я сморщила нос – это у меня гримаса глубокой задумчивости.

– Кто это? – преувеличенно артикулируя, одними губами спросила Трошкина, встревоженная моим беспокойством.

Я указательным пальцем нарисовала в воздухе две пятиконечных звезды – погоны майора. Догадливая Трошкина кивнула и так же беззвучно спросила:

– И что?

– Ты хочешь знать, где я сейчас нахожусь? – повторила я специально для Алки.

– Едешь в Бурково, – шепотом подсказала она. – Везешь рассаду, а он такой гад.

– Я-то сейчас еду на дачу в Бурково, – признательно кивнув подружке, ответила я, от слова к слову добавляя в голос желчи. – Везу рассаду для папулиного парника, спасибо Трошкиной, она мне помогает. Ведь ни ты, ни Зяма не смогли найти время, чтобы это сделать, такие занятые оба – просто нет слов!

Денис пристыженно кашлянул и спросил, когда я вернусь.

– Поздно! – злорадно ответила я. – Ты уже спать будешь.

– Ни в коем случае, я без тебя не усну, – заверил меня милый. – Что ж, до вечера.

– Не знаю, в чем дело, но мне не понравился тон, каким он со мной разговаривал, – пожаловалась я Трошкиной. – И обещание не спать в ожидании нашей встречи тоже не порадовало. Явно намечается какой-то сеанс черной магии с последующим ее разоблачением. Ты не помнишь, не делала ли я в последнее время чего-то особенно плохого?

Алка пожала плечиками.

– Вот и мне кажется, что все было в пределах нормы, – сказала я, открывая зонт: дождь все-таки пошел. – Интересно, почему взъерепенился Кулебякин?

– Мужчины! – философски заметила Трошкина.

Ося, Лиля и Петя смогли собраться на военный совет только вечером, после работы. Скликала соратников Лилечка – она единственная увидела утром анонс, которым беспринципные телевизионные деятели поставили трех друзей вне закона, объявив награду за их головы в цветных балаклавах.

– Это подло! – возмущалась Лилечка, заламывая руки и роняя печенье. – Нас подвергли гонениям, и за что?

– За кражу? – предположил простодушный Ося. – Как ни крути, а мы украли у старика Батюшкина его рукопись.

– О его рукописи по телевизору не сказали ни слова, – возразила Лилечка. – И о самом Батюшкине, кстати, тоже. Его-то не ищут!

– Потому что он жалкий бумагомаратель, – фыркнул в свою чашку Петя. – А мы с вами – яркие личности! Я знал, что история нас рассудит, но не думал, что это случится так быстро.

– Лучше бы это случилось попозже, – плаксиво сказала Лилечка и мучительно хрустнула то ли пальцами, то ли печеньем. – Желательно уже после нашей смерти!

– И умереть тоже хотелось бы попозже, – добавил честный Ося. – А что до ярких личностей, то это нас и погубит. Ко мне сегодня приходил главреж, интересовался цветными балаклавами для спектакля «Мадонна в маске». Боюсь, он тоже видел утренний ролик и узнал наш реквизит.

– Нас вычислят! – огорчилась Лилечка. – Затравят собаками, поймают и будут беспощадно и несправедливо судить!

– Осудят, посадят в узилище, предадут мукам! – с пугающим энтузиазмом подхватил Петя. – И наши товарищи будут собирать для нас средства, носить нам в тюрьму передачи, стоять в пикетах с плакатами в поддержку узников совести и поминать нас на митингах. А наши имена станут символами освободительного движения!

Лилечка деликатно кашлянула и напомнила:

– Петенька, тебе никак нельзя в тюрьму. Там баланда, а у тебя поджелудочная и диабет. А у меня шейный радикулит и остеохондроз, и мне категорически противопоказаны нары. А у нашего третьего товарища, как бы это сказать…

– Да чего уж там, скажем прямо, у меня геморрой, – покраснел Ося. – Так что не хотелось бы, простите, на парашу, если честно. Может быть, мы что-нибудь придумаем, чтобы остаться на свободе?

Идейный Петя нахмурился.

– Чтобы не лишать освободительное движение трех активных бойцов! – мудро перефразировала сказанное Лилечка.

– Пожалуй, да, тогда мы что-нибудь придумаем, – оттаяв, ответил головастый Петя. – Расскажи еще раз, Лиля, что именно показали по телевизору?

– Нас троих.

– Нет-нет, не так! – поправил ее Петя. – Если я правильно понимаю, показали троих людей неопределенного пола и возраста с лицами, закрытыми трикотажными масками разного цвета.

– Желтого, зеленого и оранжевого, – уточнил штатный костюмер.

– Но в таком виде по нашему городу бегали только мы, – напомнила Лилечка. – И только нас в этом виде запечатлели.

– Вот именно! – Петя коварно улыбнулся. – Но это дело поправимое. Ося, возьмешь балаклавы еще раз? У меня родился план. Вы слышали про скандальную выставку в центре «Галактика»?

Зяма позвонил, когда мы с Алкой страстно обнимались на трамвайной остановке, оттаптывая друг другу ноги в напрасной попытке спрятаться от начавшегося ливня под одним небольшим зонтиком.

Никаких укрытий поблизости не было, а электротранспорт, естественно, вымер как вид. В сильный дождь у нас в нижнем городе всегда заливает рельсы, и трамваи скапливаются на том берегу, дожидаясь у моря погоды.

А мой мексиканский жакет с одного бока уже подмок, и я предвидела, что после просушки он станет вызывающе асимметричным.

– Дюха, тут звонил Денис, спрашивал, какого черта тебя понесло в Бурково, – доложил братец. – Вот и мне интересно – какого? Ты же обещала заниматься расследованием!

– Я им и занимаюсь, – ответила я и попыталась повернуться так, чтобы подставить дождю сухой бок. – А что ты Денису сказал?

– Правду! Сказал, что не знаю, где и зачем тебя носит, потому что только что проснулся.

– Доброе утро, Зямочка! – сунулась к трубке неизменно приветливая Трошкина.

Я пихнула ее локтем и потребовала:

– Зямка, ты должен немедленно приехать к нам! Прямо сейчас, сию же минуту, потому что новые обстоятельства нашего детективного дела категорически требуют твоего присутствия и участия. Бери машину и гони на трамвайную остановку у Парка Победы, мы тут тебя нетерпеливо ждем.

– Умно, – одобрила мою затею Трошкина и наклонилась, чтобы вылить воду из туфли.

Зяма примчался через пятнадцать минут. По всему было видно, что он страшно спешил: позавтракал наскоро, оделся небрежно и даже в зеркало перед выходом не посмотрел, иначе, наверное, стер бы с небритой физиономии кефирные усы.

Заботливая Трошкина потянулась нежно протирать колючее личико любимого влажной салфеткой, а я сразу полезла в машину и включила там печку.

– Куда едем? – спросил Зяма.

– В торговый центр «Магеллан», – распорядилась я.

– Почему именно в «Магеллан»?

– Потому что там есть химчистка, а мне срочно нужно сдать им в сушку свой жакет, – объяснила я. – Кроме того, там полно магазинов, и мы с Алкой сможем купить себе новые тапки.

– Эти совсем промокли, – хлюпнув носом, жалобно сказала отсыревшая дрожащая Трошкина.

Отказать ей в этот момент не смог бы даже самый убежденный женоненавистник, и Зяма молча положил свой «Форд» на нужный курс.

Через десять минут мы уже были в «Магеллане», через двадцать сменили обувь, через тридцать пили горячий чай с мятой в пончиковой.

Я с рук на руки передала пострадавший от дождя жакет опытным людям в химчистке и расслабилась. Зяма, напротив, пребывал в напряжении. Он все ждал, когда ему объяснят, чем вызвана необходимость его активного участия в расследовании.

– Понимаешь, Зямка, вскрылись любопытные факты, – поведала я. – Во-первых, телефон, с которого Лизоньке прислали шокирующие снимки мужика с ведром, принадлежит Михаилу Поливанко, кассиру «Бетабанка», подозреваемому в пособничестве субботним грабителям. Во-вторых, этот самый кассир Поливанко бесследно пропал, что позволяет нам предположить: именно он был трагическим персонажем с ведром, в ведре и, что всего важнее и печальнее, из ведра.

– Другими словами, это его убили, кассира Поливанко, – упростила мои объяснения добрая Алка.

– Минуточку! – Зяма взъерошил волосы, и без того непричесанные. – Он же не мог сфотографировать свое собственное убийство?

– Естественно, это сделал кто-то другой, из чего следует, что убийца был не один, и это возвращает нас к банде грабителей, – нетерпеливо согласилась я. – А теперь еще одна новость. Мы с Алкой кое-что узнали о женщине, которая купила такой же розовый жакет, как у меня.

– Ты ведь помнишь, что вчерашний труп был в таком же жакете? – поспешила вставить Трошкина, заботливо помогая слабоватому разумом Зяме следить за ходом моих рассуждений.

Мысленно я отметила, что мы уже начали классифицировать трупы: дама в розовом жакете – «вчерашняя», а Лизоньку можно назвать «субботней». Только с мужиком-ведерником пока непонятно, какого он дня. Теоретически – тоже субботний, но это не наверняка, ведь снимки могли быть сделаны раньше…

Хотя…

Нет, не могли. Если мужик-ведерник – Михаил Поливанко, то в субботу утром он был жив и работоспособен, успел еще заправить банкомат деньгами.

– И что дальше? – поторопил меня Зяма. – Вчерашний труп был в розовом жакете, и что с того?

– А то, что этот жакет был точной копией моего! – я потыкала пальцем в направлении химчистки, куда убыл аналог. – И их таких в продаже было только два. Один купила я, а второй – невысокая пухлая девица с круглым веснушчатым лицом и длинными рыжими волосами. Что интересно: жакет не подходил ей ни по размеру, ни по фасону, ни по цвету, но она буквально содрала его с манекена в витрине, едва увидела.

– Бывает, – заметил братец, мечтательно жмурясь. – Я, признаться, тоже многих раздел…

Ревнивица Трошкина насупилась.

– Я говорю о манекенах, милая, – успокоил ее Зяма. – Кому как, а мне вполне понятно внезапное и нестерпимое желание приобрести необыкновенно красивую вещь.

– Ты меня не слушаешь, – рассердилась я. – Это на мне та вещь была необыкновенно красивой! А на этой рыжей смотрелась хуже некуда! Тем не менее она раскошелилась на покупку, тут же напялила новую вещь и пришла в ней – куда? На лодочную станцию в парке!

– Куда и тебя вызвала телефонным звонком шантажистка, – снова помогла Зяме Алка. – Понимаешь?

Братец хлопнул ресницами.

– Он не понимает, ему нужно все разжевать, – посетовала я. – Зяма! Эта рыжая пришла на встречу с тобой в таком же розовом, как у меня. И это странно и подозрительно!

– Согласен. И что?

Мы с Трошкиной переглянулись.

В самом деле, и что? И ничего. Просто странный и подозрительный факт, который нужно отметить.

– Я-то вам зачем понадобился? – наседал Зяма.

Алка вздохнула и мужественно взяла вину на себя:

– Прости меня, Зямочка! Шел дождь, а трамвая все не было…

– Ну, знаете ли! Я вам кто – личный водитель?!

Обиженный братец оттолкнул стул и зашагал прочь от кафешки. Трошкина, разумеется, подскочила и побежала за ним следом. Я осталась на месте.

Во-первых, у меня еще были недоеденные пончики. А во-вторых, милые бранятся – только тешатся. Я не сомневалась, что голубки помирятся и вскоре вернутся ко мне, мирно воркуя.

– Кстати, по поводу Зяминого вопроса «И что?» – встрепенулся мой внутренний голос. – Нужно было сказать: «А то, что твоя шантажистка, похоже, убита!»

Я обдумала сказанное и не смогла решить, хорошо это или плохо?

С одной стороны, единственный способ победить шантажиста – уничтожить его, в этом единодушно сходятся все авторы детективов, которых я перечитала немало.

С другой стороны, уничтожать шантажиста, не уничтожив компромат, которым он располагает, представляется бессмысленным. А пресловутого дневника Лизоньки мы ведь так и не получили! Интересно, где же он сейчас?

На эту тему размышлять можно было бесконечно долго, поскольку личность шантажистки мы не установили и круг ее знакомств очертить не могли.

Надо будет постараться узнать у Кулебякина, кто она такая, эта вчерашняя покойница.

Этим соображением я поставила в детективном деле точку с запятой и сосредоточилась на пончиках. Они заслуживали внимания и заняли меня минут на десять.

Потом позвонил Зяма, как я и ожидала – веселый и бодрый. По просьбе Трошкиной он призвал меня сей же час покинуть пончиковую и подняться к ним на верхний этаж, где развернута очень интересная выставка.

Эскалатор вознес меня на четвертый этаж и выгрузил у временной перегородки, призванной держать и не пущать на выставку эротической картины «Свобода приходит нагая» несовершеннолетних граждан.

Под знаком «18+» в заграждении была прорезана дверь. Я вошла в нее, ожидая встретить контролера с чекистским прищуром и с паспортом в руках доказывать ему свою половозрелость, но никакой проверки на входе не было.

– Свобода ведь! – отметил мой внутренний голос.

– Нагая же, – напомнила я, осторожно осматриваясь.

Я девушка современная, но не вполне свободная от комплексов. Порнографию я не смотрю, а в секс-шоп заглянула лишь однажды и была изрядно шокирована богатыми колбасными рядами резиновых органов. От выставки под названием «Свобода приходит нагая» в смысле бескультурного шока можно было ожидать многого, а мне не хотелось выглядеть дикой пейзанкой, с визгом убегающей в кусты при виде беспорточного пастушка.

Эрос миловал – обнаженных мужских гениталий я не увидела. Зато на выставке было очень много художественно оформленных зон бикини и выразительных грудей.

Наиболее вызывающе смотрелись пышные розовые перси, пристроенные на белокаменный собор вместо традиционных золотых куполов. Изящные крестики на устремленных в небо сосках смотрелись как пирсинг.

Живописное полотно имело гигантские размеры – 3х3 метра, не меньше, и заодно использовалось как задник для желающих сфотографироваться в балаклавах. Трикотажных масок кислотных расцветок было три – желтенькая, зелененькая и красненькая, и они шли нарасхват. Люди в очереди стояли, чтобы сделать снимок.

В середине вереницы ожидающих я увидела Трошкину. Она помахала мне ручкой и спросила, едва я приблизилась:

– А Зяма где? Мы же хотели втроем сфотографироваться.

– Где, где, – намертво задавив напрашивающуюся в связи с обилием бикини нецензурную рифму, пробормотала я и огляделась. – Он же с тобой ушел?

– А потом ушел от меня, чтобы поторопить тебя. Странно, что вы с ним не встретились.

Я попыталась вспомнить, кто ехал на эскалаторе встречным мне курсом. Нет, не Зяма, а какой-то дюжий малый из тех, на кого не стоит засматриваться, чтобы не нарваться на неприятности.

