Александр Зевайкин

Серый стол

Весна все возвращает к жизни. Будит спящее, творит замену умершему. Так было и в памятном сорок пятом, когда облегченно вздохнула целая страна, и миллионы людей поняли — будут жить. Вот и сейчас зеленая дымка свежей листвы опустилась на березы и даже на мрачных елях, что растут у колхозного правления, ветки подернулись светло-зеленой бахромой новых иголок. И тысячи-тысячи новых запахов сменили поднадоевшее морозное однообразие, до кислой оскомины прокопченное печным дымом. И земля проснулась, задышала, запарила под щедрыми солнечными лучами. На пригорках, в помощь им зажелтели цветы мать-и-мачехи, говоря об окончательной победе долгожданной весны. Вспенились сады, и дружно, с задором, торопясь, полезла вдоль сараев крапива, а на огородах, еще прохладных и сырых, проклюнулись шустрые одуванчики. Средь извечной грязи промялись, просушились тропиночки. А скотинка, выйдя из темных хлевов, просто ошалела от солнца и нежной травы на взгорках. Фуфайки и ушанки все чаще стали скучать без дела, вися на гвоздике за дверью в сенцах, и пошла веселая, горячая пора: поля-огороды. К маю уже кое-что успели посадить: лучок, морковку, свеклу. Самые прыткие, у кого огороды повыше и раннюю картошку в землю кинули. Но среди всей этой суматохи и круговерти, приходит один день… Накануне, под вечер, все дела затихают. Фронтовики чинно, с достоинством стягиваются к Филиппычу. У него большой стол в палисаднике и спокойная хозяйка. Эта традиция пошла с того давнего 46-го, когда из дальних краев в деревню вернулись те немногие мужики, что уцелели, защищая святое право на существование своего великого и многострадального народа. По случаю, прямо с утра, сколотили из свежих досок длинную столешницу, чтобы места всем хватило, вкопали двенадцать дубовых столбушков, и пока бабы хлопотали с закуской, стол был готов.

— Доски бы построгать надо, — сновал между строителями маленький, шустрый Колян, — Дак, как же так! — Он поминутно всплескивал руками и хватался за черную кудрявую голову. — Дак, они же лохматые, как собаки!

— Угомонись, — осадил его хозяин. — Тут куб леса. Два дня всей бригадой строгать придется. А у нас время поджимает: самогон киснет.

— Ишь, какой щепетильный нашелся, — встрял бывший командир танка круглолицый, светлый Наум. — Можно подумать ты всю войну на белой скатерти ел.

— Нет, но я люблю, чтобы порядок был.

— Раз любишь порядок, то после праздника придешь с рубанком, да прогладишь, — решил хозяин. — Чтобы к будущему году был порядок, как ты привык, а мы посмотрим, как ты его любишь. Прав я, мужики?

— Да, да, да, — дружным хором подхватили остальные, — покажи, Колян, на что разведка способна.

Вот так все и началось.

Мутная самогонка лилась по граненым стаканам, резалось вновь принесенное сало, еще теплый, ноздрястый хлеб. Вдоль всего стола красовались большие миски с бочковыми огурцами и квашеной капустой, заправленной луком и душистым подсолнечным маслом.

— Ну, за Победу, — скомандовал Филиппыч. Зазвенели стаканы, мужики сморщились, крякнули, захрустели капустой. Крупные ломти брали руками: здесь все свои, ни к чему фиглярничать. Из трехлитровой бутылки Филиппыч налил по второй. Стаканы передавали по кругу. Когда оделили каждого, над столом вознеслась мощная фигура хозяина. Он некоторое время молчал, собираясь, поднял стакан, и произнес непривычно хриплым голосом:

— За тех, кто остался.

За ним поднялись все остальные.

— Ванька Серов… Петька Кошин… Сашка Кошин…

— Валька Цыбис… Валек Сытин… Илья мой…

Каждый назвал два-три имени: братьев, друзей, соседей, годков. Тех, с кем прошло детство, юность, и с которыми уже не выпить. Когда назвали всех, пришла минута молчания. Выпили стоя, взяли закуску, сели, молча закусили. Прошло еще некоторое время, прежде чем завязался разговор.

