Николай Буянов

Май без императора

Финал

Поселок, куда по донельзя разбитой колее медленно пробирался оперативный «УАЗ», назывался Верхняя Труба. Чем руководствовались люди, давшие поселку имя, было неизвестно. Тем более, что населенного пункта Нижняя Труба в окрестностях не существовало. Единственную улицу, холмистую, как слаломная трасса, с двух сторон подпирали разнокалиберные дачные постройки. Участки были огорожены штакетником, ржавой колючкой и поставленными на попа матрасными сетками. Лениво брехали собаки, на паре-тройке огородиков еще копошились дачники, готовя хозяйство к завершению сезона.

Нужный дом был последним в ряду. Он стоял сразу за поворотом, в том месте, где дорога огибала холм с тремя пожелтевшими березками. Шофер «УАЗика» наверняка проскочил бы его, кабы не притулившаяся у забора замызганная машина «Скорой помощи». Возле калитки стояли двое: участковый и высокая женщина лет пятидесяти, в платке и рабочем комбинезоне.

Сергеев вылез из машины, сразу погрузившись по щиколотку в разбухшее после дождей месиво, и досадливо чертыхнулся.

— Осторожнее, товарищ капитан, — запоздало проговорил участковый.

Сергеев досадливо отмахнулся:

— Кто обнаружил труп?

— Хозяйка дачи, — участковый указал на женщину.

Та кивнула и пояснила:

— Он четыре дня назад приехал. Деньги вперед заплатил за месяц…

— За целый месяц? — переспросил Сергеев. — А вас не удивило, что он решил снять дачу осенью? Сезон-то вроде закончился.

Женщина пожала плечами:

— Ну так что ж. Мало ли какие у человека обстоятельства. Вон в прошлом году Семка Дубак со своей мегерой поцапался, так тоже у меня на даче жил, пока не помирились… — она жалостливо вздохнула. — Может, и этого жена выгнала. Или сам ушел… Мне что? Пусть живет, коли охота.

Сергеев шагнул через порог и огляделся.

Интерьер дома соответствовал экстерьеру: грубоватая простота и благородная непритязательность, стиль «Крестьянская изба» в своем апофеозе. Истертый до дыр половичок, рассохшийся кухонный стол у окошка, тарелка с остатками вареной картошки. Хлеб в целлофане, ополовиненная бутылка хорошего коньяка, несколько упаковок сыра, масло, консервы… Словом, приличный набор продуктов, приготовленный с тем расчетом, чтобы длительное время не показываться людям на глаза.

Труп мужчины на кровати — поверх куцего одеяла: чуть полноватое лицо с легкой небритостью на подбородке, аккуратный свитер, джинсы, шерстяные носки домашней вязки… Так мог бы выглядеть обычный среднерусский доцентик из какого-нибудь дышащего на ладан НИИ. Или разведчик, вынужденный на некоторое время уйти в нелегалы. Или глава финансовой пирамиды, скрывающийся от обманутых вкладчиков.

Однако все это капитан увидел позже, спустя несколько минут. Потому что сначала, буквально с порога, его взгляд с налета врезался в картину, висевшую на стене.

Картина была вышита на ткани. Капитан Сергеев в ускоренном темпе прошерстил свой внутренний толковый словарь и нашел определение: гобелен. Старинный, но сохранившийся, пожалуй, получше, чем дом, давший ему последний приют.

Сергеев обернулся к хозяйке дачи.

— Вам знакома эта вещь?

Женщина истово перекрестилась:

— Упаси боже. Она ж, поди, бешеных денег стоит. Разве я стала бы такое на даче хранить?

На гобелене была изображена сцена охоты на тигра. Тигр был полосат, огромен и исполнен приглушенной ярости. Приглушенной до поры до времени: тщедушным охотникам с их смешными кремниевыми ружьями ловить здесь было нечего, это было ясно с первого взгляда. Тигр слишком превосходил их размерами, силой и мощной аурой смерти, которая его окружала.

Врач цинично ухмыльнулся:

— Да, покойничек, похоже, был большим оригиналом. Снял дачу на отшибе, врезал новый замок, устроил картинную галерею — и склеил ласты.

— Какова причина смерти? — поморщившись, спросил капитан.

— Почти наверняка отравление. Пена в уголках губ, небольшой отек горла, синюшный носогубный треугольник… Я, пожалуй, возьму остатки еды на анализ. Завтра пришлю заключение.

— Товарищ капитан, — окликнули Сергеева из сеней. — По-моему, вам стоит на это взглянуть…

«Это» оказалось люком в погреб. На вопрос, почему люк расположен не в комнате, а в сенях, словоохотливая хозяйка пояснила: «Муженек так устроил, царство ему небесное. Чтобы, значит, картошку удобнее было таскать. Мы там сроду ничего, кроме картошки да лопат, и не хранили».

— Сумки, стало быть, тоже не ваши? — спросил Сергеев, указывая на два объемистых баула, извлеченных из погреба.

Баулы были самые обычные, без затей сварганенные из клетчатой клеенки — такие во множестве таскают по поездам «челноки». Когда сумки перенесли на стол, внутри одной из них отчетливо брякнуло.

— Оружие, что ли? — тихо спросил эксперт.

— Господи, — перекрестилась хозяйка. — Он что же, постоялец-то мой, из энтих… из чеченцев? На лицо-то вроде русский…

— Давай сюда понятых, — распорядился Сергеев.

Молодой оперативник проворно шмыгнул за дверь и вскоре вернулся со старухами-соседками. Старухи со смесью ужаса и любопытства кивнули хозяйке и уставились на баулы. Эксперт натянул перчатки и осторожно расстегнул «молнию»…

Сверху, прямо под «молнией» лежало оружие — но совсем не то, которое ожидал увидеть капитан. Не хрестоматийный автомат Калашникова, не изящный израильский «Узи», и даже не разобранный на части пулемет «Максим».

Сабля.

Явно старинная, сопоставимая по возрасту с гобеленом. В сафьяновых ножнах серебристо-серого цвета, с массивным золотым эфесом и драгоценным камнем в навершии рукояти.

— Занятная вещица, — промурлыкал эксперт, водя кисточкой по поверхности. — И чистая, как хирургический скальпель. Ни одного отпечатка.

Сергеев взял клинок в руки, борясь с желанием вытянуть его из ножен и махнуть над головой. Подержал, осторожно положил на стол по соседству с большими квадратными часами. За часами расположились предметы помельче: серебряные и золотые портсигары с монограммами, пара табакерок с серебряной инкрустацией, медальоны, драгоценная посуда, кое-что из церковной утвари… Их было множество, этих предметов, и на каждый, как подозревал капитан, можно было приобрести этот дом вместе с огородом и теплицами. На самом дне сумки лежала книга. Большого формата, в тисненом кожаном переплете, снабженная маленькой серебряной застежкой. Капитан вопросительно посмотрел на эксперта.

— Чисто до тошноты, — отозвался тот. — Беритесь смело.

Сергеев задумчиво повертел ее в руках, открыл посередине — там, где, судя по цвету страниц, прежний хозяин открывал ее чаще всего.

«Снежная королева», — прочел Сергеев, продираясь сквозь непривычную старинную орфографию.

— В детство впадаем, Сан Саныч? — участливо поинтересовался эксперт, заметив, что капитан с неподдельным интересом углубился в текст.

— Твое дело — отпечатки искать, — буркнул капитан, не отрываясь от страницы.

На странице располагалась красочная иллюстрация, изображавшая город — тот самый, откуда Кай и Герда начали свое путешествие. Точнее, вид города сверху — такой, каким его видят лишь ласточки и трубочисты: это было царство облаков, остроконечных крыш и ветряных флюгеров. Каждая уважающая крыша имела флюгер, их тут было множество, самых разнообразных форм и размеров. Самую высокую крышу венчал флюгер-герольд: юноша с изогнутой трубой у губ, в коротком плаще-тунике и шляпе с длинным роскошным пером. Чья-то рука (скорее всего, детская) нарисовала поверх шляпы с пером краснозвездную буденовку. Капитан Сергеев, разглядывая картинку, усмехнулся: в буденовке герольд смотрелся лучше: она придавала ему мужественности…

«В большом городе, — прочитал он, — где столько домов и людей, что не каждому удавалось отгородить хоть маленькое местечко для собственного садика и где поэтому большинству жителей приходилось довольствоваться комнатными цветами в горшочках, жили двое детей…»

Глава 1. Герда

За 51 год до финала, Ленинград.

«В большом городе, где столько домов и людей, что не каждому удавалось отгородить хоть маленькое местечко для собственного садика, и где поэтому большинству жителей приходилось довольствоваться комнатными цветами в горшочках, жили двое детей. Они не были в родстве, но любили друг друга, как брат и сестра. Родители их жили в мансардах смежных домов. Кровли домов почти сходились, а под выступами их шло по водосточному желобу. Стоило шагнуть из какого-нибудь окошка на желоб — и можно было оказаться у окна соседей…»

Кай и Герда — вот как звали этих счастливых детей. Девочка немножко завидовала им: дома, у которых сходились крыши, — это было здорово. Хотя представить себе жизнь, когда вместо собственного сада имеются лишь цветочные горшки на окне, было трудновато. Тем более что у девочки — не книжной, а настоящей — сад как раз имелся. Сад окружал загородную дачу, пожалованную дедушке, академику Владлену Романовичу Добелю, вместе с Государственной премией за вклад в отечественное ракетостроение. К даче вела широкая асфальтовая дорога, по которой вальяжно шуршали шинами представительские «ЗИМы», «форды» и скромные «эмки» с охраной, а у обочины стояла темно-зеленая будка, и часовой в синей фуражке отдавал честь.

Можно сказать, дедушка был тем, с кем девочка общалась чаще всего. Мама с утра до вечера пропадала на работе, а папа погиб осенью сорок девятого. Девочка помнила его смутно: в памяти отложился лишь влажный блеск сентября, сильные папины ладони и серый транспортный самолет посреди поля — он все не улетал, этот самолет, он не мог улететь без папы… Хотя лучше бы улетел: так сказала мама при расставании. А папа улыбнулся и ответил: что это ты раскисла? Раз уж меня не убили за четыре года — то теперь-то мы будем жить долго и счастливо. И еще — надо бы подумать о братике для нашей девочки. А мама отвернулась и смахнула слезинку со щеки. А может, это была не слезинка, а дождевая капля — тогда вроде бы моросил дождь…

Да, точно, шел дождь. Папа не обращал на него внимания: он снял фуражку с синим околышем и долго махал ею, стоя у трапа. И улыбался, потому что бояться теперь было нечего. Фашистов давно разгромили, а командировка на Западную Украину — это ведь ненадолго. Какие-то несчастные два месяца. Ты там осторожнее, проворчал дедушка, папин папа. Ты же знаешь, там до сих пор пошаливают…

Всю дорогу с аэродрома дедушка и мама наперебой уверяли друг друга, что все будет хорошо, и командировка быстро закончится, «мы даже соскучиться не успеем, правда?..» Только почему-то оба старались не встречаться глазами…

Словно оба чувствовали.

Поэтому даже не удивились, когда с Западной Украины пришла похоронка. Всего через каких-то две недели: столько понадобилось «лесным братьям», чтобы выследить папину «эмку» на загородном шоссе и расстрелять из автоматов.

Папу привезли с Украины в закрытом гробу. Похороны девочка не запомнила — все было непонятно, слегка сумбурно, и как-то скомкано, будто наспех. А вечером в их доме состоялись поминки. Пришли гости: профессор Садовников с сыном, невесткой и внуком — ужасно взрослым и рассудительным мальчуганом десяти лет от роду. Девочка звала его Каем (тот, впрочем, не возражал). Потом появился дядя Валя, бывший папин сослуживец, и принес с собой водки. Детей отправили в другую комнату. Девочка попробовала возразить — ей хотелось посидеть за столом вместе со взрослыми, но Кай молча взял ее за руку и увлек за собой. Оказавшись в детской, он моментально, изображая разведчика, приложил ухо к закрытой двери и поманил рукой: делай, мол, как я!

Сквозь стук тарелок и позвякивание рюмок до слуха доносились странноватые, не связанные друг с другом реплики, словно из испорченного радиоприемника: «Жить да жить бы еще… Всю войну прошел, а тут…» «Что же будет с вашей коллекцией, Владлен Романович? Коля ведь, кажется, был наследником…» «Оленьке достанется. Она мне как дочь. А потом перейдет внучке…» (Оленька — это мама, сообразила девочка. Ольга Степановна…)

— Считайте, вам крупно повезло, — сказал вдруг дядя Валя хмельным голосом. — Колька-то… Он ведь героем ушел, стервец. Пал смертью храбрых в боях с фашистскими пособниками… А мог бы кончить и по-другому, все к тому катилось. Он и в командировку на Украину сам напросился, никто не тянул. Чуял, видно.

В гостиной на некоторое время воцарилась нехорошая тишина, даже вилки перестали звенеть о тарелки с закуской. Потом профессор Садовников осторожно спросил:

— Ты намекаешь, что Николая могли… взять? Нет, нет, глупости. Я не верю…

— А зря. На Кольку готовился материал, я видел… Сколько ему оставалось — ну, может, месяц-полтора. Вот он и решил: уж лучше так, чем…

Девочка вздохнула и отошла от двери: дальше слушать было неинтересно. Забравшись с ногами на диван, она взяла с полки любимую книгу. «Снъжныя королева», значилось на обложке. А ниже стояло:

Сочiненiя г-на Г.-Х. Андѣрсена.

Графiческое заведенiе «Родина», Лиговская ул., 114.

Санктъ-Петербургъ, 1901.

Вообще-то девочке не разрешалось брать книгу самой: это право целиком принадлежало дедушке. В те редкие вечера, когда он не был занят, они с внучкой садились на диван и принимались за чтение. Постепенно девочка выучила книгу наизусть. Однако не потеряла к ней интерес — наоборот, полюбила еще больше. И принялась выпрашивать ее в подарок с регулярностью часового механизма: на день рождения и День Конституции. Но получила она желаемое только когда ей исполнилось шесть. Пора уже, сказал дедушка. Скоро в школу пойдет.

Действо в гостиной меж тем продолжалось — незримо, но вполне слышимо. Кто-то хорошо поставленным голосом завел «Лучинушку», остальные подхватили — красиво, хотя и несколько жалостливо. Мальчик фыркнул и отлепился от двери: он не любил жалостливых песен. Ни одна из них не шла ни в какое сравнение с «Каховкой» или «Катюшей». Он подошел к девочке и заглянул через ее плечо.

— Опять читаешь про королеву? Не надоело тебе?

— Не надоело.

Девочка рассматривала иллюстрацию, на которой был нарисован город — тот самый, откуда Кай и Герда начали свое путешествие. Город был изображен сверху — таким, каким его видят лишь ласточки и трубочисты: это было царство облаков, остроконечных крыш и ветряных флюгеров. Каждая уважающая крыша имела флюгер, их тут было множество, самых разнообразных форм и размеров. Самую высокую крышу (очевидно, принадлежавшую городской ратуше) венчал флюгер-герольд: юноша с изогнутой трубой у губ, в коротком плаще-тунике и шляпе с длинным роскошным пером. Садовникову-младшему не понравилась шляпа: он послюнявил химический карандаш и нарисовал поверх нее буденовку со звездой. Девочка хотела рассердиться: незачем было портить драгоценную иллюстрацию, но потом передумала. Буденовка шла маленькому герольду — по крайней мере, придавала ему мужественности…

Почему я вспомнила о Кае?

Женщина встала с постели, накинула халатик, прошлепала босыми пятками на кухню и поставила чайник на плиту. Бодрствовать по ночам было для нее привычным делом: она всегда, сколько себя помнила, страдала бессонницей. В детстве в ее сон бесцеремонно врывался бой часов, стоявших в гостиной. Постепенно девочка привыкла к нему, но он внезапно исчез из ее жизни — как исчезли и гостиная, и сам дом на Одиннадцатой линии Васильевского острова, куда они больше не вернулись.

С тех пор им с мамой приходилось жить во множестве разных домов, где они временно снимали комнаты (каморки под лестницей, закутки, каптерки — одна другой меньше и гнуснее), и всюду девочку сопровождали ночные звуки. Громыхали поезда под окошком, шуршали лапками мыши, пьяные в дым соседи горланили песни — девочку уже ничто не пугало. Звуки присмотрелись к новой знакомой, посовещались и единогласно приняли ее в свою компанию. Теперь она засыпала спокойно, и даже позволяла себе улыбаться во сне, если виделось что-то хорошее.

А потом звуки вдруг ушли от нее. Под утро, наспех, как уходит случайный любовник из постели случайной женщины. Она пыталась разыскать их, но поиски всякий раз заканчивались ничем. Звуки предали ее — как предала до этого книга о Снежной королеве и старые напольные часы в гостиной. А новые, с издевательским именем «Электроника-12М», звуков издавать не умели. Единственное, на что они были способны — это таращиться зелеными цифрами в темноте и потихоньку сводить с ума свою хозяйку.

Она встретила Кая спустя много лет, в самом начале нового тысячелетия, когда шла пешком через сквер у Фонтанной площади. Она всегда ходила с работы пешком: во-первых, так посоветовал доктор, а во-вторых, ей просто некуда было спешить.

В сквере, с разрешения городских властей, свили себе гнездо художники и торговцы книгами. Что-то вдруг привлекло ее внимание. Не картины, нет — а человек, который стоял и лениво разглядывал их, засунув руки в карманы.

Он был молод — лет двадцати пяти, не больше. Не худой, но утонченный, уверенный в себе, точно породистый скаковой жеребец. У него были длинные нервные пальцы художника. Или скрипача, или карточного шулера. Нет, подумала женщина, все-таки скрипача. Десять к одному, что скрипач. Он был одет в черные джинсы хорошей фирмы (в этом женщина разбиралась), черный приталенный пиджак и белую водолазку под горло. Женщина несмело протянула руку и коснулась его локтя.

— Извините… Вы Кай?

— Обознались, мамаша, — его губы изогнулись в легкой усмешке. — Вон там, чуть подальше, продаются чудесные сентиментальные романы. И совсем недорого. Рекомендую.

Женщина огорченно поджала губы. Конечно, она обозналась, иначе и быть не могло. Она развернулась и быстро пошла вдоль аллеи — полыхающих драгоценным золотом тонких березок и кряжистых елок, вызывающих мысль о Мавзолее.

Кай. Он исчез из ее маленькой шестилетней жизни в тот день, когда к ним снова пришел дядя Валя, бывший папин сослуживец. Нет, поправилась она, это был не день, а вечер. Вечер через месяц после папиной гибели, даже до положенных сороковин было еще далеко…

По стеклу барабанил дождь. Водяные струи медленно стекали вниз, и город в окне странно кривился, точно в зеркале злого Тролля. Девочка сидела на диване и сердито думала, что Кай не придет, в такую мерзкую погоду его точно не отпустят из дома.

Она радостно взвизгнула, когда в прихожей раздался звонок, и живо бросилась открывать. Однако за дверью ее ждало разочарование, потому что на пороге стояли не мама и не Кай, а дядя Валя, мокрый и блестящий, как город за окном.

— Кто-нибудь из взрослых дома? — отрывисто спросил он, не поздоровавшись.

— Дома, — сказала она. — Дедушка. А мамы еще нет…

— Что ж, — пробормотал он. — Может, оно и к лучшему.

Он не разделся, только снял фуражку и стряхнул с нее воду. И прямо в сапогах протопал в гостиную, после чего толкнул дверь в библиотеку.

Дедушка поднялся из-за письменного стола и с некоторым удивлением посмотрел на гостя.

— Валечка? Вот не ждал, даже не слышал, как ты вошел, уж прости. Может, чайку? Оленька пока на работе…

Дядя Валя покачал головой. Потом нагнулся и легонько шлепнул девочку по мягкому месту.

— Милая, иди поиграй. У нас с Владленом Романовичем взрослый разговор.

«Взрослый разговор»! Она высокомерно фыркнула, дернула косичками и с независимым видом отбыла из библиотеки, прикрыв за собой дверь. Но — тут же прильнула к ней ухом: Кай когда-то научил ее этому наивному способу.

Разговор, однако, показался ей китайской грамотой: она не поняла почти ни слова, кроме того, что дядя Валя сердит, а дедушка почему-то испуган.

— Не тяни, — торопливо проговорил он. — Что-то с Оленькой?

— Профессор Садовников арестован.

Отчетливо скрипнуло кресло: дедушка крякнул и тяжело опустился за письменный стол.

— Арестован… Когда?

— Позавчера.

— Боже мой… Его не было на службе, но я полагал, что он болен, хотел даже послать к нему кого-нибудь из сотрудников… Что он сделал? В чем его обвиняют?

— В чем обычно, — глухо сказал дядя Валя. — Шпионаж, участие в заговоре с целью устранения глав государства… Ну, и еще несколько пунктов, по каждому из которых кроме «вышки» ничего не светит.

Повисла пауза.

— Я не верю, — еле слышно прошептал дедушка. — Паша Садовников… Мы знакомы лет тридцать, он старый партиец, честнейший человек… Валя, ты ведь служишь в органах, имеешь там вес, к тебе прислушиваются… Скажи им, что это ошибка!

— Ваш «честнейший человек» вчера подписал признание в кабинете следователя, — с ледяным, прямо-таки кладбищенским спокойствием произнес дядя Валя. — И назвал вас своим соучастником.

— Что?!

Кресло уже не скрипнуло — громыхнуло, словно дедушка отшвырнул его.

— Ты соображаешь, что говоришь?! Я не верю тебе. Не верю, что Паша… Покажи мне его признание! Я хочу убедиться, хочу поговорить с ним, посмотреть ему в глаза… — голос дедушки окреп, взметнулся ввысь, и вдруг оборвался, точно патефонная игла соскочила с пластинки.

— Сколько у меня времени? — почти спокойно спросил дедушка.

— Мало, — сказал дядя Валя. — Максимум сутки. Если бы не я — было бы и того меньше. Я придержал кое-какие документы — те, что проходили через мои руки. Это все, что я смог.

— Спасибо. Хотя то, что ты сделал — это выше любой благодарности. Я понимаю, ты был другом моего сына…

— Я сделал это не ради вашего сына.

Владлен Романович слегка озадачился.

— Вот как? Что же ты хочешь?

— Сами знаете.

Дед (судя по звуку шагов) прошаркал по комнате и остановился у шкафа с любимым альманахом «Охота в России» и «Словом о полку Игореве» — он всегда, когда размышлял о чем-то, смотрел на потертые корешки своих книг, будто ожидая помощи или совета. И они, должно быть, действительно помогали ему, эти книги, они были мудры и платили любовью за любовь.

— Коллекция, — изрек он с сухим трескучим смешком. — Как же я сразу не допер, старый дурень…

Мелодично, но жутковато прозвонили часы, зашипел внутренний механизм — показалось, что вот сейчас, сию секунду, распахнется окно, словно от порыва ветра, и в белом вихре влетит в комнату сама Снежная королева, наплевав на неподходящий сезон на дворе. И стрельнет в сердце осколком зеркала. Девочка испуганно прислушалась к себе: нет, вроде нигде не болит… А вот дедушке и дяде Вале, наверное, попало: вон как разговаривают, сердито и непонятно…

— …Собрание гобеленов восемнадцатого века — вот этот, где сцена охоты на тигра, висел когда-то в спальне Наполеона на острове Святой Елены. Этот гобелен видел великого императора — только вдумайся, Валечка! И даже был посвящен в тайну его смерти… Именная сабля генерала Ермолова — она была у него в руках в битве за Верею… Золотой портсигар, который царь Александр подарил Милорадовичу… Тебе известно, что этот портсигар едва не погиб под обломками дома на Васильевском, в сорок втором? Там жила Анастасия Малех, правнучка Милорадовича. Дом разбомбило, а портсигар я спас.

— Спас, чтобы присвоить себе, да?

— Что ты понимаешь! — выкрикнул дедушка. — Я, я сохранил все это, я собирал по крупицам, вытаскивал из-под бомб, вывозил из блокады… Я спасал ценнейшие свидетельства истории от верной гибели, черт возьми!

— А перед тем выменивал их у полумертвых от голода стариков, — тихо сказал дядя Валя. — За осьмушку мокрого хлеба из отрубей. А иногда и просто так — «безвозмездно» — что они могли тебе сделать, эти доходяги. И Садовникова ты обворовал точно так же.

— Я принес Паше хлеба. Целую буханку. Я подарил ему жизнь — неужели это не стоило какой-то железки, плевать кому принадлежавшей? — потухше произнес Владлен Романович. — Я ходил за ним, как за ребенком, кормил с ложечки, подчищал дерьмо, отправил его семью в эвакуацию — сам-то он уезжать отказался, патриот хренов, заявил, что желает умереть вместе с родным городом… Вот только они не умерли — ни город, ни Паша. Выжили, чтобы через семь несчастных лет написать на меня донос. Смешно…

Дядя Валя криво усмехнулся — уголок рта странно дернулся и поплыл вверх, словно у эпилептика.

— Да… Я мечтал о ней многие годы. Во сне видел, когда удавалось засыпать. К Ольге сколько раз подкатывался после смерти Николая, хотел через нее… Но она унизила меня. Она предпочла мне — и кого, черт побери! Кольку Добеля, которого я всегда потихоньку презирал, которого и не считал за человека… Ну ничего. Теперь все будет по-другому. Тебя, старый хрыч, я уже не спасу — да и кому ты нужен, если по чести. Но коллекция — коллекция моя. А иначе…

— Это ты… — вдруг выдохнул дедушка. — Я понял… Садовников здесь не при чем, ты сам написал донос. И подтасовал улики — тебе ведь это ничего не стоило. А потом выбил признание, как у вас это делается: чулком с мокрым песком по почкам, да? Чтобы следов на теле не оставалось.

— При чем тут следы, — спокойно сказал дядя Валя. — Следами нынче никого не удивишь. Заключенный мог подраться, или напасть на конвоира в припадке помешательства, или просто споткнуться — лестницы у нас крутоваты. Кстати, чтоб ты знал: женщины иногда страдают сильнее мужчин. Особенно красивые женщины — такие, как Оленька…

Стукнула дверь, и он вышел из библиотеки (девочка едва успела отскочить и юркнуть за широкую спинку кресла).

— Стой!

Дедушка догнал дядю Валю уже в дверях и вцепился в его шинель мертвой хваткой.

— Забирай, — едва дыша, прошептал он. — Забирай что хочешь. Только обещай, что с Оленькой ничего не случится.

…Сколько девочка просидела за креслом — ей было неведомо. Пробило полчаса, потом девять — но этот промежуток времени никак нельзя было назвать часом, не бывает на свете таких длинных часов. Она почти отчаялась, когда в замке повернулся ключ. Опрометью кинулась в прихожую, с разбега уткнулась головой в мамин живот, даже не поежившись от капелек воды, попавших за шиворот.

— Соскучились без меня? — улыбнулась мама. Она была уставшая и пахла свежим хлебом из булочной, расположенной на первом этаже. — Заболела одна преподавательница, пришлось подменять… Где дедушка?

Но дедушка сам появился на пороге гостиной — уже не согнутый, прямой и строгий, даже торжественный, каким принимал поздравления к своему юбилею.

— Паша Садовников арестован, — глухо сообщил он. Хотел сказать еще что-то, но лишь молча развернулся и ушел вглубь комнаты.

В гостиной они тоже молчали — так и сидели рядышком, вокруг стола, покрытого тяжелой малиновой скатертью с бахромой. Мама ни о чем не спросила — наверное, поняла все сразу.

Владлен Романович меж тем тяжело поднялся, на минуту скрылся в библиотеке и вернулся оттуда с чернильным прибором.

— Пиши, — велел он маме.

Она подняла глаза.

— Что писать?

— «Я, фамилия, имя, отчество (фамилию пиши девичью), вдова капитана НКВД Николая Владиленовича Добеля, павшего смертью храбрых в боях с фашистскими пособниками, отрекаюсь от своего свекра и заявляю…»

— Вы что?! — выдохнула мама, отшатнувшись от стола, словно от живой змеи.

— Замолчи, — дедушка взял перо, обмакнул его в чернильницу и насильно вложил в мамины пальцы. — Пойми, дурочка, я человек конченый. А ты должна спастись. Ради моей внучки.

На маминых глазах появились слезы.

— Я не могу…

Дедушка вдруг протянул руку и вцепился в мамино плечо, точно железными клещами. И глаза его сделались совсем белыми, почти безумными.

— Можешь. Ты должна сделать все, чтобы выжить. А главное — дочку на ноги поставь. И расскажи ей, когда она вырастет… Расскажи обо всем. О Паше Садовникове. О Валентине. О том горе, что он принес нашей семье…

Дедушкин голос ослаб, он отвернулся к стене и пробормотал, будто про себя:

— Подумать только, он стоял здесь, рядом со мной. Я мог дотянуться до его горла — и никто бы меня не остановил. Но это ударило бы по тебе — и я не сумел.

Он вдруг обернулся и долгим взглядом посмотрел на притихшую внучку. И добавил — уже совсем тихо:

— А она — сумеет. Когда-нибудь…

С того момента жизнь девочки круто изменилась. Теперь она была одной сплошной дорогой, ведущей непонятно куда. Девочка даже не представляла себе, как она бывает омерзительна, эта дорога, когда ее так много. Проселочная пыль и пьяный шофер на попутке, грязный вокзал, орущий благим матом общий вагон, дикий полустанок посреди степи, снова проселок и снова пьяный шофер… Они никогда не задерживались подолгу на одном месте. Это превратилось в манию, в навязчивую идею: идти вперед. И мама шла, упрямо поджав губы и волоча за собой рассохшийся чемодан, перевязанный бечевкой. Девочка шла следом за мамой. Иногда она выбивалась из сил, и тогда мама, не произнося ни слова, брала ее за руку. И девочке казалось, что они будут идти вечно — пока не умрут от старости. Или пока не обойдут Земной шар кругом и не вернутся в свой старый дом, только с другой стороны. Или пока…

Глава 2. Ракель

За 3 года до финала.

— …Пока ты не отыщешь своего гения, — сказал Юлий. — Где — это уж твое дело. Хоть в Антарктиде, хоть на американской ядерной базе в Неваде… Он ведь исчезает не впервые, пора бы привыкнуть.

— Найдем, — отозвался Ракель, стараясь, чтобы голос прозвучал уверенно. — Я уже дал распоряжение своим ребятам. Три дня максимум — и все будет в порядке, гарантирую. Ты же меня знаешь…

— Сутки, — раздельно произнес собеседник. — Торжество у меня дома будет через три дня. Приглашены солидные люди. Так что… — он уронил взгляд на золотой «Ролекс» на запястье. — Московское время восемнадцать ноль-ноль. Если твои ребята не найдут Виндзорова к завтрашнему вечеру — тебе придется заплатить неустойку. Плюс — некоторую сумму за моральный ущерб.

Собеседника Ракеля звали Юлий Валентинович Милушевич. Или — просто Цезарь. Первые робкие шаги в бизнесе он начал делать, будучи скромным сотрудником краеведческого музея. В середине девяностых Юлик стремительно пошел в гору, поднявшись на респектабельном антиквариате и компьютерном оборудовании.

Когда-то, на заре туманной юности, они были очень дружны: Юлик Милушевич, Рудик Изельман и непонятно как попавший в город сын гор Дамир Гусейнов, на раз-два покорявший пугливых студенточек из мединститута имени Бурденко. Одна из медичек, белокурая Машенька Озерова с отделения педиатрии, даже наградила неистового горца очаровательным сыном, Дамиром-младшим. Когда Дамиру-младшему «стукнуло» двадцать три, Юлий, свято чтивший законы былой дружбы, взял его к себе в службу безопасности. Не забыл он и об остальных: ссудил Дамиру-старшему денег на открытие собственной клиники глазных болезней и купил Рудику Изельману место в крупной продюсерской компании. Компания занималась всем — от раскрутки поп- и рок-команд до организации концертов скрипичной музыки. Ракель специализировался на скрипачах. В подавляющем большинстве скрипачи были серьезны, кротки и здравомыслящи. Однако в любом стаде всегда найдется паршивая овца. Владик Виндзоров, двадцатидвухлетний выпускник Гнесинки, лауреат «Пальмовой ветви» (Карловы Вары) и «Золотого смычка» (милая старушка Вена), был как раз подобной овцой. Проклятием. Злым гением…

Нет, Владик Виндзоров не напивался, не снимал в барах шлюх и не нюхал кокаин. Однако Ракель готов был терпеть от него все, что угодно — лишь бы чертов маэстро оставил свою гнусную привычку исчезать неизвестно куда в самый неподходящий момент.

Сегодня маэстро выступал в концертном зале «Олимпия». И его принимали на «ура». Камерный зал был переполнен, за кулисами толпилась околомузыкальная общественность, и Ракель устроился в отведенной Владику гримерной. Он опустился в низкое бархатное кресло, свернулся клубочком и задремал — чутко, как дремлет артиллерист возле орудия, пользуясь минутой затишья.

Его разбудил гул аплодисментов. За аплодисментами последовали возбужденные голоса, и в гримерную с шумом ввалился Владик Виндзоров с драгоценной скрипкой под мышкой и целой цветочной оранжереей в руках. Потом дверь снова приоткрылась, и в образовавшуюся щель просочились две особы женского пола, держа наготове программки и шариковые ручки, и бодро залопотали по-французски.

— Вам автограф? — проявил Владик чудеса проницательности. — Заходите, девочки, не стесняйтесь. Кстати, прошу знакомиться: Рудольф Исаакович Изельман, мой импресарио и в некотором роде ангел-хранитель.

Дамы посмотрели на Рудика и синхронно сделали книксен. Рудик кивнул в ответ, скользнув по обеим равнодушным взглядом…

Одной из «девочек» было хорошо за сорок — в своем дурацком алом жакете и такой же пламенной юбке она напоминала списанную из части пожарную машину. Или забытую в вазе давно увядшую гвоздику. Зато ее подруга…

На вид ей было не больше восемнадцати. И если первая напоминала сухую прошлогоднюю гвоздику, то эта вызывала в памяти нежнейшую веточку жасмина.

У нее были очень светлые, с едва заметной рыжинкой, волосы, и чуть припухлые губы, тронутые невинной перламутровой помадой. Большие серые глаза и почти незаметные веснушки вокруг очаровательно вздернутого носика — всего по чуть-чуть, словно некто писал портрет, едва касаясь кисточкой поверхности холста. Фея, пронеслось в воспаленном Ракелевом мозгу.

Владик меж тем с трудом отлепил от себя Пожарную Машину и обратил внимание на Фею.

— Как тебя зовут, прелестное дитя? — спросил он.

— Лаура Дассен, — скромно представилась Фея.

Лаура, подумал Ракель. Конечно, ее не могли назвать по-другому. Только Лаурой. Имя, естественное, как кожа после купания. Как лошадь в ночном, посреди пойменного луга. Как двое, напропалую занимающиеся любовью в стоге сена… Поняв, что его поведение вот-вот станет совсем уж неприличным, Ракель выскочил в коридор и прижался пылающим затылком к стене.

Дерьмо. Азохэм вэй, какое дерьмо.

— Вы импресарио? — спросила по-русски Фея, выйдя в коридор. Она говорила с очаровательным акцентом, чуть растягивая последнюю гласную и произнося мягкое «х» вместо «р», отчего ее речь слегка напоминала украинскую.

— В некотором роде, — он с трудом проглотил застрявший в горле снежный ком. — А вы… Вы тоже скрипачка? — для наглядности он поводил туда-сюда воображаемым смычком.

Фея слегка покраснела.

— Еще нет, но… как сказать по-русски… надеюсь стать. Я учусь в Академии Искусств. И попутно пытаюсь выучить русский язык. Очень трудно.

Она немного подумала и добавила:

— Жаль, что вы скоро лететь… Лететь домой.

— У нас в распоряжении еще целые сутки, — хрипло сказал Ракель, ужасаясь собственной смелости. — Мы с вами могли бы… То есть я мог бы вас пригласить…

— Владик уже меня пригласил. Я поеду с вами завтра на экскурсию по городу.

Да, чертов Владик умел быть расторопным, когда нужно.

— А после экскурсии, вечером?

Она снова улыбнулась.

— Мне пора. До завтра.

И упорхнула, как и положено Фее — без следа, оставив в коридоре шлейф едва уловимых духов. И ушибленного внезапно нахлынувшей страстью Рудика у дверей гримерки.

Сиявший на солнце Город Влюбленных не вызвал у Рудика сильного энтузиазма. И это было обидно, если учесть, что о поездке в Париж он мечтал с суровых времен комсомольской юности — в горячечном Ракелевом воображении весь Париж представлялся скопищем огней, звезд и фейерверков. Однако действительность оказалась намного прозаичнее. Что-то самозабвенно рассказывала в микрофон пожилая экскурсоводша, манерами и внешностью напоминавшая карликового пуделя.

После обеда автобус развернулся и двинулся по бульвару Сен-Дени к католической церкви, примыкавшей к Дому Инвалидов — Ракель уже знал из путеводителя, что в этой церкви покоится прах императора Наполеона. Вот тут-то Пуделиха (так Ракель назвал про себя экскурсоводшу) буквально расцвела. Ее речь, до того момента торопливая и слегка скомканная, приобрела вдруг плавность и торжественность, глаза заблестели, а щечки запунцовели от осознания важности момента. Уставшие экскурсанты слушали ее вполуха, и она, обидевшись, целиком сосредоточилась на Ракеле.

— Вы не представляете, месье Рудольф (можно, я буду обращаться к вам вот так, без церемоний? А вы можете называть меня Гортензией), какое это было феерическое зрелище — возвращение праха Наполеона на родину… Двадцать лет после смерти он пролежал на Святой Елене, куда его запрятали англичане. И вот, наконец. В 1840 году… О, это было грандиозное торжество! Кстати, здесь неподалеку живет моя старинная подруга, ее зовут Аника Блонтэ. Она страстная поклонница Бонапарта, и хранит дома несколько поистине уникальных вещей той эпохи, и одна из этих вещей принадлежала когда-то самому императору. И даже была уложена в гроб вместе с ним. А еще Аника варит совершенно удивительный кофе по какому-то восточному рецепту. Мы можем заглянуть туда сегодня вечером, вы не против?

Рудик облегченно улыбнулся.

— Увы, дорогая Гортензия, сегодня вечером я занят. Банкет по случаю окончания гастролей господина Виндзорова: светские обязанности, знаете ли…

Экскурсоводша чуть не подпрыгнула от восторга.

— Господи, я совсем забыла: я ведь тоже приглашена! Один из спонсоров гастролей — муж моей покойной двоюродной сестры… Впрочем, это неважно. Вы будете моим кавалером на этом вечере, месье Рудольф?

В отель вернулись около шести вечера. До начала банкета оставалось еще полтора часа личного времени, и Ракель задремал на диване перед телевизором. А открыв глаза, с удивлением обнаружил в комнате мадам Гортензию. Мадам ожесточенно трясла Рудика за плечо.

— Месье Рудольф! Вставайте же, месье Рудольф! Где у вас пульт к телевизору? Ее обокрали, представляете?

— Лауру? — почему-то спросил Ракель.

— Какую Лауру? Анику! Анику обокрали полтора часа назад!!! Точнее, не ее саму, а ее квартиру.

— Полтора часа? — Рудик вздохнул. — Тогда у меня алиби: я находился с вами в автобусе…

— Никто не говорит о вас… Где же пульт, черт возьми?

Пульт отыскался на диване под подушкой. Гортензия надавила на кнопку, телевизор ожил, и на экране возникла миловидная ведущая, что-то возбужденно тараторящая в микрофон. Справа от нее бронзовым монументом высился мужчина в мятой шляпе и с квадратной нижней челюстью. Либо высокопоставленный бандюхай, решил Рудик, либо полицейский. Скорее, полицейский, учитывая обстоятельства…

— Инспектор Меран из уголовной полиции, — подтвердила Гортензия его догадку. — Сейчас будет давать интервью… Пресвятая дева, Аника ведь только что вернулась из пригорода. Я звонила ей, она в трансе, бедняжка…

— Много денег забрали? — из вежливости поинтересовался Рудик.

— Если бы деньги, — отмахнулась Гортензия. — Пропал медальон императора! Помните, я рассказывала, что Аника хранит у себя дома некоторые вещи наполеоновской эпохи? Так вот, среди них был золотой медальон, принадлежавший самому Бонапарту.

— Тот, с которым его похоронили?

Гортензия кивнула.

— Кто-то из предков Аники привез его с острова. Потом эта вещь передавалась в ее семье из поколения в поколение. А теперь… Даже боюсь представить, что будет, — мадам Гортензия непритворно всхлипнула и прижала к глазам кружевной платочек.

— Не расстраивайтесь, — ободряюще сказал Ракель. — Всплывет ваш медальон через пару лет на каком-нибудь аукционе…

— Что вы, месье Рудольф! Этот медальон никогда не всплывет ни на одном аукционе. Он будет лежать в сейфе, под замком, у какого-нибудь коллекционера, и никто, кроме этого коллекционера, не будет о нем знать. Но однажды… Однажды медальон императора выберется наружу и отправится путешествовать, потому что ему надоест взаперти. И еще — он будет убивать. О, он убьет многих, помяните мое слово.

На банкете Рудик Изельман напился. Самым вульгарным образом, до поросячьего визга. До состояния трупа. До изумления, как сказал бы сволочной Владик, сам никогда не бывавший даже навеселе. Кое-как он сумел добраться до своего номера, после чего улегся под дверью на коврике и моментально уснул.

Он открыл глаза, когда почувствовал легкую тошноту. И спросил:

— Где мы?

— В самолете, — как ни в чем не бывало ответил Владик. — К Москве подлетаем.

— Черт… — Рудик ожесточенно взлохматил остатки шевелюры. — Стыд-то какой…

— Да бросьте, шеф. Все мы люди, все мы человеки, — сволочной маэстро прямо-таки источал благодушие. Еще бы, подумал Рудик. За те сутки, в течение которых он бы исключен из мирового прогресса, Владик успел от души посмеяться над напившимся импресарио…

От Москвы добирались поездом. Ракель, не выходя из затяжного анабиоза, рисовал на стекле невидимые узоры, и даже не оглянулся, когда маэстро выразил желание пройтись до вагона-ресторана. Он вспомнил о своем долге спустя часа три — после того, как поезд остановился на каком-то крошечном полустанке. Ракель нахмурился. Уже хренову тучу времени Владик находился вне поля зрения, и это был вопиющий непорядок. Рудик вылез из купе и отправился вдоль вагона.

В ресторане маэстро не оказалось. Стараясь не поддаваться панике, Рудик на рысях пробежал весь поезд, заглядывая в каждое купе.

Вот почему гастроли прошли так гладко, подумал Рудик. Вот почему Владик ни разу не заставил своего импресарио покрываться холодным потом и глотать таблетки — он просто усыплял его бдительность. И усыпил, черт возьми, исчезнув, как всегда, эффектно, по-цирковому, прихватив лишь свою знаменитую скрипку в черном фибровом чехле. Оставив Рудика с носом и невеселой перспективой объясняться с журналистами на перроне…

Представительский «Мерседес» темным болидом несся по разделительной полосе, отражаясь в мокром после дождя асфальте, прохладный сиреневый вечер, расцвеченный рекламным неоном, врывался в приоткрытые окна — Юлий с великолепным пренебрежением относился к собственной безопасности.

— Мы ищем, ищем, — беспомощно пробормотал Рудик, глядя в пол. — Изо всех сил стараемся. Все, что я прошу — еще сутки. Клянусь…

— Сутки у тебя уже были, — перебил Цезарь. — Теперь все, лимит исчерпан. Я обещал взять с тебя неустойку, но брать деньги с друга детства… — он поморщился. — Однако дружба вовсе не мешает мне разорвать наш контракт. Так что, считай, ты на меня больше не работаешь.

— Слушай, побойся Бога, — пробормотал Ракель. — Я такого не заслужил. В конце концов, можно взять другого скрипача, на Владике свет клином не сошелся. Что такое этот Владик — раскрученное имя, и ничего больше. У меня на примете есть парочка ребят, выпускников Гнесинки…

Юлий живо обернулся и пребольно ткнул Ракеля указательным пальцем в грудь.

— Никаких твоих ребят, — проговорил он с расстановкой. — Никаких дел с тобой и твоей убогой конторой. И скрипача я найду сам, без твоей помощи. Толик, дай сигарету.

Литая спина за рулем колыхнулась: Толик похлопал себя по карманам и виновато сказал:

— Кончились, босс.

— Так остановись и сгоняй в киоск. Работнички…

Однако табачные киоски, круглосуточные в обычной жизни, почему-то оказались закрыты. Лишь минут через десять слева мелькнуло некое световое пятно, и Толик затормозил.

Световое пятно при ближайшем рассмотрении оказалось подземным пешеходным переходом. Толик резво выскочил из машины и потрусил к лестнице. Отсутствовал он подозрительно долго. А когда вышел из перехода, то лицо у него было… Трудно описать его выражение. Ракелю понадобилась целая минута, прежде чем он нашел определение: обалдевше-одухотворенное.

— Где сигареты? — раздраженно спросил Юлий.

— Босс, по-моему, вам надо на это взглянуть.

— Ты что, не можешь толком объяснить?

Толик отчаянно помотал головой. Юлий вздохнул («Ну и денек сегодня…») и вышел из машины. Ракель привычно поплелся следом.

Подземный переход, тускло освещенный люминесцентными лампами, был почти пуст, только две древние бабки — торговки редиской, луком и семечками — споро собирались домой. Словно некий театральный режиссер обставил заключительную сцену своего спектакля-абсурда: ничего лишнего, ничего, что могло бы отвлечь зрителя от главного. Никаких пышных декораций — лишь голая стена, заплеванный пол и безжизненное нутро коммерческого ларька. Нищета, грязь и убожество, доведенное до абсолюта, а посередине — неясный, почти эфемерный луч света. И одинокая человеческая фигура в центре…

Но главным действующим лицом в этом спектакле все-таки были звуки. Иногда мягкие, иногда пронзительные, волнующие и удивительно живые. Это была не классика — скорее, очень искусная композиция в стиле блюз, тонкая, как луч, в пятнышке от которого на полу лежал раскрытый футляр. В футляре были деньги — совсем немного, несколько смятых десяток и маленькая горстка медяков: все, что набросали за день вечно спешащие прохожие. Те две бабульки-торговки наверняка презрительно скривились бы, увидев такую выручку.

Юлий Милушевич не глядя протянул Рудику деньги и тихо проговорил:

— Быстро смотайся на рынок, купи букет цветов. Самый большой.

Ракелю понадобилось несколько секунд, чтобы осознать смысл приказания и резонно ответить:

— Рынок-то сейчас закрыт, шеф…

— Тогда нарви с клумбы, тебе не привыкать.

— Да, — сказал Ракель, и не двинулся с места.

Возле стены, под тусклой лампой, стояла девушка и играла на скрипке.

Глава 3. Егор

Это был блюз. Джек Тигарден, «Осенний вечер в Валенсии» — Егор услышал первый пассаж еще снаружи, подходя к лестнице со стороны улицы Планерной, что примыкала к автовокзалу. Отец рассказывал, что название улица получила благодаря «Обществу красных планеристов», которое заседало когда-то в полуподвале углового дома. Он сам много лет был активным членом этого клуба — наверное, именно благодаря ему Егор заразился небом. И даже стал посещать парашютную секцию, которая действовала на аэродроме. Парашюты нравились Егору больше, чем планеры.

Правда, сам Егор успешно делил свою любовь между небом, рисованием и музыкой. Мама настаивала, чтобы сын занимался фортепиано, хотя он предпочитал модный по тем временам рок-н-ролл и бухающую басами электрогитару — на пленках Элвиса Пресли, Майлза Дэвиса и Гвена Садовски.

В конце концов Егор выбрал живопись. Точнее, живопись выбрали они вдвоем: он и его друг Ромка Заялов. Они вообще класса с третьего все делали вместе: сидели за одной партой, играли в футбол на пустыре позади школы, бегали в музыкалку (отделение фортепиано у Егора, народные инструменты — у Романа) и изостудию. И даже влюбились одновременно в одну девочку из параллельного класса. И по очереди таскали за ней портфель…

«Художку» они тоже выбрали вместе.

Студенческая жизнь закрутила обоих. Это был свой, совершенно особый мир — мир ленивой свободы, ленивого сленга и насмешливого взгляда из-под полуопущенных ресниц. Кто не испытал на себе — тот не поймет. Ромка на втором курсе засел за фундаментальный труд под названием «Влияние художников Возрождения на творчество Фрагонара», а Егор…

Егор продолжал рисовать небо. Во всех его проявлениях: в белых облачках, похожих на кусочки ваты и в жутковатых свинцовых тучах, похожих на рассерженных людскими прегрешениями богов. Бархатно-черное, с ярко-белым кругом луны посередине — и бездонное, пронзительно-синее, которое Егор видел во время поездки в Таллин, небо над городами, и города с высоты птичьего полета…

Таллин поразил его своей готической романтикой архитектуры, яркими куполами в небе и томным сексом с Кайе Милинейе, девушкой из местной команды по воздушной акробатике. Кайе была длиннонога, светловолоса и меланхолична. Она меланхолично поздравила Егора с третьим местом по прыжкам на точность приземления, поцеловала его в щеку, когда он уезжал, и меланхолично пропела «Приедешь домой — позвони», забыв, однако, оставить номер телефона.

Родной город встретил Егора неласково. Небо хмурилось, где-то далеко грохотало, и прохожие, поглядывая вверх, хмурились в ответ, переходя с шага на собранную рысь. Егор вышел из автобуса у Фонтанной площади. Ему хотелось встретиться с Ромкой — тот время от времени крутился здесь, что-то выменивая, с кем-то о чем-то договариваясь и помогая художникам продавать картины. Однако на этот раз Романа на месте не оказалось.

Сверкнуло где-то совсем рядом. Воздух пожелтел, запахло озоном, сверху, наконец, пролилось, да так, что Егор нахлобучил на голову капюшон и проворно юркнул в подземный переход. Отсижусь, подумал он. А там до дома рукой подать. Свой зонтик он безалаберно оставил в гостинице в Таллине.

Он услышал скрипку уже на лестнице. Точнее, услышал-то он ее раньше, но осознал — только что. И это осознание заставило его остановиться.

Играла девушка.

Она была красива — мягкой, почти домашней красотой, и в то же время очень необычной, какую нечасто встретишь. У нее были изящные кисти рук — это первое, что бросалось в глаза. Тонкие музыкальные пальцы, длинные черные волосы, перехваченные бархатной ленточкой. Большие выразительные глаза светло-голубого оттенка, и какое-то совсем простенькое темное платье с белым кружевным воротничком — Егор вдруг очень ясно представил, как она стоит в этом платье на сцене перед строгой комиссией: несколькими скрипичными гранд-дамами и престарелым маэстро с седой гривой и замашками Мефистофеля. Егор неловко полез в карман, вытащил несколько смятых десяток и положил в футляр. Девушка улыбнулась и едва заметно кивнула в знак благодарности. Он отвернулся и преувеличенно торопливо пошел прочь, словно вспомнил о совершенно неотложном деле.

C того дня Егор изменил маршрут: теперь от родной Планерной до художественного училища он добирался исключительно через подземный переход, хотя дорога стала длиннее на квартал. Он спускался в этот переход, останавливался возле девушки со скрипкой, и клал в футляр деньги. Иногда десять рублей, иногда пятнадцать, — в зависимости от того, сколько удавалось сэкономить на обедах в столовке. А потом она сказала:

— Вы так разоритесь. Я заметила: вы за неделю оставили здесь пятьдесят рублей. Не жалко?

Егор усмехнулся.

— А может, я нефтяной магнат? Или владелец автостоянки?

Она рассмеялась, приняв игру.

— Ага, а вашего дядюшку зовут Березовский. Вообще-то я вас знаю. Вы художник, я видела вас с этюдником.

— Скажете тоже, художник… — кашлянул Егор в кулак. — А вы сами? Вы ведь наверняка в консерватории учитесь, не меньше.

— Уже не учусь, — возразила она. — Пришлось уйти с после третьего курса.

И вдруг спросила:

— Вы не торопитесь? Подождете меня? Я скоро.

Охота была спрашивать. Он готов был ждать ее до утра. Или до первого снега. Или до конца жизни — он бы и с места не тронулся…

…Как же было здорово идти с ней под руку — в никуда, без всякой конкретной цели, в некое путешествие по знакомому и незнакомому городу… Мимо строгого здания театра драмы с белыми колоннами, вдоль Лермонтовского сквера, где бронзовый поэт грустно взирал с постамента, сквозь сильно окультуренный парк с древним колесом обозрения и маленькой кафешкой, притаившейся в некоем подобии каменного грота…

Кафе называлось «Разбитая амфора». Внутри было тихо и почти пусто. С потолка свисали неяркие светильники в виде закопченных латунных плошек. Еле слышно тренькала музыка — будто кто-то лениво пощипывал струны у лютни. Они сели за столик у дальней стены, взяв мороженое в стеклянной вазочке, кофе и два бокала вина.

— Напиток прекрасный, но коварный, — предупредил их официант. — Недаром греки разбавляли вино водой. И вам советую…

Они, однако, не удержались и глотнули неразбавленного.

Ее звали чудесным именем Мария. Машенька Беркутова. Мышонок — ласковое мамино-папино прозвище — не от серой шкурки, а просто от имени. Единственный ребенок в семье, в меру обласканный, к восьми годам уже имевший несколько дипломов за участие в скрипичных конкурсах.

Престижная музыкальная школа, училище, оконченное с медалью, поступление в консерваторию (тут маме с папой пришлось поднапрячься: талант талантом, но плату за обучение никто не отменял… Впрочем, они были людьми небедными). Однажды город посетил известный маэстро из Голландии, послушал «госпожу Марию», пришел в полнейший восторг и стал зазывать к себе на стажировку. Мария согласилась. Снова потребовались деньги — да такие, что родители схватились за голову. Однако — для любимого чада чего не пожалеешь. Стали собирать по друзьям-знакомым, безбожно влезая в долги. Собрали половину нужной суммы, когда погибла мама.

Глупо, нелепо, страшно — под колесами грузовика. Ничего, шептал папа на сыром промозглом кладбище, прижимая к себе дочку и слушая, как комья земли стучат о гроб. Ничего, мышонок, мы выдержим. Надо только держаться вместе, слышишь? Мама бы этого хотела, ты ведь знаешь, как она тебя любила, мой мышонок, мой единственный, родной, любимый, папочка все сделает для тебя, нужно только держаться, только держаться…

Он не удержался. Начал спиваться — тихо и незаметно, будто стесняясь. А через год так же тихо и незаметно ушел вслед за мамой — наверное, он ждал этого, даже просил Господа по ночам, когда дочка не слышала, чтобы отпустил его поскорее… И Маша осталась одна.

Сначала пришлось уйти из консерватории. Потом, чтобы расплатиться с долгами — из квартиры и перебраться в общежитие, к подруге по училищу Ляле Верховцевой. Пробовала податься в «челноки», гонять в ближнее зарубежье за шмотками, но однажды на вокзале кто-то увел сумки с товаром. То ли фартовый вор со стороны, то ли свои же «коллеги» по бизнесу. В линейном отделении только усмехнулись: вы, девушка, знаете, сколько здесь крадут ежедневно?

Она приподняла пустой бокал и посмотрела на Егора сквозь стекло.

— Вот так я и пришла к тому, с чего начинала. К игре на скрипке. В консерватории, правда, было потеплее, и публика другая… Зато в переходе акустика хорошая. И гаммами никто не мучает.

Она знакомо, летяще улыбнулась, а потом, снова став серьезной, попросила:

— Только не жалей меня, ладно? Не люблю этого.

— Бог мой, я и не жалею, — растерялся он. — То есть жалею, конечно, но… Я ведь и сам, в некотором роде…

Он окончательно сбился и нахмурился (хмель толкнулся в виски, но несильно, не так, как «паленка» во времена оные… Да он и забыл почти те времена). Хотел что-то сказать, но она накрыла его руку своей и тихо попросила:

— Поздно уже. Проводи меня, ладно?

…До общежития добрались уже в темноте. Оно располагалось на окраине города, в самом конце какого-то Богом забытого Ручейкового проезда, оказавшегося на проверку не проездом, а тупиком. Здание представляло из себя вытянутую и изогнутую букву «П» с сильно обветшавшим фасадом. Разбитая асфальтовая дорожка вела к подъезду под узким козырьком. На старом кирпичном крыльце, между ступеньками, торчали головки одуванчиков.

— Вон там, справа, мое окошко, — сказала Мария.

Егор задрал голову и посмотрел. Окошко горело: уютный и нежный оранжевый свет просачивался из-за занавесок.

— Тебя кто-то ждет?

— Ляля Верховцева. Моя подруга по училищу, я тебе рассказывала…

Мысли активно заплетались: вино и впрямь оказалось коварной штукой. Егор потряс головой, надеясь вернуть им стройность, но получил обратный эффект. И, отчего-то хмурясь, спросил:

— Может, пригласишь на кофе?

Мария чуть виновато покачала головой.

— Прости, Егорушка. У нас на входе вахтерша — очень уж строгая дама… В другой раз, хорошо?

— Ладно, — вздохнул он. И вдруг выпалил — ни к селу ни к городу: — Я тебе картину подарю. Хочешь?

— Картину? А про что она будет?

Он зажмурился.

— Про город. Старинный город, много-много черепичных крыш и флюгеров, с высоты птичьего полета. И парашют в небе.

Она улыбнулась и посмотрела на него. И Егор снова почувствовал смущение — как давеча, в их первую встречу. Эта девчонка, кажется, имела способность вводить его в ступор одним своим взглядом. Он неловко потоптался с ноги на ногу и буркнул:

— Ну, я пошел. Встретимся, да? На старом месте?

Она приподнялась на носочки, притянула его к себе и поцеловала в губы — крепко, до соленого привкуса.

Егор едва дождался утра, чтобы приступить к работе над картиной. Трудился он быстро и легко, подчиняясь нахлынувшему вдохновению. Приходил из училища, мыл руки, перехватывал что-нибудь на кухне, переодевался и шел к себе в комнату, к мольберту. Ему очень хотелось успеть к сроку — хотя кто ставил перед ним сроки? До Машиного дня рождения оставалось еще полгода, не говоря уж о Рождестве и Восьмом марта… И все равно не успел, потому что обнаружил в почтовом ящике военкоматовскую повестку.

Сейчас, спустя три года, тот период в его жизни (сборы, мамины слезы и папины наставления) почти стерся из памяти. Осталось лишь некое расплывчатое пятно: шумные проводы на вокзале, в компании таких же, как он, стриженых под ноль призывников, расстроенная гитара, марш «Прощание славянки» из хриплого динамика, и надсадный рев магнитофона у Ромки Заялова под мышкой — этот магнитофон Егор привез из Таллина вместе с целой коробкой кассет с рок-н-роллом…

Кто бы сказал ему тогда, что вскоре он возненавидит рок-н-ролл. Кто бы заикнулся, что небо будет вызывать у него неприятную дрожь в коленках — такую же необъяснимую, как ненависть к музыке на магнитофонных кассетах. Особенно в разгар июля, когда слепящее солнце торчит в зените, и воздух мерно колышется над нагретым асфальтом.

