Марси Дермански

Плохая Мари

Иногда Мари немножко выпивала на работе.

Она сидела с Кейтлин, дочкой своей подруги Эллен Кендалл. Кейтлин едва исполнилось два с половиной, но развита она была не по годам. Мари работала у Эллен полный день — у нее была своя комнатушка в подвале. Платили ей наличными.

Она никогда не пила днем. Только вечером. Что тут такого? Мари не видела в этом никакого вреда — немного виски, немного шоколада. Пока Кейтлин спала, Мари смотрела второсортные фильмы по телевизору. Ей нравилось залезать в холодильник — всегда полный — и брать оттуда все, что хотелось. Еда всегда была восхитительная: французский сыр, стейк, оставшийся от обеда, свежевыжатый апельсиновый сок, спелая малина прямо из Португалии… Три недели назад Мари исполнилось тридцать — и ровно три недели назад она вышла из тюрьмы.

Работу можно было бы считать унизительной, будь у Мари хоть какие-то амбиции. Но к счастью, их не было. Абсолютно. Менять подгузники, кормить Кейтлин обедом, водить ее на прогулку в ближайший парк — Мари вполне могла это делать. Ей нравилось жить на Манхэттене. Она любила слушать, как щебечут друг с другом няни из соседних домов, — большей частью это были черные женщины родом откуда-нибудь из Вест-Индии. Мари даже нравились детские передачи, которые они смотрели вместе с Кейтлин. «Улица Сезам» вполне соответствовала ее уровню. И частенько она сама ложилась вздремнуть, пока Кейтлин спала днем.

Мари, которая вообще мало что чувствовала с тех пор, как шесть лет назад ее бойфренд покончил с собой в тюрьме, обнаружила, что без памяти влюблена в двухлетнюю девочку. Ей было даже немного страшно — так сильно она привязалась к Кейтлин. Из еды они обе больше всего любили шоколадный пудинг и макароны с сыром. А еще они обожали купаться. Кейтлин любила командовать, но Мари не возражала. По жизни ей нужен был начальник. Чтобы кто-то говорил, что надо делать.

Мари была навеселе и в ту ночь, когда Эллен и ее муж-француз вернулись домой из театра и обнаружили, что она заснула в ванной. Она уложила Кейтлин и смотрела телевизор. Очередной дурацкий фильм про сексуально озабоченную няню подросткового возраста. Сначала няня опоила снотворным мать семейства, затем соблазнила отца, и в тот момент, когда Кейтлин закричала, девчонка гонялась по всему дому за дочкой, размахивая кухонным ножом.

— Мари. Мари, Мари, Мари!

Мари со всех ног бросилась в комнату Кейтлин. По дороге она налетела на журнальный столик и разбила керамическую вазу. Что случилось? Грабитель с оружием? Ядовитый паук в кроватке Кейтлин? Чудовище в шкафу? Лихорадка? Няня с кухонным ножом?

А ничего не случилось.

Кейтлин хотела купаться.

— Ты не заболела? — Мари, дрожа с головы до ног, пыталась перевести дух.

— Ты забыла меня искупать. — Кейтлин стояла в кроватке, держась за деревянные прутья, как будто собиралась устроить бунт. — Я липкая. Я хочу купаться.

Ее лицо покраснело от рева. Мари разозлилась, но в то же время ощутила облегчение. Она подняла Кейтлин и почувствовала, что ее лицо и ручки в самом деле липкие. И довольно грязные. Щеки девочки были измазаны шоколадным мороженым — они ели его днем. Мари коснулась пальцем пухленького горячего личика.

— Мы забыли тебя искупать?

Хотя Мари получала деньги за то, чтобы присматривать за Кейтлин, часто выходило так, что Кейтлин присматривала за ней. И Мари чувствовала себя виноватой. Каждый день она совершала какую-нибудь крошечную ошибку. Но пока что все обходилось без последствий. Кейтлин обхватила ее крепенькими ножками, и Мари улыбнулась.

— Прости меня, Кит Кат. Тебе и в самом деле нужно искупаться.

— Хочу купаться, — подтвердила Кейтлин.

— Отлично, — сказала Мари. — Я тоже.

Она понесла Кейтлин в ванную, по дороге завернув в гостиную, чтобы прихватить стакан с виски. Сумасшедшая няня, все еще размахивая ножом, уговаривала девочку выйти из шкафа, обещая не убивать ее. Мари не стала задерживаться перед телевизором. Время купаться. Это гораздо лучше, чем кино. Кейтлин что-то напевала и барабанила по ее спине.

Мари пустила воду. Кейтлин сидела рядом. Они смотрели, как наполняется ванна.

— Пузырики, — потребовала Кейтлин.

— Хорошо. Пузырики. Мари щедро плеснула под кран лавандовой пены для ванны. Это был их с Кейтлин секрет: Эллен считала, что пена вредна для детской кожи. Когда вода почти достигла краев, Мари сняла с Кейтлин влажную ночную рубашку и отхлебнула виски. Потом, держа Кейтлин под мышки, подняла ее вверх и опустила ее ножки в воду.

— Горячо, — сказала Кейтлин.

Мари кивнула. Это тоже было частью ритуала.

Она закрутила кран горячей воды, оставив только холодную. Потом снова дала Кейтлин попробовать ванну.

— Лучше? — спросила Мари.

— Да.

Кейтлин широко улыбнулась. Когда все делалось так, как она хотела, малышка была счастлива. И в большинстве случаев именно так и получалось. Вполне вероятно, она вырастет и станет жуткой железной леди. Уверенной в себе, высокомерной, пробивной. В точности такой же, как Эллен. Может быть, подумала Мари, это не так уж и плохо.

— Давай попробуем еще раз, Кит Кат.

Мари опять опустила Кейтлин в ванну. Теперь уже целиком. Через некоторое время придется добавить горячей воды. Она уже научилась обманывать Кейтлин подобным образом. Кейтлин схватила желтую резиновую утку и со всей силы ударила ее по голове другой уткой. Ванна была наполнена резиновыми игрушками.

— Жестоко, — оценила Мари.

Она сняла с себя одежду и тоже залезла в ванну, устроившись на другом конце. Взяла стакан с виски, сделала большой глоток. Закрыла глаза.

— Кря, — сказала Кейтлин. — Кря-кря-кря.

Мари вдруг подумала, что счастлива. В этот самый момент, здесь и сейчас, она была счастлива. В ее жизни это случалось не так уж и часто. Всего несколько раз. Когда они с Хуаном Хосе плавали в океане в те короткие и прекрасные несколько месяцев в Мексике. Занимались любовью. Гуляли под звездами. Говорили о будущем. О детях, которых хотели родить. Тогда Мари чувствовала, что все в ее жизни происходит именно так, как и должно происходить.

Мари была счастлива. И для этого требовалось совсем немного. Всего-навсего ванна. И Фасолинка.

Она открыла глаза и посмотрела на голенькую Кейтлин.

— Привет, Кейтлин.

— Эта утка такая плохая, Мари, — пожаловалась Кейтлин.

— Разделайся с уткой, — посоветовала Мари. Веки ее отяжелели.

— Плохая утка, — стояла на своем Кейтлин.

— Плохая, — повторила Мари. — Очень плохая.

Должно быть, Мари задремала. Она не слышала, как вошли Эллен и ее муж-француз. Но они стояли здесь, в ванной, полностью одетые, и молча смотрели на нее. Эллен даже приоткрыла рот. Зубы у нее были великолепные; результат многолетней и дорогостоящей работы ортодонтов.

Вместе они выглядели очень стильно. Бенуа Донель был одет в темный костюм в тонкую полоску. Его синий галстук был точно такого же оттенка, что и блестящее платье Эллен. Бенуа Донель смотрел на Мари. На ее обнаженное тело. Бенуа Донель. Мари нравилось повторять про себя его имя. Бенуа Донель. Бенуа Донель. Бенуа Донель. У этого имени был чудесный вкус. Словно шоколад. Шоколад, который обмакнули в виски.

С тех пор как Мари стала работать у Эллен, ей удавалось избегать любых контактов с ее мужем. За три недели она даже ни разу не встретилась с ним взглядом. Бенуа Донель не был красавцем. Но он был довольно милым и сексуальным. И очень забавным. Казалось, он не принимает себя всерьез. Он был невысокого роста, скорее даже маленький. Мари возвышалась над ним, как башня. Светло-каштановые волосы все время лезли ему в глаза. Он написал книгу, которую Мари любила больше всего на свете, — «Вирджини на море»; о девочке-подростке, одержимой мыслью о самоубийстве, которая влюбляется в больного морского льва в зоопарке.

Свою страстную любовь к книге Бенуа Донеля, которая больше не издавалась, Мари хранила в секрете. Она нашла книгу в тюремной библиотеке и зачитала до дыр. Иногда она заставляла себя подождать день, иногда два и потом начинала сначала.

Именно поэтому она оставалась в этом доме. Когда Мари приехала в Нью-Йорк и появилась у Эллен на пороге, она понятия не имела, за кого та вышла замуж. Поэтому она лежала сейчас в ванне, выставляя свое тело напоказ для Бенуа Донеля. Мари была счастлива не из-за Кейтлин, а из-за близости к Бенуа Донелю, французскому писателю.

И сейчас она наконец-то позволила себе посмотреть на него. По-настоящему посмотреть. Она не могла оторвать от него глаз. На щеке у Бенуа Донеля темнела маленькая родинка. Его нижние зубы были неровными. Глаза у него были карие. Мари не знала этого раньше. Фотография автора на обложке была маленькая и черно-белая. Он тоже смотрел на Мари и улыбался — ситуация его явно забавляла. И тоже не мог оторвать от нее глаз. Каким-то чудом Эллен удалось выйти замуж за этого потрясающего человека, но в данную секунду он смотрел только на Мари. Жизнь в конце концов преподнесла ей подарок.

— Привет, Мари, — сказал Бенуа Донель.

— Бенуа. — Мари потерла глаза. В первый раз она произнесла его имя вслух. — Привет.

— Мамочка и папочка пришли! — закричала Кейтлин. Она заколотила ногами по воде, подняв фонтан брызг.

Эллен все еще стояла как громом пораженная, но Кейтлин, похоже, вернула ей способность двигаться и говорить. Она выхватила девочку из ванны и прижала ее к груди. Прямо к своему роскошному синему платью. Платье тут же намокло.

— Господи боже мой, Мари! Я плачу тебе за то, чтобы ты присматривала за моей дочерью, а не за то, чтобы ты плавала с ней в ванне! И тем более не за то, чтобы ты в этой ванне засыпала! Господи. Поверить не могу.

Только сейчас Эллен заметила стакан с виски, стоящий рядом с мыльницей. Положение показалось Мари интересным. Она понятия не имела, как поступит Эллен. Эллен всегда считала, что она полностью контролирует свою жизнь.

Мари немного раздвинула ноги. Совсем чуть-чуть, но достаточно.

— Ты пила? Ты пьяна? Ты заснула в этой гребаной ванне. Ты могла утопить мою дочь! Ты что, совсем мозги потеряла в своей тюрьме?

— Вниз, — потребовала Кейтлин. — Опусти меня вниз.

Мари и Бенуа Донель смотрели друг на друга.

Сейчас он уже откровенно пялился на нее. Он даже откинул волосы со лба, чтобы лучше видеть. Мари не понимала, как его угораздило жениться на Эллен Кендалл. Как автор «Вирджини на море» мог сделать это? Он ведь писал про нее, шестнадцатилетнюю Мари. Он прочел ее самые потаенные, самые сокровенные мысли и изложил их на бумаге. Слово в слово.

— Вылезай из ванны, Мари.

Мари удивилась. Эллен еще здесь? И кажется — хотя Мари не была в этом уверена, — Эллен кричала. Ее голос был гораздо громче, чем обычно. Чем нужно.

— Вылезай из этой сраной ванны! Вылезай! Вылезай!

— Мамочка сказала «сраной», — прокомментировала Кейтлин.

Мари знала, что нужно вылезти из ванны. Она понимала: еще немного — и Эллен взорвется. Но была поглощена моментом. Она словно видела картинку глазами Бенуа Донеля. Как будто это была сцена из фильма. Мари была высокая и худая. У нее были длинные темные волосы и неожиданно большая грудь. Грудь всегда казалась непропорционально большой по сравнению с ее стройным телом. Мари решила, что помедлит еще немного. Она встанет, но не сейчас. Ей хотелось продлить эту сцену настолько, насколько возможно.

На следующий вечер Эллен, вернувшись с работы, пригласила Мари поужинать.

От облегчения у Мари даже закружилась голова.

Если Эллен хочет поговорить с ней, если они собираются вместе поужинать и выпить, то, возможно, все еще можно уладить. Сделать вид, что вчера ночью ничего не случилось. Хорошенько все обдумав, Мари решила, что она пока не готова. Пока еще не хочет принимать важные решения и брать на себя ответственность за собственную жизнь. Она могла подождать Бенуа Донеля. Мари видела, как он смотрел на нее. Он тоже подождет. Они будут не спеша флиртовать. Торопиться некуда. Эллен не простит ее до конца, но попытается все забыть.

Когда Мари появилась на пороге дома Эллен три недели назад, та приняла ее так, будто ничего не случилось. Как будто Мари не провела шесть лет в тюрьме общего режима за пособничество в убийстве и ограблении. За эти шесть лет Эллен, кстати, ни разу не навестила ее и не прислала ни одного письма. Как будто не было этой ужасной ссоры много лет назад, задолго до тюрьмы, еще в старших классах школы, когда Мари переспала с бойфрендом Эллен, Хэрри Элфордом.

Мари любила вьетнамскую кухню. Она придержала перед Эллен дверь ресторана, изо всех сил стараясь сделать вид, что ситуация совершенно повседневная. Две подруги — давние подруги — идут поужинать. В детстве они жили по соседству и выросли вместе; мать Мари была домработницей у Кендаллов.

— Мне здесь нравится, — сказала Мари Эллен.

Эллен криво улыбнулась.

И тут Мари все поняла. Она узнала эту улыбку.

Дружеское приглашение на ужин было ловушкой. Эллен подождала, пока они сделают заказ. Потом пока официант принесет им напитки и чудесные роллы из креветок и рисовой лапши — для Мари. В тюрьме их никогда не кормили так вкусно. В день китайской кухни на ужин давали клеклые яичные рулеты, сочившиеся маслом.

— Как прошел день? — Эллен поставила локти на стол и положила подбородок на сцепленные пальцы. — Вы с Кейтлин ходили в парк?

Мари усмехнулась:

— Ты же знаешь, что мы ходили в парк. Давай, Эллен, скажи это. Просто скажи мне то, что ты собиралась сказать.

— Хорошо. — Эллен глубоко вздохнула. — Я совершила ошибку. Ты нисколько не изменилась. Если уж на то пошло, ты стала еще хуже. Не знаю, о чем только я думала. Принять тебя в свой дом. Снова довериться тебе. Доверить тебе своего ребенка. Я не виню тебя, Мари. Это моя и только моя ошибка. Я сама это допустила. Даже когда мы были маленькие, я всегда чувствовала: что-то не так. Я пыталась убедить себя, что все прекрасно, что мы с тобой играем и веселимся, но ты… ты всегда ждала обеда. Ты все съедала и возвращалась домой.

— У вас всегда были вкусные обеды, — сказала Мари.

— Именно, — согласилась Эллен. — Ты приходила к нам из-за обедов. Мама говорила, что я должна быть к тебе добрее. Что твой отец умер, а твоей матери приходится убирать чужие дома. Что у тебя нелегкая жизнь.

Мари взяла стакан с пивом. Ничего этого она не знала.

— Она так говорила?

А она-то думала, что они просто добрые. Оказывается, ее жалели. Мари часто оставалась ночевать у Эллен в выходные, и мать Эллен заботливо укрывала ее одеялом и целовала в лоб.

— Мой дом был лучше. Ты научилась плавать в нашем бассейне. Мама покупала тебе книжки на Рождество. И у нас ты впервые попробовала артишоки.

— И сыр бри. Не забудь, — продолжила Мари. — И лобстера.

Мари всегда стремилась быть частью семьи Кендалл, но они этого никогда не хотели. Это напоминало утонченное издевательство — принимать ее в доме как родную, делать вид, что она своя, но дарить на день рождения подарки хуже, чем Эллен. И Эллен всегда ездила в летний лагерь одна, а Мари оставалась дома.

У матери Мари была ученая степень, диплом по итальянской литературе эпохи Возрождения, но она никогда не работала по специальности. Ее отец погиб во время несчастного случая на море — он управлял лодкой, — когда она была еще совсем маленькой. Каким надо быть дерьмом, чтобы позволить себе умереть? Так всегда говорила мать Мари. Она вообще редко говорила что-нибудь хорошее.

Мари взяла креветочный ролл — и положила его обратно.

— Я тебе никогда не нравилась, — сказала Эллен. — Тебе нравился мой дом.

Мари ненавидела вспоминать о своем детстве. За все время, что она знала Эллен, это был их самый откровенный разговор, и Мари он не слишком-то нравился. Презирать Эллен — это одно, но знать, что Эллен тоже презирает тебя, — совсем другое. Мари покрутила в руках палочки, как будто пыталась трением добыть огонь. Ей хотелось, чтобы Эллен немного испугалась. Чтобы она подумала: а не воткнет ли Мари острую деревянную палочку ей прямо в глаз?

— Мы были подругами, — произнесла Мари.

Сейчас, когда Эллен собиралась уволить ее, Мари хотела бы в это верить. Когда они были детьми, у Эллен не было ни малейшей причины не доверять Мари. Она была абсолютно безобидна. И всегда готова угодить — до смешного готова. И еще она воровала у Эллен одежду, а иногда — мягкие игрушки. Может быть, Эллен об этом знала, однако ни разу не сказала Мари ни слова.

— Да ладно тебе, Мари. Это всегда было понятно — нас заставляли дружить. Звучит ужасно, конечно, но для тебя в этом нет ничего нового. У меня всю жизнь было больше возможностей. И я была рада дать тебе все, что могла. А ты меня использовала. А потом, в старших классах, ты переспала с Хэрри. Моим бойфрендом. И это было самое подлое, что ты могла со мной сделать.

— Знаешь, он ведь со мной тоже переспал, — усмехнулась Мари.

Эта деталь казалась ей очень важной. На вечеринке в честь выпускного Хэрри Элфорд взял ее за руку, отвел наверх и трахнул на полу в хозяйской гардеробной. Конечно же он не любил ее. Он любил Эллен. Но у Мари уже тогда была большая грудь.

— Я даже не знаю, зачем сейчас сижу здесь с тобой и говорю все это, — пожала плечами Эллен. — И тем более не знаю, зачем впустила тебя в свой дом. Наверное, у меня тогда в голове помутилось.

— Он был мерзавцем, ты это понимаешь? — Мари сама себе удивлялась. Неужели она защищается? Она никогда не говорила этого раньше. Подразумевалось, что именно Мари совершила подлый поступок. Потому что такова уж она — завистливая, жадная Мари. Девчонка из соседнего дома, которая и не может вести себя по-другому. — Я была пьяна. На следующий день он даже не стал со мной разговаривать. Он вел себя так, будто ничего не произошло. Ты когда-нибудь задумывалась, как я себя чувствовала после этого?

— Поверить не могу, что я тебя простила, — сказала Эллен.