Алка тут же позвонила братцу, но его мобильный был глух и нем. Я напомнила подружке, что у Зямки сейчас нет сотовой связи, потому что он насмерть замочил свой аппарат на лодочной станции в парке. Именно поэтому я ему сегодня звонила на наш домашний номер.

– Сколько проблем с этими мужчинами! – фыркнула Трошкина.

Дружно ругая всех мужчин вообще и персонально нашего безответственного и недисциплинированного Зяму, мы поискали его по этажам, но нигде не нашли, обиделись и уехали из торгового центра на такси.

– Ну, братец, погоди! – шептала я.

А братец-то ничего плохого не делал.

Выйдя за дверь с табличкой «18+», чтобы поторопись сестру-копушу, Зяма ступил на движущуюся лесенку и спустя мгновение подвергся нападению – настолько неожиданному, что не успел ни удивиться, ни испугаться.

Кто-то сильный, как снежный человек, подхватил его сзади под колени и одним рывком перевалил за стеклянный бортик эскалатора, косо протянувшегося над многометровой пропастью.

Резкий поворот в судьбе Казимира Кузнецова свершился за одну секунду и при полном отсутствии публики.

Антонина Гусакова, частный предприниматель и женщина в самом расцвете сил, подняла глаза к потолку и фамильярно попросила:

– Боженька, пошли мне уже мужичка хоть какого-нибудь, а?

Будучи деловой русской бабой, Антонина привыкла общаться с разного рода проверяющими и всяческим начальством в манере, органично сочетающей подхалимаж с нахрапистостью и просьбу с подкупом.

– А я на церковь пожертвую, – пообещала она Боженьке, продолжая фокусировать умильный взор на зеленом пластмассовом хвостике, торчащем из потолка.

Перекрытие было изобретательно сделано из пары толстых поролоновых матрасов, снаружи выкрашенных зеленой краской и утыканных искусственными цветами. Для тех, кто смотрит сверху, сооружение походило на травянистый пригорок, поросший оранжевыми ромашками, что чудесно сочеталось с вывеской «Нейл-бар «Ноготки». Дешево, эстетично и практично, считала Антонина, обоснованно полагая, что любую другую крышу давно уже проломил бы какой-нибудь летающий объект.

Нейл-бар располагался на пятачке под эскалатором, с которого безрукие покупатели то и дело роняли сумки, пакеты, обувные коробки и разную мелочь вроде очков, ключей и мобильников. Поролон принимал эти дары свыше благосклонно и без малейшего вреда для конструкции. Когда хнычущие раззявы прибегали к Антонине за своими вещичками, она ставила стремянку и доставала из своих ромашковых зарослей чужую потерю. Как правило, за это ей перепадало вознаграждение – не такое серьезное, чтобы тянуло на статью дохода, но все-таки приятное.

Антонина Гусакова ценила маленькие радости жизни и с Божьей помощью умело извлекала их из окружающей среды.

Небеса и на этот раз не обошли Антонину своим вниманием. Не успела она перевести взгляд с потолка на свои свежевыкрашенные ногти, как на символическую крышу салона свалилась чья-то на редкость тяжелая утрата. Поролон на стыке промялся, и из образовавшейся между мягкими плитами щели в бассейн с индонезийскими рыбками для экзотического педикюра шумно рухнуло крупное тело.

И внешне, и по духу Антонина Гусакова была типичной русской женщиной, хотя еще ни разу не ходила в горящие избы и не останавливала коней на скаку (просто не представилась возможность). Антонине не были свойственны беспомощная растерянность и малодушное промедление в действиях, она почти никогда не боялась взять дело в свои руки. Единственное исключение составлял тот самый случай, когда ногти на руках деловой русской женщины покрывал непросохший французский лак.

– Твою ж мать! – вскричала Антонина, вскинув руки, как пленный немец.

Несмотря на то что предыдущая ее фраза была адресована Господу, мать имелась в виду отнюдь не божественная. Антонина поменяла собеседника и обращалась к свалившемуся на нее мужику.

На полу в истерике бились волшебные рыбки гарра руфа (сто рублей за штучку), в их родной среде обитания неподвижно лежал оккупант, а на ногтях потрясенной русской женщины с подлой неторопливостью сох французский лак.

– Эй, вы! Вы живы? – позвала Антонина, помахав руками.

Рыбки беззвучно ответили, что да, но это ненадолго.

– Вы, в воде! Я вас спрашиваю! Вы живы?

Антонина осторожно приблизилась, сбросила тапку и пошевелила тело в бассейне босой ногой.

Хвала небесам, педикюр она нынче не делала.

Тело булькнуло, повернулось и неожиданно проворно сцапало предложенную ему ногу помощи, уронив потерявшую равновесие Антонину наземь, к рыбкам.

Над мозаичным краем бассейна поднялась голова. Глаза проморгались, рот открылся, и восседающая на полу – по-прежнему, с поднятыми руками – Антонина услышала:

– Хенде хох.

– Господи, неужто еще и иностранец? – восхитилась щедро облагодетельствованная небесами мадам Гусакова. – Мистер, как вас зовут?

– Ка… Каспер.

– Привидение с моторчиком! – с энтузиазмом кивнула Антонина. – Вылезай-ка из воды и помоги мне с рыбой.

Расспрашивать падшего ангела об обстоятельствах, приведших его на грешную землю, мудрая женщина не спешила. Как бы там ни было, крутое пике – повод резко изменить свою жизнь, а детали судьбоносного полета Антонину не интересовали.

– И черный ящик мне не нужен, – пробормотала она, прикидывая, что ей делать дальше.

А у Каспера, который до сих пор откликался на Казимира, черный ящик самолета проассоциировался со штатным грузом катафалка.

– Да, в гроб не хочется, – пробурчал он и с подозрением посмотрел на потолок.

Между матрасами перекрытия зияла щель. Зяма потянулся и сдвинул плиты, аккуратно закрывая отверстие. Затем он сердито посмотрел на Антонину, двумя пальчиками собирающую в подол сторублевых жаберных, приставил перст к губам, тревожно просвистел:

– Тс-с-с-с-с-с! – и прислушался.

Приближающегося топота дюжих ног, выкриков «Ату его!», «Взять!», «Убью гада!» и прочих некультурных реплик не было слышно. Тем не менее Зяма считал правильным и даже необходимым убраться с места, где его едва не убили, как можно скорее.

Но куда? Где он будет в безопасности?

– Снимай все мокрое, – сказала тем временем предприимчивая Антонина. – Давай-давай, раздевайся! Я дам тебе сухой халат и тапки, не самый богатый наряд, но до машины дойдешь, она у меня рядом, у служебного входа припаркована.

Голос женщины предательски дрогнул.

Чуткий к интонациям и вибрациям ловелас Казимир, он же Каспер, внимательно посмотрел на незнакомку и внутренне усмехнулся.

А что? Можно и раздеться, и познакомиться, и в гости сходить, и задержаться на некоторое время там, где его никто искать не станет.

Зяма посмотрел на бассейн, из которого вылез, и сказал:

– Концы в воду! – и одним отработанным движением ловко стянул с себя мокрые штаны.

На улице шел дождь, а в подъезде бушевала гроза. Наш сосед Дмитрий Федорович Мишин осыпал громовыми ударами укрепленную металлическую дверь квартиры на втором этаже. Изнутри доносились злорадные выкрики женским голосом: «Врешь, не возьмешь!» и «Но пасаран!».

– «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никофоровичем», двадцать пятая серия! – прокомментировала происходящее Трошкина, не пожелав пройти мимо. – Дядь Мить, что тут у вас на этот раз?

– На этот раз у нас тут будет труп, – охотно развернувшись к зрителям, пообещал дядя Митя и пнул бронебойную дверь пяткой. – Пожилой женский труп с целлюлитом третьей степени и слабоумием первой!

– Сам старый дурак! – предсказуемо отреагировала из укрытия домовладелица Сидорова Марья Петровна.

– Оба хороши! – громко сказала Трошкина. – Ай-ай-ай, как не стыдно! Взрослые, умные люди, оба с высшим образованием, с богатым жизненным опытом, а ведете себя как маленькие! Дядя Митя, перестаньте лягаться как верблюд!

– Он и есть скот! – донеслось из-за двери.

– Тетя Маня, прекратите провоцировать дядю Митю! – потребовала Трошкина. – Вы женщина, вы должны быть мудрой!

– А она хитромудрая! – подтвердил Дмитрий Федорович, скорчив рожу дверному глазку. – Чего придумала, а? Весь подъезд нам загадила, выдумщица! Инночка, ты домой идешь? Осторожнее, детка, смотри, не вляпайся.

– Во что? – насторожилась я.

Одинокие граждане Дмитрий Федорович и Марья Петровна с полгода тому назад вступили в войну, в ходе которой пролилось уже немало красящих средств и сильно пахнущих жидкостей.

Конфликт спровоцировал дядя Митя, повадившийся оставлять свою «Ладу Приору» под окнами тети Мани.

Места для парковки во дворе многоэтажки всегда были в дефиците, но застить свет в окошке Марьи Петровны до сих пор никто не решался, потому как после первой же попытки пристроить железного коня на постой вблизи ее апартаментов она прямо и честно предупреждала очередного наглеца: «Не ставь машину – порежу шины!» И только Дмитрий Федорович оказался настолько глух к высокой поэзии, что не понял всей серьезности угрозы.

Шину тетя Маня порезала ему всего одну. Даже не порезала, а только проколола, но дяде Мите для эскалации конфликта хватило и этого. Тетьманиному шилу он противопоставил выхлопную трубу своей «Ладушки», начав подолгу прогревать мотор, не отъезжая от дома.

Некоторое время тетя Маня изображала страдалицу, показательно задыхаясь в клубах сиреневого дыма на глазах у всего двора.

Двор наблюдал, как ООН, но не вмешивался. Бабушки во дворе шептались, что «это Манька с Митькой так заигрывают», и с интересом ждали продолжения.

Утром одного не для всех прекрасного дня дядя Митя обнаружил, что его четырехколесный друг поменял окрас с просто серого на серый в яблоках. Яблоки были того насыщенного изумрудного цвета, каким отличается общеупотребительное медикаментозное средство «Бриллиантовая зелень спиртовая». Испачканные зеленкой ватные палочки обнаружились тут же, на крыше машины и вокруг нее, так что было ясно: они падали сверху, из окон или с балкона. Однако вину за содеянное не взял на себя никто. Предпринятый дядей Митей принудительный осмотр жильцов подъезда на предмет зазелененных ранений положительных результатов не дал.

Тетя Маня улыбалась, как Джоконда.

Бабушки во дворе при появлении дяди Мити хихикали и давились семечками.

Дядя Митя взял двухнедельный тайм-аут и за это время научился курить. Вредная привычка далась ему не сразу, но однажды солнечным воскресным утром Дмитрий Федорович вальяжно выступил на свой балкон с сигаретной пачкой. Пренебрегая предупреждением Минздрава, он неторопливо выкурил одну за другой с полдюжины пахитосок и при этом с поразительной меткостью стряхивал пепел на свежевыстиранное белье шестью этажами ниже.

День был безветренный, пепел падал строго вертикально. Поруганное постельное белье перестало быть белыми и украсилось прелестными мелкими дырочками.

Тетя Маня до вечера билась в конвульсиях, утверждая, что в этих самых простынях ее и похоронят, как в саване, но умереть не сподобилась, логично рассудив, что мстить обидчику с этого света будет легче, чем с того.

Подождав, пока победоносный дядя Митя расслабится настолько, что вывесит за балкон свою собственную постирушку, тетя Маня нанесла симметричный удар.

Двор восхитился: Марья Петровна проявила потрясающую изобретательность!

Чтобы изгадить белье на восьмом этаже, оставаясь на первом, нужно было расстараться, и тетя Маня взяла в союзники потустороннее создание – своего лысого кота Пусика. На вонючей кошачьей моче она замешала мыльный раствор и выпустила в небо, навстречу чистому исподнему дяди Мити, большую стаю мыльных пузырей.

Погода была летная. Воздушный флот атаковал вражеские подштанники и покрыл их несмываемым позором.

Дядя Митя ревел и рычал так громко и страшно, что Пусик напрудил большую лужу важнейшего компонента новейшего химического оружия прямо в прихожей.

Тетя Маня улыбалась как Чеширский Кот и при появлении дяди Мити бесследно таяла в воздухе.

Нечеширский Пусик тоже таял, потому что впечатленные газовой атакой обитатели двора стали смотреть на него с еще большим подозрением, чем раньше.

Через неделю в подъезде завоняло и вовсе жутко. Путем коллективного обнюхивания территории жильцы установили, что источник вони находится за дверью квартиры тети Мани.

– Свят, свят, свят! – крестясь, зашептали старушки. – Никак и впрямь померла наша Маша!

На дядю Митю пала тень подозрения в убийстве. Он усмехался, вызывая общее негодование.

Полицейский наряд, вскрывший дверь, не обнаружил в квартире ни одной живой души. Мертвых душ там тоже не было. Тетя Маня, как оказалось, на протяжении недели мирно пребывала на даче и с корзиной яблок в одной руке и кошачьей переноской в другой вернулась к родному порогу вскоре после штурма. Воздух, как выяснилось, портило пятно мерзкой желто-бурой жижи, засохшей под дверью прихожей.

Взбешенная тетя Маня не поленилась отнести вонючую бяку в лабораторию для анализа. Бяка оказалась хорошо выдержанной гомогенной смесью молотой говяжьей печени и куриных яйц, взятых в равных долях.

Спустя несколько дней бабушки во дворе сумели выпытать у сияющего дяди Мити секрет доставки химической бомбы в запертое помещение: оказалось, диверсия была совершена при помощи самой обыкновенной клизмы, аккуратно состыкованной с замочной скважиной.

Это было в прошлом месяце.

Теперь, значит, сказала свое слово тетя Маня.

– Что она сделала, дядь Мить? – сочувственно спросила я пострадавшую сторону.

– Помнишь мой придверный коврик?

– Такой же, как у нас, – кивнула я. – Резиновый, шипастый, черно-зеленой шахматной расцветки. А что?

– А то, что эта злыдня налила в черные квадраты туши! – дядя Митя снова врезал в дверь кулаком.

– Чернил, а не туши! – торжествующе возразила из-за двери «эта злыдня». – Тушь отмывается, а чернила – нет! Фиг вам!

– И нам, и вам, – удрученно кивнул дядя Митя. – По лестнице не ходите, девочки. Езжайте в лифте, и сразу из кабины к порогу прыгайте, тогда не измажетесь.

– Однако! – пробормотала я, отступая к лифту. – Конфликт перестал быть локальным!

– Пора вмешаться миротворцам, – поддакнула Трошкина.

Мы поднялись на наш восьмой этаж, но не рискнули там выйти, потому как и сами увидели: тропа войны расширилась и захватила всю нашу лестничную площадку. Серый цементный пол разрисовали спутанные цепочки черных следов.

Мы с Трошкиной синхронно опустили глаза и посмотрели на наши новые тапочки. Это были недорогие балетки из супермаркета, но и их нам было жаль.

– Давай переждем у меня, – предложила Алка и придавила кнопочку с цифрой «5», не дожидаясь моего ответа. – Чернила высохнут, тогда пойдешь домой.