Потому что такое небо — дрожащее от зноя и копоти — было там, над Эль-Бахлаком. Маленьким, исключительно грязным городишкой в такой же маленькой южной республике, где эмиры, генсеки и президенты сменяли друг друга каждые полторы недели.

Впрочем, сначала, до Эль-Бахлака, были шесть месяцев «учебки» в Фергане. Там их, сто двадцать зеленых новобранцев, с утра до ночи мордовали горными марш-бросками, стрельбами и парашютными прыжками — в таких замысловатых условиях, что мог выдумать только сбежавший из клиники маньяк-извращенец.

В миру маньяк-извращенец носил кличку «майор Свидригайлов» и был он настоящим кошмаром для них, для всех ста двадцати. Больше всего он напоминал старого бойцового краба — громадными волосатыми ручищами и голым шишковатым черепом. И, как и положено крабу, он всегда выглядел угрожающе — даже когда шел в столовую. Или, застегивая на ходу ширинку, вылезал из гальюна. Что уж тогда говорить о занятиях по рукопашному бою (он был мастером пушту и южно-китайского стиля Тигра), что уж говорить о марш-бросках, где он мог загонять любого, лет на двадцать моложе себя…

К Егору майор Свидригайлов относился со сдержанным уважением. В их часть неожиданно нагрянул проверяющий из штаба округа, и Егор вдвоем с Эдиком Авербахом, бывшим до армии актером московского ТЮЗа, сутки напролет в пожарном порядке оформляли красный уголок.

— Талантливые вы, черти, — сказал майор следующим вечером, когда напоенного до бесчувствия проверяющего отправили восвояси. — Вон какую стенгазету отгрохали… Только уж постарайтесь там, — он опять кивнул за окошко, — не переть на рожон. А то знаю я вас, творческих личностей: так и норовите на пулю налететь. Был у меня один… скульптор по профессии. Сваял бюст нашего генерала тому на юбилей. Хороший получился бюст, получше даже, чем оригинал. Генерала, правда, через полгода убрали: он, сволочь, наше оружие продавал «духам». И не какие-нибудь пистолеты-пулеметы: два танка, БТР, три переносных зенитных комплекса… А из бюста ребята потом копилку сделали.

Егор кивнул: копилку он видел собственными глазами, когда разрисовывал красный уголок. Перед визитом проверяющего Свидригайлов распорядился спрятать ее в лопухи у забора, от греха подальше…

— Ну, а скульптор? — спросил Эдик с набитым ртом.

— Подорвался, — сухо ответил майор. — Их грузовик в ущелье наскочил на мину. Десять человек ехали в кузове: у девятерых ни царапины, а его — башкой о борт, и насмерть. Судьба.

— Судьба, — согласился Егор.

Их подняли за пару часов до рассвета — Егор и глаз не успел сомкнуть. Кто-то выматерился вполголоса, торопливо и досадливо, на бегу: опять учения, что ли? Только позавчера же, мать их… Однако его не поддержали: все каким-то «верхним» чутьем поняли: нет, на этот раз — не учения. На этот раз все по-серьезному. В хмуром молчании, без обычных шуток-прибауток, погрузились в дребезжащий заклепками транспортник и взлетели, успев разглядеть, что везут куда-то через хребет, в сторону границы. Сели через час, на бетонную полосу посреди красновато-черной пустыни, и получили команду расположиться в ржавом ангаре. Днем, когда ангар нагрелся до температуры финской бани, вылезли наружу, одуревше обозревая окрестности: пустошь, вышки в колышущемся от зноя воздухе, колючая проволока и бетонная полоса, по бокам которой, в сухой траве, надрывно и безжизненно, как механизмы, трещали кузнечики.

Ближе к вечеру на «ГАЗике» приехал донельзя раздраженный штабной полковник. Угрюмо прошелся по территории, перебросился парой начальственных фраз со Свидригайловым и отбыл, оставив вместо себя обозного солдатика. При солдатике были термосы с подгоревшей овсянкой и чай, про который все дружно решили, что это теплая верблюжья моча. Видя в глазах подчиненных немой вопрос, майор процедил сквозь зубы:

— Хорошего мало. В Эль-Бахлаке очередная попытка переворота, власть захватил какой-то местный фюрер-экстремист из организации «Черный барс». Его люди блокировали наше представительство, а посла с женой и человек десять журналистов держат в заложниках на телецентре. Требуют немедленного вывода войск и двадцать миллионов баксов контрибуции. Ни на какие переговоры не идут, угрожают взорвать телецентр к чертям собачьим. Генералы пока совещаются, ждут команды из Москвы. Возможно, отдадут приказ штурмовать. Так что, парни, готовность номер ноль.

…Приказ пришел в полночь. К тому времени «барсы» начали убивать заложников — прямо перед телекамерами, вещавшими на всю республику. Егор смотрел передачу по крошечному переносному телевизору, сидя в автобусе в квартале от захваченного здания.

Экран показывал полного рыжебородого мужчину, всклокоченного, в гавайской рубашке и бежевых брюках — из американской «Кроникл», и молодую светловолосую женщину с ладной точеной фигуркой — из «Московского комсомольца». Оба стояли на коленях, со связанными руками. Американец что-то лопотал без остановки — наверное, просил оставить ему жизнь. И, должно быть, обещал деньги.

Женщина ничего не говорила, только было видно, как мелко дрожат ее губы, и катится по щеке слезинка, похожая на кусочек горного хрусталя. Безжалостная камера показала это крупным планом: уголок глаза, и влажная дорожка сверху вниз, чуть более светлая, чем загорелая кожа…

Егор слышал, как щелкнули выстрелы, и они повалились друг на друга — мужчина и женщина, а главный «барс» степенно вышел на середину кадра и спокойно, словно профессор на лекции, повторил свои требования. Егору почудилось, будто «барс» смотрит сквозь камеру прямо на него: а ты, мол, как хотел, старик? Все по-взрослому, и никакого обратного пути.

Ничего, шевельнул Егор одними губами. Я тебя понял… старичок. Жди, скоро встретимся. Судя по напряженному молчанию вокруг, остальные думали так же.

Скоро встретимся.

А потом майор Свидригайлов прижал пальцем микрофон в ухе, кивнул кому-то невидимому и лаконично бросил:

— Все. Пошли, парни.

Сам штурм Егор помнил плохо. Время будто свернулось в кольцо. Часы стали минутами, минуты вдруг растянулись в бесконечность — стремительный бросок до угла здания, где вжались в стену гротескные фигуры, затянутые в камуфляж, поднятая вверх пятерня майора Свидригайлова: всем внимание, входим на счет «три»…

Вспышка, едкие клубы дыма, еще бросок, вытянувшись горизонтально — вдоль извилистого коридора, вверх по лестнице, снова по коридору, черная фигура справа (он на бегу полоснул очередью от бедра — фигура упала), дверь в комнату, где держали заложников… И почему-то громкий и хриплый рок-н-ролл — кто-то из террористов приволок с собой дешевый кассетник и врубил…

Все остальное произошло быстро — быстрее, чем это можно описать. Дверь разлетелась в щепки, и Егор, который находился от нее чуть дальше других, опоздал на пару секунд. А когда он вбежал внутрь, крики и выстрелы уже смолкли. Шестеро террористов вповалку лежали на полу, в тех позах, в которых застала смерть — среди поломанной мебели и оседающей цементной пыли. Все, кроме главаря, были в шерстяных масках-шапочках — стоило бы снять их, чтобы взглянуть на лица, но отчего-то никто к ним не притронулся. Предводитель «барсов» лежал отдельно от остальных — на спине, вытянувшись едва ли не по стойке «смирно». Пулевые отверстия прочертили щегольской пиджак наискосок, от ключицы к левому боку, идеально ровной строчкой. Правая рука все еще сжимала тупоносый «бергман». Вот и встретились, вяло подумал Егор, глядя на труп: холодное лицо с тонким волевым ртом и широко расставленными глазами — вообще красивый мужик, бабы так и липли, поди…

Оставшихся в живых заложников вывели наружу, и здание, где еще недавно шел бой, разом опустело. Остались лишь тела на полу — но их заберут позже. Единственным живым существом здесь, как ни странно, казался магнитофон, оставленный террористами — ядовито-желтый китайский кассетник, по-прежнему изрыгавший рок-н-ролл. Его чудом не задела ни одна пуля. Егор постоял возле него — рука так и тянулась выключить, но почему-то он не решался. Вместо этого он вылез в коридор, толкнул какую-то дверь — надо думать, в туалет…

И нос к носу столкнулся с человеком в маске, с последним «барсом», оставшимся в живых — вот хрень, ведь все здание обшарили сверху донизу, включая сортир, где же он прятался?!

В грудь врезалось что-то стремительное, как комета — Егор едва успел прянуть в сторону и ударить локтем в незащищенное горло: боевик влетел в этот удар, как в шлагбаум, и растянулся на полу. Однако тут же вскочил, завизжав от ярости, и снова бросился в атаку…

Выстрелы ударили откуда-то сбоку и снизу, с лестницы. Террорист дернулся, как марионетка, и повалился ничком прямо на Егора, будто желая прикрыть его своим телом. Егор судорожно забился, сбросил с себя чужое тело (странно, оно было совсем не тяжелым, килограммов пятьдесят, не больше), и откатился в сторону. Майор Свидригайлов, Егоров спаситель, держа оружие наготове, приблизился к «барсу» и присел на корточки. Запустил два пальца под подбородок, потянул вверх, чтобы снять маску, и присвистнул:

— Баба…

Шатаясь, Егор привстал и взглянул в мертвое лицо. Нет, не баба, вломилось в сознание через добрые полминуты. Девочка. Никак не старше пятнадцати, вот почему стандартный «калаш» показался в ее руках уродливым переростком…

— Шахидка, — пробормотал майор и тяжело поднялся, не по-уставному опираясь на автомат, как на палку. — Тайное оружие ислама. Слыхал про такое?

— На лекции в «учебке», — заторможенно ответил Егор.

Подошел Эдик Авербах. Лицо у него было какое-то непривычно застывшее, словно стянутое.

— Они все там, — сказал он без выражения. — Все — женщины. Кроме главного. Мы только что осмотрели трупы…

И без сил прислонился затылком к холодной стене.

Надо бы мне тебя ненавидеть, подумал Егор, глядя на мертвую террористку. Вспомнился маленький переносной телевизор в автобусе, и кадр, обошедший позже полмира: мокрая полоска на щеке журналистки из «Комсомольца» — крупно, во весь экран, за секунду до выстрела в висок… Да, ненависть тут была бы уместной. Однако, видимо, в его сознании что-то неправильно замкнулось. Его вдруг пронзила острая жалость — настолько острая, что перехватило горло. Он протянул руку и коснулся лица девочки — чистого, спокойного, даже нежного.

И девочка неожиданно открыла глаза.

В них совсем не было ненависти — только боль. Бесконечная, черная, как черная дыра в дальнем космосе. Как целая россыпь черных дыр на спине и груди — пули майора прошили террористку навылет. Она хотела что-то сказать, но изо рта вырвался только фонтанчик крови, залив шею и подбородок.

— Она жива! — выкрикнул Егор. — Товарищ майор, надо врача, скорее!

Свидригайлов покачал головой.

— Все равно долго не протянет. И медиков я сюда пустить не могу: вдруг где-то взрывчатка заложена… Ладно, бери ее на руки и неси вниз, там машина «Скорой помощи»… Да заткните кто-нибудь эту шарманку!

Последнее относилось к магнитофону, по-прежнему оравшему на подоконнике. Эдик отлепился от стены и склонился над аппаратом, отыскивая кнопку «стоп». Егор с девочкой на руках стал осторожно спускаться по лестнице. Девочка еще дышала: розовые пузыри надувались и лопались в уголках посеревших губ, но дыхание становилось все медленнее…

— Потерпи, — сказал он. — Сейчас поедем в больницу, Только не умирай, ладно?

И ему показалось, что она улыбнулась.

Вот только…

Только смотрела она почему-то не на Егора, не на майора Свидригайлова, а на Эдика Авербаха. И в этой улыбке, в огромных черных зрачках — уже предсмертных, подернутых белесым туманом — вдруг мелькнуло секундное торжество.

Палец Эдика на клавише «стоп»…

— НЕ ТРОГАЙ!!! — заорал Егор. И опоздал.

Вспышка бритвой полоснула по глазам. Раскаленная, как Солнце, как целый миллион солнц, взрывная волна ударила, сбила с ног, закружила в вихре, и он кубарем полетел вниз со ступенек.

«Повезло, — сказал ему врач в госпитале. — Я бы на твоем месте до конца жизни в церковь ходил и свечки перед иконой ставил. Ни одного осколка. Легкое сотрясение, ушибы и царапины можно не считать. Через пару недель будешь бегать как новенький».

«Повезло, — сказал майор Свидригайлов. Он лежал на кровати, в бинтах и дурацкой полосатой пижаме. — Скоро выйдешь отсюда — на свободу, как говорится, с чистой совестью. А у меня завтра операция: осколок будут из бедра вынимать. Хирург сказал, ходить буду, а вот в футбол играть — вряд ли. Ну, это мы еще поглядим, кто кого… У тебя курева нет? А то мое сестрички отобрали…»

«Повезло», — сказал Эдик Авербах, которого отправили на родину, запаянного в цинк. Он приходил к Егору в палату почти каждую ночь, едва госпиталь засыпал. Приходил и тихо присаживался на уголок кровати — задумчивый, молчаливый, со слегка рассеянной улыбкой в уголках губ. С этой грустной улыбкой он когда-то играл Арлекина в своем ТЮЗе, и ребятишки бегали на его спектакли раз по десять, специально чтобы поглядеть на «дядю Эдика» — оказывается, он был талантливым артистом, Эдик Авербах, артистом с большой буквы, без всяких натяжек…

С тех пор прошло два с половиной года — точнее, два года и семь месяцев. Подземный переход, посреди которого Егор стоял сейчас, был, как и Вселенная, равнодушен ко времени. Даже две бабульки напротив киоска с сигаретами были те же: одна пониже и пошире в талии, другая повыше и с бородавкой на кончике носа. Все было в точности так же, как три года назад (три года, семь месяцев и четыре дня, машинально поправил себя Егор). Все — кроме скрипки.

Скрипки не было.

На всякий случай Егор прошел весь тоннель из конца в конец, словно еще надеясь на что-то… Однако единственным источником звуков, которые с натяжкой можно было принять за музыкальные, был вусмерть пьяный аккордеонист с фантастическим репертуаром: «Шумел камыш», «Раз пошли на дело — я и Рабинович» и забытая нынешним поколением «Взвейтесь кострами…»

Егор постоял в раздумье, и медленно, как во сне, двинулся к выходу.

— Ищешь кого-то, сынок? — услышал он сзади и обернулся. Бабулька-торговка, та, что пониже росточком, выжидательно заглядывала ему в лицо.

— Марию, — повторил Егор. — Девушку, которая здесь играла.

— Так ее увезли еще прошлой осенью, — с улыбкой доложила бабулька. — А с тех пор она тут и не показывалась… Да заткни ты свою шарманку! — вдруг рявкнула она на аккордеониста, в очередной раз занудившего «Близится эра светлых годов…» — Поговорить с человеком не даст, ирод.

— Увезли? — нахмурился Егор. — Кто?

— Да какой-то хлыщ… Пришли, подарили цветы и увезли на иномарке… Один-то, я помню, сказал, что он… как эта дрянь называется, Кузьминична?

— Продюсер. Который концерты разным знаменитостям устраивает.

— Да ты что? — восхитилась ее подруга. — Значит, наша Машенька — знаменитость?!

— А ты думала. Как она на скрипке-то играла — я такое только по радио слышала…

— Спасибо, — с трудом выговорил Егор и зашагал прочь.

Ему понадобилось изрядное количество времени, чтобы вспомнить нужное имя: Ляля Верховцева. Машенькина соседка по комнате в общежитии — если, конечно, не поменяла жилплощадь за истекший период. Едва ли не последняя надежда хоть что-нибудь разузнать…

Он добрался уже в одиннадцатом часу вечера — и теперь стоял, забившись под узкий козырек подъезда. Ожидание обещало быть долгим: кто ее знает, эту Лялю, она девочка взрослая, и вовсе не обязана коротать ночь в собственной постели. Однако Егор увидел ее, не успев даже выкурить сигарету. И тут же узнал, хотя никогда не встречал раньше.

Навскидку ей было около двадцати пяти. У нее было очень гладкое, почти кукольное личико: ни единой складки в носогубной области, ни единой морщины на девственно чистом лбу — должно быть, она уйму денег тратила на всякие там кремы, бальзамы, лосьоны… Он шагнул навстречу и спросил:

— Извините, вы Ляля?

Она смерила его надменным взором.

— Кому Ляля, а кому Алевтина Даниловна. Ступай, я убогим не подаю.

— Ну и зря, — примиряюще сказал он. — Благотворительность нынче в моде… Вообще-то я знакомый Марии.

— И что?

— Вы не знаете, как ее найти?

Она снова оглядела Егора с ног до головы, тут же приметив изрядно поношенные брюки, порез на щеке от скверной бритвы и штопку на воротнике рубашки. И сочувственно проговорила:

— Да… Плохи твои дела, парень.

— Что-то не так? — осведомился Егор, почувствовав неожиданную злость. — Носки не в тон?

— Тебе имя Юлий Милушевич ни о чем не говорит?

— Нет. Это наш новый губернатор?

Девушка лениво протянула руку — пальцы у нее были такие же, как и у Марии: длинные, тонкие, чувственные, — и коснулась его волос возле виска.

— Откуда же ты такой взялся? Не с Луны, часом?

Егор промолчал. Ляля вздохнула и сжалилась:

— Юлий Милушевич — это очень известный антиквар и покровитель искусств. Кроме того, у него с десяток магазинов со всяким там компьютерами-факсами-шмаксами, — она усмехнулась. — Вообще-то некоторая дремучесть тебе к лицу. Придает индивидуальности. Не хочешь зайти? У меня где-то «Миральва» была припасена…

Ляля небрежно кинула на диван сумочку, попутно сгребла со стола несколько пустых пакетиков из-под чипсов, и скрылась за створкой шкафа («Я переоденусь, о’кей? Только, чур, не подглядывать и рук без команды не распускать»). Вышла уже в шелковом халатике — очень коротком, расшитом разноцветными павлинами по бледно-зеленому полю. Грациозно нагнулась, вынула из холодильника запотевшую бутылку, плеснула в бокал и протянула Егору:

— Будешь?

Он задумчиво взял, повертел в пальцах, чувствуя острое желание надрызгаться до зеленых чертиков.

— У тебя с Машкой что-то было, да? — спросила Ляля.

— Давай лучше сначала об этом… О Юлии Милушевиче. Когда Мария с ним познакомилась?

— Прошлой осенью и познакомилась. У него в компании намечалась вечеринка. Концерт для важных «шишек» и все такое. Никакого варьете, девочек на шесте — только Брамс, Моцарт и «Аппассионата» Бетховена. Должен был приехать какой-то известный скрипач, но не приехал. Юлий срочно искал замену.

— Странное место для поисков — подземный переход…

— А, так ты в курсе… По-моему, он это сделал в пику своему еврейчику-импресарио: очень уж тот виновато выглядел.

— Почему виновато?

Она дернула плечиком.

— Ну, наверное, из-за него этот скрипач и не приехал. Юлик разозлился, полез в переход за сигаретами (там сигареты с лотка продают), увидел Машку — и все, каюк. Крышу снесло напрочь. От Машкиной игры у кого угодно крышу снесет. Если, конечно, кто понимает, — она вздохнула с некоторой ностальгической нотой.

А потом вдруг сделала неожиданное. Соскользнула с дивана, полы халата с готовностью распахнулись, обнажив стройные смуглые бедра — черт, когда же она успела загореть-то, неужто в солярии? — и присела перед Егором на корточки, по-хозяйски положив ему руки на колени.

— А ты сла-авный, — протянула она, глядя на него снизу вверх. — Ты похож на старого сенбернара. Знаешь, у меня был в детстве сенбернар — я каталась на нем верхом и дергала за уши. Представь, он ни разу не зарычал на меня…

— Ну, не такой уж я старый, — оторопело произнес Егор.

— Не старый, а волосы седые…

— Это оттуда, — хмуро сказал он, не вдаваясь в подробности. Однако Ляля поняла.

— Что, отстаивал интересы Родины где-нибудь у черта на рогах? Бедненький ты мой… Скажи, зачем тебе Машка? Думаешь, я хуже?

— Нет, — пробормотал он, чувствуя себя полным идиотом. — То есть, конечно, не хуже, но…

— Я и денег с тебя не возьму… — она рассмеялась. — Черт, похоже, я проговорилась.

Она медленно поднялась, подошла к Егору, чуть покачивая бедрами, и уже знакомым жестом коснулась его щеки. Щеку что-то кольнуло. Егор скосил глаза и увидел колечко на безымянном пальце: крошечный голубой александрит в золотом обрамлении. Камешек пересекала тоненькая белая прожилка, похожая на струйку сигаретного дыма в миниатюре.

— Может, останешься?

Егор покачал головой.

— Извини.

— Значит, уходишь, — Ляля взяла сигарету из пачки. — Я Машке давно говорила: с твоими данными, подруга, вполне можно выходить замуж за арабского нефтяного шейха, никак не меньше. А ты? Ты-то что мог ей предложить? Бабушкину халупу в «хрущевке», на последнем этаже — без мебели и с мольбертом посередине?

— Откуда ты знаешь про мольберт? — буркнул уязвленный Егор.

— А у тебя на ладони пятнышко от краски, — объяснила она исчерпывающе.

Утро радостно просемафорило Егору головной болью и колючей сухостью во рту. Он с трудом разлепил веки, взглянул на «ходики» на стене… Мать твою, одиннадцатый час, Ромка давно ждет на площади. Голову мне оторвет, когда явлюсь.

Роман прохаживался перед фонтаном, охраняя картины: три Егоровых и две своих собственных, два бесхитростных деревенских пейзажа — зимний и летний. Солнце припекало, и он был в бриджах, тельняшке и ярко-красной бандане, что вкупе с угольно-черной бородой придавало ему вид флибустьера, который выбрался на сушу спустить в ближайшем кабаке часть награбленного золота.

— Поздненько ты нынче, — ехидно заметил он вместо приветствия.

— Извини, — покаянно откликнулся Егор. — Вчера, понимаешь…

— Вижу, не слепой, — Роман критически оглядел приятеля с ног до головы. — Хоть бы причесался, а то чучело чучелом. Расческу-то не пропил еще? Тебя, между прочим, все утро дама ждет.

— Дама? — равнодушно переспросил Егор.

Роман указал подбородком куда-то за его спину. Егор нехотя оглянулся.

И увидел Марию.

Глава 4. Перекресток

— Здравствуй, — сказала Мария. И посмотрела на Егора снизу вверх.

Он не сумел ответить сразу. Дыхание внезапно перехватило, будто у боксера, пропустившего удар на ринге, ослабли колени и отчаянно зашумело в ушах.

— Здравствуй, — наконец произнес он. — А ты изменилась. Была симпатичной девушкой, а стала…

— Кем? — спросила она.

— Стала красивой женщиной. Хотя это звучит банально.

Она улыбнулась — очень знакомой улыбкой, немножко наивной, немножко грустной и подкупающе доверчивой. Да, глаза и улыбка — вот то, что осталось неизменным со времен прошлой жизни. Зато все остальное…

Волосы, к примеру, лежали несколько иначе. Неуловимо, но ощутимо иначе, наглядно демонстрируя разницу между парикмахерской районного Дома быта и салоном красоты для VIP-персон. Чуть тронутые дорогой помадой губы, слегка подкрашенные ресницы, изысканный лайковый пиджак, блузка нежнейших кремовых тонов, кулон старинной работы на тонкой золотой цепочке, короткая облегающая юбка и белоснежные туфли-«лодочки» — Егор, отнюдь не считавший себя знатоком женских шмоток, сумел оценить их элегантную простоту. Простоту, которая стоит денег. Ему сразу стало неловко за свои стоптанные кроссовки и поношенную куртку. И за практически вечное несмываемое пятнышко от краски на правой ладони, из-за которого проницательная Лялечка окрестила его «свободным художником». Хорошо, за маляра не приняла…

— Давно меня ждешь? — спросил он, чтобы что-то спросить.

— Не очень. Я смотрела картины.

Егор скосил глаза на Романа, который устроился на стуле подле собственного пейзажа «Зимнее утро» и Егоровых «Парашютов над Таллином». Несколько дней назад, сидя без копейки, они с Ромкой договорились выставить «Парашюты» на продажу. Мария подошла к картине вплотную и спросила:

— Сколько это стоит?

— Не продается, — сказал Егор. — Я обещал подарить эту вещь одной девушке, которая раньше играла на скрипке в подземном переходе.

Ромка угрожающе шевельнул пиратской бородой, но Егор даже не обернулся в его сторону.

— Вот как? — проговорила Машенька. — А если эта девушка больше не играет в переходе?

— Все равно, — упрямо сказал Егор. — Обещания нужно выполнять.

Он вынул из сумки вощеную бумагу, упаковал полотно (Ромка и не подумал помочь — стоял поодаль, засунув руки в карманы и демонстративно глядя в сторону: должно быть, мысленно пересчитывал баксы, фривольно сделавшие ему ручкой), и сказал:

— Ну вот. Теперь владей.

И неловко затоптался на месте, не зная, что делать дальше. Вдруг с беспощадной ясностью подумалось: а ведь она сейчас уйдет. Помашет рукой на прощание — и исчезнет, на этот раз навсегда. Не станешь же караулить ее круглыми сутками у ворот особняка, под прицелом охраны и видеокамер.

Сейчас она уйдет…

— Подожди, — вдруг толкнула Егора неожиданная мысль, и он уцепился за нее, как за спасательный круг. — Как же ты это донесешь до дома? — он указал на сверток с картиной.

Мария чуть снисходительно улыбнулась.

— Я на машине.

Егор оглянулся кругом.

— А…

— Я отпустила шофера пообедать.

Егор хмыкнул и мысленно щелкнул себя по носу: пора усвоить, парень, что перед тобой — не девочка-скрипачка, а весьма и весьма состоятельная дама, не тебе чета.

— Может, нам тоже стоит перекусить? — вдруг спросила Мария.

— Что? — очнулся Егор от раздумий.

— Помнишь наше кафе?

— «Разбитую амфору»? Я там больше никогда не был.

— А если я приглашу тебя туда, это будет очень большой наглостью?

— Нет, — проговорил Егор. — Это вовсе не будет наглостью.

Видимо, хозяин «Разбитой амфоры» обладал очень приличной «крышей», иначе почти невозможно было объяснить тот факт, что за три года кафе не разорилось, не трансформировалось в казино, аптеку или склад наркотиков. Удачно подретушированная вывеска, следы свежего ремонта на рельефных каменных стенах, новое панно, изображающее то ли взятие Трои, то ли один из подвигов Геракла.

Машенька посмотрела на него сквозь бокал с вином — как когда-то, в прошлой жизни.

— Ты сам сказал: играла в переходе на скрипке.

— И как, удачно? — он хмуро усмехнулся. — Хотя, что я спрашиваю.

Егор опустил глаза и вяло поковырялся вилкой в тарелке. Мясо источало восхитительный аромат, но есть совершенно расхотелось. А хотелось, если быть до конца честным, именно этого: спрашивать. Забросать вопросами, осточертеть своими вопросами, на которые (если опять же быть честным) он не имел никакого права…

Он и не стал их задавать — Мария все поняла сама.

— Ты хотел узнать про Юлия?

Егор кивнул.

— Откуда он взялся?

— Откуда? — Мария на секунду задумалась. — Наверное, сверху. С улицы. Я ведь играла в переходе, не забыл? А он подошел, послушал…

…Ей в тот день и вправду светила перспектива остаться без ужина — а все из-за двух типов, что неожиданно возникли из толпы. Они были похожи, как братья-близнецы: оба квадратные, угрожающе-бритые, в ярких спортивных костюмах и с золотыми цепями на шеях.

Оба смотрели презрительно и выжидающе.

— С тебя пятьдесят баксов, — сказал один. — К концу дня.

Сердце у Маши упало.

— Ребята, вы что? Я за весь день не больше ста рублей зарабатываю…

— Не чешет, — повторил первый. — Запомни: не будет «бабок» — можешь распрощаться со своей скрипкой. И еще кое с чем. Так что береги пальчики, Паганини. До вечера.

Странно, что она не ушла. Даже не подумала уйти, хотя элементарные соображения безопасности требовали поскорее убраться из этого проклятого перехода. Но она продолжала играть, глотая слезы и глядя прямо перед собой. Ей было все равно. Она даже не сразу поняла, что кто-то стоит рядом и пристально смотрит на нее. И слушает музыку.

Если сказать точнее, их было четверо, этих слушателей. Но один — тот, что стоял чуть впереди остальных, особенно привлекал внимание.

Ему было немного за сорок. У него был мужественный подбородок и резко очерченные скулы. Хозяин, подумала Мария с неприязнью. Наверное, босс тех двоих, что давеча вымогали деньги. Решил собственноручно провести акцию устрашения, гад…

Однако незнакомец сделал неожиданное. Он отвел руку куда-то за спину, и в ней как по волшебству оказался букет цветов.

— Это вам.

— Мне? — Мария опустила скрипку.

Кажется, эти цветы назывались орхидеями — целый букет нежнейших орхидей, похожих на язычки застывшего белого пламени. Мария даже представить побоялась, сколько стоит такой букет — на эти деньги они с Лялей Верховцевой вполне могли бы прожить пару месяцев, не особенно стесняясь в средствах.

— Вы кто? — спросила она незнакомца.

— Милушевич Юлий Валентинович. Для вас — просто Юлий, — он протянул ей визитку.

На визитке значилось: «Юлий Милушевич, сеть салонов-магазинов „Цезарь“, компьютерное оборудование и оргтехника от ведущих европейских производителей». Золотые буквы на светло-коричневом фоне.

— Мария, — заторможенно представилась она.

— Бизнес — моя работа, — пояснил собеседник. — А для души — классическая музыка. Особенно скрипичная, — и неожиданно добавил: — Я хочу сделать вам предложение.

— Вот так, сразу? — она нашла в себе силы улыбнуться.

— Я все делаю сразу, — сказал он без тени бравады, просто констатируя факт. — Мое предложение вот какое: послезавтра у меня в доме намечается небольшое торжество. Поводов несколько: мой день рождения, слияние нескольких фирм под моим началом… Собственно, это не так важно. По этому случаю я решил устроить концерт для своих гостей и пригласил одного известного скрипача, но мой человек, ответственный за приглашение, плохо сработал (чернявый мужчина за спиной Юлия испуганно икнул и будто уменьшился в размерах). Хотя сейчас я ему почти благодарен…

— Почему?

— Потому что если бы не это, я бы не психанул и не полез в переход за сигаретами, — бесхитростно сказал Юлий. — И не встретил бы вас.

— Встретили, — грубовато сказала Мария. — И что дальше?

— Дальше я хочу пригласить вас к себе на вечер, — ее грубость его нисколько не обескуражила, даже не сбила с ритма.

Мария недоуменно посмотрела на собеседника: не шутит ли он. Но глаза Юлия были серьезны. Впрочем, с такими серьезными глазами обычно и разводят дурочек типа нее. И ржут потом как ненормальные, словно выиграли финал кубка КВН…

— В качестве кого?

— В качестве участницы концертной программы, — невозмутимо сказал Юлий. — И моей гостьи.

Все-таки он шутит, подумала она и покачала головой.

— Вы меня совсем не знаете…

— Но очень хочу узнать. А еще — вы великолепно играете на скрипке. Это лучшее, что я слышал, клянусь.

Она молчала долго. Толковых мыслей не было ни одной — только опасение, что сейчас ее бесцеремонно выволокут на свет под белы руки и головой вперед затолкают в машину. Она видела, как это делается в кино: быстро и равнодушно, даже с потерявшимся на улице щенком обращаются бережнее…

— У меня и платья приличного нет, — зачем-то проговорила она.

Юлий задумчиво кивнул.

— Это, конечно, серьезная проблема, но я постараюсь ее решить.

Они вышли на улицу. Возле тротуара стояла приземистая черная иномарка — великолепная, совершенная в своей красоте машина. Один из спутников Юлия — небольшого роста, с азиатскими чертами лица — распахнул дверцу. Машенька подумала вдруг, что азиат — почти наверняка Юлиев телохранитель: только у телохранителей бывает такой цепкий и недоверчивый взгляд. Второй — тот самый чернявый мужчина виноватого вида — оказался импресарио («Пока импресарио, — уточнил Юлий. — Вообще-то я хочу уволить его к чертовой матери»).

— Толик, — представился третий, румяный здоровяк в кожаной куртке.

— Вас подвезти? — спросил Юлий.

— Спасибо, — ответила она. — Сама доберусь.

— Тогда назовите свой адрес.

— Зачем?

— Чтобы я смог прислать за вами машину.

Немного стесняясь, она назвала адрес общаги в Ручейковом проезде.

— Спасибо, — Юлий наконец улыбнулся открыто, по-мальчишески. — Что ж, до встречи, Машенька.

Возле автобусной остановки ее вдруг рванули сзади за плечо. Мария удивленно обернулась и натолкнулась взглядом на двух амбалов в цветных «адидасах». Она совсем забыла о них…

— Далеко собралась? — поинтересовался один из «близнецов».

— Сначала расплатиться бы надо, — поддакнул второй.

Маша почему-то зажмурилась и пробормотала, злясь на собственный страх:

— Ребята, у меня всего триста рублей. Честное слово…

Они синхронно взвились.

— Какие, на хрен, триста рублей? Тебе, дуре, было сказано — пятьдесят баксов!

— Какие-то проблемы, молодые люди?

Мария осторожно приоткрыла глаза. Ее новый знакомый, сеть каких-то там магазинов-салонов, стоял, склонив голову набок, и спокойно, даже приветливо разглядывал «близнецов».

— А ты, дядя, кто такой? — поинтересовался один из «близнецов». — Типа адвокат?

— Нет, типа прокурор, — пояснил Юлий и мягко обратился к своему азиату-телохранителю: — Дамир, не в службу, а в дружбу, разберись с товарищами…

Азиат коротко кивнул и сделал непонятное движение… Точнее, не сделал вообще ничего — просто исчез в одном месте и материализовался в другом, прямо перед «близнецами». И те вдруг упали, один на другого.

— Ты не перестарался? — спросил Юлий.

Азиат прижал палец к сонной артерии того, что лежал сверху, и лаконично доложил:

— В самый раз, шеф.

Мария вдруг почувствовала дурноту. Скрипка, которую она судорожно прижимала к себе, почему-то сделалась непомерно тяжелой и потеряла четкие очертания. Мир забавно перекосился, Маша попыталась ухватиться за что-нибудь, чтобы не упасть… Юлий поддержал ее за локоть, взглянул в побледневшее лицо и озабоченно проговорил:

— Знаете, я вас все-таки подвезу…

— По-моему, тебя развели, подруга, — заявила Ляля, выслушав Машенькину историю. — Обманули. Повесили лапшу на уши. Да чтобы этот… — Ляля бросила взгляд на визитку, — «сеть салонов-магазинов» спустился в твой вонючий переход за сигаретами… Ха! Будто у него для этого «шестерок» мало.

Мария рассеянно взяла букет, поставила его в вазу, водрузила в центр стола, смахнув пустые пакетики из-под чипсов…

— Да, но орхидеи… Они такие шикарные. Зачем же было тратиться?

— Это для тебя шикарные, — резонно возразила Лялька. — А ему, может, двести баксов за цветы отдать — что два рубля на общественный сортир. Так что выкинь из головы эту дребедень. А визиткой можешь подтереться. Лучше бы твой Юлий нам ведро картошки подарил. И каталку копченой колбасы. Дешевле бы обошлось.

…Когда на следующий день за окнами общежития просигналила машина, Мария занималась насквозь прозаичным делом: мыла пол в общественном коридоре. Ляля открыла окно, легла животом на подоконник и прокричала:

— Вам кого?

Услышав ответ, она втянулась внутрь, подошла к Марии и вынула из ее рук тряпку.

— Ты чего? — спросила Маша.

— К тебе этот… твой, — доложила подруга враз изменившимся голосом. — На черном «мерсе». Мордатый, в кожанке…

— Толик, — пробормотала Мария. — Это шофер Юлия…

Сборы заняли около получаса. Ляля время от времени выглядывала в окно, словно опасаясь, что Юлиев шофер плюнет на бабские причуды и уедет. Однако Толик с чисто английской дисциплинированностью сидел в машине, не высказывая ни малейших признаков нетерпения.

Увидев Марию со скрипкой в руке, он открыл перед ней дверцу и бросил:

— Поехали скорее. Шеф ждать не любит.

Это было единственное, что она услышала от него за время пути. Толик крутил «баранку» и что-то насвистывал под нос, Мария потихоньку старалась запомнить дорогу — на всякий непредвиденный случай.

«Мерс» меж тем вылетел за город, обогнул озеро, свернул с шоссе и уперся радиатором в кованую решетку ворот. Толик посигналил, ворота бесшумно отворились, машина проехала мимо теннисного корта, громадной лужайки с фонтаном, и остановилась перед трехэтажным особняком под самой настоящей черепичной крышей.

Мария робко оглядела дом. Аккуратные башенки по обе стороны фасада, стрельчатые окна, окаймленные белым кирпичом, каменные вазы для цветов, широкая лестница — все это вполне могло бы принадлежать посольству какого-нибудь государства средней руки. Даже совсем небедные особняки, что они проезжали по дороге сюда, выглядели рядом с этим домом как пятиэтажные «хрущевки» в рабочем квартале.

Юлий встретил ее в гостиной. Порывисто поднялся навстречу, мигом прервав телефонный разговор, подошел и сказал:

— Рад, что вы приехали. Выпьете что-нибудь?

Подумав, она согласилась на кофе.

— Вот и отлично, — он позвонил в маленький блестящий колокольчик, на пороге появилась пожилая женщина, выслушала распоряжение и бесшумно исчезла. — Чуть попозже я познакомлю вас с аккомпаниатором. Милейший старик, хоть и немного с причудами. Я думаю, вы друг другу понравитесь, — Юлий посмотрел на часы. — Гости соберутся к десяти вечера. У вас будет время порепетировать.

Мария удивилась.

— А вы уверены, что я смогу вот так, почти без подготовки…

— Конечно, — сказал он как о чем-то само собой разумеющемся. — Если честно, меня больше беспокоит другое: подойдет ли вам платье, которое я купил. Если я ошибся в размере, придется послать за новым.

Он проводил Марию на второй этаж, открыл перед ней дверь в какую-то комнату и кивнул на зеркальный шкаф в углу.

— Платье там, на вешалке. Если хотите — закройтесь на ключ, вам никто не помешает, даю слово.

И исчез, оставив ее одну.

Платье было не просто красивым. Оно было нездешне, запредельно красивым — нечто подобное Мария видела по телевизору, на одной всемирно известной актрисе, когда ОРТ транслировало церемонию вручения «Оскара». Цвета «белая ночь», длинное и облегающее, словно змеиная кожа, дерзко закрытое спереди по самое горлышко и целомудренно открывающее спину сзади. Марии потребовалось время, чтобы тихонько дотронуться до него. И еще время, чтобы снять с вешалки и приложить к плечам.

Мария открыла глаза и посмотрела в зеркало. Платье сидело как влитое: похоже, Юлий очень неплохо разбирался в женских шмотках. Равно как и в компьютерном рынке, и в музыке, и в антиквариате, судя по обстановке. С таким богатством — и на свободе, надо же…

По окончании концерта зрители (точнее, мужская их половина) по очереди почтительно приложились к ее ручке. Видимо, Юлий четко определил Машенькин официальный статус: не обычная наемная скрипачка, но — «моя гостья». Вскоре она оказалась обладательницей небольшой цветочной оранжереи и целого вороха визиток («Ваш покорный слуга, Мария Владимировна, обращайтесь в любое время…») Кое-кто уже пытался проворачивать через нее свои дела с хозяином — Машенька мягко, но решительно прерывала соискателя, переводила разговор на погоду и удалялась с милой виноватой улыбкой.

Она спустилась на улицу, в прохладную ночь, и остановилась возле круглой мраморной чаши, подсвеченной изнутри голубоватым сиянием. В середине чаши стояли на хвостах три каменных дельфина. Мария задумчиво опустила руку в воду — вода оказалась теплой, гораздо теплее окружающего воздуха. За спиной кто-то негромко кашлянул. Она обернулась, увидела Юлия и сказала:

— Я еще не поздравила вас с днем рождения.

— Так поздравь. И давай наконец перейдем на «ты».

Подожду, подумала она, упрямо наклонила голову и спросила:

— Зачем я вам нужна? Только не говорите, что для участия в вашем концерте.

— Ты мне понравилась, — бесхитростно ответил Юлий. — Я думал о тебе. По-моему, это вполне убедительная причина для того, чтобы попросить тебя остаться со мной, в моем доме.

— А вы не слишком скоропалительны?

Он чуть отстранился и серьезно посмотрел ей в глаза.

— Знаешь, почему я достиг того, чего достиг?

— Вовремя устраняли конкурентов?

— Нет. Потому что умел, когда надо, принимать быстрые решения. И, когда надо, умел ждать. А самое главное — всегда отличал первое от второго. Я мог бы подождать и сейчас, но… Смейся, если хочешь, но я боюсь, что ты просто исчезнешь. Конечно, я все равно бы тебя отыскал, но это потребовало бы времени, — он виновато улыбнулся. — А я очень занятой человек. Поэтому я просто прошу тебя…

— Что?

— Останься.

— Зачем? — она знала, зачем.

— Чтобы я не сожалел всю оставшуюся жизнь.

Глава 5. Загородное шоссе

— И ты осталась, — подвел Егор мрачное резюме.

Мария кивнула.

— Прошлой осенью он сделал мне предложение. Я согласилась.

Егор прикрыл глаза, ощущая внезапную пустоту под ногами — очень знакомую пустоту, дикую, безмолвную. Чтобы как-то заглушить ее, он с наигранной небрежностью проговорил:

— Значит, была Машенька Беркутова, а стала Мария Владимировна Милушевич.

— Маша, — поправила она. — Для тебя я всегда буду Машей.

— Ты его любишь? — задал он дурацкий вопрос.

Она посмотрела на него и отвела взгляд в сторону.

— Юлий очень хороший человек. И так много для меня сделал…

— Я бы тоже сделал, — буркнул Егор. — Хотя… Наверное, ты правильно поступила: с одной стороны богатый бизнесмен, с другой — нищий безработный художник…

— Художник, который однажды ушел на войну, — задумчиво произнесла Мария. — И забыл тех, кого здесь оставил.

— Забыл?! — возмутился он.

— Я писала тебе. Только ответа не получила.

— Я же лежал в госпитале. А письма, наверное, приходили на адрес военной части.

Мария нахмурилась.

— Ты был ранен? Я и не подозревала…

— Контужен, — нехотя уточнил Егор. — Ничего серьезного.

— Расскажи, — попросила она.

Он вяло пожал плечами: что тут рассказывать… И тогда она протянула руку и коснулась его запястья.

Ее ладонь была прохладной, но Егора вдруг обдало горячей волной. Накрыло целиком, вместе с год назад поседевшей головой, гулко стучащим сердцем и печенью, остро тоскующей по алкоголю. Вместе с маленьким, но ужасно гордым городком Эль-Бахлаком, погибшими заложниками на телецентре, погибшей девочкой-«барсом», погибшим Эдиком Авербахом, искалеченным майором Свидригайловым и дешевым желтым кассетником из кошмарных снов — они еще продолжали наведываться к нему, эти сны, заставляя вскакивать среди ночи, отшвыривать одеяло и нервно курить, стоя голышом у темного окна… Мария слушала не перебивая, а когда он все-таки выдохся, посмотрела на сверток с картиной и тихо произнесла:

— А я, дурочка, не могла понять…

— Что?

— Почему город на твоей картине… ну, будто в дымке. И флюгеры, и небо, и парашют… Я ожидала чего-то другого. Более радостного, что ли…

Егор усмехнулся.

— Ну, причина-то, положим, куда прозаичнее: просто нет денег на хорошие краски. А те, что подешевле — блеклые, и цветов нужных нет.

Мария отчего-то смутилась и опустила глаза. Чуточку подумала и осторожно, будто боясь обидеть, сказала:

— Знаешь, я хочу тебе предложить… Юлий как-то упоминал, что ему нужен хороший дизайнер, чтобы оформить домик для гостей. Ты ведь еще и дизайнер?

Егор озадачился.

— Ну, вообще-то… Ты серьезно?

— Вполне.

Он хмыкнул.

— А твой Юлий… как, против не будет? К нему ведь, поди, дизайнеры с утра в очереди стоят. А тут я — без протекций, без рекомендательных писем…

— Юлия я уговорю, — решительно сказала Маша. — Главное — чтобы ты согласился.

Егор внимательно посмотрел на девушку — она отвела взгляд, снова спрятавшись за ресницами… Но он заметил вдруг, что ресницы мелко подрагивают, словно горячо просят о чем-то. Да что там просят — умоляют, увещевают, гипнотизируют…

— Зачем это тебе? — тихо спросил Егор. — Ты устраиваешь свою личную жизнь… Не думаешь, что я буду тебе мешать? Или решила просто подкормить старого знакомого? Чтобы он с голодухи боты не завернул?

Она не ответила. Однако ее ресницы уже не дрожали и не просили, а почти требовали. И на лбу явственно обозначилась упрямая складка. Егор посмотрел на эту складку — и сдался.

— Ладно, — примирительно сказал он. — Только… Мне кажется, ты что-то недоговариваешь. Я прав?

…Переговоры с компьютерным бароном Мария вела по сотовому телефону, используя для убеждения уже знакомую череду интонаций: сначала просительные, потом требовательные, и наконец — сдержанно-ликующие. Уломала-таки, со снисходительной улыбкой подумал Егор, успевший за время разговора побывать Машенькиным другом детства («он мне почти как родственник, понимаешь?») и местным светилом живописи и строительного дизайна («Я привезу тебе одну из его работ. Тебе понравится, обещаю…»)

— Все, — сияюще объявила она. — Добро получено, можем ехать.

— Да, мэм, — со всей серьезностью отозвался Егор. — Всенепременно, мэм. Разрешите бегом, мэм?

На стоянке перед кафе стоял приземистый бежевый «Ситроен», и квадратного вида облом флегматично протирал тряпочкой и без того чистое ветровое стекло.

— Егор, познакомься, это Толик, — бросила Мария.

— Очень приятно, — кивнул Егор, пожимая руку облому.

— Взаимно, — буркнул тот, без всякой, впрочем, радости.

Телефон в Машенькиной сумочке снова запиликал, она отошла и заговорила с кем-то невидимым. Егор, дабы заполнить паузу, рассеянно принялся разглядывать машину.

Машина была неплохая. Да что там, потрясающая была машина. Возможно, не такая респектабельная, как представительский «мерс», но более изящная и элегантная. Егор провел пальцем по капоту и произнес:

— Классная тачка.

— Рад, что вам понравилось, — без выражения отозвался Толик и подозрительно уставился на сверток в руках Егора. — Это что?

— Картина.

Толик зачем-то попинал ногой колесо и сообщил в пространство:

— Не нравишься ты мне, парень.

— Что так? — осведомился Егор. — Мы еще и познакомиться как следует не успели…

— Наплевать. Я таких, как ты, за версту чую. Глистогоны-попрошайки, блин…

— Сильно сказано, — уважительно сказал Егор. — Сам-то давно с трактора слез?

Эта тирада задела Толика за живое. Его лицо стремительно пошло свекольными пятнами, нутро издало львиный рык, он выпрямился и угрожающе двинулся в сторону Егора.

Егор улыбнулся — спокойно и без тени испуга, хотя физиономия шофера могла бы нагнать страх даже на каменную крепость средней величины. Толик стоял совершенно открыто, и достать его при необходимости можно было дюжиной разных способов. Однако это не понадобилось: наверное, Толик что-то прочел в лице собеседника. Что-то такое, что заставило его остановиться, почесать затылок и угрюмо процедить:

— Смотри у меня. Начнешь клеиться к Марии — башку свинчу.

— Мальчики, вы часом не ссоритесь? — поинтересовалась Маша, закончившая телефонный разговор.

— Ну что ты, — Егор снисходительно похлопал шофера по плечу. — Мы теперь — не разлей вода. Осталось только надрезы сделать на руках и побрататься на крови. Верно, Толик?

— Ясен пень, — брякнул тот, осклабясь. — На крови побрататься мы еще успеем, чует мое сердце.

И зло плюхнулся за руль.

Возле Фонтанной площади Егор попросил:

— Останови.

— Зачем еще? — сердито осведомился Толик.

— С другом нужно парой слов перекинуться, — Егор посмотрел на Марию. — Не беспокойся, я мигом.

Вид приятеля, молодцевато выпрыгнувшего из чужой роскошной тачки, вызвал у Романа приступ тоскливой зависти.

— Однако, — лаконично выразил он свое мировоззрение.

— Халтурка подвернулась, — чуть виновато объяснил Егор.

— Вижу, не слепой. Похоже, мне твою мазню опять в одиночку сторожить?

Егор приобнял товарища за плечи.

— Слушай, если дело выгорит, скажу, что мне необходим помощник.

Тот заметно приободрился.

— Что ж, я мальчик шустрый, привык к спартанской обстановке… Башляют хоть прилично?

— Хватит, чтобы тебя в парикмахерскую сводить. А то бородища твоя…

— Моя «бородища», — выспренне произнес Роман, — это часть меня самого. И стричь ее так же противоестественно, как удалять здоровый зуб. Ладно, катись. Дамочка, поди, извелась вся. Оле!

— Оле, — Егор шлепнул приятеля по открытой ладони. — Вернусь — доложу результат.

Поездка оказалась довольно долгой, хотя Толик, вырвавшись из города, разогнал машину до ста двадцати. Ехали молча. Егор рассеянно обозревал пролетающий за окном пейзаж: веселый сосновый бор, аккуратное круглое озерцо в просветах между красными стволами, песчаные взгорки… Благодатная хорошо ухоженная свобода. Вскоре машина свернула на неприметную дорогу в лесопарк. Пейзаж не претерпел существенных изменений: разве что количество мусора по обеим сторонам стало меньше, и асфальт заметно выровнялся — ни единой трещины, ни единого камешка под колесами. Умеют и у нас делать качественно, коли не задаром: и техника сразу находится, и рабочие руки, трезвые и вставленные нужным концом…

Справа у обочины гордо высился столб, венчавшийся фанерным плакатом. С плаката печально взирал трогательный олененок, над которым алел двусмысленный призыв: «Господа, берегите природу — вашу мать!!!» Снизу, под олененком, более скромная по размерам табличка сообщала: «Дачный поселок — 300 м. Частная территория, охраняется вневедомственной охраной». Еще один заповедник для непуганых «новых русских»…

Возле столба, едва не уткнувшись в него радиатором, притулились «жигули» с синей полосой вдоль кузова. Рядом маячило трое субъектов в распахнутых кителях. Двое мирно беседовали, третий, завидев «ситроен», шагнул на дорогу и махнул жезлом.

— Сейчас прицепится, — прозорливо сказал Толик. — Где аптечка, где огнетушитель, где ведро с песком… А у меня все в ажуре, пусть обломятся, гады…

Он подрулил к обочине, высунулся из окошка и заорал:

— Какие проблемы, командир?

— Старший сержант Бугреев, — «командир» бросил ладонь к фуражке. — Ваши права и техпаспорт, пожалуйста.

— Че за ботва-то? Я вроде ничего не нарушил…

— Похожая тачка числится в угоне, — сообщил второй, с седым «ежиком» на голове. — «Ситроен» в наших краях — птица редкая, не то что «мерсы» да джиперы — этих-то пруд пруди…

Егор тихонько фыркнул и зачем-то бросил взгляд в зеркальце заднего вида. В зеркальце отражался третий субъект — молодой, в форменной рубашке с короткими рукавами. Он вразвалочку подошел к «ситроену», постучал в окошко и красноречиво показал на незажженную сигарету. Егор послушно опустил стекло и извлек из кармана зажигалку.

Лицо у парня было хорошее: по-деревенски простое и открытое, усыпанное оранжевыми веснушками. Впрочем, его лицо Егор как следует не разглядел — и все из-за фуражки, которая то и дело сползала парню на лоб…

Зато во всех подробностях рассмотрел татуировку на тыльной стороне кисти — пока парень прикуривал. Там, на кисти, аккуратным клубочком свернулась киска. Умилительно-пушистая, с очень живыми и умными глазами — пожалуй, даже человеческим глазам было до них далеко. Егор никогда не был поклонником росписи по телу — в отличие от майора Свидригайлова, как однажды выяснилось.

Он-то, майор Свидригайлов, знал о татуировке все. Он великолепно разбирался во всех ее видах и подвидах — начиная с чумовых зэковских приколов вроде Оленей («склонен к побегу»), Яхонтов («я хочу одну тебя»), Лордов («легавым отомстят родные дети») и заканчивая утонченными Buvons at aimons («пьем и любим») и Oderint dum metuant («пусть не любят, лишь бы боялись»).

Котенок в этой сложной иерархии тоже имел свое скрытое значение: КОТ — «коренной обитатель тюрьмы», человек, имеющий за плечами нехилый срок. Да и качество наколки это подтверждало: от нее за версту пахло высоким искусством, взращенном на тюремной киче — Егор осознал это за секунду до того, как в лицо ему брызнула струя белесого газа. Он успел убрать голову, сберегая зрение, и поэтому не отключился, но на миг потерял ориентацию. Дверца распахнулась, его схватили за шиворот и швырнули на обочину, лицом в пыль. Испуганно закричала Мария, Егор дернулся было, но чужой ботинок припечатал его голову к земле, и на левой руке щелкнул наручник.

Погоди-ка, сказал голос с небес. Ботинок убрался, чья-то пятерня схватила Егора за волосы, грубо приподняла, и тот же голос недоуменно спросил:

— Это еще кто?

Глава 6. Тихая гавань

За 200 лет до финала…

Герцогство Баденское, Эттенхейм, 18 Вантоза 1804 г.

Да, это был тот самый день.

День с обычной погодой, характерной для центральной Европы ранней весной: сверкающие капли на голых ветвях деревьев в старом парке, сверкающие сосульки на щите с фамильным гербом, над центральными воротами усадьбы, сосульки на водосточных трубах, украшенных страшными (а скорее, забавными) мордочками горгулий… Ее высочество принцесса Жанна-Луиза, помнится, очень боялась этих горгулий. Впрочем, ее испуг казался мне лукавым и чуточку наигранным: она уже лет с полутора была неисправимой кокеткой.

В данный момент это крохотное трехлетнее создание в беличьей шубке ковыляло по аллее парка в поместье Броун-Бовери — принц Антуан де Конде, герцог Энгиенский, выкупил его у прежнего владельца. За малышкой неотступно следили две женщины. Одна, пониже ростом и белокурая, была гувернанткой маленькой принцессы. Ее звали фрау Барбара. Вторая — темноволосая и высокая — была графиней Шарлоттой де Роан, супругой герцога и матерью девочки.

Они встретились здесь, в Бадене, в тихом городке Эттенхейме — графиня Шарлотта и герцог Энгиенский. Человек, которому я служил верой и правдой много лет, и надеялся прослужить еще. И, клянусь, он ни разу не бывал со мной груб или несправедлив.

В молодости он был превосходным фехтовальщиком и неутомимым путешественником: наверное, тяга к перемене мест изрядно прибавила седых волос его отцу, Мишелю-Жозефу. Старший герцог тоже был добр ко мне. И всякий раз, провожая сына в очередное путешествие, подзывал меня и говорил, глядя в сторону, чтобы скрыть волнение:

— Присматривай за ним, Анри. Надеюсь, ты не дашь этому шалопаю впутаться в какую-нибудь авантюру… Ну, или, по крайней мере, в очень большую авантюру.

Во время одного из таких путешествий, в графстве Фуа, я повстречал свою будущую жену Франсуазу. Дело, помнится, началось дракой в придорожном трактире, где на нас напала шайка разбойников. Один из бандитов, здоровенный и сильный, как корабельный боцман, уже занес над герцогом саблю — тот сидел за столом и не успевал защититься, но я в последний момент отклонил удар противника своей шпагой, и чужой клинок, направленный герцогу в сердце, только расцарапал ему плечо. Разъяренный неудачей, бандит развернулся ко мне, но его высочество принц очень вовремя подоспел на помощь. Не то, как знать — возможно, я так и остался бы лежать там, в трактире, среди горы битой посуды…

— Вы спасли мне жизнь, ваше высочество, — сказал я, отводя взгляд от мертвого бандита — клинок герцога насквозь пробил ему горло.

— Напротив, Анри, напротив, — проговорил герцог, посмотрел на свое окровавленное плечо и вдруг потерял сознание. Я еле успел подхватить его на руки.

Доктор, которого вызвал перепуганный трактирщик, перевязал принцу рану и уложил его в постель в своем доме. Доктора звали месье Торнамболь, его жена умерла несколько лет назад от чахотки, и с тех пор он жил вдвоем с дочерью Франсуазой.

Я помню, как вошел в комнату, где лежал герцог, и увидел девушку, сидевшую в изголовье кровати. Оба молчали: принц то ли спал, то ли опять пребывал в забытьи, а девушка…

Наверное, я выдал себя неосторожным движением, и девушка обернулась. Ее глаза и волосы были одинакового бронзового оттенка — большая редкость для здешних мест. А улыбка… Улыбка вдруг заставила меня покраснеть и ощутить сухость во рту.

— Здравствуйте, сударь, — учтиво сказала девушка.

Я молча кивнул в ответ, сознавая, что выгляжу круглым идиотом.

— Вы, вероятно…

— Анри Тюмирье, — спохватившись, сказал я. — Слуга его высочества герцога. А вы…

— Франсуаза, дочь лекаря, — представилась она без капли жеманства.

Больной что-то пробормотал во сне. Франсуаза ласково произнесла «Т-ш-ш» и поправила на груди герцога одеяло. Надо было видеть, с какой нежностью она это проделала — черт возьми, я полжизни бы отдал, лишь бы очутиться на месте своего господина под тем одеялом… И дело было вовсе не в моей преданности, хотя и она не знала границ…

— Он поправится, — сказала девушка. — Смотрите, он уже дышит ровнее. Через несколько дней ему станет лучше.

Потом она пожелала мне спокойной ночи и удалилась, оставив меня сидеть возле принца.

Я и уснул, сидя на стуле, не решившись отойти от герцога даже на минуту. Я никогда не оставлял его — такой образ жизни был естественен для меня, как дождь или радуга.