— Ты меня так и не простила.

Эллен покачала головой.

— Мы сидим с тобой в ресторане, — заметила она. — Я плачу за твой обед. Я простила тебя. Не спорь со мной, Мари. Я знаю, что такое прощение. Ты сидела в тюрьме, а когда вышла, я дала тебе работу. Я дала тебе работу! Присматривать за моей дочерью. Понимаешь? За моей дочерью! Ты понимаешь, что это для меня значит? Понимаешь, как мне дорога Кейтлин? Я доверилась тебе.

— Пфф! — фыркнула Мари.

Она не знала, что тут еще сказать. На самом деле она тогда тоже удивилась. Никакого опыта общения с детьми у нее не было. И кроме того, была ведь эта история с Хэрри. Эллен явно стремилась что-то доказать, если не Мари, то самой себе. Но Мари было наплевать, что двигало Эллен.

Эллен хотела, чтобы Мари к тому же убирала в доме, сметала пыль, стирала и заправляла постели, но Мари отказалась. «Я не моя мать, — отрезала она. — Я не буду твоей прислугой».

Как выяснилось, у Мари не было амбиций, но имелась гордость. Эллен вынуждена была согласиться. Она никогда не доверяла Мари; ей просто нужна была прислуга.

Мари сочла, что разговор окончен. Ей не хотелось слушать, что Эллен скажет дальше. Удачи тебе. Не пропадай, звони. Она положила палочки на стол. Креветочные роллы так и остались нетронутыми. Как теперь быть, не есть их? Эллен продемонстрировала ей свое презрение. Она не может доверить Мари дочь. Говорить было больше не о чем.

Нужно было встать и уйти. Уйти, не дожидаясь, когда принесут остальную еду. Несмотря на то что Мари заказала все самые любимые блюда. Счастливые беззаботные дни с Кейтлин — совместные ванны, сон днем, прогулки в парке — закончились. Совсем. Мари знала, что потом, когда она останется одна, до нее это дойдет. Пока она еще не осознала этого до конца. Кейтлин в ее жизни больше не будет. Это невозможно было представить. Каждое утро Мари просыпалась в своей комнатке в подвале и радовалась тому, что сейчас надо идти наверх. К Кейтлин. И есть с ней вместе натуральные, экологически чистые хлопья без консервантов.

Уходи , мысленно приказала она себе.

И тем не менее Мари не спешила вставать и уходить. Она еще не готова была признать поражение. Она хотела, чтобы в ее жизни была Кейтлин. И холодильник, полный продуктов. И Бенуа Донель. Сама судьба привела его к Мари.

— Ты не хочешь мне ничего сказать? — спросила Эллен. — Объяснить то, что я вчера увидела?

Эллен сидела напротив и выжидающе смотрела на Мари. По-видимому, требовалось что-то ответить. Мари зевнула и воткнула палочку в середину ролла, разрушая совершенство.

— Разговор, судя по всему, кажется тебе скучным?

— Скучным, как хрен его знает что, — ответила Мари.

— А чего бы ты, интересно, хотела? — Эллен отняла у Мари палочку. — Полагаешь, я должна вести себя мило? Я тебе поверила, а ты обделалась! Ты не смогла справиться с работой для подростка. Мама всегда говорила о тебе только хорошее. Она считала, что мы тебя подвели. Она думала: в том, что ты оказалась в тюрьме, отчасти виноваты и мы. Это было кое-что новое. Родители Эллен вышли на пенсию, переехали в Аризону и перестали поддерживать связь с Мари. Как и Эллен, ее мать не написала Мари ни одного письма за все шесть лет, что та провела в тюрьме. Шесть лет. Она могла бы послать что-нибудь. Книгу, например. Шоколадный кекс. Да обыкновенного письма было бы достаточно, чтобы как-то поддержать Мари. Крошечное проявление доброты. Мари не совершила никакого преступления. Она просто влюбилась в парня, ограбившего банк.

— Я дала тебе работу, вопреки голосу здравого смысла. Я очень много работаю, Мари. У меня ответственная должность. Я делаю карьеру. Богом клянусь, у меня совершенно нет времени, чтобы искать сейчас новую няню.

— Я причинила тебе неудобства. — О чем она, на хрен, говорит, подумала Мари. Беспокоится о своей карьере, в то время как Мари собирается разрушить ее семью. Мари могла бы повременить, если бы ей оставили эту работу. Она смогла бы оттянуть неизбежное настолько, насколько это возможно. — Я прошу прощения. Должно быть, сейчас трудно найти хорошую няню.

— Ладно. Поступим как взрослые люди, — сказала Эллен. — С Кейтлин все в порядке. Похоже, ты ей нравишься.

— Похоже, — согласилась Мари.

— Тебе не нужно уходить прямо сейчас. Будем вести себя по-деловому. Вероятнее всего, мне потребуется не меньше недели, чтобы найти кого-то еще. Я уже позвонила в агентство, но поиски займут время. Заодно у тебя будет возможность обдумать, что тебе делать дальше.

Эллен подозвала официанта и попросила его принести другие палочки. В этом была вся она. Действовать быстро и решительно, не проявлять ни капли милосердия и при этом ожидать чего-то взамен. Но Мари решила, что поработает еще неделю. Недели ей хватит.

— Слушай, Мари. Если тебе нужны деньги, я одолжу, — сказала Эллен. — Я не хочу, чтобы ты оказалась на улице. Уверена, твоя мама разрешит тебе жить в ее доме.

Мари покачала головой. Она не знала, что сказать.

Вернуться домой к матери?..

Она не разговаривала с матерью все шесть лет, что была в тюрьме. И не собиралась делать это сейчас.

— Я должна быть уверена, что дома все спокойно, — продолжила Эллен. — Я не могу сосредоточиться на работе, потому что все время думаю, что по твоему недосмотру моя дочь может погибнуть.

Мари засмеялась:

— Господи, Эллен. Ни в чем нельзя быть уверенной. Погибнуть можно в любой момент. Тебя может сбить машина, когда ты переходишь улицу. Надо опасаться террористов. Педофилов в парке. Природных катастроф. Вот чего тебе, черт возьми, надо бояться.

— Она могла утонуть, — не соглашалась Эллен.

— Но она не утонула.

— Она могла утонуть.

— Но она же не утонула.

— Мой муж тобой совершенно не интересуется.

— Твой муж. — Ну, наконец-то добрались и до мужа. — Бенуа Донель.

Мари покраснела. Кровь бросилась ей в лицо от одного лишь упоминания его имени. Сегодня днем, когда они с Кейтлин легли поспать, ей приснился сон про Бенуа Донеля. И она помнила его во всех подробностях. Эротических подробностях.

— Повторяю, — сказала Эллен. — На тот случай, если ты решила попробовать провернуть тот же трюк, что и с Хэрри. Мой муж тобой совершенно не интересуется.

— Конечно, не интересуется.

— Бенуа считает, что ты незрелая личность.

Мари заинтересовалась. Почему незрелая? И это все, что он сказал? А чего он не сказал? Значит, они говорили о ней. Эллен проверяла мужа на вшивость? Да она просто с ума сошла. Так рисковать.

— Конечно, я незрелая личность. Посмотри на мои кеды.

Мари водрузила ногу на стол, чтобы Эллен лучше разглядела ее высокие фиолетовые «конверсы». В тюрьме она очень по ним скучала. Эллен нахмурилась. Подошел официант с подносом, нагруженным едой. Он тоже посмотрел на фиолетовый «конверс» на столе и тоже нахмурился. От тарелок исходил восхитительный запах жареных кальмаров. Мари обожала жареных кальмаров.

Она убрала ногу, чтобы официант мог поставить тарелки на стол. До креветочных роллов она так и не дотронулась. Теперь перед ней стояло блюдо с новой порцией горячей еды, и Мари чувствовала, что не в состоянии устоять перед искушением. Нет, она не способна на красивые жесты. Она съест все, выпьет свое пиво и закажет еще. И пусть Эллен заплатит за ужин.

И она не пожалеет, что так поступила.

Именно так Мари хотелось прожить свою жизнь. Без сожалений.

— Мой муж считает, что ты незрелая, — снова повторила Эллен. — И бездушная. Это его собственные слова.

Какой ответ предполагает Эллен, подумала Мари. Возможно, Бенуа Донель сказал ей именно то, что она хотела услышать. А может быть, он и вправду так думает. Может быть, у Мари в самом деле нет души. Эта мысль и самой ей приходила в голову. Бенуа Донель — талантливый писатель и, вполне вероятно, прекрасно разбирается в человеческой натуре. Но тогда тем более непонятно, почему он женился на Эллен, такой жесткой и нудной женщине. Она ему совсем не подходит. В подростковом возрасте Эллен была образцовой девочкой, без всяких проблем, словно только что сошедшей со страниц подросткового журнала.

— Мне все равно, что думает обо мне твой муж, — сказала Мари.

— Прекрасно, — поджала губы Эллен. — Твое мнение тоже не имеет значения. Итак, подведем итоги. В течение следующей недели тебе запрещается пить в моем доме. Тебе запрещается принимать ванну вместе с Кейтлин. Тебе запрещается разговаривать с моим мужем. И последнее я повторять не собираюсь. Вот мои требования. Полагаю, они более чем справедливы.

И словно они пришли к какому-то мирному соглашению, Эллен приступила к еде.

Мари проследила взглядом, как она отправила в рот креветочный ролл. Ее разозлило, что Эллен попробовала его первой.

— Ясно. Не пить. Не принимать ванну. Не смотреть на твоего супруга.

Мари не испытывала никакой неловкости, выдавая эту явную ложь. Естественно, она будет продолжать пить в доме Эллен. И купаться вместе с Кейтлин. И смотреть на Бенуа Донеля и разговаривать с ним столько, сколько возможно. И даже больше. Она зайдет куда дальше простых разговоров. Мари почувствовала, как к ней возвращается уверенность в себе.

— Мари, может быть, ты не поверишь, но мне не безразлична твоя судьба. У нас с тобой странная, но все-таки дружба. Возможно, мы обе вынесем из случившегося какие-то уроки. Я думаю, мы обе ощущали неловкость этого положения — то, что ты живешь в моем доме, и я раздаю тебе указания. У тебя не очень-то хорошо получается выполнять чужие указания.

Мари подняла свой бокал с пивом, словно предлагая тост.

Эллен проигнорировала этот жест.

— Ты можешь продолжать видеться с Кейтлин, если хочешь. Если решишь остаться в Нью-Йорке. Если сможешь себе это позволить. Если сумеешь найти здесь работу. Наверное, это будет не слишком легко с твоим криминальным прошлым.

— С моим криминальным прошлым, — ухмыльнулась Мари.

Эллен, разумеется, не могла отказать себе в удовольствии упомянуть криминальное прошлое Мари. Это было ее главное и самое действенное оружие. Тюрьма с лихвой перекрывала все прошлые прегрешения Мари. Эллен ни капли не понимала Мари. Она полагала, что они смотрят на жизнь одинаково, потому что выросли в одном городе и вместе ходили на концерт Брюса Спрингстина, когда им было по тринадцать лет. Она не понимала, что пытаться уколоть Мари тюрьмой было совершенно бесполезно. Она не чувствовала ни малейшего стыда. И ни о чем не жалела.

Она была влюблена. Безумно, дико, безоглядно влюблена. Когда Хуан Хосе позвонил ей в дверь, напуганный, весь в крови, и сказал, что они с другом только что ограбили банк, и ему повезло выбраться оттуда живым, а другу нет, и что за ним гонится полиция, она сбежала вместе с ним, не задумавшись ни на секунду. И ни разу не оглянулась.

Позже, когда они были уже в дороге, Мари узнала, что друг Хуана Хосе застрелил одного из охранников. Но все равно она не испытала ни малейших сомнений в том, что поступает правильно. Хуан Хосе никого не убивал, и она хотела быть рядом с ним. Где бы он ни был. В его постели. В его доме, вместе с его матерью и сестрами и пискливыми цыплятами под ногами. Хуан Хосе читал ей стихи на испанском. Водил на танцы. Перед танцами они занимались любовью. И после танцев тоже занимались любовью. Мари чувствовала себя живой — как никогда раньше.

За это стоило отправиться в тюрьму.

Мари положила себе жареных кальмаров. И жасминового риса, и тушеных овощей. И креветочных роллов. И начала есть. Кальмары были горячими. У нее есть еще неделя. Целая неделя.

— Я могу дать тебе пятьсот долларов, — сказала Эллен. — Считай это компенсацией за увольнение.

— Замечательно, — кивнула Мари.

Она возьмет эти деньги. И гораздо больше, чем деньги.

Из своих тридцати лет Мари провела в тюрьме только шесть, но все равно она никак не могла привыкнуть к недавно обретенной свободе, вписаться в окружающую действительность. На самом деле тюрьма оказалась вовсе не такой отвратительной, как можно было подумать.

Жизнь в тюрьме была простой, понятной и расписанной по минутам. Мари ела три раза в день, в одно и то же время, в одной и той же душной столовой. Она всегда сидела на одном и том же месте, в самом конце длинного стола. Работала она в тюремной прачечной. Работа была на удивление тяжелой и требовала больше сил, чем любая другая из тех, что Мари приходилось выполнять раньше. Она научилась управляться с промышленной гладильной машиной, через которую проходили сотни и тысячи простынь, полотенец и комплектов тюремной униформы.

Мари даже подружилась с другой женщиной, работавшей в прачечной. Руби Харт отбывала свои двадцать два года за убийство мужа. Она ударила его по голове горячим утюгом и, что называется, не промахнулась. Она нисколько не жалела о том, что прикончила Гектора. «Иначе, — сказала однажды Руби очень буднично, — я сама была бы сейчас в могиле. — И добавила: — И это было так здорово. Треснуть этого сраного ублюдка прямо по башке».

Руби Харт казалось забавным, что в тюрьме ей пришлось иметь дело именно с утюгом. Ирония судьбы. На самом деле она не хотела убивать мужа.

Все, кто сидел в тюрьме за убийство, имели вполне убедительные мотивы его совершить. Мари, конечно, никого не убивала, но другие заключенные были к ней снисходительны. Это нисколько не напоминало тюрьму, которую обычно показывают по телику.

Руби научила Мари правильно складывать рубашки. Раньше, до того, как ее посадили, она работала в магазине Gap. Вместе они работали ловко и слаженно, загружали и разгружали огромные стиральные машины и сушки, орудовали утюгами. Руби верила, что после тюрьмы можно начать новую жизнь. Пока Мари снова и снова перечитывала «Вирджини на море», она изучала юриспруденцию.

— Готовься к будущему, — часто говорила ей Руби.

По правде говоря, в тюрьме с Мари не случилось ничего плохого. На нее ни разу не напали. Она не подвергалась никакому физическому насилию. Наоборот, она чувствовала себя сильной и опытной. От работы в прачечной ее тело стало крепким и мускулистым, лишние килограммы, набранные за время учебы в колледже, испарились. На выходных у нее оставалось свободное время, чтобы погулять на специально отведенной территории или почитать в камере. Избавившись от необходимости принимать какие-либо решения, Мари в первый раз в жизни по-настоящему расслабилась.

Годы в тюрьме оказались лучше и полезнее долгих лет, проведенных в школе и колледже. Иногда, стоя перед холодильником Эллен, набитым едой, или перед шкафом, полным одежды, или перед целой шкатулкой с украшениями, Мари, растерянная, не знающая, чему отдать предпочтение, скучала по тюрьме.

Хотя Бенуа Донель и не имел работы, каждое утро он уходил из дому. У него был офис, маленький кабинетик в центре города. Там он работал над своим вторым романом. Мари это знала. Она слышала, как он рассказывал Эллен, как продвигается роман, хорошо или плохо сегодня работалось. И сердился, когда Эллен задавала ему слишком много вопросов.

На протяжении того времени, пока Мари была няней Кейтлин, Бенуа отсутствовал ежедневно не меньше шести часов. Но она нисколько не удивилась, когда на следующий день после того, как Эллен ее уволила, он вернулся гораздо раньше обычного. Как раз к обеду Кейтлин.

Мари предложила ему кофе, и он стал пить его из большой синей пиалы. И не отказался от макарон с сыром. Он добавил в макароны масла и ел с огромным удовольствием. Бенуа был французом до мозга костей. Эта дополнительная ложка масла, кофе из пиалы, акцент. И вдобавок Бенуа курил за едой. Кейтлин старалась повторять за отцом, делая вид, что затягивается маленькой морковкой. Мари, откинувшись на спинку стула, наблюдала за ними обоими.

Обед. Трое за столом. Семья. Бенуа курит. Прихлебывает кофе. Никуда не торопится. Он протягивает руку и нежно касается щечки Кейтлин. И Мари это нравится.

Ничего еще не случилось, но скоро случится. Мари была уверена в этом. Она оделась вызывающе: короткая красная мини-юбка, открытая белая маечка, отделанная белым кружевом. Грудь выставлена напоказ. Она знала, что Бенуа придет раньше, ждала его и выбрала свою самую откровенную одежду. У макарон с сыром был мягкий сливочный вкус. Мари смотрела на Бенуа, даже не пытаясь скрыть желание. Все это время, долгие три недели, она изо всех сил старалась не привлекать его внимания. Ее поведение даже могло показаться грубым.

— Как нам здорово, правда? — сказала Мари.

Она потянулась и раскинула руки, как будто хотела обнять все вокруг — солнечный свет, заливающий кухню, Кейтлин с ее морковкой.

— Нам втроем.

— Раньше мы никогда не разговаривали, — заметил Бенуа. — Ни разу за все время, пока ты живешь в моем доме и присматриваешь за моей дочерью. С Кейтлин ты говоришь постоянно, болтаешь без конца, бла-бла-бла, но со мной — никогда. Мы не разговариваем. Я смотрю на тебя — ты отворачиваешься. Интересно, почему? Почему ты со мной не разговариваешь?

Мри обхватила ладонями кружку с кофе.

— Мне самой интересно.

Ей пришло в голову, что Бенуа избегал ее по той же самой причине, что и она его. Он давно ее разглядел. И они специально не заговаривали друг с другом. Потому что знали, что должно произойти. Двое нормальных людей, пытающихся соблюсти приличия.

— Я не помню — почему тебя не было на нашей свадьбе? — спросил Бенуа. — Ты очень давно дружишь с Эллен. Почему же я не встречал тебя до сих пор?

Мари покачала головой.

— Она тебе не сказала? — Впрочем, ее это не удивляло. Естественно, Эллен не хотелось говорить о Мари. — Когда вы поженились, я сидела в тюрьме.

Бенуа потушил сигарету и немедленно закурил следующую. Кейтлин забарабанила кулачком по своему высокому стульчику.

— Я! — закричала она. — Покорми меня!

— Да, конечно. — Не глядя, Бенуа сунул ложку макарон ей в подбородок.

— Нет, — сказала Кейтлин. — В рот. В рот. Глупый папочка.

Кейтлин, разумеется, знала, как именно нужно ее кормить. Она широко открыла рот, и Бенуа сделал вторую попытку.

— Ты сидела в тюрьме. — Он затянулся, хлебнул кофе и проглотил немного макарон. — Так, значит, это правда? За ограбление банка? Эллен сказала мне вчера ночью. Но я не поверил. Мне показалось, что это… не знаю, не похоже на тебя.