На пятом этаже было почище, и мы пробрались к двери без потерь.

Внизу все так же размеренно бухало: дядя Митя ломился в бункер тети Мани, чтобы на пальцах и кулаках объяснить ей, как она неправа.

Мы прошли в кухню – там было потише – и за чаем подвели итоги бурного дня.

Плюсов насчитали три. Во-первых, мы кое-что выяснили о женщине, убитой на лодочной станции. Во-вторых, установили, что «спец по пластику» Михаил Поливанко работал в «Бетабанке» и помог преступникам его ограбить. В-третьих, узнали, что покойная Лизонька носила фамилию Горохова и была супругой владельца того самого банка.

В минусы зачислили внезапную потерю Зямы.

– Очень мне не нравится это его неожиданное исчезновение, – призналась Трошкина. – Зяма воспитанный молодой человек, и не в его привычках бросать женщин так внезапно и без всяких объяснений. Я беспокоюсь, не случилось ли с ним чего-то плохого?

– Например? – я нахмурилась.

– Да мало ли! Зяму уже шантажировали, подставляли, что дальше?

– Хочешь сказать, он покинул нас сегодня не по своей воле?

Я тоже встревожилась и позвонила домой.

К телефону подошла бабуля.

– Квартира Кузнецовых! – заорала она так, что я тоже едва не оглохла.

– Вольно, – поморщилась я, отодвинув трубку от уха. – Бабуль, привет, а Зяма дома?

– Нет!

– Он не звонил?

– Нет!

– Ладно, я скоро вернусь. А ты из квартиры не выходи и всех, кто приходит, заставляй разуваться за порогом, хорошо? У нас на лестничной площадке очень грязно, там дядя Митя с тетей Маней в пылу борьбы чернила разлили.

– Да что ты, настоящие чернила?! То-то, я смотрю, парнишка наследил!

– Какой парнишка? Зяма?

– Нет, не сам Зяма, а дружок его какой-то. Он разминулся с Зямой и побежал его догонять.

Мы с Алкой переглянулись.

– Так, ба, сосредоточься и вспомни, пожалуйста, как выглядел этот Зямин дружок?

– Я ему не открыла, через дверь разговаривала, так что видела только в глазок. Такой, знаешь, крепенький паренек, в очках и в капюшоне.

– Алка, я видела крепкого парня в темных очках и кофте с капюшоном на эскалаторе в торговом центре! – обернулась я к подружке. – Он ехал мне навстречу, когда я поднималась на выставку. Это, конечно, еще не повод для тревоги, но…

– Очень даже повод! – возразила Трошкина и сразу же заломила руки.

От волнения она снова сделалась многословна и косноязычна:

– Зяма исчез из торгового центра, а ты там видела парня, который его искал, и парень этот выглядел как уличный бандит!

– Брось, Алка, это паранойя и снобизм, – неуверенно попеняла я подружке. – Кофты с капюшоном не только уличные бандиты любят, их и спортсмены носят, и люди искусства – рэпперы, например. Я бы предположила, что в «Галактике» Зяма встретился с приятелем, у которого к нему было что-то важное и срочное, и они вместе отправились по своим мужским делам, напрочь позабыв о наших женских.

– Думаешь? – Трошкина перестала нервно хрустеть пальцами, но не успокоилась.

Чтобы отвлечь ее, я спросила:

– Кстати, об итогах дня. Каковы результаты твоих звонков подружкам Лизоньки?

– Алле! – голосом бабушки заорала вдруг позабытая телефонная трубка. – Дюшенька, папа спрашивает, когда тебя к ужину ждать?

– Сегодня, – твердо ответила я и положила трубку. – Алка, не куксись! Давай-ка, отчитайся о проделанной работе!

– Отчитываюсь, – послушно откликнулась грустная Трошкина. – У меня было четыре номера, обозначенных как Галюся, Анка, Ладюня и Мимими. Я успела позвонить по трем, Галюсе первой. Сказала что-то вроде: «Здравствуйте, я знакомая Лизоньки, можно услышать Галину?» – а она мне сразу: «Не знаю никакой Лизоньки, вы ошиблись номером, положите трубку и никогда мне больше не звоните».

– Испугалась Галюся, – решила я. – Не хочет говорить о Лизоньке, поскольку та умерла при подозрительных обстоятельствах. Если бы ты действительно перепутала номер, она сказала бы: «Вы ошиблись» – и все.

– Я не ошиблась, – подтвердила Трошкина. – Я еще раз позвонила, а она трубку не взяла.

– Значит, с Галюсей все ясно, а что Анка?

– А с Анкой неясно, я с ней не разговаривала. Трубку снял мужчина, Анку не позвал и стал настойчиво допытываться, кто я такая и что мне нужно.

– И теперь уже ты испугалась и не захотела продолжать разговор, – догадалась я. – Понятно, а с Ладюней как вышло?

– Совсем никак, – вздохнула Трошкина. – «Абонент недоступен или временно отключен»!

– Может, уже подключен? – я посмотрела на Алкины любимые часы в виде слона, беременного циферблатом. – И, надеюсь, еще не спит.

Надежда моя оправдалась. Ладюня еще не ложилась, наоборот, только встала. Это я поняла по ее отзыву на мое «здрасьте вам»:

– Доброе утро!

Я снова посмотрела на слона, прикидывая, в каком часовом поясе сейчас утро? В любимой Трошкиной Австралии?

– Можно услышать Ладу? – по собственному почину заполнила образовавшуюся паузу Алка.

– Я Лада, а кто это?

Я продолжала раздумывать: говорим-то мы по-русски, значит, не Австралия? Может, Аляска? Это ведь бывшая территория Российской империи…

– Лада, мы с вами не знакомы, я телефончик ваш у Лизоньки нашла, – продолжала бесконтрольно импровизировать Трошкина. – У Лизы Гороховой.

– Ой, так вы, наверное, Верочка?! – неожиданно обрадовалась бессонная Ладюся.

Трошкина посмотрела на меня, спрашивая, Верочка она или не Верочка? Я глубоко кивнула. Хоть Верочка, хоть Мегерочка, лишь бы завязать разговор!

– Д-да, это я, – сдалась Алка.

– И в самом деле, нету худа без добра! – все так же радостно объявила Ладюся. – Теперь, я понимаю, вы свободны. Надеюсь, мне вы позвонили первой?

– Вообще-то нет, – осторожно призналась не в меру честная Трошкина.

– О! Только не говорите, что предпочтете эту губошлепку Мимишку! – рассердилась Ладюся. – Она же дура натуральная, вы сбежите через неделю!

По лицу подружки я видела, что она уже готова сбежать, оборвав непонятный и смущающий ее разговор. Я погрозила ей пальцем, и Алка мужественно заявила:

– Я не такая.

– Я знаю, какая вы, Лизонька нам рассказывала, – Ладюся, в отличие от собеседницы, была решительна. – Мне сейчас некогда болтать, я убегаю, но мы с вами обязательно должны договориться. Скажите «да», и вы не пожалеете.

– Э-э-э, – сказала трусиха Трошкина вместо «да».

– Да! – вякнула я, подражая ее голоску.

– Вот и чудненько, я жду вас завтра. Пока-пока!

– До с-с-с, – шепнула Алка в гудящую трубку.

Я задумчиво смотрела на нее.

– Что? – насторожилась подружка.

– Кто такая эта Верочка? Как бы узнать?

Трошкина пожала плечиками:

– Можно было бы у Зямы спросить, но он ведь исчез.

Она снова опечалилась.

– Спокойствие, только спокойствие! – призвала я. – У нас остался еще один звонок другу.

– Кому это?

– Мимими, конечно!

– Она же дура!

– Натуральная, – согласилась я. – И еще губошлепка, конкурирующая с Ладюсей за Верочку, о которой им рассказывала Лизонька. Дай сюда телефон!

Я попищала, как цыпленок, отрабатывая тонкий голос, и набрала четвертый номер из нашего короткого списка:

– Алле?

– Да!

В трубке рычало, гремело и звенело. Судя по звуку, это была прямая радиотрансляция из адской кухни.

– Мимими?! Я Верочка! – проорала я, более не заботясь о том, чтобы подражать дисканту Трошкиной. – Лизонька Горохова говорила вам обо мне. Мы можем встретиться?

– Сейчас? Я в котле!

Мое воображение живо нарисовало закопченный чан с орущими грешниками и грешницами средней прожаренности. Я было удивилась редкой точности своих ассоциаций, но голос разума взял верх:

– В том «Котле», который джаз-бар?

– В каком же еще?!

– Никуда не уходите! – я выключила трубку и победно взглянула на Трошкину. – Видела, как надо разговаривать?

– Громко?

– Хитро!

Я побежала в прихожую.

– Ты куда? – спросила Алка.

– Как это – куда? В «Котел», конечно, куда же еще! – я уже обувалась. – Не копайся, Трошкина, этот бар – предбанник ночного клуба, если наша Мимими перекочует на танцпол, мы вряд ли найдем ее в буйной толпе.

– Но я не хочу в бар, – заныла скромница, путаясь в курточных рукавах.

– Надо, Вера, надо! – сказала я и выволокла ее за порог.

Любимая девушка безответственно не отвечала на звонки.

– По-моему, Инка держит нас за идиотов! – войдя в подъезд, пожаловался полицейский майор Кулебякин своей неслужебной собаке.

Барклай, в умственных способностях которого майорская любимая никогда не сомневалась, тактично промолчал.

– Она думает, мы ее не найдем? Найдем! – угрожающе произнес Денис на уровне второго этажа и потом сердито сопел до пятого.

На пятом этаже он с ходу атаковал дверь квартиры Инкиной неизменной соратницы, сообщницы и подельницы Аллочки Трошкиной.

На стук и звон никто не открыл. В квартире было тихо.

– Все равно найдем! – сказал упрямый майор и потянул бассета дальше.

Барклай заволновался. С шестого этажа и выше лестница выглядела странно: такого количества черных следов на ней не наблюдалось никогда. На площадке восьмого этажа и вовсе лапу было некуда поставить.

Барклай сел и выразительно посмотрел на хозяина. Эксперт-климиналист присвистнул:

– Ничего себе гравюра!

Он поддернул брюки и присел, рассматривая сложную путаницу следов.

Цепочки отпечатков сбегались к дверям, перекрещивались, наслаивались и спутывались. Самый большой клубок образовался у порога жилища любимой девушки майора.

– Так, – сказал Денис.

Бассет наклонил голову, свесив ухо до земли.

Интонации хозяйского голоса его насторожили.

Майор Кулебякин совершенно точно был неприятно удивлен. Именно так в прошлом он реагировал на обглоданные щенком кроссовки, о чем Барклай не забыл, потому что воспоминание это было крепко вбито в него ремнем. Сейчас он никакой вины за собой не чувствовал, значит, хозяина прогневал кто-то другой.

– Гау! – басом бухнул Барклай на всякий случай, присягая майору на верность.

Мол, ты только скажи, кого загнать и порвать, а я всегда готов!

– Тихо, – зловеще молвил Денис и скрючился в три погибели, близко-близко рассматривая один из отпечатков. – Так. Интересно!

Он проследил всю цепочку, еще раз убедился, что заинтересовавшие его следы группируются у двери квартиры Кузнецовых, и добавил:

– Очень, очень интересно!

После чего решительно придавил пальцем кнопку звонка.

Двери бара были распахнуты настежь. В «Котел» порция за порцией валила разномастная публика: загорелые гламурные девочки с силиконом во всех анатомических выпуклостях, ухоженные богатые дамочки с акриловыми коготками, готовыми вонзиться в свежее мясо, шумные от стеснительности студентики с неуверенными улыбками и ломкими голосами и молодящиеся дядьки, втягивающие животы и выпячивающие подбородки.

Охранник на входе смотрел поверх голов, презрительно улыбался и никого не останавливал. Он знал, что в «Котле» все эти яркие индивидуальности перебурлят и разварятся в клейкую массу, которая выплеснется утром бесцветной тихой жижей.

– Я не хочу туда идти, – сказала Алка, втыкая каблучки в травяной газон.

Если бы она могла – пустила бы в него корни, как березка.

– Трошкина, чего ты боишься? – с досадой спросила я. – Ты же знаешь, что я не дам тебя в обиду. Я сама кого угодно обижу, со мной ты в полной безопасности. Пойдем, ты нужна мне, чтобы сыграть роль Верочки. В конце концов, у кого из нас за спиной факультет театральной режиссуры? Давай, докажи, что твое профессиональное образование хоть на что-то годится.

– Это вызов? – уточнила Трошкина и мрачно шмыгнула носом. – Ладно, идем.

Мы прошли мимо равнодушного охранника и оказались в зальчике со сводчатым потолком. Рядом с барной стойкой высился микрофон, у которого пританцовывала певица, полагающая себя новым воплощением Уитни Хьюстон. Широко раскрывая рот, лже-Уитни демонстрировала всем желающим свои натруженные гланды и издавала звуки, о которых доброжелательный музыкальный критик мог бы сказать, что они очень громкие.

Мелкая Трошкина пригнулась, проходя под содрогающимся бюстом певицы, а мне, чтобы обогнуть этот могучий выступ декольтированной плоти, пришлось опасно отклониться от вертикали. Впрочем, падать все равно было некуда, в модном джаз-баре было тесно, как в плебейском троллейбусе в час пик.

– И что теперь? – прокричала мне в ухо Алка, бестолково потолкавшись и убедившись, что пробраться дальше без огнемета никак не получится.

– Смотри внимательно, ищи девицу, которая ответит на телефонный звонок! – проорала я ей в ответ и еще добавила децибелов, гаркнув в трубку:

– Мимими! Это Верочка, которая от Лизоньки! Мы вас ждем у барной стойки!

Место встречи было выбрано правильно: в направлении горячительного из глубины народных масс тянулось мощное течение.

Мы с Алкой зафиксировались у стойки, и вскоре местный Гольфстим принес к нам ясноглазую блондинку с силиконовыми устами четвертого номера. Стало ясно, что Ладюся не зря назвала Мимими губошлепкой. Осталось надеяться, что определение «натуральная дура» тоже справедливо, ведь умница запросто сможет догадаться, что наша «Верочка» фальшивая.

– Что пить будем? – сразу спросила я Мимими.

– Текилу!

– Две текилы! – кивнула я бармену. – Верочка непьющая.

Я подтянула Трошкину поближе и представила Мимими:

– Вот она, знаменитая Верочка.

– Я думала, она постарше.

– Просто молодо выглядит, – объяснила я. – Знаете, как говорят: «Маленькая собачка до старости щенок».

Трошкина фыркнула, как тот песик, но ничего не сказала. Подружке не понравилось, что о ней говорят в третьем лице, но активно включаться в беседу она опасалась. Я поняла, что Алка намерена придерживаться роли немой Верочки. Типа, Верочки Холодной.

– Вам же Лизонька рассказывала о Верочке? Ладюсе рассказывала, – сказала я, локтем выбив из якобы немой псевдо-Верочки логичную реплику:

– И что она обо мне рассказывала, интересно?

Я поблагодарила смышленную подружку взглядом и посмотрела на Мимими:

– Надеюсь, ничего плохого?