Вот только думал я в ту ночь вовсе не о герцоге. Все мои мысли витали вокруг дочери лекаря — словно она украла их. Вот только радости не было никакой. Я ведь видел, как она смотрела на принца. И как она улыбнулась ему — не мне, не мне предназначалась эта улыбка…

Утром я был хмур и неразговорчив и едва кивнул за завтраком месье Торнамболю — должно быть, его удивила такая непочтительность. Франсуаза же, напротив, была мила и весела: больной шел на поправку, чего ж еще желать…

Герцог и вправду решил долго не залеживаться: рана оказалась глубокой, но неопасной. Через неделю он уже вставал с постели, потом стал спускаться в столовую, потом — выходить на улицу. И всякий раз он очень любезно раскланивался с Франсуазой — невооруженным глазом было заметно, что они…

Однако я ничем не выдал своих чувств — даже когда настала пора прощаться. Его высочество к тому времени совершенно выздоровел. Мы щедро расплатились с доктором, собрали вещи и готовились сесть в коляску, когда Франсуаза робко подошла ко мне и спросила:

— Простите мне мою дерзость, сударь, но… Умоляю, скажите, я чем-то обидела вас?

— О чем вы, сударыня?

— Но вы всегда были так холодны со мной… В чем причина?

— Причина? — я нахмурился. — Причина в том, что вы и герцог…

Она отступила на шаг.

— С чего вы взяли?

— Это было заметно.

— Нет, нет… — она замолчала. Я ждал продолжения и дождался: — Я думала о вас все эти дни.

— Обо мне? — я окончательно растерялся.

— О вас.

Все еще не веря себе, я шагнул вперед. И слегка наклонился, потому что был выше ее ростом. А потом, через томительный бесконечный миг, почувствовал ее губы…

Франсуаза. Моя любовь, моя мечта, моя боль… Женщина, с которой я прожил самые восхитительные, самые прекрасные шесть месяцев своей жизни. И которую оставил в далеком враждебном Париже. Надеялся ли я когда-нибудь увидеть ее снова? Надеялся ли я вернуться в свой город — ведь любой эмигрант мечтает вернуться на родину, верхом на белом коне и под звуки фанфар… Жаль только, суждено это далеко не всем.

Я помнил свой последний день в Париже — так ярко, будто это было вчера. Вчера, а не восемь лет назад…

Восставший народ взял Бастилию.

Трудно было описать ликование, охватившее всех — от мала до велика. Я шел мимо домов — и видел, как люди обедали, вытащив столы на улицу. На ступеньках церкви распевали «Allons, enfants de la patrie!»*, в Люксембургском саду маршировали с ружьями новобранцы-санкюлоты, и старьевщики пытались всучить прохожим позолоченные скипетры, короны и монашеские ризы. Женщины и мужчины щеголяли в красных колпаках, и все стены домов были оклеены разноцветными газетами в несколько слоев — их вешали расклейщики с жестяными бляхами. Громадный театр абсурда, где актерам вместо бутафорских ружей по недосмотру выдали настоящие… Я почувствовал себя в безопасности, лишь добравшись до нашего особняка на улице Клери.

В доме шли сборы: семья принцев де Конде готовилась к отъезду из Франции. Молодой герцог, наблюдая, как слуги укладывают баулы, криво усмехнулся.

— Как в старые добрые времена, правда, Анри? Только, боюсь, уезжаем на этот раз надолго.

Я улыбнулся в ответ.

— Ваш батюшка всегда говорил, что перед дорогой самое главное — зарядить оружие. Так что, с вашего позволения, я проверю шкатулку с пистолетами…

У себя в комнате я застал Франсуазу. Она стояла возле раскрытого окна и смотрела на город.

— Ты еще не собралась? — спросил я.

— Я не еду, — ровным голосом отозвалась она.

— Почему? — удивился я. — Что ты задумала?

— Я остаюсь в Париже, — сказала Франсуаза. — Я хочу бороться за свободу вместе со всеми. И, если надо, отдать жизнь…

— Свобода? — я сел на кровать, сдвинув в сторону ворох вещей, готовых к упаковке. — Милая, опомнись. Посмотри вокруг… Посмотри, что творился на улицах! Кругом хаос, разрушение, кровь…

— Революция не бывает без крови, — возразила она. И я поразился твердости в ее голосе.

Видит Бог, я пытался образумить ее. Я рисовал ей картины голода и всеобщего страха — то, что ждало бы нас, останься мы в охваченном безумием Париже. Я расписывал достоинства жизни в тихом маленьком герцогстве Баденском, куда мы собирались уехать — ничего не помогало. Она не слушала. А потом и вовсе отошла от меня. Я с трудом удержался, чтобы не упасть — силы вдруг оставили меня, тоска навалилась черной пеленой… Франсуаза коснулась цветка у себя на платье и медленно проговорила:

— Я получила его в Якобинском клубе из рук самого Робеспьера. И дала клятву, которую теперь собираюсь нарушить.

— О чем ты? — безжизненно спросил я.

— Я должна была донести на вас с герцогом в Комитет общественного спасения. Вам действительно нужно уезжать из Парижа. Сегодня же. И будет лучше, если вы воспользуетесь не каретой, а наемным экипажем. Их не так тщательно проверяют.

Почему-то мне почудилось, что она хотела обернуться. Она даже чуть замедлила шаг на пороге комнаты — может быть, ожидая, что я окликну ее. Что снова попытаюсь удержать ее от принятого решения. Или — как знать — сам откажусь ехать с герцогом, я ведь не был ни дворянином, ни убежденным роялистом… Одно я знал наверняка: революция отняла у меня женщину, которую я любил. И за это я ненавидел революцию.

Мы уехали из Парижа, как и советовала Франсуаза, в замызганной почтовой карете, взяв лишь два дорожных баула.

— Ничего, мой мальчик, — сказал старый герцог, в последний раз оглянувшись на ворота дома. — Ничего, мы еще вернемся, помяни мое слово…

Его высочество ничего не ответил. Верил ли он в пророчество отца? Возможно, да, возможно, нет…

Мишель-Жозеф де Конде умер в эмиграции, в Эттенхейме. Одна из местных газет посвятила этой новости два абзаца, в рубрике «Разное». Годом позже Луи-Антуан встретил свою будущую жену, графиню Шарлотту. А еще через год родилась принцесса Жанна-Луиза. То самое крохотное существо, что в данный момент сосредоточенно ковыряло прутиком островок подтаявшего снега под старым деревом. Мы наблюдали за малышкой в три пары глаз — будто стражи некоего бесценного сокровища. Все-таки в этом доме, в замке Конде, главенствующую роль играла именно она, юная принцесса. Ибо для любящих родителей их дитя всегда превыше всего…

Меня разбудили среди ночи. Я проснулся и с удивлением увидел возле своей кровати младшего лакея Пюно.

— Ну что там еще? — спросил я с неудовольствием.

— Там… Там какие-то люди. С факелами и в масках… И, по-моему, они вооружены.

На всякий случай я принюхался.

— Ты не перебрал вчера, дружок?

— Клянусь! — он боязливо покосился на окно. — Взгляните сами!

Я подошел к окну и посмотрел вниз. Там, внизу, в предутренней дымке, горели факелы. Они были повсюду: в парке, в саду, перед воротами особняка…

— Поднимай всех, — распорядился я. — Разбуди его высочество, и скажи гувернантке, чтобы оставалась в детской и покрепче заперла дверь. Да не стой столбом! — рявкнул я, уже одетый и лихорадочно соображающий, где моя шкатулка с пистолетами.

В дверь ударили так, что она чуть не слетела с петель. Слуги в доме выжидательно посмотрели на меня: я был старшим по должности. С трудом совладав с собой, я подошел к двери и открыл в ней маленькое окошечко. Кто-то снаружи — огромный (так показалось), в черной маске и треугольной шляпе, рявкнул:

— Именем Директории, отворите!

— Что там, Анри? — услышал я за спиной.

Герцог стоял на лестнице — без камзола, в расстегнутой на груди кружевной рубашке, со шпагой в руке.

Я промолчал — ответа здесь не требовалось. Только посторонился, чтобы герцог мог подойти к двери.

— Я принц Луи-Антуан де Конде, герцог Энгиенский, — сказал он спокойно. — Владелец этого поместья. Кто вы и что вам нужно?

Звуки на улице стихли.

— Вы, милорд, — прозвучал тот же резкий голос. — Я имею на руках приказ о вашем аресте.

— Приказ об аресте? — переспросил принц. — И каковы же обвинения?

— Участие в заговоре против Франции и подготовка покушения на ее Первого консула Наполеона Бонапарта. Не усугубляйте своего положения, ваше высочество. В случае сопротивления мне приказано применить силу.

— Луи, — прошептала графиня Шарлотта, появившись в дверях спальни — бледная, как привидение, с распущенными волосами, в длинном халате, накинутом поверх ночной сорочки.

— Не волнуйся, — одними губами произнес герцог. — Иди к себе. Скоро все разъяснится.

Графиня вдруг посмотрела в мою сторону. Я понял, подошел, и она тут же схватила меня за руку. Пальцы у нее были ледяные и слегка подрагивали, хотя она пыталась скрыть волнение.

Она потянула меня в спальню. Подчинившись, я шагнул за порог, и увидел у нее в руке старинный золотой медальон в форме трилистника с большим ярким изумрудом вместо крышки. Мне была знакома эта вещь. Графиня Шарлотта особенно дорожила ею…

— Мы всегда доверяли вам, Анри, — прошептала она, словно в лихорадке. — Поэтому сейчас не приказываю, а прошу… как близкого друга… Спасите мою дочь! Постарайтесь вывести ее через заднюю калитку, — и нетерпеливо сунула мне медальон. — Это вам…

Я отшатнулся.

— Ваше высочество, неужели вы думаете, что я…

— Вам предстоят расходы, — перебила она. — Возможно, придется платить тем, кто укроет вас на время. Или давать взятки властям. Не скупитесь. Больше я не в силах ничем вам помочь.

— Но вы тоже можете уйти!

Она покачала головой.

— Я останусь с мужем. А вы идите, Анри. И помните, вы обещали мне спасти Жанну.

Дверь внизу продолжала трещать под ударами.

— Отоприте, — холодно приказал герцог слугам. — Иначе они вправду ее высадят.

Запор откинули. Человек в маске, которого я видел сквозь окошко, шагнул через порог, не обращая внимания на два ружья, нацеленных ему в грудь.

— Скажите своим людям, чтобы опустили оружие. Дом окружен, у вас нет шансов.

— Вы говорили о какой-то бумаге, генерал Ординер, — напомнил герцог.

Предводитель нападавших словно споткнулся.

— Откуда вы знаете…

— Ваш голос и фигура, — усмехнулся принц. — В битве при Гогенлиндене, в армии моего деда, вы имели чин лейтенанта.

Человек досадливо сорвал маску.

— Что ж, тем лучше… Извольте отдать вашу шпагу.

— Луи! — крикнула Шарлотта.

— Кстати, милорд, — ледяным тоном сказал генерал. — Приказ об аресте распространяется на вашу жену и дочь. Так что прошу вас одеться, сударыня, и спуститься вниз. Мои люди проводят вас до кареты.

— Стой на месте, — отрывисто сказал герцог своей жене, отступая на шаг. Его шпага угрожающе качнулась. — Вы рискуете, генерал. Здесь территория чужого государства. Письменного приказа у вас нет, иначе вы давно бы его предъявили. Вы ворвались в мой дом, как бандиты. Ваши люди прячут лица — это больше напоминает похищение, чем арест, вы не находите?

— Взять его, — коротко приказал Ординер.

Да, они были военными, эти люди, причем не из простых. Никто из слуг герцога даже не успел выстрелить.

Я вдруг услышал крик графини Шарлотты. Один из людей генерала схватил ее поперек туловища, второй пытался связать руки веревкой. Подхватив шпагу, я кинулся вперед. Первому из нападавших я рассек грудь, и он рухнул, не успев понять, что умер. Второй размахнулся, намереваясь снести мне голову. Я нырнул вниз, к самой земле (отцова наука — в который раз я вспомнил о нем с благодарностью) и ткнул концом шпаги во что-то мягкое, податливое… А в следующее мгновение что-то взорвалось у меня в голове. Я не смог заметить, кто и как ударил меня — просто перед глазами вдруг вспыхнуло, потом стремительно потемнело, и все пропало…

Не знаю, как долго я пролежал без сознания. Я открыл глаза — и обнаружил пол прямо под своей щекой. Пол был покрыт обломками мебели и осколками посуды. Где-то в стороне протопали сапоги, и чей-то голос произнес:

— Поторопись. Скоро рассветет. Черт, куда могла запропаститься девчонка? Генерал приказал не возвращаться без нее…

Я пошевелил губами, намереваясь прочесть молитву, но тут кто-то рванул меня за плечо и перевернул на спину. Это был один из людей генерала Ординера — в черном камзоле и плаще, но без маски: очевидно, знал, что прятаться более не от кого.

— Эге, — присвистнул он. — А этот-то, кажется, еще не подох…

— Лопар, скоро ты? — крикнули сверху.

— Сейчас…

Без особых усилий он вздернул меня за отвороты рубашки и прислонил к стене.

— Где девочка?

Я молчал. Тот, кого звали Лопаром, позеленел от злости. Он взвел курок пистолета и приставил мне дуло к середине лба.

— Считаю до трех, ублюдок. Раз…

Пистолет сильнее вжался в мою черепную коробку: еще минута — и кость треснет, не нужно будет даже тратить заряд…

— Два…

Что-то мокро шлепнулось позади Лопара — будто лягушку раздавили. Его лицо побледнело, он покачнулся и вдруг свалился ничком, выпустив пистолет. Я приподнял голову и увидел фрау Барбару — в одной руке она держала шкатулку, одновременно ухитряясь поддерживать пышную нижнюю юбку, в другой сжимала увесистый канделябр. Ее высокие скулы горели алыми пятнами, белокурые волосы растрепались, и вид был столь воинственный, что я улыбнулся.

— Вы прекрасно выглядите, сударыня.

— О, — отозвалась она. — Вы, французы, всегда так галантны… С вами все в порядке?

Я потрогал макушку и поморщился. Крови не было, но шишка вздуется порядочная.

— Могло быть и хуже… Где герцог?

— Не знаю, — с сожалением сказала гувернантка. — Кажется, его увезли вместе с графиня…

— А Жанна?

— О, принцесса я спряталь… Нам нужно уходить, пока эти страшные люди не вернулись…

— Они наверняка оставили пост у калитки.

— Нет, нет, мы не пойдем в калитку. Есть другой путь, через башню.

Удивляться времени не было. Барбара взяла меня за руку, и мы тихонько, вдоль стены, двинулись по коридору. По пути мы завернули в тесную каморку, где стояла большая корзина для белья. Фрау Барбара откинула крышку — и извлекла наружу принцессу Жанну. Девочка отнюдь не казалась напуганной: похоже, она решила, что взрослые затеяли игру в прятки.

— Скорее, месье Анри, — поторопила меня гувернантка. — Помогите мне…

…Чудно, но, прожив восемь лет в доме, я не подозревал об этой двери. Она была спрятана в глубоком алькове, за старинным рассохшимся шкафом. Сдвинув его, мы увидели проход — оттуда, из прохода, остро пахло сыростью и плесенью. Я подхватил на руки принцессу Жанну, и мы втроем канули во тьму.

Ход и правда оказался коротким: мы вылезли из пролома с задней стороны особняка, посреди парка. Зубы мои тут же начали выбивать дробь: я был в одной сорочке, камзоле и панталонах. Фрау Барбара, в отличие от меня, снарядилась более основательно. А главное — она укутала малышку Жанну сразу в три одеяла.

Вдоль противоположной оконечности парка пролегала дорога. Мы осторожно двинулись через заросли, скрытые в густом тумане, изредка оглядываясь на дом — помнится, старый герцог Мишель-Жозеф так же смотрел на окна особняка, брошенного в Париже.

Мы еще вернемся, сказал он тогда. Как знать, может, он и правда верил в это…

Я опасался, что придется уходить пешком — все же мы были одеты не для долгого путешествия. И очень удивился, различив посреди дороги фиакр, запряженный парой лошадей. Кожаный верх был поднят, и на козлах дремал кучер — видимо, в ожидании кого-то. Я передал девочку гувернантке, шепнул «Ждите здесь», и резво потрусил к экипажу, дрожа от холода. Лошади дружно фыркнули, почуяв мое приближение, кучер встрепенулся и поднял голову.

— Эй, любезный, — крикнул я. — Не могли бы вы…

И с огорчением подумал, что становлюсь стар. Как та сторожевая собака, которая уже не лает при виде злоумышленника, а лишь возит по земле хвостом. Такого сторожа гонят со двора, чтобы сэкономить на еде. Или пристреливают из жалости…

Кучер был одет точь-в-точь как те, что пришли к нам в дом — я, болван, разглядел это, только подойдя вплотную. Черный плащ, черная треугольная шляпа, черные высокие сапоги с пряжками. И даже выражение лица у него было такое же: насмешливое и хищное.

— Ну наконец-то, — осклабился он, вытаскивая из-за пояса пистолет и направляя его на меня. И заорал кому-то невидимому: — Эй, сюда! Я поймал его!

Тело совершило все само собой, без моего участия. Рука метнулась к пистолету, схватила его за ствол и что есть силы дернула вниз — так, что кучер, не удержав равновесия, полетел с козел на землю. Однако он был сильным противником. Я и моргнуть не успел, как он снова был на ногах и со шпагой в руке. Его совсем не испугал пистолет, нацеленный ему в грудь. По крайней мере, испугал гораздо меньше, чем меня — его шпага.

И тогда я выстрелил.

Его отбросило на спину. Он умер сразу — нельзя было не умереть с пулей в сердце. Но я все еще стоял над трупом и целился в него из разряженного оружия. Я бы, наверное, и сам умер рядом с ним, если бы фрау Барбара не высунулась из экипажа.

— Что вы стоите столбом, месье Анри? Садитесь скорее, я не умею править лошадьми!

Я прыгнул на козлы. Сзади раздались выстрелы, кожаный верх коляски захлюпал, пробитый в нескольких местах…

— На пол! — заорал я. — Ложитесь на пол!

И без жалости вытянул лошадей кнутом. Коляску швырнуло вперед, затрясло по ухабам, и я услышал отчаянный рев: должно быть, малышка Жанна-Луиза ушиблась о деревянный борт. Мне этот рев показался небесной музыкой: девочка плачет — значит, девочка жива…

Мокрый ветер хлестал в лицо, и я почти не разбирал дороги. Экипаж мотало из стороны в сторону, колеса скользили по стылой грязи, и я всерьез опасался, что мы перевернемся. Бесславный был бы конец, что и говорить…

Выстрелы сзади умолкли, но я не обольщался: чтобы сесть на лошадей и пуститься в погоню, преследователям хватит одной-двух минут. Еще минут десять им потребуется, чтобы догнать нас: на такой скверной дороге скорость фиакра куда меньше скорости верхового…

— Держитесь, — коротко приказал я, круто сворачивая в лес, под деревья.

Здесь не было ни намека на тропу, поэтому я просто натянул вожжи, и фиакр, в последний раз подпрыгнув на кочке, въехал в какие-то колючие заросли и встал.

— Все живы? — спросил я, посмотрел назад и ужаснулся: девочка стояла на сиденье, вцепившись посиневшими ручками в борт — босиком, в одной ночной сорочке, дрожащая от холода…

— Барбара, дайте одеяло, — сказал я с неудовольствием. — Вы разве не видите…

Барбара не отреагировала. Я заглянул под полог. Она сидела, прислонившись к спинке сидения и неподвижно глядя перед собой. Тонкая струйка крови проделала себе русло от уголка губ к ямочке на подбородке и собралась в темную лужицу, уже застывающую, ледяную, безжизненную…

Я распахнул на гувернантке меховую накидку, рванул ворот платья и приложил ухо к груди, подсознательно ожидая схлопотать пощечину («Майн готт, что вы себе позволяете, месье Анри!»). Однако грудь была холодна и неподвижна — с равным успехом я мог бы приникнуть к дереву на обочине дороги. Одна из пуль ударила фрау Барбару под левую лопатку и прошла навылет. Я почувствовал щекой что-то мокрое и липкое — я совершенно точно знал, что это такое…

Не знаю, сколько времени я просидел рядом с женщиной — глядя на нее и сквозь нее, ощущая внутри себя холод и пустоту. Наверное, в эти минуты мы почти не отличались друг от друга: оба были пусты, холодны и неподвижны. Потом я аккуратно запахнул на ней платье и меховую накидку, поправив выбившийся воротничок — она ведь немка, подумалось с пугающим спокойствием, она очень расстроится, обнаружив непорядок у себя в одежде…

— Жанна замёйзла, — робко подала голос девочка.

Я закутал ее высочество в одеяло, подхватил на руки и вышел из коляски. Девочка доверчиво обвила руками мою шею и спросила:

— Мы идем к маме?

— Не знаю, милая, — честно ответил я.

Глава 8. Чужие

За три месяца до финала.

Егор очнулся от того, что нечто тяжелое с медвежьей непосредственностью навалилось с левой стороны. Егор с усилием повернул голову, и увидел шофера Толика. Тот был без сознания. Егор осторожно попробовал подтянуть к себе левую руку: не тут-то было. Он опустил взгляд. Наручники. Нас пристегнули друг к другу наручниками, вот ведь подлость…

Спереди, над спинками сидений, маячили два затылка: один коротко стриженый, пепельно-серый — на месте водителя, и второй, рядом — огненно-рыжий, похожий на растрепанное солнце в миниатюре.

— Эй, мужики, — позвал их Егор.

Рыжий затылок обернулся.

— Сыч, тут один очухался, — голос был совсем не злобный — скорее, веселый. — Ты откуда взялся, клоун?

— Да я случайно, — Егор шмыгнул носом. — Голосовал на обочине, они остановились. Я попросил подбросить до поселка… Мужики, не убивайте, а? Ей-богу, я не при делах.

Рыжий согласно кивнул.

— Кто бы сомневался. Слышь, Сыч, что с ними делать-то?

Седой «ежик» за рулем был монументально-неподвижен.

— Свернем в лес, отведешь подальше, вручишь лопату, пусть могилу себе роют. Потом кончишь обоих. Нам только за бабу заплачено.

Седой «ежик» — тот, кого подельник назвал Сычом, крутанул руль и выехал на просеку меж темных елей. Проехал чуть-чуть, прыгая на ухабах, и заглушил двигатель.

— Конечная, — объявил он. — Вылезайте шустренько.

Егор замешкался: надежно вырубившийся Толик висел мертвым грузом, сковывая движения. Сыч почти без напряжения взял обоих за шиворот и вытряхнул на землю, точно котят. Толик очнулся, недоуменно посмотрел вокруг и спросил:

— Че за ботва-то, мужики?

— Скоро узнаешь, — хохотнул рыжий парень, взглянул на остановившийся вплотную «Ситроен» и облизнул губы. — Сыч, а может, того… Мы с Кабаном пока пассажирку постережем, а ты этих бакланов кончишь?

— Заглохни, — равнодушно бросил Сыч и повернулся к напарнику. — Кабан, как там баба?

Третий ряженый «мент» — рыхлый, потный, с круглым животом-тыквочкой, выплывающим из-под ремня, с трудом выполз из-за руля «Ситроена».

— Порядок. Как стали в лес въезжать, попробовала дверцу открыть на ходу. Я ей в морду хлороформом… Отсыпается.

— Смотри у меня. Если тронешь ее хоть пальцем — лучше сам потом удавись.

Они брели сквозь чащобу, без тропы, путаясь в траве и задевая сухие коряги, по-бультерьерски хватающие за щиколотки.

— Может, отпустишь? — подал голос Егор, обернувшись через плечо. Конвоир держался грамотно, не далеко и не вплотную: в случае чего не промахнется, а самого не достать ни рукой, ни ногой, разве что в прыжке… Но бугай Толик гирей висит на плече, вот черт… — Зачем тебе статья за убийство? Тебя Сыч кровью вяжет, разве не видишь?

Рыжий усмехнулся.

— Кровью… Ты прям юморист. Я за свою жизнь жмуриков наклал — пальцев не хватит пересчитать.

— Ты еще молодой вроде, — удивился Егор. — Когда успел?

— А я первого мочканул еще в малолетках, — охотно пояснил конвоир. — Хотел в подворотне лопатник тиснуть, а фраеру, видать, жалко стало. Здоровье бы лучше пожалел.

Очередная коряга услужливо выросла на пути, словно живое существо. Егор споткнулся и упал, рефлекторно выставив вперед ладони. Шофер Толик, все еще пребывающий в счастливой прострации, не удержал равновесия и грузно навалился сверху, прикрыв своим телом руку Егора, скованную наручником. Ох, как удачно…

— Давай, давай, — угрюмо проговорил рыжий. — Пошел вперед!

— А вот фигу, — с отчаянием сказал Егор, моля всех богов, чтобы Толик провозился на земле подольше — хотя бы несколько секунд, немо шептал он, несколько вшивых секунд, это все, что я попрошу к своему дню ангела, который будет только через полгода. — Хочешь стрелять — стреляй здесь, хватит жилы тянуть.

Рыжий, ухмыльнувшись, положил палец на спусковой крючок.

— Как пожелаешь. Топай вон на ту поляну. Там дело и решим.

Поляна была небольшая — не поляна даже, а прогал меж деревьев с останками старого кострища. В кострище валялись зеленые попки от съеденных огурцов, хлебные корки и пустая емкость из-под «Очакова». Пировал кто-то…

— Хорош, — сказал рыжий, усаживаясь на отполированное задницами бревно. — Копайте живо, а то мне еще назад переть.

И бросил лопату Егору под ноги.

— Может, одумаешься? — на всякий случай спросил тот. — Лишний грех берешь на душу.

— Не волнуйся. На том свете разберутся, у кого грехов больше, у кого меньше.

— Как знаешь, — тихо проговорил Егор.

Майор Свидригайлов, ночной кошмар курсанта Волынова и ста двадцати его товарищей, умел виртуозно освобождаться от наручников.

«Запомните, парни, — говорил он в минуты сытой умиротворенности. — Кости плюсны расположены довольно далеко друг от друга, а значит, их можно сложить так, что они сойдутся. Поначалу будет немножко больно, ну да ничего, потерпите. Бабы вон тоже терпят, когда брови выщипывают. Зато, может быть, однажды это спасет вашу никчемную задницу. Ну-ка, по команде…»

Парни, ясное дело, старались вовсю: их лица багровели от натуги, из глоток с шипением вырывались ругательства, запястья покрывались ссадинами… Вдоволь насмотревшись на это непотребство, майор Свидригайлов сплевывал сквозь зубы и бормотал: «Салаги, мать вашу через день. Как вы умудрились дожить до своего возраста?» И изящным движением стряхивал с рук «браслеты», как стряхивают воду.

Подобного мастерства Егор так и не достиг, однако ремеслу худо-бедно выучился. Тех двух минут, что он пролежал под китообразной Толиковой тушей, ему хватило с запасом. Остальное время, пока шли до поляны, он лишь усердно делал вид, что по-прежнему прикован к товарищу. Парень с автоматом должен был в это поверить. Он и поверил.

Во всяком случае, он искренне удивился, увидев Егора отдельно от приятеля. Он даже раскрыл рот от удивления, и Егор, распластавшись над землей в длинном прыжке, с размаха вогнал туда лезвие саперной лопатки.

Парень всхлипнул — как-то очень по-детски, обиженно и беспомощно. Бесполезное оружие отлетело в сторону, глаза расширились и замерли, запечатлев в зрачках маленькое облачко среди ясного неба, одинокое, желтоватое по краям, будто намазанное маслом… Егор упал сверху на противника, вгоняя собственное тело в удар, и уже понимая, что правки не требуется. Толик придирчиво осмотрел свое запястье, взглянул на мертвого конвоира, на Егора, и спросил с суеверным ужасом:

— Ты как это, а?

— Потом объясню, — проговорил Егор, в темпе обыскивая покойного. — Побудь пока здесь, хорошо?

— А ты куда?

— За Марией.

— Ну вот уж хрен ты без меня пойдешь, — возразил Толик. — Я за Марию кому хочешь глотку перегрызу, а ты меня — жмуриков стеречь… Как будто они гулять уйдут.

— Ладно. Только уговор — без самодеятельности. Иначе обоих положат.

Толик хотел возмутиться (лезут, мол, тут всякие в воеводы), но вспомнил пустые наручники, лопату в голове рыжего уголовника, вздохнул и буркнул без особой теплоты:

— Черт с тобой, командуй.

«Ситроен» и милицейский УАЗ по-прежнему стояли посреди просеки, мирно касаясь друг друга радиаторами. Внутри машины, на передних сидениях, Егор разглядел Марию и Сыча. Сыч о чем-то спросил девушку — та испуганно вжалась в спинку кресла и покачала головой. Сыч рассмеялся, протянул руку к Марии и рванул на ее груди блузку.

— Ты когда-нибудь стрелял из автомата? — спросил Егор.

Толик облизнул сухие губы.

— А чего тут… Невелика премудрость.

— Тогда лежи здесь. Когда я окажусь позади толстяка, дай очередь в воздух.

Толик взволновался.

— Погоди… А не проще этих уродов отсюда пощелкать? Патронов хватит…

— Не проще, — лаконично отозвался Егор, и стремглав рванул к «Ситроену», согнувшись в три погибели.

Он почти достиг цели, когда под ногой оглушительно, на весь лес, хрустнула ветка. Толстяк повернул голову — Егор едва успел с разбега закатиться под задний бампер «Ситроена». Толстяк, поразмыслив, осторожно присел на корточки, и Егор близко, в полушаге от себя, увидел густо припорошенные пылью форменные ботинки.

Подумать о чем-то более-менее связном Егор не успел: снаружи вдруг громыхнуло, да так, что он инстинктивно вжался головой в землю. Автоматная очередь, казалось, была длиною в вечность. Идиот Толик, видно, решил, что ховаться за кустами в двадцати метрах от места битвы и палить в белый свет как в копеечку достойно лишь труса. И теперь пер по просеке, как кремлевский курсант на военном параде, и, держа автомат у пуза, поливал огнем всю прилегающую территорию. Егор выкатился из-под машины, и в тот же миг автомат вдруг умолк: похоже, Толик израсходовал весь боезапас. Однако переклинившие мозги Толика на это не отреагировали: он по-прежнему шагал вперед и бестолково давил на спусковой крючок. Он продолжал шагать, и тогда Сыч выстрелил прямо сквозь лобовое стекло «Ситроена».

Круглое лицо Толика вытянулось от удивления. И он медленно, еще не веря самому себе, опустился на колени, выронив автомат в пыль. Сыч в хорошем темпе выскочил из машины и снова поднял пистолет — на этот раз целя Толику в голову.

И Егор прыгнул. Так, как их учили когда-то снимать вражеских часовых: одной рукой выбивая оружие, другой проводя удушающий захват. Кое-какие навыки у Егора остались: знания подобного рода не отпускают человека просто так, за здорово живешь. Однако Сыч, похоже, владел тем же самым набором, и в его мышцы были вживлены те же рефлексы. Он гибко присел, развел руки в стороны, и Егор, не удержавшись, перелетел через противника. Однако захвата не отпустил, и оба они покатились по земле, переплетясь и вгрызаясь друг в другу в плоть, разрывая ее зубами и когтями… На миг почудилось: разними их кто-то сторонний — и они умрут, точно разделенные скальпелем сиамские близнецы.

Да, рефлексы у них были очень похожи. Только Сыч не пытался забыть их, выветрить из памяти, утопить в стылых ночах и паленой водке, а Егор пытался, что уж там… Поэтому он и оказался внизу, под рычащим от ярости противником. Тот живо насел сверху и торжествующе сомкнул жесткие пальцы у Егора на кадыке. Егор попробовал извернуться, ударил сбоку под ребра — куда там, Сыч только хрюкнул, будто от удовольствия. К ушам будто приложили пару раковин, доносящих шум морского прибоя, желтые глаза Сыча вспыхнули и растворились во тьме… И вдруг пальцы разжались.

Сыч свалился ничком, рядом с Егором, ткнувшись носом в пыль. Мария, смертельно бледная, в разорванной блузке, замерла над поверженным врагом, сжимая в руке увесистый булыжник — как только сил достало замахнуться…

Похоже, силы ушли все без остатка: Мария прислонилась к капоту машины и медленно сползла вниз, закрыв лицо руками.

— Все, милая, все, — Егор подполз к девушке, попутно подобрав пистолет (автоматически, без всякой цели), присел рядом, прижал к себе, ощутив крупную дрожь, сотрясающую ее тело. — Все позади, слышишь? Где твой мобильник?

Она продолжала дрожать, сжавшись в комочек и пытаясь запахнуть на себе блузку. Егор приподнялся, сунул голову в салон машины, отыскал Машенькину сумочку, нетерпеливо перетряхнул — и наконец обнаружил искомое.

— Нужно вызвать милицию.

— Нет, — прошептала она. — Сначала Юлия…

— Как хочешь, — он отошел, покачиваясь и злясь на себя и весь мир. Конечно, Юлий, Великий и Ужасный, он всех рассудит, накажет злодеев, освободит принцессу из заточения и поцелует в уста сахарные… Ну и черт с вами!

Толик внятно постанывал, держась за окровавленное плечо. Егор бегло осмотрел рану и велел:

— Пошевели рукой.

Шофер поморщился от боли, но подчинился.

— Ничего, — пробормотал Егор. — Рана сквозная, кость не задета. Аптечка есть в машине?

Толик кивнул.

И в этот момент Мария за спиной Егора вскрикнула. Вскрикнула так, что у того и мысли не возникло оборачиваться — он метнулся в сторону, краем глаза успев зацепить медленно поднимающегося Сыча. Будто в дурном сне. Или в плохоньком фильме ужасов, где зомби пачками встают из могил и выходят на променад по темным кладбищенским аллеям…

Вряд ли в теперешнем своем состоянии Сыч представлял опасность: оглушенный, окровавленный, он и стоять-то не мог как следует. Хотя — кто знает, люди подобного склада остаются опасными даже намертво прикованными к кровати, запертые на замок в камере без окон…

Ни о чем таком Егор не успел подумать: нервы были напряжены до предела, и он выстрелил не целясь, даже не оборачиваясь толком. Сыча отбросило на спину. Он с хрустом впечатался затылком в камень и замер, нелепо разбросав руки и вывернув ступни. Егору понадобилось время, чтобы осмелиться подойти. И осторожно приблизившись, заглянуть в мертвые глаза — вовсе не желтые, как оказалось, а светло-голубые, безмятежные и чуточку удивленные, между которыми уютно разместилось черное пулевое отверстие.

— Знаешь, — проговорил Егор, не сводя глаз с мертвеца, — думаю, ты права, лучше позвонить Юлию.

Глава 9. Размышленье у парадного подъезда

…Двери были знатные: не какие-то паршивые «евро», наскоро выструганные из массива сосны и бесталанно облитые бугрящимся лаком, а старинные, из благородно почерневшего дуба, словно в английском родовом поместье. Сейчас они были закрыты, но снизу оставался узкий просвет, позволяющий слышать голоса из соседней гостиной.

— Как ты мог отпустить ее одну? — донеслось до Егора. — За что ты здесь зарплату получаешь, телохранитель хренов?! Ты хоть знаешь, что бы с тобой было, если бы Маша… Если бы хоть один волос с ее головы… Я бы тебя даже увольнять не стал — просто подвесил в сортире на твоих собственных кишках…

Голос, как догадался Егор, принадлежал сиятельному Хозяину, Юлию Милушевичу, бизнесмену, покровителю искусств, антиквару и прочая, и прочая. Егор поначалу принял помещение за средних размеров гостиную, однако вскоре он понял, что ошибся: собственно гостиная располагалась дальше, как раз за дубовыми дверями, а это… Это было нечто вроде тамбура, отделяющего гостиную от холла. Холл был вполне стандартный для новорусского особняка: громадный, как вокзал, с мраморным полом, стенами и узкими колоннами, в пятах которых притаились мраморные же львы — уменьшенные копии тех, что охраняли парадное крыльцо. Две высокие греческие вазы на кованых подставках, вмонтированные в стены светильники, похожие на рыбьи глаза…

— Я охраняю вас, шеф, а не госпожу Марию, — возразил другой голос, преисполненный тотемного азиатского спокойствия. — С ней неотлучно находился Толик. Кто же предполагал…

— А надо было, — перебил Юлий. — На Толика в таких делах надежда, как на финансовую пирамиду. Где этот…

— В соседней комнате.

«Этот» — это я, понял Егор и покосился на ручку двери, пришедшую вдруг в движение.

— Одну минуту, шеф, — азиат сделал паузу. — Я бы не слишком ему доверял. Все эти россказни — засада на шоссе, похищение, герой-одиночка против целой банды… Очень уж напоминает кино для подростков.

Дверь отворилась. Егор, не поднимая глаз, проследил за лаковыми ботинками вошедшего: если вздумает напасть, обязательно собьется с шага.

Однако прежде в поле зрения появился кот. Егор взглянул на него — и на время забыл о ногах в ботинках. Кот был совершенно выдающийся. Гладкий, жемчужно-серый с голубым отливом, с круглой мордочкой и такими умными глазами, что смотреть в них казалось неприличным.

— Привет, киска, — тихо сказал Егор.

— Мря, — отозвался кот — с той интонацией, с которой хозяин феодального замка здоровается утром с челядью.

— Его зовут Кессон, — пояснил Юлий, и протянул Егору руку. — Очень редкая порода, «русская голубая»… Мой единственный друг, если вдуматься. Жаль, не умеет разговаривать. А может, наоборот, к счастью…

— Что с Машей? — спросил Егор.

— Все в порядке, просто перенервничала, понадобилась пара успокаивающих таблеток. Вот Толик пострадал сильнее, пришлось отправить его в больницу. Но, думаю, ненадолго: ранение сквозное, бугай он здоровый, сами видели. Расскажите-ка, что произошло с вами на шоссе? Я, конечно, пытался выспросить у Маши, но она мало что запомнила, сами понимаете. Вы что, в самом деле служили в спецназе?

— Можно и так сказать, — нехотя отозвался Егор. — А насчет того, что произошло… Напали неожиданно и весьма умело, насколько я могу судить. Нас с Толиком затолкали в «УАЗ», Марию оставили в «Ситроене». Завезли в лес. От Толика и от меня решили избавиться, как от балласта.

— Вас хотели убить?

— Да… Их ошибка: они отправили с нами только одного. Мне повезло, я умею освобождаться от наручников. Похитители этого не знали.

Юлий осуждающе вздохнул.

— Хреновый из вас литератор, Егор Алексеевич. Положили в одиночку целую вооруженную банду, и — «мне повезло». Не подумайте, будто я вам не верю, просто любопытно. Я в молодости сам баловался всякой ерундой: бокс, каратэ… Однако до вашего уровня, похоже, мне далеко. Скажите, вы не могли бы нам кое-что продемонстрировать?

— Что именно? Пару приемов? — вежливо поинтересовался Егор.

— Да ну. Просто покажите, как избавились от наручников. Дамир!

Подошел телохранитель, наклонился, точно официант, подносящий клиенту зажигалку, и защелкнул на Егоровых запястьях никелированные «браслеты» — не обычные милицейские «БР-6», а какие-то особенные, новой модификации. Паршивец Кессон сел у ног, задрал мордочку и посмотрел на Егора с хитроватым ожиданием.

Егор сжал кисть, заставив себя не поморщиться от боли, подвигал суставами туда-сюда, складывая нужным образом, осторожно протянул сквозь кольцо, ухитрившись не оцарапаться — там, в лесу, и то получилось хуже.

— Видал? — Юлий победоносно взглянул на Дамира. — А ты так не умеешь.

— Дело поправимое, шеф, — невозмутимо отозвался азиат. — Попрошусь к молодому человеку в ученики.

Юлий развел руки.

— Что ж, извините за проверку, Егор Алексеевич. Вы же понимаете, я бизнесмен. И далеко не ангел — в кресле, подобном моему, ангелы долго не задерживаются…

— Почему вы не обратитесь в милицию? — напрямую спросил Егор. — Себя вы подвергаете опасности — ладно, ваше дело. Но Мария?.. Ведь она сегодня чудом осталась жива!

— Свои проблемы, — раздельно сказал Юлий, — я привык решать сам. А что касается милиции… Видите ли, в сущности, мне нечего им предъявить. Дырка в лобовом стекле «Ситроена», раненое плечо Толика, наручники, которые я с него снял (себя-то вы освободили, а о нем не позаботились… шучу). Плюс его собственные показания. Вот, собственно, и все.

Егор обескураженно нахмурился:

— Что значит «все»? А автомат? Мы с Толиком, правда, его захватали, но вдруг повезет, вдруг отыщутся отпечатки того, рыжего? А пистолет, а два трупа?

Юлий с сожалением посмотрел на коньяк, повертел рюмку в руках, и после непродолжительной борьбы с самим собой отодвинул ее от себя.

— Дело в том, Егор Алексеевич, что мои люди ничего не обнаружили. Ни трупов, ни саперной лопатки, ни оружия. Даже стреляных гильз… Кстати, какой марки был пистолет?

— «Стечкин», — автоматически произнес Егор.

— «Стечкина» они тоже не нашли. Жаль, что вы не прихватили его с собой… Единственное, что осталось — это следы протектора. Но это, сами понимаете, лишь следы протектора…

— Значит, вы думаете, что все это — бутафория, — подвел Егор итог, разглядывая шнурки на своих кроссовках. — Что я просто разыграл пантомиму перед Марией и Толиком.

— Пока я ничего не думаю, — признался Юлий. — Слишком мало исходных данных. Да, чуть не забыл. Мои ребята обнаружили еще одну вещь — полагаю, она принадлежит вам.

— Какую вещь?

— Картину. Она лежала в «Ситроене» и почти не пострадала. Даже рама цела… Вы действительно классный художник, Егор Алексеевич, Машенька не обманула. Кстати, вы ведь еще и дизайнер?

— А вы хотите предложить мне работу?

— Почему бы и нет. Я собираюсь оформить интерьер в домике для гостей. Мне предлагали разные варианты оформления, но все не то… Может, с вами мне повезет больше?

Егор поднял глаза на собеседника.

— Что-то я вас не пойму. Вы мне явно не доверяете — и все-таки пускаете, так сказать, в святая святых…

Цезарь усмехнулся.

— Вас, по крайней мере, я теперь знаю в лицо. Вы уйдете — они пришлют другого, вычисляй его потом… Ну что, согласны? Оплата по договоренности.

Понятно, подумал Егор и вздохнул.

— Знаете, Юлий Валентинович… Если бы я действительно был частью плана, то сейчас бы обязательно согласился. А так — нет. Считайте, что я передумал. Всего хорошего, — поднялся с кресла и шагнул к выходу.

От дверей особняка через ухоженный английский газон вела выложенная плиткой дорожка. Егор ступил на нее — и остановился. Ему почудилось… Хотя, кой черт почудилось — он был уверен, что кто-то пристально смотрит ему вслед. Он обернулся, успев заметить чье-то напряженное лицо в окне второго этажа. Однако лицо тут же прянуло назад и скрылось за занавеской.

Телефон зазвонил через два дня. Егор, накануне засидевшийся (застоявшийся) за мольбертом до поздней ночи, нашарил трубку и недовольно буркнул:

— Ну? Кого еще в такую рань…

— Здравствуйте, Егор, — глухо отозвались на том конце. — Это Юлий Милушевич.

— Доброе утро, — Егор растерянно сел в кровати, свободной рукой пытаясь пригладить растрепанную шевелюру.

— Сейчас уже без пяти двенадцать, так что скорее — добрый день. Приезжайте ко мне.

— Зачем?

— Я уже говорил: мне нужен хороший дизайнер.

— Мария уговорила? — понимающе спросил Егор.

На том конце усмехнулись.

— Мария, конечно, женщина умная и имеет на меня определенное влияние… Но там, где дело касается подбора кадров, решения принимаю я сам. Я понятно выражаюсь?

Куда уж понятнее, хмыкнул Егор про себя.

— Хорошо. Но у меня условие. Мне нужен помощник.

— Помощник? — Юлий озадаченно помолчал. — Я об этом не подумал…

— У меня есть приятель, мы вместе учились в «художке». Без него мне не справиться.

— Черт, — пробурчал Цезарь. — Ты давно знаешь своего… приятеля?

— В третьем классе за одной девчонкой вместе портфель таскали. С тех пор никак расстаться не можем.

Юлий помолчал немного.

— Значит, снова мне от собственного охранника взбучку получать. Ладно, будь по-твоему.

Глава 10. Дом с привидениями

Роман воспринял весть о начале трудовой вахты с энтузиазмом комсомольца времен первых пятилеток.

— Отлично, — провозгласил он, довольно потирая руки. — А то пообносились мы с тобой — аж пиво купить не на что. Когда приступаем?

— Хоть сегодня, — ответил Егор.

— Отлично, отлично, — Роман шумным смерчем пронесся по комнате, швыряя что-то в раскрытый зев старенькой спортивной сумки. — Машину за нами, надеюсь, пришлют?

— Раскатил губенки, — беззлобно отозвался Егор. — Не баре, на общественном транспорте велено добраться.

— Крохобор твой Юлий, — проворчал Роман без особого огорчения. — Ладно, манатки соберу — и двинем.

От трассы до поселка добирались пешком. А потом еще довольно продолжительное время стояли у запертых ворот, словно парочка опаленных солнцем пилигримов. И настроение Романа резко изменилось. По дороге он успел натереть пятку, и теперь тихо матерился, всуе поминая зажравшихся буржуев и свои кроссовки с надписью «Адидас», пошитые в кустарной мастерской на улице Малая Маньчжурская. Он уже всерьез начал подбивать Егора на то, чтобы развернуться и уйти («Художники мы или кто? Где наша гордость, мать вашу, то есть нашу? Где самосознание, в конце концов!»), когда ворота отворились, и на пороге появился Дамир. Роман мигом замолк, с интересом оглядел Юлиева телохранителя с головы до ног и обратно и с невыразимым подобострастием произнес:

— Здравствуйте, наш узкоглазый господин. Тучны ли ваши стада, метко ли бьет охотничий лук? Не болеют ли чумкой ваши ездовые собаки?

— Прибыли? — спросил Дамир, не дрогнув ни единой лицевой мышцей. — Заходите. Сейчас вас устроят, а потом я покажу фронт работ.

На мраморной голове льва, украшавшего собой парадную лестницу, по-простецки свернувшись клубочком, дремал кот. Почувствовав приближение процессии, он открыл глаза и широко зевнул, обнажив розовую пасть. Егор почесал зверю шейку — тот выгнулся грациозной дугой и благодарно заурчал.

— Здорово, Маркиз, — Ромка тоже протянул руку, однако кот надменно фыркнул, спрыгнул с львиной головы и сгинул куда-то: посчитал, видимо, что чужак должен сперва заслужить право касаться его голубой шкурки.

— Почему Маркиз? — поинтересовался Егор.

Роман слегка растерялся.

— Почему?.. Не знаю. Всех котов зовут Маркизами.

— Этого зовут Кессон.

— Правда? — Роман хмыкнул. — Кессон — это производное от «кессонной болезни»?

Подумал и с некоторой завистью добавил:

— Я гляжу, ты тут совсем стал своим. Даже домашняя скотина признает. Чуть руки не лижет.

Егор с сомнением покачал головой. Черта с два в этом особняке можно стать своим: легче добиться, чтобы тебя приняли как равного в Британском Королевском охотничьем клубе или на Большом Курултае азиатских кочевых племен.

Дурные мысли, в отличие от всех прочих, в голове не мелькают — они останавливаются там надолго, как поезд на конечной станции. Иные успевают заржаветь, прорасти травой и стать неотъемлемой частью пейзажа. И потихоньку, незаметно для своего владельца, разъедают мозг — такое с Егором уже случалось когда-то, в первое время по возвращении из госпиталя. Поначалу вроде бы спасала водка — точнее, не спасала, но выполняла функцию местной анестезии.

Теперь была работа. Впрочем, тоже не лечившая, а лишь отвлекавшая. Егора с Романом поселили в том же домике для гостей, в котором они оформляли интерьер. Одна комната на первом этаже оказалась отремонтированной и вполне пригодной для проживания. Это было очень удобно: встали, позавтракали (кухарка бальзаковского возраста, запавшая на Ромкину бороду и угольно-черные ресницы, доставляла приятелям вкуснейшую жареную картошечку с салом прямо «на дом»), оделись в джинсовые комбинезоны, вышли в коридор — и оказались прямиком на рабочем месте. Егор напряг фантазию, подчитал кое-какие журналы и выдал на-гора дизайн-проект внутренней отделки гостевого домика в стиле «гламур»: драпировка бархатом бордовых тонов, массивные кресла из каталогов одной западноевропейской фирмы, и, в противовес некоторой тяжеловесности — маленькие серебряные статуэтки на каминной полочке. Роман, как и положено «шустрому мальчику», исправно смешивал краски, двигал стремянку, размывал следы старой побелки, резал ткань и бегал за пивом в местный супермаркет.

Юлий поинтересовался ходом работ лишь дважды: когда Егор принес на подпись эскизы (Цезарь глянул на них мельком, оторвавшись от прочих бумаг, и прикрыв ладонью телефонную трубку, кивнул и поставил снизу витиеватую подпись) и когда попросил разрешение заказать мебель.

— Заказывай, — на ходу распорядился Юлий. — Чек потом отдашь Дамиру.

Кроме Машеньки, самого хозяина и прислуги, в поле зрения Егора мелькали и иные персонажи, симпатичные и не очень, но в общем и целом любопытные. Чаще других к Юлию приезжал на крутом «Вольвешнике» худой и слегка сутулый тип с обширной плешью, старательно прикрытой семитскими черными волосами. Семитского типа звали Рудик Изельман. Всегда отутюженный, накрахмаленный, в черном костюме за полторы «штуки» баксов, он напоминал хорошо раскрученного гробовщика. С Егором он поздоровался единственный раз, при первой встрече, после чего навсегда потерял к нему интерес.

О том, что господин Изельман до недавнего времени был импресарио одного знаменитого на весь мир скрипача, Егор узнал от охранника Всеволода Ерофеича. Тот, прослышав о Егоровом подвиге по спасению хозяйки из лап террористов, проникся к нему неподдельным уважением и по вечерам, освободившись от дежурства, стал зазывать на кухню, где хозяйничали две милые женщины: Элеонора Львовна — высокая, полногрудая, усердно молодящаяся дама в возрасте «слегка за пятьдесят», и тихая, как мышка-полевка, Екатерина Николаевна.

В один из таких вечеров у них зашел разговор о Рудике Изельмане. Необязательный, ленивый, когда все иные темы (политика, шансы нашей сборной на чемпионате мира по футболу и цены на любимый Ерофеичем портвейн) были исчерпаны.

— Скользкий тип, — прокомментировал Ерофеич, отправив в рот ломтик сыра. — Этакая рыба-прилипала — явление распространенное, тут и говорить не о чем. Но вот история с его скрипачом… Владислав Виндзоров — не приходилось слышать? Бешеный талант, лауреат международных конкурсов и прочая…

— И что с ним случилось? — поинтересовался Егор.

— Прошлым летом — кажется, в июне, Рудик повез его во Францию, на гастроли. А когда ехали обратно — уже после Москвы (они сначала летели самолетом из Парижа в Москву, а уж оттуда — поездом до родных осин…), скрипач исчез. Вышел в вагон-ресторан и не вернулся. Милиция весь состав обшарила сверху донизу и местность вдоль железнодорожного полотна…

— Ничего не нашли?

— Футляр от скрипки. В лесочке, в полукилометре от станции «Солнечная» — там поезд стоит три минуты. Мне Володька, приятель мой, рассказывал, будто на футляре были следы крови… Мы с ним, с приятелем то есть, вместе когда-то служили в линейном отделе.

— А дорогая была скрипка? — спросил Егор.

— Да уж не за тридцатник купленная в универмаге.

— Так, может, из-за нее…

— Может, и из-за нее, — не стал спорить Ерофеич. — К остальному багажу грабители не притронулись, взяли только скрипку… Скрипку забрали, а футляр выбросили, вот что странно.

— Значит, розыск ничего не дал?

Ерофеич развел руками.

— Нет трупа — нет преступления. Хозяин, помнится, даже деньги ментам совал (немалые, кстати), чтобы искали получше.

— И что?

Ерофеич хмыкнул.

— Взяли, не подавились. Да что толку.

Солнце медленно опускалось за кромку леса — тускло-оранжевое и надменное, точно шар Монгольфье. Егор встал правым боком к «крепостной стене», огораживающей особняк — так, чтобы в «кадр» попал закат над озером и некое незавершенное строительство на противоположном берегу, и раскрыл привезенный с собой этюдник.

Строительство выглядело живописно: этакие серовато-желтые каменные зубцы (туф, определил Егор), которые при известном воображении можно было принять за старинную крепость.

Сзади хрупнула ветка. Егор обернулся, подумав вначале, что это Ромка Заялов вернулся в неурочный час (тот познакомился на днях с учительницей-разведенкой из поселковой школы и возвращался от нее лишь под утро, играя блудливой улыбкой на лице и аккуратными синячками в вырезе пиратской тельняшки). Однако это оказалась Мария. На ней были черные джинсы и голубой джемпер — этот простенький наряд ей удивительно шел. Она посмотрела на этюдник, перевела взгляд на Егорову клетчатую ковбойку и спросила:

— Тебе не холодно?

— Я привык, — буркнул Егор. И глупо спросил: — Почему ты одна?

— Юлий в городе по делам… Еще не вернулся.

— А Дамир… Разве он тебя отпускает?

— Он тоже в городе. И потом — что значит «отпускает»? Я не пленница.

— Знаю, ты хозяйка, — усмехнулся Егор, отчего-то досадуя на себя.

Она помолчала, глядя на озеро, потом, почувствовав, видимо, Егорово настроение, тихо произнесла:

— Юлий, в сущности, хороший человек. Только очень несчастный… Можно иметь красивый дом, собственную торговую компанию, летать на Канары в выходные — и быть таким вот… Несчастным и одиноким. Жутко одиноким, не по-человечески.

— Значит, ты его пожалела? — резко спросил он. — Я думал, ты его любишь.

Машенька зябко повела плечом.

— Любовь бывает разная, — медленно проговорила она. — Бывает любовь-восхищение… Или любовь-благодарность — если человек сделал для тебя что-то очень большое и важное. Бывает любовь-жалость — если мужчина слабый и несчастный. Это не самое плохое чувство.

— А… просто любовь? — спросил Егор внезапно севшим голосом.

— Просто любовь… — Машенька сделала паузу. — Это если любишь человека, который для тебя даже не самый лучший — просто единственный.

Ажурная беседка на том берегу утратила буйство предзакатных красок и стала целиком фиолетовой — цвета сосновых крон в вышине, цвета ракиты у кромки воды, цвета самой воды…

Цвета Машенькиных волос, струящихся вдоль спины — Егор, не удержав искушения, протянул руку, чтобы дотронуться до них, и вдруг Маша испуганно вскрикнула. Чуть справа, возле каменного забора, под чьей-то ногой хрустнула ветка, и нечто темное, стремительное, бесформенное (так показалось) в мгновение ока пронеслось меж деревьев.

— Птица, наверное, — успокаивающе сказал Егор. — Не знал, что здесь такая глушь.

— Птица? — Мария в страхе прижалась к Егору. — Это человек!

Егор дернулся наперерез, ориентируясь по топоту ног впереди, метрах в пятнадцати… Выскочил на асфальт, сделал оборот вокруг оси, на всякий случай изготовившись к бою…

Незнакомец исчез — ни шороха вокруг, ни движения. Или тот, за кем Егор гнался, гораздо лучше его знал окрестности, или…

— Егор!

Он обернулся. Машенька выбежала на дорогу — волосы растрепаны, тревога в широко раскрытых глазах… Егор подскочил к ней, обнял, прижал к себе, ощутив, как приступ мучительной нежности буквально скручивает его в бараний рог, достает до печенки, разрывает изнутри прутья грудной клетки… Черт, да приди сюда хоть целое вражеское войско — Егор только рассмеялся бы, шагнув навстречу копьям и стрелам. И вряд ли нашелся бы человек, который позавидовал тому войску…

— Егорушка…

— Все хорошо, родная, — неверными губами произнес он. — Все хорошо, никто тебя не тронет.

— А… тот, в лесу?

Егор успокаивающе улыбнулся.

— Пусть попробует.

…Его руки искали ее руки. Ее губы искали его губы — и нашли, конечно, куда им было деться даже в чернильной темноте, пришедшей на смену закату. Темнота была наполнена невнятным шелестом ветвей, стрекотанием цикад и оглушительным биением сердца. Точнее, двух сердец, бившихся в унисон, от которого когда-то рухнул какой-то там мост — что ж, ничего удивительного в том, что он рухнул…

Идиллия, однако, оказалась недолговечной. В сумрак беспардонно врезались автомобильные фары, Мария отстранилась от Егора, оба обернулись и зажмурились, точно два неосторожных оленя — за секунду перед тем, как впечататься пятнистыми телами в бампер припозднившегося рефрижератора.

У шофера, однако, была хорошая реакция. Тормоза коротко взвизгнули, хлопнули дверцы, и из «Мерседеса» вышел господин Милушевич в сопровождении азиата-телохранителя. Мать твою…

— Гуляем? — светски улыбнулся Юлий.

— Здесь был человек, — быстро сказал Егор. — Я не уверен, но, по-моему, он спрыгнул со стены.

Улыбка с лица бизнесмена не исчезла — просто трансформировалась из светской в недоверчивую. Дамир вынул из кармана мобильник и потыкал в кнопки.

— Ерофеич, это я… У вас все спокойно?.. А ты проверь. Я буду на связи.

— А что вы здесь делали, разрешите полюбопытствовать? — вдруг спросил Юлий.

— Рисовал, — нехотя ответил Егор, чувствуя себя полным идиотом. — Я оставил этюдник у озера. Послушайте, я понимаю, это звучит не слишком убедительно, но…

— Машенька, садись в машину, — ровным голосом произнес Юлий.

Она подчинилась: опустив голову, прошла мимо Егора, и уже возле дверцы быстро посмотрела на него — с мольбой и надеждой.

Егор с Юлием стояли друг напротив друга — оба приблизительно одного роста и комплекции.

— Что у тебя было с Машей? — глухо спросил бизнесмен. — Говори, не трону. Все-таки я твой должник.

— Ничего, — ответил Егор без надежды, что ему поверят.

Ему и не поверили. Юлий покачался с пятки на носок, поразмыслил и вынес приговор:

— Вот что, маляр-штукатур. Чтобы к утру духу твоего здесь не было. Насчет оплаты не беспокойся, чек я пришлю.

Чтобы собрать вещи, оставшиеся в гостевом домике, понадобилось минут десять. Егор критически осмотрел свой рюкзак, попинал его ногой, придавая форму, лег на кровать и закинул руки за голову. Внезапно навалилась усталость. Веки сами собой смежились, некоторое время Егор еще зачем-то боролся со сном, потом махнул рукой. Все равно до утра с места не сдвинусь, решил он, пусть хоть НЛО приземлится на лужайку перед фонтаном…

Он пребывал в дремотном состоянии не больше получаса. Открыл глаза (ночь и луна за окном), повернул голову и увидел Юлия, сидящего на стуле возле кровати. Должно быть, в лице Егора что-то отразилось: некая готовность к активным действиям, потому что компьютерный магнат отодвинулся вместе со стулом на безопасное расстояние и усмехнулся:

— Что, прикидываешь, с какой руки двинуть мне в челюсть?