— А ведь Илья-то… у меня на глазах…

И потянулись из души черные, тяжелые воспоминания. Хочется выплеснуть их в чистый майский вечер, чтобы в душе осталось поменьше и может быть легче станет. Легче. А вдруг забудется что. Наконец-то подал голос и Клим Егорыч.

— Пора бы и за нас…

— Пора, пора, — подхватили уже подогретые мужики, — и за вас, и за нас.

«За нас» — это значит за героев. За настоящих Героев Советского Союза. За Клима Егорыча и Сергея Ивановича. Богата, богата деревня героями. В ином районе такого нет. И пьют мужики за героев, за себя, за здравие. Одни раскраснелись, другие носом клевать стали, третьих жены домой увели. Закончился еще один майский день.

* * *

Шли годы. Доски стола, омытые дождями, иссушенные ветрами и солнцепеком, посерели, потрескались, да и сами ветераны… Время, боль и старые раны оставили свой беспощадный след на людях: головы поседели, макушки оголились, лица покрылись глубокими морщинами, а фигуры ссутулились и скособочились. Но как и прежде, раз в год, они встречались за столом Филиппыча.

Были, однако, и хорошие перемены. Страна немного оправилась от страшных ран и потерь. Жизнь постепенно налаживалась, и тут стали вспоминать о героях и их заслугах. О них стали писать, приглашать на встречи. Зачастили в деревню журналисты, потом и телевидение, вплоть до того, что из самой Москвы пожаловали. А где еще есть деревенька, из которой сразу два героя вышли? А уж таких гостей в карман не спрячешь, не утаишь. И вот, по старой доброй традиции, майским вечером, расселись мужики за длинным столом, и завели неспешный разговор.

— А что, Клим Егорыч, городские гости у тебя были? Гостинцев-то привезли? — стараясь казаться равнодушным, спросил Наум. А хитрющие глазки его так и сверкали.

— А то как же! — с готовностью ответил герой. — И занавески новые привезли, и стулья, и зеркало с тумбочкой в переднюю.

— Да-а-а, — затянул бывший командир танка, — надо было и нам воевать получше.

— А кто тебе не давал? — удивился Клим Егорыч.

Наум на минуту задумался, потом качнул головой:

— Не-е-е, три героя на деревню, это перебор. Страна на стульях разорится.

Клим Егорыч вздрогнул, губы его побледнели, он уже совсем было собрался броситься на обидчика, но Филиппыч во время отвлек его:

— А киношники не приезжали?

Вопрос для проформы. О киношниках через полчаса последняя наседка под сараем знать будет, не то, что добрый человек. Клим Егорыч поймался на этот ход, успокоился так же быстро, как вспыхнул. Эта тема приятнее стульев.

— Ну не каждый же год, — стараясь изобразить скромность, отговорился он, хотя самого распирала гордость. — Чай я не один герой по стране. Да и надоели уже. — Филиппыч заметил, как Сергей Иванович спрятал улыбку в усы. — А писаки прибегали. Один — из городской газеты, второй — из районной. Фотографировали, непременно со звездой. До чего люди на медали падкие!

Хозяин согласно кивнул. Клим Егорыч как дитя малое. Одним словом обидеть можно. А со стульями совсем простая история. Вспыльчив герой, что порох. Чуть что не так: хвать стул, хрясть об пол, и все. К следующей весне остаются в избе две лавки. Сработаны они на совесть, да и тяжеловаты: из сороковки скроены. А с занавесками еще проще получается: они у Клима Егорыча вместо рушника. Встал он из-за стола, вытер занавеской губы, руки, да и пошел по своим делам. Жена поначалу ругаться пыталась, но после второго стула успокоилась. Героя не переделать, а занавески к следующей весне из райисполкома новые привезут. У Героя Советского Союза быт должен быть налажен. Он — лицо могучей державы.