– Наоборот, – лаконично ответила блондинка и ловко опрокинула рюмку. – Лизонька говорила, что вы, Верочка, ее правая рука, третий глаз, дополнительная память и вообще бесценное сокровище. Только я вам, Вера, не смогу платить, как Лизонька, у меня-то нет мужа с собственным банком. Пятьдесят тысяч, согласны?

– За что именно?

– Да за все! Как у Лизоньки: экономка, компаньонка – что надо, то и делаете.

– И все за пятьдесят тысяч? – Трошкина возмутилась так, словно и впрямь рассматривала предложение о работе.

– Да ей Ладюся больше даст, – ввернула я из пролетарской солидарности.

Мимими оттопырила губу, уронив ее к щитовидке:

– Вы что, пойдете к этой пучеглазке? Она же форменная идиотка, вы сбежите через неделю!

Алка хихикнула.

– Верочка рада вашему предложению, Мимими, – объяснила я. – Она его обдумает и позвонит вам на неделе, хорошо?

– Прекрасно! – легко отмахнулась блондинка и виртуозно крутанула бедрами, ввинчиваясь в толпу.

– Это все? Мы уходим? – обнадежилась Трошкина.

Я повернулась и устремилась к выходу.

Оказавшись на улице, где было упоительно прохладно и тихо, жаждущая признания актриса Алла Трошкина спросила:

– Ну, ты довольна? Я хорошо играла?

– Сам Станиславский был бы в диком восторге, – заверила ее я.

– Только мы мало что узнали, да? – продолжала тревожиться Алка.

– Мы узнали главное: у Лизоньки была экономка и компаньонка, она же правая рука, третий глаз и дополнительная память. Судя по определению, эта Верочка лучше самой Лизоньки знала, что в доме происходит и где что лежит. Смекаешь, к чему я?

– К тому, что она знала про дневник хозяйки, – кивнула Трошкина. – Из чего следует, что именно Лизонькина Верочка могла быть Зяминой шантажисткой. Жаль, что нам ничего не известно о внешности этой Верочки. Не рыжая ли она?

– Я же не могла расспрашивать Мимими о наружности Верочки, когда предполагаемая Верочка стояла рядом со мной, – напомнила я.

– И то верно. О, такси!

Алка замахала лапками, тормозя авто. Мы погрузились в него и поехали домой, но на полпути Трошкина внесла в простой маршрут коррективы, попросив водителя объехать вокруг торгового центра «Магеллан».

– Зачем этот круг почета? – спросила я.

– Сейчас объясню.

Алка опустила стекло и высунулась за борт, напряженно вглядываясь в ночной пейзаж. Не зная, борется ли она с подступающей тошнотой или любуется окресностями, я терпеливо ждала.

– Вот она! – вскрикнула Трошкина, подскочив на сиденье так, что мне пришлось придержать ее за юбку, чтобы не остаться единственной пассажиркой такси. – Ты видишь? Она стоит все там же!

– Кто? – я тоже сунулась к окошку.

– Что! Зямина машина! Она так и осталась на стоянке торгового центра!

Подружка втянула голову в салон и закрыла лицо руками:

– О боже, боже… С Зямой точно что-то случилось!

Она слезливо похрюкала в ладошки, а потом внезапно подняла голову, порывисто схватила меня за руки и потребовала:

– Все, хватит самодеятельности! Давай вызывать кавалерию!

– А чего ее вызывать, – пробурчала я, чувствуя себя виноватой. – Кулебякин сам полдня названивает, жаждет встречи.

– Едем к Кулебякину! – постановила Трошкина.

– То есть по прежнему адресу, – уточнила я для водителя.

Денис был дома и ждал нас. Во всяком случае, при нашем появлении он произнес:

– Ну, наконец-то! – и выразительно посмотрел на часы. – Где пропадали, девочки?

Я не стала снова врать, будто мы ездили на дачу, сказала честно, прямо и не без вызова:

– Девочки были в ночном клубе, и что? Еще совсем не поздно.

Но Трошкина испортила мне все торжество феминизма, пораженчески добавив:

– Будет поздно, если ты нам не поможешь, Денечка! Вся надежда только на тебя.

– Опять?!

Кулебякин посмотрел на меня с укором.

– Ты бы радовался, майор! – буркнула я и, обойдя Дениса, устремилась к дивану в гостиной. – Тебе то и дело предоставляется счастливая возможность выступить в выигрышной роли рыцаря на белом коне! Спасти прекрасную деву, победить злых разбойников, убить дракона и все такое.

– Не обижайся на Инку, Денечка, – заюлила Алка. – Она тревожится за Зяму. На самом деле мы очень ценим твою квалифицированную помощь, и прямо сейчас нам без нее опять не обойтись.

– И кто у нас на этот раз дракон и разбойники? – спросил сэр рыцарь Кулебякин, подтаскивая к дивану стул, чтобы с грозным видом усесться напротив меня.

– Заметь, Денечка не спрашивает, кто у нас прекрасная дева, – в утешение мне подсказала дипломатичная Трошкина.

– Насчет дракона я просто так сболтнула, к слову, а по поводу разбойников есть одна версия, но очень сырая, – призналась я. – Даже не сырая, а вся насквозь мокрая.

– Да-да, пожалуй, начни с бассейна, – посоветовала Алка, догадавшись, что мне трудно определиться с отправной точкой. – С утопшей Лизоньки.

– Кстати, об утопленниках! – перебил нас Денис, привстав, чтобы вытянуть из заднего кармана джинсов сложенный лист бумаги. – Ты знаешь, кто это?

Он развернул и протянул мне черно-белую распечатку фотографии, при виде которой нормальная девушка пришла бы в дикий ужас.

– Кто это?! – в диком ужасе вскричала нормальная девушка Трошкина.

– Еще один утопленник, – без ужаса, но с откровенным неудовольствием ответила я. – Мало нам было мокрых мертвых тел! Зачем ты нам еще это показываешь, Денис?

– А ты его не узнаешь?

– А должна?

Я всмотрелась в картинку.

Безыскусный снимок, явно сделанный полицейским фотографом, без затей и прекрас запечатлел лежащего на сырой траве утопленника. Видно было, что его совсем недавно извлекли из воды, в кадре даже остался измазанный илом багор.

– А нет ли фотографии получше? – перестав неконструктивно ужасаться, деловито спросила Алка.

– К сожалению, нет, – ответил Денис.

– Может, и есть, – задумчиво молвила я и потянула из кармана золотой мобильник. – А ну-ка, посмотри! Это не он?

– О! Наш мужик с ведром! – вскричала Трошкина.

Кулебякин впился взглядом в картинку на экране.

– Там еще фотографии есть, листай дальше, – подсказала я.

– Откуда это у тебя?!

– Вообще-то не у меня, это чужой телефон. Его Зяма случайно забрал у одной своей знакомой, уже покойной, ее звали Лиза Горохова. А фотографии эти пришли ей с мобильника некоего Михаила Поливанко, пропавшего кассира ограбленного банка.

– Поливанко?! – Денис быстро, словно следя за игрой в пинг-понг, переводил взгляд с бумажки на экран мобильника и обратно.

Я догадалась, что это значит:

– Твой утопленник – тот самый Поливанко?

– Не мой, а твой!

– В смысле?

Я недобро прищурилась. Снова глупая ревность и необоснованные подозрения!

– Ты же звонила ему на мобильный!

– Я?!

– Не совсем ты, – сбавил натиск ревнивый любимый. – С твоего телефона звонили. Ты давала кому-нибудь сегодня свой мобильник?

– Мне! – кивнула Трошкина. – Она давала свой мобильник мне, чтобы я звонила подружкам Лизоньки. Мину-у-у-утку!

Трошкина набычилась.

– Значит, тем хамом, который отказался передать трубку Анке, был ты, Денис? Ох, как грубо ты разговариваешь по телефону, тебе надо работать над своими манерами!

Майор Кулебякин издал негромкое рычание. Барклай, наблюдающий за этим зверинцем с коврика в углу комнаты, поднял голову.

– Секундочку! – воскликнула я. – Вы хотите сказать, что под именем Анки в списке контактов Лизоньки был записан Михаил?

– А что? Поливанко – Анка, легко запомнить, – кивнула Трошкина.

– Не удивляйся, Инка, я открою тебе секрет: люди часто так делают, – хмыкнул Денис. – Женатые мужики записывают телефоны любовниц под кодовыми словами «бухгалтерия» или там «кадры», а замужние дамы зашифровывают имена своих котов, превращая Максима в Симочку, Дениса в Диночку…

– Шутка, – поспешно добавил он, заметив, что я нахмурилась. – Неудачный пример про Дениса.

– К черту Дениса, – с удовольствием выругалась я. – О каких котах ты говоришь?

– Не знаешь народного языка, а еще филолог, – ехидно попенял мне милый. – Котами в просторечьи называют любовников.

– Буду знать, – сухо сказала я. – Но вообще-то я другого не понимаю. Мы же знаем, что телефон Поливанко – тот, с которого Лизе пришли фотки. А «Анка» – это совсем другой номер, как же так?

– Очень просто, милая, – с невыносимым превосходством сказал Денис, предприняв опрометчивую попытку отечески погладить меня по щеке. – Ой, зачем же кусаться! Я только хотел объяснить тебе, что у Поливанко было два мобильных номера. Аппарат на две сим-карты, понимаешь? Правда, когда мы достали его из реки, в телефоне была только одна симка.

– Ясное дело, вторую убийцы выбросили, – уверенно сказала Трошкина. – Ведь Поливанко убили, да?

– Выходит, что убили, – согласился майор.

– Не слышу уверенности в голосе ведущего эксперта, – съязвила я.

– Информация для тех, кто экспертом не является: вода в легких утопленника соответствует речной, так что вполне можно было предположить несчастный случай, – терпеливо объяснил Кулебякин. – Типа, мужик был пьян, свалился в реку и захлебнулся.

– Так вот почему его толкали в ведро! – возрадовалась Трошкина. – Набрали речной воды и утопили, как котенка! Очень удобно для убийц. Сделали мокрое дело и даже ноги не промочили!

– Кстати, про ноги, – решительно сказал Кулебякин. – С телефонным звонком разобрались, теперь насчет следов. Под дверью вашей квартиры такие подозрительные отпечатки…

– Это дядя Митя с тетей Машей постарались, – влезла Алка.

Денис не позволил себя перебить.

– С дядей Митей и тетей Машей все понятно, но там топтался еще кое-кто, я нашел чертовски интересный след.

– Покажи! – загорелась любознательная Трошкина.

Мы спустились на наш этаж, и там Денис продемонстрировал нам заинтересовавший его отпечаток.

– Не вижу ничего такого, – разочаровалась Алка.

Не знаю, какой именно след представлялся ей чертовски интересным. Отпечаток раздвоенного копыта, слегка размазанный хвостом?

– Сюда смотри, – Денис потыкал пальцем в пол. – Видишь эту поперечную черту?

– Какой-то узор на подошве?

– Это не узор, – Денис в полуприсяде переместился немного в сторону и снова показал пальцем. – Вот отпечаток правой ноги, на нем черты нет. А на левой есть. О чем нам говорит эта картина?

– О том, что человек носит непарную обувь? – предположила Алка. – Как Рассеянный с улицы Бассейной?

Денис посмотрел на нее удивленно. Очевидно, такая версия ему в голову не приходила.

– Нет, Аллочка, – ответил он, озадаченно поморгав. – Эта картина говорит о том, что человек очень любит свою спортивную обувь для тяжелой атлетики с резиновой подошвой. Он использует ее для повседневной носки, но при этом старается беречь.

– Откуда ты знаешь? – восхитилась Трошкина.

– Эта поперечная черта образовалась оттого, что на левой подошве была трещина, которую аккуратно заклеили. Вероятнее всего, заварили капроном в домашних условиях.

– Это как? – теперь и я заинтересовалась.

Про починку дорогой и любимой обуви в домашних условиях я бы послушала!

– Потом расскажу, – пообещал любимый. – Сейчас нам важно другое: точно такие отпечатки обнаружены на месте преступления.

– Какого?! – ахнула Трошкина. – Где?!

– На лодочной станции в парке, где убили девушку в таком же розовом пальтишке, как у Инки! – со значением произнес Денис.

– Понимаю, почему тебя так заинтересовали следы под нашей дверью, – согласилась я. – Ты решил, что это как-то связано со мной.

– А это связано не с ней, а с Зямой! – снова вклинилась Алка.

Денис молча поднял брови.

– Давайте вернемся в дом, и мы все тебе расскажем, – пообещала я и сфотографировала примечательный след золотым мобильником.

– Зря ты это, – сказал Денис. – Телефончик придется сдать. Там улики, понимаешь ли.

Я молча отдала ему чудесный золотой телефончик. Трошкина так же молча щелкнула пресловутый отпечаток своим собственным мобильником и по дороге на девятый этаж внимательно рассматривала получившееся фото.

– Думаю, это был крепкий парень в спортивной кофте с капюшоном, – сказала она наконец.

Денис, успевший распахнуть перед нами дверь своей квартиры, недоверчиво удивился:

– С чего ты взяла?! Даже я, эксперт со стажем, не рискну делать предположения о верхней одежде.

– А о чем рискнешь? – спросила я прежде, чем Алка успела расколоться, откуда у нее информация о парне в кофте.

– Я могу предположить, что эти следы оставил крупный молодой мужчина среднего роста, возможно бывший спортсмен – штангист или борец. Он небогат, возможно работает водителем, ездит на автомобиле с ручной коробкой передач.

– Ух ты! Денис, ты просто Шерлок Холмс! – восхитилась Трошкина. – Вообще-то нам про парня в кофте с капюшоном Инкина бабушка сказала, этот тип приходил сегодня к Кузнецовым и спрашивал Зяму. А ты-то каким образом так много узнал о человеке, которого даже не видел?

– По следам, конечно. В парке у лодочной станции найдены объемные отпечатки, по ним можно судить о весе владельца обуви. Размер ноги – он в данном случае всего лишь сорок третий – позволяет делать предположения о росте. Специальная обувь, используемая вне зала, с большой вероятностью выдает бывшего спортсмена.

– И раз он чинит свою любимую обувь, а не покупает новую, значит, он небогат, – догадалась я. – Но как ты узнал про машину, на которой он ездит?

– Наверное, в парке остались следы протекторов? – предположила Алка.

Денис покачал головой.

– И тут все элементарно, Ватсоны! Обратите внимание, характерная поперечная черта, выдающая запаянную трещину на подошве, присутствует на отпечатке левого ботинка, но на правом ничего такого нет. Такой дефект – трещина на левой подошве при полной сохранности правой – очень часто возникает у профессиональных водителей автотранспортных средств с механической коробкой передач из-за езды по пробкам. Слишком часто и активно им приходится давить на педаль сцепления, понимаете?

– В принципе, понимаю, и рада, что мои туфли в безопасности, – ответила Трошкина, у которой машинка с автоматической коробкой. – О! Я вас оставлю на минутку, хорошо? Мне надо кое-что узнать, пока не поздно.