— С чего вы взяли? — хмуро поинтересовался Егор.

— Так у тебя на роже написана вся твоя пролетарская ненависть. Крупным шрифтом. Я угадал?

— Нет.

Юлий взглянул с любопытством.

— Вот как? О чем же ты размышляешь?

— Думаю, зачем вы пришли. На дверь вы мне уже указали, вещи я собрал. Утром уеду.

Юлий встал, покачнулся, как гироскоп, и Егор вдруг заметил то, чего не понял раньше: компьютерный магнат был здорово «подшофе».

— Как он выглядел? — вдруг спросил Цезарь и уточнил: — Тот, кого ты видел в лесу.

Егор подумал.

— В общем-то, я мало что разглядел… Возможно, высокий, возможно, худой… Я вначале принял его за крупную птицу.

— Продолжай.

— Собственно, все… Единственная деталь: он очень неплохо бегает. И ни разу не споткнулся, а в лесу, в сумерках, споткнуться — раз плюнуть. Я бы сказал, что этот тип бывал здесь — и не однажды. Я бы на вашем месте поискал в собственном окружении…

— Ну, ты пока не на моем месте, — заметил Юлий. И спросил — неожиданно, в любимой манере резко менять направление, не включая поворотника: — Выпить хочешь? Тогда пошли. Барахло свое оставь, никто не украдет. Приличный дом все-таки…

Они прошли в кабинет. Юлий подошел к стеллажу, вытащил несколько книг, ткнул пальцем куда-то в заднюю стенку, и — Егор присвистнул от удивления, — стеллаж вместе с частью стены бесшумно повернулся вокруг оси. Егор осторожно приблизился, заглянул в проем и увидел уходящие вниз ступеньки.

— Пещера Али-Бабы, — Юлий сделал приглашающий жест. — Заходи, не бойся.

— А «Амонтильядо!» мне кричать не придется? — на всякий случай осведомился Егор.

— Если бы я всех своих недругов замуровывал в стены, — ответил компьютерный магнат, обнаружив похвальное знание классической литературы, — мне скоро жить стало бы негде.

Щиколотки коснулось что-то мягкое. Егор опустил взгляд. Кессон (вот кто чувствовал себя хозяином!) испытующе посмотрел в глаза и важно прошествовал вперед. Что ж, хмыкнул Егор, пещера так пещера.

Комната, куда они попали, и впрямь напоминала пещеру. У Егора в детстве тоже была своя сокровищница: она находилась в чреве старого тополя недалеко от их дачного участка. Корни дерева с одного бока выползли из-под земли, образовывая настоящий шатер: взрослому нипочем не втиснуться, а девятилетнему мальчишке — в самый раз. Там, в вырытой ямке, под цветным стеклышком, и хранились собственно сокровища: спичечная коробка с засушенным жуком-оленем, жестянка с обертками от американской жвачки, настоящий патрон от ружья, оловянный мотоциклист и перочинный ножик с гербом города Твери на рукоятке. Юлий Милушевич был человеком иного масштаба, и сокровища были ему под стать. Роль фантиков от жвачки здесь играли старинные гравюры, оловянный мотоциклист был с успехом заменен коллекцией часов — карманных, настольных, настенных и двух напольных, повторяющих Биг-Бен в миниатюре, а ножик с гербом на пластмассовой рукоятке трансформировался в собрание холодного оружия, развешанного на двух стенах, не занятых гравюрами: пара дуэльных «лепажей», австрийский багинет, короткоствольный драгунский карабин, две кавалерийские сабли, повешенные на стену крест-накрест…

Сабли понравились Егору больше всего: от их голубовато-серых изогнутых клинков, черных от времени рукоятей (то ли искусственно состаренных, то ли чудом сохранившихся), полукруглых эфесов в тусклой позолоте веяло силой. Настоящей, не показной, старинной: подержишь такую саблю в руках и поймешь, что далекий твой предок прожил жизнь, не посрамив чести. Богатыри, не мы…

— Эта сабля принадлежала генералу Ермолову, — сказал Юлий, неслышно подойдя сзади. — В битве под Вереей на него напал вражеский гренадер. Ермолов отбил штык и ударил сам. Гренадер подставил ружье, чтобы защититься, и сабля перерубила ружье пополам. С тех пор на клинке — вот здесь, видишь? — появилась зарубка. Ермолову предлагали выправить ее, уверяли, что следа не останется, но генерал не позволил.

Юлий, медленно прошелся по комнате, остановился у небольшого сейфа, скромно притулившегося в углу, и любовно погладил дверцу.

— А здесь хранится самый ценный мой экспонат. Вещь, которую Наполеон Бонапарт считал своим талисманом. И которая, если верить всем этим мистическим сплетням, его и погубила… Хочешь посмотреть? — Юлий хохотнул. — Впрочем, нет, тебе достаточно того, что ты уже видел.

— Откуда у вас все это? — спросил Егор.

— Кое-что приобрел я сам, но основное — от отца. Это был его пунктик — наполеоновские войны, — компьютерный магнат обозрел свою сокровищницу и проговорил: — Эти вещи принадлежали когда-то сильным мира сего. И любая из них стоит гораздо дороже, чем мой особняк. Но я храню их не из-за этого… Знаешь, они, эти вещи, действительно хранят ауру своих прежних хозяев. Стоит только взять в руки, чтобы почувствовать…

Он подошел к бару, встроенному в стену, протянул руку к едва заметной кнопке и добавил:

— Да, насчет домика для гостей. Насколько я помню договор, все должно быть готово к следующему понедельнику. Надеюсь, успеешь? Вот и отлично. Работаешь ты неплохо, можно даже подумать о прибавке к гонорару.

— Я не просил прибавки.

— А зря. Хороший ты парень, Егор. Слегка наивный, но в общем и целом…

Юлий нажал кнопку. Дверца бара открылась, обнажив зеркальное нутро, Юлий извлек на свет Божий бутылку «Каберне» и два бокала.

Кессон тем временем неспешно, по-хозяйски, продефилировал по комнате, прыгнул на подоконник и потянулся носом к цветку в маленьком керамическом горшочке — видно, понравился запах.

— Красивый у вас зверь, — сказал Егор, приготовившись услышать в ответ тираду в духе «Смотри не стибри, в асфальт закатаю».

Однако Юлий молчал. Егор перевел взгляд на собеседника — и вздрогнул.

Потому что лицо Юлия вдруг перестало быть лицом. Оно как-то странно застыло, превратившись в жутковатую маску — не карнавальную, а, скорее, посмертную, гипсовый слепок, покрытый трещинами.

— Что с вами? — негромко спросил Егор.

Юлий явно хотел что-то сказать, но не мог. Он закашлялся, рванул ворот рубашки — так, что две верхних пуговицы застучали по полу… Егор подошел к окну, выглянул наружу: ничего подозрительного. Тишина, посеребренная луной лужайка с каменными дельфинами, фрагмент парка на заднем плане и фонарь на витиеватой подставке. Ни души.

— Там никого нет, — успокаивающе проговорил Егор. — Вам почудилось.

И хотел добавить сакраментальное «Пить надо меньше», но не добавил. Юлий стремительно подскочил к окну и резко, едва не взвизгнув, швырнул на пол горшочек с геранью.

— Это ты… — прошипел он, с трезвой ненавистью глядя на Егора. — Ты приволок сюда эту дрянь?!

Егор на всякий случай отступил на шаг.

— Успокойтесь. При чем здесь я?

— А кто? — компьютерного магната трясло крупной дрожью. — Кто, кто, кто, мать твою?!

В дверь аккуратно постучали.

— Хозяин! Юлий Валентинович, с вами все в порядке?

— Зайди! — рявкнул Юлий.

Дамир вошел, увидел на полу черепки, и кожа на его скулах опасно натянулась.

— Откуда это здесь?

Магнат с сожалением оторвался от бутылки.

— Я тоже хотел бы знать. И я выясню это, черт побери…

…Результаты опроса персонала оказались нулевыми. Все трое — кухарка, горничная и охранник — явились без промедления, словно солдаты, поднятые по тревоге. У Егора создалось впечатление, что в эту ночь вообще никто не смыкал глаз.

После подробной разборки с челядью Юлий заперся в кабинете. Челядь нерешительно потопталась в коридоре и разбрелась по комнатам. Егор сошел в крыльца на лужайку, намереваясь вернуться к себе в гостевой домик, и тут кто-то тронул его за плечо.

Егор выругался про себя. Чертов азиат подобрался совершенно неслышно — он вообще, казалось, способен был не издавать шума при передвижении, будь под ногами крупная галька или листовое железо.

— Не возражаете, Егор, если мы немного прогуляемся?

Тот пожал плечами: совершенно не понимаю, почему бы двум благородным донам не прогуляться в пятом часу утра…

В полном молчании они пересекли центральную лужайку, обогнули фонтан с тремя каменными дельфинами и подошли к дверям гостевого домика. Дамир несильно толкнул дверь и присвистнул:

— Не заперто… Воров не боитесь?

— Меня заверили, что здесь не воруют.

Они вошли. Егор включил свет, и — безумие заразительно — инстинктивно огляделся: не появилось ли само собой в его обители какое-нибудь домашнее или дикое растение. Финиковая пальма, к примеру. Глупости, конечно. Дамир мыслил более масштабно: он шагнул к шкафу, бесцеремонно распахнул обе створки и заглянул внутрь.

— А как насчет санкции прокурора? — вежливо поинтересовался Егор.

Дамир раздвинул губы, дав понять, что оценил шутку. Через пару минут он добрался до Егоровой джинсовой куртки — неизменной спутницы хозяина на протяжении последних пяти лет — сунул руку в карман и вытащил некий серый комочек.

— Ваше хозяйство?

— Без понятия, — честно ответил Егор.

— А вы посмотрите внимательно.

Егор подошел, взял в руки комочек и осторожно развернул.

Это был товарный чек с названием магазина («Ольвия», «цветы, домашние растения и букеты на все случаи жизни»), датой и временем покупки (сегодняшний… нет, уже вчерашний день, время 16.00) и наименованием товара («пеларгония розовая в горшочке № 4»).

— Откуда это взялось? — глупо спросил Егор.

Глупее не придумаешь — однако азиат не улыбнулся. Только проворно сунул руку под пиджак, когда хлопнула входная дверь. На пороге возник Ромка Заялов. Он с легким удивлением взглянул на следы шмона, поцокал языком и выдал фразу из классики:

— Что, Рольф, готовитесь к эвакуации?

Глава 11. Кто виноват?

— Юлий, прекрати, — Машенька по-прежнему была бледна, ее взгляд метался от Егора к компьютерному магнату и обратно. — Егор, объясни им, что ты не виноват!

Егор молча отвернулся. «Скажи, что не виноват…» Сказать можно, вопрос — поверят ли… Вот только доказывать свою непричастность не хотелось. Не хотелось — хоть режь — доказывать свою правоту, а хотелось развернуться и уйти, предварительно сплюнув на чистый пол. И забыть, как предутренний кошмар, и этот особняк, и его обитателей, один из которых (вдруг стукнулась в голову мысль) вполне мог подсунуть хозяину послание в духе «Тайны черных дроздов» Агаты Кристи. Эта версия выглядела куда правдоподобнее мифического Человека-у-озера — нет, никаких призраков, никаких ниндзя, перелетающих через стены… Кто-то свой…

Ромка пришел под вечер — сердитый, даже злой, и какой-то виноватый одновременно.

— Тебя тоже выгнали? — спросил Егор, в свою очередь чувствуя укол совести (из-за меня ведь, черт возьми…).

Ромка вошел, сел на диван и сообщил ближайшему углу:

— А с какой стати меня выгонять? Я чужих невест среди ночи не тискаю, в хозяйский кабинет без стука не вламываюсь, и цветы дарю исключительно женщинам на Восьмое марта… Я вообще на редкость законопослушный гражданин, даже улицу всегда перехожу на зеленый свет.

Роман поднял глаза на собеседника. В глазах стояла грусть. Да что там грусть — тоска. Зеленая, как заросший ряской пруд.

— И какого черта ты влез во все это дерьмо? Нас наняли, чтобы мы расписали этот гребаный домик для гостей, только и всего. А ты…

Егор молчал. Роман принял это как должное, вздохнул и встал с дивана.

— В общем, прости, но для меня очень важна эта работа. Ты-то намалюешь еще пяток картин, продашь лохам на рынке — вот и «бабки» в кармане. А мы — неспособны-с. И бывшая моя вчера нагрянула — грозится подать в суд за неуплату алиментов… — он снова помолчал. — Когда ты ушел, я объяснил Юлию, что к твоим левым делам никакого касательства не имею — собственно, ты мне вроде бы вообще не друг, а так, знакомый одного приятеля. И что гостевой домик я могу закончить и сам, основная работа уже сделана.

Проводив друга детства, Егор бесцельно побродил по квартире, включил и выключил телевизор, вытащил из-за шкафа три свои картины в подрамниках, поставил в ряд на диване. Следовало привести полотна в конкурентоспособный вид, хотя бы пыль стереть… Почему-то стало жалко. Не пыли, конечно, а самих картин, которые завтра пойдут на продажу. И даже немного стыдно — будто он собрался продавать любимую собаку, которую нечем стало кормить.

Он не успел додумать эту мысль до конца: в дверь позвонили. Ромка, подумалось то ли с огорчением, то ли с облегчением. Не вынесла душа поэта, пришел мириться. Любопытно, чем он затарился на этот раз: «Белым медведем» или «Очаковым»? Поразмыслив, Егор поставил на «Очаково».

И продулся в прах.

Некоторое время он молча стоял на пороге. Потом провел рукой по лицу и растерянно произнес:

— Машенька…

На кухне у Егора жил сверчок. Он трещал где-то за плитой — сначала страшно надоедал, потом Егор притерпелся. И даже обнаружил в этом соседстве положительные стороны: теперь, случись очередной приступ бессонницы, он был не один. Вот и сейчас — Маша незаметно уснула прямо в кресле, Егор осторожно перенес ее на диван и укрыл пледом, а сам на цыпочках пробрался на кухню и выглянул в окно на улицу.

Телефон в прихожей зазвонил громко и требовательно. Даже сверчок на кухне испугался и притих. Егор снял трубку.

— Я слушаю.

— Мария у тебя?

Юлий, не к ночи будет помянут.

— Допустим.

— Что она делает?

Егор посмотрел вглубь комнаты и ответил чистую правду:

— Спит на диване.

Трубка помолчала.

— Если ты ее хоть пальцем тронешь… хоть пальцем, понял? Я тебя удавлю собственными руками.

Странно, но эта угроза, произнесенная тоскливым шепотом, окончательно успокоила. Егор даже ощутил нечто вроде жалости к собеседнику: вот ведь несчастье, всю жизнь ходить в обнимку с телохранителем и спать с пистолетом под подушкой… Свихнуться недолго.

— Она в безопасности, — сказал он. — А вот насчет тебя — не уверен.

— Ты что, — выдохнул Юлий. — Ты мне угрожаешь, сопляк?

— Нет. Я просто хочу, чтобы ты включил свои мозги, наконец. И сообразил, кому ты мог перейти дорогу. Кто прислал тебе эту чертову герань. Тебе ведь отлично известно, что это сделал не я. И что Мария тут не при чем — тебе просто хотелось сорвать на ком-нибудь злость. А истинный твой враг по-прежнему где-то рядом с тобой.

Юлий молчал.

— И передай своей службе безопасности, — сказал Егор, — или как ты ее называешь… Пусть займутся своими прямыми обязанностями: охраняют босса. Ко мне ее не подсылай: себе дороже.

Он положил трубку на рычаг, подошел к дивану и осторожно присел на краешек. Машенька спала, накрытая пледом. Волосы ее растрепались во сне — когда-то, в первую встречу, они вызвали у Егора мысль, что Мария — полукровка, что ее мама были грузинкой или цыганкой. Теперь эти волосы были прямо под его рукой — Егор с трудом удержался от искушения погладить их. Ничего, неслышно шепнули его губы. Черта с два кто-нибудь до тебя доберется. Пусть сначала через меня переступит…

Утром Егор застал Марию за сборами. На его вопрос: «Куда ты?» она ответила коротко: «Не хочу тебя стеснять. Поживу пока у Ляли Верховцевой».

— Ты с ума сошла, — искренне сказал он. — Что значит «стеснять»? Оставайся здесь сколько захочешь. Хоть на всю жизнь…

Она едва заметно улыбнулась и покачала головой.

— Прости, Егорушка. Мне бы сначала в себе самой разобраться.

Он понял, что упрашивать ее бесполезно. Только хмуро проговорил:

— Тогда поедем вместе. Мало ли что…

…Ляля встретила их с неподдельной радостью. Ее искусно подведенные глаза буквально источали причудливую смесь веселого ужаса и жгучего любопытства. Выслушав историю в кратком изложении Егора (Машенька больше отмалчивалась), она села на диван, подтянула колени к подбородку и вынесла вердикт:

— Дела, едрена Матрена… Что ж, подруга, поживешь пока здесь. Подождешь, пока страсти не улягутся, сама успокоишься… А с комендантшей я договорюсь.

— Спасибо, — улыбнулась Машенька и покаянно добавила: — Прости, свалилась я тебе как снег на голову…

Лялечка пожала плечами.

— Живи, сколько хочешь. Тем более что я, наверное, съеду отсюда в ближайшее время.

— Куда съедешь?

— Да так… Наклевывается один вариантик. А тебе совет, мышонок: разводись со своим бизнесменом и выходи замуж за нормального психически здорового мужика, — она фамильярно похлопала Егора по плечу. — Пусть без «Мерса» и златых цепей поверх малинового пиджака, зато сильного и надежного.

— Лялечка, я тебя обожаю, — растроганно сказала Маша. — А что за «вариантик», если не секрет?

Этот невинный, на первый взгляд, вопрос неожиданно вызвал бурную реакцию. Ляля взглянула на часы и вдруг стремительно, как ракета на старте, подскочила вверх.

— О, мать твою, за мной зайдут с минуты на минуту, у меня рожа еще не нарисована, а я тут с вами лясы точу…

Она едва успела скрыться за распахнутой дверцей шкафа, как в комнату постучали.

— Не заперто, — крикнула Ляля, и дверь послушно отворилась.

Егор повернул голову, увидел на пороге фигуру, декорированную знакомой угольной бородой, и присвистнул:

— Однако…

Ромка Заялов был начищен, как самовар к деревенскому празднику, и источал нестерпимое одухотворенное сияние. Борода его была аккуратно пострижена, а внеклиматическую абордажную тельняшку сменил грандиозный костюм-тройка. В руке Роман скромно держал вовсе уж запредельную для него вещь — три алых розы в шуршащем целлофане: апофеоз Большого Стиля, намертво пригвоздивший Егора к стулу.

— Ну, скоро ты… — начал Роман, увидел Егора и громко икнул от неожиданности. — Привет. А я тут шел мимо, дай, думаю, зайду… То есть я имел в виду…

— Присаживайся, милый, — пропела Лялечка из-за импровизированной ширмы. — Я через пять минут буду готова.

— Я подожду в коридоре, — бухнул друг детства и ретировался в дверь спиной вперед.

Ромка подпирал стену в коридоре. Егор подошел, оглядел приятеля с ног до головы, и вдруг обрадовался — по-мальчишески, буквально до слез, оттого, что вот он, друг детства, никуда не исчез, стоит перед ним, не зная, куда деваться от неловкости. И оттого, что недавно выросшая стена между ними рассыпается на глазах.

— Дуешься на меня? — спросил Ромка, пристально изучая дверь женского туалета в конце коридора.

— О Господи, за что?

— Ну, я ведь не ушел от Юлия. Вроде как предал тебя.

— Перестань, — искренне сказал Егор. — Если я вдруг по пьянке свалюсь с балкона, тебе что, тоже прыгать вслед за мной? Расскажи лучше, как это вас с Лялей угораздило познакомиться.

Ромка, проехав скользкую тему, облегченно вздохнул.

— Да, в общем, случайно. Знаешь, как это бывает: случайно встретились, разговорились, обнаружили общих знакомых (то бишь тебя с Машей)… Я грешным делом и подумал: а вдруг это судьба! Нет, я понимаю, что я для нее не подарок: ни собственного угла, ни нормального заработка, да и характер у меня…

— Ну, это ты зря. Может быть, как раз подарок. Не все же ей… — Егор почувствовал, что чуть не ляпнул лишнего, и замолк.

Роман поморщился.

— Знаю, знаю. Она из своего прошлого секрета и не делала. Наоборот, рассказала, чем занималась, чтобы все по-честному…

— И тебя это не пугает?

— После моей бывшей-то? — Роман хохотнул. — Я теперь могу плавать в бассейне с нильскими крокодилами. И спать в яме с ядовитыми змеями.

— Что ж, совет да любовь… А как дела там? — Егор неопределенно махнул рукой, но Роман понял. — Ничего больше экстраординарного не произошло?

— Тишь, гладь и божья благодать, — доложил друг детства. — Гостевой домик я почти закончил, теперь вот забор подшаманиваю. Бабки получил нормальные, без обмана. Думаю, может, охранником к хозяину наняться — на пару с Ерофеичем сидеть в будке перед мониторами? Не знаю только, возьмут ли…

Они расстались на улице. Роман, расхрабрившись, даже положил широкую ладонь на Лялечкино плечо. Та, нисколько не удивившись, обняла спутника за талию и спросила напоследок у Марии:

— А что, Юлий с тех пор больше не звонил?

— Звонил два раза, — нехотя сказала Маша. — Я не отвечала.

Он позвонил в третий раз спустя несколько дней. Егор узнал об этом от Машеньки, когда встретился с ней на традиционном месте — у городского фонтана. Егор только что продал очередную свою картину и пребывал в самом благом расположении духа. Картина была из «парашютной» серии. Ее купила очаровательная шведка бальзаковского возраста, каким-то ветром занесенная в среднероссийскую глубинку.

— Юлий звонил, — сообщила Мария, глядя куда-то мимо Егора.

— Что ему нужно?

— Кессон умер.

— Вон оно что… — известие, в общем-то, не столь значительное, опечалило Егора по-настоящему. Кессон был, пожалуй, самым симпатичным существом в Юлиевом особняке (исключая Машеньку, разумеется). — Что с ним случилось? Попал под машину?

— Не знаю. Юлий говорил очень сбивчиво — жаловался, что на него разом обрушилась масса несчастий. Затопило спальню (какая-то авария на втором этаже), через два дня умер Кессон, сам Юлий, кажется, серьезно заболел: рези в желудке, сильный кашель… — она нерешительно помолчала. — Он просит меня приехать.

— Зачем? — угасшая было неприязнь к компьютерному магнату разгорелась с новой силой. — Он ударил тебя, выгнал из дома, обвинил черт знает в чем, а ты хочешь его простить?

А ведь простит, подумалось с горечью. Таков менталитет русских женщин: прощать и жалеть, повторяя про себя не пойми кем придуманную идиому: бьет — значит любит. Вот же хрень…

— Послушай, — как можно убедительнее произнес Егор. — Ты ему ничем не обязана. Абсолютно ничем…

— При чем здесь это? — мягко сказала Мария. — Я все еще его жена. Я должна узнать, что случилось.

Егор помолчал и сухо спросил:

— Мне поехать с тобой?

— Не нужно, — ответила Маша. — Я сама справлюсь.

— Как знаешь, — буркнул Егор.

И рассердился на себя, поняв, что испытывает истовое облегчение: ехать в Юлиев особняк активно не хотелось. Как, впрочем, и отпускать Машеньку одну: мало ли что может случиться в этом чертовом доме.

В ближайшем ларьке Егор купил бутылку дешевой водки. Пришел домой, сел за кухонный стол, жахнул полный стакан, не почувствовав вкуса и только усмехнувшись: вот так, мол, сколько ни зарекайся, ни выливай спиртное в унитаз (знакомый психолог утверждал, что помогает… Черта с два), а все равно, рано или поздно…

Он не помнил, сколько прошло времени. Очнулся, когда за окнами было темно, а в прихожей надрывался телефон. Егор запустил в него стаканом — не попал, конечно. Глазомер не тот, рука не та… Обреченно вздохнул, подошел, придерживаясь за стенку, лаконично выдохнул в трубку:

— Ну?

— Егор… — кажется, на том конце человек еле сдерживал рыдания. — Это Мария. Егорушка, ты мне нужен…

— Маша, — наконец сообразил он. — Что случилось? Где ты сейчас?

— В особняке. В спальне. Егор… Юлий мертв. Приезжай, пожалуйста. Мне страшно.

И трубку повесили.

Егор добрался до места в рекордно короткий срок — благодаря попутному грузовику, шофер которого, видимо, начинал карьеру пилотом «Формулы-1». Он с одинаковой лихостью обставлял на шоссе все транспортные средства — от груженых фур с прицепами до хищно вытянутых импортных лимузинов.

Минут пять Егор терзал кнопку звонка. Наконец правая створка ворот открылась, и на пороге показался охранник Савелий Ерофеич — в традиционном камуфляже и с кобурой на животе. Лицо у стража было спокойным: то ли он еще не знал о кончине хозяина, то ли Машенькин звонок Егору просто почудился.

— Где Мария? — быстро спросил Егор вместо приветствия.

— В доме, — растерялся страж. — Днем приехала… Эй, а тебе чего надо, парень?

Егор оттолкнул охранника и вбежал на территорию. Тишь, гладь и божья благодать, как давеча выразился друг детства. Егор подскочил к двери дома, дернул на себя (не заперто), влетел в холл и крикнул: «Маша!»

Тишина. Вязкая, плотная, нехорошая — в такой тишине вполне можно нарваться на все, что угодно, в том числе и на пулю из-за угла… Он миновал гостиную, свернул в коридор (ага, вот кабинет, вот спальня…), постучал и снова крикнул:

— Маша, ты здесь? Это я, Егор!

В спальне что-то шевельнулось. Послышался всхлип, и, кажется, звякнуло стекло. Егор приложил ухо к двери, и в этот момент в затылок вжалось нечто твердое и угрожающе прохладное.

— Не двигаться, — услышал он за спиной. — Руки вверх, лицом к стене… Шевельнешься — башку разнесу. Как ты вошел?

— Через дверь, — объяснил Егор, поспешно выполняя приказание. — Дамир, там Маша… С ней что-то случилось.

Тяжелые ботинки протопали по коридору, заполошно подбежал Ерофеич и сердито проговорил, борясь с одышкой:

— Говорю ему «Стой!», а он прет, как лось. Я бы тебе, парень, пальнул в спину, и ничего бы мне не было, кроме благодарности…

— Присмотри за ним, — не раздвигая губ, сказал Дамир, а сам постучал в дверь спальни. — Мария Владимировна, откройте. Или хотя бы отзовитесь. Если не можете говорить, сбросьте что-нибудь на пол.

Снова тишина. Целая вечность прошла в полной тишине, прежде чем дверь тихонько скрипнула. На пороге возникла Машенька — бледная до обморока, с ладонями, почему-то испачканными в крови. Азиат отодвинул ее плечом и изящным танцующим движением скользнул в комнату.

— Что у тебя с руками? — тихо спросил Егор. — Откуда кровь?

— Я поранилась, — так же тихо сказала Маша. — Бокал разбился, я собирала осколки.

— Какой бокал?

— С вином. Юлий разбил бокал… Егорушка, ты ведь не уйдешь?

— Глупенькая, куда я уйду? Постой здесь, ладно?

Ерофеич вякнул что-то предостерегающее — Егор, не обратив внимания, прошел в спальню вслед за Дамиром и остановился на пороге.

Первое, что бросилось ему в глаза — это сырые потеки на светло-зеленых стенах: понятно теперь, о какой аварии шла речь. Сырые (впрочем, уже подсыхающие) потеки на старинном гобелене, как раз на том месте, где маленькие охотники в пробковых шлемах целились из ружей в тигра. Будто сама природа, разгневавшись на людей, задумала стереть их — если не с лица земли, то хотя бы с поверхности картины…

Гобелен столь уверенно доминировал в обстановке, что Егор вспомнил о Юлии только спустя несколько секунд. И перевел взгляд ниже, на белую с позолотой кровать. Компьютерный магнат лежал поверх покрывала, вытянувшись в струнку, запрокинув вверх посеревшее лицо и вцепившись скрюченными пальцами в ворот рубашки — словно ему не хватало воздуха. Дамир склонился над ним, позвал: «Хозяин! Вы слышите меня?», подержал за кисть, тщетно пытаясь нащупать пульс, выпрямился и сухо произнес:

— Он умер.

— От чего? — задал Егор глупый вопрос.

Дамир пожал плечами.

— Не знаю. Похоже на сердечный приступ.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал Ерофеич, появляясь на пороге. — Он лежит точно так же…

— Что? — не понял Егор.

Ерофеич молча указал на противоположную стену. На стене висела картина. Точнее, гравюра из Юлиевой «сокровищницы» — стало быть, он перенес ее в спальню, как и планировал. Великое должно настраивать на возвышенный лад — а что может быть возвышеннее, чем смерть…

Последние часы Наполеона на острове Святой Елены, работа кисти Луи Маршана, вспомнил Егор. Может быть, даже последние минуты: император на широкой кровати под балдахином, вокруг — офицеры в парадных мундирах с эполетами, дамы в длинных платьях, двое детишек в панталончиках, какой-то сгорбленный человек в рабочей одежде (то ли садовник, то ли слуга)… Скорбь и растерянность на лицах, перешептывание и тяжелый вздох: император скончался…

— Он лежит точно так же, — сдавленно повторил Ерофеич.

Егор и сам увидел: да, сознательно или бессознательно покойный Юлий Милушевич, Цезарь уездного масштаба, повторил посмертную позу французского императора — вытянувшись на постели и скорбно уставившись в потолок. И даже гобелен над кроватью был тот же самый (либо точная его копия) — полосатый тигр, притаившийся в зарослях, и охотники с несерьезными ружьями.

А потом — странное дело — гравюра вдруг раздвинула свои рамки и ожила. Пахнуло сыростью (ну да, Наполеон ведь умер в грозу), люди задвигались, зашелестели платья, кто-то приглушенно зарыдал, а человек в рабочей одежде, стоявший возле изголовья кровати, поднял голову и пристально посмотрел на Егора, словно узнал…

Спальня Юлия меж тем волшебным образом тоже заполнилась людьми. Две перепуганные женщины, какой-то рано полысевший господин, одетый в черный костюм, словно гробовщик (хотя, почему «словно»? Гробовщик в сложившихся обстоятельствах был бы весьма кстати), некий смутно знакомый мужчина в рабочем джинсовом комбинезоне — Егор поклясться бы мог, что мужчину зовут Романом — кажется, они дружили в далеком детстве…

Дамир наконец отлепился от тела патрона, сурово оглядел собравшихся и распорядился:

— Территорию особняка до приезда милиции прошу никого не покидать. Ерофеич, вызывай милицию и «скорую».

— Милицию? — вяло удивился Егор, борясь с некстати нахлынувшей дурнотой. — Зачем?

Азиат стрельнул глазами-щелочками.

— Я все-таки не врач. Я знаю только, что хозяин никогда не жаловался на сердце.

В коридоре, за дверью, что-то упало с глухим стуком. Егор выглянул и увидел Марию. Она была без сознания.

Глава 11. Город влюбленных

За 200 лет до финала.

Юг Франции, 10 флореаля 1804 года.

Тучный чернобородый господин, который сидел рядом со мной в дилижансе, читал газету. И ухмылялся время от времени, будто в передовице было напечатано нечто забавное.

— Нет, вы только посмотрите, что они пишут, — наконец обратился он ко мне, хотя мы и не были знакомы. — Я еще пять лет назад сказал Леонтине (это моя жена, пояснил он мимоходом): попомни мои слова, Леонтина, этот маленький капрал еще пустит Бурбонам кровь!

— Маленький капрал? — переспросил я рассеянно.

Мужчина довольно расхохотался.

— Наполеон, черт побери! Наполеон Бонапарт, который скоро станет нашим императором! Маленьким капралом его прозвали солдаты во время итальянского похода. Говорят, он на всех придворных церемониях появляется в сером военном сюртуке. Кое-кто поначалу кривился, а теперь это стало модой — носить военные сюртуки… Подумать только, какая низость: подослать к Бонапарту наемных убийц! Конечно, бандитов схватили — тайная полиция оказалась на высоте. Однако весь мир был уверен, что глава заговора, принц Конде, уйдет от ответственности: еще бы, член королевской фамилии… Как бы не так. Закон должен быть один для всех!

«30 вантоза XII года, — сообщалось в газете, — в Венсеннском замке военный суд под предводительством полковника Юлена приговорил к смертной казни опасного государственного преступника принца Луи-Антуана де Конде, герцога Энгиенского. Означенный преступник обвинялся в подготовке заговора с целью убийства Первого консула республики Наполеона Бонапарта.

Жители столицы хорошо помнят ужасной силы взрыв, прогремевший на улице Фиалок, близ здания Гранд Опера. Взрыв сей был учинен тайно прибывшими из Англии злодеями, дабы убить гражданина Первого консула, и лишь Божье провидение спасло последнего от гибели. Спешим сообщить, что несмотря на потрясение, вызванное происшествием, гражданин Первый консул прибыл в Оперу, не опоздав к началу увертюры Гайдна, и сказал приближенным, бывшим с ним с ложе: „Эти наглые роялисты собирались взорвать меня. Что ж, мы тоже не станем с ними миндальничать. Пусть они знают, на что мы способны!“ Эта краткая речь была встречена бурными овациями…»

Мой собеседник еще что-то говорил, помогая себе жестами, что-то доказывал и с кем-то спорил, но я не слышал его. В голове было пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель.

Принц де Конде, герцог Энгиенский, был казнен во рву Венсеннского замка ранним утром 21 марта 1804 года.

И какой-то совсем юный лейтенант (газета упоминала его имя: О’Делуа), командовавший расстрельным взводом, подошел затем к телу принца, тронул его концом шпаги и усмехнулся:

— А поговаривали, будто у королевских отпрысков в жилах голубая кровь. Оказывается, врут. Та же самая кровь, что и у всех.

И его товарищи, взяв ружья на плечо, ухмыльнулись в ответ, как люди, хорошо выполнившие свою работу. В газете, конечно, ничего похожего не было, но я очень ясно представил себе эту картину: зябкий сырой рассвет, комья земли во рву, под кирпичной стеной, и белозубая улыбка юного лейтенанта, не нюхавшего пороха…

— Но при чем здесь герцог? — вырвалось у меня помимо воли.

— Как? Вы не поняли? Да ведь он стоял во главе заговорщиков, тут черным по белому… Еще, небось, и денежки получал от английского правительства.

— Разве его вина была доказана?

— Да уж наверняка, можете мне поверить. Хотя вот что я вам скажу, сударь: будь я военным судьей — я бы не утруждался поисками доказательств. Знаете, сколько простых прохожих погибло при том взрыве возле Оперы? Двадцать! Двадцать невинных душ… Так вот, я бы взял двадцать… нет, пятьдесят роялистов, из тех, кто прислуживал Бурбонам, и вздернул бы на фонарных столбах вдоль дороги. Кстати, а вы, месье, не из эмигрантов ли?

Я тут же успокоил его, заверив, что и вправду долго жил за границей, но отнюдь не по политическим соображениям.

— Вот как? — подобрел он. — Чем же вы там занимались, позвольте спросить?

— Служил коммивояжером на фабрике в Бюлертале, — ответил я, решив придерживаться первоначальной легенды. — Теперь хочу попытать счастья в Лионе — там живут мои дальние родственники. Хотя я не уверен, что смогу их разыскать.

— То-то я гадал, почему вы не в курсе последних новостей, — заметил мой собеседник. — Что ж, дай вам Бог удачи, месье…

— Гийе, — представился я. — Арбо Гийе.

— Жорж Катильон. Обувное предприятие «Катильон и сыновья» в Париже.

— Ваше предприятие, должно быть, процветает?

Толстяк хмыкнул.

— Раньше, при Людовике, у меня была крошечная мастерская — мы шили башмаки и перебивались с хлеба на квас. В революцию мастерскую разгромила толпа. А сейчас я владею пятью магазинами с самой модной обувью, и еще мы продаем армии сапоги — самый ходовой товар в наше время. Наш будущий император имеет весьма воинственный характер… к счастью для меня. У вас очаровательная малышка. Где же ее мать?

— Не знаю, — ответил я чистую правду.

Месье Катильон осуждающе покачал головой:

— Вот они, современные нравы… Чем думаете заняться, если ваши родственники в Лионе не отыщутся?

— Поеду в Париж, — ответил я не задумываясь — так же не задумываясь, как назвал Лион вместо графства Фуа, куда направлялся на самом деле. — Правда, у меня нет там знакомых, но это меня не беспокоит. В Бюлертале я считался хорошим специалистом — думаю, и в Париже не останусь без работы.

Собеседник посмотрел на меня с одобрением.

— Что ж, будете в наших краях — милости прошу заглянуть ко мне, — он протянул мне маленький картонный квадратик с адресом на улице Ля Пинэ.

За время путешествия из Бадена во Францию (нет надобности подробно описывать его) Жанна-Луиза заметно вытянулась и похорошела. И превратилась в убежденную почемучку: «Почему?» стало ее любимым словом. Им она доводила меня до нервных колик.

— Почему? — спрашивала она, указывая пальчиком на деревья по обеим сторонам дороги.

— Что «почему»? — переспрашивал я. — Почему листочки на деревьях зеленые?

Она кивала. Я пускался в пространные наукообразные объяснения (чем человек меньше разбирается в каком-то предмете, тем наукообразнее и непонятнее он изъясняется — это я давно заметил), в конце концов путался, краснел и замолкал, отделавшись фразой «Так устроил Господь. Понятно?»

— Да, — обычно говорила Жанна, очаровательно морща лобик. — А почему?

Наверное, ее забавляли мои взгляды на разные вещи — от того, почему Земля круглая, а люди с нее не падают, до того, почему считается неприличным сморкаться в подол платья.

Удивительно, но здесь, в Фуа, ровным счетом ничего не изменилось. С крутого холма открывался вид на окрестные фермы. Я подхватил Жанну на руки, спустился вниз по тропинке и подошел к изгороди, за которой виднелся дом с зелеными ставнями. Я подошел к двери, уняв бьющееся сердце, и позвонил в медный колокольчик, висевший над косяком. Я ожидал, что откроет доктор Торнамболь, постаревший на семь лет. А пуще всего — что дверь вообще останется запертой.

Однако она отворилась. И я увидел на пороге женщину.

У нее были карие глаза с зеленоватым отливом, тонкий прямой нос и полураскрытые, словно для поцелуя, губы. И роскошные волнистые волосы одного цвета с глазами — разве что немного посветлевшие с того дня, когда я гладил их последний раз. Волосы выбивались из-под кружевного чепца и падали на правую щеку, совершенно скрывая ее. Женщина непроизвольно потянулась к ним, но отдернула руку и вытерла ладонь о передник. На левой ее щеке белело маленькое пятнышко от муки — должно быть, женщина месила тесто перед тем, как открыть дверь…

Мы стояли молча и смотрели друг на друга. Жанна у меня на руках завозилась и неуверенно сказала:

— Тетя…

— Эту тетю зовут Франсуаза, — внезапно охрипшим голосом пояснил я, и осторожно поставил девочку на землю.

Женщина сделала шаг с крыльца и качнулась вперед — я едва успел подхватить ее.

— Анри, — прошептала она сквозь слезы. — Анри, родной мой…

Пресвятая дева, как же давно никто не называл меня этим именем…

— Отец умер три года назад, — сказала Франсуаза, колдуя у очага. — Я похоронила его на кладбище за церковью.

Я обратил внимание, что она старается не поворачиваться ко мне правым боком. А когда она все-таки случайно повернулась, я вздрогнул. Через всю ее щеку — от верхнего края скулы наискосок до шеи — тянулся длинный шрам, будто от ножевого или сабельного удара. Франсуаза перехватила мой взгляд, покраснела и отвернулась.

— Кто это сделал? — спросил я.

— Солдаты, — отозвалась она тихо и как будто виновато. — Еще тогда, в Париже. В тот год, когда ты уехал.

— Синие? Тебе отомстили за то, что ты не донесла на герцога?

— Не знаю. Они ни в чем меня не обвиняли — просто ворвались в дом, и… Видимо, им нужно было только поживиться — на кухне лежало столовое серебро… Я испугалась и закричала. Один ударил меня, и я потеряла сознание. Очнулась — лицо в крови, а дом разграблен…

Я скрипнул зубами, словно от внезапной боли. В тот год, когда мы перебрались в Эттенхейм, и графиня Шарлотта, впервые отворив двери еще не обжитого поместья, впустила туда кошечку — где-то она вычитала об этом странном обычае, распространенном, кажется, у русских…

В тот день, когда моя жена, моя Франсуаза, умирала в разоренном доме на улице Клери, и меня не было рядом с ней. И можно сколько угодно говорить себе, что мы разлучились отнюдь не по моей вине, что мой долг был находиться рядом с герцогом — что толку от этого…

Я порывисто обнял Франсуазу и зарылся лицом в ее волосы. Она отшатнулась и напряглась, но не выдержала, обмякла и уткнулась лицом мне в грудь, а я шептал ей что-то ласковое и успокаивающее, и целовал в мокрые ресницы…

И думал о том, что ее шрам вовсе не кажется мне уродливым. А потом, когда Жанна заснула, и я поднял Франсуазу на руки и уложил в постель рядом с собой, то обнаружилось, что все мысли вовсе исчезли из моей головы, и стало не до них…

Я прожил в Фуа до следующей весны. Рабочие руки на фермах никогда не были лишними, а мне нужно было заработать денег на поездку в Париж. Я часто представлял себе, как вернусь туда — под новым именем, в новом обличье. Как увижу знакомые улицы, и как город не узнает меня… Правда, я вовсе не исключал возможных встреч с теми, кто знал меня раньше, но старался не думать об этом. Все равно выбора у меня не было.

Жанна-Луиза первое время дичилась, плакала по ночам и звала маму. Тогда Франсуаза брала ее на руки и принималась укачивать, тихо напевая колыбельные песни. У нее был очень чистый и мелодичный голос и ласковые терпеливые руки. И относилась она к девочке как к собственной дочери, которой у нас никогда не было. Я так и не сказал, кто такая Жанна и как она попала ко мне — лишь упомянул, что ее родители погибли чуть ли не у меня на глазах. «Милая моя», — прошептала Франсуаза и прижала девочку к себе. И та с готовностью потянулась навстречу, вызвав во мне доселе неизведанное чувство. И нехитрую, но приятную мысль: а ведь мы смотримся, как одна семья…

Франсуаза словно расцвела. Даже ближайшие соседки, что поглядывали на нее с жалостливым любопытством («бедняжка, как она живет с таким изуродованным лицом? Уж мужа-то, хоть какого-нибудь, она себе точно никогда не найдет…»), теперь наперебой приглашали нас в гости, а со мной раскланивались и улыбались при встрече.

Жанна освоилась в новом доме, и теперь совершенно не отличалась от окрестных ребятишек, выросших на свежем хлебе и деревенском молоке. И я, глядя на нее, думал, что обещание, данное графине Шарлотте, я исполнил. Вот только мысль эта не приносила успокоения. Я по-прежнему считал дни до поездки в Париж. Я ждал встречи с моим врагом, как ждут свидания с невестой. У меня и тени сомнения не было, что эта встреча состоится…

К исходу следующей весны, когда дороги просохли от грязи, я засобирался в путь. В последний вечер в доме доктора мы с женой сидели внизу, на маленькой веранде под навесом, и смотрели на закат. Закат был чудо как красив: сиренево-оранжевое небо с алым диском над кромкой дальнего леса, сельской церквушкой и деревьями в старом саду — я помнил этот сад со времен первого визита в Фуа, когда раненый принц лежал в постели на втором этаже, а Франсуаза меняла ему повязки. Как же я завидовал герцогу и его ране…

Мы уложили Жанну спать, и теперь сидели рядышком, тихонько, будто боясь кого-то потревожить, и лишь изредка перебрасывались короткими фразами.

— Я оставил тебе немного денег, спрячь их получше…

— Да, ты говорил.

— Не грусти: если все будет, как я задумал…

— …то ты вернешься через несколько месяцев, — печально улыбнулась Франсуаза. — Ты повторяешь это в пятый раз, милый. По-моему, ты больше успокаиваешь себя, чем меня.

— Я обязательно напишу тебе. Как только устроюсь…

— Может быть, нам все-таки лучше поехать вместе?

Я покачал головой: об этом мы тоже говорили, и не раз.

— Ты же знаешь, это невозможно. Присматривай за девочкой, хорошо? Она настоящий сорванец…

Франсуаза не ответила. Я опустился на пол и положил голову ей на колени. И прошептал:

— Прости.

В Париже шел дождь. Нудный, противный, до отвращения напоминающий осенний. Солнце уже две недели не показывалось из-за туч, и оттого город сам напоминал тяжелую свинцовую тучу — таким серым и унылым он казался.

Господин Катильон (глава обувного предприятия «Катильон и сыновья») принял меня как старого приятеля, чем, признаться, меня удивил. И после недолгих раздумий даже взял меня на службу в один из своих обувных магазинов. Этот магазин располагался на нижнем этаже огромной и роскошной квартиры хозяина. Витрину украшал сафьяновый сапог высотой в человеческий рост — в таких сапогах (только, понятно, нормального размера), с отворотами, пряжками и на массивных каблуках, в прошлом столетии щеголяли королевские мушкетеры.

Иногда — и чем дальше, тем чаще — меня посещала черная меланхолия. И я начинал думать, что все мое предприятие — чистой воды утопия. В свободные часы я бродил по Елисейским полям и улице Риволи, прилегающей к дворцу. Я пытался высмотреть Наполеона (ведь должен же он был выходить хотя бы на прогулки), расспрашивал о нем людей, притворяясь восторженным его почитателем, регулярно просматривал все парижские газеты, надеясь выудить каплю полезного… А ночами ворочался без сна в маленьком флигельке дома по соседству с магазином, и думал, думал…

В моем шкафу, в потайном отделении, хранился двуствольный пистолет «Лефорше» — хозяин оружейной лавки с пеной у рта доказывал, что из этого пистолета при должной сноровке можно попасть в трефового туза с тридцати ярдов. Я опробовал покупку в Булонском лесу и остался доволен. Однако это ни на йоту не приблизило меня к моей цели. Я ведь и понятия не имел, как незамеченным подобраться к дворцу, или хотя бы к улице, по которой будет проезжать карета Наполеона, потому что эти улицы всякий раз загодя бывали оцеплены гвардейцами.

Между тем гражданин Первый консул Французской республики стал императором Франции. И с невиданной ранее помпой отметил 14 июля — день взятия Бастилии. Странное смешение разных начал: революции и империи, вчерашнего дня и сегодняшнего… Еще более странно, что никто, похоже, не замечал абсурдности ситуации: император, официальные власти, армия и церковь праздновали годовщину народного восстания… Все повторялось — как в том моем сне, где стрелки часов вращались в обратную сторону. Снова в небе гремели салюты, снова на улицах распевали подзабытую «Марсельезу» и гуляли пьяные толпы в красных колпаках. Только дождь, ливший с небес уже третью неделю, портил картину всеобщего веселья. Впрочем, кроме меня, никто и не замечал этот дождь.

У прилавка в тот день стоял мой сменщик Роже Банно, которого Катильон-младший нанял две недели назад. Я находился в задней комнате — писал письмо Франсуазе. С каждым письмом я отсылал ей денег. Суммы были небольшие — все, что мне удавалось сэкономить, и каждый раз я испытывал стыд оттого, что в ответных письмах Франсуаза горячо благодарит меня, хотя особой благодарности я, кажется, не заслуживал.

Шум, вдруг раздавшийся в магазине, заставил меня вскочить. Что-то там обрушилось с ужасающим грохотом — должно быть, прилавок с товаром. Следом послышался испуганный голос Банно, потом — утробный рев, в котором, как кутята в ведре с водой, утонули все прочие звуки. Подобный рев мог исторгнуть из глотки разве что разъяренный медведь. Или эскадрон гусар при атаке на неприятельскую батарею. Я искренне понадеялся, что этот эскадрон не принял за батарею наш магазин. И не сразу поверил своим глазам, когда обнаружил в помещении не медведя и не галопирующую конницу, а одного-единственного человека в драгунской форме. Не считая, разумеется, месье Банно, который, стремительно бледнея лицом, мелкими шажками пятился к стене. Драгун вразвалочку приближался к нему, нехорошо сощурившись и поигрывая обнаженной саблей.

— Так ты говоришь, ублюдок, что эти сапоги стоят… Сколько, ты сказал?

— Пя… пятьдесят франков, сударь, — заикаясь, проговорил Банно. — Осмелюсь заметить, не я устанавливаю цену, а наш хозяин господин Катильон…

— Ма-алчать!!! — взревел драгун. — Смиррнаа-а!!! Эх, попался бы ты мне под Маренго…

Его приятели, стоявшие в обнимку в дверях, загоготали, довольные развлечением.

— Значит, я, боевой офицер, должен отдать полсотни франков за эти сапоги? В которых только и можно, что дерьмо месить?! Да я тебя… — и он занес руку для удара.

Бедняга Банно зажмурился и зашептал что-то — видно, приготовясь предстать перед Творцом. Пора было вмешаться. Я шагнул вперед и перехватил руку драгуна, сжимавшую саблю. Меня чуть не сшибло с ног — не саблей и не рукой, а исходившими от него ядреными винными парами. Драгун развернулся и уставился на меня мутными близко посаженными глазами. Где-то я уже видел эти глаза. И эти хищно развернутые ноздри, и длинные усы, похожие на тараканьи. Где-то…

— Это еще кто такой? — с недоумением спросил он.

— Сударь, — широко улыбаясь, сказал я. — Наш хозяин господин Катильон несказанно счастлив, что вы посетили его магазин. И просит принять в дар эти замечательные сапоги. Стоят они, правда, недешево, поэтому если вы не в состоянии заплатить…

— Что? — снова взревел драгун. — Это я не в состоянии? Я?! Да я могу купить всю вашу убогую лавочку…

— Отличные сапоги, — с жаром гнул я свою линию. — Соизвольте только взглянуть на их форму, подошву, каблук… А прекрасная кожа? А швы?

— Какие еще, к чертям собачьим, швы?

— Вот именно, сударь! — возликовал я. — Вы даже не заметили швов, настолько искусно они сделаны. Сам император, клянусь, не постыдился бы…

— Беру, — рявкнул драгун, распахивая китель и шаря за пазухой, очевидно, в поисках кошелька.

Он вытащил на свет пачку ассигнаций и не глядя протянул мне.

— На, держи. Отсчитай сам, сколько нужно. И не вздумай, шельма, меня надуть, брюхо распорю.

И качнулся, как подрубленная ель. Я едва успел поддержать его, обхватив могучую талию. При этом из-за ворота его рубашки выпало нечто блестящее, похожее на женское украшение, и повисло на тонкой цепочке.

— Э, Лопар, да ты наклюкался, — заметил один из компании, сам, впрочем, бывший изрядно навеселе.

— Я? Наклюкался?! — насупившись, уточнил Лопар, стараясь встать вертикально.

Это удалось ему с третьей попытки. Опираясь на саблю, как на посох, он гордо прошествовал к дверям, свалив по пути две полки с выставочными образцами ботфорт в рост человека, стоявших в витрине. Уже на пороге драгун обернулся и строго погрозил мне пальцем:

— У, шельмец… Сапоги пришлешь ко мне домой, на угол Анжу и Вивьен, дом двадцать три. Дом ты легко найдешь, там живет малышка Лола, тебе всякий укажет…

— Не сомневайтесь, — подобострастно сказал я. — Прослежу лично.

И почувствовал, как мое тело, мои губы, мои лицевые мышцы словно одеревенели — я попытался шевельнуться, и не смог.

Сонный Эттенхейм, блики факелов в рассветном тумане, в парке меж черных деревьев, грохот сапог (опять эти сапоги!) по паркету в разгромленной гостиной, голос сверху, с лестницы: «Лопар, скоро ты там?»

Дуло пистолета, вжавшееся мне в середину лба. «Говори, где девочка, ублюдок! Считаю до трех…» Эх, пощупать бы сейчас его макушку, на которую фрау Барбара с размаха опустила тяжелый подсвечник…

— Что с вами, месье Гийо?

Я очнулся. Банно с тревогой пытался заглянуть мне в глаза.

— У вас такое лицо, будто вы повстречали привидение, — он помедлил. — Вы спасли мне жизнь, сударь. Не знаю, как благодарить вас…

— Пустое, — я заставил себя улыбнуться. — А впрочем… Справитесь здесь без меня? Мне нужно отлучиться.

Банно боязливо оглянулся на дверь.

— И они не вернутся, как вы думаете?

Я отрицательно покачал головой.

— Уверен, у них найдутся дела поинтереснее. Сегодня все заведения в Париже открыты до поздней ночи.

Улицы были запружены народом. Пока я добирался сюда, на угол Вивьен и Анжу, меня обнимали, лезли со слюнявыми поцелуями, хлопали по плечу и настойчиво предлагали выпить. И я обнимался с кем-то, подставляя губы для поцелуев, и горланил революционные песни, а однажды дал коленом под зад какой-то темной личности, покусившейся на мой кошелек… Я был частью толпы, плотью от плоти, и толпа укрыла меня словно шапкой-невидимкой.

План я составил еще в магазине. Точнее, план возник в голове ниоткуда, сам собой — будто некто взял меня за руку и повел. Мне осталось лишь подчиниться.

Лола, о которой упомянул Лопар, имела свое постоянное место неподалеку, на улице Вивьен — там она торговала якобы туалетной водой (а на самом деле — услугами, которые принято называть интимными). Я увидел их вдвоем: Лолу и Лопара, и это заставило меня скрипнуть зубами от досады: если чертов драгун потащит девицу к себе, задуманное придется отложить. Так и произошло: пьяная парочка прошествовала мимо меня, и Лола, ткнув пальцем в мой колпак, хихикнула:

— Красавчик, а втроем развлечься не желаешь?

Я поспешно отвернулся, чтобы она не заметила шпагу под плащом. А когда вновь посмотрел на улицу, они уже скрылись в доме.

Стараясь ступать неслышно, я поднялся вслед за Лопаром на второй этаж, выяснив таким образом расположение нужной мне двери. Затем поднялся еще на пролет и затаился, приготовившись ждать до утра.

Шум на улице не утихал: в эту ночь Париж, похоже, не собирался ложиться спать. По крайней мере, ложиться в одиночку (вспомнилась парочка в квартире у меня под ногами). Я настроился на долгое терпеливое ожидание, но не прошло и часа, как дверь внизу с шумом распахнулась.

— Коз-зел! — раздался экспрессивный женский голос. — Урод, скотина! Будь ты проклят… Ай!!!

Послышался шлепок — наверное, на лестницу следом за девицей вылетели ее носильные вещи.

— Давай, давай, — хохотнул невидимый с моего места Лопар. — Тоже мне, царица Савская… Найди дурака, который предложит тебе больше меня. Идиотка!

Я мимолетно посочувствовал Лоле: думала, бедняжка, подзаработать в честь праздника, да с кавалером не повезло…

Сидя в своем укрытии, я еще несколько минут наслаждался «семейной» сценой, после чего Лола, наконец, удалилась, возмущенно стуча каблучками по ступеням, и в доме стало тихо. Я выждал еще некоторое время и подошел к нужной двери. И чуть не рассмеялся, обнаружив, что она не заперта.

В прихожей было темно, но мои глаза привыкли к темноте. К тому же молодецкий храп, доносившийся из комнаты, служил отличным ориентиром, и я пошел на него. Ухитрившись ни разу не споткнуться и не загреметь, я достиг стола и на ощупь отыскал среди пустых бутылок свечу в высоком подсвечнике. Высек огонь, огляделся, ужаснувшись беспорядку, и сосредоточился на Лопаре, который лежал ничком на разобранной кровати. Он был голый по пояс, но в форменных брюках и сапогах. Мундир и рубашка валялись на полу. Сверху на мундире лежала спрятанная в ножны сабля.

Оставив свечу на столе, я подошел к постели и сел подле Лопара, пристроив свою шпагу на коленях, как давеча. Почему-то сегодня она мешала мне, моя шпага, словно ей было неловко находиться у меня под рукой. Кажется, будь ее воля — она вырвалась бы и убежала прочь, куда глаза глядят, но я цыкнул на нее, и она присмирела.

Я тронул Лопара за плечо. Он хрюкнул во сне и невнятно пробормотал:

— Пошла вон, шлюха. Сказано тебе, нет у меня денег. Проваливай.

Я потряс его настойчивее.

— Убью, паскуда, — пообещал Лопар, нехотя перевернулся на спину и открыл глаза.

Несколько секунд он потратил на то, чтобы сфокусировать на мне зрение. После чего осторожно сказал:

— Ты не Лола.

— Увы, — подтвердил я его догадку.

— Ну и какого дьявола тебе здесь надо? Ты был под Маренго? Что-то рожа мне твоя знакома…

— Эттенхейм, — тихо проговорил я. — Дом герцога Энгиенского. Март прошлого года. Помнишь, какие холодные ночи были той весной?

Лопар пристально посмотрел на меня. Я видел, как он медленно трезвеет: выражение тупости на лице сменилось настороженностью, потом недоверием, и, наконец — чем-то похожим на восхищение. Он действительно восхищался мною — прошедшим ад и вернувшимся ради того, чтобы посмотреть в глаза своему врагу.

Хотелось бы мне написать: «Ярость ударила мне в голову». И сравнить эту ярость с хорошим вином — какой-нибудь щелкопер, сочиняющий героические оды, ни за что не упустил бы такую возможность. Однако ярости не было. Ни ярости, ни злости, ни даже радости, что судьба все-таки поставила нас лицом к лицу.

Ничего.

— Ты, — прошептал Лопар зимними губами.

Его рука медленно, дюйм за дюймом, поползла вниз, к сабле, лежавшей на полу, поверх небрежно скинутого мундира.

Хотелось бы похвастаться, что я дал ему шанс. Это было бы достойно: ведь убивать безоружного не в рыцарских правилах. Однако это тоже было неправдой — другим можно лгать, но какой смысл обманывать себя самого? Позволь я ему вытащить саблю из ножен — неизвестно, чем бы закончился наш поединок. Наверное, он заколол бы меня: он был грозным рубакой, не мне чета.

Моя шпага была у меня в руке — я приготовил ее заранее. Клинок проткнул Лопара насквозь, пригвоздив к кровати. Он всхлипнул, словно от обиды, пошевелил губами, точно выброшенная на берег рыба, из его рта вырвался фонтанчик крови — я не успел отпрянуть, и она брызнула мне на плащ.

— Это тебе за фрау Барбару, — сказал я Лопару, глядя в медленно стекленеющие глаза.