— Эллен никогда не рассказывала о том, что со мной случилось?

— Эллен мало о тебе говорила. Но опля! В один прекрасный день Эллен увольняет Берту — кажется, она не очень ей нравилась — и берет на работу тебя. Но теперь, как я понимаю, ты больше не будешь здесь работать. И жить. Правила изменились. — Бенуа пожал плечами. — Мне нравится моя жизнь. Здесь. Этот город. Эта кухня. Моя американская жена. Моя маленькая дочка. — Он, как и Мари, обвел руками кухню, словно обнимая ее, и Кейтлин, и свою синюю пиалу с кофе. — И я не люблю ссориться. Эллен, ты знаешь, быстро выходит из себя. Поэтому я не стал задавать вопросов. Но сейчас… сейчас мне любопытно. Мне хочется узнать о тебе больше, Мари. Мне нравится твое имя — Мари.

— Что ты хочешь узнать? — спросила Мари. Она решила, что расскажет Бенуа все, о чем бы он ни спросил. — Я расскажу тебе все, — пообещала она.

Она сунула руки под себя. Ей невероятно хотелось дотронуться до Бенуа. Но еще рано. Скоро. Но не сейчас.

Но она все же не смогла удержаться и коснулась его. Погладила его ладонь. Бенуа вздрогнул. Кейтлин затянулась морковкой.

— Ты ограбила банк?

Мари покачала головой:

— Мой друг ограбил банк. Небольшой банк, на окраине города. Его звали Хуан Хосе. Ему было всего двадцать два. Он был очень симпатичный. Как картинка. И я была ненамного старше — мне было двадцать четыре. Я понятия не имела, что он собирается ограбить банк. Я его почти не знала, по правде говоря. Мы познакомились в баре, всего за неделю до этого. И среди ночи он появился у меня на пороге. Напуганный до смерти. Весь в крови. Я не стала раздумывать. Я была нужна ему, вот и все. Мы сбежали в Мексику. Потом нас нашла полиция, и меня отправили в тюрьму. Но я не пожалела о том, что сбежала с ним. Я и сейчас не жалею.

Бенуа посмотрел на Мари, потом перевел взгляд на ее пальцы, которые только что коснулись его ладони. Он отложил сигарету и откинул волосы со лба.

— Где он теперь?

Мари отвернулась. Она не могла ответить на вопрос Бенуа Донеля, глядя ему в глаза. Да, она решила рассказать ему все, но не могла собраться с силами, чтобы произнести это вслух. Она подумала, что она сама — это просто совокупность событий в ее жизни. Причин лгать у Мари не было. Особенно этому человеку. Все, что происходило сейчас между ними в этой кухне, залитой ярким полуденным солнцем, было настоящим. Она скажет Бенуа правду, поделится с ним своей печалью. Преподнесет ему свою откровенность, словно подарок.

— Он повесился, — сказала Мари. — В тюрьме.

— Merde, [1] — сказал Бенуа.

Мари подтянула колени к подбородку и уткнулась в них губами. Потом задумчиво поцеловала свою коленку.

— Я тебя понимаю, — сказал он. — Понимаю, что значит такая потеря.

Мари подняла голову и снова посмотрела на него.

— Моя сестра, — пояснил Бенуа.

Он зажег еще одну сигарету. Мари молчала, ожидая продолжения. Кейтлин высунула язык.

— Моя младшая сестренка. Ma petite soeur. [2] Натали. Она покончила с собой.

Теперь они не улыбались. Небо, как будто в унисон с их настроением, тоже вдруг затянуло тучами. Мари так никогда и не узнала, что заставило Хуана Хосе свести счеты с жизнью. Ей казалось, что этот его поступок что-то сломал в ней, сломал навсегда. Она пообещала, что дождется его. Она сказала это прямо и ясно.

— Она была поэтессой, — продолжил Бенуа. — Такой хрупкой, чувствительной.

— Я! — выкрикнула Кейтлин. — Говори со мной! Я, я, я!

— Ты, — кивнул Бенуа.

— Я! — снова выкрикнула Кейтлин.

— Ты, — сказала Мари.

Кейтлин швырнула пустую миску из-под макарон с сыром на пол. Миска загрохотала, но не разбилась.

— Послушай, ma petite, [3] — сказал Бенуа. — Я могу обедать с тобой и разговаривать с Мари. У нас очень интересный разговор. Кури свою морковку, пей яблочный сок и тихонько слушай. Как хорошая девочка.

Он дал ей красную детскую кружку с носиком.

— Я! — Кейтлин бросила кружку на пол. — Я!!

Ее маленькое личико покраснело.

Эта вспышка гнева впечатлила Мари. У Кейтлин вполне была причина разозлиться. Бенуа вторгся в ее личное пространство. Может быть, она и не понимала, о чем они с Мари разговаривают, но была достаточно проницательна, чтобы начать ревновать.

Бенуа Донель смотрел на Мари оценивающе, впитывая новую информацию о ее прошлом, и одновременно любовался ею нынешней, в короткой красной юбке и откровенной белой майке, открывающей пышную грудь. Их влечение друг к другу было сильнее, нежели грусть.

— Я! — визжала Кейтлин. — Я! Я!

— Ну хватит, — решительно заявил Бенуа Донель. — Хватит этого яканья. — Он укоризненно покачал головой. — У меня уже уши болят. Ты начинаешь меня сердить.

Но Кейтлин не унималась. Это было ее время, ее обед. Они всегда обедали вдвоем с Мари. Ее собственной Мари. Мари прекрасно понимала и Кейтлин, и ее злость. И нисколько не удивилась, когда Кейтлин разразилась слезами, хотя раньше она никогда себя так не вела.

Бенуа вздохнул и встал из-за стола. Он поднял Кейтлин и прижал ее к себе, но она заревела еще громче и заколотила руками и ногами.

— Нет, нет! Вниз! Кейтлин вниз!

— Ну, ну. — Бенуа попытался успокоить ее, но безуспешно. — Что такое? Никаких истерик. — Он в замешательстве взглянул на Мари: — Что с ней? Может, она хочет спать? Как ты думаешь?

Мари покачала головой.

— Нет! — крикнула Кейтлин. — Нет, нет, нет. Не спать.

— Что такое, Кит Кат? — спросила Мари. — Что ты хочешь, скажи мне.

— Купаться, — сказала Кейтлин. — Хочу купаться.

— Правда? — переспросила Мари. — Ты на самом деле хочешь купаться?

Кейтлин перестала вырываться из рук Бенуа. Мари встретилась с ним взглядом. Его глаза блестели. Она вспомнила о своем вчерашнем сне. В нем все как раз происходило в ванне. Как все легко, оказывается. Они все будто специально подыгрывали ей — Кейтлин, Бенуа, Эллен.

Мари просунула палец под тоненькую бретельку своей майки и спустила ее с плеча, глядя прямо в глаза Бенуа.

— Хочу купаться! — снова завопила Кейтлин.

— Знаешь, — медленно сказал Бенуа, — а идея совсем неплохая. Может быть, ванна — это как раз то, что нужно.

— Ванна, — повторила Кейтлин. — Да, да, да, да, да.

— Кейтлин и я любим принимать ванны вместе, — сказала Мари.

— Это я уже знаю, — ответил Бенуа. — У меня в памяти, — он дотронулся до лба, — осталась одна прекрасная картинка.

— Поэтому ты сейчас здесь? — спросила Мари. Она заранее знала ответ, но все же хотела быть абсолютно уверена. Хотела убедиться окончательно перед тем, как она войдет в ванную и снимет с себя свои немногочисленные одежки. Три недели добродетели окончились. Мари чувствовала огромное облегчение. — Из-за картинки в твоей па мяти?

— Разве это не очевидно? — спросил в ответ Бенуа.

Мари протянула руку, и Бенуа поднял ее со стула.

— Перестаньте разговаривать, — потребовала Кейтлин.

Мари наклонилась и взяла ее из рук Бенуа. Через неделю эта умненькая, забавная, невыносимая, хорошенькая, прелестная малышка будет жить другой жизнью, отдельной от Мари. Кейтлин ничего не знала о королевском повелении своей матери. Она понятия не имела о событиях, которые вот-вот должны произойти в ее судьбе. Ее мнения никто не спросил.

Мари не хотелось думать о расставании с Кейтлин.

Она хотела Бенуа.

Она хотела обнимать его обнаженное, скользкое от мыла тело, гладить его спутанные влажные волосы. И чтобы он читал ей вслух. «Вирджини на море».

— В ванну, — сказала Мари.

Она понесла Кейтлин в ванную, словно ничего особенного не происходило. Бенуа пошел за ней, слегка обнимая ее за талию сзади.

* * *

Ванна была большая и глубокая, но когда в нее залез Бенуа Донель, она показалась Мари меньше. Кран был вделан в стену по центру ванны. Мари и Бенуа устроились на противоположных концах, Мари согнула свои длинные ноги и вытянула их поверх его ног. Кейтлин была между ними, и они передавали ее друг другу, словно резиновый мячик.

Кейтлин была в восторге. Она смеялась без перерыва. Когда девочка оказывалась в том конце, где лежала Мари, Мари нежно ласкала ступней член Бенуа. Он щекотал внутреннюю сторону ее бедра большим пальцем ноги.

— Еще! — визжала Кейтлин. — Еще! Еще!

После купания Мари отнесла Кейтлин в ее комнату и уложила спать.

— Я очень, очень устала, — серьезно сказала Кейтлин.

— Ложись и спи, — предложила Мари. — А когда ты проснешься, я буду рядом.

Она поцеловала Кейтлин в мокрую макушку. Может быть, она укладывает ее в последний раз. Нужно запомнить этот момент. Если у Эллен есть хоть какие-то мозги, она не будет сидеть в офисе до самого конца рабочего дня. Но это вряд ли. Эллен не способна уйти с работы раньше точно так же, как в школе она не способна была прогулять урок. Мари вдруг захотелось найти свою одежду, завязать покрепче шнурки на кедах и уйти, уйти прямо сейчас, пока автор «Вирджини на море» ждет ее в спальне.

Уйти, пока все не началось.

Это было не то же самое, что побег в Мексику.

Нет. Совсем не то же самое.

— Спи, — повторила Мари. И изумилась, когда Кейтлин заснула почти мгновенно.

Она никогда не засыпала так быстро. Мари смотрела, как поднимается и опускается от дыхания ее маленькая грудка, и удивлялась тому, как удачно все складывается. Кейтлин будто помогала ей. Непостижимым образом она организовала день так, что он идеально соответствовал целям Мари. Мари чуть ослабила пояс халата, роскошного красного шелкового кимоно Эллен, на которое она положила глаз еще пару недель назад. Настало время использовать его по назначению. Она еще раз взглянула на спящую Кейтлин, сама не понимая, почему медлит. Что она ждет, когда точно знает, чего хочет?

Мари вышла из комнаты Кейтлин и направилась в спальню. Бенуа Донель, обнаженный, лежал на кровати. На своей кровати. На кровати Эллен. При виде Мари он улыбнулся. В те доли секунды, пока они смотрели друг на друга, в голове у Мари пронеслись десятки мыслей, десятки вариантов того, что она хотела сказать.

В конце концов она не сказала ничего.

Жаль, что Бенуа Донель женат именно на Эллен. Это несчастное стечение обстоятельств. Мари была уверена, что ее влечет к нему не поэтому. Они не в старших классах, и Бенуа — не Хэрри Элфорд. Бенуа Донель написал самую любимую в жизни книгу Мари, книгу, которая была с ней все шесть лет в тюрьме, книгу, которая стала ее тайным утешением. И наслаждением. Он был звездой. Ее второй половинкой.

— Итак, няня, — сказал Бенуа.

— Итак, муж.

Они поняли друг друга. Красное шелковое кимоно Эллен упало на пол.

На следующий день это случилось снова.

И через день.

И еще через день.

И еще через день.

Бенуа Донель уходил из дома утром, как всегда, но возвращался вскоре после того, как Эллен отбывала на работу. Он присоединялся к Кейтлин и Мари на прогулке, потом они все вместе шли домой, валялись на ковре в гостиной, смотрели «Улицу Сезам», играли с игрушками Кейтлин. Бенуа даже помогал Мари — он сам готовил ланч. Он делал сэндвичи с ветчиной и яйцом на кусках багета — потому что был французом. Эти сэндвичи страшно нравились Мари. Они были так хороши, что она, кажется, начинала хотеть Бенуа еще больше.

После ланча они втроем шли на детскую площадку. Бенуа разговаривал по-французски с нянями с Гаити. Качал Кейтлин на качелях.

— Что за чудесная жизнь, — говорил он. — И почему я не ее няня?

— Разве ты не пишешь книгу? — спросила Мари. — Как она продвигается?

Бенуа ничего не ответил. Он просто пожал плечами. Мари подумала, что ему, наверное, теперь нелегко. Как можно надеяться написать что-то лучше, чем «Вирджини на море»? И почему, собственно, нужно это от него ожидать? Почему вообще от человека ожидают успеха? И стоит один только раз сделать что-нибудь удачное, жизнь словно начинает требовать это еще и еще.

Я так люблю твою книгу , хотела сказать Мари, но промолчала.

У Бенуа с ней интрижка. А у нее с ним? Этого Мари не знала.

После площадки они возвращались обратно, в дом из красновато-коричневого кирпича, и все вместе принимали ванну. Кейтлин была чистеньким, ухоженным, счастливым ребенком.

На пятый день Мари вдруг заплакала, когда они с Бенуа занимались любовью, и сама себе удивилась. Каждая минута, что они проводили вместе, в постели, в парке, в ванне, была проникнута острым ощущением ностальгии. Бенуа не спросил, почему она плачет, он только нежно слизывал ее слезы. Мари открыла глаза и увидела, что он плачет сам.

— С тобой ведь тоже это происходит, правда? — спросила она.

Мари так и не сказала ему про «Вирджини на море». Стало быть, он не мог знать, чем он для нее является. Но может быть, то, что было между ними, уже значило для него больше, чем секс. Может быть, он тоже мог бы полюбить Мари. Она так этого хотела. Бенуа скрылся под одеялом. Он начал целовать икры Мари, легонько покусывая их, постепенно продвигаясь вверх. Она почувствовала, что влюбляется все больше и больше, совершенно теряя голову.

Опять.

— Je t’aime, [4] — сказал Бенуа.

Мари была уверена, что не ослышалась, хотя голос его был приглушен. Je t’aime. Он не мог этого сказать. Она уйдет, и его жизнь никогда не станет такой же, как раньше. Он будет по-прежнему спать в одной кровати с Эллен, но всегда будет помнить, как хорошо ему было с Мари. Мари оставила след в его жизни. Зияющую дыру. Он будет скучать по ней.

Бенуа впился зубами ей в ляжку. Больно. Мари шлепнула его по голове.

— Дурак!

Эллен решила закончить все на два дня раньше, чем они условились.

Она подошла к Мари на кухне. Мари как раз кормила Кейтлин завтраком — экологически чистые хлопья без химических добавок и яблочный сок. Бенуа Донеля она еще не видела, но слышала его шаги в коридоре. Мари знала, что он отправился в душ. Она всегда знала, где он находится и что делает.

Эллен выложила на кухонный стол пять новеньких хрустящих стодолларовых банкнотов.

— Агентство подобрало нам другую няню, — сказала она. — Она приступит к работе с понедельника.

— О… — Мари взглянула на деньги. — Я тебе нужна на этих выходных?

— Будем считать, что твои обязанности заканчиваются сегодня. Спасибо, что согласилась поработать еще неделю. Жаль, что все так получилось, — сказала Эллен. По голосу, однако, чувствовалось, что ей совершенно не жаль.

Кейтлин прожевала хлопья и улыбнулась Мари.

— Привет, Мари, — сказала она.

— Привет, Фасолинка, — улыбнулась ребенку Мари.

Иногда Мари расстраивало, что Кейтлин всегда так беззаботна и счастлива. Она была слишком мала, чтобы понимать, что такое неотвратимая судьба.

— Привет, Мари, — сказала Кейтлин и помахала ложкой.

— Привет, Фасолинка, — ответила Мари.

Эллен сунула руки в карманы.

— Итак, как я уже сказала, новая няня приступает к работе в понедельник. Надеюсь, ты уже определилась со своим местом жительства. Ты могла бы отправиться домой, к своей матери.

Мари промолчала. Она не могла отправиться домой. К своей матери. К матери, которая решила, что Мари должна платить ей за комнату, после того как она вернулась домой, закончив колледж. Которая отказалась платить за хорошего адвоката, когда Мари арестовали. Которая не приехала, чтобы встретить Мари в день, когда ее выпустили из тюрьмы. Мари всегда поражало материнское безразличие. Она посмотрела на Кейтлин — девочка ела хлопья руками — и подумала, что могла бы простить этой малышке все на свете.

— Мне пора на работу, — заявила Эллен. — Бенуа обещал вернуться домой пораньше, так что, когда он придет, ты можешь начать собирать вещи.

— Привет, Мари, — сказала Кейтлин.

Мари улыбнулась Кейтлин и разгладила деньги на ладони. Новенькие хрустящие банкноты. Она аккуратно сложила их и убрала в задний карман джинсов. Так, значит, Эллен считает, что ей некуда отправиться, кроме как к матери? Довольно оскорбительно. Но Эллен всегда недооценивала Мари. А Мари была способна на большее.

— Привет, Кейтлин, — произнесла она, подумав.

— Привет.

— Не думай, что я ничего не понимаю, — сказала Эллен. — Я прекрасно знаю все твои уловки.

— В самом деле? Ты знаешь все мои уловки?

В первый раз Мари засомневалась в том, что Эллен действительно умна. Да, возможно, в определенном смысле так и было — Эллен была достаточно умна, чтобы получать хорошие оценки в школе и в университете, чтобы иметь так называемую хорошую работу и прилично зарабатывать. Даже более чем хорошо. Замечательное качество. Но Эллен абсолютно ничего не понимала в людях. Ей несказанно повезло выйти замуж за Бенуа Донеля, самого привлекательного и самого недооцененного в мире французского писателя из ныне живущих. Но разве она была благодарна судьбе за такую милость? Разве ценила то, что ей досталось? Разве старалась она день и ночь доказать, что достойна Бенуа? Нет. Она стояла здесь, в своей собственной прекрасной, уютной кухне, и предлагала деньги женщине, которая трахалась с ее мужем.

Эллен совершенно ничего не понимала в жизни. Причем с рождения.

Мари даже пожалела ее.

— Кстати, и не вздумай брать мою одежду, — сказала Эллен. — И не смей трогать мои драгоценности. И книги. Вообще ничего. Я серьезно. Я все проверю. После того как ты уйдешь, каждая вещь должна остаться на своем месте. Я прекрасно помню, где что лежит.

Мари широко улыбнулась.

— Ненавижу, когда ты так делаешь, — сказала Эллен. — Эта твоя улыбка — просто издевка.

Но Мари не могла сдержать улыбку. Это происходило помимо ее воли. Через пару секунд улыбка перешла в нервный смех. Мари смеялась громко, почти истерически, хотя ничего смешного в ситуации не было. Кейтлин тоже засмеялась.

Эллен закусила губу.

— Мне хочется тебя ударить.

— Так ударь, — посоветовала Мари и прикрыла рот ладонью. На нее вдруг напала икота.

— Мне правда очень хочется.