– Куда это она? – Денис проводил взглядом Алку, резво поскакавшую вниз по лестнице, и нагло шлепнул меня по заду, задвигая в квартиру. – А с тобой, милая, у нас будет долгий разговор. Давай, выкладывай все с самого начала. Каким боком ваша теплая компания – ты, Зяма и Алка – вновь оказались замешаны в криминальную историю?

И я выложила все, что знала, потому как поняла, что самодеятельность пора прекращать.

Загадочное и пугающее исчезновение Зямы требовало подключения к расследованию и спасательной операции профессиональных сыщиков и рыцарей – истребителей разбойников и драконов.

Впрочем, я не собиралась устраняться от дел, а майор Кулебякин в спешке забыл истребовать с меня соответствующую страшную клятву.

Трошкина прибежала, когда Денис уже ушел, а я вернулась домой и села ужинать. Папуля приготовил баранину в мятном соусе и на сладкое – шоколадное фондю с парниковой клубникой.

– А что у меня есть! – с порога возбужденно объявила Алка.

– Хороший аппетит и чистые руки? – предположил открывший ей папуля тоном, не подразумевающим отрицательного ответа.

– И это тоже, – согласилась Трошкина и послушно заняла местечко за столом.

Под присмотром папули, который бдительно следил, чтобы едоки не пренебрегали пряной подливкой с каперсами, мы съели баранину и перешли к десерту. На этой стадии контролировать нас необходимости не было: зная девичьи вкусы, папуля понимал, что клубнике с шоколадом не избежать тотального уничтожения, и оставил нас в кухне одних.

– Так вот, у меня есть важная информация! – на всякий случай понизив голос, доложила Алка. – Я ходила к тете Маше, спросила, какие автомобили стояли сегодня у нас во дворе.

– Умно, – коротко прокомментировала я прежде, чем заткнуть себе рот очередной глазированной клубничиной.

Сложные тети-Машины взаимоотношения с автовладельцами, паркующими свои машины в нашем дворе, общеизвестны. Как правило, это позиционная война, лишь в случае с дядей Митей перетекшая в прямое столкновение, но разведдеятельность у тети Маши поставлена хорошо. Все свое свободное время она проводит у окна и неизменно в курсе всех маневров.

– Тетя Маша видела сегодня чужую «десятку» – серого цвета, в госномере есть буквы «Б» и «Е». Она запомнила, потому что при виде этого «БЕ» сказала: «Вот баран тупой!»

– Кому сказала? – автоматически уточнила я, вдумчиво купая в расплавленном шоколаде очередную ягоду.

– Коту своему, Пусе, – Трошкина торопливо зачавкала. – И фто инферефно: эта мафива… Извини. Так вот, что интересно: эта самая машина укатила со двора вслед за Зяминой! А «десятка», прошу заметить, это недорогой отечественный автомобиль с механической коробкой!

– А фофифеля… Прости. А водителя серой «десятки» тетя Маша не разглядела?

Трошкина, успевшая закупориться клубничиной, помотала головой.

– Фнаеф фто… Знаешь, что я думаю? – я рассеянно облизнула палец. – Я думаю, надо выяснить, не видал ли кто серую «десятку» с бараньим словом в госномере на паркинге торгового центра «Магеллан»!

– Оифно, – согласилась Алка.

– Фо?

– Логично, говорю, вот что! Звони Денису, у него больше возможностей получить необходимую информацию. Полиция может даже запись с камер наблюдения запросить, а мимо них в «Магеллане» и муха не пролетит! Если серая «десятка» там была, ее увидят.

– И водителя ее увидят! – обрадовалась я такому простому решению. – И Зяму, кстати, тоже могут увидеть, не испарился же он с эскалатора!

Воодушевленная, я позвонила Денису, поделилась с ним тети-Машиными наблюдениями и нашими с Алкой соображениями, но вместо спасибо услышала: «Не учи ученого!», обиделась и сказала:

– Нет, не хочу я быть майоршей Кулебякиной!

Правда, не Денису сказала, а Алке.

– Не хочешь – не надо, – легко согласилась она. – Подожди, пока он станет генералом. Может, это улучшит его манеры и характер, такой хмурый и замкнутый… Признаться, меня даже удивило, что Денис поделился с нами важной информацией о том, что найден труп Поливанко! Я, право, не ожидала, что наш суровый друг выдаст тайну следствия.

– Возможно, это уже не тайна? Посиди-ка…

Я сбегала к мамуле, которая самоотверженно мозолила пальцы о клавиатуру, зарабатывая на пропитание семьи очередной гонорар, и отвлекла ее от работы над рукописью вопросом:

– Ма, сегодня по телику про трупы ничего не было?

– «Возвращение живых мертвецов» на БТС, «От заката до рассвета-2» на Третьем и сериал «Морг» на Рекс-ТВ, – не отрывая взгляда от монитора, ответила профессионально подкованная мамуля.

– А в новостях?

– На чердаке Мариинского театра девять месяцев висело тело самоубийцы.

– А в местных новостях?

Мамуля прекратила стучать по клавишам и приспустила очки на нос:

– Детка, какие именно трупы тебя интересуют?

Я поняла, что криминогенная обстановка в регионе напряженная и есть из чего выбирать.

– Утопленники.

– А! – мамуля кивнула. – Под Геленджиком утонул пьяный турист из Якутии.

– Он купался в море в начале марта?! – изумилась я.

– Он же из Якутии, – мамуля пожала плечами. – Должно быть, привык расталкивать льдины и белых медведей.

– А в других наших водоемах никто не тонул?

– Как в воду смотришь, – похвалила меня мамуля. – В реке нашли тело объявленного в розыск преступника с очень подходящей для утопленника фамилией, как же его… Намочилко? Водянашко?

Мамуля азартно включилась в игру «Вспоминай-ка». Я могла бы подсказать ей правильную фамилию, но не хотела лишать родительницу удовольствия.

У мамули своеобразная манера запоминать имена собственные – по созвучию. Армянское имя своего стоматолога Арташеса Мортиросовича она запоминала, повторяя слова «артишок» и «мортира»… и потом долго называла беднягу Спаржак Матрасович.

– Водолейко? Наливайко?

– Тепло, – похвалила я.

– Орошалко?

– Ну, почти, – я решила, что мамуля практически угадала. – Поливанко, да?

– Точно, Поливанко! – Мамуля победно щелкнула пальцами, потом укоризненно сказала:

– Сама знаешь, а спрашиваешь! – и вернулась к работе.

– Как я и думала, никакой тайны Денис нам не выдал, про Поливанко уже было в новостях, – сообщила я Трошкиной.

Она как раз успела вылизать мисочку из-под шоколада и собралась уходить.

– Если будут какие-то новости – держи меня в курсе, – топая в прихожую, попросила меня подружка.

И мы с ней расстались до утра.

Четверг

В нашем многоэтажном доме живут преимущественно хорошие, добрые люди.

Они достаточно состоятельны, чтобы регулярно питаться мясом, рыбой и колбасными изделиями, и не отказывают себе в удовольствии оказать гуманитарную помощь калорийными объедками бездомным котикам. Поэтому уличные кисы у нас во дворе все, как на подбор, упитанные, но невоспитанные. Дисциплинированные котики из хороших семей даже в священном месяце марте не должны орать, как сирены гражданской обороны перед началом бомбежки!

Кошачьи вопли разбудили меня слегка за полночь, и с того момента я не могла уснуть, как ни старалась.

Сначала я пыталась считать овечек, но кроткие создания превращались в горластых монстров с усатыми мордами и когтистыми лапами.

Тогда я начала считать котов и кошек, но это занимало слишком много времени, потому что мне никак не удавалось ограничиться невозмутимым сообщением очередному вопящему мурзику его порядкового номера. Процедура инвентаризации в обязательном порядке включала мощный голевой удар под мохнатый зад, а потом я мысленным взором с большим интересом и удовольствием отслеживала полет пронумерованной кисы в созвездие Альфы Центавра, куда у меня за полчаса или около того усвистало в общей сложности двадцать четвероногих.

Это был не тот результат, чтобы им гордиться, потому что в ночном концерте на сцене нашего двора выступал большой сводный хор имени Базилио Матроскина, решительно не способный заметить потерю двух десятков голосов.

Наградив почетным призовым пинком в космос двадцатого эмигранта с планеты Земля, я попыталась заглушить животное пение своим собственным. Это нельзя было назвать симметричным ответом – я не хотела разбудить соседей и моему голосу не хватало мощи, зато в моей песне были слова, которые должны были задеть кошачьих за живое.

Для начала я задушевно спела популярную в девятнадцатом веке студенческую песню «Не кладите кота поперек живота», исполнявшуюся на мотив «Дубинушки». Потом выдала ее же более позднюю – бардовскую – версию с задорным припевом: «А ты не бей, не бей, не бей кота по пузу!», причем с такой интонацией, что любой здравомыслящий двуногий слушатель понял бы, что вопрос «бить иль не бить (кота)?» на самом деле однозначно решается положительно, ибо битие кота определяет его сознание в лучшую сторону.

С чувством глубокой солидарности спела я знаменитое «Жил да был черный кот за углом, и кота ненавидел весь дом», путем замедления голоса и изменения тональности создав оригинальную версию, прекрасно подходящую для реквиема.

Потом вспомнила милую детскую песенку с трогательными словами «Будешь ты толстый, будешь ты большой, мы пойдем охотиться за мышой» и мажорной садистской концовкой, где наглая кошачья морда шумно лопается с жиру.

Уже на этой стадии в дверь забарабанили, но я все-таки допела свою лебединую (кошачью) песню и только потом открыла папе.

Он кротко смотрел на меня и печально молчал.

– Меня разбудили коты, – объяснила я.

– А нас разбудила ты! – сообщила мамуля, нарисовавшаяся за папулей.

По тому, как точно она соблюла ритм и рифму, я поняла, что мое артистичное пение нашло отклик в ее душе литератора. Тем не менее благодарности я не дождалась и со вздохом сказала:

– Простите, больше я не буду петь.

– Ты можешь петь, но просим не шуметь! – ответила мамуля и величаво уплыла во мрак опочивальни.

– А мне нравится, как ты поешь, – мягко улыбнувшись, сказал добрый папуля и тут же испортил комплимент, добавив:

– Утром в ванне.

Это навело меня на мысль устроить хвостатым певцам под окном холодный душ.

Организовав падение с подоконника небольшой Ниагары, я побудила кошачий хор к гастрольному туру по соседним дворам и наконец услышала долгожданное: ночную тишь.

Вот только спать мне к этому моменту совершенно расхотелось.

– А кошку у тюрьму! – напела я тихо, чтобы не потревожить родственников. – А кошку у тюрьму!

Прочих слов загадочной турецкой песни я, естественно, не помнила.

– Вот и нашлось занятие! – обрадовался мой внутренний голос. – Вперед, в Интернет, за новыми знаниями!

Делать мне и впрямь было нечего, поэтому я открыла ноутбук и набрала в строке поиска интригующее «А кошку у тюрьму».

Я бы не удивилась, узнав, что в переводе с турецкого этот емкий антикошачий призыв означает всего лишь «мечтаю я о пери луноликой» или «ее уста – жемчужин светлый ряд», но Яндекс вывалил мне кучу ссылок, лишенных и намека на лирику.

Все они относились к теме жестокого обращения с животными, и, право, у меня слезы на глаза навернулись, когда я узнала, как отвратительно обращаются с меньшими братьями некоторые люди. Я даже мысленно извинилась перед воображаемыми котами, улетевшими в дальний космос с моей ноги.

Народ в Сети горячо обсуждал приговор суда, отправившего на два месяца в тюрьму британца, трижды прокрутившего свою кошку в стиральной машине. Большинство сходилось на том, что живодера следовало бы казнить колесованием, но я-то гуманистка. По-моему, достаточно было приговорить его всего лишь к получасовому заключению, но с отбытием наказания в барабане работающей стиральной машины с сушкой.

В Германии нашелся урод, на восемь секунд посадивший своего кота в микроволновку.

В Бельгии другой недоумок запер животное в холодильнике.

А в Вашингтоне сажать за решетку стали кошек, которые не смогли найти себе новые семьи из-за сложных поведенческих проблем. Их решили отправлять на реабилитацию в тюрьму, к настоящим заключенным, которые попробуют заботой и лаской изменить поведение животного на более приемлемое.

– Так-то лучше, – сказала я и вернулась к просмотру ссылок.

Мне было интересно, как на общем фоне выглядят граждане нашей страны. Я полагала, что в России, где нормальный ребенок за годы взросления притаскивает на ПМЖ в отчий дом в среднем пару котиков и столько же щенков, картина должна быть более оптимистичная.

Увы мне, я ошиблась. Граждане в Сети очень ругали пьяных водителей, калечащих животных на дорогах страны. Одного такого негодяя как раз пинали ногами на местных форумах, и я не поленилась выяснить, кто таков этот гнусный тип.

И не поверила своим глазам, прочитав родное ФИО: Казимир Борисович Кузнецов!

Случайное совпадение исключалось, так как Казимиры в наших широтах весьма немногочисленны. Собственно, второй Казимир в городе появился только в прошлом году, да и то лишь на время проведения привозной выставки произведений Малевича. Определенно, речь шла о Зяме, но я-то знала, что это невозможно.

Братец очень трепетно относится к живым существам. Причем не только к кошкам и собакам, но даже к насекомым, к которым многие люди считают себя в праве применять самое жестокое насилие. Я свидетельствую: Зяма никогда не бил тараканов тапкой! Никогда – ни разу! – не шлепнул он себя по щеке, целясь в назойливого комара. Даже гадкую муху, залетевшую в квартиру, Зяма не прихлопнет полотенцем, нет, он будет бегать по квартире, выгоняя цокотуху в распахнутые окна и сталкивая с огневой линии прищурившегося папулю с мухобойкой.

Возможно, эстету Зяме просто не хочется пачкать подметки, физиономию и стены останками невинно убиенных насекомых, но в таком случае он тем более не стал бы наматывать на колеса своего любимого авто кошачье тельце!

Сердясь на обитателей сети за поклеп на брата, я постаралась выяснить, откуда у этой гнусной сплетни растут ноги.

Оказалось – Казимира свет Борисовича оклеветала местная блоггерша, некая Уля Блиндухова. Я заподозрила, что это месть ревнивой дуры, и зашла на ее личную страничку, чтобы узнать врагиню Зямы в лицо.

– Должно быть, Зямка ее отверг, вот она и обиделась, – предположил мой внутренний голос, оценив блиновидную конопатую физиономию блоггерши.

В постановке сказки «Колобок» Уля Блиндухова могла без грима играть главную роль. Для роли «Репки» ей хватило бы зеленого плюмажа на макушке. Представить такую красавицу рядом с Зямой было невозможно.

Тем не менее девица не казалась мне уж вовсе незнакомой. Где-то я ее уже видела, что ли? И именно в связи с Казимиром Борисовичем!

В поисках этой связи я почитала заметки блоггерши в Живом Журнале. Чтиво это оказалось унылым, фантазия у мисс Блиндуховой была бедная, мысли скудные, и какую-то оригинальность текстам придавали только авторские знаки препинания и многочисленные орфографические ошибки. «Щас смотрели клевое кино, спец, показ для блогеров на Пушке!» – похвасталась госпожа автор в последнем по времени сообщении.