Вряд ли он слышал меня в тот момент. А если и слышал — то не понял, о чем речь. Я задул свечу на столе и вышел из комнаты. Никто не встретился мне ни на лестнице, ни возле дома: говорят, будто начинающим преступникам обычно везет. Это уже потом судьба, будто спохватившись, наказывает их, когда они совершенно уверуют в свою безнаказанность…

На улице я вновь оказался в водовороте толпы. Париж праздновал годовщину взятия Бастилии…

На следующий день я пришел в магазин раньше обычного, ожидая встретить там Банно, но вместо него увидел месье Катильона. Решив, что к нам нагрянули с неожиданной проверкой, я коротко поклонился, прошел в заднюю комнату, где в специальном шкафчике лежали финансовые документы, и достал связку ключей. Однако, как выяснилось, хозяина нынче мало интересовала отчетность.

— Банно арестован, — мрачно изрек господин Катильон, глядя куда-то мимо меня.

Вернее, сквозь меня — словно он о чем-то подозревал…

Мои руки по инерции продолжали перебирать бумаги, перекладывать их с места на место, а ноги… Ноги вдруг ослабли. И почудилось, будто пол стал зыбким, как болото, и неверным, как детские качели.

— Арестован? — хрипло переспросил я. — Но за что?

Катильон горько посмотрел на меня.

— Вы что, Гийо, газет не читаете? — поинтересовался он и вдруг грохнул кулаком по столу. — Почему вы не доложили мне, что здесь произошло позавчера? Я хозяин, и должен знать обо всем, понятно?!

— Прошу прощения, сударь, я просто не придал этому значения, — виновато пробормотал я. — Один из покупателей (военный, судя по форме) выразил возмущение высокой ценой на сапоги. То есть я ни в коем случае не считаю эту цену высокой, но…

— О чем вы там бормочете? Какие еще сапоги?

— Офицерские. Из мягкой кожи, пятьдесят франков за пару…

— Его убили вчера утром, — перебил меня месье Жорж, и мне показалось, что он сейчас разрыдается. — Этого вашего чертового покупателя-военного закололи, как свинью, в собственной постели! И Банно обвиняют в убийстве!

Он закрыл лицо ладонями и принялся раскачиваться из стороны в сторону наподобие китайского болванчика: дьявол побери этого Банно, надо же, такой тихий был малый, не вор, не пьяница, и зачем я только принял его на работу, осел, теперь магазин прогорит: ни один солидный покупатель не придет в магазин, где за прилавком стоял убийца, я так надеялся, что это предприятие станет моим, ведь мне скоро тридцать, а я до сих пор клянчу деньги у батюшки, Господи, ну почему я не убил этого Банно собственноручно — я бы, конечно, сел в тюрьму, но, по крайней мере, знал бы, за что…

— К нам приходил дознаватель. Этакая крыса в сером мундире, в пенсне на кончике носа, расспрашивал о Банно… Полиция нашла друзей того военного, выяснила, что тот повздорил с приказчиком, пришли к Банно домой и выволокли из-под кровати башмаки с окровавленными подошвами — этот идиот даже не подумал избавиться от них. А в прихожей у покойного лежали сапоги в коробке с клеймом моего магазина — какие еще, к дьяволу, нужны доказательства? Да еще консьерж…

— Что консьерж? — тупо спросил я.

Катильон отчетливо всхлипнул и ответил:

— Консьерж опознал в Банно посыльного.

Жорж Катильон повысил меня в должности, прибавил жалование и иногда приглашал на корпоративные обеды к себе домой. Чем-то я приглянулся ему, хотя я не мог понять причины этого. А когда спросил напрямик, то услышал:

— Вы кажетесь мне порядочным человеком, Гийо. Не лизоблюдом, не подхалимом, не попрошайкой — этого-то добра вокруг меня пруд пруди. Звезд с неба не хватаете, но выглядите надежным. В вас нет двойного дна — поэтому я и принял вас на работу без рекомендаций.

И Жорж дружески похлопал меня по плечу. Я склонил голову в знак благодарности и подумал, что месье Катильон, несмотря на свой незаурядный ум (а иначе как он сколотил бы состояние, когда другие разорялись?) — всего лишь человек. И ему свойственно ошибаться…

Роже Банно умер в Безансонской тюрьме от сердечного приступа, не дождавшись казни. Я чувствовал себя виноватым в его смерти, вечно испуганное выражение лица Банно никак не шло у меня из головы.

…Ноги сами принесли меня в церковь. Вообще-то я никогда не отличался особой набожностью: мой батюшка вспоминал имя Бога крайне редко, и не всегда в почтительных выражениях, а матушка… Матушка, бывало, молилась перед старинным распятием, висевшим на стене в спальне — должно быть, просила за моего отца, который в ту пору воевал где-то вдали от Франции… Впрочем, я был тогда совсем юн и мало что помню.

Церковь находилась на площади Трините перед лениво журчащим фонтаном. Фонтан выглядел изрядно обветшавшим: штукатурка на бассейне местами обвалилась, обнажая кирпичную кладку, и сами кирпичи были старые, покрытые трещинами и лишайником. В густой зеленоватой воде плавали клочки бумаги и сорванные ветром листья.

Внутри церкви было тихо и почти пусто. Только какая-то старуха в шерстяной юбке горячо молилась перед распятием, да две женщины — судя по виду, служанка и ее госпожа — сидели на скамье недалеко от входа, обе в скромных, но довольно дорогих платьях и шляпках с вуалями. Цветные витражи в стрельчатых окнах скрадывали солнечный свет. Я прошел по истертым каменным плитам, присел на переднюю скамью и неожиданно услышал возле себя тихое посвистывание.

Этот звук издавала одежда невысокого пожилого священника: он был в сутане с короткой крылаткой и оттого напоминал кардинала Ришелье со старой гравюры. Почему-то он остановился подле меня. Я несмело поднял на священника глаза, и он тихо спросил:

— Простите, сын мой, но давно ли вы были на исповеди в последний раз?

— Не знаю, — честно ответил я. — Должно быть, давно…

Он повернулся, и ни слова больше не говоря, двинулся по проходу к маленькой кабинке, забранной малиновым бархатом. Он словно точно знал, что я последую за ним.

Я с трепетом присел на узкую скамью, чувствуя себя… даже не знаю, как объяснить. Будто в далеком детстве, когда, набедокурив, прибегал к матери и утыкался лицом в ее колени. И замирал, не в силах выговорить ни слова. Тут, в исповедальне, меня тоже хватило не намного. Понадобилась почти минута, чтобы я, проглотив застрявший в горле ледяной ком, выдавил из себя:

— Я согрешил, святой отец. Страшно согрешил…

— Посмотрите, госпожа, опять тот человек с грустными глазами, — услышал я шепот у себя за спиной.

Голос принадлежал одной из женщин, которые обычно приходили сюда вдвоем и садились на скамью возле входа — я знал об этом и не стал оглядываться.

— Тише, Долли. Будет неловко, если он услышит.

— Но он выглядит так романтично… Мне кажется, он переживает из-за несчастной любви…

— Скорее, в его семье кто-то умер, — возразила вторая. — И перестань глазеть, это неприлично.

Шепот умолк. Я сидел неподвижно, глядя на изображение Девы Марии в плаще с капюшоном — она казалась живой и напоминала мне мою матушку. Интересно, бывал ли Банно в этой церкви. Наверняка да, если его дом находился где-то неподалеку. И наверняка нет, если он жил на другом конце Парижа. Я не знал, где жил Банно и был ли он примерным прихожанином. Я не знал, была ли у него семья, любила ли его жена или изводила бесконечными нападками, был ли он верен ей или тратил половину жалования на любовницу — я не знал о нем ничего, кроме того, что он умер из-за меня и вместо меня.

Простите меня, святой отец, ибо я согрешил…

Тем временем к женщине подошла служанка, они о чем-то посовещались и тоже двинулись к выходу. Служанка заинтересовала меня слабо, но вот ее госпожа…

Когда она проходила мимо, я поднял голову и на секунду встретился с ней взглядом. Я не рассмотрел ее лица — оно по-прежнему было скрыто вуалью, но я на Библии мог бы поклясться, что женщина красива. Не симпатична, не привлекательна, а именно красива — абсолютно естественной и абсолютно недоступной красотой, которой можно восхищаться, но кажется кощунственным любить. Это было все равно, что любить звезду. Или огромный алмаз, украшающий королевский скипетр. Я невольно усмехнулся про себя: похоже, ваш интерес к жизни вовсе не иссяк, месье Анри Тюмирье, вы еще способны замечать женщин и даже вполне адекватно реагировать на них. Вы можете размышлять о других, совершенно посторонних людях, ненадолго забывая о своих, вовсе не посторонних умерших…

Эта улица была настолько узкой, что казалось, будто верхние этажи домов смыкаются над головой, подобно пещерному своду. Впечатление усиливали надвигающиеся сумерки, и мне вяло подумалось, что захоти кто-нибудь меня ограбить — вряд ли он нашел бы во всем Париже место удачнее. Поэтому я почти не удивился, услышав из-за угла дома сдавленный крик. Странно только, что жертвой в этот раз был выбран не я…

Кричала женщина. Скорее возмущенно, чем испуганно, я даже решил поначалу, что стал невольным свидетелем супружеской ссоры, но через секунду мужской голос произнес:

— Кошелек, сударыня. И не вздумайте рыпаться, иначе я подпорчу вашу мордашку…

Я никогда не был особенным храбрецом — случались моменты (ох, случались!), когда мне было стыдно за собственную трусость. И в другой момент, заслышав крик, я, возможно, предпочел бы свернуть на соседнюю улицу от греха подальше. Не знаю. Обо всем этом я подумал значительно позже, спустя несколько часов. Но сейчас…

Сейчас мои ноги сами рванулись вперед, не дожидаясь команды мозга. Я стремглав вылетел за угол — и увидел двух женщин в окружении трех бродяг самого гнусного облика. Сумерки мешали рассмотреть обстановку поподробнее, но зато и бродяги пропустили момент моего появления на сцене. К тому же они были так поглощены своей добычей…

Будь я героем рыцарского романа — я бы наверняка вышел сейчас на середину мостовой, обнажив шпагу, и сказал что-нибудь приличествующее случаю. К примеру, «Защищайтесь, господа. Или вы привыкли воевать только с женщинами?» Беда лишь в том, что я был один против нескольких врагов, и я был безоружен. И рыцарскими романами не увлекался даже в юности, потому что мой батюшка, приверженец строгих методов воспитания, считал такое чтение пустой тратой времени. Так что первого из бандитов я свалил, без затей ударив его кулаком по затылку.

Батюшка учил меня некоторым приемам безоружного боя, которые ему в свою очередь показывал один офицер в их полку. Откуда они были известны тому офицеру, отец не знал — знал только то, что эта борьба называлась сават и была в ходу у простонародья. Она включала в себя удары кулаком, ребром ладони, стопой и коленом по уязвимым местам, подсечки, а также использование в бою дубинки, ножа и кастета — словом, того, что истинному дворянину честь не позволяет пускать в ход. Я тоже считал себя истинным дворянином, поэтому поначалу с возмущением отверг эту науку, но батюшка сказал, что однажды в бою под Тулоном она спасла ему жизнь, когда он случайно лишился ружья посреди рукопашной схватки…

К моему счастью лишь один из бандитов был вооружен — я увидел в его руке нож с широким лезвием, похожий на мясницкий. Бандит прыгнул вперед, взмахнув им перед моим лицом: не среагируй я вовремя — туго пришлось бы моему лицу…

Я уклонился вправо, ударил противника костяшками пальцев по руке, услышав, как нож звякнул о мостовую, и от души врезал локтем в выпяченную челюсть, снизу вверх. Батюшка разбивал таким образом сосновую доску и объяснял, что хитрость этого удара заключается в развороте бедер и плеч, а вовсе не в сильном замахе, как полагают некоторые. Помнится, я долго не мог усвоить эту хитрость…

Зато сейчас все получилось как нельзя лучше: бродяга даже не отлетел от меня — он рухнул там, где стоял, словно подгнившее дерево. Я быстро нагнулся, чтобы подобрать нож с земли — вооруженным я чувствовал себя гораздо увереннее. Однако когда я выпрямился, третьего нападавшего уже и след простыл.

Женщин, как я уже упоминал, было две. Одна — пухленькая, темноволосая, с блестящими черными глазами-бусинками, не отрываясь смотрела на поверженных мною бандитов и шептала без остановки: «Ой, мамочка, да что же это? Ой, Пресвятая Дева, я сейчас умру от страха…» Впрочем, ни умирать, ни даже банально падать в обморок она, кажется, не собиралась. Я перевел взгляд на ее спутницу — и тут же узнал ее, хотя давеча в церкви так и не смог разглядеть ее лица. Теперь же она была без вуали, и я снова подумал, что женщина красива. Ее красота была особенной — мне даже не понадобилось долго думать, чтобы найти ей определение: породистая.

Породистая и утонченная, почти неземная: таких женщин Господь создает, чтобы вдохновлять поэтов, виноделов и полководцев. И убийц, хмыкнул кто-то внутри меня. Убийцы — тоже люди искусства, и вдохновлять их нужно именно такой нежной кожей цвета алебастра, таким невинным и опытным взором светло-голубых глаз, самую малость тяжеловатыми веками и маленьким чрезвычайно аккуратным ртом, над которым с упоением трудилось несколько поколений ее предков…

— Вы не пострадали, сударыня? — с почтением спросил я.

Она покачала головой и заметила:

— А вы очень храбры. Не каждый рискнет схватиться с целой шайкой, чтобы защитить женщину. Мне кажется, я видела вас раньше.

— В церкви Святой Троицы, — подтвердил я. — На площади Трините.

— О, госпожа, я узнала его, — оживленно встряла служанка. — Это тот человек с грустными глазами — я еще сказала вам, будто у него несчастная любовь, а вы ответили…

— Я помню, Долли, — сдержанно оборонила дама и обратилась ко мне. — Мы чрезвычайно признательны вам, месье…

— Арбо Гийо.

— Вы произвели сильное впечатление на мою служанку. Впрочем, на меня тоже. Вы дворянин?

— Боюсь разочаровать вас, сударыня. Мои родители были из мещан, и всю жизнь провели в провинции на юге Франции. Я приехал в Париж всего несколько месяцев назад, и теперь служу приказчиком в обувном магазине Катильона.

Она улыбнулась — впервые за время нашего разговора.

— В наше время сословные различия не играют большой роли. Бывает, что приказчик из магазина поступает, как истинный дворянин. А бывает и наоборот… Надеюсь, вы не откажетесь проводить нас?

— Почту за честь, сударыня, — с готовностью отозвался я. — Думаю, будет лучше, если мы найдем экипаж.

Экипаж отыскался быстро. Хмурый возница щелкнул кнутом над спиной лошади и осведомился:

— Куда прикажете?

— Улица Вивьен, — сказала дама. И мне вдруг стало не по себе. Слишком мрачные ассоциации вызывала у меня эта улица — я был там лишь однажды, но этого вполне хватило.

Фиакр остановился у дома с белыми колоннами и двумя декоративными башенками по углам фасада, я вышел сам и помог выйти женщинам — при этом служанка словно бы невзначай прильнула ко мне, позволив ощутить жар ее тела даже сквозь платье. Ее госпожа царственным жестом подала мне руку и произнесла:

— Еще раз благодарю, месье Гийо. У меня при себе всего несколько мелких монет, но мой муж довольно состоятельный человек, и может вас вознаградить, если вы подниметесь со мной в дом…

— Это ни к чему, сударыня, — сдержанно ответил я. — Мой хозяин месье Катильон платит мне хорошее жалование.

И поклонился с намерением уйти.

— Вы обиделись? — спросила она — не с раскаянием, а, скорее, с любопытством: искусно подведенные брови чуть приподнялись, улыбка снова тронула губы, и мне вдруг остро захотелось узнать, каковы эти губы на вкус. Она не сказала больше ни слова — только слегка кивнула мне на прощание, прежде чем скрыться за дверью. Привратник подозрительно оглядел меня с ног до головы, будто боялся, что я тотчас подпалю вверенное ему здание с трех сторон — постой я здесь еще минуту, и он, может статься, вызвал бы полицию. Но я уже шагнул прочь. И услышал за спиной:

— Сударь, подождите!

Я обернулся и увидел служанку. Она догнала меня, тронула за рукав, знаком попросила наклониться и прошептала в ухо:

— Послезавтра в церкви, в пять часов пополудни, — и убежала, придерживая руками подол платья.

Глава 12. Город влюбленных (продолжение)

Не подозревал, что церкви в Париже используются как места любовных свиданий. Точнее, подозревал, но не думал, что это настолько широко практикуется. За очень короткий промежуток времени я успел узнать, что девушку зовут Долли, что ей недавно исполнилось восемнадцать и что госпожа относится к ней почти как к родной дочери.

— А кто она, твоя госпожа? Я до сих пор даже имени ее не знаю, — сказал я, когда мы пересекли площадь Трините и свернули на бульвар Клиши, утопающий в пыльной листве акаций.

— Маркиза де Ламираль, — ответила Долли. — Я зову ее госпожой или мадам Летицией.

— А кто ее муж?

Долли скривила губки.

— Старый вояка в каких-то больших чинах. Жуткий брюзга. «Долли, принеси», «Долли, убери», «Долли, я опять обнаружил пыль на каминной полке»… Мне кажется, мадам тайком его ненавидит. Конечно, с виду у них все благополучно, но я-то знаю… Кстати, мы уже пришли.

Мы на цыпочках поднялись по лестнице («Мадам Летиция нынче в опере, — пояснила Долли. — А в комнате наверху живет Симона, домоправительница, сущая ведьма. У нее всегда уши торчком»). Девушка остановилась перед дверью на третьем этаже, поколдовала над замком и прошептала: «Заходите, только осторожно, не споткнитесь о порог».

Комната, куда мы вошли, была такой маленькой, что вызвала у меня ассоциацию с внутренностями коробки из-под конфет. Здесь и запахи стояли конфетные: чуть-чуть ванили, чуть-чуть карамели, чуть-чуть размякшего на солнце шоколада…

Долли не дала мне произнести ни слова. Она обернулась ко мне, стремительно обвила руками и впилась своими губами в мои, словно решила выпить меня до дна, опустошив запасы крови, лимфы и содержимого носовых пазух. Я почувствовал толчок в грудь и, не удержавшись, рухнул спиной на кровать. Долли со стоном упала на меня сверху, и оба мы тут же погрузились в шикарную, умопомрачительную, бездонную перину, как в лесной омут… Ни разу в жизни ни одна женщина не обращалась со мной вот так — просто, беззастенчиво и целеустремленно. Не тратясь на прелюдии, не дав мне времени подумать о чем-то более-менее связном.

Ближе к утру мы выдохлись. Я прислушался к своему бешено скачущему сердцу, провел ладонью по вспотевшему животу и подумал, что если бы Долли продержалась чуть дольше, я сам запросил бы пощады.

— Хочешь вина? — спросила девушка. — Подожди, я сама принесу, — она грациозно выскользнула из-под одеяла, звонко прошлепала босиком по комнате и открыла скрипучую дверцу. — Каберне. Госпожа маркиза подарила бутылку на День взятия Бастилии. Веселый был праздник! Да что я рассказываю, ты и сам наверняка не сидел дома, верно?

— Верно, — чуточку лениво отозвался я. — Только если спросишь, где я был и что делал — убей, не отвечу. Я в тот день выпил целый бочонок.

Она с сомнением посмотрела на меня.

— Ты не похож на человека, который часто закладывает за воротник.

— Я и не думаю. Иначе господин Катильон не держал бы меня приказчиком.

Долли улыбнулась:

— Что, хозяин не любит пьяниц?

— Терпеть не может.

— А убийц?

— Что? — не понял я.

— Я спросила, как господин Катильон относится к убийцам, — терпеливо пояснила Долли. — Ведь ты убийца?

Губы, распухшие за ночь от поцелуев. Темно-вишневые, совпадающие по цвету с темно-вишневыми сосками на смуглой груди. Словно и те, и другие были обожжены страстью — такую страсть невозможно испытывать к приказчику из обувного магазина. За приказчика в крайнем случае можно лишь выйти замуж, чтобы не засидеться в девках. Выйти замуж, нарожать ему кучу бестолковых детишек и с тихой ненавистью подавать ему завтрак по утрам. И лежа в постели в ненавистных объятиях, грезить совсем о другом — об объятиях убийцы с грустными глазами…

— С чего ты это взяла, детка? — спросил я, медленно опуская ноги на пол.

Она наивно распахнула глаза.

— Как? Ты же убил Лопара. А человек, который убивает других людей, называется убийцей. Разве я не права?

— Права, милая, — бесстрастно сказала мадам Летиция, появившись на пороге и отразившись в трюмо бесплотным призраком.

И тут я заметил, что в правой руке Долли очутился пистолет. Не особенно большого калибра и не особенно тяжелый — как раз по ладони. Дуло пистолета сосредоточенно смотрело мне в грудь.

— Сидите на месте, — велела Летиция. — Иначе Долли спустит курок.

— Хорошо, сижу. Скажите только, что вам нужно?

Она не двигалась. Она дисциплинированно ждала, пока я натяну чулки и панталоны, застегну на груди кружевную рубашку и накину на плечи сюртук. Осталось только причесать растрепанную шевелюру, но для этого нужно было подойти к трюмо. И я подошел бы, но Летиция остановила меня. И проговорила, глядя прямо перед собой:

— Я хочу, чтобы вы убили моего мужа.

Мне нужно было свыкнуться с этими словами. Пропустить через себя, попробовать на вкус и впитать, как растения впитывают воду. Обе женщины понимали это и молчали, по-прежнему обнявшись и не спуская с меня настороженных глаз.

Что ж, удивляться не приходится. Я для них — «исполнитель поручений деликатного свойства» (определение мадам Летиции). Менее образованная Долли выразилась проще и конкретнее: наемный убийца.

Я молчал, выжидающе глядя на нее, и она спросила:

— Двести ливров вас устроят?

Я мысленно перевел эту сумму во франки и разочарованно присвистнул: почему-то мне казалось, что промысел наемного убийцы гораздо более доходен.

— Соглашайтесь, месье Гийо, — проговорила Летиция. — Пуля, в лучшем случае тюрьма — или свобода и двести ливров в придачу. Выбор не так уж велик.

— Триста ливров. И ни сантимом меньше, — твердо сказал я. — Мне известны расценки, мадам.

Она не размышляла и двух секунд — мне даже показалось, что она облегченно вздохнула при моих последних словах. Если раньше у нее и были сомнения — теперь они развеялись. Я до того обнаглел, что потребовал задаток. И тут же получил его: сто ливров, не очень новыми и не очень старыми ассигнациями.

— Теперь инструкции, — начала маркиза, сделав знак служанке опустить оружие.

— Одну минуту, — невежливо перебил я.

— Что еще не слава богу?

— Я так и не услышал имени вашего мужа.

— Мой муж — генерал Огюст де Ординер, — сказала Летиция.

Их план выглядел следующим образом: через три дня, 11 августа, я должен, дождавшись темноты и одевшись во все черное, прийти на улицу Вивьен со стороны внутренних дворов, где возле стены нужного мне дома растет высокое дерево. Дерево достаточно крепкое, а его ветви достигают третьего этажа, где расположен кабинет генерала Ординера — как раз по соседству с супружеской спальней. У подножия дерева я должен оставить отпечатки своих башмаков и обломать пару веточек — словом, создать впечатление, будто преступник проник в кабинет через окно, взобравшись по дереву. «Но я не умею лазать по деревьям», — возразил я. И узнал, что мне и не придется этого делать, потому что в дом я попаду не через окно, а через дверь. Долли, в обязанности которой входит уборка комнат на третьем этаже, снабдит меня ключом. Замок и дверные петли будут смазаны: я должен проникнуть в кабинет бесшумно, сняв обувь и повесив ее себе на шею. Его превосходительство имеет привычку засиживаться за столом до полуночи. Я должен взять нож (нож — это уж моя забота, мне придется приобрести его, не привлекая к себе внимания) и перерезать генералу горло, подойдя сзади. Потом мне надлежит устроить в кабинете беспорядок: сбросить на пол вещи, вывалить наружу содержимое шкафа и ящиков письменного стола — словом, проделать то, что делает грабитель в поисках поживы. После этого я должен оставить следы на подоконнике, а затем, снова сняв башмаки, уйти тем же путем, что и вошел, отдав ключ Долли.

— У вас будет всего несколько минут, месье Гийо, — предупредила маркиза. — Потом мне придется поднять крик.

— Вы собираетесь кричать с кляпом во рту?

— Именно, — серьезно ответила она. — С кляпом во рту вполне можно кричать (я пробовала). Правда, негромко и нечленораздельно, но слугам будет достаточно, чтобы услышать и прибежать на помощь. Большинство из них — в прошлом военные.

Я подошел к дому генерала Ординера, как и было предписано, со стороны внутренних дворов. Правда, раньше срока на тридцать шесть часов. Теперь, при свете дня, я увидел, что сзади дом примыкает к небольшому парку за позеленевшей чугунной оградой. Летиция ни словом не обмолвилась об ограде. Внутрь вели высокие ворота с вычурным гербом, доставшимся дому от прежнего владельца. Возле ворот стоял синий фургон, запряженный парой лошадей. Большие желтые буквы на фургоне гласили: «Мебельная торговля „Кампрэ и компания“. Лучшие производители предпочитают иметь дело с нами!». Двое рабочих выгружали из фургона большое кожаное кресло. Наблюдавший за ними рослый офицер вдруг преградил мне дорогу.

— Что вам угодно, месье?

— Арсен Лакю, — представился я, — мебельное предприятие «Ложе фавна» (это предприятие было мне знакомо: их магазин помещался прямо напротив дома, где я снимал комнату). Этот негодяй Кампрэ перехватил у нас выгодный заказ. Где управляющий?

Офицер ухмыльнулся, обнажив желтые зубы.

— Кто смел, тот и съел, так-то, сударь. Поднимайтесь на третий этаж, в правое крыло… Куда прешь, дурья башка? — заорал он на грузчиков, тут же потеряв ко мне интерес.

Я на секунду задержался в подъезде, прежде чем войти в дом. Повернул голову — и увидел дерево, о котором говорила госпожа маркиза. Дерево, возле которого я должен был оставить свои следы, подтверждающие, что грабитель проник в кабинет генерала через окно. Я и сам на месте настоящего грабителя предпочел бы этот путь — он казался мне более безопасным, чем тот, что предлагала маркиза. Если бы не одно обстоятельство…

По дереву, о котором говорила маркиза, никак невозможно добраться до окна кабинета. Разве что предварительно отрастив себе крылья.

«Зачем все-таки Летиция солгала?» — спросил я сам себя. И тут же ответил: известно зачем. Ты необходим, пока необходим. Сразу же после выполнения задания ты сразу перейдешь в разряд опасных свидетелей. Ты можешь попасть в руки полиции. Или решить, что выплаченный тебе гонорар несправедливо мал, и заняться примитивным шантажом… Да все можешь, при зрелом размышлении.

«И какой из этого вывод?» — задал я следующий вопрос. И немедленно получил ответ.

«Тебя убьют».

Я беспрепятственно поднимусь в кабинет — в замочную скважину отлично виден диван, где, по идее, должен почивать его превосходительство. Орудие убийства — опасная бритва — лежит наготове у меня в кармане. Генерал не успеет не то что крикнуть, а даже удивиться. Он умрет, и я стану ненужным. Поэтому и избавляться от меня будут сразу, в тот момент, когда черная душа генерала Ординера рухнет в ад. Ни секундой позже. Какой, к чертям собачьим, крик сквозь кляп, какие слуги — меня застрелят тут же, с порога. Либо Долли, либо сама Летиция. И пути отступления у меня не будет: прыгать с третьего этажа бессмысленно, а ветви дерева — слишком далеко…

— Плакали мои триста ливров, — сказал я вслух.

«Не расстраивайся, — цинично усмехнулось мое второе „я“. — Убить своего врага и умереть самому — разве ты не об этом мечтал?»

Я отрицательно покачал головой. Мой главный враг — император Франции Наполеон Бонапарт — был жив, а значит, умирать мне было рано.

Долли явно была удивлена, увидев меня на пороге. Ее круглое личико вытянулось, она взмахнула угольно-черными ресницами и осведомилась:

— С ума сошел? Тебя не должны здесь видеть!

— Ты одна? — спросил я.

— Одна, — служанка невольно сделала шаг назад под моим натиском. — Но что тебе здесь…

Долг платежом красен. Я не дал ей договорить: я поступил с ней точь-в-точь как она со мной при первом нашем свидании. Я порывисто прижал Долли к себе и со страстью, на которую только был способен, поцеловал ее в пухлые вишневые губы.

— Однако, — прошептала она, отстраняясь.

— Я думал о тебе, — сконфуженно пробормотал я, ухитрившись покраснеть, как помидор. — Я всю ночь не мог заснуть… И вот, решился прийти. Вскоре, как только я убью мужа маркизы, мне придется уехать из Парижа. Исчезнуть навсегда. И мы с тобой можем больше не увидеться. Эта мысль привела меня в отчаяние.

— И что же ты хочешь? — нетерпеливо спросила она.

Я подумал, не бухнуться ли перед ней на колени — очень уж авантажная вышла бы сцена, но решил не переигрывать.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной. У меня есть кое-какие сбережения. Немного, но на домик в Ницце вполне хватит.

— Бедный ты мой, — рассмеялась она. — Никогда бы не подумала, что наемные убийцы такие сентиментальные.

Поднялась на цыпочки, обвила руками мою шею и добавила шепотом:

— И что глаза у них бывают такими потрясающе печальными…

Я подсыпал ей в бокал сонный порошок. Этими порошками меня регулярно снабжал пожилой еврей-аптекарь с улицы Пасси.

Отыскать ключ от генеральского кабинета оказалось до смешного просто: достаточно было выдвинуть верхний ящик трюмо. Да, конспираторы из дам-заговорщиц неважные. Я положил ключ в левый карман, потому что в правом лежал заряженный пистолет. Долли пробормотала что-то в полусне и перевернулась на другой бок. Я посмотрел на ее розовые пятки и снова, против воли, почувствовал желание. Идиотизм, учитывая ситуацию. Я поправил на служанке одеяло и тихонько выскользнул из комнаты.

…На столе в кабинете горела лампа под зеленым абажуром. Свет был неровный и приглушенный, отчего углы комнаты тонули в темноте. Ключ в замке повернулся бесшумно, но половица у самой двери поприветствовала меня радостным щенячьим повизгиванием и сидевший за столом человек обернулся на звук. Я поднял пистолет и негромко сказал:

— Постарайтесь не делать резких движений, ваше превосходительство. Мне терять нечего.

До этого момента я видел генерала Ординера дважды: в Эттенхейме, когда он требовательно постучал в дверь дома герцога, и здесь, в Париже, в этом самом кабинете, куда я проник под видом служащего мебельного магазина. Не так уж много времени прошло…

— Кто вы? — скорее недовольно, чем испуганно спросил генерал. — Что вам угодно? Денег? Забирайте и уходите.

Я улыбнулся. Лопар перед смертью, помнится, спрашивал, нет ли у меня выпивки, генерал брезгливо швыряет подачку, его любящая жена мадам Летиция нанимает меня на грязную работу за несчастные три сотни ливров… Положительно, никто в этом городе не желает принимать меня всерьез.

— Я пришел не грабить. Мне нужно спросить вас кое о чем, — проговорил я.

Генерал удивленно поднял брови.

— Скажите, за что был казнен принц де Конде? Я имею в виду подлинную причину, а не ту, о которой трубили газеты. Он ведь не участвовал ни в каком заговоре, верно?

Вот теперь я увидел, как он побледнел. Впрочем, такой эффект мог породить и свет от лампы.

— Ваше лицо мне знакомо, — вдруг сказал Ординер.

— Эттенхейм, — напомнил я. — Март 1804 года.

— Да, да… — он не удивился. — Вам тогда удалось скрыться, хотя я послал людей в погоню. У вас ведь, кажется, была сообщница?

— Ее убили ваши драгуны, — я с трудом сглотнул слюну. — Скажите, что вы сделали с графиней Шарлоттой?

— Она погибла при попытке к бегству. Все получилось довольно глупо: на повороте карета накренилась, дверца распахнулась, герцог крикнул: «Беги!» Графиня выскочила наружу… Даже не выскочила, а, скорее, выпала. И побежала. Мои люди были вынуждены открыть огонь. Прискорбный случай. Их нельзя винить: они исполняли свой долг.

— За что был арестован герцог? — дрожащим от ярости голосом спросил я. — Кому во Франции он помешал? И был ли это арест — вы ведь действовали тайком, на территории чужого государства… Кто дал вам право? — я задохнулся. — Вы… Вы убийца, господин генерал! Гнусный, подлый убийца! Гореть вам в аду.

Он помолчал. Поднялся из-за стола — тяжело, по-стариковски, наплевав на пистолет, по-прежнему нацеленный ему в грудь, шагнул к резному шкафчику с дверцами из темного стекла, открыл, достал маленькую серебряную рюмку, плеснул вина из пузатой бутылки («вам не предлагаю, уж не взыщите»), опрокинул залпом…

— Не могу припомнить вашего имени. Старею, наверное, память стала ни к черту… Убийца, говорите? — он посмотрел куда-то мимо меня, сквозь меня. — Я военный человек, сударь. Я выполняю приказ. И действую во благо Франции.

— Для блага Франции была необходима смерть герцога?

— Франции, — раздельно произнес Ординер, глядя мне прямо в глаза, — необходимо единство. Необходима сплоченность перед лицом врага.

Сумасшедший, подумал я. Как же я раньше не распознал в нем сумасшедшего — стоило только повнимательнее присмотреться к его глазам — черным, бездонным, занятым одними лишь зрачками. Генерал, свихнувшийся на войне от самой войны и сделавший войну своим богом…

— Война с Англией неизбежна, — подтвердил Ординер мои мысли. — Скажу больше, месье, она уже началась. Самое страшное, месье, это отсутствие в нас единства. Вспомните первые дни революции, когда простые люди, с одними лишь палками, булыжниками и трехцветными знаменами, шли на штыки и жерла пушек. Гибли, но шли — и Бурбоны выкатились из страны к чертовой матери. Вспомните, с каким восторгом народ встречал Бонапарта, вернувшегося из Египта — весь Париж вышел на улицы. Женщины прорывались сквозь полицейские кордоны, чтобы поближе взглянуть на Наполеона, хотя бы кончиками пальцев коснуться его мундира… Его забрасывали цветами, в честь него слагали гимны — а ведь там, в Египте, он потерпел поражение. Сокрушительное поражение: фактически он потерял там армию.

Ординер помолчал.

— Однажды, в Северной Италии, мы волокли на себе пушку через перевал Монтегю… Лошадей у нас не осталось: одна пала от натуги и голода, а вторая сорвалась в пропасть. Для нас не было ничего важнее в мире этой пушки, она должна была стрелять по Милану, поддерживая огнем нашу пехоту… Мы свезли орудие вниз, и я потерял сознание от перенапряжения. А когда открыл глаза — надо мной на коленях стоял Наполеон. Он трепал меня по щеке, которая ничего не чувствовала, потому что я отморозил ее. Ноги тоже потеряли чувствительность — они были точно две колодки, черт побери… И все же я попытался подняться. И просипел: «Лейтенант Ординер, ваше превосходительство, Лилльский уланский полк…» «Отдыхайте, майор, — сказал он. — Вы отлично поработали сегодня». — «Вы ошиблись, ваше превосходительство, я лейтенант…» «Майор, — повторил Бонапарт. — И запомните, я никогда не ошибаюсь». Потом он протянул руку своему ординарцу за медалью для меня, но медали закончились, и тогда Наполеон снял с себя крест и прицепил мне на мундир… Точнее, на то, что осталось от мундира. Вот сюда, — Ординер отвернулся от окна и ткнул себя в левую сторону груди. — Вот сюда… А потом сказал лекарю: «Поднимите на ноги этого храбреца. Такие люди нужны мне…» Кабы он этого не сказал, может, я бы и не поднялся: ноги-то у меня были отморожены. Знаете, я готов был отдать за него жизнь. Мы все были готовы. Его приказ звучал, как голос Судьбы. Жажда славы мучила нас, собачья преданность — ничто в сравнении с тем, что распирало нас изнутри… Так было, сударь, можете мне поверить. И — это ушло. Устои пошатнулись, пришло неверие, начался разброд, и это — накануне большой войны!

И тогда Наполеон сделал то, что изменило все и сразу. Его имя народ отождествлял с республикой, с лозунгом «Свобода, равенство, братство» — значит, нужно было показать народу, что Наполеон Бонапарт — это и есть республика. Что все остается по-прежнему. Что принц королевской крови, стоящий во главе заговора против республики, может быть расстрелян во рву — так же, как самый обыкновенный преступник.

— Но принц не был преступником, — с отчаянием сказал я.

— К черту! — рявкнул Ординер. — Как вы не поймете, что это было неважно. Он был Бурбоном — и поэтому должен был умереть. Умереть, чтобы Франция выстояла. Чтобы народ вновь поверил в своего вождя и пошел за ним.

Генерал сделал паузу, устало посмотрев в угол комнаты.

— Не знаю, был ли принц Конде причастен к заговору. Простите мне мое высказывание, но его жизнь была довольно никчемной. А вот смерть… Смерть — другое дело. Она принесла пользу Франции. Народ снова един, как и раньше. Когда Наполеон вознамерился стать императором, девять из десяти французов отдали за него свои голоса. А империя, сударь мой, это вам не республика. Слово «республика» бесхребетно, а в слове «империя» слышится бряцанье оружия. Топот тяжелой конницы, грохот сапог… Так шли по земле легионы Цезаря и Александра Македонского, и никто, ни одна сволочь не смела встать у них на пути… Вот за что умер ваш герцог, — Ординер усмехнулся одним уголком рта. — Видите, как легко я открыл вам государственную тайну.

Я прислонился к стене и закрыл глаза: подходи и бери меня голыми руками.

— Знаете, — сказал Ординер, — а вы мне нравитесь. Такая преданность своему господину, такое горячее желание отомстить за его смерть делают вам честь.

Плевать мне было на его мнение. Я открыл глаза. Его превосходительство неспешно вернулся за стол, взял в руку лупу, и — дьявол меня задери — принялся снова разглядывать монету, от созерцания которой я его столь бесцеремонно оторвал.

— Я вижу, стрелять вы передумали? — осведомился он, как о чем-то неважном. — Что ж, правильно. Мы уже воюем с Англией, Австрией и Пруссией. Недалек день, когда мы схватимся с Россией — схватимся так, что шерсть полетит из загривков. И мы победим в этой войне, потому что с таким императором нельзя не победить, — Ординер помолчал, поджав губы. — А теперь идите, месье. Никто из моих людей вас не тронет. Идите и подумайте над моими словами.

И я пошел. Ноги сами двинулись по направлению к двери, мне оставалось только подчиниться. Однако Ординер вдруг остановил меня.

— Услуга за услугу. Как вы все-таки вошли в кабинет? Ведь дверь была заперта.

Я помедлил секунду. Вернулся, вынул из кармана ключ (зачем мне теперь этот ключ?) и положил его на стол.

— Мне дала его маркиза де Ламираль, — ответил я чистую правду. Подумал и бросил рядом с ключом пачку банкнот. — Это задаток, который госпожа Летиция заплатила за ваше убийство. Я мог бы сам вернуть его ей, но, думаю, вы сделаете это с гораздо большим удовольствием.

Хозяин вдруг побледнел. Сразу, страшно, будто от апоплексического удара. Или от удара ножом в живот.

— Врете.

Я не ответил. У меня и вправду не было ни единого доказательства: ключ я мог украсть, деньги вытащить из сейфа в магазине, где служил приказчиком, выследить генерала в его кабинете — через окно, взобравшись на дерево… Я лишь молча повернулся к двери, намереваясь уйти — и ушел бы, если бы не натолкнулся на удар.

Давно меня так не били. Я и увидеть-то удар не успел, не то чтобы защититься. Высокая черная фигура возникла надо мной, словно ожившая тьма: длинное вечернее платье, темная пелерина, некое бледное пятно с яркими губами вместо лица — так и должна выглядеть смерть: не древней старухой с косой, а прекрасной дамой, пусть зловещей, но оттого еще более привлекательной…

— Сволочь, — сказала мадам Летиция, поднимая пистолет (кажется, весь этот дьявольский дом наводнен оружием). — Какая же ты сволочь…

Мой собственный пистолет, из которого я собирался застрелить генерала, отлетел в сторону. Да если бы и не отлетел… Я поднял руку ко лбу и отнял ее: ладонь была выпачкана в крови.

— Значит, правда… — донесся до меня голос Ординера — далекий и тонкий, как комариный писк.

Я устало прикрыл глаза. И открыл только тогда, когда раздался выстрел.

По комнате плавал дым и отчетливо пахло жженой пробкой. Летиция растерянно посмотрела на меня, на своего мужа — и упала, громко стукнувшись затылком об пол. Пуля из моего пистолета, из моего «Лефорше», проделала в ее груди аккуратную круглую дырку — непонятно, как я разглядел ее на фоне темного платья…

Генерал безразлично уронил пистолет на пол и сказал:

— Уходите.

За дверью, в коридоре, послышались торопливые шаги и возбужденные голоса. Пожалуй, выбраться мне не успеть.

— Через окно, — пугающе спокойным голосом произнес Ординер. Подошел к двери повернул ключ в замке. — Правда, третий этаж… Но внизу, шагах в пяти от стены, есть клумба. Вы молоды и сильны, если повезет, допрыгнете.

Пять шагов. Плюс темнота, плюс серьезная рана на голове, от которой перед глазами нежная круговерть.

В дверь требовательно постучали.

— Ваше превосходительство, откройте! Ваше превосходительство!!!

Главное — посильнее оттолкнуться, успел подумать я, вставая на подоконник. Главное — посильнее…

«Герой Итальянского и Египетского походов обвиняется в убийстве жены

Страшная трагедия буквально потрясла вчера весь Париж. В первом часу пополуночи 5 фрюктидора (22 августа) в доме бригадного генерала Огюста де Ординера, что расположен на улице Вивьен, раздался выстрел.

Встревоженные слуги тотчас выбежали из своих комнат и собрались у дверей кабинета своего господина, попытавшись войти, ибо оттуда, из кабинета, и был слышен этот леденящий душу звук. Взору вошедших предстала ужасающая картина: его превосходительство, постаревший в эти роковые секунды на добрых два десятка лет, одетый в домашний халат и шлепанцы, стоял над телом своей жены, маркизы Летиции де Ламираль, которая с простреленной грудью неподвижно лежала на полу. Его превосходительство находился в глубочайшем шоке от содеянного, и все попытки выведать у него подробности трагедии успеха не возымели. Единственными его словами были: „Я убил ее. Я убил ее сам…“ — их слышал личный камердинер генерала капитан Морис д’Экуа. Он же после короткого совещания с товарищами вызвал в дом полицию.

Что же подтолкнуло блистательного сына французского народа к хладнокровному убийству собственной жены? Официальное следствие склоняется к версии с сакраментальным названием „Ревность“. Но — так ли все просто?

Ваш покорный слуга, автор этих строк, воспользовался некоторыми старыми связями, чтобы войти в курс полицейского расследования. Однако, признаюсь, это скорее породило новые вопросы, чем дало на них ответы. К примеру, завсегдатаи салона мадам Жермены де Сталь, куда маркиза де Ламираль по обыкновению прибыла в пятницу к девяти часам вечера, рассказали, что уже в половине двенадцатого маркиза посмотрела на напольные часы в гостиной, извинилась перед хозяйкой и спешно покинула салон, хотя видимой причины для беспокойства не было. Что же встревожило мадам де Ламираль? Почему она, сев в карету, велела кучеру (согласно показаниям последнего) что есть мочи гнать домой? Что привело ее в столь взволнованное расположение духа? Может показаться, будто маркиза спешила на любовное свидание — но с кем оно должно было состояться? И, главное, где — в собственном доме? Вопросы, вопросы…

И уж вовсе таинственными выглядят следы на свежевскопанной клумбе под окнами кабинета. Полиция не позволила автору этих строк (как и другим репортерам) приблизиться к клумбе и рассмотреть ее, но знакомый дознаватель шепнул мне в приватной беседе, будто следы на ней явственно указывают на падение сверху некоего тяжелого предмета — вероятнее всего, человеческого тела. Не потому ли генерал Ординер спешно запер дверь в кабинет буквально перед носом своих преданных слуг, что на самом деле участников трагедии было не двое, а трое? И одному из них удалось беспрепятственно скрыться через окно? Однако почему его превосходительство умолчал об этом таинственном третьем (читай: укрыл! Мало того, возможно, взял на себя чужой страшный грех)? К сожалению, сам генерал Ординер вряд ли прольет свет на эту загадку: происшествие вызвало у него сильнейший нервный шок, в котором он пребывает по настоящий момент. Обследовавшие генерала врачи настаивают на скорейшем его переводе из тюремной камеры в специальную палату для душевнобольных.

В общем же, повторюсь, убийство на улице Вивьен еще долго будет будоражить умы своими неразрешенными пока загадками. Хватит ли полиции ее хваленой проницательности, чтобы найти разгадки? Следите за нашими публикациями!

Жан-Ален Ренескье, ведущий раздела уголовной хроники».

(«Monitour», 4-я страница).

Глава 13. Следы

Они сидели вдвоем в кабинете следователя в здании областной прокуратуры: Николай Николаевич Колчин рассеянно листал какие-то бумаги, изредка отвлекаясь на телефонные звонки, Егор по другую сторону письменного стола мял в пальцах сигарету и мрачно разглядывал линолеум под ногами.

— Не могу поверить, — глухо произнес Егор. — Мария отравила собственного мужа… Чушь. Вы же ее совсем не знаете.

— Есть доказательство: отпечатки пальцев Марии Владимировны на пузырьке с ядом. Железная улика, которую трудно будет перешибить.

…Железную (точнее, пластмассовую) улику — пузырек с белой крышкой и надписью «Феназепам» на фоне стилизованной пальмы — обнаружили уже под занавес, когда дом был тщательно осмотрен от чердака до подвала, а вместе с ним — и парк, и небольшой садик с одичавшими яблонями (Юлий наплевательски относился к окультуриванию плодовых растений). Возможно, пузырек нашли бы раньше, если бы он не закатился в ямку, вырытую, по всей вероятности, кротом. Исследовав пузырек, сотрудники лаборатории прислали официальный отчет, который содержал два основных пункта:

1. Порошок белого цвета, следы которого присутствуют на внутренней поверхности флакона из-под феназепама, представляют собой высокотоксичное соединение трехвалентного мышьяка (химическая формула прилагается).

2. Отпечатки указательного, среднего и большого пальцев правой руки, обнаруженные на флаконе, совпадают с отпечатками на бутылке «Каберне» и принадлежат Марии Владимировне Милушевич (фототаблицы прилагаются).

— Ерунда какая-то, — пробормотал Егор. — Отпечатки пальцев… Этому можно найти кучу объяснений. К примеру, у Маши закончились таблетки, и она выбросила пузырек, а кто-то подобрал. Или его украли…

— Возможно, — не стал спорить следователь. — Однако ее отпечатки обнаружились также на баночке с мышьяком, которая стояла на полке в подсобном помещении. А это уже серьезно. К тому же это единственная на сегодняшний день прямая улика, указывающая на конкретное лицо. Если к тому же сложить ее с косвенными…

— Это с какими же? — воинственно спросил Егор.

— На постели, где лежал труп, были обнаружены свежие следы спермы. Я спросил Марию Владимировну, имела ли она половой контакт с мужем в день его смерти — она ответила «нет». Зачем ей врать?

— Я ведь вам говорил, что они помирились, — сказал он сухо. — А почему Маша отрицает… Не знаю. Может быть, она просто напугана — в таком состоянии люди обычно отрицают все подряд, даже во вред себе. Или у вас есть другое объяснение?

Колчин поднялся из-за стола, разминая ноги, подошел к окну, посмотрел вниз, на улицу, словно увидел там что-то интересное, а на самом деле, как показалось Егору, просто оттягивая разговор.

— Дело в том, — произнес он наконец, — что Юлий Милушевич действительно умер от остановки сердца. Эта остановка была спровоцирована действием яда, однако его количество в крови не было слишком большим — так утверждают эксперты. Оно не было даже критическим, хотя и близким к тому… Понимаете, о чем я? При ином раскладе Юлий мог и не умереть. Роковое обстоятельство: незадолго до смерти он занимался любовью — до принятия яда, или сразу после, пока тот не подействовал… Это дало повышенную нагрузку на сердце, и оно не выдержало.

Егор подавленно молчал. Колчин отлепился от окна, повернулся к собеседнику и тихо сказал:

— Я искренне сочувствую вам. Однако — что делать? Только она могла предугадать такой ход событий и всыпать в бокал мужа нарочно небольшую дозу мышьяка — с тем, чтобы отравление было труднее распознать. А потом устроить так, что сердце Юлия не выдержало нагрузки.

— В бокал? — рассеянно уточнил Егор. — Не в бутылку?

— В бутылке яда не было. Оно и понятно: вдруг Юлию пришло бы в голову выпить на брудершафт.

— Но ведь бокал разбился, откуда же вы знаете…

— Бокал разбился, а вино осталось: пятно на гобелене и брызги на ковре. Наш эксперт взял пробу с ворса.

Он помолчал.

— Как видите, все очень логично. Понимаете, Егор, все это было довольно тонко рассчитано. И при определенных обстоятельствах это убийство вполне могло бы прокатить под естественную смерть… Вполне могло. Если бы не кот.

— Кот? — удивился Егор. — Вы имеете в виду Кессона? При чем здесь он?

— Его отравили мышьяком.

Увидеться с Машей ему, само собой, не позволили: пока идет следствие, вплоть до суда, она будет общаться только с адвокатом. Егор в некотором замешательстве побродил вокруг здания прокуратуры, в задумчивости прошел по проспекту и вышел на круглую и безыскусную, как блин, Революционную площадь. Взгляд выхватил из толпы знакомую фигуру: строгий черный костюм с ослепительно белой манишкой, черный голландский плащ, переброшенный через руку (погодные выверты: конец сентября, а жарит по-летнему), лаковые штиблеты, солнечный зайчик, вольготно гуляющий по обширной лысине, озабоченность и целеустремленность в слегка ссутуленных плечах… Рудик Изельман явно куда-то торопился. Егор проворно снялся со скамейки и двинулся наперерез.

— Рудольф Исаакович!

Импресарио и не подумал останавливаться. Наоборот, он ускорил шаг и процедил через плечо:

— Оставьте меня в покое, молодой человек. Я не собираюсь покупать ваши идиотские кастрюли или что там у вас.

— А я ничего и не продаю.

Рудик наконец остановился и сфокусировал внимание на Егоре.

— Простите. Я принял вас за торгового агента. Фантасмагория какая-то. Из разговора с Колчиным я понял, что вина Марии Владимировны практически доказана… Вы не в курсе, что за доказательства он имел в виду?

— При обыске в особняке обнаружен пузырек с остатками яда. На пузырьке были отпечатки ее пальцев.

— Да, с этим трудно поспорить… Что ж, этого следовало ожидать. Во-первых, ее «пальцы» на пузырьке (вы сами говорили). Во-вторых, только она имела мотив и возможность. В-третьих, она последняя, кто видел Юлия живым — это тоже отрицать бессмысленно. Да и яд в вине — чисто женский способ убийства.

— Яд в вине, — буркнул Егор, — доказывает, что отравитель — не обязательно тот, кто последним видел жертву в живых. Вы ведь тоже приезжали к хозяину в день его смерти.

Импресарио отчетливо скрипнул зубами.

— Да, я приезжал днем. Но это еще ничего не доказывает.

— Не доказывает, но дает пищу для размышлений. Вы ведь с ним поссорились, — утвердительно произнес Егор. — Вы вылетели из дома красный, как рак, сели в свою колымагу и сказали: «Чтоб ты сдох». Или «Скоро сдохнешь» — смысл очевиден.

Импресарио посмотрел так, что Егор понял: если бы взгляд мог убивать, то его, Егора, внутренности разбросало бы сейчас в радиусе полусотни километров.

— Что вы от меня хотите?

— Чтобы вы рассказали, из-за чего у вас вышла ссора.

Рудик поморщился.

— Самое смешное — из-за Марии. Я сказал Юлию, что девочку можно неплохо «раскрутить». Устроить девочке турне по Европе… Он и слушать не захотел. Он вообще по натуре страшный собственник. То есть был собственником. Я попросил у Юлика деньги — смешную сумму, всего сто тысяч… Этот говнюк чуть с кулаками на меня не набросился. Заорал, оскорбил… Ну, я ответил, что он как собака на сене: выгнал девочку из дома — так не мешай ей устраивать свою судьбу. А он мне в лицо…

— Понятно. Дальше.

— Дальше я вышел из дома, сел в машину и уехал. Так что у меня стопроцентное алиби: не мог же я прийти к Юлию с просьбой о деньгах и отравленной бутылкой. Между прочим, увидите своего приятеля — поинтересуйтесь, что это он поднял с ковра в спальне. Когда мы вошли и увидели тело на кровати, ваш друг нагнулся и…

— При чем здесь Ромка? — удивился Егор. — Он к этой истории вообще никаким боком.

— Ну, уж это вам решать. Вы у нас гениальный сыщик.

— Хорошо, — Егор помолчал. — Последний вопрос. Не знаете ли вы, что такое Долина гераней?

— Долина гераней? — Рудик Изельман покачал головой. — Понятия не имею. Похоже на название магазина.

И ушел, с облегчением вздохнув напоследок. Егор похлопал себя по карманам (черт, сигареты кончились), и пробормотал вслух, обращаясь к ближайшей скамейке:

— Он не убивал. Он уверен, что яд был в бутылке, а тот был только в бокале…

Особняк выглядел пустым и печальным, словно брошенный командой крейсер. Егор подошел к воротам и постучал кулаком, проигнорировав электрический звонок. Открыли сразу, будто ждали. Егор шагнул внутрь, и вдруг кто-то рявкнул прямо в барабанную перепонку:

— Ваши документы!

Егор обернулся. Молодой парень — лет девятнадцати, не больше, в мешковатой милицейской форме сурово смотрел из-под козырька фуражки, бдительно положив руку на кобуру.

— Здравия желаю, товарищ сержант, — сказал Егор. — Спасибо, что сразу не пальнули. Паспорт во внутреннем кармане. Можно достать?

— Только без резких движений, — важно сказал милиционер.

Егор усмехнулся, двумя пальцами вытащил паспорт и подал стражу. Тот внимательно, от корки до корки, прочитал его, шевеля губами, и строго спросил:

— Ну, и что вам тут нужно?

— Забрать вещи, — пояснил Егор. — Этюдник, краски, ну, и еще кое-что.

— Так дверь-то опечатана.

— Мои вещи в гостевом домике.

— Все равно, — похоже, мальчишка решил оттянуться по полной программе. — Откуда я знаю, твои вещи или не твои? А вдруг ты хочешь важную улику унести?

— Чего привязался к человеку? — послышался ворчливый голос. Из сторожки вразвалочку вышел Ерофеич, аккуратно закрыл дверь и повернул ключ в замке. — Иди, Егор, забирай что там нужно, не слушай дурака.

— А вы здесь какими судьбами? — спросил Егор. — Я думал, все разъехались.

— Да вот, — охранник указал подбородком на объемистый рюкзак, притулившийся возле стены. — Тоже вещички собираю. Я на машине, если хочешь, могу подбросить до города.

Ерофеич оказался обладателем старенького, но вполне приличного «Запорожца». Егор сел на переднее сидение, пристроив этюдник на коленях, и поинтересовался:

— Савелий Ерофеич, как по-вашему, могла Мария взять яд из подсобки?

— Из подсобки? — Ерофеич вырулил на шоссе. — Следователь тоже интересовался… Понимаешь, я ведь за внутренней территорией не особенно слежу: мое дело — чтобы посторонний с улицы не влез.

— То есть теоретически любой, кто был в тот момент в особняке…

— Так не было же никого! — удивился Ерофеич. — То есть никого, кроме Марии. Твой приятель тоже в город подался, какие-то материалы ему понадобились для ремонта…

— Какого ремонта?

— В спальне. У хозяина в спальне потолок протек. Он хотел мастеров пригласить, но приятель твой заверил, что сам все сделает. Уж не знаю, какой он художник (что-то не видел я ни одной его картины), но по всяким строительным работам он дока, это факт.

Егор мимолетно улыбнулся, преисполненный гордостью за друга детства: Ромка в самом деле был мастером на все руки — и каменщик, и плотник, и штукатур…

— Скажите, вы совершенно уверены, что Мария убила своего мужа? Савелий Ерофеич, вы же опер, хоть и бывший. Неужели никакой червячок не гложет?

Страж слегка успокоился, снова взявшись за «баранку», и в раздумье пожевал губами:

— Именно потому что опер… Посуди сам: пусть пузырек из-под яда под окошко подбросили, но откуда Машины отпечатки взялись на баночке в подсобке? А Кессон? Здоровый был котяра, жил — не тужил, и вдруг помер. С чего бы? Я полагаю, его тоже отравили?

Егор кивнул.

— Колчин считает, что на Кессоне проверили действие яда.

Ерофеич покряхтел.

— А я-то думал, с чего бы Кессон мяукал этак жалобно… Похудел, лежал что твой коврик, хоть за хвост поднимай…

— Савелий Ерофеич, вы не знаете, что может означать название «Долина гераней»?

Охранник озадачился.

— Не знаю. Где ты это услышал?

— Юлий несколько раз повторил перед смертью.

— Вон оно что, — Ерофеич покачал седой головой. — Стало быть, тот подарочек был со смыслом… Вроде у тебя в кармане нашли чек из цветочного магазина. Он у тебя сохранился?

— Нет. Дамир отобрал.

— А не помнишь, как называется магазин?

— «Ольвия».

— Хорошая у тебя память, завидую, — оценил Ерофеич. — Ну что, подбросить тебя туда?

Магазин «Ольвия» оказался не магазином, а магазинчиком, размером чуть больше автобусной остановки. Скучающая продавщица в отделе комнатных растений, грациозно повернулась к Егору.

— Что вас интересует? — голос ее тоже был потрясающим: чуть хрипловатый, с низким грудным придыханием.

— Гм… У меня несколько странный вопрос, даже глупый… Но поверьте, дело очень серьезное. Две недели назад, двенадцатого сентября, вы продали розовую герань в горшочке…

Продавщица, против ожидания, не удивилась.

— Так вы из милиции? — ее глаза потухли, а рот перестал быть хищным и изогнулся вниз разочарованной подковкой. — Ваши уже приходили, спрашивали…

— Когда?

Девушка хмыкнула.

— Ну и организация у вас: правая рука не знает, что делает левая. Сегодня пятница? Значит, во вторник, три дня назад. Я сказала, что герань купил молодой парень. Внешность не запомнила — да особо и не приглядывалась… Но он, то есть покупатель, потом разговаривал с нашим посыльным во дворе. Если хотите, я вам его позову. Валерик! — крикнула она в сторону двери за прилавком.

Из-за двери показался молодой человек лет четырнадцати — тощий и вертлявый, как игрушка на шарнирах.

— Ну? — поинтересовался мальчишка.

— С тобой поговорить хотят, — сообщила продавщица. — Насчет твоего приятеля, который герань купил.

— А, — понятливо сказал парень. — Так я уже все рассказал.

— Кому?