— Ну ударь. Давай. У тебя ведь масса причин.

На мгновение Эллен смешалась.

Мари снова икнула.

— Я почти утопила твою дочь. Я переспала с Хэрри Элфордом. Это очень веский повод. Это было больше десяти лет назад, и он меня напоил, но все же. Может быть, тебе стоит врезать мне за это. А, да, и еще. Я надевала твое кимоно. Красное шелковое.

Мари остановилась. Дальше заходить не следовало.

Эллен затрясло. Все ее тело дрожало.

— Ты была права. Мы уже давно не подруги, — добавила Мари. — Ты меня никогда не любила. Я была просто объектом благотворительности для твоей матери. Она вечно нас сравнивала, и всегда выходило так, что ты лучше. У меня не было ни единого шанса. И я считаю, ты должна радоваться хотя бы этому. В любом случае это твой единственный шанс. Завтра я буду уже далеко.

Эллен ударила Мари по щеке. Сильно. Мари почувствовала, как щека тут же загорелась. Она понятия не имела, что будет дальше, но ощутила почти ликование. Эллен действительно думала, что у нее есть все: счастье, семья, благополучие. Она думала, что имеет на это право. Мари прижала руку к горящему лицу. Эллен молча взяла свою сумку, ключи и направилась к двери. Идиотка даже не поцеловала на прощание Кейтлин — хотя бы мимоходом; она даже не оглянулась в дверях, чтобы сказать «до свидания».

Мари, тоже молча, смотрела ей вслед. Хоть бы Эллен уже скорее убралась.

Только после того, как она уйдет, Мари сможет решить, что ей забрать с собой.

— Я люблю свою жену, — сказал Бенуа Донель.

— Разумеется, — согласилась Мари. — Это очевидно.

Она заправила за ухо Кейтлин прядь ее мягких светлых волос. Они решили отвести Кейтлин в зоопарк. Бенуа сделал свои фирменные сэндвичи с яйцом и завернул их в фольгу. Еще они захватили с собой молочный шоколад и маленькие бутылочки с «Оранжиной». Это был их последний день. Первый и последний выход «в люди». Бенуа предложил пойти в какое-нибудь особенное место, чтобы как следует проводить Мари.

Мари была в ярости. Она не желала, чтобы ее отсылали вот так, тем более Бенуа. Она, Бенуа и Кейтлин стояли возле бассейна с морскими львами и смотрели, как они описывают бесконечные круги. День был хмурый, небо затянуло тяжелыми тучами, то и дело принимался накрапывать дождик.

— Я женился на ней не из-за денег, если ты так думаешь, — сказал Бенуа.

— Я этого не говорила.

— Хотя на самом деле… может быть, немного. Мы познакомились в Париже. Когда я увидел ее в первый раз, она пила диетическую колу и смотрела на Сену. И я подумал — вот женщина, которая может меня спасти. Она жила в дорогом отеле. В Сен-Мишель.

— Но ты ее любишь, — повторила Мари. — Это ты хочешь мне сказать? Именно здесь и сейчас? Что ты любишь свою жену?

— Люблю.

Мари не поверила ему ни на минуту. Но, даже зная, что это неправда, она предпочла бы, чтобы Бенуа этого не говорил. Совершенно лишняя информация. Эллен снова выигрывала; она всегда выигрывала, несмотря на то что Мари не принимала участия в состязаниях.

А Мари всегда проигрывала. Эллен отправилась в магистратуру. Мари отправилась в исправительно-трудовое учреждение общего режима. Но Бенуа Донель не был для Мари предметом соперничества. Он был нужен ей не потому, что принадлежал Эллен. Он был нужен ей, потому что делал сэндвичи из багета. Потому что они занимались любовью днем. Потому что он написал «Вирджини на море» — книгу, которая принесла ей покой и счастье, когда она сидела в тюрьме. Не было на свете вещи, которую Мари любила бы больше. И ее сотворил Бенуа Донель. При мысли о том, что это сделал живой человек, человек из плоти и крови, Мари охватывал трепет и ужас. Так что дело было вовсе не в стремлении поквитаться с Эллен. Бенуа Донель был нужен ей, потому что она любила его.

И она была нужна ему. Он любил ее.

Так решила Мари.

Кто-то в отношениях должен принимать решения. В прошлый раз это сделал Хуан Хосе — он ограбил банк и убедил Мари бежать с ним в Мексику. Но Бенуа, судя по всему, требовалась помощь.

— Странно, — произнес Бенуа после долгой паузы. — Странно, что сегодня ты захотела пойти именно сюда.

— Почему? — Мари прекрасно знала ответ. — Что тут странного?

Два морских льва выпрыгнули из воды. Кейтлин захлопала в ладоши.

— Смотри, Мари, смотри!

— Морские львы, — сказала Мари. Она прижала ладони к стеклянному бортику бассейна, и Кейтлин сделала то же самое.

— Морские львы, — повторила она.

— Они красивые, правда?

— Да, — ответила Кейтлин. — Да! Да! Да! — Она была в полном восторге.

Вот этого Мари не любила — когда Кейтлин начинала визжать. Она покачала головой:

— Тише, Фасолинка.

Морские львы скрылись под водой. Через несколько секунд они снова выпрыгнули. Один приземлился на искусственную скалу, возвышавшуюся посреди бассейна, и на мгновение замер там, выгнув спину, но, видимо, передумал и опять скользнул в воду.

— Почему странно? — снова спросила Мари.

Она хотела заставить Бенуа поговорить с ней. По-настоящему они разговаривали только один раз, тогда, на кухне, когда он рассказал ей про свою умершую сестру. — Скажи мне, почему?

Он откинул волосы со лба.

Мари потеребила сережки — маленькие изящные золотые кольца. Серьги Эллен. Она подворовывала у Эллен каждый день — начиная с сыра и виски и кончая красным кимоно и серьгами. И она не раз таскала у Эллен из кошелька двадцатки.

Бенуа по-прежнему молчал.

Кейтлин принялась бегать вокруг бассейна, гоняясь за морскими львами.

— Может быть… — начала Мари.

Она не в силах была больше ждать и решила сама ответить на свой вопрос. У них оставалось все меньше времени. Именно сегодня Эллен, наверное, придет с работы пораньше. В конце концов, до нее должно дойти, что доверять Мари нельзя. В этом Эллен оказалась совершенно права.

— Может быть… — повторила Мари и посмотрела на Кейтлин. Кейтлин прекратила бегать и снова прижала ладони к бортику бассейна. — Может быть, тебе кажется, что это странно, потому что ты написал книгу, которая называется «Вирджини на море». Прекрасную книгу о сердитой девочке, влюбленной в больного морского льва. Она приходит к этому льву, когда у нее в жизни случаются трудности. Она приходит к нему, когда случается что-то хорошее. Она любит этого льва больше всего и всех на свете. И вот теперь, когда у тебя один из самых сложных моментов в жизни, мы стоим здесь и смотрим на морских львов.

Кажется, Бенуа начал что-то понимать. Лицо его чуть прояснилось. Мари всегда нравилось это лицо, даже до того, как они встретились — она миллион раз смотрела на фотографию на обложке. Волосы, спадающие на лоб, закрывающие глаза. Немного озорная улыбка. Она полезла в свой рюкзак и вытащила потрепанную «Вирджини на море», которую так и не вернула в тюремную библиотеку. Бумажная обложка была заламинирована, на корешок наклеен желтый ярлык с номером.

— Может, подпишешь ее? — спросила Мари. — Перед тем как я уйду?

Бенуа, словно не веря своим глазам, взял книгу у нее из рук.

— Подумать только, — медленно произнес он. — Mon Dieu. [5] У тебя есть эта книга? Ты ее читала?

Правда? Спасибо. Поверить не могу. Ты постоянно удивляешь меня, Мари. О господи, Мари!

Мари очень нравилось, как Бенуа Донель произносит ее имя. У него это получалось как-то по-особенному. В его устах ее имя звучало очень по-французски.

— Я люблю эту книгу, — сказала Мари. — Она моя самая любимая из всех. «Вирджини на море».

— Правда? — переспросил Бенуа. — Ты ее любишь? Vraiment? [6] Да?

— Да.

— Я не знал. Я понятия не имел.

— Вот, сейчас я тебе сказала.

— Это какое-то безумие, — сказал Бенуа. — Я люблю свою жену.

— Ты уже говорил.

— Это правда.

— Неправда. — Мари сжала его руки в своих. — Ты боишься. Чувствуешь себя виноватым. Ты привязан к Эллен. Признателен ей. Я понимаю. Может быть, когда-то ты любил ее. Давным-давно. Но больше не любишь. Ты любишь меня.

— Она покрыта пластиком. — Бенуа освободил руки и прижал книгу к щеке Мари. — Книга, я имею в виду. Почему?

— Я взяла ее в библиотеке. Когда сидела в тюрьме. Они ламинируют все книги, чтобы лучше сохранялись.

— В американских тюремных библиотеках есть «Вирджини на море»?

Мари тоже думала, что это настоящее чудо. Найти книгу, которая ночь за ночью приносила ей счастье в тюремной камере. Объяснить это было невозможно. Так же как и то, что жизнь привела ее прямо к Бенуа Донелю, автору книги, реальному человеку. И к Кейтлин. Восхитительной Кейтлин, которая снова принялась гоняться за львами.

Мари опять взяла Бенуа за руки. На этот раз он не отнял их.

— Я не люблю свою жену? — спросил он.

Он ждал, что Мари ответит, но вместо этого она молча поцеловала его. Запустила пальцы ему в волосы, прижалась всем телом и поцеловала. В зоопарке, рядом с морскими львами. И Бенуа Донель, который любил — а может, не любил — свою жену, ответил на ее поцелуй с не меньшим пылом.

— Смотрите! — закричала Кейтлин.

Они оторвались друг от друга. Бенуа несколько раз моргнул. Прямо напротив них, на вершине скалы, стоял морской лев. Задрав голову, он смотрел на солнце, которое показалось из-за туч.

— Ты напоминаешь мне мою сестру, — сказал Бенуа.

— Натали?

— Да.

— Натали, которая покончила с собой. Я похожа на нее?

— Да. Oui. [7] Похожа. Я написал эту книгу для нее.

Это Мари понравилось. Очень.

— Твоя сестра, — повторила она. В этом было что-то двусмысленное, возможно, кровосмесительное. Он потерял свою сестру, но вместо нее обрел Мари. В конце концов, Бенуа должен осознать, что их жизни неразрывно связаны. Эллен была необходима ему на определенной ступени жизни, как самой Мари необходима была тюрьма — своего рода свобода, возможность отдохнуть и залечить свои раны. Может быть, он будет даже немного скучать по Эллен, но жена — это не то, что нужно ему на самом деле.

Мари снова поцеловала его, нежно и медленно.

Кейтлин носилась вокруг них; Мари слышала топот ее ножек.

— Я морской лев! — вопила Кейтлин, размахивая руками. Она привыкла к тому, что Бенуа и Мари все время целуются.

Сестра. Мари напоминала Бенуа Донелю его давно умершую сестру. Мари была Вирджини. Любовь всей его жизни.

Бенуа укладывал вещи Кейтлин. Ее любимые игрушки. Ее любимую одежду, ее любимые книжки, любимые DVD. У Кейтлин было множество любимых вещей. И у Бенуа тоже были книги. Диски. Одежда. Он набил вещами четыре одинаковых чемодана и взял прогулочную коляску Кейтлин. Мари собрала в сумку то, что могло понадобиться им в самолете.

— Красивые чемоданы, — заметила она, кивнув на багаж Бенуа.

— Свадебный подарок, — ответил он.

Вещи Мари уместились в тот же самый рюкзак, с которым она прибыла в дом Эллен, несмотря на то, что к ним прибавилось красное кимоно Эллен и еще кое-что по мелочи: серьги, серебряные браслеты, лавандовая пена для ванны.

То, что они собирались сделать, не считалось незаконным. Кейтлин была дочерью Бенуа. У них у всех были паспорта. Мари и сама не знала, чья это была идея, сбежать, — ее или Бенуа. Или, может быть, ее идея, которую она каким-то образом сумела внушить Бенуа.

— Париж, — сказал Бенуа.

Его глаза горели безумным, почти фанатичным огнем.

— Другого такого города нет. Ничто с ним не сравнится. Натали всегда говорила мне, что больше я нигде не выживу. Мы едем в Париж.

Он заглянул в бумажник:

— Но у меня нет билетов. Я имею в виду билеты на самолет. У меня их нет.

Билеты он заказал по телефону.

— Это электронные билеты, — сказала Мари. — Мы получим их у стойки регистрации.

Ее вдруг пронзило ощущение, что все это у нее в жизни уже было. Спешный отъезд, непонятная радость от того, что приходится все бросать. Только в этот раз было немного сложнее: нужно было взять с собой детскую чашку с крышкой и носиком, подгузники, особый, экологически чистый сыр… Ребенка. Коляску. Может быть, это означало, что Мари повзрослела.

— Мы едем в Париж! — воскликнула Мари, схватив Кейтлин на руки. Она принялась кружить девочку, все быстрее и быстрее, пока обе они, смеясь, не упали на кровать.

— Все это плохо кончится, — предсказал Бенуа, застегивая последний чемодан. Он улыбался.

Мари отбросила с лица шелковистые белокурые волосы Кейтлин — они попали ей в рот. Из носа у Кейтлин текло, и она вытерла его подолом своей футболки. Они по-прежнему будут вместе смотреть телевизор, и принимать ванны, и гулять днем. Но в Париже. В Париже есть замечательные сады, и набережная Сены, где можно гулять. И прекрасная, вкуснейшая еда.

— Ведь так и будет, знаешь, — повторил Бенуа.

— Ничего я не знаю, — сказала Мари.

Хуан Хосе кончил плохо. Повесился на веревке, которую сплел из простыни. В последний раз они увиделись в зале суда; на них обоих была тюремная форма. Ее повели в одну сторону, его в другую, и это оказался последний раз, когда она видела его живым: в наручниках, с опущенной головой.

Она накрутила на палец прядь волос Кейтлин и дотронулась до кончика носа Бенуа. Нос был похож на клюв. Такой нос мог принадлежать только парижанину.

— Может быть, и нет, — сказала Мари.

В аэропорт они приехали на такси.

Потом пообедали в «Макдоналдсе», расположенном неподалеку от выхода на летное поле. Правила Эллен больше не действовали. Кейтлин впервые в жизни съела чизбургер и была вне себя от радости.

— Мне нравится, — заявила она, облизывая губы. — Нравится, нравится!

Картошка фри понравилась ей не меньше.

И маленькая игрушка, которая оказалась в коробке, — пластмассовая фигурка героя какого-то нового фильма, которого ни Мари, ни Бенуа не сумели распознать.

Телефон Бенуа зазвонил в первый раз, когда они сидели в «Макдоналдсе».

— Это Эллен, — сказал Бенуа.

Мари кивнула.

Бенуа не стал отвечать на звонок.

Телефон зазвонил снова возле киоска с журналами, потом в зале вылета, когда Мари читала Кейтлин книжку. Бенуа нервно расхаживал взад и вперед. Мари делала вид, что нисколько не волнуется. Бенуа закурил, и полицейский тут же попросил его потушить сигарету.

— Я поговорю с мамочкой? — спросила Кейтлин и протянула руку к телефону.

— Нет, — сказала Мари. — Мамочка еще на работе. — И продолжила читать. — Смотри, Кейтлин. Мишку еще не нашли. Ты перевернешь мне страницу?

Кейтлин перевернула страницу.

Бенуа не отвечал на звонки, но каждый раз смотрел на экран, проверяя, кто звонит, и с каждым разом лицо его становилось все напряженнее и напряженнее. Мари не спрашивала, кто там, потому что ответ был понятен и так. Посадка в самолет все никак не начиналась. Почему он так нервничает? Чего он еще ожидал? Что Эллен вернется домой и даже не заметит, что они исчезли? Что она не станет ничего предпринимать? Упс, семья испарилась. Ну ладно. Конечно же она встревожится. И будет звонить. Они решили сбежать. Уехать во Францию. Этот выбор они сделали вместе, стоя возле бассейна с морскими львами. Бенуа нужно было всего-навсего выключить телефон, но он, судя по всему, был не в состоянии сделать это.

Только когда посадка в самолет была закончена и бортпроводники попросили всех пристегнуть ремни и отключить все электронные устройства, когда самолет стал разгоняться на взлетной полосе, Бенуа решился прослушать голосовые сообщения.

Самолет стал взлетать. Мари взяла Кейтлин за руку.

— Громко, — сказала Кейтлин.

Мари с ней согласилась.

За стеклом иллюминатора был Атлантический океан. Мари посмотрела на простиравшееся под ними бескрайнее водное пространство. Звонки Эллен не задержали самолет. Они были в небе, на пути в Европу. Мари никогда не думала, что сможет попасть туда. Все, что она хотела в этой жизни, было здесь, с ней рядом. Сообщения на мобильном ее нисколько не касались. Бенуа отложил телефон в сторону и поправил плед, которым была укрыта Кейтлин. Она уже успела заснуть. Светлые спутанные волосы падали на ее прелестное, совершенное личико; щека была испачкана кетчупом.

— Она сказала, что тебя арестуют за похищение ребенка. Сказала, что ты никогда не выйдешь из тюрьмы. Будешь гнить в камере до конца своих дней, она сделает для этого все, что только возможно. Она уже звонила в полицию, и они выписали ордер на твой арест. И еще она сказала, что я совершил свою большую ошибку в жизни и пожалею об этом. Но ничего страшного — она меня прощает.

— Она тебя прощает?

— Так она сказала.

Женщина, сидящая позади них, осторожно дотронулась до плеча Бенуа ногой. Нога была в носке. Полосатом, с темно-синими и бирюзовыми полосками.

— C’est toi, non? [8] — сказала она шепотом. До вольно игриво, впрочем. — Бенуа Донель? Oui.

Бенуа Донель. Бенуа Донель.

Мари посмотрела на Бенуа. Не отвечая женщине, он посмотрел на Мари.

— Je sais que c’est toi. Je le sais. Je le sais. [9]

Она снова пихнула Бенуа ногой, уже сильнее.

Мари покосилась на носок.

— Она тебя знает, — сказала она.

— Merde, — сказал Бенуа. Женщина в полосатых носках поднялась со своего места и подошла к ним. Она встала в проходе, склонилась над Бенуа Донелем и обхватила его лицо ладонями. Потом расцеловала в обе щеки. Потом впилась в его рот.

— Кто это? — спросила Кейтлин. Мари покачала головой.

— У нее длинные волосы, — заметила Кейтлин. Белокурые волосы женщины доходили ей до пояса. Мари с трудом подавила в себе искушение вцепиться в них. Закончив целовать Бенуа, женщина опустилась на пол, положила голову ему на колени и заплакала.

— Бенуа? — не вытерпела Мари.

Бенуа погладил рыдающую женщину по голове и взглянул на Мари.

— Это Лили Годе, — сказал он. — Я не видел ее много лет.

Мари кивнула.

Женщина, не поднимаясь с колен, подняла голову и вытерла слезы. Разрез глаз у нее был необычный — как будто она была наполовину азиаткой. Только сейчас она заметила Мари.

— Вы ничего не слышали обо мне? — спросила она.

Мари снова покачала головой.

— А должна была?

— Я актриса, — сказала женщина.