Упоминание артиллерийского орудия сбило меня с толку, и я не сразу сообразила, что «на Пушке» – это значит «на Пушкинской площади». Зато потом озарение пошло стробоскопическими вспышками: Пушкинская площадь! Мы с Зямой там встречались с шантажисткой! И именно в тот вечер, когда блоггерша ходила в кино! Значит, мы могли друг друга видеть!

Я крепко зажмурилась и постаралась вспомнить, была ли на площади молодая рыжая толстуха с круглым конопатым лицом, и тут мой внутренний голос многозначительно кашлянул.

– Рыжая, конопатая, толстая! – с нажимом повторил он. – Ну? Проассоциировалось, нет?

– С чем?

– С телом в розовом жакете!

– Бог мой! – я распахнула глаза и уперлась взглядом в улыбающуюся физиономию блоггерши на мониторе.

Мне стало совестно. Если я все правильно поняла, этой несчастной девушки уже нет в живых, а я критикую ее за ошибки в текстах, как нехорошо…

С другой стороны, эта несчастная девушка по-свински поступила с Зямой, ославив его на весь компьютерный мир как живодера-котоненавистника.

С моей стороны это тоже было довольно жестоко, но я немедленно позвонила Трошкиной, потому что она сама просила держать ее в курсе всего.

– Алка! Я только что совершила неожиданное открытие! – похвасталась я.

– Я тоже, – зевнув, проворчала подружка.

– А ты что открыла? – удивилась я.

– Глаза! Какого дьявола, Кузнецова, ты знаешь, который час? Четвертый! – тут она окончательно проснулась и испугалась:

– Что с Зямой? Он нашелся или нет?

– Он не нашелся, зато я кое-что нашла. Помнишь труп номер два?

– Поливанко?

Я уточнила хронологию и поправила нумерацию:

– Номер три.

– В розовом пальто?

– Да! – я ликовала, ибо было очень приятно продемонстрировать свои дедуктивные способности, даже если демонстрация пришлась на неурочное время. – Эта девица – никакая не Верочка! Ее звали Уля Блиндухова. Она пленилась прекрасным незнакомцем и сделала все возможное, чтобы узнать, кто он такой.

– И кто же он?

– Наш Зяма! Ушлая девица вцепилась в него, как клещ, и стала преследовать, но вместо счастья в личной жизни нашла смерть на лодочной станции.

– Как жаль, – сказала Трошкина так сухо, что между строк читалось: она сама с удовольствием пачками отправляла бы на тот свет приставучих девиц, осаждающих ее любимого Зяму.

– Так что, Алка, у нас есть хорошая новость: по крайней мере, убийство дамы в розовом не связано с гибелью Лизоньки и Поливанко, то есть это другая история, – рассудила я.

– Ты думаешь? – усомнилась Трошкина.

– Еще подумаю, – пообещала я. – Все равно мне спать не хочется…

Тут рот мой сам собой растянулся в зевке.

– Слышу я, как тебе не хочется спать, – хмыкнула чуткая Алка. – Ложись в постель, мисс Марпл! Поговорим о твоем открытии утром. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, – согласилась я.

Напряжение схлынуло, и я почувствовала себя уставшей.

Сводный хор имени Базилио Матроскина срывал овации и крыши в чужом дворе, и доносящиеся до меня отголоски звукового шоу сошли за колыбельную.

Я уснула, но до самого утра в моих ночных видениях присутствовали кисы. Они были не на первых ролях, а в эпизодах, как черная кошка в «Матрице». В отсутствие назойливого звукового сопровождения это меня не раздражало, только немного нервировала повторяющаяся, как заезженная пластинка, фраза: «Где кот? Почему его не нашли?» Происхождения ее я не помнила, но голос и интонацию не забыла, и сердитый бас бурчал и бурчал у меня в голове:

– Где кот? Почему его не нашли?

– Где кот? Почему его не нашли?

– Где кот? Почему…

– Код! – с этим словом я проснулась. – Код, а не кот!

Во сне я перепутала слова. «Где код? Почему до сих пор не найден? Мы так не договаривались! Возвращай половину суммы!» – рычал в телефонную трубку бывший топ-бандит, а ныне банкир и вдовец Максим Горохов.

Помнится, он предполагал, что собеседник хочет его кинуть, а посему грозился сам его урыть.

Я поморщилась, неприятно удивленная тем, что так хорошо запомнила вульгарную ругань. С какой стати мне вообще снится Горохов с его поисками кода?

– А что, если не кода, а все же кота? – тихо шепнул внутренний голос и выжидательно замер.

Я повторила, как бы пробуя фразу на слух:

– Где кот? Почему до сих пор не найден? Мы так не договаривались! Возвращай половину суммы!

Это звучало бессмысленно, потому что глупо было предполагать, что владелец банка будет вести переговоры о поисках кота, да еще требовать за невыполнение соглашения неустойку. Это что за кот должен быть, чтобы ему столько внимания?

– Не знаешь народного языка, а еще филолог, – процитировал мой внутренний голос другого сурового мужчину – майора Кулебякина. – Котами в просторечьи называют кого?

– Любовников! – вспомнила я.

И схватилась за виски, потому что устремившиеся на свои места кусочки-пазлы вызывали у меня такое головокружение, что потемнело в глазах и зазвенело в ушах.

– Иду я, иду! – плачущим голосом прокричала Алла Трошкина, за неимением возможности вышвырнуть прочь из своей жизни невыносимую подружку, бешено отбрасывая в сторону ни в чем не повинное одеяло.

Растрепанная, как цветок в петлице жениха на финише свадебного гуляния, Индия Кузнецова высилась на пороге во весь свой немалый рост и, несмотря на небрежную прическу, выглядела по-королевски. Регалиями монаршей власти смотрелись гамбургер в одной руке августейшей Кузнецовой и огурец в другой.

Хруст, с которым Инка впилась зубами в огуречный скипетр, лучше всяких слов говорил о том, что революционная ситуация назрела. Верхи не могут, низы не хотят, и все слои общества, от сливок до подонков, с мортирами и вилами наперевес идут на баррикады прямо сейчас, без утреннего туалета и завтрака!

Трошкина безнадежно посмотрела на слона с часами в пузе. Было шесть утра. Исторический залп «Авроры», как ей помнилось, раздался много позже, но напоминать об этом Кузнецовой, когда она в настроении расшатывать устои и свергать верхушки, было бессмысленно.

– Куда мы? – спросила Аллочка, покорно принимая свою роль в истории и уточняя исключительно координаты баррикад.

– К царю Гороху, – ответила ей революционная подруга, яростно объедая державный гамбургер.

Это было непонятно, но интересно.

Поскольку организатор народного восстания И.Б. Кузнецова не стронулась с места, только нетерпеливо топала ножкой, народ в лице А.А. Трошкиной от расспросов воздержался, решив прояснить направление движения непосредственно по пути в светлое будущее.

Поглядывая на Инку, чтобы уподобиться в экипировке образцу, Аллочка быстро натянула джинсы и свитер, сунула руки в рукава спортивной куртки, а ноги – в удобные ботинки, покрыла буйну голову вязяной шапочкой и совершенно по-пионерски доложила:

– Я готова!

– Молодец, вот, возьми огурец! – срифмовала Инка, вместе с зачином походной речевки выдав соратнице непорочный овощ из кармана собственной спортивной куртки.

Из другого кармана был извлечен непочатый гамбургер.

– Такси ждет во дворе, – проинформировала Инка Алку уже в лифте.

Трошкина кивнула, старательно пережевывая съедобный дар свыше – из квартиры подруги на восьмом этаже.

– Куда едем? – спросил меланхоличный таксист, приглушая звуки надрывной песни из радиоприемника.

– В Царское село, – ответила Кузнецова, укрепив подружку в понимании того, что настал-таки красный день революционного переворота.

– Кого свергаем? – тихо, чтобы не напугать таксиста, не знающего, во что он впутался, спросила Алка.

– Главного негодяя, – так же тихо ответила ей Инка. – Максима Горохова!

– Банкира и вдовца?

– Преступника и подлеца!

– А подробнее можно?

– Можно, слушай, – Инка придвинулась ближе и зашептала подружке на ушко. – Я все поняла! Горохов узнал, что жена изменяла ему с Поливанко, и наказал их обоих, причем устроил все так, что сам остался вне подозрений. Наоборот, ему все сочувствуют в двойном несчастье: и жена у него умерла, и банк ограбили, и все – в один роковой день! А между тем, нужно еще разобраться, по личной инициативе кассир Поливанко зарядил банкомат кучей денег или по приказу Горохова!

– Так или иначе, он это сделал, – напомнила Трошкина, которой нетерпелось услышать продолжение. – И что?

– А то, что ограбление банка было частью хитрого плана Горохова! Таким образом он, во-первых, щедро расплатился с бандитами, во-вторых, выставил преступником Поливанко! Дальше было, как мы и думали: кассира-любовника убили, а фотохронику этого процесса для устрашения послали Лизоньке.

– Чтобы она сильнее мучилась! – распахнула глаза жалостливая Алка.

– Да. Но Лизоньке, можно сказать, повезло: она потеряла мобильник, ужасных снимков не увидела, и ушла на тот свет под алкогольным наркозом. Так что как следует помучить жену Горохову не удалось, но в остальном его план сработал прекрасно. Разве что труп Поливанко найти должны были раньше, чем это случилось.

– Зачем?

– Чтобы вывести из-под подозрений в содействии грабителям всех остальных работников «Бетабанка», – объяснила Инка. – Ты не представляешь, какое упадническое настроение царило у них в офисе, не банк, а свежее пепелище, так и разориться недолго! Я случайно услышала, как Горохов конспиративно рычал в телефон – причем не свой, а секретаршин: «Где кот, почему его не нашли? Всех урою, будешь деньги возвращать!» А кот, если ты забыла, это просторечное название любовника.

– Теперь не забуду, – пообещала Трошкина.

– Конечно, не забудешь, потому что после Поливанко этот сомнительный титул перешел к Зяме! – кивнула Инка. – Не вполне заслуженно, потому что добраться до белого банкиршиного тела наш плейбой не успел. К несчастью, Лизонька вела дневник, куда записывала свои развратные фантазии, и об этой эротической писанине знала ее бесценная помощница и компаньонка Верочка.

– Проклятая шантажистка! – уточнила характеристику и роль бесценной Верочки прямодушная Трошкина.

– И дура, к тому же, – согласилась с ней подружка. – Уж она-то должна была знать характер супруга своей хозяйки!

– А при чем тут Горохов?

– Да при всем! Овдовев, он тут же уволил Верочку, которая прислуживала его жене, а та ведь уже привыкла жить в роскошном доме и получать хорошую зарплату. Такого прекрасного места, как у Гороховых, у нее на примете не было, а идти на меньшую зарплату к дуре Мимими или к идиотке Ладюсе она не хотела. И подалась наша бедная жадная Верочка в шантажистки, надеясь сорвать крупный куш с Казимира Борисовича Кузнецова.

– Но не тут-то было, – злорадно молвила Трошкина.

– Да, не вышло дело, мы с Зямой беднягу Верочку совсем запутали, – усмехнулась Индия. – То покупаем дневник, то не покупаем! То встречаемся с ней, то не встречаемся! Процесс затянулся, и глупая Верочка решила сделать свое интересное предложение другому покупателю. Догадываешься, кому?

– Неужели Горохову?! – ахнула Алка.

– Конечно. Ведь после смерти Лизоньки остались только два человека, которых компрометировали ее записки: любовник и обманутый муж. Логично было предположить, что респектабельный банкир и крупный бизнесмен Горохов не захочет приобрести репутацию идиота-рогоносца, что неизбежно случилось бы, предай Верочка факты гласности. Я думаю, она рассудила так: что для Горохова несколько тысяч долларов? Копейки. Ради того чтобы не позориться, он заплатит и не вздрогнет.

– Логично, – сказала Трошкина с сомнением, поскольку чувствовала подвох.

– Вообще-то, да. Но Верочка даже не представляла, насколько Горохову важно, чтобы их с Лизонькой брак воспринимался как счастливый. Он ведь только что расправился с неверной женой и ее любовником, и в этой ситуации любая тень на репутации Лизоньки побудила бы следствие разбирать ее связи!

– «Жена Цезаря должна быть вне подозрений!» – с важностью процитировала образованная Трошкина.

– Да, как-то так. Короче говоря, Горохов должен был пресечь возможные слухи на корню, то есть не просто откупиться от шантажистки, а заткнуть ей рот навсегда.

– Лодочным веслом! – догадалась Алка. – Весьма надежный способ, но только если рот тот самый. Как я понимаю, вместо Верочки по ошибке была убита влюбленная блоггерша?

– Именно так! Я думаю, Верочка в последней попытке сладить дело с Зямой вызвонила его на встречу в парке, а Горохов уже пустил по ее следу своих бандитов, наказав им при случае прикончить шантажистку. Случай представился на лодочной станции, да только произошла роковая ошибка: убийцы перепутали женщин. Уж не знаю, как это случилось.

– Чего тут знать? – Трошкина пожала плечами. – Ты давно была в том парке? Там освещение чисто символическое, у озера тьма кромешная, и гулять в ночное время дураков нет. Бандитам и в голову не пришло, что на встречу с многостаночником Зямкой явятся аж две бабы, а не одна!

Ясно было, что Алка сильно не одобряет моего братца, но где-то даже симпатизирует бандитам.

– Понятно, – кивнула я. – Они убили первую попавшуюся бабу и одновременно был открыт сезон охоты на Зяму. Сначала его попытались подвести под статью – ведь это он нашел труп лже-Верочки, а потом, когда подстава не удалась, перешли к более решительным действиям. За ним пришли, взяли и… Хотела бы я знать, что дальше.

– Думаешь, Верочка назвала его имя Горохову? – Трошкина соображала быстро.

– Думаю, она назвала имя любовника и посулила доказательство измены в дневнике.

– Минуточку! – Алка наморщила лоб. – Если в парке убили не настоящую Верочку, то где же сейчас настоящая?

– Думаю, далеко, – пожала плечами Инка. – На ее месте я бы уже приближалась к канадской границе!

– Но это значит, что дневник Горохов так и не получил?

– Зато, возможно, он получил Зяму, которого мы должны спасти, пока не поздно!

– Если еще не поздно, – печально вздохнула Трошкина и тут же помотала головой, стряхивая несвоевременное уныние. – Давай спасать, конечно, только как? Ты рассказала все это Денису?

– Я бы рассказала, но абонент Кулебякин недоступен, а у меня есть сильные опасения, что в данном случае промедление подобно смерти, – сказала Индия и хищно прищурилась. – Трошкина! Не мне тебя об этом спрашивать, но клянешься ли ты любить моего брата и в радости, и в печали, и в богатстве, и в бедности, пока смерть не разлучит вас лет через сорок?

– Пятьдесят, – твердым голосом сказала Алка и вздернула подбородок. – Клянусь, и хватит болтовни! Скажи, что делать? Я на все готова!