— Тетке. Она тоже мне вешала лапшу на уши, будто из ментовки.

— Тетке? — Егор нахмурился. — Тебя расспрашивала женщина? Какая она из себя?

— Обыкновенная. Не худая, не полная. Среднего роста. Седая, в очках, в шерстяной кофте. Брошка на груди…

Исчерпывающее описание.

— Что ты ей сказал?

— Да все как есть. Что герань купил один мой знакомый, Димка Слон. Слон — это кликуха: уши у него здоровенные…

— Что ж, — Егор похлопал собеседника по плечу. — Коли ты сдал своего приятеля той тетке, может, и мне не откажешься показать?

— Пятнадцать баксов, — сказал паршивый мальчишка.

Ноги вынесли Егора к дому, где жил Роман Заялов. Окошко на третьем этаже светилось сквозь непритязательные оранжевые занавески: Ромка не спал. Егор почесал в затылке: а ну как он не один — воркует с Лялечкой Верховцевой или выясняет отношения со своей бывшей?

Ромка был один. Егор определил это по наряду, в котором друг детства открыл дверь: широченные семейные трусы, тельняшка с обвислыми локтями и пляжные тапочки поверх полосатых шерстяных носков. Вид у друга детства был печальный и какой-то опустошенный, словно некая неотвязная и тревожная мысль не давала ему заснуть.

— Не помешаю? — спросил Егор.

Ромка сделал приглашающий жест.

— Проходи. Ужинать будешь? Я сейчас яичницу сварганю.

Они переместились на кухню. Роман повязал фартук, с ловкостью холостяка-хроника взбил омлет, поставил сковородку на плиту и спросил:

— Ты был у следователя?

— Был, — ответил Егор, помолчал, собираясь с мыслями, и коротко изложил события сегодняшнего дня. Роман выслушал и досадливо крякнул.

— Отпечатки пальцев на флаконе? Каким нужно быть идиотом, чтобы оставить такую улику! И что ты намерен делать?

— Искать настоящего убийцу. — Егор помолчал. — Скажи, что ты поднял с пола в спальне Юлия?

Ромка посмотрел непонимающе. Егор отложил вилку и с расстановкой произнес:

— Ты вошел в спальню Юлия, увидел сначала тело на кровати, потом нагнулся и поднял что-то с пола. Не отпирайся, этому есть свидетели.

— Да я и не думаю. Я просто заметил на ковролине пятно. Оно было очень похоже на кровь — я даже вообразил на секунду, будто Юлия застрелили.

— Юлия отравили, — напомнил Егор. — А кровь тебе просто почудилась.

— Чертовщина, — вздохнув, согласился Ромка. — Весь этот дом полон чертовщины. Хорошо ты сделал, что убрался оттуда.

Егор хмыкнул.

— Ну, положим, не сам убрался, а меня убрали. И довольно изящно: подложили в карман чек из цветочного магазина.

…Они просидели до глубокой ночи. Прикончили омлет, совершили рейс в близлежащий круглосуточный магазин, вернулись в квартиру и снова переместились — на этот раз из кухни в гостиную, служащую по совместительству спальней и рабочей мастерской. Расположились прямо на полу, расставив на коврике стаканы и нехитрую закуску. Разговор шел вяло, потом и вовсе сошел на нет. В конце концов Ромка прикорнул на своей лежанке и смачно захрапел. Егор укрыл приятеля солдатским одеялом и устроился рядом, за неимением второй подушки заложив руки за голову.

Его разбудил телефон, стоявший у Ромки на телевизоре, по соседству с самодельной антенной. Егор взглянул на часы: полседьмого, самое время, чтобы пожелать друг другу доброго утра. Он хотел растолкать приятеля, но передумал, осторожно спустил ноги на пол, пересек комнату и взял трубку.

— Алло.

— Это вы… — прошептала трубка.

— Что? — спросил Егор.

— Вы убили Юлия Милушевича.

Голос был далекий, не голос, а бесплотный шелест, не поймешь, кому принадлежащий, мужчине или женщине.

— Вы подсыпали мышьяк в вино. А перед этим отравили кота — вам хотелось прикинуть нужную дозу яда. И герань Юлию прислали тоже вы — вы один знали, какое значение имеет этот цветок, только вы могли так тонко намекнуть…

— Что за чушь?

— Это совсем не чушь. У меня есть доказательства… Вам интересно?

Короткие гудки. Егор положил трубку на рычаг. Ромка завозился на диване, перевернулся на спину и нехотя открыл глаза.

— Сюда только что кто-то звонил, — бесстрастно сообщил Егор. — Он сказал, что я виновен в смерти Юлия.

— Иди проспись, — посоветовал друг детства.

— Ты способен соображать? — резко сказал Егор. — Я не шучу. И он не шутил!

— Тише, тише, не ори… Расскажи толком.

Егор вздохнул, попытавшись взять себя в руки.

— Послушай. Тот, кто звонил, либо действительно считает меня убийцей, либо сам убийца. В таком случае он пытается втянуть меня в какую-то игру. И его звонок указывает, что мои вчерашние поиски его как-то зацепили…

Снова зазвонил телефон — громко и бесцеремонно, будто зашелся в издевательском хохоте. Друзья вздрогнули и растерянно переглянулись.

— Ты подойдешь или нет? — одними губами спросил Егор.

— Лучше ты, — так же беззвучно отозвался Роман.

— Почему я? Телефон-то твой…

— Все равно… Если это меня, то передашь трубку.

Егор глубоко вздохнул, как перед прыжком в ледяную воду.

— Алло.

— Квартира Заялова? — голос в трубке был другой — явно мужской, усталый и очень серьезный. — Позовите хозяина. Извините, что беспокою в такой час, но дело срочное.

Ромка облегченно вздохнул и взял трубку.

— Здравия желаю, гражданин следователь. Однако, вы ранняя пташка… — он помолчал, и вдруг, стремительно побледнев, выдохнул страшным шепотом: — Что?! Что вы сказали?!

Глава 14. Коридор

Она была мертва уже несколько дней. Так заявил патологоанатом — флегматичный грузин, могучим торсом и серебряной серьгой в мочке уха напоминающий кузнеца в оружейной мастерской или мясника на центральном рынке. Егору и Роману пришлось опознавать тело в морге: единственная родственница Ляли Верховцевой, та самая двоюродная сестра из Мурманска — города, куда Лялечка так и не добралась, работала посудомойкой на сухогрузе, и в данный момент находилась где-то на траверзе порт Полярный — пролив Карские Ворота.

В покойницкой, среди сероватого кафеля, сверкающих никелем каталок и устойчивого запаха формалина, Ромка держался спокойно. Он не дрогнул и тогда, когда грузин откинул с Лялиного лица простыню (заострившиеся черты, желтые губы, будто отлитые из воска, и темная впадина на левом виске, у границы волос), и когда следователь, стоявший тут же, возле каталки, задал свой вопрос, отдающий садизмом средневековой инквизиции. Единственное, что Ромка позволил себе — это слегка откашляться, прежде чем ответить на него:

— Да, это Ляля.

И на негнущихся ногах шагнул к двери.

В коридоре, ярко освещенном люминесцентными лампами, стояли несколько сколоченных вместе кресел с откидными сидениями — наподобие тех, что доживают свой век в кинотеатрах повторного фильма. Роман опустился в одно из них и запрокинул лицо вверх — должно быть, чтобы слезы не пролились из глаз, но они все равно пролились: Егор заметил влажную дорожку на Ромкиной щеке. Подошел следователь, расстегнул пиджак, ослабил узел галстука и сообщил:

— С сестрой связаться пока не удалось, но это вопрос двух-трех дней. Мы могли бы подождать с опознанием, но, сами понимаете…

— Где ее нашли? — спросил Роман.

— В лесополосе, на выезде из города, в полукилометре от поста ГИБДД. Скорее всего, ее привезли туда на машине. На обочине остался нечеткий след протектора. Скажите, когда вы видели Верховцеву в последний раз?

— В прошлую среду. Ляля сказала, что собирается навестить сестру. Обещала вернуться через две недели.

— Вы не провожали ее на вокзал?

— Я опоздал. Накануне до ночи провозился с ремонтом (я у Юлия ремонтировал домик для гостей), потом хлебнул домашней наливки с Ерофеичем… Заночевал в особняке, проснулся часу в одиннадцатом, а поезд уходил в восемь. Вещей при ней не нашли?

— Нет, только пустую сумочку. Видимо, в ней успели покопаться.

— Неужто этот урод на шмотки позарился? — не веря себе, пробормотал Егор.

Колчин отрицательно покачал головой.

— Нет, версия ограбления практически исключается. Дело в том, что Алевтина Даниловна скончалась от отравления мышьяком. Так что основная версия на сегодняшний день такова: Алевтина погибла как нечаянная свидетельница.

— Свидетельница чего? — спросил Егор.

— Пока не знаю. Каких-то событий, происходивших в особняке незадолго перед смертью Юлия. И, очевидно, связанных с его смертью.

— И что… — Ромка сглотнул слюну. — Мышьяк и тут был в вине?

— Трудно сказать. Алевтина Даниловна плотно поела за час или два до смерти. И выпила «Каберне», но немного: не больше двух бокалов, — Колчин сделал паузу. — Вряд ли убийца смог бы напоить ее насильно. Значит, она выпила вино добровольно — с человеком, которого хорошо знала. Настолько хорошо, что у нее и мысли не возникло опасаться…

На этот раз за столом хозяйничал Егор, потому что Роман, привалившись спиной к стене, безучастно уставился в неработающий телевизор. И Егор, глядя на друга детства, вдруг ясно осознал, как сильно Ромка был влюблен в Лялечку. Нет, не так. Он не был влюблен — он любил. Со всем уже немолодым пылом, со всей страстью, доходившей до самоотречения. И горе его было таким же: всепоглощающим, антрацитово-черным, без малейшей надежды увидеть серую полоску на горизонте. Горе, паровым катком прошедшееся по сердцу, разорвавшее на куски печень и пробившее сквозную дыру в диафрагме…

Егор почти насильно впихнул стакан в Ромкины пальцы и сказал:

— Ты все-таки того… выдохни. А то перегоришь.

Роман равнодушно повел плечом: ну и перегорю, подумаешь. Водку, однако, выпил — медленно и равнодушно, как кипяченую воду. И вдруг произнес, кривовато усмехнувшись:

— Одно хорошо: Марию теперь, наверное, отпустят.

— Почему? — не понял Егор.

— Потому что арестуют меня.

Егор удивленно взглянул на друга детства.

— Что ты несешь? За что тебя арестовывать? За убийство собственной невесты? За убийство Юлия, которого ты едва знал? У тебя не было мотива!

— У меня был мотив, — сказал Роман.

Он неловко, по-стариковски, завозился, выгнул ноги дугой, чтобы дотянуться до своего кармана, покопался там, выудил что-то, завернутое в носовой платок, и протянул Егору.

— Ты спрашивал, что я подобрал с пола в спальне Юлия…

Егор развернул узелок — и увидел тонкое золотое колечко с голубым камешком. Очень знакомое колечко…

— Это Лялино, — сказал Роман. — Оно лежало там, в спальне, возле кровати.

Непритязательный александрит с белой прожилкой внутри, похожей на струйку сигаретного дыма…

— Откуда ты знаешь, что кольцо именно ее? — попытался возразить Егор. — Мало ли таких…

И увидел вдруг, что Ромка плачет. Тоненько, по-бабьи, уже не стесняясь и не сдерживаясь.

— Они были любовниками — Лялька и этот… бизнесмен чертов. Я сразу это понял. Там, позади дома, потайная калитка. Я же говорил тебе, говорил, что этот дом полон чертовщины… Ненавижу. Господи, как же я его ненавижу…

Егор в задумчивости покачал головой: да, прав был живчик-импресарио, у компьютерного магната был редкостный дар наживать врагов. Вот и Ромка попал в переплет.

— И ты ни словом не обмолвился… Мы вчера сидели с тобой здесь, в этой комнате, на полу, и жрали водку, а ты…

— А я молчал, — Ромка повертел в руках недопитый стакан и горько усмехнулся. — Я жарил яичницу, пил водку, слушал рассказы о твоих похождениях — и корчился от боли, потому что Лялькино кольцо жгло меня через карман… Я ведь сразу, как только увидел его на полу в спальне, понял, что Ляля не уезжала ни в какой Мурманск. Она была ночью там, в особняке, она провела эту ночь с Юлием, а наутро исчезла. А сам Юлий откинул копыта через несколько часов. Что бы ты решил на моем месте?

Что Ляля — убийца, подумал Егор, даже не особо удивившись своей догадке. Ляля отравила своего любовника (с мотивами разберемся позже) и скрылась, но перед этим намеренно или по ошибке сама приняла порцию яда. Или ее отравил сообщник, который поджидал ее в машине. Доза мышьяка была небольшой, и Юлий, прежде чем умереть, успел о чем-то пошептаться с телохранителем, озабоченно переговорить с врачом, повздорить с Рудиком Изельманом и взять обещание с Марии не отдавать кому-то там Долину Гераней («он не имеет на нее права, он сам украл ее из могилы…»).

— Что молчишь, друг детства? — спросил Ромка с вызовом. — Считаешь меня предателем?

— О чем ты?

— Ну, я ведь не сказал следователю, что Ляля… — он запнулся. — Что Ляля была любовницей Юлия. Если бы Колчин об этом узнал… У него появился бы новый кандидат в убийцы. И Мария уже была бы свободна…

Колчин и так знает, подумал Егор. Только вот Машеньке это не помогло.

…Димка Слон все-таки объявился — это случилось к исходу третьего часа ожидания на промозглом ветру. Егор узнал его сразу: тот выглядел точь-в-точь, как описал посыльный Валерка. Оттопыренные уши, черная «кожа» с рокерскими цепочками и высокие кроссовки. Егор подождал, пока мальчишка распрощается с приятелями и отойдет метров на пятнадцать, и осторожно двинулся следом.

«Объект» беспечно топал впереди, насвистывая саундтрек к фильму «Ночной дозор» и пиная пустую консервную банку. И вдруг проворно нырнул в подъезд обшарпанной пятиэтажки в глубине такого же обшарпанного дворика.

Поразмыслив, Егор решил брать «объект» на выходе. Он вошел в подъезд, затаился меж дверей и простоял так, почти навытяжку, часа полтора. Димка Слон, судя по всему, прочно застрял в гостях. Лестница была пуста: то ли жильцы одновременно отправились в круиз чартерным рейсом, то ли сидели возле телевизоров и смотрели сериал. Лишь однажды мимо Егора деловито протопал коротко стриженый загорелый мужчина с сумкой через плечо — судя по простецкому виду, работяга со стройки. То ли торопится на работу в третью смену (иные частные теремки нынче возводятся, словно во времена оные — оборонные заводы или правительственные дачи), то ли в круглосуточный магазин за углом… Еще через полчаса Егор услышал шаги сверху: на этот раз они были мелкие, семенящие, сопровождающиеся нетерпеливым собачьим повизгиванием.

— Сейчас, миленькая, — увещевал женский голос, — сейчас, моя Кармелиточка, пойдем писаньки…

Нюх и зрение у Кармелиточки (шпица на длинном поводке) оказались весьма острыми, а нрав — отвратительным. То ли унюхав, то ли завидев Егора, она ринулась вперед, заорала что-то победное и вонзила зубки в его щиколотку. Егор зашипел от боли и схватил собаку за загривок.

— Ах ты, пьянь! — бабулька — Кармелитова хозяйка — замахнулась на Егора зонтиком. — Шляется по чужим подъездам, ссыт где ни попадя, собак ворует…

— А ну, тихо, — с яростью прошипел Егор, сунул руку за пазуху, вынул удостоверение Союза художников (слава богу, ярко-красного цвета, с маленькими буковками — в полутьме и не разглядишь), сунул старушенции под нос… — Тихо, я из милиции. Несколько минут назад в подъезд вошел парень лет пятнадцати, худой, дерганный, в кожаной куртке…

— В куртке? — старушка подхватила орущего шпица на руки и нахмурила брови. — Кармелиточка, девочка, успокойся, дядя тебя больше не тронет… Прыщавый такой, и уши здоровенные? Я уж его не первый раз тут вижу.

— К кому он приходит? — строго спросил Егор. — В какую именно квартиру?

— Откуда мне знать? — бабулька задумалась. — Точно, что не к Селиверстовым: эти куркули к себе на пушечный выстрел не подпускают… Может, к тому типу, что снимает квартиру на четвертом этаже?.. Кармелиточка, пойдем, милая…

Четвертый этаж был погружен во тьму. Путем нехитрых логический построений Егор на ощупь отыскал нужную дверь, пошарил по стене в поисках кнопки звонка — не нашел, конечно, какие тут, к черту, звонки. Потом, плюнув на дипломатические тонкости, изо всех сил саданул в дверь плечом — и чуть не полетел носом вперед, потеряв равновесие: дверь оказалась незапертой. Чертова незапертая дверь, до тошноты напоминающая мышеловку. И сам Егор, до тошноты напоминающий самонадеянную мышь…

— Эй, есть кто живой? — крикнул он, шагнул вперед, и неожиданно услышал нечто, похожее на жалобный всхлип. Звук доносился сбоку, из-за двери (ванная или туалет, подумал он мимоходом). Егор нашарил на стене выключатель и рванул дверь на себя.

Ванна. Такая же старая и убогая, как и дом, давший ей приют — конечно, иначе и быть не могло, яблоко от яблони, как говорится… Те же темно-зеленые стены, покрытый ржавчиной змеевик, облезлая раковина — и скорчившаяся фигура в кожаной куртке и джинсах, лицом вниз, со связанными за спиной руками. Егор наклонился над фигурой, тронул за плечо — фигура шевельнулась, повернула голову и посмотрела обезумевшими глазами. Живой, слава богу…

Говорить Димка Слон не мог — только мычать, и то вполголоса: рот был заклеен скотчем. Егор подцепил его пальцем и сдернул. Мальчишка взвыл от боли, выгнулся дугой, немилосердно приложившись затылком о трубу, и вдруг заорал:

— Ах ты, паскуда, урод, ублюдок! Убью падлу!!!

— Тихо, тихо, — нетерпеливо проговорил Егор. — Кто тебя так? Имя? Ну, быстро!

— Откуда я, на хрен, знаю? Он мне бабки обещал, сука, а сам… Ну, поймаю…

— Кто обещал?

— Да мужик этот… Дал адрес, сказал: дело сделаешь — получишь сотню «зеленых», я прихожу, говорю, давай рассчитаемся, а он… Эй, а ты сам-то кто?

— Прохожий. Ты должен был доставить герань в особняк?

— Ну. Слушай, ты меня развяжешь, или нет?

— Попозже. Что это был за мужик, какой из себя?… — Егор вдруг немилосердно хлопнул себя ладонью по лбу. — Короткая стрижка, сумка через плечо, похож на рабочего со стройки?

— А ты откуда знаешь?

Егор поднялся и шагнул к выходу.

— Посиди смирно, за тобой придут.

— Эй, — возмутился Димка. — Ты куда? Куда ты, мать твою?!

Держась за перила, Егор ссыпался вниз по лестнице, выбежал из подъезда, огляделся — пусто. Он пересек двор, пробежал арку, вылетел на улицу… Только фонари, горящие не подряд, а через один, и фары вдалеке, метрах в ста, два белых слепящих круга. Через несколько секунд круги трансформировались в бежевую «девятку». Машина поравнялась с Егором и неожиданно взвизгнула тормозами. И даже услужливо отворила дверцу со стороны пассажира.

Егор наклонился, заглянул в салон и сдержанно присвистнул.

— Боюсь даже спрашивать, что вы тут делаете.

— Проезжал мимо, — ответил Дамир с олимпийским спокойствием.

— Правда? — Егор кашлянул. Врал азиат или не врал — что ж, дареному коню в зубы не смотрят. — Вы не заметили мужчину — коротко стриженого, в темной куртке, с сумкой через плечо? Он выбегал из-под арки…

— Нет. Это ваш приятель?

Егор потерянно покачал головой.

— Может, скажете, кого выслеживаем? — осведомился Дамир. — Не дайте помереть дураком.

— Человека, который прислал Юлию герань, — ответил Егор. — Он вышел из дома на моих глазах. И я его упустил.

— Вот как? — Дамир задумчиво поджал губы. — И где же его теперь искать?

— Кажется, я знаю, где, — медленно проговорил Егор. — Если только окончательно не спятил.

Дамир ухмыльнулся и тронул машину с места.

Юлиев особняк в темноте живо напоминал феодальный замок с поднятым мостом через ров и наглухо запертыми воротами. К воротам они подходить не стали — обогнули парк и перелезли через стену, элементарно накинув на «колючку» многострадальную Егорову куртку. Спрыгнули на землю, во мрак, каждую секунду ожидая грозного окрика: должна же здесь остаться охрана, черт побери. Но нет: никто не спешил им навстречу, не светил в морду фонариком, не приказывал лечь на землю и сцепить руки на затылке.

Черная туша хозяйского дома, черная туша парка с неработающим теперь фонтаном, разом утратившим былое очарование — если в этой мышеловке и был сыр, то выглядел он не слишком аппетитно. И даже единственный здесь источник света, еле просматриваемый меж деревьев, не спасал положения.

— Что это? — спросил Егор, указав на огни.

— Сторожка, — ответил Дамир. — Милиция оставила своего человека следить за домом.

Они пересекли парк и подошли к сторожке — стеклянной будке сбоку от ворот, освещенной изнутри неоновыми лампами. Азиат заглянул внутрь. Никого.

— Охранничек, мать-перемать, — сквозь зубы процедил Егор. — Где же его носит?

…Они обнаружили его по чистой случайности: кому-то из них пришло в голову заглянуть в щель между стеной сторожки и воротами — слишком узкую щель, чтобы вместить человеческое тело. И все же они наткнулись на него именно там, без особой натуги вытащив наружу.

Парень и при жизни не казался богатырем, после смерти же выглядел как тринадцатилетний мальчишка, которого зачем-то одели в милицейскую форму. С такой фигурой свободно можно было бы сделать карьеру форточника — если бы парень не предпочел опасную и малооплачиваемую работу в органах. Егор перевернул труп на живот и сказал:

— Перелом шейных позвонков. Профессионально сработано.

— Вижу, — коротко отозвался Дамир и задумчиво пожевал губами. — Придется все-таки вызвать подмогу. Подождите здесь. Мой мобильник остался в машине.

— Хорошо… Тогда передайте вот что: на улице Ключевой, в пятиэтажном доме в глубине двора, рядом со школой, в сто двадцать четвертой квартире находится молодой парень. Его зовут Дмитрий, он важный свидетель по делу об убийстве Юлия Милушевича. Запомнили?

— Запомнил, — без эмоций ответил Дамир и растворился в темноте, оставив Егора наедине с особняком.

Дом не подавал признаков жизни: не дом, а мертвый силуэт с двускатной крышей и почившими в бозе башенками по углам фасада. Даже тьма вокруг казалась более одушевленной: она шумно вздыхала, ворочалась с боку на бок и источала запахи, словно большое косматое животное. В отличие от особняка она так и приковывала к себе внимание, поэтому Егор чуть не пропустил момент, когда в окне первого этажа, слева от парадной лестницы, мелькнул свет. Свет был неяркий и какой-то колеблющийся: не настенное бра, не настольная лампа и уж тем более не антикварная люстра под потолком. Скорее это напоминало мощный фонарь в чьих-то руках (первая ассоциация, толкнувшаяся в сознание). Фонарь — или…

Полыхнуло так, что пришлось зажмуриться. Звонко лопнуло стекло, и ярко-оранжевое пламя с победным ревом устремилось наружу, разметав тьму одним кавалерийским наскоком. Дом осветился, на стволах деревьев заиграли багровые всполохи, и каменные дельфины в пустой чаше фонтана обрели четкие очертания.

Из дома раздался крик, но он был короткий и настолько слабый, что вполне мог почудиться. Однако все это Егор додумывал уже на бегу, пересекая лужайку, взлетая вверх по ступенькам, дергая ручку двери (открыто: замок сломан, печать сорвана…).

Знакомый холл с мраморными колоннами и греческими вазами на кованых подставках, двери в гостиную, два коридора: в правом крыле — комнаты прислуги, в левом — хозяйская спальня и кабинет. Оттуда, из левого коридора, явственно тянуло дымом. Егор метнулся к двери в кабинет, толкнул — и прянул назад, инстинктивно закрыв лицо ладонью. Жар был нестерпимым. Огонь бесшумно пожирал занавески, лизал потолок и дубовые панели на стенах, заставлял корчиться в муках тяжелую мебель и книги на стеллажах.

Посреди комнаты лежал человек. Пламя еще не добралось до него, но это было делом нескольких секунд. Егор натянул куртку себе на голову, проскочил сквозь огонь и склонился над лежащим. Тот был жив, хотя и серьезно ранен: волосы на темени были испачканы кровью, кровь натекла вниз и образовала лужицу на полу. Человек почувствовал чужое присутствие и пошевелился. Егор ухватил его под мышки и поволок к выходу, ощущая, как нестерпимо жжет поясницу и трещат волосы на затылке.

— Помогай! — хрипло крикнул он.

Раненый завозился активнее. Егор оглянулся: до двери в коридор оставалось шага три-четыре, не больше, но их перекрывала сплошная стена из огня. И там, за этой стеной, стоял человек. Егор открыл рот, чтобы позвать его на помощь, но сверху вдруг упала тьма, накрыла его с головой — ему было так уютно там, в этой тьме…

Глава 15. Потерпевшие

Правая рука болталась на перевязи, создавая множество проблем при самых банальных операциях. К примеру, завязывании галстука, с которым Егор и двумя руками справлялся с великим трудом. На галстуке настоял Колчин, ненавязчиво пригласив Егора зайти в прокуратуру: «Только умоляю, оденьтесь поприличнее. Вас ждет встреча с дамой».

— С Марией? — обрадовался Егор. — Вы ее отпустили?

— Не все так быстро, — остудил Колчин его пыл. — Следствие еще не закончено.

Егор вздохнул и спросил без всякого интереса:

— А что за дама?

— Гм… Считайте ее свидетельницей по делу. Между прочим, она француженка, так что извольте соответствовать.

— Вообще-то я во французском не силен, — ляпнул Егор первое, что пришло в голову.

— Не беспокойтесь, по-русски она говорит, как мы с вами.

…Колчин возник в палате сразу же, едва Егора привезли из манипуляционной. Окинув пострадавшего скептическим взглядом, он устало обронил:

— Ума не приложу, что с вами делать.

— Расстрелять из табельного оружия, — мрачно предложил тот.

— Хорошая мысль. Жалко только расстраивать Дамира: он массу усилий приложил, чтобы вас спасти.

— Это он меня вытащил?

Колчин кивнул.

— И вас, и субъекта, за которым вы следили.

— Значит, вы в курсе…

— Более-менее. Кое-что рассказал Дамир, кое-что — ваш Дима Слон.

Егор покачал головой:

— Странно, что убийца оставил мальчишку в живых. До этого он не слишком церемонился.

— Боюсь, что убийцу вы как раз упустили, — возразил Колчин.

— Что значит…

— Коллекция Юлия Милушевича исчезла, — следователь помолчал. — То, что невозможно было унести, преступник оставил — для отвода глаз, чтобы все решили, будто коллекция сгорела в пожаре, но основное пропало.

— Их было двое? — удивился Егор.

— Двое. Но действовали они, скорее всего, независимо друг от друга. Не сообщники, а конкуренты.

Колчин улыбнулся уголками губ:

— Заговорил.

Допрос.

«— Как вы себя чувствуете?

— Плохо. Голова…

— Вас ударили по затылку бронзовой статуэткой. Кроме того, вы получили довольно тяжелые ожоги, но врачи говорят, ваша жизнь вне опасности. Давайте начнем с формальностей. Имя, фамилия, род занятий?

— Владислав Юрьевич Виндзоров. Скрипач.

— Скрипач?

— Представьте себе… Или вы телевизор не смотрите?

— Ну почему же… Просто это довольно странно, согласитесь: скрипач — и домушник по совместительству. Как и зачем вы оказались в особняке Юлия Милушевича?

— Там находилась одна вещь, которая ему не принадлежала. Я хотел забрать ее.

— Что за вещь?

— Золотой медальон Наполеона Бонапарта…

— …Два года назад я был на гастролях во Франции. Спонсором поездки был Юлий — мне сказал об этом Ракель… Рудольф Изельман, мой импресарио. Я, конечно, обрадовался: конкурс имени Жана Тибо — это очень престижно… Позвонил Юлию, рассыпался в благодарностях, он попросил приехать к нему, сказал, что нужно поговорить. Я приехал. Тогда он и предложил мне…

— Что именно?

— Вывезти из Франции медальон императора.

Мне нужно было только пройти таможенный досмотр. Меня всегда не слишком тщательно досматривали… Юлий сказал, что в Париже меня найдет человек, который назовет условную фразу. Как в каком-нибудь говенном шпионском боевике, ей-богу. Так и случилось: я выступал в концертном зале „Олимпия“, играл Второй концерт Вивальди… После окончания ко мне в гримерку зашли две женщины. Одна из них и оказалась тем человеком. Она увязалась со мной на экскурсию по городу: разыгрывала из себя мою почитательницу… После экскурсии мы поехали в гостиницу, а оттуда — на одну квартиру на улице Монморанси. Я не помню точного адреса. У меня забрали скрипку и унесли в соседнюю комнату. Через полчаса вернули и отвезли меня обратно в гостиницу.

— То есть медальон императора спрятали в скрипку?

— Ну да. Моя скрипка — сама по себе ценность: мастер Гварнери, конец семнадцатого века… Какой идиот заподозрил бы, что внутри одной ценности скрыта другая?

— Действительно, умно, хотя и не ново… Кому принадлежала идея?

— Не мне, клянусь. Я был только курьером. А потом… Потом вдруг все пошло прахом. Меня ограбили в поезде, уже по дороге из Москвы. Юлик нанял, больше некому…

— Он не хотел платить за медальон?

— Он и не собирался. Даже при его деньгах он не смог бы расплатиться. А его дела в последнее время сильно пошатнулись, его компанию потеснили на рынке…

— Что же было дальше?

— Я набрел на какой-то частный дом, постучал. Открыла женщина. Увидела рану на голове, испугалась, хотела везти к врачу, но я сказал, что нельзя, наплел какую-то историю… Уж не знаю, поверила ли она… Во всяком случае, не прогнала. Я отлежался у нее пару недель, потом ушел.

— Как же вы обошлись без документов? Ваши ведь остались в купе, в поезде…

— Украл чужой паспорт на вокзале, потом переклеил карточку… Снимал углы у случайных людей, подрабатывал на рынке грузчиком, хотя из скрипача грузчик… Меня быстро увольняли. Зато я загорел, кожа огрубела, я коротко постригся… Меня уж и искать перестали. Первое-то время я шарахался от каждого милиционера, потом успокоился. Оказалось, что зря.

— Вас нашли?

— Да. Сняли прямо с тротуара, среди бела дня. Затолкали в машину, вывезли за город… Не связывали, не пытали, даже пальцем не тронули, но и так было понятно. Я пытался объяснить, что на меня напали, скрипку с содержимым похитили… Мне сказали, что это мои проблемы. Я должен вернуть либо медальон, либо деньги за него.

— Посмотрите сюда. Вы видели на фотографии именно эту вещь?

— Да… Черт возьми, я ведь был от нее в двух шагах…

— Дальше.

— Ну, что… Я вернулся в город, снял квартиру — самую захудалую, где меня точно не стали бы искать… Некоторое время наблюдал за особняком. Юлий никогда не появлялся без сильной охраны, но его жена изредка выезжала в город без сопровождения, только с шофером. Я подумал, что можно было бы выкрасть ее, а потом обменять на медальон. Но я был один, что я мог… Случай вмешался. Я встретил старого знакомого — мы росли вместе, в одном дворе. Он недавно освободился из тюрьмы, отбывал срок за вооруженный налет. Я рассказал ему — конечно, не вдаваясь в детали, что есть один богатый человек, и его жена… Словом, что можно выкрасть ее и получить выкуп: ее муж связан с криминалом и шум поднимать не станет…

— Имя, фамилия вашего знакомого?

— Фамилию я не знаю. Зовут Алексеем, кличка — Сыч. Он сказал, что все устроит, в случае успеха обещал мне долю… Это была последняя наша встреча, вскоре после нее он исчез. Я пытался отыскать его — бесполезно. Как в воду канул… Я был в панике.

— Зачем вы прислали Юлию герань?

— Глупо, конечно… Но я был зол. Он вел себя так, как будто ничего не случилось. Занимался своим гребаным бизнесом, устраивал вечеринки, покупал ценности на аукционах — а ведь он заказал меня. Чистая случайность, что те ублюдки в поезде меня не добили. И я решил о себе напомнить. Нанял мальчишку, велел разыграть из себя посыльного, чтобы сбить всех со следа… Не представляю, как вы на него вышли.

— Продолжайте.

— Он пришел за расчетом. За ним следили: я засек это из окна. Понял, что от парня нужно срочно избавляться и рвать из города.

— Так и рвали бы. А вы полезли в особняк…

— Не знаю. Может быть… Зря я отпустил мальчишку. Надо было валить. Впрочем, я не сумел бы. Я вор, а не убийца.

— Вот как? А кто убил милиционера в особняке? Ему сломали шейные позвонки.

— Это не я, не я, клянусь вам!

— Кто же его убил? Ваш сообщник?

— У меня не было сообщника! Я был один, один, один!!! Печать на двери кабинета была сломана, внутри пахло бензином — я должен был уйти сразу, но я не мог! Мне необходимо было добраться до медальона, иначе… Послушайте, я рассказал все, что знал. Пожалуйста, приставьте ко мне охрану… Если Юлика убили из-за этого чертового медальона, то я — следующий… Матерь божья, я боюсь, я не хочу умирать!..»

— Вы ему верите? — спросил Егор.

— Трудно сказать. Бесспорно одно: у Виндзорова действительно не было сообщника. Иначе убийца не ушел бы без медальона.

— Значит, вы его нашли? — спросил Егор.

— Нашли. В несгораемом сейфе, в потайной комнате. Как только следствие по факту кражи будет официально завершено, его увезут на историческую родину, — следователь помедлил. — Меня сейчас интересует другое: почему скрипач и тот, второй, оказались в особняке одновременно?

— То есть?

— Допустим, Виндзоров говорил правду, и его предупредила неизвестная женщина… Но что спровоцировало второго?

Это было пять дней назад. И сегодня Егор — в специально ради такого случая приобретенном костюме и при галстуке, как было велено — вошел в здание прокуратуры, поднялся на второй этаж и, постучавшись, вошел в кабинет Колчина.

Следователь бы не один: напротив него, боком к Егору, сидела темноволосая женщина в приталенном пиджаке, шелковой блузке и элегантных брючках кофейного цвета. Ей наверняка было уже за сорок, хотя точеная фигурка делала ее моложе.

Колчин бросил на Егора недовольный взгляд, буркнул «опаздываете» и поднялся из-за стола.

— Позвольте представить, госпожа Блонтэ: Егор Алексеевич Волынов. Человек, о котором я вам рассказывал.

Женщина встала навстречу. И Егору пришлось приложить усилие, чтобы не вздрогнуть. Щеку француженки — от виска до шеи — пересекал длинный шрам, похожий на застывшую сороконожку. Он был сравнительно недавний — похоже, мадам Блонтэ не успела к нему как следует привыкнуть, и только великолепная европейская раскованность позволяла ей не прикрывать его ладонью и не бросать в зеркальце нервные ежеминутные взгляды.

— Очень приятно, месье Волынов, — по-русски она говорила правильно и достаточно бегло. — Можно мне называть вас Егором?

— Почту за честь, — растерянно произнес Егор.

— А я для вас — просто Аника.

— Госпожа Блонтэ — доктор исторических наук и член Международного общества наполеонведов, — отрекомендовал ее Колчин. — А также она является владелицей медальона, который был украден из ее квартиры в Париже. И который, слава богу, теперь можно возвратить.

— Да, да, — женщина энергично кивнула головой. — Это была большая потеря… Особенно для нашей семьи — этот медальон передавался у нас из поколения в поколение.

— Ваша семья имеет отношение к… — недоверчиво спросил Егор.

— Нет, не к самому Наполеону (разве что я изучаю его вот уже тридцать с небольшим лет). Но мой прапрапрадед встречался с императором, когда тот был в изгнании на острове Святой Елены. Его звали Арбо Гийо, он был слугой генерала Гурго. Когда в 1815 году Наполеон был отправлен в ссылку на остров Святой Елены, генерал Гурго добровольно разделил его участь. На острове ему нужен был преданный слуга, и он взял с собой моего прапрапрадеда.

— А как медальон попал в вашу семью? — спросил Егор.

— Это долгая история, — медленно проговорила мадам Блонтэ. — К тому же… как это выразиться… не совсем достоверная. Бонапарт завещал некоторую сумму денег и кое-что из вещей слугам в доме, где он жил. Согласно этому завещанию медальон отходил к моему прапрапрадеду… Господин следователь, пусть месье Егор увидит эту вещь. Мне помнится, вы обещали…

Колчин помедлил несколько секунд, потом отомкнул дверцу сейфа и положил на стол маленькую коробочку. Осторожно раскрыл — внутри, на бордовом бархате, покоилась драгоценность из потемневшего золота с большим изумрудом в центре.

— Вот он, — тихо произнесла Аника. — Медальон императора…

Она трепетно, будто священнодействуя, коснулась пальцем изумруда. Наверное, она нажала на какой-то незаметный выступ: крышка откинулась, явив взору крохотный портрет молодой девушки.

— Кто это? — спросил Егор.

— Есть разные версии, — мадам Блонтэ с сожалением пожала плечами. — Возможно, этот медальон подарила Бонапарту одна из его юных почитательниц — девушки буквально забрасывали императора подарками…

— Госпожа Блонтэ, — осторожно спросил Егор. — Вам известны обстоятельства смерти Наполеона?

Она посмотрела с некоторым удивлением.

— Вы имеете в виду версию, что Наполеон был отравлен? Думаю, она очень спорная. Я ведь материалистка, месье Егор, — немного резко сказала мадам Блонтэ. — Я выступаю на международных симпозиумах, улыбаюсь в телекамеры, читаю лекции студентам… Но чтобы быть настоящим, большим ученым, нужно быть немного мистиком, немного сумасшедшим… Я не такая.

Она встала, ее взгляд скользнул по руке Егора, покоившейся на перевязи.

— Вас ранил человек, который украл у меня медальон? Мне говорили, он арестован?

— Задержан, — подал Колчин реплику с места. — Сейчас ведется следствие по факту кражи.

— Да, я понимаю… Разумеется, месье Егор, я оплачу ваше лечение. Как только вернусь в гостиницу — сразу выпишу чек. И, конечно, я буду рада видеть вас у себя. Вот моя визитка, — она протянула темно-синий картонный квадратик с изысканным шрифтом.

Из окна кабинета Егор видел, как госпожа Блонтэ пересекает площадь: у нее была твердая, уверенная походка женщины, добившейся несомненного успеха в жизни. Птица-секретарь семенила рядом, пытаясь поддерживать босса под локоток — с таким видом, будто выпрашивала чаевые. Или доказывала, что чек с тем же успехом можно выписать и на другую фамилию — месье Егор все равно уже выписан из больницы, да и с рукой у него, похоже, все в порядке…

К остановке на той стороне улицы подошел автобус. Из задней двери вышел Роман Заялов, постоял в нерешительности и медленно двинулся к зданию прокуратуры. Разминулся с госпожой Блонтэ на встречных курсах, зачем-то кивнул — та высокомерно продефилировала мимо, не заметив…

— Вы снова будете допрашивать Романа? — неприязненно спросил Егор.

— Допрашивают арестованных, — назидательно сказал Колчин. — А вашего друга я пригласил для беседы. Открылись кое-какие новые обстоятельства. Мы нашли водителя. Того самого, который вывез Алевтину Верховцеву в лес. К нашему делу он, скорее всего, непричастен. Ехал по шоссе, увидел на обочине «голосующую» девушку, решил подвезти. По дороге девушке стало плохо, она забилась в конвульсиях и умерла. Водитель испугался, вытащил тело в лесополосу, забросал листьями на скорую руку и уехал.

Стукнула дверь, на пороге появился всклокоченный Роман, растерянно произнес «Здрасьте» и озадаченно посмотрел на Егора.

— Проходите, Роман Гаврилович, — сказал Колчин. — А вы, Егор, если желаете, можете подождать в коридоре, мы ненадолго.

Они уложились в полчаса. Роман вышел из кабинета, шагнул к Егору, примостившемуся с сигаретой на подоконнике, и произнес сквозь зубы:

— Придушил бы гниду…

— Кого? — спросил Егор.

— Того, кто Лялю… в лесу… Ведь мог бы, сволочь, довезти до больницы…

На улице и теперь моросил дождь — бесконечный и мелкий, не оставляющий даже ряби на поверхности луж. Егор поднял воротник куртки и вдруг спросил:

— Ты знаком с Аникой Блонтэ?

— С кем? — не понял Роман.

— Вы поздоровались здесь, возле подъезда. Дамочка лет пятидесяти, с повадками Маргарет Тэтчер…

— А, — Ромка пожал плечами. — Лицо показалось знакомым.

— Ты давно в последний раз был в Париже?

— Если только в прошлой жизни… А что?

— Дамочка-то — француженка.

— Правда? — вяло удивился Роман. — А по-русски чешет, как мы с тобой.

— Стоп! — Егор резко остановился, почувствовав внезапный озноб. — Где и когда вы встречались? Вспомни, это важно!

— Да откуда… — возмутился Роман. — Может, мне просто показалось? Хотя… — он задумался. — Художник я, конечно, аховый, но все-таки художник, у меня память на лица… Определенно, я ее где-то видел. Недели две-три назад…

Егор живо провел нехитрый подсчет: две-три недели назад они с Ромкой как раз ударно трудились над гостевым домиком.

— А кто она? — запоздало поинтересовался Роман.

— Хозяйка медальона.

— Вон оно что, — Ромка тихо присвистнул. — Интересно, она знала, что ее цацка лежит у Юлия в сейфе?

…Она заметила свою подругу совершенно случайно, когда та звонила по телефону-автомату. В самом этом факте не было ничего удивительного, кроме одного: подруга напрочь проигнорировала автомат под козырьком, что висел на углу ее дома, и предпочла телефонную будку недалеко от автобусной остановки. Топать до нее было раза в три дольше…

Женщина рассеянно посмотрела на силуэт за мутным стеклом и немного поразмышляла над этой загадкой — просто так, чтобы чем-то занять голову. Потом зашла в супермаркет, хотя ничего не собиралась покупать. Эта процедура — бесцельное хождение по магазинам — была знакома ей еще с тех пор, когда супермаркеты назывались гастрономами и универсамами. Тогда, помнится, их полки были восхитительно пусты и рождали ассоциацию с никелированными столами в прозекторской. В прозекторской женщина бывала даже чаще, чем в магазинах. Лет двадцать назад она даже занималась там любовью — правда, не в самой прозекторской, как хотелось молодому грузину-патологоанатому с разбойной серьгой в ухе. Он любил ее. Он признался в этом, когда она пыталась застегнуть булавкой порванную блузку. Он готов был даже жениться на ней, как только разведется со своей нынешней, но она ушла, ничего не сказав. Они продолжали встречаться: сталкивались в коридорах Управления, пили вино на корпоративных вечеринках, и иногда — не часто — занимались любовью в кабинете рядом с прозекторской, где он поставил раскладушку.

Однажды женщина застала его в слезах. Женщина почувствовала удивление и острую жалость: она не предполагала, что мужчины его типа — большие, сильные, бородатые и с серьгой в ухе — могут так неприкрыто выражать свои эмоции (она чуть не подумала — слабости). Она села рядом с ним, обняла и заставила посмотреть ей в глаза.

— Что с тобой?

Он с трудом поднялся, вытащил из шкафа бутылку, плеснул в мензурку и выпил одним жадным глотком. После чего сказал: «Это все мой сын. Не от моей нынешней — от другой женщины, это было давно…»

— Что твой сын?

— Зарезал девушку. В подвале дома в Сметанкино.

Они вместе выезжали на труп двое суток назад. Убитая девчушка была красива: при жизни она с успехом косила под юную Наталью Белохвостикову — бесхитростно распахнутые глаза, ямочки на щечках, худенькая изящная фигурка в плаще из болоньи и туфельках-лодочках… Сырые ступени в подземелье (как она, бедняжка, ногу не подвернула), цементный пол, стена в бурых потеках — девушку ткнули ножом восемнадцать раз, последние шесть — когда она уже была мертва…

Патологоанатом вдруг упал перед ней на колени.

— Пожалуйста, спаси его… Он урод, убийца, но он мой сын, мой мальчик, я так люблю его — представляешь, к его матери я никогда не испытывал ничего такого, но Жора… Я умру, если он… если его…

Она провела ладонью по его щеке.

— Не волнуйся. Я попробую что-нибудь сделать.

Много времени прошло с тех пор. Так много, что оба они успели постареть, правда, ее внешность отреагировала на это заметнее. Патологоанатом же почти не изменился (мужчины вообще стареют медленнее женщин), разве что его живот теперь вальяжно свисал над брючным ремнем. Даже борода осталась прежней — густой и черной, и серьга вызывающе болталась в левом ухе. Он усадил гостью в кресло и разлил спирт на две мензурки (даже этой своей привычке он не изменил, сукин кот).

— Рад тебя видеть, дорогая, — сказал он, нисколько не покривив душой. — А ты почти не изменилась. Только прическа другая. А я — вот, — он шутливо похлопал себя по животу, — вес набрал от сидячей работы. Ты как, по делу, или просто на огонек?

Она сказала — просто, без обиняков.

— Милушевич? — удивился он. — Как же, знаю, сам вскрытие делал. Хозяин заводов, газет, пароходов. Отравление мышьяком, хотя труп с первого взгляда казался не криминальным. А почему он тебя интересует?

Она сказала. Он удивился еще больше.

— Ты работала у него в доме? Да, тесен мир… Надеюсь, не ты его?.. — он рассмеялся.

— Нет, не я, — ответила она серьезно. — Но меня могут заподозрить. Если ты не поможешь.

Он резко оборвал смех и нахмурился.

— Не пойму, шутишь ты, или… Да нет, похоже, не шутишь. И что тебе нужно?

Она сказала. Он в задумчивости почесал бороду.

— Гм… Ты хоть понимаешь, о чем просишь?

— Я прошу гораздо меньше, чем ты однажды попросил у меня, — сказала женщина. — Мне нужен только ключ от комнаты экспертов. Кроме тебя, мне не к кому больше обратиться: никто из моих старых знакомых в Управлении уже не работает. А ты… — она помолчала. — Ты говорил когда-то, что любишь меня. И еще — ты мой должник.

Мужчина согласно кивнул:

— Да, ты права. Ты вполне имела право попросить больше…

Ее подруга — та, за которой женщина следила теперь каждый день, продолжала звонить. И выдавать свою коронную арию. Женщина размышляла над этим феноменом довольно долго, пока однажды вечером, за чашкой крепчайшего кофе, вдруг не натолкнулась на разгадку.

Она звонила разным людям.

Она звонила разным людям, потому что не знала точно, кому надо звонить. Она просто набирала номер (каждый раз разный), повторяла свой монолог — и ждала реакцию. Женщина взяла кофеварку, чтобы наполнить четвертую чашку, но кофеварка оказалась пустой. Женщина подошла к раковине, открыла кран с холодной водой…

Она вполне могла набрать номер Кая. Случайно, потому что его номер тоже был в этой колоде. Он подошел к телефону, поднял трубку — и…

«Это вы убили Юлия Милушевича…»

Дверь ей не открыли. Этот случай у женщины тоже был предусмотрен. Она спустилась вниз на полпролета, к почтовым ящикам, и бросила в один из них блокнот в потрепанной синей обложке — она случайно наткнулась на него в особняке, хотя — она знала это совершенно точно — это не было случайностью.

На последней страничке блокнота был нарисован юный герольд с изогнутой трубой-раковиной. На его голове, на длинных кудрях, красовалась буденовка со звездой — только один человек в мире мог нарисовать эту буденовку…

С того момента, как женщина оставила в ящике свое послание, прошли сутки. И теперь она сидела на стуле — очень прямо, сложив руки на коленях, возле накрытого стола, в своей квартире на улице революционера Бабушкина, и смотрела на приоткрытую входную дверь.

Женщина вздрогнула, когда дверь отворилась. В коридоре горело настенное бра, и она увидела человека на пороге. Она поднялась ему навстречу, подошла и встала в двух шагах, глядя на него во все глаза.

— Здравствуйте, — сказал он хмуро и недоверчиво. — Это вы прислали мне блокнот? Откуда он у вас?

— Кай, — прошептала она сквозь горловой спазм.

И заплакала.

Глава 16. Женская логика

— Месье Егор? — улыбка на лице госпожи Блонтэ выглядела вполне доброжелательной (впрочем, кто их поймет, этих буржуев) и чуточку удивленной — так удивляются пусть и не слишком неприятному, но все же завалившемуся без приглашения гостю.

Егор смущенно кашлянул, переступая порог гостиничного номера.

— Госпожа Блонтэ, мне показалось, что в прошлую нашу встречу, в прокуратуре, вы солгали. То есть не солгали сознательно, — заторопился он, — скорее, не сказали всей правды. Вы ведь были знакомы с Юлием Милушевичем? Человеком, организовавшим похищение вашего медальона…

Она не возмутилась и не высказала удивления — даже не попыталась высказать. Жестом пригласила Егора в комнату, села в кресло напротив, отгородившись стеклянным сервировочным столиком, как ничейной полосой, закинула ногу на ногу и с олимпийским спокойствием ответила:

— Допустим. Хотя я не предполагала, что он окажется вором. Мы познакомились в Лейпциге на аукционе, два года назад.

— Он предложил вам продать медальон императора?

— Медальон императора, — медленно и внятно произнесла мадам Блонтэ, — полтора века хранился в нашей семье. После моей смерти он перейдет в собственность Национального музея Франции. Я не продала бы эту вещь ни при каких обстоятельствах.

— Однако когда медальон был украден, вы заподозрили в первую очередь Юлия…

— Откуда вы это взяли?

— Аника, есть свидетель, который видел вас у него в особняке.

— Ваш свидетель ошибается. Или лжет. Я никогда раньше не была в вашем городе, — она обворожительно улыбнулась. — Жуткая дыра. Простите, если задела ваши патриотические чувства.

— Потерплю, — буркнул Егор. — Меня интересует другое: почему Юлий не попал в поле зрения вашей полиции? Ведь у вас наверняка спрашивали, не интересовался ли кто-нибудь вашей ценностью, не хотел ли ее приобрести… Неужели вы не всплеснули руками: ах да, я припоминаю, в Лейпциге ко мне подошел некий господин из России… Почему вы этого не сделали, Аника? Вы же наверняка знали, что Юлий причастен к ограблению, — Егор помолчал. — Знаете, что я думаю? Вы позволили Юлию украсть медальон, потому что вас с ним связывает какая-то тайна. И вы настолько боялись ее разглашения, что позволили…

— Тайна? — мадам Блонтэ высокомерно рассмеялась. — Вы думаете, господин Милушевич узнал обо мне нечто ужасное? Может быть, вам лучше спросить об этом у него самого?

— Он умер, — ответил Егор. — Его отравили большой дозой мышьяка.

Аника покачала головой.

— Что ж… Наверное, мои слова прозвучат не слишком по-христиански, но… это очень похоже на божий промысел, вы не находите?

— Не знаю, — мрачно сказал Егор. — Не берусь судить. Однако, мне кажется, вряд ли Господь Бог опустился бы до примитивного яда в бокале с вином.

Аника взяла со стола пачку «Вог» и вытащила сигарету.

— Кстати, хочу спросить, месье Егор: господин следователь в курсе ваших… гм… изысканий?

— Господин следователь арестовал мою знакомую, — сухо ответил Егор.

Мадам Блонтэ стала серьезной.

— В самом деле? Против нее есть улики?

— Множество улик, — не стал скрывать Егор. — Самая серьезная из них — отпечатки пальцев на орудии преступления.

Фиалковые глаза женщины слегка затуманились.

— Значит, вот в чем дело… Вы не верите в ее виновность, и чтобы спасти ее от тюрьмы, ищете настоящего убийцу… Похвально. Представьте, я даже немножко завидую ей, вашей знакомой. В мою защиту еще никто не бросался вот так, по-рыцарски… Очень жаль, но я ничем не могу помочь. Знаете, — она усмехнулась. — У меня есть подруга, ее зовут Гортензия, она проводит автобусные экскурсии по Парижу… Она так расстроилась, когда он исчез… Расстроилась едва ли не сильнее меня. И все повторяла: «Запомни, Аника, этот медальон — живое существо. Раз он пропал — значит, теперь будет путешествовать по свету и убивать. Убивать до тех пор, пока его не найдут и не водворят на место…» Бедняжка…

— Может, она не так уж и не права? — мрачно проговорил Егор.

— Все может быть, — мадам Блонтэ встала, дав понять, что разговор окончен. — Рада была познакомиться, месье Егор. Действительно рада. А что касается медальона — документы на его вывоз практически готовы, и скоро он улетит в Париж. И убийства сразу прекратятся, уверяю вас. Все встанет на свои места.

— Вашими бы устами — да мед пить, — пробормотал Егор уже в дверях.

— Простите?..

— Ничего, — он вздохнул. — Просто русская поговорка.

Скромную бежевую «девятку», притулившуюся к бордюру возле киоска с мороженым, Егор засек, едва выйдя из здания. Он поразмыслил пару секунд, потом, плюнув на политес, подошел к машине, по-хозяйски открыл переднюю дверцу и плюхнулся на сиденье рядом с водителем. Тот никак не отреагировал на столь вопиющее вторжение в свою частную собственность. Глаза его были скрыты темными очками, но Егор поклясться бы мог, что они, эти глаза, ни на йоту не изменили своего выражения, даже ресницы не дрогнули, вот черт…

— Ну, — проговорил он раздраженно. — Что на этот раз?

Собеседник промолчал.

— Послушайте, — сказал Егор, — а вы, часом, не «голубой»? Может, вы испытываете ко мне… гм… влечение? Что вы таскаетесь за мной по пятам?

Дамир дернул уголком рта, обозначив улыбку:

— На востоке говорят: если ты спас человеку жизнь, значит, ты за него в ответе. Мне не хотелось бы, чтобы вам на голову свалился кирпич. Тогда все мои труды пойдут насмарку.

Егор кашлянул:

— Простите. Вы вытащили меня из огня, а я, кажется, забыл поблагодарить… Скажите, Дамир, кто вообще знал о существовании коллекции?

— Многие, — Дамир ничуть не удивился. — Хозяин не для того держал ее в доме, чтобы любоваться по ночам в одиночку. Иногда он даже проводил деловые встречи в «сокровищнице».

— Аника Блонтэ тоже там бывала? Только не прикидывайтесь, будто не знаете, о ком речь.

— Я и не собираюсь. Она действительно приезжала в особняк, разговаривала с хозяином в его кабинете. Насчет «сокровищницы» сказать не могу.

— Когда это было?

Дамир чуточку подумал:

— Летом прошлого года.

— Знаете, — проговорил Егор, поразмыслив, — я никогда, даже в детстве, не мечтал стать сыщиком. Я художник…

— …Который очень ловко умеет избавляться от наручников, — вскользь заметил Дамир.

— Я художник, — с нажимом повторил Егор. — Мое дело — писать картины. Тайну смерти вашего патрона я с удовольствием оставил бы Колчину… Если бы не два обстоятельства: Мария, которая сейчас находится в камере, и мой друг Ромка Заялов, который чуть не свалился с инфарктом, когда погибла его невеста. Между прочим, она, его невеста, вовсю наставляла ему рога с Юлием. Вы ведь знали об этом? Знали, не отпирайтесь. Еще, небось, и в спаленку ее провожали…

— В спальню — нет, а из спальни — да, — с железобетонным спокойствием ответил азиат.

Егор нахмурился:

— Вот как? И в то утро тоже?

Дамир кивнул:

— Я вывел ее через заднюю калитку и проводил до шоссе. Она плохо себя чувствовала.

Егор в задумчивости откинулся на спинку сидения.

— Интересно… Скажите, а сам Юлий в тот момент не показался вам больным? Он выглядел вполне нормально?

— Нормально, — отрезал азиат. — Не задыхался, не бился в конвульсиях, и пены возле рта я не заметил. Я знаю, что вы хотите сказать: что Ляля Верховцева отравила хозяина, а потом нарочно или случайно отравилась сама… Но вы забываете, что хозяин выпил отравленный бокал только через пять часов, и получил он его из рук Марии.

— Да, я помню, — пробормотал Егор. — И это ломает всю картину. Будто отражение в кривом зеркале. В треснувшем зеркале…

— Вы о чем? — Дамир перехватил взгляд собеседника, устремленный в зеркальце заднего вида. — Ах, это… Просто камешек вылетел из-под колеса.

— Я о другом. «Зеркало треснуло», название романа Агаты Кристи, я вспомнил… Женщина, одна из героинь, звонила всем подозреваемым по очереди и говорила: «Я видела, как вы подсыпали яд в какао мисс Роуз»… Дамир, вы знаете адрес Элеоноры Львовны?

Дверь открылась только после шестого или седьмого звонка. Элеонора Львовна — в каком-то запредельно роскошном куске пестрой ткани, причудливо обернутом вокруг тела, с початой бутылкой коньяка в одной руке и рюмкой в другой, возникла на пороге, покачнулась и светски осведомилась:

— Вы ко мне, господа? Вообще-то я не ждала гостей…

— А по-моему, очень даже ждали, — возразил Егор, чувствуя неимоверное облегчение: жива, слава тебе, Господи. — Кто был у вас в гостях?

— А, — мадам Элеонора махнула рукой, снова потеряв равновесие. — Один знакомый… Редкая сволочь, между нами говоря.

— Савелий Ерофеич?

— Ну, — Элеонора Львовна доверчиво прижалась к Егоровой груди и объяснила: — Понимаете, я подумала: я одна, он один… Так почему бы нам… ну, вы понимаете меня? Я пригласила его в гости. Купила коньяк, накрыла стол. Он пришел, я сказала ему… А он… — она досадливо вздохнула. — «Извините, Элечка, но мы с Катей… С Екатериной Николаевной…» Что он, черт побери, нашел в этой лабораторной крысе? Она моложе меня всего на три года, а выглядит, между прочим, на пять лет старше. Послушайте, давайте выпьем. Не могу же я, как алкоголик, в одиночку…

— Давно Ерофеич ушел от вас?

— Откуда я знаю. Где-то полчаса назад.

— Он поехал к Екатерине Николаевне?

Элеонора Львовна гордо выпрямилась.

— Вот это уж мне абсолютно безраз… безразлучно. То есть безразлично. Так ему и передайте, когда встретите.

Егор с Дамиром переглянулись.