— А я сидела в тюрьме, — сказала Мари.

Лили Годе недоуменно моргнула.

И сказала что-то по-французски Бенуа.

— Все нормально, — сказал он и пожал плечами.

— Ты живешь в Нью-Йорке, — сказала Лили. — Я сама только что из Нью-Йорка. Мой фильм участвовал в кинофестивале Трайбека. Они ели хот-доги. Зрители. Смотрели мой фильм и ели хот-доги.

— Какой кошмар. Нелегкое испытание для тебя.

— Ты, наверное, знал, что я в Нью-Йорке? — Она заглянула Бенуа в глаза. — Читал обо мне в газетах?

— Я не знал, Лили.

Мари совсем не понравилось, что он называет ее по имени. Они явно были давно и хорошо знакомы.

— Это твоя жена? — спросила Лили. — Я слышала, что ты женился. А это кто? Твоя малышка?

— Я большая, — сказала Кейтлин.

— Excusez-moi. [10] Это твоя большая дочка?

— Oui. Кейтлин. Elle a presque trois ans. [11]

— Ta petite fille, [12] — Лили улыбнулась Кейтлин. На глазах у нее опять выступили слезы. — Я искала его, — обратилась она к Мари. — Je l’ai cherché et cherché. [13] Все эти годы. Я его искала.

Лили снова зарыдала и почти упала на руки бортпроводника, маячившего поблизости. Бенуа отстегнул ремень.

— Что ты делаешь? — спросила Мари. — Не надо.

Но Бенуа уже встал с сиденья. Он похлопал бортпроводника по плечу, и тот передал ему рыдающую французскую актрису.

— Тетя плачет. — Возбужденная Кейтлин показала на Лили пальцем.

Хуже того, слезы показались и на глазах Бенуа Донеля.

— Я искала его. — Французская актриса посмотрела на Мари из-за плеча Бенуа. — Искала. Все время искала. Долгие годы. Я звонила его grand-mére, [14] но она мне ничего не сказала. Он не хотел, чтобы его нашли. Mon coeur etait battu. Comprends? [15]

И улыбнулась.

Улыбка у французской актрисы была удивительная. Ослепительная и совершенно безумная. Обвив руками шею Бенуа, она излучала абсолютное счастье, так что казалась почти умственно отсталой. Мари подумала, что это отвратительно.

— Я люблю этого человека, — сообщила ей Лили. — Я люблю Бенуа Донеля. Je suis très heu reuse [16] видеть его снова. Comprends?

Она еще раз поцеловала Бенуа сначала в одну щеку, потом в другую. Ее волосы неприятно лезли ему в глаза.

— Я хочу Элмо, — сказала Кейтлин и схватила Мари за руку.

— Я не знаю, где он, Кит Кат.

— Я хочу Элмо.

По крайней мере, у Мари появился повод вмешаться в разговор и подпортить радость французской актрисы.

— Ты не знаешь, где он, Бенуа? Элмо, игрушка Кейтлин? Ты его взял?

— Он в каком-то из чемоданов.

— Хочу Элмо, — стояла на своем Кейтлин.

— Он в багаже, Кейтлин, — объяснила Мари. Она вытащила из сумки плюшевого кролика.

— Voilà, [17] — объявила Мари.

Кейтлин потрясла головой:

— Нет.

Мари погладила пушистые ушки. Кролик ей нравился.

— Кто это разговаривает с папой? — спросила Кейтлин.

Мари обернулась. Как ее назвать: стерва, сука, французская актриса? Она пожала плечами.

— Я хочу чизбургер. — Кейтлин повысила голос. — Хочу к мамочке. Где мамочка?

— Мамочка на работе, глупая Фасолинка, — сказала Мари.

Дома Кейтлин никогда не спрашивала про мать. Эллен могло не быть дома четырнадцать часов, и никто этого не замечал. Кейтлин всегда была счастлива с Мари и с удовольствием проводила с ней время. Иногда, когда Эллен возвращалась домой, Кейтлин уже спала.

— Хочешь, я тебе почитаю?

Мари, замечательная няня, знающая, как правильно обращаться с детьми, вынула из сумки книжку о потерявшемся плюшевом медвежонке и принялась читать вслух. Бенуа по-прежнему торчал в проходе со своей умственно отсталой французской актрисой. Мари читала Кейтлин, а Бенуа вместе с Лили Годе решили наконец сесть и устроились на сиденьях позади. Пока Кейтлин переворачивала страницы, Мари украдкой косилась через плечо на французскую актрису, которая, держа Бенуа за руку, быстро-быстро рассказывала ему что-то по-французски.

Он бросил жену, бросил свой дом. Ради нее. Ради Мари. Она спасла его от скучного домашнего рабства, от Эллен. Но вот он сидит рядом ней и разговаривает с другой женщиной, с женщиной, которая целует его в губы, рыдает и разговаривает с ним о его бабушке. Все было не так. Неправильно. Французская актриса была симпатичной; у нее были длинные светлые волосы, и на ней была обтягивающая черная футболка. Но она была очень худой — чересчур худой, так что ее голова казалась Мари огромной по сравнению с телом. И взгляд у нее был быстрый, бегающий, как у какого-нибудь зверька.

Она положила голову на плечо Бенуа. Сквозь щель между сиденьями Бенуа посмотрел на Мари и попытался ободряюще кивнуть ей. Как раз в этот момент подошел бортпроводник с двумя бокалами шампанского. До спокойствия Мари было далеко. Слишком рано начала она злиться на Бенуа. Слишком рано для сожалений и упреков.

Мари не понимала, что такое сожаление. Например, не ее вина была в том, что Хуан Хосе решил покончить с собой. Когда он появился на пороге ее дома, она не могла знать, что случится дальше. Мари отвернулась от Бенуа и его французской актрисы. Донесся звон бокалов — они чокались. Французская актриса засмеялась. Смех ее был не менее отталкивающим, чем истерика со слезами. Мари взяла Кейтлин за руку и сделала вид, что кусает ее.

— Я ем твою руку, — зловещим голосом произнесла Мари. — Сейчас я съем ее всю. Вкусные, вкусные ручки!

Ручки у Кейтлин были чудесные — маленькие ладошки, крошечные пухленькие пальчики.

— Не надо, — засмеялась Кейтлин. — Нет. Не надо.

— Ну что ж, — задумалась Мари. — Тогда чем мы займемся?

— Давай смотреть телевизор, — решила Кейтлин.

Мари кивнула, совершенно успокоившись. Кейтлин по-прежнему знала, что и как нужно делать. Мари надела наушники на ее маленькую головку. На экране, встроенном в спинку сиденья впереди, появился французский мультфильм.

«О-ля-ля», — сказал черный кот.

— О-ля-ля, — повторила за ним Кейтлин. — Ля-ля-ля!

— О-о-о, — сказала Мари.

— Ля-ля-ля.

Чтобы смотреть французский мультик про черного кота, не обязательно было знать французский. Кейтлин не нужна была мамочка — она просто хотела узнать, где она. Элмо в чемодане. Мамочка в офисе. Ей даже не нужен был Бенуа. Только Мари. Мари нашла в сумке пачку сырных крекеров-рыбок, и они с Кейтлин смотрели телевизор, ели крекеры и были совершенно счастливы. Мари старалась не жалеть об огромной плазменной панели, стоявшей в гостиной Эллен, и об удобном кожаном диване, на котором она пересмотрела так много дурацких фильмов. Об их с Кейтлин неизменном распорядке дня. О жизни, которая осталась позади.

В доме Эллен Мари была счастлива.

Французская актриса выглядела такой хрупкой. Словно она ежеминутно нуждалась в мужчине, не могла даже дышать самостоятельно. Она то и дело клала голову на плечо Бенуа. Или на его колени.

— Никогда не будь такой, — сказала Мари Кейтлин. — Никогда.

Самолет приземлился. Бенуа и французская актриса разговаривали все время, пока шли через зал аэропорта, и потом, когда проходили таможню и паспортный контроль. Мари и Кейтлин стояли в другой очереди, для иностранцев. Они продолжали разговаривать и у багажной ленты, пока Мари высматривала их дурацкие чемоданы. Они появились один за другим: четыре чемодана, коляска и, наконец, рюкзак Мари.

— Все, — сказала Мари Бенуа.

Она погрузила багаж на тележку. Бенуа разговаривал с французской актрисой.

— Вези, — сказала Мари. Он повез тележку.

Мари взяла Кейтлин за руку и кивнула французской актрисе. Собственно, этого достаточно. Путешествие окончилось, и настало время прощаться. Но в тот момент, когда Мари, Бенуа и Кейтлин вышли из здания аэропорта и должны были, по идее, усесться во французское такси и отправиться навстречу своей новой жизни в Париже, Мари обнаружила, что Лили Годе от них не отстает. Более того, она принялась подталкивать их к ожидавшему ее черному автомобилю.

— Вы остановитесь у меня, — объяснила она Мари. — У меня полно места. Вам будет очень удобно. У меня много комнат. — Она взглянула на Кейтлин: — А для тебя у меня есть игрушки. Куклы, очень красивые.

Мари посмотрела на Бенуа. Она ни разу не спросила его, где они будут жить, когда приедут в Париж. Ей это даже в голову не пришло. Она думала, что они обсудят все в самолете, но Бенуа всю дорогу занимался французской актрисой. Мари полагала, что у него есть какой-никакой план. Все же это его страна.

— Это хорошо, — заверил ее Бенуа. — Очень удачно, что мы встретили Лили. В ее квартире Эллен нас не найдет.

— Ta femme? [18] — спросила Лили. — Эллен?

— Мамочка? — спросила Кейтлин. — Где мамочка?

Хоть бы Кейтлин уже перестала спрашивать о своей мамочке, подумала Мари.

— Он не пригласил меня на свадьбу, — сообщила Лили. Она держалась за край свитера Бенуа, как ребенок.

— Я была в тюрьме, — сказала Мари.

Лили, кажется, смутилась, но ничего не сказала. Мари разгадала ее тактику. Она собиралась обращаться с Мари, словно та была просто няней. Прислугой. Как будто ее тут не было.

— Она уже знает, что мы во Франции, — сказал Бенуа.

— Откуда? — не поняла Мари. — Как она узнала?

— Кредитка. Билеты.

Мари кивнула. Они ни о чем не подумали.

Скрыться от Эллен будет труднее, чем от полиции. И Кейтлин пропустила время своего дневного сна. И придется привыкать к смене часовых поясов.

— Ты ведь не разговаривал с Эллен, нет? — спросила Мари.

На самом деле у него и не было такой возможности, учитывая, что он ни на секунду не отлипал от французской актрисы, но Мари уже ни в чем не была уверена.

— Нет. — Бенуа покачал головой. — Только прослушал сообщения.

— Те, где она желает мне сгнить в тюрьме?

— Если я заплачу за отель ее кредиткой, она тут же узнает, где нас искать.

— У тебя нет собственной кредитки?

— Прекрати, Мари! — раздраженно оборвал он.

— Я живу в лучшем arrondissement [19] в Париже, — заявила французская актриса. Она говорила громко, как будто это могло улучшить ее произношение. — Там можно гулять. Там лучшие рестораны, самые красивые сады, лучшие музеи. И шопинг. Ты знаешь Париж? — Не дожидаясь ответа, она продолжила: — Это прекрасный город. Самый красивый в мире. Я всегда говорила Бенуа, что не могу его представить в другом месте.

— Так говорила его сестра, — сказала Мари.

Бенуа стал засовывать вещи в багажник черной машины, помогая шоферу. Таким образом он, с одной стороны, устранялся от участия в разговоре и, с другой стороны, давал понять, что решение остановиться у Лили Годе вроде как принято. Четыре чемодана и прогулочная коляска.

— Детское сиденье, — потребовала Кейтлин, когда Мари попыталась усадить ее в машину.

Они взяли все, кроме детского сиденья для автомобиля.

Раньше Мари никогда не приходилось думать о таких вещах. Вчера, когда они ездили на такси в зоопарк, Кейтлин и не вспомнила о своем сиденье. Мари взглянула на Лили Годе и вдруг вспомнила тюрьму. Раскаленную прачечную. Монотонное складывание одежды. В тюрьме невозможно было совершить серьезную ошибку. Надо было просто делать свою работу, стирать простыни, полотенца и формы, а потом еще простыни, полотенца и формы, и еще, и еще, и так бесконечно, пока все тело не начинало ломить от усталости. Мари на секунду закрыла глаза и глубоко вздохнула. Воздух Парижа был насыщен выхлопными газами.

— Ремень — тоже хорошо, — сказала она Кейтлин.

— Нет, — не согласилась та. — Детское сиденье.

— Все будет хорошо, Кит Кат. Я тебя пристегну. Тебе понравится, вот увидишь.

— Она скучает по матери, нет? — спросила Лили.

Мари поняла, что Лили пытается подорвать ее авторитет. Да, подругами им никогда не стать. Бенуа еще копался с сумками. Мари подошла к багажнику, наугад вытащила один чемодан, открыла его и вынула Элмо.

— C’est Elmo, [20] — сказала Лили. — У нас во Франции он тоже есть.

Мари сунула красную мягкую игрушку Кейтлин.

— Элмо, — сказала Кейтлин и прижала его к груди.

Мари застегнула на Кейтлин ремень безопасности и устроилась рядом с ней на заднем сиденье. Ноги пришлось поставить на возвышение между сиденьями, так что колени Мари упирались в грудь. Лили села с ними. От нее пахло какими-то цветочными духами, которые страшно раздражали Мари.

— Вам у меня понравится, — уверяла Лили.

Бенуа сел впереди, рядом с шофером. Мари опустила стекло со стороны Лили, и они тронулись.

Это Париж, подумала Мари, глядя на забитую машинами автостраду. Она закрыла глаза и опять перенеслась в тюремную прачечную. Она стояла напротив Руби Харт — Руби, с таким знакомым широким лицом, с тонкогубым ртом, в оранжевой форме — и держала один конец простыни. Руби держала другой. Мари сделала шаг к ней, и они сложили простыню пополам. Потом Руби снова взялась за один конец, а Мари за другой, и они сложили ее еще раз. И еще раз, и еще раз, пока простыня не превратилась в маленький прямоугольник. Руби сложила ее пополам в последний раз, а Мари в это время взяла из стопки следующую простыню, и они начали все сначала. Простыня за простыней, простыня за простыней.

Стены в квартире Лили Годе были увешаны книжными полками. Видимо, она была умной актрисой. Мари поискала «Вирджини на море» и нашла ее, французское издание, которое она никогда не видела раньше. Рядом стояли несколько сборников стихов Натали Донель.

Мари взяла с полки тоненькую книжечку в бумажной обложке и быстро просмотрела ее. Стихи были на французском. Она перевернула книгу, чтобы посмотреть на фотографию автора, и чуть не вздрогнула. На мгновение ей показалось, что она видит свое собственное фото. Действительно, Мари была очень похожа на умершую сестру Бенуа Донеля.

Не выпуская сборника стихов из рук, она достала «Вирджини на море». В отличие от издания Мари, где на обложке был черно-белый рисунок, изображающий девочку и морского льва, книгу Лили украшала лишь фотография пустынного пляжа. Заголовок, набранный мелким черным шрифтом, тоже был другой: Virginie а la mer. Мари открыла книгу, удивленная и несколько встревоженная, и обнаружила, что она тоже на французском.

Еще на полке стояла фотография в рамке, черно-белый снимок Лили Годе, Бенуа и Натали, покойной сестры, которая в то время еще не была покойницей. На фото они были подростками. На всех троих были джинсы и белые рубашки, лица серьезные, сосредоточенные. Они смотрели прямо в объектив.

Мари не могла отвести от них взгляд.

Бенуа ни разу не упоминал о французской актрисе, но у них явно было общее прошлое, тесно связанное к тому же с умершей Натали. Судя по всему, после смерти сестра стала для Бенуа своего рода идолом; нечто схожее Мари чувствовала по отношению к Хуану Хосе. Все же поразительно, до чего Мари была похожа на Натали. Густые темные волосы, темные глаза. Даже разрез глаз был одинаковый, даже выражение. Дерзкий, вызывающий взгляд. Внушительное декольте. Натали на фото скрестила руки на груди, как будто бы старалась спрятать ее, и Мари вспомнила, что в подростковом возрасте делала точно так же. Хорошо, что теперь ей уже тридцать и скрывать грудь нет нужды.

Видя это несомненное сходство, Мари почувствовала себя немного более уверенно. Этот мужчина, французский писатель, — не случайный человек в ее жизни. Не мимолетный эпизод, не средство отомстить Эллен за все несправедливости детства. А Мари — не очередная женщина в его длинном списке. Она — реинкарнация покойной сестры Бенуа. Они предназначены друг для друга. Судьба, подумала Мари. Вот самое подходящее для этого слово.

Мари немного мучила совесть за то, что она почти не обращает внимания на Кейтлин, но где-то в глубине квартиры слышались голоса Лили и Бенуа; они весело болтали, относя в спальню чемоданы; потом Лили взялась показывать Бенуа свои апартаменты, и Кейтлин отправилась с ними. Потом раздался хлопок открываемой бутылки, звон бокалов, снова поцелуй в обе щеки — мерзкий, отвратительный звук. Мари смотрела на фотографию Бенуа. Совсем юный. На много лет моложе, чем на том снимке, что был в ее книге. Гораздо менее привлекательный. Немного нелепый. Слишком короткие волосы. На нем были приталенный пиджак, рубашка с запонками и узкий галстук. В правом ухе болталась серьга. Лицо открытое, наивное. Пока еще у него нет американской жены. Нет покойной сестры. Он еще не знает, что ожидает его в будущем.

Подошла Лили, взяла из рук Мари книги и вернула их на полку.

— Я люблю эту фотографию, — сказала она. — И я любила Натали. Очень. Она была моей лучшей подругой. Они оба были моими друзьями, Натали и Бенуа. Самыми лучшими в мире. Хотя Бенуа, он был больше чем друг. Comprends? Он был у меня самым первым. Первая любовь не забывается. И невозможно полюбить так еще раз. Comprends?

Мари молча смотрела на нее, стараясь ничем не выдать своих эмоций. Эти сведения, по ее мнению, были совершенно лишними. Лучше бы Лили держала их при себе.

— Я хотела его убить, когда он уехал в Америку. — Лили кивнула на снимок Бенуа. — Он просто исчез. Уехал — и все. Даже не попрощался. Его бабушка сказала, что он женился на какой-то американке, но не дала мне ни адреса, ни телефона. Я ее умоляла, но все было бесполезно. Она всегда меня недолюбливала. И вот, сначала я потеряла Натали, а потом и Бенуа.

Она улыбнулась Мари широкой безумной улыбкой, показав все зубы сразу. Ее черная обтягивающая футболка куда-то подевалась, и теперь на Лили была только черная шелковая маечка с тонкими бретельками.

— А теперь он вернулся.

Она сделала жест в сторону Бенуа, который нерешительно мялся в дверях. Он держал Кейтлин за руку, склонившись, чтобы она могла достать до его ладони.

Лили обернулась к Мари, словно ожидая ответа, но Мари чувствовала, что сказать ей нечего. Поэтому она просто смотрела на Лили. Она решила ни за что не отводить взгляда первой.

— Я не знаю, что обо всем этом думать, — снова заговорила Лили. — Я… как это… в шоке.