К вечеру подкрался майский, по-летнему теплый день. Ветераны засобирались по домам. Отметили, помянули, пора и честь знать. У Филиппыча за столом за все года еще никто не напивался. Да и силы надо поберечь. Праздник-то, он завтра. И Клим Егорыч чинно зашагал на свою Нижнюю улицу. Вскоре его нагнал Наум и вкрадчивым голосом зашептал на самое ухо:

— Клим Егорыч, а ты мясо-то к празднику получил?

— Нет, — встрепенулся герой.

— Да как же так?! — артистично воскликнул Наум. — Все уже получили. А тебя, похоже, забыли.

Клим Егорыч покраснел, побледнел и стал затравленно оглядываться, словно чего-то ища. Взгляд его сразу сосредоточился, и хмельная поволока куда-то исчезла. А Наум с готовностью протянул ему клюшечку.

— На-ка, Клим Егорыч.

Схватив клюшечку, Клим Егорыч бросился к правлению, что-то бормоча под нос, убыстряя и без того торопливый шаг, временами смешно подпрыгивая.

Накануне праздника Правление колхоза работало допоздна. Звон бьющегося стекла поверг всех в недоумение. Председатель выскочил на крыльцо и остолбенел. А Клим Егорыч не теряя время даром, с плеча хлестал клюшкой по окнам.

— Стой! Стой, Клим Егорыч! — заорал очнувшийся председатель. — Да что случилось?!

Два окна герой все-таки помиловал. Опустил клюшку и с гневом, раздувая ноздри, посмотрел на председателя.

— Ах, ты, такой-сякой! Всем мяса к празднику дал, а про меня забыл!

— Какое мясо?! — простонал председатель. — Только что мужики пошли бычка резать. Никому ничего еще не давали. Да и как же я про тебя-то забуду, Клим Егорыч? Ведь ты у меня на особом счету.

— Эт… надо же… — растерянно прошептал герой, клюшка выпала из безвольной руки, в этот момент он стал похож на обескураженного ребенка, который за яблоками залез на березу. До него наконец-то дошло, в какую историю он вляпался. — Ах, Наум, ах, паразит!

Выдавив неуместную улыбку на кислое, растерянное лицо, он развернулся и побрел домой.

Но несмотря на все причуды, на деревне его любили за широту души русской и характер безотказный, а за глаза называли Мясным Королем. Нет, конечно, не за случай у правления. Была тому другая причина и весьма основательная. Но обо всем по порядку.

В те славные времена с мясом в Москве было тяжеловато. И приноровились деревенские мужики столичный люд говядинкой баловать. Завалят, бывало, бычка, возьмут бутылку водки и к Клим Егорычу. «Так, мол, и так, выручай, родной, мясо надо продать». А вся хитрость в чем заключалась? Станция у деревни была маленькая, и на ней только пассажирские поезда останавливались. А на пассажирском до столицы чуть ли не вдвое дольше ехать. Так и мясо пропасть может, поскольку лето на дворе. А Клим Егорыч знает, что надо делать и завсегда выручит. Махнет полную стопку и жене командует:

— Манька, неси звезду.

Нацепит на лацкан звезду Героя Советского Союза, а рядом значок депутата Верховного Совета. Да, был за ним и такой титул. Правда, только раз в Москву съездить-то и пришлось. То ли руки он там о бархатные занавески вытер, то ли еще что учудил, про то ничего неизвестно, да только на заседания его больше приглашать не стали, а значок на память оставили.

И вот приезжают они с мясом на станцию. По расписанию скорый поезд должен вот-вот пройти. Клим Егорыч подходит к диспетчеру, цоп у него красный флажок и давай им махать. Машинист с испуга по тормозам. Кто его знает, может, там рельсы украли? После остановки машинисты выскакивают, как положено, кто с ключом на «62», кто с монтировкой. А наш герой пиджак за лацкан хватает и звездой им в нос тычет:

— Ты на кого руку поднимаешь?! Ты на Героя руку поднимаешь?! Ты на депутата руку поднимаешь?!

Машинисты прекрасно понимают, что с героями и депутатами лучше не связываться. Разворачиваются, плюются, ворчат и бредут к паровозу.