— Я к горничной, — проговорил Дамир. — Вы оставайтесь здесь. Пить больше не давайте, и на всякий случай вызовите «скорую»…

— Поздно, — возразил Егор. — Она в одиночку выхлестала полбутылки. Если в коньяке был яд…

— Какой еще яд? — нахмурилась Элеонора Львовна. — Нет, по-моему, вы все-таки пьяны…

На этот раз ни звонить, ни стучать не пришлось: дверь поддалась сразу, стоило лишь слегка толкнуть ладонью. Крошечная полутемная прихожая с аккуратным шкафчиком для одежды, допотопный телефон на тумбочке — черный и вытянутый вверх, словно старинный комод, единственная комнатка-маломерка (гостиная, она же спальня)… Посередине комнаты — празднично накрытый стол под малиновой бархатной скатертью: салат «Оливье», заливная рыба, сыр, зелень, тушеное мясо в горшочке, початая бутылка «Каберне»…

Неподвижная женская фигура в кресле, и перед ней — почему-то коленопреклоненный Савелий Ерофеич, и плечи его сотрясает крупная дрожь, сопровождающая странные звуки: то ли смех, то ли плач… Вот он услышал шаги за спиной, обернулся и страшно прохрипел, отгораживаясь ладонями:

— Это не я… Я ни при чем, клянусь! Она была уже мертва, когда я пришел!!!

— «Каберне» принесли вы?

— Что? — с трудом переспросил Ерофеич. — Нет, я купил «Мукудзани», ее любимое, только не успел вынуть из пакета — мой пакет в прихожей… А «Каберне» уже стояло на столе, это я хорошо помню.

— Когда она умерла? — сухо спросил Колчин, не оборачиваясь.

Тучный врач с белой дедморозовской бородой шумно высморкался в носовой платок.

— Часа два — два с половиной назад.

— А причина?

— Яд, — врач снова высморкался. — Следы пены в уголках губ, отек горла, синюшные веки… Определенно отравление. Вообще, любопытная дамочка.

— В каком смысле?

— А ты обрати внимание на стол, точнее, на сервировку. Я поначалу подумал, что она ждала гостей, но…

Колчин оторвался от протокола.

— Да, ты прав. Сервировка по высшему разряду, как раз для романтического ужина вдвоем. Но при этом — один прибор, один бокал, одна тарелка…

— Я бы сказал, дамочка решила красиво уйти из жизни. Лавры Сары Бернар покоя не давали: та тоже, прежде чем выпить цианид, сделала прическу, маникюр, надела вечернее платье, села в кресло…

— Бред, — Колчин раздраженно встал, подошел к Егору (тот стоял, всеми забытый, в уголке между сервантом и дверным косяком и безучастно наблюдал за происходящим в комнате) и жестом попросил сигарету.

— Вы еще здесь? — нелогично спросил он. И вдруг добавил: — Скажите, у вас нет ощущения, что вся эта чертовщина вертится вокруг вас?

— Не понял, — растерялся Егор.

— Посудите сами. Юлию Милушевичу его коллекция досталась от отца — то есть он владел ею много лет. Медальон императора у госпожи Блонтэ был похищен два года назад — и эти два года мирно лежал в сейфе, в «потайной» комнате, а парижская полиция имела классический «глухарь» (оказывается, на набережной Орфевр работают не одни сплошные комиссары Мегрэ). Понимаете, о чем я? Все было относительно спокойно, но вот на сцене появляетесь вы — и в особняке начинают умирать люди…

Егор вдруг почувствовал беспокойство. Словно тонкая игла проникла в подкорку головного мозга. И источник этого беспокойства находился где-то совсем рядом, только протяни руку. Коридор, коврик под ногами, зеркало, тумбочка, угол серванта…

— Николаич, глянь, — окликнули следователя, — тут кое-что любопытное…

Угол серванта, тумбочка, зеркало, коврик, салфетки с вышитыми краями…

— Пойдемте посмотрим, Егор, — сказал Колчин. — Может быть, сейчас мы найдем ответы на все вопросы.

Худой эксперт, облачившись в хирургические перчатки, выдвинул нижний ящик серванта, вытащил оттуда некий бесформенный сероватый комок и жестом подозвал к себе супружескую чету, примостившуюся на диване — соседей покойной по лестничной клетке.

— Понятые, подойдите поближе.

Миниатюрная бабулька в байковом халате поднялась, помогла встать супругу — седоусому старикану с массивной тростью в руках, и они вдвоем послушно просеменили к столу. Егор привстал на цыпочки и посмотрел поверх их голов.

Сероватый комок, при ближайшем рассмотрении оказавшийся седым париком (что ж, легче, быстрее и практичнее, чем менять прическу и смывать-наносить краску), очки в тонкой металлической оправе, нарочито нелепая вязаная кофта с такой же нелепой брошью, за которую покойница, надо думать, отвалила неподъемную сумму рублей в двести…

— А очки-то липовые, — заметил эксперт. — Стекла без диоптрий. Кстати, Николаич, я ведь вспомнил эту дамочку. Она работала у нас, в отделе судебно-медицинской экспертизы. Потом она ушла на пенсию — кажется, по инвалидности. Ты-то тогда еще кантовался в райуправлении…

— Полагаете, звонила она? — в полголоса спросил Колчин.

— Нет, — так же тихо отозвался Егор. — Я думаю, звонили ей.

Колчин недоверчиво промолчал.

— Екатерина Николаевна — в прошлом медэксперт, — горячо заговорил Егор. — Она была знакома с ядами, их действием на организм, симптомами отравления и прочим. Кроме того, она могла нанести на баночку с мышьяком Машины отпечатки пальцев — я слышал, есть способ, кажется, с помощью специальной пленки… Проверьте, возможно, у нее сохранился доступ в лабораторию — значит, она могла подменить образцы, подделать отчет, да мало что еще…

— А как она, по-вашему, подмешала мышьяк в бокал Юлия? — поинтересовался Колчин. — Мы по десять раз опрашивали всех, кто в то утро побывал в спальне, о горничной никто и словом не упомянул…

— Так ведь горничная, — пояснил Егор. — На нее никто просто не обратил внимания. Она вошла, незаметно подсыпала яд (к примеру, когда Юлий выяснял отношения с импресарио), оставила отпечатки пальцев Марии на баночке в подсобке, подбросила пузырек под окно — нарочно, чтобы его легко обнаружили… После этого ее дважды вызывали в прокуратуру, она ответила на вопросы — и о ней забыли. И вдруг раздается телефонный звонок. Она снимает трубку — и слышит: «Это вы убили…»

— Извините…

Егор обернулся. Старушка-понятая робко тянула его за рукав, приняв, очевидно, за местного «разводящего».

— Извините, но Катюше никто не мог звонить. И она никогда не звонила. Понимаете, она была глухая. То есть совсем глухая. Она могла только читать по губам.

Она что-то сказала, эта старушка, божий одуванчик, высунувший голову из ворота байкового халата. Что-то странное, совершенно нелогичное, и вместе с тем такое, что впору было треснуть себя по лбу: что же я, дурак, раньше-то…

— Что с вами? — встревоженно спросил Колчин.

— Она сидела в кресле, — заторможенно проговорил Егор. — Обратите внимание: кресло стоит так, чтобы можно было следить за входной дверью. Она увидела, что дверь открылась, вышла в коридор, заметила на тумбочке беспорядок… Убирать некогда, она просто накинула сверху салфетку… — Егор поморщился. — У нее кто-то был. Тот, ради кого она накрыла на стол и купила «Каберне» вместо любимого «Мукудзани». Николай Николаевич, она не покончила с собой. Ее убили.

Показания.

«— Элеонора Львовна, как вам пришла в голову такая, простите, идиотская идея?

— Это глупо, это так глупо с моей стороны… Покойная Катюша однажды подарила мне книгу. Покойная… Господи, как страшно звучит… Понимаете, мой муж, Витольдик… Он был блестящим ученым, а как много он сделал для обороноспособности нашей страны… Но когда он умер, я осталась ни с чем. Нет, нищей он меня не оставил, у него было кое-что накоплено… Но я совершенно не умела экономить. И деньги стали уплывать. Я переехала в другую квартиру, подешевле, кое-что распродала… Потом мне посчастливилось устроиться на работу в дом к Юлию Валентиновичу. Он мне хорошо платил, но, сами понимаете…

— Кажется, начинаю понимать.

— Когда его отравили, я подумала, что если это сделала не Мария, то где-то в доме есть настоящий убийца. Только не представляла, как его вычислить. И тогда стала звонить всем подряд. Сначала я хотела просто посмотреть на его реакцию: он ведь должен был забеспокоиться, верно? А затем я попробовала бы с ним договориться…

— Вы собирались потребовать деньги за молчание?!

— Я бы попросила немного, честное слово. И обещала бы, что никогда не обращусь к нему впредь. И потом, я была осторожна, очень осторожна! Я два дня тренировалась изменять голос, и говорила в трубку через носовой платок… Я даже не пользовалась телефоном-автоматом на углу моего дома — он накрыт только козырьком от дождя, а я боялась, что меня подслушают…»

— Ну, что скажете? — спросил Колчин, когда Егор дочитал протокол.

— Потрясающе, — искренне отозвался тот. — Значит, преступник их перепутал? Элеонора говорила через платок, он не узнал голос и убил не ту…

— Вряд ли… — следователь горестно подпер ладонью щеку. — Он не ошибся: он убил именно того, кого собирался убить.

Егор посмотрел непонимающе.

— Коллекция, — пояснил следователь. — Коллекция Юлия Милушевича когда-то принадлежала Екатерине Николаевне. Точнее, ее деду, академику Добелю. В конце сороковых академик был репрессирован (обвинения для того времени самые банальные: вредительство, подготовка покушения на членов правительства, шпионаж в пользу Англии…). Его дело вел старший лейтенант госбезопасности Валентин Милушевич, отец Юлия, — Колчин помолчал. — Так-то, Егор. Пятьдесят с лишним лет понадобилось, чтобы мина рванула. Между прочим, вы были правы: Екатерина Николаевна вполне могла побывать в бывшей «своей» лаборатории. И подменить баночку с ядом, которая стояла в подсобке, на другую, точно такую же, но с отпечатками пальцев Марии. Правда, «могла» — это вовсе не означает «сделала»…

— А что, это так легко — проникнуть в лабораторию? — вяло поинтересовался Егор.

— Легко, если иметь верного человека, который украдет для тебя ключи.

— Кто? — быстро спросил Егор.

— Патологоанатом. Однажды Екатерина Николаевна оказала ему серьезную услугу: спасла сына от тюрьмы… Впрочем, это к делу не относится, — он помолчал. — Остается очень важный вопрос: где эта самая коллекция? Вряд ли преступник хранит ее у себя в квартире. Где-то существует тайник: подвал под заброшенным домом, или что-то в этом роде.

— Недалеко от поселка, возле озера, есть незавершенное строительство, — вспомнил Егор. — Юлий упоминал: «Хозяин подвал отгрохал, будто собирался ядерную атаку пересидеть. А подвал оказался с дефектом: его затопляет во время дождей — какие-то там грунтовые воды подходят близко к поверхности».

— Ну, коли подвал затапливает, вряд ли преступник будет там что-то хранить, — справедливо заметил Колчин.

Он вышел из такси, взбежал по ступеням, кивнул портье, словно старому знакомому, вознесся на лифте на шестой этаж, постучал в дверь номера…

Дверь открыл секретарь.

— Мне нужно поговорить с мадам Блонтэ, — сказал Егор после долгой паузы. И почувствовал себя полным идиотом: наверняка секретарь не понимает по-русски ни бельмеса. Впрочем, словосочетание «мадам Блонтэ» должен просечь…

— Она занята, — ответил секретарь на чистом русском языке. — Мы сегодня уезжаем.

— Вот как… — отъезд французской парочки выглядел очень уж скоропалительным. — Может, все-таки она отыщет для меня минутку?

Глаза секретаря стали холодными.

— Разве с вами еще не расплатились?

Егор запустил руку во внутренний карман (парень неуловимо напрягся), извлек оттуда чек, полученный здесь же два дня назад, и протянул секретарю.

— Передайте это своей хозяйке. И еще… — он помолчал. — Скажите ей, что ее подруга, которая возит туристов по Парижу, была права: ваш чертов медальон — действительно живое существо. И весьма кровожадное.

Он развернулся, чтобы уйти, и вдруг услышал за спиной голос Аники:

— Кто?

Вопрос мог относиться к чему угодно, но Егор понял.

— Одна пожилая женщина. Имя вам ничего не скажет, но если вы бывали в особняке у Юлия, то могли ее видеть. Она работала там горничной. Ее отравили мышьяком.

Глупо было ожидать, что известие о смерти какой-то там горничной в чужом доме, приставки к пылесосу и моющему средству «Мистер мускул» для гладких поверхностей, всерьез может опечалить погрязшую в собственном величии французскую фифочку. Однако та не просто опечалилась.

Она помертвела. Именно помертвела, точнее слова не подберешь.

— Садитесь, — она указала Егору на другое кресло и закурила — быстро и немного нервно, точно ученица колледжа, опасающаяся, как бы ее не застукала классная дама. — Значит, Гортензия действительно была права. А я посмеивалась над ней, мы даже поссорились однажды по этому поводу… Андрэ, принесите кейс, — попросила она по-русски и пояснила: — На самом деле его зовут Андрей, просто я переиначила на свой лад. Его родители переехали в Париж из Звенигорода в начале девяностых. Андрей учился на курсах при университете и подрабатывал мойщиком окон.

Вошел Андрей, молча положил на стол коричневый «дипломат», щелкнул цифровым замком.

Мадам Блонтэ вынула из кейса маленькую коробочку и открыла ее. Старинный изумруд на крышке медальона коротко блеснул, точно кошачий глаз в темноте: таинственно, тускло и слегка иронично.

— Гортензия советовала сразу отдать его в Национальный музей. Нужно было так и поступить. Или — утопить в реке, как принц Флоризель — алмаз «Око света». Истинно королевский получился бы жест, — мадам Блонтэ невесело усмехнулась. — Вы знаете, что этот медальон тоже имеет собственное имя?

— «Долина гераней»? — предположил Егор, уже ничему не удивляясь.

Мадам Блонтэ кивнула.

— Так называлось кладбище на острове Святой Елены, где первоначально был похоронен Наполеон. Вы когда-нибудь слышали о герцоге Энгиенском?

— Гм… — Егор поджал губы. — Боюсь показаться невежественным… Кажется, его несправедливо обвинили в заговоре против Наполеона и казнили…

Женщина снова кивнула.

— Теперь эту историю предпочитают не вспоминать. У нас во Франции культ Бонапарта, его почитают как божество, а божество по определению не совершает неприглядных поступков.

— Понимаю.

— Рядом с герцогом в ночь ареста находился слуга из обедневших дворян, его звали Анри Тюмирье. Каким-то образом ему удалось выскользнуть из окруженной усадьбы и спасти дочь герцога, маленькую принцессу Жанну-Луизу. Этот медальон герцог успел повесить на шею дочери.

— Откуда вам это известно?

— Из дневников Тюмирье. Я нашла их в семейном архиве. Конечно, чернила сильно выцвели, но кое-что я сумела прочитать…

Мадам Блонтэ осторожно открыла крышку медальона.

— Вот она, Жанна-Луиза де Конде. Ее привез на Святую Елену приемный отец… Видите ли, тот человек, Анри Тюмирье, подчинил свою жизнь двум целям: вырастить Жанну-Луизу как собственную дочь — и отомстить Наполеону за смерть герцога. Он всю жизнь следовал за Бонапартом в надежде его убить: в 1804 году перебрался из Эттенхейма во Францию, затем приехал в Париж, долго выслеживал императорский кортеж на Елисейских полях… Конечно, это было наивно. Наполеона всюду сопровождала сильная охрана, а Тюмирье был один… Нет, у него не было шансов. Потом началась война с Россией, Наполеон отбыл в действующую армию… Анри Тюмирье ничего не оставалось, как снова последовать за ним.

— То есть…

— Он вступил в армию волонтером.

Госпожа Блонтэ снова помолчала.

— Он храбро воевал: переходил Неман в июне 1812 года, наступал на Смоленск и отступал из горящей Москвы… И, знаете, дважды он оказывался совсем рядом с Бонапартом, буквально в десятке шагов. В первый раз это случилось на подступах к Москве, во второй — у понтонного моста через Березину, когда французская армия отступала под ударами генерала Чичагова. Там, на Березине, Анри Тюмирье чуть не погиб. Можно сказать, его спасло чудо — впрочем, как и Наполеона: если верить дневнику, Тюмирье держал его на мушке. И только на какую-то долю секунды опоздал с выстрелом…

Глава 17. Метель

За 192 года до финала.

Старая Смоленская дорога, середина ноября.

Метель началась третьего дня. Большинству из нас она была в диковинку: там, дома, снег обычно выпадал на Рождество, был ласковым и мягким, и воспринимался исключительно как праздничное украшение улиц, вроде бумажных гирлянд, конфетти и горящих румянцем женских щечек.

Здешний снег был другим: он жестоко хлестал по лицу, словно неприятельская шрапнель, проникал за шиворот, выбивал слезы из воспаленных глаз и заставлял кутаться в шерстяной платок, который я маскировал грязными тряпками. Если бы мои спутники узнали, какое богатство я ношу на голове — ограбили бы в минуту. А начни я сопротивляться — убили бы, даже не потрудившись убрать труп с дороги. Нынче вся дорога была усеяна трупами — конскими и человеческими, так что мое тело ни у кого не вызвало бы любопытства.

Мы отступали из горящей Москвы. Бог мой, стоит вспомнить, как радовались мы, увидев ее издали, с Поклонной горы — загадочную русскую столицу, город-мечту, город-сказку, сады Семирамиды… Какое щенячье счастье охватывало нас, когда небольшого роста человек в сером походном сюртуке, верхом на белой лошади, проезжал мимо наших шеренг… «Солдаты! — кричал он, и его слышали в последних рядах. — Война закончена! Перед вами Москва. И она — ваша, черт возьми!!!»

— Да здравствует император! — орали мы в ответ, и слезы гордости выступали на наших глазах.

На моих глазах…

В то утро 14 сентября я впервые увидел Наполеона вблизи. Ну, не совсем вблизи — нас разделяло шагов пятнадцать. Однако эти вшивые пятнадцать шагов не помешали бы мне выстрелить. Не из ружья — из маленького «Лефорше», который я притащил из Парижа. Я бы не промахнулся: тренируясь в Булонском лесу, я истратил столько зарядов, сколько не истратил за всю войну с русскими.

Подумать только: я мог убить Наполеона. И не убил. В ту минуту я забыл, что он мой враг. Я почти любил его…

Москва обманула нас. Она сулила нам отдых, сказочное обогащение и немедленное заключение мира. И мы гадали, стоя на Поклонной горе, когда же эти чертовы скифы наконец сообразят преподнести нашему императору ключи от города. Однако ключей мы так и не дождались. Русская столица была великолепна — под ясным сентябрьским небом, в золоте куполов, дымке садов и бульваров, с господствующим над всей этой панорамой древним Кремлем…

И — она была мертва.

Мы медленно шагали по пустым улицам, с опаской оглядываясь по сторонам: нам все еще не верилось, что русские оставили свою столицу без боя. Мы входили в дома и вздрагивали, услышав тиканье настенных часов — нам казалось, что в них, оставленных домах, поселились призраки… Эти призраки оказались весьма действенными, потому что уже к вечеру город запылал. Кто-то доказывал, что город подожгли местные жители, ушедшие в подполье. Кто-то винил наших солдат, сверх меры нагрузившихся вином (вина в местных подвалах и впрямь было предостаточно: если скифы решили попросту споить своего противника, то они в этом преуспели)… Но я-то знал, кто на самом деле поджег город. Кто превратил непобедимую доселе французскую армию в скопище жалких мародеров, наряженных в женские шубы. Кто спустя всего месяц выставил их за ворота, как выставляют среди ночи поднадоевшую шлюху. Кто послал мне в спутники Жизака, донимавшего меня рассказами о своей жене…

Мой принц, мой неотмщенный герцог, убитый в Венсеннском рву, был тому виной.

От полка, в котором я служил, осталось человек пятьдесят. Первое время, двигаясь от сожженной Москвы на Калугу, мы держались кучкой, но вскоре потеряли друг друга из вида. Рядом со мной остался лишь малый по имени Люсьен Жизак — довольно гнусный тип с красным, как у пьяницы, носом. Он все время трепался о своей жене, оставшейся где-то в Нижнем Эльзасе. Он не называл ее по имени, в его россказнях она проходит под определением «эта сука».

— Я проучу ее, эту суку, — бормотал он. — Ты слышишь, Гийо? Ты думаешь, я сдохну здесь, на этой варварской земле? Как бы не так. На Корсиканца надежда плохая, ну да ничего, я парень не промах, у меня кое-что припрятано на черный день. А ты, Гийо? Ты женат? Вижу, что женат. И твоя жена такая же сука, как и моя, иначе ты не сбежал бы от нее в этот ад… Merde, как болит голова. И гниль все время течет из ушей… Слушай, Гийо, отдай мне свой платок. Ты все равно скоро помрешь от чахотки, так что платок тебе ни к чему…

Однажды ночью он попытался украсть его у меня. Я лежал недалеко от костра, в лесу, на подстилке из елового лапника, и неожиданно очнулся от сна. Жизак стоял рядом на коленях и сосредоточенно сдирал шерстяной платок с моей головы. Полная луна четко вырисовывала контуры людей, расположившихся на ночлег среди деревьев. Кто-то, сгорбившись, сидел у костра, кто-то храпел, завернувшись в поношенную шубу, кто-то с ожесточением резался в карты… Никто даже не повернул головы в нашу сторону.

Я толкнул Жизака в грудь. Он упал на спину, но тут же вскочил и оскалился, напоминая… не волка, а скорее, озлобленную гиену. Гиены тоже бывают опасны, когда добыча ускользает у них из-под носа. Я снова ударил его, а когда он упал, насел сверху, без всякой жалости макнув его лицом в грязный сугроб. Жизак задергался, но я держал крепко.

— Сволочь, — прохрипел он, давясь снежным крошевом. — Ты все равно скоро сдохнешь, Гийо, ты сдохнешь… А я не могу, не имею права, если я окочурюсь в этом поганом лесу, эта сука моя женушка выскочит замуж за соседа… Я должен выжить, ты понял, сволочь, я должен закутать голову, у меня гной течет из ушей…

— Ты же хвастался, что у тебя припрятаны деньжата на черный день, — глухо сказал я. — А кое у кого здесь полным-полно вещей на продажу.

— Ты хочешь, чтобы я вернулся домой пустым?! Ты хочешь сказать, что я задаром рвал жилы в этой проклятой России? Да я лучше… Да я лучше навсегда останусь здесь, чем вернусь нищим к этой суке…

— Ну так оставайся, — я отпустил его, отряхнул снег с коленей и улегся на свой лапник, повернувшись к Жизаку спиной. Я был уверен, что снова напасть он не посмеет. Он и не посмел: я слышал, как он, давясь злыми слезами, возится в сугробе — их, этих сугробов, вдосталь намело за три дня непрерывной пурги…

А потом меня скрутил кашель. Кашлял я долго и натужно, и, сплюнув на ладонь, увидел на ней черный сгусток. И подумал, что, наверное, Жизак не так уж неправ.

Наутро я разыскал его недалеко от костра. Жизак сидел на пеньке, скрючившись от холода и обхватив себя руками. Его трудно было принять за человека — скорее, за какой-то уродливый нарост на этом самом пне. Я снял с головы платок и бросил ему на колени.

— На, держи.

Он не сразу поднял голову и не сразу узнал меня. А узнав, с испугом отшатнулся.

— Ты чего?

— Платок, — повторил я. — Ты же хотел…

И пошел прочь. Я спиной чувствовал, как Жизак растерянно смотрит мне вслед. И как его губы шевелятся, не в силах что-нибудь произнести…

Березина…

Мы подошли к ее восточному берегу на рассвете 14 ноября. Утро выдалось дьявольски холодным и ветреным. Ноги, копыта и колеса вязли в непролазной грязи, сверху, как обычно, сыпала какая-то ледяная дрянь — полудождь, полуснег, полуград, и темно-серое небо отражалось в такой же беспросветно-серой бурлящей воде. Дрожь пробирала при мысли о предстоящей переправе. Впрочем, вру. Все мы стремились к ней с лихорадочным, почти истеричным нетерпением: пока еще русская армия под командованием генерала Чичагова ожидала нас в пяти лье ниже по течению, у Борисова — Чичагов был уверен, что мы будем наводить мосты именно там, чтобы затем кратчайшей дорогой идти на Минск.

— Merde, — хрипло пробормотал Жизак, с ненавистью поглядывая на небо. — Говорят, у Бородино в день битвы над нами кружил орел. А теперь — только эти чертовы вороны… По-моему, канонада приближается, как ты думаешь, Гийо?

С того дня, как я отдал ему свой шерстяной платок, его поведение кардинально изменилось. Он по-прежнему держался рядом, зато перестал ныть и потчевать меня рассказами о своей ненаглядной женушке. А однажды, когда мы заночевали в каком-то полусгнившем сарае, даже поделился со мной жареной кониной и размазней из муки, разбавленной кипятком. Головная боль, кажется, тоже прекратила его донимать — возможно, как раз благодаря моему платку. Что ж, добро, если так.

Я сидел, привалившись спиной к колесу нелепо вычурной кареты, в которой какой-то придурок прикатил сюда из Москвы. Лошади при карете не было: то ли пала от бескормицы, то ли хозяин обменял ее на лишний мешок золотых побрякушек.

— Кажется, началось, — Жизак, сидевший рядом со мной, в волнении вскочил на ноги.

Лагерь пришел в движение. Люди хлынули к реке, и я подумал, что русские прикатили свои пушки из Борисова и вот-вот начнут обстреливать нас с холма. Но оказалось, что это началась долгожданная переправа: понтонеры наладили мост.

Жизак вдруг снялся с места и умчался куда-то. Вернулся уже в сумерках, донельзя возбужденный, и горячо зашептал он мне в ухо:

— Я тут кое-что разузнал… Завтра на рассвете через мост будет переправляться Корсиканец со своей свитой, штабом и прочими прихлебателями. Спереди и сзади пойдет гвардия. Я знаю этих ребят, они все сметут на своем пути. Нужно будет пристроиться им в хвост, тогда у нас будет шанс проскочить на ту сторону…

Я поспешил отвернуться, чтобы мое лицо меня не выдало.

Завтра Наполеон Бонапарт ступит на мост.

Завтра, уже завтра я увижу его — пусть, как и на Поклонной горе, не вблизи, ну так что ж. Я задумчиво посмотрел на понтонеров, снующих в воде, затем оглянулся на карету, возле которой мы притулились. Похоже, само Провидение послало мне эту карету…

Карета была дьявольски тяжелой, но я все же передвинул ее под нужным углом. Расстояние до моста я измерил еще днем: сто двадцать шагов, не слишком серьезная дистанция для нарезного штуцера. Забравшись внутрь кареты, я пересчитал заряды: их было восемь. Что ж, для завтрашнего дела мне достаточно будет и одного. Перезарядить оружие, а тем более выстрелить второй раз мне все равно не дадут…

Слепо глядя в окошко на копошащихся во тьме людей, я вдруг подумал, что будет, если завтра (да нет, уже сегодня) я не сумею отделаться от Жизака. Если он решит непременно идти на мост вместе со мной — ведь он все это время не отставал от меня ни на шаг. Что, если он увидит, как я заряжаю свой штуцер, и поймет…

Моя рука сама собой скользнула за пазуху, нащупав маленький «Лефорше». Вот странно: моя одежда заиндевела и стояла колом, тело сотрясал хронический озноб, а пистолет был теплым. Мне почудилось, что он шевельнулся, обрадованный, что о нем вспомнили, наконец.

Я испуганно отдернул руку. Липкий пот змеей скользнул по позвоночнику, и сердце замерло от ужаса, пропустив удар. Перестань, успокаивающе сказал я себе. Перестань, никто не говорит о том, чтобы убивать — просто придется слегка ударить рукояткой по затылку, Жизак на несколько минут потеряет сознание, только и всего. Несколько минут — более чем достаточно…

Я посмотрел на свои пальцы: они так и ходили ходуном. Не от холода, хотя холод пробирал до костей.

Жизак первым заметил кортеж императора. Вернее, услышал, поскольку первыми его словами, когда он растолкал меня, были: «Барабан, Гийо! Барабан бьет!» — и куда-то исчез — должно быть, побежал к реке. Давка там была неимоверная: сосед напирал на соседа, и проложить дорогу к переправе можно было только с помощью штыков. На миг мне показалось, что гвардия так и поступит.

Однако обошлось. Людская масса замерла, глухо зароптала и начала мало-помалу расступаться, освобождая проход. Правда, уже никто не кричал «Да здравствует император!», прошли те времена…

Наполеон Бонапарт, император Франции — маленький, сгорбленный, в длинном унылом плаще и такой же унылой треуголке, опираясь на трость, медленно спускался по дороге с холма. Даже на таком расстоянии было заметно, как он постарел — стремительно, неотвратимо, за какие-то три с лишним месяца. Так стареют от потери близкого человека. Или — от внезапной страсти к юной любовнице, моложе тебя лет на тридцать. Да, это был совсем не тот человек, что гарцевал на коне перед нашими шеренгами у стен русской столицы. Тот зажигал в сердцах детский восторг, преданность, восхищение, граничащее с религиозным экстазом. Этот не вызывал ничего, кроме жалости. И того, и другого было трудно решиться убить…

Я медленно протянул руку к ружью. Рука не дрожала, и сердце билось с пугающим спокойствием: что ж, восемь лет, проведенные под чужим именем, не прошли для меня даром. На то, чтобы просунуть дуло в окошко кареты, взвести курок и прицелиться, уйдет секунд пятнадцать — столько же понадобится императорскому кортежу, чтобы поравняться с моим убежищем. Спешить было некуда…

Спешить было некуда, но я опоздал. Я обнаружил это, когда сзади меня дернули за рукав и негодующе проорали в самое ухо:

— Гийо, какого дьявола! Шевели задницей, нам надо пристроиться к гвардейской колонне…

— Оставь меня, — процедил я, не отрывая взгляд от фигуры Бонапарта.

— Что значит «оставь»? — удивился Жизак. — Ты что, решил сдаться в плен к русским?

Он увидел в моих руках штуцер и удивленно спросил:

— Ты что задумал, Гийо?

Барабан приближался. Стиснув зубы, я отложил оружие и повернулся к Жизаку. Тот, видимо, что-то прочел в моем лице. Брови его изумленно поползли вверх, рот округлился… Не дав ему опомниться, я сильно толкнул Жизака на сиденье, вытащил из-за пазухи «Лефорше» и навел ему в грудь.

— Ты… ты… — прошептал он.

— Сиди тихо, — сказал я. — Не дергайся, и ты не пострадаешь, обещаю.

Он смотрел на меня, как кролик на удава: немигающе, даже не испуганно, а как-то совершенно бессмысленно. И тягучая желтая слюна текла по его давно не бритому подбородку. Мне некогда было наблюдать за ним: еще минута, и Наполеон со свитой спустится с холма. И тогда его закроет от меня людское море. Я отложил пистолет в сторону, снова взял штуцер и приник щекой к прикладу.

— Помогите!!! — заорал вдруг Жизак и стремглав рванулся мимо меня. — Помогите, убивают!!!

Я не успел его задержать. Я мог бы схватить «Лефорше» и выстрелить ему меж лопаток — на это ушла бы секунда, не больше. Но я не сделал этого.

— Спасите!!! — вопил Жизак. — У него ружье!!!

Все стали оборачиваться — по крайней мере, те, кто находился ближе к карете. Кое-кто, возможно, даже заметил дуло ружья в боковом окошке… Но мне было уже все равно. Штуцер раскатисто рявкнул, сверкнул язычок пламени, и за миг до того, как облачко дыма закрыло мне обзор, я увидел, как человек в маршальском мундире рванулся к Наполеону, раскинув руки, будто хотел заключить его в объятия…

Впервые я находился так близко от Наполеона — не в ста двадцати шагах, как нынче на рассвете, и даже не в пятнадцати, как на Поклонной горе, а почти вплотную. Я мог бы коснуться его, если бы мои руки не были связаны за спиной. Жизак стоял рядом со мной, тоже связанный, избитый, в растерзанном мундире, хотя ни он, ни я не оказали сопротивления.

Наполеон молчал долго. Так долго, что я вздрогнул, когда он спросил:

— Ваше имя и звание, сударь?

— Его зовут Арбо Гийо, — зачастил Жизак срывающимся на фальцет голосом. — Это он стрелял в вас, ваше величество, я тут не при чем, я пытался удержать его, но он наставил на меня пистолет… Скажи, Гийо! Скажи, что я не виноват!

Я промолчал. Лишь подумал вдруг о злом роке, что с самого начала осенял этот поход. Кто знает, не умри герцог во рву Венсеннского замка — может быть, не было бы позорного бегства из Москвы, трупов по обочинам Старой Смоленской дороги и воронья над нашими головами в мрачном осеннем небе над Березиной…

Наполеон вяло шевельнул рукой. По этому знаку вперед сунулся жандармский офицер — маленького роста крепыш в новеньком зимнем обмундировании (жандармерия, как и гвардия, в отличие от армейских частей, понятия не имела о недостатке еды и теплой одежды).

— Отвести этого человека к опушке леса и расстрелять, — распорядился Бонапарт.

— Ваше величество, это неразумно, — вполголоса заметил маршал Мюрат. — Его необходимо допросить, у него могут быть сообщники…

— Посмотрите вокруг, маршал, — сухо проговорил Бонапарт. — Здесь сто пятьдесят тысяч солдат, которых я должен спасти. И только два моста. На них и так слишком мало места.

Он развернулся и, ссутулясь, направился вниз по дороге.

Вот и все. Мои ноги вдруг ослабли. Хотя — с чего бы? Беря на мушку императора, я прекрасно сознавал, что не уйду живым после своего выстрела. Я был готов к смерти — точнее, считал себя готовым. А вот поди ж ты…

— А как же я, ваше величество? — несмело спросил Жизак. Он был бледен, как полотно. — Что будет со мной?

Наполеон остановился.

— Ах, да… Вы ведь тоже пострадали, месье, вас держали под дулом пистолета… Капитан, освободите этого молодца и включите его в расстрельную команду.

Похоже, я поторопился сказать, что Жизак был бледен. По-настоящему он побледнел только сейчас, после этих слов. Ему протянули ружье. Он отшатнулся от него, как от ядовитой змеи.

— Нет… Нет, ваше величество, я не могу… Я не палач!

— Вы тот, — раздельно сказал Наполеон, — кем вам прикажет стать ваш император. Впрочем, у вас есть выбор. Вас тоже могут расстрелять как возможного сообщника.

Весь предыдущий день со стороны Борисова была слышна канонада. Теперь же, когда русские пушки замолчали, мне показалось, что я оглох от тишины. Меня привели к кромке леса и подтолкнули к сосне. В этом богом проклятом краю растут только сосны, чтобы расстреливать возле них незадачливых убийц. Да еще осины и ели, чтобы сводить нас с ума.

Жандармский капитан отошел к солдатам и коротко приказал:

— Товьсь!

Бедный Жизак, я видел, как трясутся его руки — будто он перебрал вчера дешевого вина. Ты все равно умрешь, говорили его слезящиеся глаза и левая щека, заходящаяся в нервном тике. Ты все равно умрешь — что с того, что я отказался бы стрелять? Меня бы просто поставили рядом с тобой — ты даже не представляешь, как обрадовалась бы эта сука моя женушка, если бы так случилось, если бы мои кости сгнили здесь, у этой чертовой сосны, ты же понимаешь, Гийо…

— Целься! — гаркнул капитан. И угрожающе добавил, взглянув на Жизака: — И не дай бог тебе, приятель, пальнуть мимо — иначе второй залп будет по тебе.

Жизак поднял приклад к плечу и с отчаянием заорал:

— Ты сам виноват, Гийо! Мы с тобой были бы уже на мосту, какого черта ты это сделал? Какого черта?!

Я не ответил. Ему будет легче стрелять, если я промолчу. Вот только свист… Свист острой бритвой полоснул по барабанным перепонкам, что-то упруго ударило неподалеку от меня, вспышка ослепила, и я упал лицом в снег. За первым взрывом последовал второй, затем третий… Хотелось зарыться поглубже в землю, и я бы зарылся, кабы руки не были связаны. Вот почему канонада молчала все утро: русские, обнаружив свою ошибку, спешно подтягивали артиллерию к нашей переправе…

Что-то тяжелое рухнуло рядом со мной и прокричало в ухо:

— Гийо, мать твою, ты жив?

Я пошевелился вместо ответа.

— Ты жив, вот дьявол… А их всех убило — всю расстрельную команду, и капитана… А мне ногу распороло осколком. Слушай, надо отлежаться здесь, пока все не утихнет, и двигаться к мосту.

— Я приговорен к расстрелу, ты не забыл? — крикнул я в ответ. — Что будет, если меня увидят? И если тебя увидят вместе со мной?

— Измажь лицо грязью, — посоветовал Жизак. — И вот еще что… — он стащил с головы мой многострадальный платок и сунул мне в руки. — Натяни его пониже, до самых бровей.

Я извернулся и посмотрел на его ногу. Я не был особенно силен в медицине, но и моих скудных познаний хватило, чтобы понять: дело плохо.

— Как же ты дойдешь? — спросил я.

Жизак скрипнул зубами:

— Доковыляю как-нибудь.

Жандармского капитана, который командовал моим расстрелом, взрыв почти разорвал пополам. Правая рука валялась отдельно, в нескольких шагах от тела. Я стащил с нее рукав, закрутил в жгут и перетянул Жизаку бедро. Кровь больше не хлестала фонтаном — но она текла. Текла обильно. Если так будет продолжаться дальше…

Не знаю, сколько раз мы падали и поднимались. Русские, пристрелявшись, перенесли огонь ближе к переправе, и теперь там творилось что-то невообразимое. Не было и речи о каком-то порядке и субординации: всех охватила паника, солдаты сталкивали генералов с настила, лошади спотыкались о бревна, бревна разъезжались, потому что были плохо закреплены, и люди проваливались, ломая ноги. На упавших наступали бегущие следом, все кричали, ругались осипшими голосами, и никто не слышал друг друга.

— Кажется, Корсиканец успел переправиться, — прохрипел Жизак. В его голосе была укоризна: не потому, что я стрелял в императора, а потому, что из-за этого мы не успели пристроиться к гвардейской колонне. Что и говорить, укор был справедлив.

Взрыв раздался совсем рядом. Водяной столб взметнулся вверх, и я почувствовал, как деревянный настил под ногами встал дыбом. Я попытался удержать равновесие, но меня сбило с ног, кто-то ухватился за мою шинель, и мы полетели в воду.

Меня словно окунули в жидкий огонь. Дыхание перехватило, и я ушел в глубину, из которой не мог вырваться, потому что одной рукой держал Жизака за шиворот. Наконец мне удалось вынырнуть. Рядом показался Жизак — захлебывающийся, с жутко выпученными глазами… Он почему-то отталкивал меня, вместо того, чтобы держаться.

— Ты что? — выкрикнул я.

— Плыви… — скорее понял я, чем расслышал.

— А ты? Я без тебя…

— Плыви!!! — заорал он из последних сил. — Скажешь моей жене… в Эльзасе…

Я оглянулся. Жизака нигде не было. Вокруг барахтались люди — они кричали, захлебывались, молотили руками по воде и уходили под воду — с тем, чтобы больше не вынырнуть. Моя шинель словно налилась свинцом и упорно тянула вниз, в глубину. Наверное, я бы подчинился ей: в какой-то миг я понял, что мне хочется этого больше всего на свете.

Наверное, я бы подчинился — но моя рука вдруг наткнулась на бревно. За него уже держалось несколько человек — мне лишь чудом удалось найти свободное место, чтобы уцепиться. Бревно было скользким и ходило в воде ходуном, и удержаться возле него было так же трудно, как удержаться на спине необъезженной лошади, когда в ее спину намертво вцепились еще с десяток обезумевших людей.

И тем не менее я держался. Держался из последних сил, пока ноги не почувствовали опору…

Не знаю, сумел бы я самостоятельно выбраться на берег. Однако и тут мне повезло: кто-то схватил меня за шиворот и буквально вытряхнул на благословенную сушу. Иначе я, скорее всего, замерз бы там, у кромки воды. Впереди, шагах в тридцати, горел огонь. Я пошел на него, плохо соображая, зачем я это делаю: с тем же успехом я мог бы пойти назад к реке — направление не имело значения.

Огонь оказался костром, сложенным из плавника. Возле него сидело человек десять. Тот, кто помог мне доковылять до него, протянул флягу с вином. Я сделал большой глоток и закашлялся, утирая рукавом рот. Вернул флягу хозяину, увидел на нем офицерскую форму и сделал попытку вскочить, вытянувшись во фрунт. Земля под ногами тут же закачалась, офицер хлопнул меня по плечу и хрипло проговорил: «Сидите. Нынче здесь все равны: можно сказать, мы вытащили счастливый билетик. Знаете, сколько народа успело переправиться? Всего сорок тысяч. Сорок — из ста пятидесяти, так-то… Я капитан Дорнэ, — отрекомендовался он. — Ваше имя, сударь?»

— Жизак, — сказал я после секундной паузы. — Рядовой Люсьен Жизак, господин капитан, двести восьмой волонтерский пехотный полк…

Глава 18. Скала

За 182 года до финала.

Начало мая 1821 года, о. Святой Елены, Лонгвуд.

Розы приучают к нежности, терпению и тишине. Здесь, в местечке под названием Лонгвуд-хаус (ох уж эти английские названия!), было множество роз, собранных со всех уголков мира. Они прекрасно уживались друг с другом и с местными сортами — благодаря мягкому климату и исключительно плодородной почве. Плодородную почву сюда свозили с улусского кладбища, расположенного в двух милях к западу — я узнал об этом через несколько месяцев после того, как Его превосходительство генерал Гурго определил меня на должность садовника.

Любимым моим сортом был гибискус, или китайская роза — наверное, потому, что на нем единственном не росли шипы. Каждое утро, пока Жанна-Луиза спала, я тихонько выходил в сад, срезал один из гибискусов и ставил в вазу с водой в изголовье кровати. И девушка всегда просыпалась с улыбкой на устах…

Я уцелел — непонятно как и зачем, когда целый мир вокруг, поглощенный прошедшей войной, рухнул и рассыпался в прах. Я ухитрился пережить всех: моего герцога, расстрелянного в Венсеннском рве, генерала Ординера — его палача, гувернантку фрау Барбару, Люсьена Жизака, утонувшего при переправе через русскую реку Березину… Всех не перечислишь. Впрочем, вру: Люсьен Жизак выжил. Я сам превратился в Люсьена Жизака, без всякой жалости отправив к праотцам Анри Тюмирье и Арбо Гийо, одного за другим.

В последний раз я воскресил — совсем ненадолго — старину Арбо Гийо, когда отыскал в Эльзасе женщину по имени Этель Риволани (Люсьен однажды называл мне ее имя). Бывшая мадам Жизак не дождалась супруга и скоропостижно выскочила замуж за Даниэля Риволани, хозяина скобяной лавки. Этель и впрямь оказалась хорошенькой (не на мой, правда, вкус): этакая худющая и грациозная египетская кошка с длинной шеей, выдающимися скулами и вертикальными зрачками. Понятно, отчего бедняга Жизак всю дорогу сходил с ума.

— Вам, верно, нужно денег? — спросила она с неприязнью.

Я поспешил заверить, что в деньгах не нуждаюсь, и завернул в их дом только с тем, чтобы повидать женщину, о которой Жизак столько рассказывал. Она оглянулась на мужа — не слышит ли тот, и спросила: «Что с ним?» «Он погиб», — коротко ответил я. «Вы точно это знаете?» — «Точнее не бывает. Он утонул у меня на глазах». И она отвернулась, чтобы я не услышал ее облегченного вздоха.

Я пообедал в таверне, отыскал площадь, на которой останавливаются пассажирские дилижансы, и сел в тот, что отправлялся в Фуа.

Наш дом я разглядел издали. А подойдя поближе, увидел во дворе незнакомого мужчину — лет пятидесяти, худого и успевшего загореть до черноты (весна в этом году выдалась ранняя и жаркая), в рабочей рубахе и соломенной шляпе, которую он носил на крестьянский манер, полями вниз. Он сидел на деревянном чурбаке, смолил трубку и очищал от земли мотыгу.

Из дома тем временем вышла девушка с глиняным кувшином в руках. Девушка была красива. Длинные светлые волосы струились по плечам, на щеках играл нежный румянец, и в фигуре — тонкой, легкой, было столько девичьей прелести, что я невольно остановился. И почувствовал, как колючий иней сковал позвоночник — будто я снова очутился в ледяном русском лесу у Старой Смоленской дороги…

Они не обратили на меня внимания. Девушка подала мужчине кувшин, тот кивком поблагодарил и надолго припал к горлышку. Я решил про себя, что он только что закончил какую-то тяжелую работу. Вот он утолил жажду, вернул кувшин девушке, та подняла голову и случайно встретилась со мной взглядом.

Кувшин упал в пыль. Девушка, точно сомнамбула, переступила через него, сделала шажок, потом другой — и вдруг ринулась ко мне со всех ног, подобрав полы платья. С разбега уткнулась лицом в мой запыленный мундир, обвила тонкими руками и выдохнула:

— Батюшка…

…Мужчину звали Жаком Асси, а его жену — Жоржеттой. Они уехали в Невер, промыкались там несколько месяцев в поисках работы, чуть не умерли с голоду и вернулись назад, в Фуа — тут еще можно было прокормиться за счет натурального хозяйства. Их собственный дом был продан за долги, и они поселились здесь — с согласия Жанны, которая к тому времени осталась одна.

— Мы не знали, что вы вернетесь, месье, — сказал Жак, когда мы сели за стол — надо сказать, довольно скудный. Впрочем, я был уверен, что не из крохоборства: наоборот, меня принимали как самого дорогого гостя. Даже не гостя — как хозяина. — Вас не было почти четыре года.

— Надеюсь, вы не выставите нас за порог? — с тревогой спросила Жоржетта. — Пока вы были на войне, мы заботились о вашей дочери…

— Это так, — подтвердил ее супруг. — Без нас ей пришлось бы совсем туго. К тому же лихие люди бродят вокруг, а тут красивая девушка, одна, без защиты…

Я вопросительно посмотрел на Жанну. Она легонько коснулась моей руки и проговорила:

— Не прогоняй их, отец. Они и вправду были очень добры ко мне. С тех пор, как…

Она не закончила, но я все понял.

— Давно это случилось?

— В тот год, когда была война с русскими, — хмуро ответил Жак. — Она долго болела, ваша жена. Мы ухаживали за ней, как могли, но… Это была чахотка. Мы ничего не могли сделать.

— Где ее могила? — глухо спросил я.

Жак тяжело поднялся из-за стола.

— Здесь недалеко, возле церкви. Пойдемте, месье, я провожу…

Я прожил в Фуа до конца июня. Потом уехал, взяв Жанну с собой. Я уговаривал ее остаться дома — так мне казалось безопаснее. Однако девушка была непреклонна.

— Я уже не та маленькая девочка, которую ты когда-то оставил, — сказала она мне. — Матушки больше нет, и теперь меня здесь ничего не держит.

— Ты не понимаешь, о чем просишь, — тихо повторил я. — Ты говорила, будто эти люди — Жак и Жоржетта — были добры с тобой (действительно добры, подумалось мимоходом, могли ведь и выставить сиротку за порог, кто бы помешал?). А я… Кто я тебе? Даже не родной отец…

— Ты был моим отцом много лет, — твердо сказала она. — Если ты уедешь без меня — что ж, я пойду пешком за твоим дилижансом, только и всего.

И я не нашел сил ей возразить.

На остров мы попали благодаря капитану Дорнэ — тому самому, что сунул мне в руки флягу с вином возле переправы через Березину. Мы встретились с ним в порту, откуда уходил корабль с Бонапартом на борту. Дорнэ обрадовался мне, как старому знакомому, и заявил, что его превосходительству генералу Гурго срочно нужен слуга — взамен сбежавшего незадолго до отплытия на Святую Елену («Нынче не встретишь настоящую преданность, Жизак, не то что раньше…») Надо ли говорить, что я согласился. Это был шанс для меня. Уж не знаю, кто подарил его мне: Бог или его вечный оппонент…

За годы, проведенные на острове, Жанна сама будто превратилась в распустившуюся розу: прекрасное лицо с тонкими чертами, стройное тело, высокая грудь и изумительной красоты волосы цвета жженого меда, при одном взгляде на которые я живо вспоминал мою Франсуазу — наверное, именно от нее Жанне досталось такое богатство… Впрочем, я всегда ругал себя за подобные мысли: совсем спятил, старый маразматик, как может Жанне достаться что-либо от фактически чужой женщины…

Я видел, какими взглядами одаривали ее молодые офицеры, живущие в усадьбе. Особенно отличался этим Дорнэ, который, оказывается, служил ординарцем у генерала Гурго. Он частенько наведывался к нам в дом — с бутылкой хорошего вина для меня и букетом цветов для Жанны. Глупо, но в такие визиты я ощущал нечто вроде ревности — хотя, черт возьми, не имел на это ни малейшего права…

Еще до отплытия на остров, в Рошфоре, я отдал Жанне-Луизе медальон, принадлежавший когда-то ее матери, Шарлотте де Роан. Много лет я хранил его, ухаживал, как за живым существом, и оберегал от опасностей. Однажды я увидел, как девушка показывает его какому-то молодому человеку — высокому, худому, немного сутуловатому, одетому в просторную рубаху, в каких ходят уличные артисты или художники, из тех, что рисуют на Монмартре портреты прохожих. Новый знакомый Жанны действительно оказался художником. Причем, несмотря на молодость, весьма известным во Франции. Его звали Жан-Батист Огюстен — так он представился, когда мы встретились вновь, на берегу океана, в местечке под названием Песчаная Бухта. Жанна-Луиза — в бледно-голубом платье, так удивительно сочетавшемся с цветом ее волос, стояла возле каменного парапета, возведенного лет сто назад — в те времена здесь стояли пушки, защищавшие южную оконечность острова от пиратских судов, а Огюстен, неотрывно глядя на нее, осторожно, мазок за мазком, накладывал краски на холст. Я знал, что художники не любят, когда кто-то рассматривает их незавершенные работы, но любопытство пересилило. Я подошел сзади и заглянул Огюстену через плечо.

Портрет и впрямь обещал получиться великолепным. Впрочем, как объяснил молодой человек, это был не портрет, а эскиз к миниатюре, которую Огюстен потом планировал поместить в медальон.

Наш разговор был прерван стуком копыт. Мы обернулись и увидели нескольких всадников, галопом вылетающих из-за кромки миртовой рощи. Все, кроме одного, были одеты в парадные военные мундиры — мне даже захотелось зажмуриться от их нестерпимого сияния. Лишь один — тот, что скакал впереди, составлял исключение. На нем были белые панталоны, высокие сапоги для верховой езды и простой серый сюртук с воротничком-стоечкой. Я даже решил, будто человек попал в эту кавалькаду по ошибке. Но уже через пару секунд я вдруг понял, что смотрю только на него, переднего всадника, позабыв об остальных. Вот всадник натянул поводья, ловко спрыгнул на землю и взбежал вверх по ступеням.

— Сир, — проговорил Огюстен и с почтением поклонился. Я поспешил последовать его примеру.

Мужчина осмотрел незаконченный портрет и одобрительно хлопнул юношу по плечу.

— Отличная работа, сударь. Жаль, вы уехали в эту чертову глушь. Могли бы блистать в Париже, и вам бы завидовали…

Огюстен с улыбкой покачал головой:

— Я уверен, что сейчас мне завидуют гораздо больше, ваше величество.

— Ваше величество? — шепотом повторила Жанна-Луиза, и я увидел, что она побледнела.

Всадник обернулся.

— Не бойтесь, мадмуазель. Честное слово, я не циклоп и не людоед. Просто — человек, плененный вашей красотой. Могу я узнать ваше имя, принцесса?

Щечки Жанны порозовели.

— Жанна-Луиза, сударь. Но я не принцесса.

Собеседник улыбнулся.

— Девушку делает принцессой вовсе не королевская кровь и не родовые замки.

— А что же?

— То, как на нее смотрят мужчины.

Он подошел к лошади (та стояла как вкопанная, с гордо поднятой головой, явно красуясь перед нами), взмыл в седло и приложил два пальца к шляпе.

— Надеюсь, еще увидимся. А этот портрет я обязательно куплю у вас, Огюстен. За любые деньги — естественно, в тех рамках, что английское правительство выделяет на мое содержание.

Мы долго смотрели ему вслед. Потом Жанна-Луиза осторожно спросила:

— Кто это был, батюшка?

— Наполеон Бонапарт, — ответил за меня Огюстен.

В моем распоряжении была склянка с мышьяком, с помощью которого я боролся с крысами в саду — лучшее средство и придумать было трудно. Однако подмешать его в еду или питье Наполеона я мог, только находясь в усадьбе. И я все время ломал голову над тем, как туда проникнуть.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды вечером к нам в дом не зашел Дорнэ — одетый, как обычно, с иголочки, тщательно выбритый, но с каким-то странным отсутствующим лицом. Осведомился, нет ли Жанны-Луизы (та в очередной раз позировала Огюстену на берегу океана), вынул из сумки бутылку вина и наполнил бокалы.

— У русских есть обычай, — проговорил он, — не чокаться и не произносить тосты… в определенных обстоятельствах.

Я нахмурился, поскольку был знаком с этим обычаем.

— Кто-то умер?

— Сиприани.

Я медленно выпил вино и поставил бокал на стол. Нельзя сказать, что скорбь моя была слишком сильной: я не имел чести быть с месье Сиприани в тесной дружбе, однако…

Однако мне стало по-настоящему грустно. Сиприани, маленького роста корсиканец с оливковой кожей, черными вьющимися волосами и белозубой улыбкой — он имел забавную привычку: здороваясь, снимать шляпу и делать ею витиеватое движение, напоминая мушкетера времен кардинала Ришелье. В Лонгвуде он выполнял функцию мажордома и смотрителя императорской библиотеки.

— Ужасная потеря, — пробормотал я. — Однако странно: он всегда казался мне таким здоровым и полным жизни…

— Лонгвуд, — кратко и мрачно пояснил Дорнэ. — Это место по-особому действует на людей. Словно высасывает из них жизненные соки… И, знаете, Жизак, мне кажется, император тяжело болен. Я слышал, как он жаловался доктору на рези в желудке и зубную боль.

— И вы хотите сказать, что виной всему является усадьба? — я покачал головой. — Верится с трудом, но если так, не лучше ли Наполеону переехать в другое место?

— Он бы так и поступил, — мрачно ответил Дорнэ, — но ему запрещено менять место жительства. А этот дом — не дом, а древний сарай, пропахший плесенью… — капитан горестно покачал головой. — Верите ли, сударь, я сам последнее время не вылезаю из простуд. Это я-то, который однажды под Тарутином трое суток кряду спал на снегу, укрывшись плащом…

Он снова налил себе вина, выпил одним махом, утер губы и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Мы с вами вместе пережили Березину, месье Жизак, а это дорогого стоит… Я хочу сказать вам кое-что, — он понизил голос. — Генерал Гурго серьезно болен, и в скором времени уедет с острова. Бедняга Сиприани умер, а Его величеству нужен мажордом и смотритель библиотеки, поэтому вам, вероятно, предложат работу в усадьбе.

Я откашлялся в волнении.

— Это большая честь для меня, сударь. Разумеется, я приложу все усилия…

— Подождите, — Дорнэ накрыл мою руку своей. — Послушайте, месье Жизак, вы не должны соглашаться. Сошлитесь на слабое здоровье, придумайте другую вескую причину, но не переезжайте в усадьбу! Богом заклинаю, поберегите себя. И… — он запнулся. — И свою дочь. Я давно влюблен в нее, хотя, мне кажется, это для вас не новость.

Я улыбнулся.

— Что ж, месье, я был бы счастлив иметь такого зятя. Надеюсь, вы уже объяснились с Жанной-Луизой?

— Я немедленно попросил бы у вас ее руки, — серьезно сказал Дорнэ, — но сейчас мне больше всего хочется, чтобы вы уехали с острова. Ради вашей же безопасности.

— А вы? — спросил я. — Вы поедете с нами?

Капитан покачал головой.

— Я военный человек, сударь. Мой долг — быть рядом с императором.

— Видите ли, капитан, — мягко сказал я. — Вы человек чести — я тоже. Поэтому если от имени Его императорского величества мне предложат работу в усадьбе, я с благодарностью соглашусь.

Несколько минут Дорнэ молча сидел за столом. Потом встал и протянул мне руку.

— Признаться, я не ожидал другого ответа, месье Жизак. Хотя очень надеялся на него.

Прошло несколько месяцев, прежде чем случилось то, что предсказывал Дорнэ. Генерал Гурго (он действительно выглядел нездоровым: широкое лицо пожелтело, белки глаз налились кровью, и он часто кашлял, будто в приступе астмы) перед своим отъездом вызвал меня к себе, поблагодарил за верную службу и объявил, что отныне мне назначена должность смотрителя императорской библиотеки («конечно, это не по правилам, Жизак, чтобы слуга смотрел за книгами, но вы дворянин, человек образованный, так что, надеюсь, краснеть за вас не придется…»). Надо ли говорить, как затрепетало мое сердце. Я буду жить в Лонгвуде. В одном доме, под одной крышей с НИМ.

Моим врагом.

Дом и впрямь оставлял странное впечатление — будто архитектора в момент проектирования охватило злобное желание доставить будущим жильцам как можно больше неудобств. Множество отвратительно хлопающих дверей создавали сквозняки, гудроновая крыша в жару накалялась, а во время дождей пропускала влагу. Если губернатор острова достопочтенный сэр Гудсон Лоу в самом деле имел задание свести Наполеона в могилу, то лучшего средства, чем Лонгвуд, не изобрел бы даже я.

Меж тем — год от года — здоровье императора постепенно ухудшалось. Я не раз наблюдал, как к воротам усадьбы подлетала коляска доктора Антомарки (он жил в местечке под названием Плантейшен-хаус, в получасе езды), и сам доктор — сосредоточенный, хмурый, в наглухо застегнутом сюртуке, вбегал на крыльцо, бросал шляпу на руки встречающему (кто бы то ни был: хоть генерал, хоть дворецкий) и коротко изрекал: «Ведите». Потом, через час-полтора, все собирались в гостиной: Бертран, Монтолон, Лас Каз, Маршан, капитан Дорнэ… Доктор выходил из спальни, вытирал руки чистым полотенцем и лаконично обрисовывал ситуацию: «Император отдыхает. Я дал ему микстуру от кашля и экстракт рвотного камня, чтобы очистить организм. Прошу вас, господа, не беспокоить больного до вечера». И генералы почтительно склоняли головы, точно слушали не доктора, а самого верховного командующего на военном совете.

Последний приступ у Бонапарта случился пятого мая 1821 года, во второй половине дня. Антомарки сделал все необходимые процедуры и отбыл. Я собирался проводить его, когда ко мне подошел Луи Маршан и сказал, что император вызывает меня к себе. «Захватите томик его любимых стихов, — добавил он. — Возможно, Его величество захочет, чтобы вы почитали вслух».