Мари поискала глазами Бенуа, но он повел Кейтлин в ванную, так что спасти от французской актрисы ее было некому. Мари подумала, что не будет злиться на него за это. Может быть, по крайней мере, он сменит Кейтлин подгузник. Она бы не отказалась от помощи. Скоро нужно будет начинать приучать Кейтлин к горшку. Эллен недавно сообщила Мари, что это необходимо и что это следующая ступень развития ребенка. Она надавала Мари кучу книжек про воспитание детей, но Мари не удосужилась их прочитать, потому что Кейтлин, в конце концов, была не ее дочерью. Она посмотрела на закрытую дверь ванной комнаты, мечтая, чтобы Бенуа и Кейтлин поскорее вышли.

Лили щелкнула пальцами.

— Это удивительно, да? То, что мы все оказались в одном самолете. Это… как это говорится, судьба? Да, судьба. У него ребенок. Девочка, наверное, похожа на жену? На жену Бенуа. Elle est très jolie? [21]

Мари покачала головой:

— Она похожа сама на себя. На Кейтлин.

— Напоминай мне, чтобы я всегда говорила по-английски, — сказала Лили. — Договорились? Напоминай. Comprends? Ты меня понимаешь?

— Я понимаю.

— Кто ты? — поинтересовалась Лили. — Если ты ему не жена, то кто? Его девушка?

— Да, — согласилась Мари.

— Vraiment? [22] И давно?

Мари не ответила.

— Давно ты его девушка?

Мари снова промолчала.

— Ты похожа на его сестру, — заметила Лили. Мари кивнула.

— Наверное, поэтому ты ему нравишься.

Это Мари тоже решила не комментировать.

— Но ты не такая красивая, как Натали. У них не было родителей, ты знаешь?

Мари этого не знала. Но конечно же французская актриса говорила неправду. У всех есть родители. Они могут умереть или разочаровать тебя так, что ты больше никогда в жизни не захочешь их видеть, но они, несомненно, есть. Без них невозможно появиться на свет.

— Этот день — шок для меня, — сказала Лили. — Если я вдруг покажусь тебе грубой. Я в шоке. Comprends?

— Я понимаю, — сказала Мари. — А я — девушка Бенуа. Ты это понимаешь?

Хотя рядом с Лили, одетой в черную комбинацию, это прозвучало глупо. Не то чтобы у нее было что показать — Лили была плоскогрудая. Но на ее стороне было прошлое. И Бенуа ответил на ее поцелуй в самолете — Мари это заметила.

Бенуа и Кейтлин вышли из ванной. Кейтлин подбежала к Мари и обняла ее за ногу.

— Поверить не могу, что ты не видел меня на фестивале, — обратилась Лили к Бенуа. — Обо мне писали в газетах. Я не только сыграла в фильме, я написала сценарий. Американцы — ужасные. Публика, я имею в виду. Они выходили из зала в середине фильма. Ели хот-доги. Ты мог бы позвонить мне, Бенуа. За все эти годы ты мог бы позвонить мне хоть раз. Я никуда не переезжала. Мой телефон не изменился.

Бенуа пожал плечами.

— Мне нужно было уехать, — сказал он.

Мари отчего-то не приходило в голову, что Бенуа знает не только ее и Кейтлин, но и других людей.

— Ты видел мои фильмы? — спросила Лили.

Бенуа снова пожал плечами:

— Лили…

— Ты не видел ни одного моего фильма? Я много снималась. Я всегда думала — Бенуа увидит меня в этом фильме и позвонит.

— Я их не видел.

— А ты? — Она повернулась к Мари.

— По-моему, я тебе сказала. Я сидела в тюрьме, — сказала Мари. — Там не показывают французское кино.

— Но у них есть французские книги, — вставил Бенуа.

Мари посмотрела на него и улыбнулась.

— Ты мне отвратителен, — заявила Лили. — Comprends?

Бенуа кивнул и уселся на кожаный диван — у Эллен в доме был почти такой же. Он закурил и положил ноги на журнальный столик. В этой квартире он явно чувствовал себя как дома, и это слегка раздражало.

— Ты читала его книгу? — спросила Лили у Мари.

Мари снова решила, что не будет отвечать. Не важно, если Лили подумает, что она дурочка. Она не станет соперничать с французской актрисой. Она отказывается видеть в ней конкурентку. Мари уже выиграла. Эллен вернулась домой и обнаружила, что никого нет.

— Она читала, — сказал Бенуа. — Она читала ее в американской тюрьме. Не хочу говорить про свою книгу.

— Она тебе понравилась? — затараторила Лили. — Почему ты сидела в тюрьме? Давно ты девушка Бенуа? Ты серьезно думаешь, что он тебя любит? Да? Он любит только себя. Он самый эгоистичный ублюдок в мире. Он не смотрел мои фильмы. За эти годы я получила два «Сезара». Я знаменита. Он тебя не любит.

Мари взглянула на Бенуа.

Ему следовало бы как-то унять свою французскую актрису.

— Я хочу есть, — сказала Кейтлин.

Они оставили нераспакованные чемоданы в квартире Лили Годе, расположенной в лучшем районе Парижа, и отправились в ресторан, который находился двумя кварталами ниже. Мари заказала первое же блюдо, название которого показалось ей знакомым — steak frites, [23] — и не ошиблась. Оно оказалось восхитительным. Она пила чудесное красное вино, которое заказал Бенуа, ела стейк, поджаристый сверху и красный внутри, политый густым перечным соусом, и сама себе удивлялась. Она была в Париже, в ресторане, и наслаждалась превосходным стейком.

Руби Харт по-прежнему сидела в тюрьме. Хуан Хосе был по-прежнему в могиле. Мать Мари по-прежнему жила в том же самом уродливом старом доме, в котором она провела последние тридцать лет. Мари была в Париже. Французский хлеб был удивительно вкусным, как и обещал Бенуа Донель.

В ресторане французская актриса снова принялась болтать по-французски. Она трещала без умолку, но Мари не ревновала. На самом деле она даже чувствовала облегчение. Ей не хотелось говорить. Не хотелось никому ничего объяснять. Не хотелось думать о том, что было раньше между Лили и Бенуа, или знать, о чем они разговаривают сейчас. Она хотела поесть. И накормить Кейтлин. Пока жуткая французская актриса занимала все внимание Бенуа, Мари как будто оказалась наедине с Кейтлин. Они были счастливы вместе, Кейтлин и Мари. До Бенуа.

— Привет, Кейтлин, — сказала Мари.

— Привет, Мари, — сказала Кейтлин.

— Привет, Кит Кат, — сказала Мари.

— Привет, Мари, — сказала Кейтлин.

— Во Франции все говорят по-французски, — сообщила Мари.

Кейтлин взяла у нее из тарелки ломтик жареного картофеля.

— По-французски это называется frite, — сказала Мари.

— Frite, — повторила Кейтлин.

Она прожевала картофель и взяла еще.

Мари пила вино. Кейтлин пила молоко. На десерт вместо шоколадного пудинга они заказали шоколадный мусс.

— Это еще вкуснее, — сказала Мари.

Обед ей очень понравился, несмотря на то что Бенуа Донель не обращал на них внимания. Французская актриса потащила его к бару и представила бармену и какой-то женщине с короткими волосами, в красной блузке и джинсах. Мари увидела, что он обменивается с ними поцелуями.

— Там папочка, — сказала Кейтлин. Мари кивнула.

— Мамочка на работе.

— Твоя мамочка много работает, — подтвердила Мари. Она посмотрела на почти пустой стаканчик с шоколадным муссом и отправила в рот последнюю ложку.

Подошел официант. Мари заказала виски и еще порцию шоколадного мусса. Заказ она сделала по-английски, но официант ее понял.

Счет оплатила Лили Годе.

— Я очень богата, — сказала она Мари и наклонилась, чтобы вынуть из сумочки кошелек.

Бесформенный серый свитер съехал с одного плеча, и показалась тонкая бретелька комбинации.

Дома, пока Мари готовила Кейтлин ко сну, французская актриса продолжала болтать. Она зажала Бенуа Донеля в углу кожаного дивана, так что ему оставалось только сидеть и слушать, и завела нескончаемый монолог, оживленно размахивая худыми руками. В какой-то момент она снова зарыдала. Она совершенно точно была истеричкой и ждала, как отреагирует на ее слезы Бенуа. Мари подумала, не страдает ли Лили Годе острым душевным расстройством.

Можно отправить ее в психбольницу, а самим прекрасно жить в ее огромной квартире в лучшем районе Парижа.

Возможно, Бенуа пора было спасать от французской актрисы, но Мари только что спасла его от жены. От его жены. Эллен Кендалл. И это стоило ей героических усилий. Они стояли возле бассейна с морскими львами, и все было кончено, и Бенуа пытался найти нужные слова, чтобы навсегда распрощаться с Мари. И вместо этого они оказались вместе. Во Франции.

Она спасет его еще раз, но позже. Сначала она искупает Кейтлин. В Нью-Йорке или в Париже порядок остается порядком. Они принимали ванну вместе, Кейтлин и Мари. Как всегда. И вдвоем им было намного лучше. По крайней мере, Кейтлин.

— Пузырьки, — потребовала Кейтлин.

Бенуа не забыл взять ее пластмассовых уток. Мари нашла их в третьем чемодане. Из своего рюкзака она достала лавандовую пену для ванны. В кухонном шкафчике французской актрисы она отыскала бутылку хорошего ирландского виски и налила себе стакан. Сегодня был длинный день. Очень длинный.

Кейтлин слишком устала, чтобы играть с утками.

Мари пришлось сделать над собой усилие, чтобы вымыть Кейтлин. Она лежала в ванне со стаканом виски и почти засыпала. Но нет, засыпать нельзя.

— Я вымою тебе голову, — сказала Мари. — Что скажешь?

Кейтлин кивнула.

Мари с усилием открыла глаза, вспоминая, где она. В Париже. В бегах. Не в отеле, а в квартире французской актрисы, знакомой Бенуа. Кремового оттенка прямоугольная ванна была не очень большой, обычного размера. Втроем с Бенуа они бы здесь точно не поместились. И вообще ванная комната была слишком простой, ничего особенного. Видимо, Лили Годе была так себе кинозвезда.

Они занимались сексом во Франции, в квартире французской актрисы. Пришлось вести себя тихо. Бенуа сказал, что не хочет, чтобы Лили их услышала.

— Может, тогда вообще не заниматься сексом? — спросила Мари.

Но конечно, она сказала это несерьезно. Беззвучный секс — в этом что-то было. Раньше они не обращали на это внимания. Поскольку Эллен проводила весь день на работе, это было не обязательно. Тогда опасность состояла в другом — нужно было тщательно убирать все следы. Разглаживать простыни. Следить за тем, чтобы на подушке не остался предательский волос.

Бенуа и Мари никогда не занимались сексом ночью, в темноте, и ощущения для Мари были совершенно иными. Она не видела Бенуа, его лицо, тело, но узнавала его на ощупь и на вкус. Его рот, его губы, втягивающие ее сосок, его зубы. Мари молчала, возвращая Бенуа себе, отнимая его у французской актрисы.

Секс. Благодаря сексу Мари, пьяная, уставшая, по горло сытая внезапно возникшей в ее жизни французской актрисой, похожей на маленького юркого зверька, вдруг вспомнила, почему она с Бенуа. Вспомнила, что она безумно влюблена. Про себя она порадовалась, что не уснула сразу после ванны. Все так же молча, не издавая ни звука, она обхватила его ногами, заставляя войти глубже. Все шесть лет в тюрьме секса у нее не было. И каждый раз, занимаясь любовью с Бенуа, она была ему благодарна. Она чувствовала себя живой. И хотела еще и еще.

Ничего. Она может молчать.

Это не смертельно.

Они сбежали вдвоем.

Между ними все еще есть эта страсть.

Утром они проснутся и будут есть на завтрак свежие круассаны. Испеченные в Париже.

— Я люблю тебя, — сказала Мари.

После всего, что произошло сегодня, это прозвучало особенно благородно. В первый раз Мари призналась Бенуа, что любит его. Он пробормотал что-то в ответ, уткнувшись лицом в ее тонкую ключицу.

— Moi aussi, [24] — расслышала Мари. Что означали эти слова, она не знала, но почувствовала умиротворение. Она верила в завтрашний день. В то, что будет завтрак.

Она уже забыла, каково это — засыпать рядом с кем-то. Бенуа был ниже ростом. Он лежал на боку, повернувшись к Мари спиной. Она тесно прижала его к себе и провалилась в сон.

* * *

Мари открыла глаза и увидела, что Лили Годе сидит на черном кожаном кресле-подушке в углу гостевой спальни. И смотрит на них. На ней была прозрачная черная ночная рубашка, едва прикрывавшая бедра.

— У тебя красивая грудь, — сказала она Мари.

Бенуа спал, лежа на боку. Мари потянулась за простыней и прикрыла их обоих.

— Намного больше, чем у меня, — добавила французская актриса.

— Уйди, — сказала Мари.

— Она настоящая? Твоя грудь?

Мари не ответила.

Лили пожевала прядь своих длинных светлых волос.

— Спасибо тебе, что привела его обратно ко мне, — сказала она. — Правда. Я очень тебе благодарна. Его слишком долго не было. Я ждала, когда он вернется. Я всегда знала, что однажды он вернется. Я дам тебе денег. Ты сможешь путешествовать. Или вернуться домой, в свою Америку. И к своим хот-догам.

— Хот-доги, — повторила Мари. — Я тебя не понимаю.

— Американцы любят хот-доги. Dégoûtant, [25] — сказала Лили Годе. — Я дам тебе денег. Ты поедешь домой. Или оставайся в Париже. Почему нет? Это большой город. Мне не важно, куда ты поедешь. Я очень известная актриса. Я тебе помогу. Он мой. Он принадлежит мне. И ты это знаешь. Comprends?

Мари немного откинула простыню, чтобы было видно ее большую — и настоящую — грудь.

— Ты ведь знаешь, что долго это не продлится, — продолжила французская актриса. — Он занимается сексом со всеми подряд. Ему всегда это нравилось. Натали не хотела знакомить его со своими подругами. Ему было все равно, что она чувствовала. Он трахал все, что шевелится. Comprends? Спроси его сама. Разбуди его. Разбуди его!

Мари склонилась над Бенуа Донелем и осторожно потрясла его за плечо. Не открывая глаз, он потянул ее к себе, чтобы поцеловать, и запустил руки в ее волосы. Мари прильнула к нему. Она хотела, чтобы французская актриса это видела. Чтобы она поняла, что происходит между ними в постели.

— Arrête, [26] — подала голос французская актриса.

Бенуа замер.

— Она в нашей комнате, — прошептала Мари.

— В моей комнате, — поправила Лили. — Моя квартира, моя комната.

— Лили? — Бенуа оторвался от Мари и сел в постели.

— Три года. — Лили обращалась исключительно к Бенуа и смотрела только на него, но специально говорила медленно, тщательно подбирая английские слова. Чтобы Мари ее понимала. — Прошло три года. За это время я не получила от тебя ни слова. У тебя ребенок от другой женщины.

— Мне нужно было уехать, — возразил Бенуа. — Я не обязан был ничего тебе объяснять. Я ничего тебе не должен.

— Ты мне должен. Ты кое-что обещал мне.

— Моя сестра умерла. — Голос у Бенуа был злой. — Она покончила с собой. Она повесилась в твоем загородном доме. Ты была там. Ты нашла ее тело.

— В то лето ты трахал меня каждый день и каждую ночь.

— Ты неправильно поняла меня, Лили. Мы тогда сошли с ума. От горя. Только и всего. Мне нужно было уехать от всего. С тобой все в порядке. Ты большая звезда. Ты всегда знала, что ею станешь.

Лили Годе словно обезумела. Она затараторила по-французски, быстро-быстро, и в конце каждой фразы Мари слышала одно и то же слово. Comprends? Comprends? Comprends? Видимо, Бенуа отказывался понимать. Или отказывался дать ей то, чего она требовала. Французская актриса размахивала руками, жевала волосы и, наконец, не выдержав, подбежала к кровати, сдернула с Мари простыню и обозвала ее. Слово было Мари незнакомо, но она прекрасно поняла, что оно означало: шлюха, проститутка, что-то мерзкое. Мари думала, что в наше время женщины уже не обзывают других женщин шлюхами. Она заметила, что французская актриса снова уставилась на ее грудь. Мари опустила взгляд и увидела, что возле соска осталась красная отметина от зубов Бенуа. Он укусил ее довольно сильно, так, будто хотел в самом деле оторвать от нее кусок.

Бенуа, голый, вскочил к постели и перехватил Лили прежде, чем она успела броситься на Мари. Мари была очень ему благодарна. Ногти у французской актрисы были длинные, а глаза сумасшедшие. Бенуа сжал ее плечи и попытался вытолкать из комнаты. Бретелька свалилась с плеча Лили, обнажив одну грудь. Грудь была маленькая, гораздо меньше, чем у Мари, но прекрасной формы. Мари заметила, что, пока Бенуа старался оттеснить Лили от кровати, его член встал. Лили опять зарыдала. Она молотила кулаками по его груди и кричала.

— Je te déteste, [27] — повторяла она сквозь слезы.

Мари вдруг почувствовала, что смертельно устала. Как никогда в жизни. Даже больше, чем в тот день, когда мать Эллен объявила, что не может заплатить за ее обучение в колледже, и предложила небольшую сумму на учебники. Больше, чем в тот день, когда она вышла из ворот тюрьмы и увидела, что никто ее не встречает. Она села в кровати, молча глядя на Лили и Бенуа. Французское шоу чокнутых. У нее не было сил защищать то, что она считала своим.

Так ей и надо.

Так всегда говорила ее мать. Каждый раз, когда Мари попадала в неприятности: когда ее поймали в супермаркете с украденной помадой, когда уличили в списывании на контрольной по алгебре, когда отправили в тюрьму за соучастие в тяжком преступлении.

Так ей и надо . Материнские слова.

Матери было бы стыдно за нее, узнай она, что сделала Мари с мужем Эллен. Когда стала известна история с Хэрри Элфордом, она заняла сторону Эллен. Сейчас она сказала бы, что Мари получила то, что заслужила. Пусть теперь сидит и смотрит на то, как дерутся ее любовник — чужой муж — и его французская актриса.

— Comprends? — визжала французская актриса. Она с силой ударяла Бенуа в грудь. С каждым новым comprends.

Дурацкая челка Бенуа, которая так нравилась Мари, лезла ему в глаза, закрывала их, но Мари не могла не заметить, как изменилось его лицо. В какой-то момент он перестал защищаться от кулаков Лили. И перестал толкать ее к двери.

И вот он сделал совсем уже невозможную вещь, самую ужасную, которую только можно было вообразить, — он поцеловал Лили. Мари смотрела, как целуются Лили Годе и Бенуа, его пальцы в ее длинных, спутанных светлых волосах, его язык у нее во рту. Она даже немного его понимала. Это чувство ностальгии, тоска по прежним временам. Желание вернуться в прошлое, к тому человеку, кем ты был когда-то. К своей юности, к своей потерянной любви. Мари никогда не думала, что Бенуа займет место Хуана Хосе, но он бросил ради нее жену. Он оставил спокойную и обеспеченную жизнь с Эллен, забрал свою дочь и перелетел через океан. Он сделал все это ради Мари. И вот теперь он стоит перед ней и обнимает французскую актрису прямо на глазах у Мари, пока она сидит на постели, где он только что трахался с ней. Если бы Мари верила в судьбу — а она, кажется, верила, — она бы подумала, что это было предопределено. Судьба подарила Мари Бенуа Донеля, и судьба забирает его обратно.