— Грузи, — скомандует герой.

Мясо закидывают в тамбур, там же размещаются хозяин и Клим Егорыч. Герой командует оторопевшему диспетчеру:

— Отправляй, чего рот раззявил?

На скором, почти без остановок они добираются до Москвы. Там, с вокзала берут машину и прямиком на рынок. Клим Егорыч идет в администрацию, трясет депутатским значком. Этот козырь действует и в столице. Директор тоже не желает связываться с депутатом Верховного Совета. Иначе с теплого места и слететь запросто можно. Клим Егорыч мужик горячий, скандальный. Это сразу видно. Нежданным визитерам выделяют самое выгодное место. Быстро распродав все мясо, вечерним поездом они отправляются домой. По возвращению Клим Егорыча еще раз душевно угощают. Какая-нибудь отдельная плата на этот случай предусмотрена не была. Герой не намекал, народ — тоже. Все оставались довольны.

* * *

За столом у каждого было свое место, как расселись первый раз, кто с кем хотел, так и пошло. И даже… когда смерть пришла собирать второй урожай, пришла к тем, кого случайно миновала десять, двадцать, тридцать лет назад на той войне. Первым ушел Акимка. Гармонист и весельчак. В тот день к сроку их собралось девять. Наум где-то забегался. Они уже отстояли минуту молчания и помянули всех павших, когда явился пропавший. Заметив свободное место в середине стола, он направился туда и уже перекинул через лавку одну ногу, как мужики оборвали мирно текущую многоголосую беседу, и девять пар глаз устремили на него негодующие взгляды. Наум замер, и в нерешительности промямлил:

— Мужики, а вы чего?

— Здесь Акимка сидит, — прошептал одними губами Петруха, лучший друг ушедшего.

— Мужики, так он же… — недоуменно озираясь, возразил бывший командир танка.

— Он с нами! Понимаешь, с нами!!! — вскочив с места, срывающимся голосом заорал Петруха. На него было страшно смотреть: он побледнел, глаза налились кровью, его колотило, словно в диком ознобе.

— Ага, — пролепетал ошарашенный Наум и сел на свое место.

Над столом вознеслась тяжелая фигура хозяина.

— Налейте ему штрафную. Помяни стоя и помолчи. И впредь больше не опаздывай. Раз в год за сто метров и вовремя прийти можно.

Так и пошло. От года в год за столом Филиппыча становилось все свободнее. На опустевшее место ставили стопку, накрывали хлебом, на него — тонкий ломтик сала и кружок огурца. Как-то не пришел Клим Егорыч. Нет, слава Богу, его костлявая не прибрала. Просто уехал к сыну в Челябинск. Ему тоже поставили стопку, но бутербродик положили рядом. Он же не совсем ушел. Вернется, мол, а тут уже все готово.

Науму сразу стало скучно.

— Да-а-а, — задумчиво протянул он. — Один ты теперь у нас герой остался, Сергей Иванович.

Тот спокойно улыбнулся, прикрыл глаза и ответил вопросом.

— Да вот надолго ли?

Наум хитро улыбнулся и вдруг резко повернул разговор:

— А скажи-ка, Сергей Иванович, тебе уж точно приходилось стирать генеральские портянки?

— Что за подлая душонка у тебя, Наум, не к одному, так к другому пристанешь, — заметил Петруха.

— Не подлая, а веселая, — парировал Наум.

— Приходилось, — совершенно спокойно, на радость Науму, ответил оставшийся герой.

— Вот-вот, — обрадовался Наум, потирая от удовольствия руки. — За это тебе и дали золотую звезду.

— Слишком дорого ты ценишь генеральские портянки, — совершенно спокойно ответил Сергей Иванович. Взгляд его был устремлен вдаль, сквозь собеседника.