В половине седьмого утра белый автомобиль с эмблемой службы такси аккуратно припарковался на просторной автостоянке у фитнес-центра «Апельсин». Несмотря на ранний час, на паркинге уже стояли дорогие машины. Подтянутые силуэты их владельцев отчетливо вырисовывались в ярко освещенных окнах тренажерного зала на втором этаже.

Оставив таксисту задаток, чтобы он не нервничал, я вылезла из машины с наказом:

– Ждите, мы скоро.

Трошкина выбралась следом и хвостиком потянулась за мной за угол. Прячась за рекламной растопырочкой с изображением мускулистой, как Шварценеггер, красотки в бикини, я разломала свой телефон, извлекла из него родную сим-карту и поместила на ее место чужую.

– Ты не отдала Денису симку Лизоньки? – догадалась Трошкина.

– Он же требовал телефон, а не симку, – напомнила я, просматривая список контактов. – Формально я выполнила его просьбу, какие ко мне претензии?

Номера, обозначенного как «муж», «супруг», «благоверный» или «моя половинка», в списке не было, но нашелся некий «Максик». Я решила, что это и есть Максим Горохов, и с легким душевным трепетом нажала на курок… Тьфу, на кнопку вызова.

– Представляю, как он испугается, – кровожадно улыбнулась обычно добрая Алка. – Раннее утро, сладкий сон, и тут – дилинь-дилинь! Звоночек от убиенной супруги! По ком звонит колокол, Максик? Он звонит по тебе-е-е-е!

– Алле?! – в полном соответствии с набросанным сценарием прохрипел в трубке испуганный мужской голос.

– Максим Петрович? – зловеще прошелестела я. – Это Верочка.

– К-ка-кая Верочка?

– Помощница Лизоньки, – не зная, похож ли мой голос на Верочкин, я говорила тихим шепотом. – Так что насчет дневничка, он вам нужен или нет?

– Что за чушь? Какой дневник? Какая Верочка?! – судя по голосу, Горохов проснулся.

– Как это – какая? Живая и здоровая, – хихикнула я. – А вы думали, я погибла? Не-е-ет, Максим Петрович, ошибочка вышла! Погибла совсем другая девушка. Я вам даже имя ее назову: Ульяна Блиндухова, независимый блоггер. А со мной все в порядке, вот только вы денег мне обещали, и я твердо намерена их получить.

– Откуда у вас телефон моей жены?

– Так я ведь Верочка, Максим Петрович, ее правая рука! О вещах, делах и планах Лизоньки я знаю больше всех. Так вы хотите получить ее дневник?

– Это какой-то розыгрыш, – заявил Горохов.

Но голос его выдавал неуверенность.

– Это не розыгрыш, это честная сделка, только условия ее теперь немного изменились. Я верну вам и дневник вашей супруги, и ее телефон, но за это получу не только деньги. Вы отдадите мне ту сумму, о которой мы договаривались, и еще Казимира.

– Кого?

– Казимира Кузнецова, того самого Зяму. Живым и желательно без серьезных повреждений! Вам понятно?

– Не очень.

– Повторяю: с вас деньги и Зяма, с меня дневник и телефон. Я позвоню вам через час – назначим встречу.

– Здорово ты с ним говорила, уверенно и властно, как настоящая шантажистка! – восхитилась Трошкина, когда я выключила телефон. – И что теперь?

– Теперь ждем.

Мы вернулись в такси, где водитель медитировал под шансон, и стали наблюдать за воротами обширного домовладения, построенного в самом козырном месте элитного поселка – напротив фитнес-центра, рядом с киноконцертным залом. Это было скромное жилище банкира Горохова, о чем оповещали золотые вензеля на заборе и флюгерах.

Я надеялась, что сегодня Максим Петрович в родных стенах не задержится.

Меньше чем через четверть часа послышалось шмелиное гудение, и украшенные вензелями створки автоматических ворот разъехались, пропуская сверкающий черный «БМВ» последней серии.

– Бандитский вкус неисправим! – не без зависти прокомментировала Трошкина.

– Следуйте, пожалуйста, за ним, – вежливо попросила я таксиста, который нахмурился, но от вопросов воздержался.

Черный «бумер» быстро покинул поселок. Следуя за ним в некотором отдалении, мы вернулись в город.

Поплутав по тихим улочкам на окраине, черный автомобиль остановился у неказистого с виду ресторанчика «Рыбачка Соня».

– Селедкой с водкой будет завтракать, – предположила Трошкина, все еще критикуя бандитские вкусы банкира.

– Не о том ты думаешь, Алка, – попеняла ей я. – Вторую машину видишь?

В «кармане» у ресторанчика уже стояла серая «десятка». Я прищурилась, рассматривая номер – есть ли там буквы «Б» и «Е»?

К сожалению, и буквы, и цифры были густо замазаны грязью.

Проинструктировав таксиста, мы проехали мимо ресторанчика и остановились за углом. Расплатились с водителем, отпустили его, дождались, пока такси скроется из виду, и пошли в обратную сторону.

Наискосок от «Рыбачки Сони» на другой стороне улицы имелась совсем уж затрапезная закусочная – миниатюрный павильон-«стекляшка» с налепленными прямо на тонированные стекла картинками, не слишком заманчиво изображающими дымящийся бумажный стакан, куриную ногу с розовой спиралью в поперечном срезе и коричневый бублик, похожий на резиновый эспандер.

Косясь на машины у «Рыбачки Сони», мы с Алкой вошли в закусочную, взяли по стакану кофе с молоком и встали у длинноногого столика с хорошим видом на ресторан.

– Кажется, та самая «десятка», – заговорила Трошкина шепотом, чтобы не привлекать внимания других посетителей. – Может, это Зяму привезли? Как бы увидеть, кто сидит в машине? Хотя бы водителя рассмотреть – не тот ли это парень в кофте с капюшоном?

– Думаешь, у него одна кофта? – усомнилась я. – Если он переоделся, я его не узнаю.

– Может, он и переоделся, но вряд ли переобулся! – вспомнила Алка. – Надо бы взглянуть на его обувь. Вернее, на следы его обуви.

Мы посмотрели на улицу. Асфальтированный пятачок, на котором припарковалась «десятка», был чисто выметен.

– Даже если он выйдет из машины, то не наследит, – вздохнула Трошкина.

Она побарабанила ногтями по столу, яростно почесала затылок и окинула закусочную взглядом, к которому лучше всего подходило определение «пугающий». Это был взгляд людоеда, определяющегося с меню внезапного перекуса.

Присевший на собственный рокзак блеклый тип, напоровшись на этот взгляд, поперхнулся чаем. Гражданин в мешковатом плаще за соседним столиком вздрогнул и насыпал сахар мимо чашки.

– Ага! – просветлела личиком Трошкина. – Кузнецова, найдешь что-нибудь крепкое и острое?

– Есть водка и грузинский соус, – ответила я, оглянувшись на прилавок. – Острее и крепче некуда.

– Я в прямом смысле! Нож, отвертка, большой гвоздь?

Другая на моем месте обиделась бы, а я лишний раз порадовалась тому, как хорошо подружка меня знает.

Моя сумка – настоящий клад Али-Бабы, если предположить, что этот Али-Баба – таджикский гастарбайтер, занятый на строительно-ремонтных работах широкого профиля. Помимо типично дамских сокровищ, я ношу с собой рулетку, крестовидную отвертку, брусок для точки ножей, собственно нож (перочинный), пассатижи и небольшой шпатель. Случалось, что они бывали мне нужны.

Я открыла свою торбу, мысленно в сотый раз посетовала на то, что электрификация всей страны до сих пор не охватила дамские сумки, и на ощупь отыскала несколько острых предметов.

Мимоходом замечу, что острые предметы очень хорошо искать вслепую: погружая незащищенную руку в сумочный хаос наугад, вы привлекаете на свою сторону Закон Подлости, и искомый острый предмет моментально впивается в вашу голую ладонь! Поэтому, кстати, задача с поисками иголки в стогу сена кажется мне откровенно надуманной. Какая проблема? Просто спустите штаны и с размаху садитесь на этот стог! Восемьдесят к двадцати, что иголка обнаружится в ягодице!

Аккуратным рядочком я выложила на стол перед Алкой складной нож, пилочку для ногтей, маникюрные ножнички и цыганскую иглу. Все острое и крепкое, как заказывали.

В закусочной стало тихо. Я услышала, как под потолком кружит ранняя весенняя муха. Ее единственную нисколько не впечатлил оружейный ряд перед Трошкиной.

Подружка выбрала пилочку. Ухватив ее как маленький кинжал, она вонзила острие в спрессованную плитку компакт-пудры, отчего я горестно вскрикнула, словно это меня больно ранили:

– Алка, это же французская пудра, она ужасно дорогая!

– Зяма дороже, – сквозь зубы ответила благородная Трошкина, неутомимо и тщательно дробя бесценную косметическую присыпку.

Перевернув пилочку плашмя, она размолола получившееся крошево в мелкую пыль и горделиво сказала:

– Вот так! А теперь, Кузнецова, твой выход. Иди и рассыпь эту пудру под дверцей «десятки» со стороны водителя, поняла?

– Конечно, поняла, чего же тут не понять! – я взяла в руку сумку, но не стала ее застегивать. – Я рассыплю пудру, водитель наступит на порошок и оставит на асфальте прекрасные четкие следы. Если, конечно, он выйдет из машины.

– Он выйдет, не сомневайся, – пообещала Трошкина и снова обвела помещение взглядом, вынудившим слабонервную буфетчицу ретироваться в кухню. – Иди, даю тебе одну минуту форы, а потом выйду я.

И я пошла.

Было серенькое мартовское утро. По улице время от времени проносились машины, в отдалении звенел трамвайчик, немногочисленные пока пешеходы топали по своим делам. На высоком крыльце соседнего с ресторанчиком офисного здания, мечтательно жмурясь, со вкусом курил помятый, лохматый и небритый мужик – не то заночевавший на работе трудоголик, не то сторож, добивающий остатки вахты. В хлебный киоск по другую сторону ресторана привезли товар, и ленивый грузчик в кургузом халатике без малейшего намека на спешку носил горячие батоны на руках, как любимую девушку.

Я притворилась, будто сбилась с шага, увлеченная манящим запахом горячей сдобы. Потом аккуратно подвернула ногу и упала, вывалив добрую треть содержимого открытой сумки на асфальт.

Мужик с сигаретой обидно заржал. Я обернулась, погрозила ему кулаком (ржание тут же оборвалось) и торопливо сгребла свои манатки в торбу – все, кроме Алкиной коробочки с пудрой, которую оставила напоследок.

В разные годы моей жизни мне доводилось непредумышленно рассыпать сахар, соль, муку, крахмал, гипс и порошки в диапазоне от стирального до аскорбинки, но никогда ранее передо мной не стояла задача покрыть максимально большую поверхность ровным слоем.

Оказывается, это не так просто, особенно если действуешь в спешке и стоя на четвереньках, и все же я справилась. Еще недавно компактная, а ныне рассыпчатая фразцузская пудра оттенка «светлый беж» с моей легкой руки красиво запорошила примерно полтора квадратных метра асфальта вблизи водительской двери «десятки».

Я покосилась на закусочную. Минута моей «форы» прошла, и на пороге стекляшки как раз показалась тщедушная фигурка, помахавшая мне жестом, который я поняла как сигнал: «Отползай, отползай!» – и отодвинулась от машины.

Алка напялила на голову бейсболку и сделалась похожей на мальчишку. В одной руке у нее было небольшое ведерко, в другой – цветная тряпочка, в которой я с содроганием узнала шарфик из натурального шелка, ранее помещавшийся на нежной шейке подружки. Трошкина продолжала жертвовать маленькими сокровищами ради великой любви.

Весело и адски фальшиво насвистывая, мальчик Алка направился к «десятке», остановился у капота и выразительно помахал своей пестрой тряпочкой у лобового стекла.

– Не надо мыть! – отчетливо донеслось из машины.

Трудолюбивый мальчик невозмутимо погрузил свою тряпку в ведро и поболтал ею в бурой пенистой жиже, подозрительно похожей на кофе, который мы пили в «стекляшке».

– Вали отсюда, я сказал! – раздраженно гавкнули из машины.

Мальчик Алка не дрогнул. Очевидно, это был глухонемой ребенок с неразвитым инстинктом самосохранения. Он с нажимом провел мокрой тряпкой по стеклу и отступил, любуясь коричневыми разводами.

В машине взвыли.

Мальчик Алка поднял ведерко, солнечно улыбнулся и выплеснул свои помои на основе кофе с молоком на «десятку», предусмотрительно направляя поток таким образом, чтобы, стекая, он не смыл с асфальта пудру.

Я порадовалась, что подружка обула кроссовки: убегать ей придется быстро и далеко!

Они умчались, как лесное видение: маленькая трепетная лань Трошкина и невысокий, но громоздкий лось из «десятки». Я не сомневалась, что быстроногая Алка выиграет этот забег с большим отрывом, и тут же вернулась к машине, чтобы изучить оставленные лосем следы.

Что ни говори, а французская пудра – это вещь! Цепочка постепенно бледнеющих отпечатков протянулась на несколько метров. Знакомый след с поперечной чертой я обнаружила сразу же, но по инерции еще какое-то расстояние шла согнувшись, а нормально распрямиться мне уже не позволили.

Твердые, как пассатижи, пальцы сдавили мою шею и неумолимо потянули вверх.

– А ну, иди сюда, сучка! – грубо гавкнул тот же голос, что рычал из машины, и я с опозданием поняла, что в «десятке» сидел не только водитель.

– Пусти, придурок! – заверещала я и увидела, как небритый тип на крыльце торопливо вкручивает недокуренную сигарету в гранитный парапет крыльца.

Может, он охранник и по долгу службы вступится за меня?

– Эй, парень, отпусти девушку!

Стальные пальцы отпустили мою шею и сжали предплечье.

– Не лезь, мужик, это семейное дело! – ответил мой обидчик. – Ведь правда, милая?

Одновременно я почувствовала у себя в боку что-то твердое – может, нож, может, пистолетное дуло, может, просто крепкий палец, нацеленный на болевую точку. Я не успела это выяснить, потому что увидела раскрасневшуюся и растрепанную Трошкину, которая потеряла и бейсболку, и свободу.

Мордоворот в любовно починенных спортивных ботинках могучей ручищей обхватил крошку Алку за талию и тащил ее к «Рыбачке Соне», улыбаясь, как новобрачный. Трепетная лань била копытцем, норовя лягнуть дюжего лося в голень, но при виде меня затихла. Мы с подружкой встретились взглядами, одинаково вздохнули и прекратили сопротивление.

Пропадать, так вместе!

– Не убьют же они вас в ресторане, – без особой уверенности произнес мой внутренний голос.

В большом обеденном зале было тихо и пусто. Судя по сервировке, в «Рыбачке Соне» намечался богатый банкет. На столах сверкали белоснежные тарелки, серебряные приборы и разнокалиберные бокалы, выстроенные аккуратными шеренгами.