Бенуа Донель целовал Лили Годе на глазах у Мари. Лили перестала кричать и теперь прижималась к нему, одной рукой обнимая его, а другой лаская его уже очень возбужденный член. Мари услышала, как французская актриса застонала от удовольствия. А Мари, словно парализованная, все сидела и сидела на кровати, которая, кажется, в любой момент могла понадобиться ее любовнику и мерзкой французской актрисе, пока не поняла, что не выдержит больше ни секунды. Ноги отказывались повиноваться, подгибались в коленях. Мари с трудом поднялась.

Она завернулась в простыню — очень красивую, бледно-лавандового цвета, с крохотными розовыми цветочками. Вполне возможно, это была самая прелестная простыня из всех, на которых Мари приходилось спать. И вышла из спальни, осторожно обойдя Бенуа Донеля и французскую актрису. Она надеялась, что Бенуа увидит, что она уходит, и опомнится, однако этого не произошло. Незамеченная, Мари прошла в гостиную. Вчера она уложила там Кейтлин, устроив импровизированную кроватку из диванных подушек, рядом с диваном. Чудесная, восхитительная Кейтлин спала на полу в гостиной и сосала во сне пальчик.

— Париж, — сказала Мари Кейтлин, глядя на вымощенную булыжником мостовую, расстилавшуюся перед ними.

По обеим сторонам улицы располагались магазины, судя по всему дорогие. Магазин белья, пекарня. Бар. Ресторан, где она ела отбивные с жареным картофелем. Книжный магазин. Вокруг были красивые, стильно одетые люди, многие с собаками на поводках.

Мари даже нашла банк, хотя было еще слишком рано, и он был закрыт. По крайней мере, у нее были деньги. Зарплата няни за четыре недели, к которой она практически не прикоснулась, и пятьсот долларов, которые в последний день вручила ей Эллен, чувствовавшая некоторую вину перед Мари. Она поменяет эти доллары на евро. У нее есть деньги, и они с Кейтлин сумеют какое-то время продержаться.

— Мы в Париже, — повторила Мари. — Эти птички, которые сейчас поют, — французские птички.

— Французские птички, — сказала Кейтлин.

— Точно, — отозвалась Мари. — Французские птички. Они не понимают по-английски. Вообще.

Кейтлин неуверенно посмотрела на Мари, не зная, что ответить.

— А вон там, — продолжила Мари, показывая на маленького белого пуделя на голубом поводке, — вон там французская собака.

— Собачка!

Кейтлин захлопала в ладоши. Француженка, которая вела пуделя, весьма любезно позволила Кейтлин погладить его. Малышка была счастлива. Она всегда радовалась, когда ей удавалось погладить какую-нибудь собаку. Пудель облизал ей лицо, и Кейтлин завизжала от восторга. Француженка улыбнулась Мари, и Мари улыбнулась француженке. Пожалуй, она вполне сможет тут устроиться. Французы смотрят на нее дружелюбно, никто, кажется, не думает: «Вот женщина, укравшая чужого ребенка».

Бенуа Донель может оставаться со своей французской актрисой. Если ему хочется именно этого. Невероятно, конечно. Неужели ему нужна эта женщина? Но в любом случае Мари все равно. Она должна пересмотреть свое отношение к Бенуа. Ей казалось, что она по-настоящему любит его, но, возможно, это была просто иллюзия. Выдавание желаемого за действительное. Влюбленность в автора «Вирджини на море». На самом деле ей не нужен Бенуа. Она всего лишь использовала его, чтобы попасть во Францию — страну, где она никогда не была. Она побывает на Эйфелевой башне, непременно. И возьмет с собой Кейтлин.

— Нам нужно позавтракать, — сказала Мари. — Ты хочешь есть?

Кейтлин помотала головой.

— А я хочу, — упорствовала Мари.

— Собачка меня лизнула, — улыбнулась Кейтлин.

— Я хочу попробовать лучшие круассаны во Франции, — объяснила Мари. — Да. Вот чего я хочу.

Они пошли дальше. Завернули за угол, прошли еще одну вымощенную булыжником улицу, на которой не было магазинов, но были старинные и очень красивые дома. Параллельно тротуару тянулась полоска газона с цветочными клумбами. Мари понятия не имела, где они находятся. Она видела Эйфелеву башню, но не могла сказать, далеко та или близко. Где же музеи, о которых говорила французская актриса, или эти знаменитые сады? Все, что знала Мари, — это то, что они все больше и больше удаляются от квартиры французской актрисы. Интересно, долго ли проспит Бенуа — если ему удастся поспать — после того, как закончит трахаться со своей французской актрисой? Может быть, он слышал, как они уходят, а когда проснулся и увидел, что их нет, бросился за ними вслед? С каждым шагом, отделявшим ее от квартиры французской актрисы, Мари чувствовала, что все больше становится самой собой. Такая Мари ей нравилась. Мари, которой плевать на будущее, которая ни о чем не беспокоится. Мари, которая берет то, что предлагает ей жизнь. И не оглядывается назад. Кейтлин была счастлива. Они гуляли, как в прежние времена. Как будто были не в Париже, а в Нью-Йорке и ничего не изменилось. В Нью-Йорке они тоже все время слышали иностранную речь. Мари и Кейтлин прошли еще один квартал, а потом еще один, свернули направо и еще раз направо. Пейзаж изменился, и название улицы было другое. Мари увидела уличный рынок и фонтан. Посередине площади, возле рынка, французские дети плескались в фонтане, играли и брызгались водой.

— Я хочу, — сказала Кейтлин и нагнулась, чтобы снять туфли.

— Подожди немного, — попросила Мари. — Сначала завтрак.

Она сама удивилась своему серьезному тону. Мари — взрослая, она отвечает за Кейтлин. Она решает, что делать, потому что теперь уже знает, что нужнее Кейтлин. Или, может быть, Мари просто самой хотелось поесть. И выпить кофе.

Она нашла кафе на площади и заказала кофе и круассан. Все по-английски. Во Франции. Это доставило ей огромное удовольствие.

— С молоком? — спросила официантка, тоже по-английски. Конечно же во Франции говорят по-английски. Как и в Мексике. Разница небольшая.

— Да, — сказала Мари. — В пиале, пожалуйста.

— Молоко в пиале?

— Кофе.

Еще Мари заказала молоко для Кейтлин. В стакане. И еще один круассан. И фрукты. Фруктовый салат. И все по-английски. И все это им принесли, вместе с тремя видами джема, которые Мари не заказывала, и шоколадно-ореховой пастой.

Мари макала свой круассан в кофе, как всегда делал Бенуа Донель, и была абсолютно счастлива. Хотя, конечно, было бы лучше, если бы Бенуа Донель был рядом и разделил с ней удовольствие от первого кофе и круассана в Париже. То, что Мари пришлось уйти от него, было все же грустно. Они не продержались вместе и дня. Ни одного-единственного дня. Но что еще ей оставалось делать? Она все еще видела эту картинку: руки Бенуа в волосах французской актрисы, член стоит. Кейтлин обмакнула пальцы в баночку с джемом и облизнула их.

— Нам нравится во Франции, — сказала Мари. — Oui?

Кейтлин покачала головой:

— Нет. — Но тут же передумала: — Уи-и-и-и!

Джем Кейтлин понравился, и Мари позволила ей есть руками. Круассан девочку не заинтересовал, но молоко она выпила. Она уже совсем хорошо пила из стакана, чашка с носиком была ей не нужна. Кейтлин заметно выросла. За тот месяц, что они провели вместе, она прибавила пару сантиметров, волосы тоже стали длиннее. Она улыбнулась Мари во весь рот. В волосах у нее был джем. На носу тоже. И на желтой футболке в цветочек.

— Посмотри на себя, Фасолинка.

Мари до конца не верила, что ушла от Бенуа Донеля и забрала с собой его дочь. Сам Бенуа мог отнять Кейтлин у своей жены, но Мари не имела права забирать девочку у отца. Это было незаконно — должно быть. Но Мари не могла уйти из квартиры французской актрисы без Кейтлин. Она не могла себе представить жизнь без Кейтлин.

Круассан, во всяком случае, был великолепен. Более воздушный и рассыпчатый, чем все, что Мари доводилось пробовать раньше. Вкус у него был мягкий и сливочный. И кофе тоже был прекрасный. Когда официантка подошла снова, Мари заказала еще один.

— Ты будешь есть свои фрукты? — спросила она у Кейтлин.

Кейтлин отказалась, и Мари с радостью съела фруктовый салат. Клубника во Франции была мельче. Она подумала, что стоит уговорить Кейтлин, чтобы она попробовала хотя бы одну ягоду, что они очень вкусные, но вместо этого съела все сама. Одну ягоду за другой. Просто не могла удержаться. Мари никогда еще не ела такой вкусной клубники. Это был восторг.

— Привет, Кейтлин, — сказала Мари, улыбаясь. Пальцы Кейтлин были перепачканы джемом.

— Привет, Мари.

— Привет, Фасолинка.

— Привет, Мари.

После завтрака надо будет чем-то заняться, куда-то пойти. Все вещи Кейтлин, несколько полных чемоданов, которые в спешке уложил Бенуа Донель, находились в квартире Лили Годе. Мари взяла только дорожную сумку Кейтлин и свой рюкзак, а все остальное оставила. Теперь Мари жалела, что не захватила коляску Кейтлин. Пару мягких игрушек. Элмо. Отца Кейтлин.

— Чем ты теперь хочешь заняться? — спросила она Кейтлин.

— Я хочу смотреть морских львов, — сказала Кейтлин.

Мари кивнула. Это было очень правильно. Символично. Когда требовался мудрый совет, она всегда могла положиться на Кейтлин.

— Как ты стала такой умной? — спросила Мари.

Кейтлин улыбнулась.

— Мы пойдем в зоопарк, — постановила Мари. В Париже должен быть зоопарк.

— Где мамочка? — спросила Кейтлин.

— Мамочка? — Мари задержалась с ответом всего лишь на секунду. — Мамочка в офисе.

— Посмотри на мои пальцы, — сказала Кейтлин.

Ее руки были липкими от джема. Она размазала джем по руке Мари.

— Красный, — заметила Кейтлин.

Мари слизнула джем с руки и чмокнула Кейтлин в нос. Кажется, Кейтлин вполне устроил ее ответ. То же самое было в аэропорту. Она не скучала по матери, просто хотела знать, где та находится.

— Папочка тоже занят, — сказала Мари. — Он с французской актрисой.

— Вон он, — сказала Кейтлин. — Вон папочка.

Кейтлин показала пальцем — и там действительно был Бенуа Донель. Его лицо было багровым и блестело от пота. Рубашка расстегнута и не заправлена в брюки. Увидев их, он согнулся пополам, уперев руки в бедра, и попытался перевести дыхание. Его ноги дрожали. Он несколько раз открыл и закрыл рот, но явно не мог произнести ни слова.

— Ну конечно, — с трудом выговорил он наконец. — Конечно. Bien sûr. [28] Вы завтракаете. Не о чем беспокоиться.

Кейтлин обмакнула палец в баночку с джемом и предложила Бенуа. Он покачал головой. Он смотрел на Мари со странным выражением на лице, и она никак не могла понять, что оно означает. Любовь? Страх? Ярость? Мари склонялась к последнему, хотя до сих пор ни разу не видела, чтобы Бенуа Донель злился. И не знала, как он выглядит, когда чувствует желание к другой женщине.

— Доброе утро, — сказал он. — Вы уже поели. Это хорошо. Очень хорошо. Она просто вышла по завтракать. Только и всего. Это нормально. Разумно. Ты проголодалась.

— Нет, — сказала Мари. — Я ушла.

Бенуа огляделся, ища глазами официантку.

— Я ушла от тебя. А потом мы решили позавтракать.

— Мы видели французских птичек, — вмешалась Кейтлин. — Я гладила собаку. Здорово. — Она снова погрузила пальцы в джем.

— Не делай этого. — Бенуа взял Кейтлин за руку. — Зачем ты ей разрешаешь? — спросил он Мари.

В первый раз за все время Бенуа сделал Мари замечание по поводу того, как она присматривает за Кейтлин. И ей не понравился его недовольный, несколько презрительный взгляд. В первый раз он напомнил Мари Эллен. В конце концов, он выбрал эту женщину себе в жены. Почему? Потому что она пила диетическую колу? Потому что оплачивала его счета? Хороша ли она в постели хотя бы? Мари в этом очень сомневалась. Она взяла круассан Кейтлин и откусила кусочек.

Бенуа заказал завтрак по-французски, и Мари отчего-то восприняла это как еще одно предательство. Но все же вот они сидели в кафе в Париже, во Франции, вдвоем, как и задумали. Стоя возле бассейна с морскими львами, Мари верила в них, в их будущее. Она думала, что все возможно. В Нью-Йорке они были счастливы — ели макароны с сыром, гуляли в парке, принимали ванны днем. Все это было по-настоящему. Мари уже была влюблена раньше и знала, на что это похоже.

— Я знаю другое место, где мы можем пожить, — сказал Бенуа. — У моей бабушки.

— Хорошо, — кивнула Мари.

Ей нужно было где-то жить. Если придется платить за гостиницу в Париже, ее скудных сбережений хватит всего на несколько дней. Мари была рада, что Бенуа Донель что-то придумал. И кроме того, он мог заплатить за завтрак.

— Я очень сожалею, Мари, — сказал Бенуа. — Я прошу, прости меня.

— Я не хочу этого слышать.

— Это долгая и сложная история, — сказал Бенуа. — Lili et moi. [29]

Официантка принесла Бенуа кофе. Он заказал эспрессо, а не кофе в пиале.

— Я ничего не хочу о ней знать.

— Но ты же хочешь узнать больше о моей жизни. Я рассказываю тебе о себе. Лили мне практически как сестра.

— Ты занимаешься сексом со всеми своими сестрами? — не выдержала Мари. И тут же пожалела об этом. Она не хотела разговаривать с Бенуа в таком тоне. Не хотела казаться примитивно ревнивой. Такого рода ссоры пусть будут у них с Эллен. Позже. — Ничего не отвечай. Не хочу ничего знать.

— Но я хочу рассказать.

Мари покачала головой.

— Расскажи мне, — потребовала Кейтлин. — Папочка, расскажи мне.

Кейтлин не успевала за Бенуа, и ему все время приходилось ее поторапливать. Она останавливалась на каждом шагу — они шли через огромный блошиный рынок, а там действительно было на что посмотреть. Возле аквариумов они застряли надолго. Бесконечные ряды разноцветных рыбок. Этого Мари никак не ожидала. Рыбки, выставленные на продажу прямо на улице. Посреди Парижа. Бенуа купил Кейтлин золотую рыбку в крошечном круглом аквариуме.

— Мне нравится, — радовалась Кейтлин.

— Теперь неси сам, — сказала Мари Бенуа.

Ей не нравился собственный тон. Тон раздраженной мамаши. Супруги. Она понимала, что злится на Бенуа, но, как ни странно, не могла поддерживать в себе это чувство праведного гнева. Рынок заворожил Мари: живые рыбки и мертвая рыба, для еды; всевозможные продукты, сыры, мясо, а дальше по улице, лавка за лавкой, — книги; подержанные книги, новые книги, альбомы по искусству, открытки, плакаты. И все это через улицу от Сены.

На улице стояла весна, Мари была в Париже, и она не могла не ощущать радостное волнение. Ей хотелось побывать везде, увидеть все, хотя она понятия не имела, что означает это «все», — Мари практически ничего не знала о Париже. Разве что Лувр и Эйфелеву башню. А еще ей хотелось поесть улиток, политых чесночным соусом. Много лет назад мать Эллен убедила ее, что их обязательно нужно попробовать. Она тогда сказала, что без этого жизнь Мари будет неполной. Что ж, вот она, ее жизнь. Она добралась до Парижа, и вдруг это стало вполне возможным — попробовать улиток. Мари никогда не думала, что окажется в самом Париже. Она не думала о том, что будет после тюрьмы. С кем она будет. Кейтлин просто влюбилась в свою золотую рыбку.

— Я назову его Пэрис, — сказала она.

— Как Пэрис Хилтон, — заметила Мари.

Кейтлин задумалась.

— Нет.

— Не как Пэрис Хилтон? — уточнила Мари.

Кейтлин ничего не ответила. Видно было, что она в замешательстве.

— Как город, в котором мы сейчас находимся? — спросила Мари.

Кейтлин кивнула. Мари с удовольствием отметила, что Бенуа Донелю неудобно нести аквариум с рыбкой. Посмеиваясь про себя, она наблюдала, как он неловко, одной рукой пытается вытащить из кармана джинсов пачку сигарет, потом достать одну сигарету и прикурить. Он не стал просить Мари подержать рыбку, а сама она не предложила.

Следуя за Бенуа, они пересекли улицу, идущую вдоль Сены, и спустились по каменной лестнице, ведущей к воде. Кейтлин держалась за руку Мари и медленно, с трудом переставляя одну ногу за другой, одолевала широкие ступени. Она не разрешила взять себя на руки, и Бенуа специально ушел далеко вперед. Мари посмотрела ему вслед и подумала: что будет, если они не сумеют его догнать? Но он остановился почти в самом конце лестницы и занял место в длинной очереди. Мари и Кейтлин наконец приблизились к нему.

— Зачем это? — спросила Мари.

— Мы поплывем на лодке, я думаю, — ответил Бенуа. — Так будет быстрее. Тебе понравится, поверь мне.

Мари подняла бровь.

— Тебе понравится, — повторил Бенуа. — Американцы это любят.

Он заплатил за билеты. Американские доллары Мари, таким образом, остались целы и невредимы.

Они поднялись на верхнюю палубу и уселись на деревянную скамью, с которой было хорошо видно Сену. Бенуа оказался прав. Мари действительно понравилось. И кроме того, это был прекрасный способ посмотреть на Париж и при этом не устать. И не задерживаться на каждом шагу из-за Кейтлин.

Показался Нотр-Дам. Мари узнала его — она проходила курс истории искусств в колледже. Тогда она была другим человеком. Студенткой. Серьезной.

— Это называется аркбутаны, — сообщила она Кейтлин.

Мари поразилась самой себе — оказывается, она помнит этот термин. Раньше, в обычных повседневных разговорах, ей ни разу не представился случай использовать его. Интересно, что еще хранится у нее в голове?

— А вот это горгульи, — показала она на статуи чудовищ, украшавшие собор. — Вон те страшные монстры. Видишь? — Но горгульи были слишком далеко.

— Нет, — сказала Кейтлин. Она поднялась на цыпочки и вытянула шею. — Где страшные монстры? Где, Мари?

Мари притянула ее к себе. Кейтлин была слишком маленькая и при всем желании не могла свалиться за борт — она не доставала до перил, но Мари все равно зажала ее между коленей и принялась щекотать. Кейтлин засмеялась, довольная, и тут же забыла про монстров.

— Нет! — визжала она в восторге.

Бенуа стоял рядом с ними и пытался прикурить.

