Александр Зевайкин

Горец-102

Он поудобнее устроился на толстом куске драного поролона, привалившись к толстой трубе, несущей с третьего уровня горячую воду. Сквозь изоляцию тепло согревало спину и приятной волной растекалось по всему телу. Он удивился мысли, что совершенно незаметно для себя, полюбил уют и покой. «Все-таки стареешь», — шепнул в ухо насмешливый голос. Он не стал отвечать, не стал возражать. Обвел собравшихся усталым взглядом.

— Ну, о чем вам рассказать?

— О Старом Мире, о Старом Мире, — возвестили полтора десятка глоток.

— Ну, что ж, слушайте, — он на секунду задумался, взгляд его стал отсутствующим, затем вновь обратился к слушателям. — Тогда меня звали Макклайн… нет, наверное, дед Макей. Было это, когда никто не боялся мелономы, женщины ходили в пляжных костюмах. Тела, покрытые нежным загаром цвета золотистой охры, источали запах ласкового солнца. Они были слаще нетролукума, который вам дают по великим праздникам.

— Вы их ели?! — ужаснулась девочка-подросток, сидящая всех ближе к рассказчику.

— Мы их целовали, — ответил он, пытаясь разглядеть в этом тощем синюшном теле хотя бы намек на женское начало. Но безуспешно.

— А что это? — опять спросила все та же девочка.

— Это то, на что я сейчас не решусь даже после трех порций тимоника. Да, впрочем, вы, наверное, решитесь, ведь разницы совсем никакой, — он посмотрел в кошачьи глаза девочки. — Но вы должны прийти к этому сами. Да поможет вам Бог.

Мысленно рассказчик был уже в Старом Мире, и реальность уже не волновала его.

— В те времена прекрасные женщины рожали столь же прекрасных и здоровых детей…

— Ты хотел сказать «банковали»? — долетел голос из полумрака.

— Это сейчас они утратили все, что было даровано им свыше и безуспешно пытаются вырастить нормальное потомство в пробирках. Женщины Старого Мира носили своих детей в себе…

— В себе?! — изумилась девочка и ее длинный подбородок, достигающий груди, опустился еще ниже. Она выделялась синевой даже среди себе подобных. «Девочка-незабудка», — подумал он, но не улыбнулся своей шутке.

— Это было абсолютно нормально. А тогда…, о, как это было прекрасно. Даже еда, свежее, прожаренное мясо… да, я чуть не забыл… Фред, дай-ка на минуту твою плазменную зажигалку.

Рассказчик вынул из походной сумки, хранящей в себе все его добро, жирную рыжую крысу.

— Сегодня у меня была удачная охота. Эта зверюга величиной с доброго кролика.

— Но Морт запретил нам есть рыжих крыс. Они радиоактивны, — несмело возразил Фред, протягивая зажигалку.

— Не более чем ты, мой мальчик, — чтобы не быть голословным он поднес универсальный дозиметр сначала к зверю, затем к абсолютно кубической безухой голове Фреда. Крыса фонила на два порядка ниже.

— Наверное, она забрела к нам с самого нижнего уровня. Я давно не видел таких правильных крыс. Не зря ученые называли их самыми совершенными тварями. Некоторые даже утверждали, что следующая цивилизация будет крысиной.

Держа зверя за хвост, он осторожно опалил густую шерсть.

— Желающим я могу дать попробовать настоящего мяса. На всех, конечно, не хватит… вот если бы нам удалось завалить оленя или кабана… но, к сожалению, под землей среди труб выжили только рыжие подруги.

— А правда, что мы стали такими после войны? — вновь долетел голос из полумрака. Свистящие трудноразличимые слова не имели окончаний. У этого мальчика до сих пор не выросло ни одного зуба.

— Наверное, — немного подумав, ответил рассказчик. — Человек уже давно вел войну против себя и, по всей видимости, победил.

— Морт, Морт, — вдруг зашептал испуганный голос, и через мгновение рассказчик остался один.

— Они увели его к Бездонному Колодцу, — возвестил кубоголовый Фред.

— Нет, — возразила девочка с бесконечным подбородком и лысым черепом, — Пятиглазый проследил их. Они бросили его тело в Голубой Овраг.

— Там бешеная радиация, — вздохнул одноногий Поль.

— Я пойду посмотрю, может, он еще жив, — вдруг заявил Фред.

— Ты, верно, спятил, — возразила девочка, — после такой порции плазмы…

— А вдруг, — не сдавался Безухий, — ведь мы ничего не успели узнать о Старом Мире.

— Пусть сходит Носатик, — вдруг предложила девочка, — папа говорил, что он выдерживает тысячекратную дозу. Попробуй объяснить, что нам от него надо.

Вред потер проваленную переносицу самым длинным седьмым пальцем.

— Я постараюсь…

Он вновь сидел у трубы, ожидая детей с кормежки. Они высыпали в свет тусклой лампочки сплошной массой убогих тел. Замерли, увидев его. Вперед вышел Фред, выделяющийся из всего семейства безграничной смелостью.

— Ты жив?

— Как видишь, — улыбнулся рассказчик. — Пушка того парня из охранки получше твоей будет. Моя крыса прожарилась сверх всех ожиданий. Еще осталась ножка. Может, кто желает?

Дети настороженно молчали.

— Нам немного помешали. Итак, на чем мы остановились? На Старом Мире? Да-а-а, это было, когда женщины имели тела цвета спелых персиков, и девочки, подрастающие на смену мамам, были столь же обворожительны…

— Я совсем забыл представить тебе нашего младшего брата, — Фред вытолкнул вперед бочкообразное существо, без головы, но с длинным подвижным носом, напоминающим хобот. — Он совсем недавно научился ходить, но уже вынес тебя из Голубого Оврага. Папа говорит, что он проживет дольше нас всех. Это большая удача.

Младший брат вытянул нос в сторону рассказчика и жалобно хрюкнул.

— Малыш, верно, голоден, — предположил тот и протянул новому знакомому крысиную ножку. Холодная перепончатая лапа неприятно царапнула по пальцам. Кусок румяного мяса бесследно исчез в безразмерном отверстии под длинным носом. На губах человека уже не было улыбки. Боль старит мозг. Мозг старит тело.

Третий раз сегодня, не соображая, абсолютно механически, он начал одну и ту же фразу:

— Это было, когда женщины носили бикини, их тела, словно отлитые из самой чистой бронзы… — впервые за много лет ему удалось увидеть золотой пляж, прозрачную воду лагуны, рощу кокосовых пальм и бездонное голубое небо. Легкое дыхание защекотало руку. Жалобное хрюканье вернуло его в полумрак подземелья. Язык замер на полуслове. Его взгляд натолкнулся на голодные глаза Носатика, на беззубый бездонный рот, раскрытый, очевидно, от изумления. И этому существу принадлежало будущее. Опустив веки, рассказчик в бессилии прошептал:

— Боже, неужели никто не догадается отрубить мне голову?!

Content

Александр Зевайкин
Горец-102