– Прошу вас, осторожнее, – взмолился зализанный господин, чья внешность и манеры однозначно выдавали принадлежность к племени халдеев, коим он, судя по качеству костюмчика, должен был приходиться вождем. – Это богемское стекло!

Я мрачно зыркнула на него исподлобья. Кого волнует сохранность стекла, когда речь идет о здоровье и жизни!

У меня не было сомнений, что нас ведут на встречу с Гороховым, которому мы проиграли по всем статьям.

Дневника, чтобы откупиться, у нас не было, да и не отпустит нас Максим Петрович, даже если мы преподнесем ему записки Лизоньки на фарфоровом блюдечке. По тем же причинам не отпустит, по каким настоящую Верочку не хотел отпустить: потому что сильно заинтересован в том, чтобы эта история была похоронена раз и навсегда. Вместе с нами, никак иначе.

– Гамаюн, Петряй, вы офигели – куда с бабами вперлись?

Мой конвоир остановился, и я вместе с ним. Споткнулись и пресеклись мои безрадостные мысли.

– Нас тут не ждали? – обнадежился мой внутренний голос.

– Шеф, это не наши бабы! Это те самые, что были с Казимиром в торговом центре! – обиженно ответил мои конвоир.

Трошкина вскинула голову, случайно ударив своего стража макушкой в подбородок. Тот охнул и встряхнул бедняжку Алку как пучок зелени:

– Стой спокойно, дура!

Зазвенели бокалы, задетые Алкиной лапкой.

– Осторожнее, не разбейте! Это же богемское стекло! – запричитал метрдотель.

– Интересно, – протянул тот, кого назвали Шефом. – И что же тут делают Казимировы бабы?

– Ищем Казимира! – с вызовом сказала Трошкина.

– И вы тоже?

Я с трудом скрыла солнечную улыбку.

Ура, ура! Спасибо тебе, господи! Значит, Зяма не в руках у бандитов!

– В отличие от вас с Алкой, – напомнил мой внутренний голос, не спеша ликовать.

Да, не ура, не ура. Прости нас, господи, за глупое самоуправство. Выходит, зря мы полезли на рожон.

– Ну, проходите, присаживайтесь, – Шеф указал направление, отступил с дороги, и Гамаюн с Петряем провели нас в угол зала.

За решетчатой перегородкой, увитой искусственной зеленью, без аппетита завтракал Максим Петрович Горохов – в гордом одиночестве и безрадостном настроении. Персонаж по кличке Шеф метнулся к нему в закуточек, пошептал на ухо, повел рукой, указывая на нас с Алкой. Максим Петрович – воспитанный человек! – утерся салфеткой, поднялся и приветствовал нас вежливой речью:

– Здравствуйте, милые дамы, прошу к столу. Чай, кофе?

– Спасибо, мы сыты, – ответила я с прямой, как у настоящей леди, спиной и тайной дрожью в коленках, опускаясь на стул. – А вы, простите, кто? Мы знакомы?

Горохов вопросительно посмотрел на Шефа. Тот снова склонился и пошептал ему на ухо.

– Вы, милые барышни, сестра господина Кузнецова и его подруга, не так ли?

Я с облегчением вздохнула. Было бы много хуже, если бы Горохов сказал: «Вы, милые барышни, авантюристки и шантажистки, не так ли?»

– Все верно. А вы кто? – подала голос Трошкина.

– А я клиент господина Кузнецова и мне нужно обсудить с ним мой заказ, – приятно улыбнулся Максим Петрович.

– И не соврал же, гад! – отметил мой внутренний голос. – Однако хитрый.

– Скажите, пожалуйста, как я могу встретиться с Казимиром Борисовичем? Где он находится? У меня к нему важное дело, которое не терпит отлагательства.

– Мы и сами не знаем, тоже ищем его, – ответила я – и тоже не соврала.

– Он не ночует ни дома, ни у меня, – Трошкина покраснела. – В последний раз мы были вместе в торговом центре, откуда он исчез без объяснений.

Я обратила внимание, что Гамаюн с Петряем занервничали.

– С тех пор мы Зяму не видели, ничего о нем не слышали и очень за него беспокоимся, – закончила Алка и трогательно похлопала ресничками.

– Он не звонил вам?

– Нет, ни разу.

Я не сразу поняла, что знак, который сделал Шеф, означал приказ вывернуть наши карманы, и испугалась только тогда, когда вспомнила: в моем телефоне сим-карта Лизоньки!

– Штирлиц понял: это провал! – горестно ахнул мой внутренний голос.

Максим Петрович невозмутимо изучил телефончик Трошкиной и взялся за мой. Я закрыла глаза.

Сейчас он откроет журнал входящих и исходящих вызовов, увидит в первой же строке имя «Максик», сопоставит время и поймет, что утренняя шантажистка «Верочка» – это я.

И тогда закончится моя молодая жизнь в ближайшем водоеме – бандиты Горохова, похоже, специализируются на утопленниках. Хотя могут и тут придушить, не отходя, так сказать, от кухни.

Где-то далеко-далеко – возможно, в небесах? – тихо скрипнуло. Распахнулось, должно быть, окошко, чтобы принять наши с Трошкиной светлые души…

– Осторожнее, не разбе… – вякнул и затих где-то в зале беспокойный метрдотель.

Свежим ветром повеяло из открывшегося в поднебесье окошка. Я зажмурилась крепче и почувствовала, что возношусь…

А спустя мгновение чувствительно приложилась боком о плиточный пол, опомнилась, распахнула глаза и снова зажмурилась, увидев совсем близко камуфляжной расцветки штанину и армейский башмак, вопреки всем банкетным традициям поданный к столу в панировке тонкой французской пудры. Заглушая разноголосые вопли, опрокинулся стол, грохнул выстрел, зазвенело стекло, и на меня посыпались осколки. С ловкостью правнучки кубанского пластуна проползла в направлении выхода Трошкина, пролетел надо мной кто-то большой и не очень похожий на ангела, потому что без крыльев, зато с автоматом. Со стуком захлопнулось оконце в небесах, с матерной руганью сцепились на полу Гамаюн и мужик в мешковатом плаще. Уползая по стеклянному крошеву вслед за Трошкиной, я обогнула чью-то дергающуюся ногу, смутно знакомый рюкзак и опрокинутый стул. Чья-то большая и крепкая, как снегоуборочная лопата, ладонь поддала мне под зад, ускоряя движение к выходу. Я оглянулась, увидела ощерившееся в пугающей улыбке лицо майора Кулебякина, взвизгнула и, проломив плечом решетчатую стеночку, вся в обрывках искусственной зелени выкатилась в обеденный зал.

– Это богемское стекло! Богемское стекло! – причитал, заламывая руки, засевший за кадкой с могучим фикусом метрдотель.

Трошкина яростным шепотом в непарламентских выражениях объясняла ему, куда он может засунуть свое богемское стекло. Если бы мэтр последовал ее совету, у него были бы очень большие проблемы по части проктологии.

– Кузнецова, это кто? – увидев меня, изящно декорированную традесканцией, задала она главный вопрос современности.

– Кавалерия! – расслабленно ответила я, неторопливо сматывая с высокого чела зеленый венок. – Те же и Кулебякин, акт последний, хеппи-энд! Смотри-ка, они и без нашей помощи во всем разобрались, кто бы мог подумать!

– Какой хеппи-энд, если Зяма так и не нашелся? – возмутилась преданная Трошкина, по стеночке поднимаясь на ноги. – Эй, Денис! Эй, майор Кулебякин!

В рваной дырке проломленной стены нарисовалось веселое и злое лицо моего полицейского рыцаря.

– Что, принцесски? Чуть не вляпались? А вот я сейчас дракону вашему наваляю по полной!

– Хрен с ним, с драконом! – некультурно рявкнула принцесса Трошкина. – Что с Зямой?! Где он?! Жив или не жив?!

– Зяма? – Денис, похоже, смутился. – Э-э-э… Не волнуйтесь за Зяму, он в полном порядке, скрывается на конспиративной квартире у новой знакомой.

– Кулебякин, ты идиот, – злобно прошептала я и посмотрела на Алку.

Она побледнела, открыла рот и всплеснула руками.

– Осторожнее, это богемское стекло! – успел сказать мэтр, раньше прочих смекнувший, к чему это тянется Трошкина, а потом сверкающий стеклянный снаряд врезался в стену, за которой едва успел укрыться бестактный майор Кулебякин.

– Мужчины! – вопила Алка, бомбардируя кабинет разрывными снарядами богемского производства. – Да чтоб вы сдохли все, мерзавцы и предатели! Мы вас любим! Мы вас спасаем! Мы ради вас на жертвы идем! А вы!!!

За содрогающейся стенкой было тихо, как будто там и вправду полегли все-все до единого.

Вместо эпилога

Разбитое богемское стекло списали на издержки следственного производства, а за разбитое сердце Трошкиной платил Зяма. Чтобы Алка смилостивилась и впустила его в квартиру для объяснения и покаяния, братец полночи стоял на коленях на придверном коврике.

Своенравный Казимир Кузнецов, надолго зафиксировавшийся в позе полного смирения, – это было доселе невиданное и весьма приятное зрелище, и я порадовалась за Трошкину, полночи простоявшую по другую сторону двери у глазка.

Время от времени перевешиваясь через перила, чтобы полюбоваться кающимся Зямой, я строго пресекала папулины попытки доставить братцу контрабандные судочки с едой и одновременно мысленно благодарила тетю Машу за идею с придверным ковриком. Небось, если бы я не намазала резиновый половичок с двух сторон суперклеем, братец встал бы с колен, не дождавшись Алкиной капитуляции!

Чтобы уверить суровую Трошкину в том, что его сердце и все без исключения прочие органы отныне будут принадлежать лишь ей одной, Зяма согласился оповестить об этом весь мир и уже всерьез подумывал о соответствующем объявлении в газетах, когда представился случай получше: Максим Смеловский пригласил нас всех на запись ток-шоу со свидетелями ограбления «Бетабанка».

Алка с Зямой явились в студию рука об руку, как затейливо сросшиеся локтями сиамские близнецы. При этом братец показательно игнорировал окружающий мир, глядя только на Трошкину, тогда как сама она пристально смотрела прямо перед собой, заставляя ежиться оператора за камерой и нервируя Смеловского в аппаратной.

Я-то понимала, что своим суровым взглядом подружка как бы говорит всей женской части телезрительской аудитории: «Со мной шутки плохи, имейте это в виду и не зарьтесь на моего парня!», но Макс был не в курсе нашей последней истории и опасался, что Алкин сеанс гипноза и внушения на расстоянии нарушит тщательно выверенный баланс сил в студии.

– У нас уже есть одна мистическая личность – целый популярный предсказатель! – волновался он и требовал, чтобы Трошкина перестала таращиться и прижиматься к Зяме как осьминог.

Предсказатель меж тем выглядел очень тускло, на вопросы отвечал неохотно и вытянуть из него хоть одно доброе слово о «Бетабанке», подарившем своим клиентам уникальную возможность принять участие в настоящем гангстер-шоу, не получалось никак. А ведь именно в этом заключалась сверхзадача телевизионной программы!

– Кто бы мог подумать, что наш новый Нострадамус такой зануда! – посетовал Смеловский. – А я-то был большим поклонником его таланта! Знаешь, у старика ведь есть прекрасное предсказание про объединение Беларуси с Россией, оно очень греет душу патриота!

И он воодушевленно процитировал на память:

Вспыхнет могучее дерево белой страны,

В прах обращая несметные тысячи зайцев.

Втянется в красную петлю зубчатой стены

Белая снова, и целою будут казаться.

– Под зайцами, очевидно, подразумеваются белорусские рубли? – нарочито спокойно поинтересовалась я, заглушая изумленные возгласы моего внутреннего голоса.

– Ага, а под красной зубчатой линией – кремлевская стена, как символическая граница былой советской империи, – охотно поддакнул Смеловский. – Эй, ты куда?

– Я на одну минуточку, пардон, мне очень нужно в туалет, – извинилась я, не уточнив, что клозет привлекает меня не наличием сантехнических удобств, а возможностью уединиться и без помех перетряхнуть содержимое сумки.

Помнилось мне, что тетрадь с оригинальным четверостишием про горящих синим пламенем зайцев я похоронила в недрах торбы – и действительно, она нашлась почти на самом дне, в буферной прослойке между морскими камешками и пассатижами.

– Простите, вы не могли бы передать это старику в зеленом свитере? – попросила я новую помощницу Смеловского, девчонку в винтажных старушечьих очках, надетых, я уверена, сугубо для солидности.

– Это Роза, она очень способный менеджер, – представил мне ее Макс перед началом телешоу, но познакомиться с девушкой толком у меня не вышло, потому что она тут же куда-то убежала.

Мне показалось, что я не слишком ей понравилась.

Бывает! Хорошенькие женщины редко симпатизируют друг другу.

Вот и теперь Роза шарахнулась от меня так, что только вовремя собранный мною в горсть подол ее блузки не позволил разговору оборваться в самом начале.

Впрочем, не исключено, что девушку шокировал сверток из пипифакса: другой подарочной упаковки в туалете не нашлось, а отдавать Нострадамусу тетрадку в том непрезентабельном виде, какой она приобрела в донных отложениях моей сумки, я постеснялась.

– Да, конечно, передам, – согласилась Роза, не без колебаний принимая ворох подарочно-туалетной бумаги.

Поблагодарив ее спину – девушка снова спешила меня покинуть, я вернулась в аппаратную и подошла к большому стеклу, чтобы видеть старика в зеленом свитере в тот момент, когда он получит мой подарок.

Оказалось, что необходимости в этом не было. Неловко распаковав переданный ему сверток, дед оживился так, что чуткие камеры развернулись к нему, и уже через секунду я видела вскочившего с места Нострадамуса не только за стеклом, но и на всех монитора в аппаратной.

– Это же… Это… Это она! – заикаясь и тем опять разочаровывая поклонников его таланта, невнятно забормотал предсказатель.

И вдруг он завопил горячо и восторженно, как комсомольский активист на первомайской демонстрации:

– Да здравствует наше телевидение! Да здравствует «Бетабанк», самый лучший банк в мире! Они вернули мне мою рукопись!

Последние его слова потонули в грохоте аплодисментов, но я сумела прочитать их по губам.

– Эх, деда, тебе бы надо кричать: «Да здравствует Индия Кузнецова, умнейшая из женщин современности!» – укорил торжествующего старца мой внутренний голос.

Алка и Зяма в студии наконец изменили направление взглядов и оба посмотрели на меня. Я подмигнула им и обернулась к Смеловскому.

– Ах, какая удачная получилась программа, настоящий триумф! – растроганно сказал он и от избытка радости чмокнул в лысину вздрогнувшего звукооператора. – Инка, твоя идея с «Бетабанком» оказалась гениальной, с меня французское шампанское!

– Я столько не выпью, – хихикнула я и вышла из аппаратной.

Внутренний голос подсказывал мне, что старичок Нострадамус на радостях непременно устроит громкую читку своих сочинений, а мне не хотелось слушать чьи-то предсказания.

Зачем мне знать, что будет дальше?

Поживем – увидим!

Content

Елена Логунова
Кактус Нострадамуса

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Вместо эпилога