Историю героев в селе знал каждый. Не раз, не два и даже не десять раз их приглашали в школу, дабы поведать подрастающему поколению об ужасах войны и доблести русского солдата. Клим Егорыч на встречи завсегда шел с превеликим удовольствием. Прихорашивался, наряжался, цеплял все медали, а поверх — звезду Героя. Сергей Иванович напротив, не любил шумных мероприятий. И рассказывал тяжело, через силу. «Вспоминать надо хорошее, — отговаривался он, — а там ничего такого не было». А просто заслонил он генерала своей грудью, когда они на засаду напоролись. Вот и все геройство. И рассказывать, вроде бы нечего.

А с портянками как раз нехорошая история вышла. Все тот же Наум, подлая его душонка, нашептал Клим Егорычу: «А вот Сергей Иванович говорит, что ты герой-то не настоящий. Тебе звезду дали только за то, что ты генералу портянки стирал».

Ну, Клим Егорыч, знамо дело, взбеленился, и бегом на Верхнюю улицу. Сергей Иванович сидит себе, делов не знает, валенки подшивает. Тот подлетает и со всего маху хлоп его по уху. Сергей Иванович удивился: «Клим Егорыч, ты что?»

«Это что же ты про меня такие слухи распускаешь?»

Сергей Иванович головой только покачал: «Делать мне больше нечего». А Клим Егорыч и сам знает, что из Сергея Ивановича и по делу-то слова не вытянешь, и не в его правилах сплетни распускать. Но вот такой уж он вспыльчивый, опять на уловку Наума купился. Извинился Клим Егорыч и с поникшей головой побрел домой.

А по весне, когда Филиппыч узнал об этой шутке, он прямо сказал Науму:

— Если ты, рожа бронированная, еще раз так пошутишь, за стол ко мне не приходи.

С тех пор Наум немного приутих. Да он сам-то по жизни, человек-то хороший был. И медалями не обделен. Трижды в танке горел. Никогда рубаху не снимал и в бане мылся завсегда один. А случись на селе пожар, так Наум первым, очертя голову бросался в огонь. На его боевом счету числились три старухи и восемь мальцов. Сгореть в огне он уже не боялся.

«Я утонуть боюсь», — смеялся он, когда селяне из ведер заливали тлеющую на нем одежду. За это его и прозвали Пожарником.

— А уж медаль «отважную» тебе точно за портянки дали, — не унимался Наум.

— Не-е-е, — с улыбкой без тени обиды отозвался Сергей Иванович. — «Отважную» медаль мне за жену генерала дали.

— За жену?! — Наум аж привстал. — Погоди-ка, а что же ты нам ничего не рассказывал? Причем тут жена?

— Да это уже после войны было, — невозмутимым голосом отозвался герой. — Я ее на «Виллисе» за городом катал.

— Ну и?… — напрягся Наум.

— Ну, ей очень понравилось, — поставил точку Сергей Иванович.

— Это как это?! — Наум затрясся от любопытства. — Это ты давай поподробнее, с деталями. Это почему же я до сих пор ничего не знаю?

— Не положено, вот и не знаешь, — без всяких эмоций, словно эхо, отозвался герой, и погрузился в свои думы. И как ни старался распаленный Наум, но так и не смог ничего вытянуть из собеседника. В этот момент он походил на подростка, желающего взболтать море. Не добившись от Сергея Ивановича продолжения истории о генеральской жене, Наум огорченно вздохнул:

— Эх, жаль, Клим Егорыч уехал. Вот веселый был человек!

Через год пришли слухи, что Клим Егорыч получил сыну в Челябинске двухкомнатную квартиру и переехал к дочери в Самару. Через два года пришли слухи, что Клим Егорыч получил дочери трехкомнатную и переехал ко второму сыну в Ленинград, где тоже получил двухкомнатную квартиру вне очереди как участник войны и Герой Советского Союза.

Узнав обо всем этом, Наум сокрушенно качал головой:

— Ой, не зря, дядя через речку плыл, ой, не зря! Хоть деток жильем обеспечил.

— Ты что скулишь-то? — осадил его Филиппыч. — Тебе кто не дает? Езжай в город, да вставай на льготную очередь.

— В этот дурдом? Мне хоть три квартиры давай — не поеду. Я там через три дня сдохну.