…Наполеон спал. Уголки его рта были скорбно опущены, и руки — серые, с перебинтованными после кровопускания кистями — безжизненно лежали поверх одеяла. Почему-то он напомнил мне моего отца, хотя сходства не было ни малейшего. Батюшка мой умирал тяжело: то кричал от боли, то требовал вина, то порывался сесть на несуществующего коня и мчаться куда-то… И я едва удерживал его в постели.

Бонапарт лежал спокойно. Если бы не прерывистое дыхание, я бы решил, что он умер во сне. На тумбочке у изголовья кровати стоял высокий бокал с оршадом — любимым напитком императора. Маленькая аптекарская скляночка с ядом была у меня в руке, прикрытая книгой стихов «Андромахи». Я пристально посмотрел на бокал (всего один шаг, черт возьми, всего один), потом зачем-то перевел взгляд на гобелен, висящий над императорской постелью. И мне показалось вдруг, что желтый тигр на нем усмехнулся в усы…

— Кто здесь?

Я вздрогнул и чуть не выронил склянку. Наполеон открыл глаза, приподнял голову и посмотрел на меня мутным взглядом.

— Все-таки я видел вас раньше, еще до прибытия на Святую Елену. Странно: у меня прекрасная зрительная память, но ваше лицо… Давно вы носите бороду?

— Уже много лет, ваше величество, — сказал я чистую правду, внутренне содрогнувшись: что, если он прикажет мне немедленно побриться?

— У вас очень красивая дочь, сударь.

— Благодарю, ваше величество, — с трудом произнес я.

— Представьте, она тоже мне кого-то напоминает, но кого? Все-таки память моя стала ни к черту. К тому же эти боли… Они терзают меня круглыми сутками…

Снова началась гроза. За окном ударило, створки распахнулись, впуская в комнату сырость (впрочем, здесь всегда было сыро — я обратил внимание, что джунгли, изображенные на гобелене, будто стали темнее). Я хотел закрыть окно, но император остановил меня:

— Не нужно. Пусть будет так… Это хорошо, когда ветер. Ветер примчит сюда корабль из Франции, и меня спасут… Массена, Дезе, Ней — мои верные маршалы, я уже слышу их… Слышу их конницу…

Речь его утратила связность. Бонапарт снова ускользал от меня — сейчас он был далеко, там, где снега Альп закрывали дорогу к Милану, и сквозь них нужно было пробиваться… Что ж, его, генерала Бонапарта, никогда не останавливали препятствия. Он смеялся над ними. И чем больше их было, этих препятствий, тем увереннее и яростнее шел к победе…

Никогда не подумал бы, что мой собственный последний шаг — к моей собственной победе, будет столь банально выглядеть. Собственно, даже шага мне не понадобилось: я просто протянул руку и высыпал содержимое склянки в бокал с оршадом. Тигр на гобелене подмигнул мне зеленым глазом: молодец, с врагами надо расправляться именно так, без лишней помпы. Выждать, вытерпеть в засаде, поймать момент — и завершить дело одним прыжком…

Я уже собирался уходить, когда за окном вновь полыхнула молния. Комната на миг словно вспыхнула голубоватым светом, тени стали резче, я последний раз взглянул на лежавшего Бонапарта — и увидел то, чего раньше не замечал.

Медальон.

Золотой трилистник с ажурным навершием и ярко-зеленым изумрудом на крышке. Он лежал на атласном покрывале (видимо, император держал его в руке, но вот ладонь разжалась, и медальон выскользнул) и целеустремленно сводил меня с ума. Его не должно было здесь быть. Он не имел права находиться здесь, в этой комнате, в стане врага, в его святая святых — но разве такие вещи соблюдают правила? Они природой созданы, чтобы их нарушать.

Я неосознанно протянул к нему руку. Осторожно — так, что император не проснулся — взял его в руку и нажал на крошечный выступ на одной из граней золотого корпуса. Изумрудная крышка откинулась, обнажив потайное нутро…

Я нисколько не удивился бы, обнаружив там волосы графини Шарлотты — что с того, что скотина Лопар выбросил их много лет назад. Однако моему взору открылось иное.

Юная принцесса Жанна-Луиза де Конде смотрела на меня с миниатюрного портрета, и я подумал, что Жан-Батист Огюстен не зря считается одним из лучших художников Франции. Портрет был прекрасен. Мне даже почудилось, будто я ощущаю на лице ветер с океана…

Я нашел ее в маленькой белой часовне возле кладбища — той, что напомнила Бонапарту его родной Аяччо. Гроза продолжала бушевать, я почти ничего не видел и отыскал дверь практически на ощупь. И ввалился внутрь. Тишина, полумрак, вспышки молний в двух высоких окнах с витражами, и слабая неверная свеча впереди, перед деревянным распятием. Свеча в женской руке… Я медленно подошел и спросил:

— Жанна, что ты здесь делаешь?

— Молюсь, — скорее понял я, чем расслышал. — Я прошу Господа, чтобы Он сохранил ему жизнь.

Каменный пол раскачивался, словно палуба корабля. Неудивительно при такой грозе. Я упал на колени рядом с дочерью и коснулся ее лица. Щека ее была влажной — то ли от дождя, то ли от слез…

— Зачем ты отдала Бонапарту свой медальон?

Жанна подняла на меня глаза, и я увидел отражение свечи в ее зрачках.

— Я люблю его, батюшка.

— Любишь Наполеона?!

Она кивнула.

— И он любит меня. Он объяснился мне…

— Давно? — глухо спросил я.

— В тот день, когда Огюстен рисовал мой портрет, помнишь?

Еще бы не помнить. Старый форт в Песчаной бухте, миртовая аллея, всадник на черном, как порох, коне…

— Его невозможно не любить, батюшка. Он прекрасен… Все в нем прекрасно. Я любила бы его, если бы он был простым матросом, или крестьянином, или каторжником… Мне все равно.

Каторжник. Каторжник Наполеон Бонапарт, любовник ее высочества принцессы Жанны-Луизы де Конде де Бурбон, не подозревающей, что она — принцесса…

— Почему ты смеешься, батюшка?

Я смеюсь? Черт, я и вправду смеялся. Хохотал так, что тело сгибало пополам и из глаз катились крупные слезы.

— Ты смеешься потому, что я, простолюдинка, посмела полюбить императора?

— Ты простолюдинка? — выдавил я сквозь смех, как две капли воды похожий на истерику. — Твоим настоящим отцом был герцог Энгиенский принц Антуан де Конде. А матерью — графиня Шарлотта де Роан. Оба они были убиты по приказу Наполеона Бонапарта.

— Герцог? — непонимающе переспросила Жанна-Луиза.

— Да. В твоих жилах течет кровь Бурбонов, моя девочка. И ты полюбила чудовище, повинное в смерти твоей семьи. Я служил твоему отцу в Эттенхейме. И вынес тебя на руках через потайной ход, когда на дом напали солдаты Наполеона. Они должны были арестовать всех, кто находился в усадьбе — всех, понимаешь? И тебя в том числе.

Она все еще не понимала меня. Нет, не так: она меня попросту не слышала. Ибо ее мысли были заняты чем-то иным, более важным.

— Что ты намерен сделать с ним? Ты хочешь его убить?!

— Я уже убил его, — торжествующе сказал я. — Час назад я дал ему смертельную дозу мышьяка.

— Что?!

Я улыбнулся, и моя девочка, моя принцесса, отшатнулась от моей улыбки. Потом вдруг порывисто вскочила на ноги.

— Господи, какая же я дура… Нужно срочно бежать туда…

— Куда?

— В Лонгвуд. Может быть, еще не поздно… — она повернула ко мне свое искаженное лицо. — Куда ты подсыпал яд? В еду? В вино? Говори же!

Я отрицательно покачал головой и попытался прижать Жанну к себе — я всегда делал так, когда в детстве она спотыкалась и разбивала коленки. Жанна вырвалась и стремглав бросилась к выходу из часовни.

— Стой! — закричал я.

Она обернулась.

— Если Наполеон умрет, — сказала она с ледяной яростью, — умру и я. Вернее, мы умрем вместе — я и мой ребенок.

Мои ноги вдруг ослабли. Я хотел рвануться следом за ней — я бы догнал ее, я все еще неплохо бегал, но ноги… Они неожиданно предали меня, своего хозяина.

— Что? Что ты сказала?

— Я была у доктора в Джеймстауне. Он сказал, что я беременна, батюшка. У меня будет ребенок от Наполеона.

И скрылась за дверью, оставив меня одного.

Я не догнал ее, как ни старался. Ноги не те, глаза не те, легкие, надорванные в заснеженных русских лесах — нынче у меня было слишком много противников. Ливень не утихал, гроза сверкала над головой, и проклятие садовника Тоби, Великий Извечный Отец, с удесятеренной энергией метал с неба молниями.

Я давно потерял дорогу и бежал напрямик, держа курс на светящиеся окна усадьбы. Издалека окна казались крохотными огоньками на болоте — я слышал, есть такие…

Ребенок. У моей дочери, принцессы де Конде, будет ребенок от Наполеона Бонапарта.

Я был мокр и грязен до такой степени, что будь в воротах Лонгвуда часовой — он бы меня не впустил. Однако ворота были пусты и раскрыты. Возле парадных дверей стояла двуколка доктора Антомарки. Я мимолетно удивился, почему никто не догадался поставить ее под навес…

Пусто было на веранде, пусто было в бильярдной, переделанной под приемную. Пуста была столовая, мимо которой я прошел, пуст был коридор… И только за его поворотом, возле дверей императорской спальни, стояли люди. Много людей — практически все, кто обитал в Лонгвуде.

Я не спросил, что произошло — я знал и так. Кто-то пропустил меня вперед, и я вошел с комнату…

Император лежал на кровати — он абсолютно не изменился с тех пор, как я оставил его два часа назад. Опущенные уголки провалившегося рта, серо-голубые веки, внезапно проступившая щетина, кисти рук поверх одеяла — синеватые, худые, напоминающие птичьи лапки… Тогда, два часа назад, спящего Наполеона можно было принять за мертвого. Теперь, глядя на мертвое тело, я не мог отделаться от ощущения, что император задремал. Должно быть, он очень удивится, открыв глаза и обнаружив скопление людей у себя в спальне…

Я опоздал. Видит Бог: я готов был на все. Я готов был вбежать в спальню и швырнуть на пол бокал с отравленным оршадом — я, убийца, посвятивший свою жизнь мести за моего герцога, готов был предать его.

Только одна деталь не давала мне покоя. Крохотная, но столь неожиданная и необъяснимая (разве что опять — в который раз — в мою судьбу вмешались высшие силы), что я инстинктивно сделал шаг вперед, чтобы получше рассмотреть ее. Я боялся ошибиться — но нет, зрение еще никогда меня не подводило…

Я снова бежал, если, конечно, мои судорожные перемещения можно было назвать бегом. Ноги скользили по грязи, прямо в глаза били упругие водяные струи, и я ничего не видел в двух шагах от себя. Я бежал, пока ноги вдруг не потеряли опору.

Господь снова сохранил мне жизнь, хотя в этот раз Ему, должно быть, это стоило больших усилий. Ибо по всем законам я обязан был сорваться в пропасть.

Оказывается, я находился на самом краю скалы, обрывающейся в океан — я не только ухитрился не сорваться с любого из уступов, но и вообще не заметить чего-либо, похожего на подъем. Ветер сорвал с меня шляпу и, забавляясь, зашвырнул ее в бушующую пену. Белая пена — вот единственное, что я разглядел во мраке…

— Жанна! — закричал я что есть мочи. И почувствовал, как мой голос безнадежно тонет в штормовом реве. Если она и находилась где-то поблизости, моя девочка, вряд ли она услышала бы меня.

Новый порыв ветра едва не сбросил меня с обрыва. Инстинктивно я ухватился за скользкий камень справа от себя — и ощутил под ладонью нечто постороннее. Нечто непохожее на камень. Это был обрывок материи, случайно зацепившийся за острый выступ. Я взял его, поднес к глазам — и тут же узнал его, это было нетрудно. А узнав, снова почувствовал, как безумие черными губами ласково целует меня в макушку.

Клочок материи, который я сжимал в кулаке, был небесно-голубого цвета. Такого же цвета было любимое платье Жанны-Луизы — в нем она позировала Огюстену возле парапета старого форта, что стоял в Песчаной бухте.

— Жанна! — снова закричал я — вернее, просипел, потому что сорвал голос. — Жанна, я не виноват, слышишь? Я не виноват в его смерти, Жанна!!!

И мне почудилось, что океан — громадный, черный, исполненный нерассуждающей ярости — хохочет надо мной. Над жалкой попыткой его одолеть…

Глава 19. Место, где уже искали

Судя по настенным часам в номере, поезд, на котором собиралась уехать мадам Блонтэ, давным-давно отошел от вокзала. Чемодан сиротливо лежал на софе, в воздухе плавал сигаретный дым, и в бронзовой пепельнице высилась гора окурков.

— Одного не понимаю, — тихо сказал Егор. — Как вы могли так легко сдаться? А что, если ваш дневник — обыкновенная фальшивка? А если даже и настоящий — почему вы уверены, что ваш прапрапрадед написал правду? Вдруг он, извините, страдал душевным расстройством? Вдруг он попросту ошибался? Ведь нет никаких доказательств, что Наполеон выпил этот бокал. Нет никаких доказательств, что Наполеон не умер от банального рака желудка — есть только предположения, версии, смелые гипотезы, не более того. И я не могу поверить, что вы испугались…

— Испугалась? — женщина отшвырнула сигарету и вскочила с кресла. Верный секретарь успокаивающе взял ее за руку, но мадам Блонтэ только отмахнулась. — Вы знаете, что сделал Юлий, когда я приехала к нему в особняк? Он показал мне его.

— Кого? — не понял Егор.

— Дневник моего прапрапрадеда. Точнее, его копию. И сказал, что копию дневника ему передала одна известная нам обоим особа. И эта же особа организовала кражу медальона: отключила сигнализацию, провела в дом грабителей, наняла курьера для переправки ценности в Россию…

— Курьером был Владислав Виндзоров? Скрипач?

Мадам Блонтэ кивнула.

— И еще он сказал, что ни в коем случае не захочу, чтобы организатора кражи арестовала полиция, потому что… — она запнулась. — Потому что это была моя племянница.

— Ваша племянница? — потерянно переспросил Егор, припомнив слабый голос Виндзорова на магнитофонной пленке. — Лаура…

— Лаура Дассен, — тихо произнесла мадам Блонтэ. — Ее мать, моя сестра, умерла рано, и я взяла Лауру на воспитание. Своих детей у меня никогда не было… Знаете, месье Егор, она была очень талантливой скрипачкой, лучшей на своем курсе…

— Была? — так же тихо проговорил Егор. — Она…

— Она погибла три месяца назад. Автомобильная катастрофа, — Аника дотронулась до своего шрама. — Лаура была за рулем, я — рядом, на пассажирском сидении.

Секретарь Андрэ снова, как давеча, мягко коснулся ее плеча. На этот раз мадам Блонтэ не сопротивлялась: наклонила голову, нежно потерлась щекой о его запястье, села в кресло и пристально посмотрела на медальон, лежавший в коробочке на журнальном столике.

— Вы спрашивали об убийце, месье Егор? Вот он, убийца, перед вами. Лучше бы его никогда не нашли. Лучше бы его просто никогда не существовало…

Шесть цифр.

— Алло. Господина Изельмана, пожалуйста… Здравствуйте, Рудольф Исаакович. Вас беспокоит Егор Волынов.

— Кто-кто? Ах, да, свободный художник. Что на этот раз?

Егор помолчал, собираясь с мыслями.

— Вспомните, пожалуйста, ваш последний разговор с Юлием.

— Господи, опять! Я и так все доложил следователю, неужели вам лень почитать протокол? Ну ладно, ладно, что вы хотите узнать?

— Вы предложили Юлию устроить Машину карьеру. Он отказал, вы заявили, что он как собака на сене. Девочке можно организовать гастроли в Европе, необходима лишь некоторая сумма на раскрутку. А Юлий… Как он отреагировал?

— Никак. Он от меня отвернулся, можете себе представить? Отмахнулся, как от мухи: потом, мол, все потом. И уставился на свой чертов гобелен, будто увидел его в первый раз. Будто ничего интереснее в жизни не видел…

— И вы посмотрели в ту же сторону, я прав?

— Откуда вы… Впрочем, я уже ничему не удивляюсь…

Шесть цифр.

— Ромка, ты?

— Кто ж еще? — вздох. — Хочу написать Лялин портрет, но ни черта не выходит. Вижу перед собой ее лицо — все, до последней черточки, а нарисовать не могу. Так и стою, как дурак, перед чистым мольбертом.

— Рома, — тихо сказал Егор. — Почему ты не сказал мне, что у Аники Блонтэ есть шрам?

— Шрам? — на том конце озадачились. — Подожди, в дверь звонят, сейчас открою… А ты не ошибся? Знаешь, как бывает: игра света и тени…

— Нет, Ромка. Шрам после аварии, с правой стороны.

— Проходите, не стойте в дверях… Это я не тебе. Послушай, я кое-что вспомнил. У нее на шее было колье. Я еще подумал, что она прикрывает им морщины, но, может… Слушай, ты хочешь сказать, что к Милушевичу приезжала не она?! Но тогда получается…

— Ромка, кто у тебя в гостях?!

— Неважно. Если мы с тобой не ошибаемся, то я знаю, где коллекция. И кто убил Юлия и Лялю. Нужно только…

— Кто у тебя в гостях, черт возьми?!

Короткие гудки.

— Элеонора Львовна, пожалуйста, только один вопрос…

— Не желаю слушать, — экс-кухарка сделала попытку захлопнуть дверь, но Егор проворно сунул туда ногу.

— Извините, но дело безотлагательное. Убийца снова действует, и его нужно остановить, — он помолчал, сосредотачиваясь. — На похоронах Юлия Милушевича вы упомянули, что проработали в особняке дольше всех — теперь, дескать, новое место искать будет сложно.

— Ничего такого я не помню…

— Помните, — отмахнулся Егор. — Сами говорили: у вас прекрасная память на лица и события, — он протянул ей альбомный листок с рисунком. — Посмотрите.

Она посмотрела.

— Да ну, при чем тут…

— А вот так? — он закрыл ладонью нижнюю часть наброска.

Несколько секунд Элеонора Львовна безмолвно взирала на Егоров «шедевр», потом еле слышно ахнула:

— Боже мой…

— Элеонора Львовна, — спросил Егор. — Помните кота, который утонул в аквариуме? Как его звали?

Гроза отгремела и трансформировалась в затяжной фиолетовый дождь. Струи воды пенились в лужах, лезли в глаза и немилосердно затекали за шиворот, и Егор, сбитый ими с толку, едва не заблудился в родном квартале, в десяти шагах от улицы Планерной. Он вошел в дом, где жил Ромка, поднялся на третий этаж и позвонил. Ромка не отозвался. С нехорошим замиранием сердца Егор стукнул по двери кулаком. И дверь, скрипнув петлями, подалась внутрь.

— Рома, — негромко позвал Егор. — Рома, отзовись!

Тишина и полумрак. Егор выждал пару секунд и мягко прянул в прихожую. Никого. Он прошел в гостиную (она же спальня, она же мастерская), щелкнул выключателем… Пусто. Лишь раскоряченный на подрамнике чистый холст — Ромка собирался писать портрет своей погибшей возлюбленной…

Егор вернулся назад, в темпе проверил ванную и туалет, вошел на кухню, устало присел на табурет и окинул взглядом стол. Тарелки с ломтиками сыра, ветчиной и зеленью (Ромка презирал подобные излишества, предпочитая закусывать водку купленными на базаре помидорами), черный хлеб, бутылка «Каберне», два стакана… Егор зажмурился: почудилось вдруг, будто стаканы — тонкого стекла, с абстрактным зимним узором, взяты напрокат из квартиры покойной горничной. Белый бумажный квадратик под донышком одного из них. Егор осторожно взял его и развернул…

«Егор, черт проклятый, где тебя носит? Звонил тебе домой, но трубку никто не взял, поэтому пишу, надеюсь, что прочитаешь. Я все понял, слышишь? Ты, по-моему, тоже, иначе бы не спросил… Все и правда задумано очень лихо — мало того, что отправили Машу за решетку, так теперь подбрасывают улики против меня… Они и Лялю убили только затем, чтобы ты начал меня подозревать. Единственная возможность доказать их вину — это найти коллекцию. Я ее нашел, представляешь? Я ее вычислил!!! Где самый надежный тайник? Да под самым нашим носом — то есть ТАМ, ГДЕ УЖЕ ИСКАЛИ, ДА НЕ НАШЛИ. Допер, друг детства? Если допер, дуй скорее туда, не то будет поздно. Я сейчас иду с ними, а ты… Не могу больше писать, они должны вернуться с минуты на минуту. Пока они думают, будто я…»

Последнее «я» напоминало мертвую петлю с трагическим хвостиком на конце. Будто самолет проделал фигуру высшего пилотажа, истратил остатки горючки, и теперь пытается на честном слове дотянуть до аэродрома.

Егор метнулся к телефону, набрал номер следователя Колчина. Длинные гудки: все верно, только в черно-белых советских триллерах органы работают круглыми сутками. Позвонил Ерофеичу (пусто), набрал Толиков мобильный — женский голос с придыханием сообщил, что абонент находится вне зоны досягаемости (знаем мы твою досягаемость: кувыркаешься в постельке с девочкой, которая «такую любовь практикует — пальчики оближешь»… Скотина, слово же давал не отключаться). Попытался дозвониться до Дамира — нулевой номер. Словно вся планета в одночасье опустела, оставив их наедине — самонадеянного «сыщика» и убийцу…

Вечер как-то сразу, без предупреждения, перетек в ночь — ветреную, дождливую, с шумом ветра в черных кронах сосен. Ночь, вполне способная вызвать у иного меланхолика непреодолимую тягу к суициду…

Темное озеро, похожее на тонированное автомобильное стекло, Егор обогнул справа, над крутым обрывом, и лишь фонарик с подсевшей батарейкой, захваченный из дома, не позволял впечататься лбом в какую-нибудь преграду или свалиться вниз. Вскоре луч уперся в полуразрушенный забор. Осторожно, чтобы не вывихнуть ногу на россыпях битого кирпича, Егор пролез на территорию заброшенной стройки. Вот о чем упоминал Колчин. И, должно быть, Ромка в своем послании: самое надежное место для тайника, там, где уже искали, но не нашли…

Дождь зарядил сильнее. Егор посветил фонариком вокруг себя (сплошное зловещее болото — понятно, почему стройку так и не закончили), и отыскал металлическую дверь, намертво приржавевшую к косяку.

Странно, но дверь только казалась неодолимой. Потребовалось совсем небольшое усилие, чтобы отворить ее — что ж, лишнее подтверждение теории, лишний камешек в мозаике.

Скользкие ступени вели вниз, в подземелье. У ног плескалась вода — покойный Юлий упоминал, будто как раз из-за какой-то там подземной реки, разбухающей в период дождей, осенью и ранней весной, строительство и прекратили. А директор строительной фирмы-подрядчика долго лежал в больнице, в палате интенсивной терапии. Вроде бы на него напали неизвестные хулиганы, вывезли в лес и долго объясняли, что к своим обязанностям нужно относиться более добросовестно, знаете ли…

Чем ниже Егор спускался, тем воды становилось больше. Внизу, где заканчивались ступени, ее уровень почти достигал коленей. Егор поднял фонарик, направив луч на дальнюю стену — и сердце зашлось в немом крике. Потому что там, у дальней стены, привалившись к ней, по пояс в воде, сидел человек.

Он был мертв или серьезно ранен — это Егор определил влет, слишком богатый опыт он приобрел в прежней, еще не забытой жизни. Безвольно свешенная голова, согнутая спина, пугающая неподвижность — человек не реагировал ни на холод, ни на отвратительно тощую крысу, похожую на таксу — та прыгнула ему на рукав, вскарабкалась вверх и плотоядно понюхала открытую шею… Егор рванулся вперед, разбрызгивая воду. Крыса лениво канула в темноту, Егор подскочил к человеку, схватил за плечо, развернул к свету…

И человек неожиданно открыл глаза.

Эти глаза, выражение, застывшее в бездонных зрачках — смесь ярости, решимости и какой-то черной, запредельной тоски — было последним, что Егор успел заметить. Мрак взорвался белой вспышкой, мир мягко перевернулся вверх ногами, и все погасло.

Правая руки затекла — это ощущение толкнулось в мозг первым, на целый круг опередив звуки падающих капель и лениво плетущийся в арьергарде свет фонаря — оказывается, фонарик цел, вот чудо-то…

Егор попробовал опустить руку, потерпел фиаско и посмотрел вверх. Над головой смутно виднелась облезлая труба, тянущаяся, должно быть, вдоль всей стены, и правое запястье было приковано к этой трубе хромированными наручниками.

— Очнулся? — беззлобно спросил кто-то за тусклым световым кругом. — Я знал, что ты быстро примчишься. Прочитал записочку? Классно сварганено, правда? «Самое надежное место…», этакая дудочка крысолова… Как же ты купился, друг детства? Знал наверняка, что нет тут никаких сокровищ, как можно сокровища спрятать в воде, если Юлий их хранил в условиях покруче, чем в Эрмитаже? Знал ведь?

— Знал, — отпираться смысла не было.

— Зачем же пришел?

— Сам же сказал: друг детства…

Ромка высунулся из-за фонаря, и Егор разглядел в его правой руке пистолет. Совсем плохо дело.

— Да… Видишь, я тоже… даже убить тебя не сумел. Ты лежал передо мной в отключке, а я смотрел и не мог решиться… Заранее знал, что не решусь, поэтому и наручники прихватил.

Он помолчал.

— Как же вы меня достали с вашей взаимной любовью. Нашли место — чуть ли не у законного супруга на глазах… Я столько усилий приложил, чтобы попасть в особняк, примелькаться там, пролезть в кабинет, отыскать потайную комнату, а ты… Мать твою, меня ведь могли вытолкать за ворота заодно с тобой, и что тогда?

— В первый раз, полтора года назад, тебя тоже выперли? — спросил Егор.

— Никто меня не выпирал. Просто я не сумел найти предлог, чтобы остаться подольше… Кстати, просто ради интереса… Как ты меня вычислил? Где я прокололся?

— Шрам, — бессвязно ответил Егор. — Несколько месяцев назад Аника Блонтэ со своей племянницей попали в аварию. Племянница погибла, а Аника порезалась лобовым стеклом, и у нее на щеке остался след. О нем нельзя было не упомянуть, но ты не упомянул, потому что полтора года назад, когда она приезжала в особняк (а не три недели назад, как ты утверждал), шрама еще не было. Я был уверен, что она скрыла свой визит к Юлию незадолго до его смерти — а никакого визита не было. И отметки в загранпаспорте тоже. А потом я пошел к Элеоноре Львовне и спросил, как звали кота — предшественника Кессона, который утонул в аквариуме…

— Маркиз, — Роман зло сплюнул. — Всегда ненавидел эту тварь. Такой же ворюга, как и хозяин. Его кормили деревенской сметаной и баварскими сосисками, а он спер у меня копеечную котлету, мразь… Я поймал его и утопил в аквариуме с рыбками.

— Что же ты делал у Юлия? Строил забор?

— И забор, и подъездные ворота… Я же мастер на все руки. И никто не обратил на меня внимания, когда я заявился в особняк во второй раз, вместе с тобой.

Ромка сделал паузу, будто прислушиваясь.

— А вода-то прибывает… Мы как раз поставили ворота, и Юлий пригласил нашего бригадира к себе в кабинет за расчетом. А я топтался в коридоре — ну и заглянул в хозяйскую спальню (она приоткрыта была). Просто так, полюбоваться на буржуйскую роскошь. И увидел гобелен на стене.

— Тот, что со сценой охоты?

— Этот гобелен когда-то принадлежал моему прадеду.

— Значит, ты правнук академика Добеля?

— Что?! — фонарик качнулся, и сбоку, на периферии светового пятна, возникло искаженное Ромкино лицо. — Черта с два, друг мой. Черта с два я имею какое-то отношение к этому ублюдку, запомни. Знаешь, чем он занимался в Ленинграде во время блокады? Выменивал ценности у стариков. Приходил к тем, кто уже не мог встать от голода, и предлагал осьмушку хлеба или стакан отрубей — за подлинник Андрея Рублева, золотое яйцо Фаберже, собрание старинных книг… О, это было очень выгодный бизнес. Доходяги ему руки целовали. Но больше всего ему хотелось заполучить коллекцию раритетов времен Наполеона — он ведь был помешан на Наполеоне… Он пришел к моему прадеду, профессору Садовникову, и предложил сказочное богатство: буханку хлеба. Только представь себе: не осьмушку, не четвертинку — целую буханку. И прадед согласился. Может быть, благодаря той буханке он и выжил в блокаду. Потом они с Добелем много лет дружили семьями — вплоть до ареста в пятьдесят первом. Познакомили жен — и те стали подругами. Познакомили детей и внуков — мой отец в детстве дружил с внучкой академика, она звала его Каем, как в сказке о Снежной королеве, а он ее — Гердой, надо же, хрень какая…

— Откуда ты знаешь?

— А она нашла меня несколько дней назад.

— Кто?

— Герда. Екатерина Николаевна, чертова горничная. Пригласила к себе — причем довольно оригинальным способом: подбросила блокнот в мой почтовый ящик. Я этот блокнот забыл в особняке, в гостевом домике, а она подобрала. Я еще спросил, как она узнала, что блокнот мой — я ведь его не подписывал. А она показала рисунок на последней странице: герольд в буденовке. Понятия не имею, почему я его нарисовал: просто сидел на крыльце, размышлял о чем-то, чертил что-то автоматически… Оказывается, точно такого же мой папаша, Кай то есть, нарисовал в книге Андерсена, представляешь? Чертовщина какая-то.

Егор слабо улыбнулся.

— Ты же сам говорил: в этом доме полно чертовщины.

— Да уж, — Ромка хмыкнул в бороду. — Усадила меня за стол, тараторила, что мне не о чем волноваться: Милушевич свое получил (пусть сынок, не папаша, который служил в НКВД), что она подтасовала улики против Марии, а в мою сторону никто и не чихнет… Я поинтересовался, почему она меня выгораживает, она ответила: «Старые долги надо отдавать». Оказывается, она всю жизнь мучилась оттого, что ее дед обокрал моего прадеда. Комплекс вины, видишь ли…

— Зачем ты ее убил? — спросил Егор. — Она все равно тебя бы не выдала. Умерла бы, а не выдала.

— Вот и я подумал о том же, — равнодушно отозвался Ромка. — Посмотрел на нее, восторженную, помолодевшую и счастливую, и решил: пусть такой и умрет. Иначе начнет таскаться за мной по пятам, объясняться в любви… Яд у меня все время был с собой. Ну, и подсыпал… Она, когда поняла, что выпила мышьяк, даже улыбнулась, честное слово. Радостная такая вышла улыбочка…

Ромка сделал паузу.

— А знаешь, Садовников все-таки отомстил Добелю. Когда его взяли, он на первом же допросе показал на Добеля как на своего сообщника.

— Сообщника в чем? — не понял Егор.

— В чем тогда в основном обвиняли. Сотрудничество с западной разведкой, саботаж, подготовка покушения на товарища Сталина… Их обоих расстреляли в пятьдесят первом: Добеля и Садовникова. А коллекция попала к Валентину Милушевичу, папаше Юлия. Так что усвой, друг детства: я не вор. Я взял то, что принадлежит мне по праву. И никто, ни одна сволочь меня не заподозрит: Герда постаралась.

— А как же Элеонора Львовна?

— А что Элеонора Львовна? Ну, предположим, видела она в особняке какого-то мужчину, похожего на меня. Ну назвал я по ошибке Кессона Маркизом — что это доказывает?

— Ничего, ты прав… Ты проверил на Кессоне действие яда?

— Ничего я не проверял.

— Ромка, он умер от того же яда, что и Юлий с Лялей Верховцевой. Это не может быть совпадением.

— Я кота не травил, — отрезал Роман. — Может, он сам что-нибудь сожрал по ошибке…

— А Лялю за что? Ты ревновал ее к Юлию?

— Ревновал? Шлюху?! — Ромка расхохотался. — Как только тебе могло такое в голову прийти… Нет, друг мой, это у тебя с Машей были высокие чувства-с, ахи-вздохи, лютики-цветочки, а у меня с Лялей было банальное деловое соглашение. Я знакомлю ее с бизнесменом (она спала и видела, как прыгнуть к нему в койку… Ну, и под венец, конечно), она устраивает так, чтобы я подольше задержался в особняке.

— А когда она перестала быть нужной, ты подсыпал ей яд…

— Я ее не убивал! — рявкнул Ромка. — Понял, ты?.. Мне чужого не надо!

— Темнишь, друг детства, — укоризненно проговорил Егор.

— А смысл? — усмехнулся тот. — Ты все равно уже никому ничего не расскажешь. Еще сутки — и весь этот гребаный подвал окажется под водой. И ты вместе с ним… Знаешь, я поначалу не хотел убивать Юлия. Только украсть коллекцию. Но потом… Понимаешь, это превратилось в манию какую-то. Я должен был его убить — и точка. Иначе сам бы подох. Или спрыгнул с катушек.

— И что ты будешь делать дальше?

— Ничего, — световой круг фонарика постепенно сузился до размеров тлеющего уголька: батарейка садилась. — «Дело антиквара» закрыто (хорошее название для триллера, не находишь?), виновные установлены… Правда, коллекция канула неизвестно куда, ну ничего. Поищут и успокоятся.

— И где же ты ее прячешь? Удовлетвори любопытство напоследок.

— Обойдешься. Да и ни к чему тебе знать. Все равно она скоро уплывет.

— Что значит «уплывет»?

— За бугор, — охотно пояснил Роман. — Уже есть покупатель. Через несколько дней получу свои «бабки», и — «прощай, немытая Россия…» Всегда мечтал пожить за границей. В Ницце или на Корсике… Тебе никогда не хотелось побывать на Корсике? Ты ведь художник, друг детства, художник от Бога — неужели тебе не надоело продавать свои картины на базаре, на вес, как картошку?

Егор невесело усмехнулся.

— Неужели наручники снимешь?

— Сниму, — серьезно сказал Роман. — Только пообещай фортели не выкидывать, оле?

— Нет, Ромка, — так же серьезно отозвался Егор. — Не пойдет. Дело тут не во мне.

— А в чем же?

— Следователь знает, что Екатерина Николаевна когда-то работала судебным экспертом. Уже доказано, что она сфабриковала улики против Марии. Ему известно, что ее убили — то есть она не покончила с собой. А значит, существует убийца. Тебя вычислят — это вопрос одного-двух дней.

— Снова ты подсуетился? — холодно усмехнулся Роман и потряс фонариком. — Дрянной у тебя аппаратец, друг детства. Теперь придется выход впотьмах искать. Тебе-то хорошо, ты уже нашел все, что хотел, а я… Что молчишь? Хоть бы обматерил напоследок. Или пообещал выбраться отсюда и глотку перегрызть…

— Ромка, опомнись, — тихо сказал Егор. — Тебе не выскочить.

— Опомниться? Ну нет. Теперь, когда я наконец сделал то, о чем мечтал всю жизнь… — оранжевый уголек поднялся вверх. — Нет, Егорушка, я давно сжег за собой мосты. Давно…

Он помолчал.

— Оказать, что ли, тебе последнюю милость?

Егор не увидел, как Ромка поднял пистолет. Звук выстрела ударил по барабанным перепонкам, заметался в каменных стенах, осколки кирпича брызнули в разные стороны — фейерверком, прощальным салютом… Бах — продолжал Роман давить на спусковой крючок. — Бах-бах-бах-бах-бах!

Егор не хотел закрывать глаза. Он дал себе команду не закрывать их, не скрючиваться и не пытаться вжаться в стену — выглядит жалко, а эффект нулевой. И все-таки зажмурился. И совсем уж по-дурацки прикрыл голову левым локтем, будто он, локоть, мог защитить от пули…

А потом выстрелы стихли. Ромка выпустил «в молоко» всю обойму — нарочно, конечно, с такого расстояния невозможно промахнуться. Егор прислушался. Тишина и слабое журчание воды — почему-то он сразу понял, что Ромка ушел. Не затаился где-нибудь поблизости (какой смысл?), а именно ушел, чтобы уже не возвращаться…

Он попытался представить свою руку, будто на рентгеновском снимке: плюсны, фаланги, суставные сумки — мелочи вроде нервных окончаний, мышц и сухожилий здесь не котировались. Перед глазами плавали разноцветные кляксы, но Егор был рад этим пятнам: все же они были лучше, чем беспросветная тьма…

Сконцентрироваться. Сложить косточки нужным образом. Не обращать внимания на боль. Не обращать внимания на холод, сосредоточиться только на одной цели…

Он не сразу осознал, что свободен: правая кисть неожиданно выскользнула из кольца, и пустые наручники обиженно звякнули о трубу. С трудом переставляя ноги, Егор двинулся вперед, ощупывая стену. Стена была скользкая. В этом странном мире все было скользким: стены, пол, непонятно чем питающиеся крысы, одежда, погребальным саваном облепившая тело…

Нога неожиданно за что-то зацепилась. Егор не удержал равновесие, ушел под воду, выскочил, отплевываясь и сжимая в руке некий предмет, который автоматически схватил со дна. Пистолет. Ромка выбросил его, расстреляв обойму. Выбросил перед тем, как выйти на поверхность — там, на поверхности, бесполезная железяка могла превратиться в убойную улику. Чтобы проверить свою гипотезу, Егор поднял ногу повыше и шагнул вперед. И нащупал подошвой ступеньку. Шатаясь и оскальзываясь, он поднялся наверх и толкнул дверь плечом. Дверь была заперта.

Он пытался выбить дверь ногой. Потом начал кричать. Потом, основательно охрипнув, принялся шарить по полу в надежде отыскать что-нибудь, подходящее на роль рычага. Потом отправился на поиски другого выхода — все было напрасно. В конце концов он снова поднялся по лестнице, где не залитой водой оставалась лишь одна, последняя ступенька, сел на нее, подтянув колени к груди, и устало закрыл глаза. Ничего, сказал он себе, меня обязательно найдут («Держи карман», — хихикнул кто-то внутри. «Заткнись, дрянь», — немо прикрикнул Егор). Они наверняка станут искать: исчезновение коллекции — еще куда ни шло, но исчезновение сразу двух главных свидетелей по делу… Колчин сложит два и два и поймет… Только не было бы слишком поздно…

— Сколько же тут будет на вес, а, Коляныч?

— Почитай, все тридцать кило. Ржавая, сука, но крепкая… Ты ножовку-то прихватил?

Егор вяло поднял голову и прислушался. Говорили где-то совсем рядом.

— Прихватил, прихватил. Слышь, Коляныч, чудно как: замок висит. Вчерась замка не было.

— Откуда ты знаешь? Ты вчера лыка не вязал.

— Лыка, может, и не вязал, а память у меня как хрусталь, даже после двух поллитровок. Говорю, не было замка: видишь, он новый, даже смазка не стерлась. Отойди-ка, не мешай…

Послышался скрежет металла о металл. Егор хотел крикнуть, но не сумел, лишь неуклюже поднялся на ноги навстречу своим то ли спасителям, то ли врагам — как раз в тот момент, когда дверь медленно отъехала в сторону.

И брызнул свет. Настолько яркий, что он зажмурился, неосознанно поднял руку и шагнул туда, вперед, в ослепляющее зарево, подумав, что так, должно быть, и выглядят Небесные врата, возле которых апостол Петр встречает новопреставленных, пряча улыбку за напускной строгостью…

Он сделал над собой усилие и открыл глаза. Вокруг стоял серый день, каким и положено быть дню второй половины октября: серое небо, серые стволы деревьев, бурая жижа под насквозь промокшими ногами…

Апостолов неожиданно оказалось двое. Один, худой и длинный, в телогрейке и ватных штанах, заорал и рванулся прочь, разбрызгивая грязь, второй, тоже в телогрейке, но пониже и поплотнее, испуганно шлепнулся на копчик, поморгал поросячьими глазками и неуверенно пробормотал:

— Слышь, мужик, ты это… Мы ж не знали, что это твоя дверь. Ты только не стреляй, а?

Егор недоуменно опустил глаза и увидел пистолет в своей руке. В качестве оружия пистолет был абсолютно бесперспективен: во-первых, в ствол натекла вода, во-вторых — в обойме не было патронов…

— Вы нашли его?

Следователь покачал головой.

— Пока нет, но принимаем все меры. Насколько я понял, ваш приятель очень ловко меняет внешность, да?

Они снова сидели в кабинете — несколько шагов в поперечнике, сейф, пыльный фикус на подоконнике (Колчин беззастенчиво использовал несчастное растение в качестве пепельницы), кипа бумаг на столе и книга Бена Вейдера под настольной лампой… Егор был убежден, что пробыл в подвале как минимум пару месяцев, оказалось — всего несколько часов: об этом свидетельствовала дата на перекидном календаре. Впрочем, там, в подвале, время вело себя иначе.

— Ничего он не меняет.

— Ну да, просто лицо у него типичное. Достаточно постричься по-другому, отрастить бороду… У вас есть хоть малейшее представление, куда он мог отправиться?

Егор пожал плечами.

— Он говорил, что хотел бы уехать на Корсику… Хотя он вполне мог придумать это за несколько минут до того, как пристегнул меня к трубе.

— А насчет покупателя коллекции? Тоже придумал?

— Не знаю, — устало проговорил Егор, глядя в пол. — Что вы от меня хотите, в конце концов?

— Хочу понять, действительно ли вы ничего не знаете, или притворяетесь. Между прочим, Роман бросил вас умирать в подземелье… если, конечно, не врете. Даже пулю на вас пожалел.

— Он не пожалел… — буркнул Егор и замолчал, поняв, что сморозил глупость. — Мы дружили много лет. Еще со школы. Я и сейчас не могу поверить…

— Да, история фантастическая, — согласился Колчин. — А вы уж и подавно — словно герой песни: в огне не сгорели, в воде не утонули… Бомжей благодарите: кабы им в голову не пришла счастливая мысль свинтить дверь на металлолом… Между прочим, что касается слов вашего приятеля… Вам ничего не показалось странным?

— Вообще-то я был в неподходящем состоянии, чтобы заниматься анализом… — Егор вдруг запнулся. — Он сказал, что не виноват в смерти Ляли Верховцевой. И не травил Кессона. Он признался в трех убийствах — какой смысл отрицать четвертое?

— Это, как говорится, вопрос вопросов, — Колчин открыл ящик стола, покопался в нем, достал картонную папку и протянул Егору. — Читайте.

«Мы, состав судебно-медицинской лаборатории под руководством к.м.н. Секачева А.П., на основании полученных образцов, пришли к следующему заключению…»

Егор пробежал глазами документ, озадаченно нахмурился, вернулся к началу и прочитал во второй раз, более вдумчиво.

— Не понимаю.

— Здесь написано, — терпеливо пояснил следователь, — что Кессон, Алевтина Верховцева и Юлий Милушевич умерли от одного и того же яда, но Екатерина Николаевна Мартяшина была отравлена другим веществом. Точнее, это тоже был мышьяк, но отличный по составу и валентности. Я профан в химии, но общий смысл…

— Подождите, — Егор помотал головой. — Ромка сказал, что всюду носил яд с собой. Это означает, что он истратил весь запас на Юлия и Лялю, а следующую, третью порцию взял где-то в другом месте?

— Нет. Это означает, что ваш приятель действительно отравил горничную, но Юлия Милушевича и Лялю Верховцеву убил не он. Хотя был уверен, что убил.

— Но как… — ошарашенно пробормотал Егор. — Как, черт возьми…

— А вы вспомните историю вашего Анри Тюмирье.

— Кого? А, прапрапрадеда мадам Блонтэ…

— Именно. Он вошел в спальню императора и увидел ЭТО, — Колчин мягко постучал пальцем по гравюре на обложке книги Бена Вейдера. — Видите? Тумбочка в изголовье, и полный бокал на ней. Наполеон Бонапарт не пил отравленный оршад. Он умер по другой причине.

«Смотрите, он лежит в той же позе…»

«Комната вдруг изменила очертания: вытянулась и сузилась, точно тоннель…»

«Люди на картине задвигались, зашуршали платья, кто-то приглушенно заплакал…»

— Ромка не убивал Юлия, — хрипло проговорил Егор, не веря себе. — Анри Тюмирье не убивал Наполеона — то есть он был уверен, что убил, но…

Егор помолчал.

— Но в таком случае — КТО?

Колчин мягко улыбнулся.

— Вы, помнится, сами предположили: убийца в обоих случаях один и тот же.

— Бред, — Егор вдруг почувствовал злость. — Вы что, намекаете на медальон? Только эта экзальтированная дура француженка думает, будто он способен убивать своих владельцев — вроде алмаза «Око света» у Стивенсона. А я, знаете ли, материалист по натуре. Я уверен, что существует убийца…

— Конечно, существует. Только медальон тут ни при чем, — Колчин вытащил из папки несколько фотографий места преступления и положил перед Егором.

Спальня Юлия Милушевича была снята в разных ракурсах.

— Смотрите внимательнее.

Кровать под роскошным бархатным балдахином. Овальное зеркало в обрамлении кованых подсвечников, электрокамин с имитацией пламени на дровах (впрочем, на снимке камин выключен), серый ковролин на полу, сервировочный столик, гобелен на одной стене, гравюра Луи Маршана на другой…

Колчин развернул к Егору книгу Вейдера.

— Теперь смотрите сюда…

Кровать под балдахином, уголок камина (на этот раз настоящего), мертвый император и скорбные фигуры, застывшие вокруг, гобелен на стене, прикроватная тумбочка со злосчастным бокалом (действительно полным: художник точен в деталях), паркетный пол, гроза за окошком…

Две смерти, разделенные почти двумя столетиями. Один и тот же убийца, случайно попавший в оба кадра…

— Не может быть, — тихо проговорил Егор.

Колчин посмотрел с легкой укоризной.

— Вы же художник, Егор Алексеевич. Вам должны быть известны подобные вещи. Вам, как никому другому…

Он чуть помедлил, протянул руку к телефону и снял трубку. Набрал две цифры и лаконично сказал:

— Введите.

Егор вопрошающе взглянул на следователя. Входная дверь скрипнула, Егор обернулся — и увидел на пороге Марию.

— Мария Владимировна, — проговорил Колчин. — Я вызвал вас, чтобы сообщить: все обвинения против вас сняты. Истинный убийца вашего мужа установлен. Вы свободны.

— Гобелен? — недоуменно спросила Маша. — Их убил гобелен?

Они сидели за столиком у окна, в любимой ими «Разбитой амфоре». Было утро, посетителей раз-два и обчелся, и это как нельзя лучше устраивало обоих.

— Все дело в красках, — сказал Егор. — Я должен был раньше сообразить, нам ведь читали в «художке» историю искусств… Этот гобелен Наполеон Бонапарт привез из Египетского похода. Мастера той эпохи изготовляли зеленую краску (джунгли, в которых спрятался тигр, помнишь?) на основе вещества под названием «триметилмышьяк». В обычном состоянии это вещество нетоксично, но стоит ему войти в контакт с водой — начинается бурная реакция с выделением паров мышьяка.

— С водой?

— Ну конечно. На втором этаже в особняке, как раз над спальней, лопнула труба. Вода вытекла, просочилась через перекрытие и намочила гобелен. И спальня Юлия превратилась в газовую камеру. Самое страшное, что ты тоже находилась там некоторое время — слава Богу, не слишком продолжительное.

— Я ничего не почувствовала…

— Этот яд бесцветен и не обладает запахом. Однако его действие испытали все: помнишь, ты упала в обморок в коридоре. А я посмотрел на гравюру Луи Маршана, и мне показалось, будто фигуры на ней задвигались, зашептали… Я даже услышал чей-то плач — классическая галлюцинация и никакой мистики. Первым умер Кессон: у него маленькое тельце, и концентрация мышьяка для него оказалась более чем достаточной. Затем Ляля…

Маша вздрогнула. Егор успокаивающе накрыл ее руку своей.

— Она завидовала тебе. Бедная девочка из убогой комнаты в общаге — как она мечтала жить в богатом доме! Наверняка по ночам плакала в подушку: ну почему ей (тебе то есть) все, а мне — ничего? Чем я хуже? А потом подвернулся Роман Заялов — и они вдвоем придумали план. В свои цели он ее, конечно, не посвящал, но Ляле это было и неинтересно. Она хотела прыгнуть Юлию в постель (и в перспективе довести дело до ЗАГСа), Ромке нужно было задержаться в особняке, чтобы найти подходы к прадедовской коллекции. Ту самую ночь Ляля и Юлий провели вместе: ты ушла от него, место освободилось… Ближе к утру она почувствовала себя плохо, но списала это на усталость. Собрала вещи, вышла на шоссе, села в попутку — и умерла. Юлий продержался еще несколько часов, даже успел насмерть разругаться с Рудиком Изельманом по поводу твоей карьеры. И выплеснул в лицо импресарио бокал с вином, не подозревая, конечно, что там яд… Он уже умирал, когда позвонил тебе и попросил приехать.

— Я тоже могла умереть?

Егор покачал головой.

— Я бы тебе не позволил. Думаю, и Юлий остался бы жив, если бы не бурная ночь накануне… ну, и соответствующая нагрузка на сердце.

Маша тихонько встала со своего места напротив, подошла и села рядышком, доверчиво положив голову на плечо Егора.

— А твой друг… Что будет с ним? Его поймают?

Егор не ответил.

Друг… Друг детства, с которым сидели за одной партой, гоняли мяч на пустыре позади школы и по очереди таскали портфель за красавицей из параллельного класса. Друг на всю жизнь, который однажды отобрал у Егора стакан с водкой и выплеснул в раковину. Егор в тот момент находился, что называется, «на взводе», и они подрались… Ромка попытался ударить — Егор перехватил руку и впечатал приятеля головой в пол, с трудом удержавшись, чтобы не сломать Ромке шею. Потом они сидели по углам разгромленной комнаты и тяжело пыхтели. Роман потирал ушибленное плечо, Егор промокал платочком расквашенный нос.

— Слушай, покажи, как ты меня бросил? — спросил Роман через некоторое время.

— Зачем тебе? — буркнул Егор (канувшую в раковину водку было жаль до слез).

— Как зачем? — удивился Ромка. — А вдруг пристанет кто?

— «Пристанет», — фыркнул Егор. — Размечтался…

Однако прием показал. Этим приемом они, сто двадцать «салажат», учились в тренировочном центре в Фергане снимать часовых. Этим приемом Ромка убил милиционера в особняке — очередная подсказка, мимо которой Егор прошел как мимо фонарного столба.

Ромка, высаживающий обойму «Макарова» в кирпичную стену в полузатопленном подвале: «Видишь, не смог я тебя убить. Знал, что не смогу, поэтому и наручники прихватил…» — «Опомнись. Тебе не выскочить…» — «Опомниться? Ну нет. Я мосты за собой давно сжег».

Почему-то ему хотелось, чтобы Ромка выскочил. Дурацкая мысль — принимая во внимание все происшедшее за последние сутки. Дурацкая мысль, но увидеть Ромку снова, в кабинете следователя… Нет. Пусть у него все получится. Сбагрить коллекцию таинственному покупателю «из-за бугра», получить доллары (или на какой там валюте они сошлись) и купить билет на свой белый пароход…

Желаю тебе выскочить, друг детства. Черт с тобой, пусть бы ты выскочил…

Глава 20

Билет на белый пароход

За три часа до финала.

Поселок Верхняя Труба, ноябрь.

Название поселка было странным и ничем не обоснованным, разве что огрызком ржавой трубы диаметром около полуметра, непонятно ради каких целей вкопанным у обочины грунтовки. Человек посмотрел в окошко и неодобрительно сказал хозяйке дачи: «У вас с потолка капает». Хозяйка — квадратная, жилистая, в фуфайке и кирзовых сапогах, быстро пересчитала аванс, который он ей вручил, с трудом повернула голову и переспросила:

— Чего?

— Я говорю, крыша у вас худая.

Она нимало не смутилась, только на всякий случай проворно спрятала деньги в рукав.

— Ну так что ж. Мужик помер, починить некому. А так — дом еще крепкий, на отшибе, как ты заказывал. Колодец, удобства во дворе, подпол. А капает только в дождь, и то не всегда. Я тебе корыто принесу. Корыто будешь ставить, чтоб, значит, на пол не текло.

— Ладно, ладно, — спорить ему не хотелось. Хотелось поскорее остаться одному.

Зачем я сказал ему про Корсику?

Вспомнился вдруг затопленный подвал и друг детства, прикованный к трубе наручниками. Прошло пять дней, дождь с тех пор не прекращался, вода должна была подняться до потолка уже на следующие сутки… Каково это, интересно, тонуть в кромешной тьме? Когда черная ледяная жижа подступает сначала к груди, потом к горлу, потом к подбородку, и запястье страшно саднит от бестолковых попыток выдернуть его из кольца…

А не вставал бы поперек дороги, подумал он сердито. И не поворачивался — сколько раз, черт возьми! — затылком, вводя в искушение. И все равно я оказался слаб. Все равно я не смог тебя убить — про Корсику я тебе наврал, а тут сказал правду. Даже в конце, посмотрев в глаза последний раз, подняв пистолет, прицелился в голову, а пули ушли в стену. Словно втайне, в глубине души он вдруг понадеялся, что друг детства сумеет выскочить.

Я желаю ему спастись, вот ведь хрень какая…

Коллекция была упакована в две объемистые сумки на «молниях» и спрятана в подполе, в люк, который здесь был почему-то в сенях, а не в комнате. И первый день пребывания в доме Роман просидел там, в подполе, при свете тусклой лампочки, свисающей на проводе с потолка.

Он сидел на грязном деревянном чурбаке, вынимал из сумок предметы по одному и подолгу любовался ими, болезненно щуря глаза. Именная сабля генерала Ермолова с зазубриной на клинке, оставленной вражеским гренадером в битве под Вереей. Каретные часы кого-то из Людовиков (он не помнил, какого именно) — изящные, потемневшего золота, со скрещенными шпагами на циферблате и буквами HUA. Собрание станинных монет с чеканными профилями древних правителей. Правители — независимо от эпохи и географических координат — были до смешного похожи, будто выведенные путем клонирования: волосы, уложенные наподобие шлема, пальмовые или оливковые ветви на голове, носы с аристократической горбинкой и монументальные подбородки. Золотые и серебряные нательные кресты, подсвечники, оклады икон, портсигары, брегеты, каждый из которых занесен в мировые каталоги ценностей и имеет цену, соизмеримую с ценой особняка покойного Юлия Милушевича…

Странно, но он ни разу не пожалел о медальоне императора, оставленном в сейфе, хотя тот один стоил столько же, сколько все побрякушки, вместе взятые. Я не вор, сказал он другу детства. Я не вор, запомни. Я только беру свое.

На самом дне сумки лежала старая, испещренная «ятями» и твердыми знаками книга. На потертой кожаной обложке значилось:

СНѢЖНЫЯ КОРОЛЕВА

Сочiненiя г-на Г.-Х. Андѣрсена.

Графiческое заведенiе «Родина», Лиговская ул., 114.

Санктъ-Петербургъ, 1901.

Он понятия не имел, для чего прихватил ее из особняка: особой ценности книга не имела. Просто машинально бросил ее в сумку перед тем, как расплескать по полу бензин и чиркнуть зажигалкой. Уже потом, много позже, он открыл эту книгу — тоже незнамо зачем, он вовсе не собирался ее перечитывать — и увидел иллюстрацию: островерхие крыши, пронзающие голубое небо, белое невесомое облако и флюгеры. Флюгеры-кораблики, флюгеры-олени, флюгеры-рыбки… Флюгер на самой высокой крыше (то ли ратуше, то ли пожарной каланче) изображал мальчишку-герольда в короткой тунике и с трубой у губ. На голове у мальчишки была шляпа с пером, и поверх шляпы еле угадываемым химическим карандашом была нарисована буденовка. Покойная горничная говорила ему об этой буденовке: якобы ее нарисовал его отец, когда им обоим — Герде и Каю — было лет по восемь…

Лампочка под потолком погасла. Он затеплил керосиновую лампу, еще немного посидел над сокровищами, словно Скупой Рыцарь, и вдруг обнаружил, что не может уйти. Показалось: стоит оставить сокровища наедине с этим подполом, с деревянным чурбаком и кучей гнилой картошки в углу, и они исчезнут. Вернутся туда, откуда пришли: в Юлиев особняк, в мрачноватый «сталинский» дом на Одиннадцатой линии Васильевского острова, в императорскую спальню в Лонгвуде, на острове Святой Елены…

Он не мог уйти, хоть режьте. Впору было затащить сумки на кровать и спать на них, положив под голову вместо подушки. Поразмыслив, он нашел Соломоново решение: взял в руки свернутый трубой гобелен со сценой охоты на тигра, выволок наверх, в комнату, и повесил на стену над кроватью с лоскутным одеялом. И тут же успокоился. Глупые страхи улетучились, и неудержимо потянуло в сон…

Он сидел в шезлонге на верхней палубе океанского лайнера, похожего на громадный светящийся изнутри кусок сахара. Он был один — весь корабль принадлежал ему одному — вместе с палубными постройками, трюмами, камбузом, гальюнами и капитанским мостиком. Было тихо: не играла музыка, не было слышно посторонних шагов, не гудел двигатель. Корабль шел сам по себе: шел туда, куда желал его хозяин. Только океан вокруг издавал приглушенный шелест, но он не мешал, скорее, наоборот, умиротворял. И человек улыбнулся во сне. Капли воды, просочившись сквозь трещину в шифере, собрались в лужицу, прочертили извилистую дорожку вдоль балки перекрытия, струйкой сбежали вниз по стене и упали прямо на морду нарисованного на гобелене тигра. Тигр добродушно фыркнул в усы. Джунгли постепенно темнели от влаги, и испарения — тонкие, неосязаемые, лишенные цвета и запаха — медленно заполняли комнату…

От автора: выражаю сердечную признательность моим друзьям и неизменным консультантам: антиквару и часовщику Павлу Шумилину, доктору исторических наук Геннадию Белорыбкину, настоящему художнику и бывшему бойцу «Вымпела» Егору Каховскому, художнику Игорю Землякову и судмедэксперту Владиславу Янькову за неоценимую помощь в создании этой книги.

Content

Николай Буянов
Май без императора

Финал

Глава 1. Герда

Глава 2. Ракель

Глава 3. Егор

Глава 4. Перекресток

Глава 5. Загородное шоссе

Глава 6. Тихая гавань

Глава 8. Чужие

Глава 9. Размышленье у парадного подъезда

Глава 10. Дом с привидениями

Глава 11. Кто виноват?

Глава 11. Город влюбленных

Глава 12. Город влюбленных (продолжение)

Глава 13. Следы

Глава 14. Коридор

Глава 15. Потерпевшие

Глава 16. Женская логика

Глава 17. Метель

Глава 18. Скала

Глава 19. Место, где уже искали

Глава 20 Билет на белый пароход