— Ну так чего плакаться? Сыну вон какой дом поставил. Зачем тебе еще квартира?

— Да я не плачу, — отмахнулся Наум. — Это я просто для поддержания разговора, о том, какое у нас хорошее государство. Как оно своих ветеранов любит. Вот ты мне скажи, Митяй, в Америке дадут ветерану сразу четыре квартиры?

— Не знаю, — отмахнулся Митяй, — я в Америке не был.

— А я думаю — не дадут, — удовлетворенно заключил Наум и со смаком добавил: — Хорошо живем.

Но когда Клим Егорыч плыл через реку в ледяной воде и под свист пуль, среди разрывов вражеских мин и снарядов, он наверняка не думал про квартиры. Скорее всего, он совсем ничего не думал, как и те двадцать пять человек, что канули до него в пучину, а он один доплыл, да непросто доплыл, а вытянул за собой, словно оголенный нерв, веревочку с того берега, а в веревочке этой жизнь сотен людей заключалась. «Только я из воды вылез, мне сразу кружку спирта, а потом в бане сам полковник меня веником охаживал», — любил хвастать перед пионерами Клим Егорыч. Насчет полковника он, скорее всего, загибал, но какой спрос с героя? «Сам командующий фронтом мне звезду вручал. А командиру так и сказал: „Этого орла береги. И с тех пор меня определили на легкие работы“». Заслужил герой. Да не один Клим Егорыч. Здесь за столом у каждого своя история, и в какой больше геройства — вопрос еще открытый.

* * *

На следующий год Наум не пришел, и за столом вдруг стало пронзительно тихо. В этот вечер Филиппыч засиделся дольше обычного. Внучка уже убирала со стола, а он все сидел мрачнее тучи и смотрел неподвижным взглядом на покрытые стопки.

— Надь, если я уйду, пусть уж мужики приходят, — вдруг через силу выдавил он.

— Дед, ты что? — напугалась внучка. — Иди-ка спать и не говори глупостей. Дождь вот-вот начнется.

— Нет, Надь, ты мне обещай, — упрямо повторил Филиппыч.

Внучка тяжело вздохнула.

— Обещаю.

Филиппыч тяжело поднялся и пошел в дом.

Надежда не любила этот день. И не потому что последние десять лет ей приходилось убирать со стола за чужими мужиками. Просто…. Все начиналось хорошо, как праздник, а чем дальше, тем меньше было веселья. Накрытые стопки резали глаза, нагоняли тяжелые мысли. Но больше всего Надежда боялась за деда. Вот и сейчас, надо же такое сморозить: «Если я уйду…» Она даже мысли такой не могла допустить. Под ложечкой неприятно заныло. Надежда налила себе полную стопку, залпом выпила, не чувствуя горечи, закусила огурцом, перевела дух и присела на место деда. Подперев щеку кулаком, погрузилась в раздумье. Вспомнилась бабка, ее рассказы о бравом гвардейце. Бесстрашном, красивом, высоком. «В полку я был самый маленький…» — говаривал дед. Это при его-то росте сто девяносто четыре сантиметра! Но именно сейчас, по весне, и лезли в голову непотребные мысли. Среди нежной, буйной нарождающейся зелени, до боли резала глаз седина и немощь стариков. Тех, кому удалось пережить увядание и сон природы. И как никогда, именно по весне, Надежда видела приближение неизбежного. Как не храбрись…

А дождь действительно начался, зашуршал по оцинкованной крыше. И в этом звуке Надежда услышала чей-то шепот.

А на серые доски стола,

Где закуска с махоркой смешались,

Падали первые капли дождя,

Первые, мирные.

Здесь отпели, отпили сполна

За победу, за радость, за встречи,

Помянули друзей, вдруг оставшихся там,

Где земля приняла их навечно.

Вот и праздник прошел,

Разошлись по домам,

Что же дождик пугливо

Бьет по серым доскам? [1]

Примечания

1

Стихи Михаила Ануфриева.

Content

Александр Зевайкин
Серый стол

Примечания