Аквариум с рыбкой он поставил на скамейку. Из-за ветра зажечь сигарету никак не получалось.

— Это было ужасно. То, что ты сделал у меня на глазах. — Мари смотрела на собор, но видела почему-то розовый сосок Лили, ее маленькую совершенной формы грудь, ее полуспущенную ночную рубашку. Она моргнула. Перед глазами снова очутился собор. Они подплывали к нему все ближе и ближе. — Я думала, между нами что-то особенное. Что мы, возможно, много значим друг для друга. Наверное, все это неправда.

Бенуа ничего не ответил. Ни единого слова.

Даже Кейтлин притихла.

Мари ни разу не ссорилась с Хуаном Хосе. Она не знала, как ведут себя взрослые люди в подобных ситуациях. Ей казалось, что это очень смело — высказать вслух то, о чем невозможно говорить. Она давала Бенуа Донелю еще один шанс, возможность как-то оправдаться. Только сегодня утром она ушла от него, пошла по улице куда глаза глядят, сворачивая то направо, то налево, но сейчас они снова были вместе. На лодке. Это даже выглядело романтично.

Он мог бы и сказать что-нибудь, подумала Мари. Хоть что-нибудь. Что угодно. Он бросил свою жену, Эллен, ради нее. Уехал с ее чудесной дочерью и кредиткой. Разве это не доказательство любви? Доказательство чего-то? Мари отвернулась от собора и посмотрела на Бенуа. И удивилась. Перед ней было то же самое прекрасное лицо, на которое она так жаждала взглянуть каждый день после того, как Эллен уходила на работу. Автор «Вирджини на море»; длинные волосы, падающие на глаза, нос с горбинкой. Мари почувствовала, как сердце ее наполняется любовью. Даже после эпизода с французской актрисой. Она любила его. Немного. Хотя и понимала, что Бенуа Донель мерзавец. И не только потому, что он переспал с французской актрисой. Потому что он переспал с ней, Мари. С няней своей дочери.

Лодка поравнялась с Нотр-Дам, и Мари подумала, что зря она завела этот разговор именно сейчас. Слишком уж потрясающий вид они пропускали.

— Я не планировал этого, — сказал Бенуа Донель. — Если бы было можно, я бы отыграл назад. Все, что случилось. И как это случилось. Я никогда не думал, что снова встречу Лили. Там, в самолете, это было для меня неожиданностью. Я был не готов. А Лили меня не выпустила. Ты ведь все видела, Мари. Такие вещи я в жизни не планирую. Тебя я тоже не планировал.

Мари недоуменно уставилась на него. И это объяснение? Это его извинение? Значит, так устроена его жизнь? Все зависит от случая? А Хуан Хосе спланировал ограбление банка? Или он и его приятель просто вломились туда, размахивая пушками? Мари понятия не имела. Почему она не спросила его в свое время? Вот Эллен всегда все планировала. Ее жизнь шла по тщательно разработанному плану, который включал в себя диплом по юриспруденции и строгую диету Кейтлин. Планировала ли она Бенуа Донеля? Случайная встреча с будущим мужем в Париже явно была ошибкой. Эллен должна была бы связать свою жизнь с совсем другим человеком. С мужчиной, который носит строгие костюмы и аккуратно записывает все свои расходы. Мари никогда не планировала сбежать в Париж с мужем Эллен и ее дочерью. Как бы она хотела вернуться на три дня назад и остаться там навечно. Чтобы время остановилось.

— Как? — спросила Мари. — Как ты вообще написал роман?

— Что?

— Если ты никогда ничего не планируешь, то как ты написал «Вирджини на море»? Как тебе это удалось?

Бенуа покачал головой и ничего не сказал. Не ответил на вопрос Мари. Мари вдруг осознала, что Кейтлин больше не прижимается к ее коленям. Где она? Если с ней что-нибудь случилось, то виноват в этом Бенуа Донель. Это из-за него Мари отвлеклась от того, что было действительно для нее важно, от Кейтлин, которая ни разу не разочаровала Мари, которая была просто восхитительна. Но оказалось, что Кейтлин сидит на скамейке позади них. Судя по всему, ее больше интересовала новая золотая рыбка, чем прекрасный вид.

— Привет, Пэрис, — говорила она аквариуму.

Бенуа Донель по-прежнему молчал.

— Книгу нельзя написать случайно, — сказала Мари.

— Ты права.

— Я права в чем? Что книгу нельзя написать случайно? Тогда как тебе удалось ее написать?

— Я ее не писал.

Не в силах произнести ни слова, Мари смотрела на Бенуа во все глаза. Она вдруг сразу поняла, что он говорит правду. Он не мог написать «Вирджини на море». Он врал ей все это время. Мари прикусила губу. Покачала головой.

Бенуа опять и опять пытался зажечь сигарету. Ничего не получалось. Он был безнадежен. И выглядел глупо. Ветер все время задувал огонек зажигалки.

Мари содрогнулась, почувствовав отвращение. Он не мог справиться даже с таким простым заданием; снова и снова щелкал зажигалкой, и раз за разом его ждала неудача. Она поднесла ладони к его некогда любимому лицу, прикрывая зажигалку от ветра.

Все стало совершенно ясно.

— Ее написала твоя сестра, — сказала Мари.

— Да. Oui. Ma soeur.

— Натали написала «Вирджини на море». В этой книге Мари встретила все свои самые сокровенные мысли. Как будто кто-то заглянул ей в душу. Конечно же ее могла написать только женщина. Грустная, потерявшаяся девушка, которая и сама не знает, хочется ей жить или умереть.

— Я нашел ее после того, как Натали покончила с собой, — сказал Бенуа. — В коробке из-под шляпы. Она оставила мне записку. Там говорилось, что нужно сделать. Был список издательств, их адреса, все.

Мари посмотрела на Бенуа. Лицо, которое она знала наизусть, которое впервые увидела на потрепанной обложке книги.

Она лежала на своей верхней койке и фантазировала об авторе этой книги, а не о своем умершем возлюбленном.

— О чем ты думаешь? — спросил Бенуа.

— Она хотела, чтобы ты опубликовал книгу под ее именем?

— Она умерла. — Бенуа Донель считал, что у него есть полное право защищаться. — Она меня бросила. Взяла и бросила. Все, прощай. Ты можешь это понять? Каково это? Она оставила меня со своим телом. Я должен был позаботиться о ее теле. Моя petite soeur. Мне пришлось перерезать веревку, на которой она висела. Она не заслужила славы. Эта книга была подарком. Ее подарком мне. Потому что я должен был как-то выживать без нее. Это было справедливо. Разве ты не понимаешь?

Справедливо. Возможно, это и было справедливо. В чертовом французском извращенном мире Бенуа Донеля. Но ни кофе из пиалы, ни его дурацкий шарм, ни элегантность не могли компенсировать боль и чувство утраты, которые ощущала Мари.

— Кто еще знает?

Бенуа глубоко затянулся.

— Кто еще знает? — повторила Мари.

— Ты, — сказал он. — Ты и я. Больше никто. Только ты и я.

Подул ветер, и идиотские волосы Бенуа снова закрыли ему глаза. Он швырнул окурок в Сену, загрязняя свой собственный город. «Я и ты». Жалкая попытка спасти себя. Потому что Мари держала его судьбу в своих руках. Она могла разрушить его жизнь. Или просто уйти. Пойти своей дорогой.

Вот только сейчас она была на лодке, медленно плывущей по Сене. Окруженная со всех сторон водой и архитектурой Старого Света.

— На этой лодке продают напитки? — спросила Мари.

— Напитки?

— Прохладительные напитки. Да или нет?

— Я не знаю. Наверное.

— Купи мне что-нибудь, — сказала Мари.

— Что?

— Мне все равно. Воду. Или «Оранжину». Или что-нибудь французское, чего я еще никогда не пробовала. Да, точно. И Кейтлин тоже что-нибудь купи.

— Что?

— Что? Я не знаю. Что угодно. Купи ей сок. Или нет, лучше молоко. Купи ей молоко.

— Молоко, — сказала Кейтлин. Мари и не знала, что девочка все слышит. — Хочу молока.

— Молоко, — повторила Мари, хотя знала, что Кейтлин сегодня и так выпила слишком много молока. Но она не мать Кейтлин. И не няня, кстати. Уже не няня. — И принеси ей что-нибудь поесть. Она, наверное, голодная.

Мари посмотрела на Бенуа, а он посмотрел на нее. Она запрокинула голову и сделала вид, что пьет. Бенуа ушел. Мари взглянула ему вслед и с удовлетворением отметила, что очередь в буфет длинная. Потом снова повернулась к реке, чтобы еще раз полюбоваться аркбутанами и горгульями, но собор уже остался далеко позади. Теперь можно было видеть Эйфелеву башню. Казалось, она была повсюду, преследуя Мари.

* * *

Квартира бабушки оказалась темной и грязной, и в ней стоял ужасный запах, будто сдохло какое-то животное. Она располагалась на шестом этаже какого-то старого дома.

Сойдя с лодки, они спустились под землю, в метро. Прекрасный день остался наверху. Миновав несколько станций, они сделали пересадку и поехали дальше. Бенуа сказал, что им нужна окраина города. Потом они вышли из метро и сели в автобус, который увез их еще дальше. Люди вокруг были совсем другие. Стало гораздо меньше стильно одетых белых мужчин и женщин в элегантных шарфах и косынках, выгуливающих своих пуделей. Большинство прохожих говорили по-арабски. Улицы были заполнены в основном черными; черными и стариками. Бенуа сказал Мари, как называется район, но название было французское, сложное, и оно тут же вылетело у нее из головы. Лили Годе жила совсем не в таком месте.

Они преодолели шесть лестничных маршей. Лестница была узкая, крутая и без всякого ковра. Бенуа нес аквариум с рыбкой, Мари несла Кейтлин. Она уснула еще в автобусе, и от самой остановки ее пришлось нести на руках. Они пропустили время ее дневного сна, а коляска осталась в квартире французской актрисы. Так же как и четыре чемодана.

— Мою бабушку, — сказал Бенуа, отпирая дверь, — забрали в дом престарелых. Не так давно, я думаю. Я точно не помню. Предполагается, что сюда приходит уборщица. Но что-то не похоже, что она тут бывает, верно?

Мари заметила, что в воздухе летают хлопья пыли.

Из коридора выскочила длинная и худая черная кошка с драной спиной. Оба глаза у нее гноились. Она бросилась прямиком к Бенуа, прижалась к его ногам и принялась истошно мяукать. Мари никогда не слышала, чтобы кошка орала так громко. Она с трудом подавила в себе желание пнуть ее. Бенуа чуть не выронил аквариум с рыбкой.

— Ты знаешь эту кошку? — спросила Мари.

— Людивин? Конечно. Это кошка моей бабушки. Я про нее совсем забыл.

— Это женское имя?

— Да, конечно.

— Она очень голодная.

— Кажется, да.

Бенуа поставил аквариум на стол и нагнулся, чтобы погладить жалкое животное. Кошка продолжала орать, изо всех сил разевая рот и путаясь в ногах. Если она не заткнется, то разбудит Кейтлин, подумала Мари, а она так радовалась, что девочка заснула в автобусе.

— Мы будем жить здесь?

Они стояли в коридоре, не решаясь пройти дальше. Кошка вопила. Мари хотела положить Кейтлин куда-нибудь, но передумала, опасаясь, что кошка попытается ее съесть.

Она уже скучала по квартире французской актрисы, чистой и светлой, с элегантной, современной мебелью. С чистой ванной. С балконом — в той комнате, где они занимались сексом с Бенуа. Где Бенуа продолжил заниматься сексом с французской актрисой.

— Ты уверен, что она в доме престарелых?

Мари не удивилась бы, если бы в соседней комнате их поджидал полуразложившийся труп старушки с выеденными глазами. Вслед за Бенуа она неохотно прошла по коридору. Они миновали темную гостиную с опущенными жалюзи и вошли в кухню. Отвратительный запах становился сильнее с каждым шагом. По полу кухни был разбросан гнилой лук; картонные коробки, газеты и бумажные пакеты изодраны в клочки. Баночки со специями, упаковки макарон — все валялось на полу. Там же валялись несколько банок кошачьих консервов. На металле виднелись следы зубов.

Разумеется, это тоже был Париж.

Людивин побежала за ними, путаясь под ногами и призывно мяукая. Мари наступила ей на хвост и чуть не уронила Кейтлин.

Кошка принялась грызть закрытую банку с консервами. Она явно не надеялась на Бенуа Донеля.

Мари осторожно положила Кейтлин на кухонный стол, надеясь, что та не проснется. Но Кейтлин тут же открыла глаза.

— Привет, Мари, — сказала она.

— Оставайся там, — велела Мари.

— Кошка мяукает, Мари.

— Я знаю. Сейчас я покормлю ее, и, может быть, она замолчит.

— А она хочет есть? Кошка? — Кейтлин села и потерла глаза.

Мари кивнула.

— Ты не знаешь, где открывалка? — спросила она у Бенуа.

Он пожал плечами, подвинул к себе стул, сел и закурил. В зловонной квартире, где и так нечем было дышать, теперь было еще и накурено.

— Mon Dieu, — произнес он. Абсолютно беспомощный, бесполезный человек.

— Ты не поможешь мне найти ее? — Мари понимала, что говорит как ворчливая супруга. — Помоги мне, — повторила она. Уже не вежливая просьба, а требование.

Бенуа встал и принялся один за другим открывать ящики, роясь в вещах.

— Я не вижу, — сказал он. — Кажется, ее нет.

Мари промолчала. Он привез их сюда, в это место. Когда он говорил «квартира бабушки», Мари представляла себе вязаные коврики, киш-лорен только что из духовки и чашку с горячим шоколадом.

В конце концов Бенуа отыскал консервный нож в ящике, забитом какой-то ерундой, и передал его Мари.

— Мне нужна тарелка, — сказала она.

Бенуа нашел тарелку. Мари открыла банку кошачьих консервов, отпихивая от себя Людивин. Мари не хотела, чтобы это жалкое животное прикасалось к ней. Она практически швырнула тарелку на пол, бесстрастно наблюдая, как Людивин набросилась на еду.

— Кошка ест! — Это зрелище показалось Кейтлин захватывающим.

— Она была голодная, — объяснила Мари.

Мари тоже была голодна.

Бенуа, не сводя глаз с Людивин, смотрел, как кошка ест. Тарелка опустела в считаные секунды.

Мари открыла еще одну банку, присела, отодвинув Людивин локтем, и вывалила на тарелку следующую порцию.

— На, кошка, — сказала она.

Все же Людивин — не слишком удачное имя для кошки.

Кошка отошла от тарелки с едой, и ее вырвало на пол.

— Мари, Мари!

— Что такое, Фасолинка?

— Кошку тошнит?

— Да, — сказала Мари. — Может быть, она слишком быстро все съела. Кошка не очень здоровая, это точно.

Она посмотрела на Бенуа.

Он сидел и курил свою сигарету как ни в чем не бывало. Как настоящий карикатурный француз — каким он, собственно, и был. Он явно не собирался убирать за кошкой. Но Мари тоже совершенно не желала этого делать. Кошка была не ее. Мари выглянула из кухни в коридор. Квартира, полная жутких сюрпризов.

— Интересно, что еще мы здесь найдем? — спросила Мари.

Она все еще не исключала возможность обнаружить труп за одной из закрытых дверей. Раздался стук в дверь.

— Ага, — сказала Мари.

Бенуа взглянул на Мари. В дверь постучали еще раз.

— Бенуа! — Голос был женский. — C’est toi? Бенуа!

Стук не прекращался.

Мари не собиралась впускать ее. Еще одна женщина из прошлого Бенуа. Ну уж нет. Она открыла холодильник. Утром, перед тем как выйти из квартиры французской актрисы, она тоже заглянула в холодильник и нашла там два яйца, три бутылки шампанского, банку дижонской горчицы и коробочку малины. И упаковку ванильного мороженого в морозилке. Перед ее внутренним взором возник стальной холодильник Эллен, всегда забитый продуктами.

В холодильнике бабушки ничего не было. Он оказался абсолютно пустым и девственно чистым. На полке стояла пачка соды и все. Мари вдохнула резкий запах чистящего средства и закашлялась. И захлопнула дверцу. В воздухе висел ядовитый дым от сигарет Бенуа. Мари попыталась распахнуть окно, но оно было закрыто. Запоры во Франции были другие, не похожие на американские.

— Я хочу вниз, — закапризничала Кейтлин.

Она встала на столе.

Мари подошла к столу и взяла ее на руки; Кейтлин обхватила ногами ее талию. Она становилась все тяжелее. Скоро ей понадобится обед. И ванна. Мари тоже понадобится обед. И ванна. Кошку перестало рвать, и она как ни в чем не бывало вернулась к еде. Стук в дверь продолжался.

— Ты откроешь дверь? — спросила Мари.

— Не знаю. А надо?

— Бенуа! — позвала незнакомая женщина.

Еще одна чертова француженка. Если Мари попадется еще одна такая же штучка, как французская актриса, она начнет скучать по Эллен.

— Тебе лучше открыть, — сказала Мари. — Она знает, что мы здесь.

У этой волосы были темные и кудрявые. Она была старше, довольно полная, и на ней был мешковатый зеленый кардиган и такая же мешковатая черная юбка. И бусы на шее. На щеке у нее была большая родинка, из которой некрасиво рос черный волос.

Они обменялись обязательными поцелуями, как-то грустно обнялись и застыли так надолго. Мари не знала, как долго Бенуа Донель отсутствовал или почему он уехал. Он просто все бросил. Должно быть, он действительно хотел оставить все в прошлом: старую бабушку, безумную французскую актрису, воспоминания об умершей сестре, книгу, которую он украл.

Бенуа и старомодно одетая, расстроенная француженка закончили обниматься, и она заговорила. Естественно, по-французски и очень быстро. Все вокруг постоянно говорили по-французски. Это сводило Мари с ума. Лицо Бенуа оставалось непроницаемым, в то время как француженка расходилась все больше и больше. Судя по всему, она рассказывала ему о каких-то важных новостях.

— Кто это? — спросила Кейтлин. Мари покачала головой, но Кейтлин и сама тут же утратила интерес к собственному вопросу. — Моя футболка грязная, — сказала она.

Кейтлин вытянула руку. На рукаве было что-то красное. Мари узнала джем, который они ели на завтрак.

— Ничего, — сказала Мари. — Мы ее постираем.

Она надеялась, что женщина скоро уйдет. Или хотя бы предложит им поесть. В разговоре возникла пауза. Мари увидела, что Бенуа вспотел.

— Подойди, — позвал он Мари. — Это Софи. Мари.

Женщина как будто смутилась. Похоже, она не заметила ни Мари, ни Кейтлин. И — поскольку была француженкой — тут же прильнула к щеке Мари. Потом к другой. Мари ничего не могла с этим поделать. Женщина взъерошила волосы Кейтлин.

— Нет, — воспротивилась Кейтлин.

— Parlez-vous Français? [30] — спросила женщина.

Мари покачала головой.

— Dommage. [31]

— Софи живет в соседней квартире, — пояснил Бенуа. — В доме престарелых был ее телефон. Моя бабушка умерла два дня назад.

— Твою мать, — выругалась Мари.

— Твою мать, — повторила Кейтлин.

— Она умерла? — спросила Мари.

— Она умерла, — сказал Бенуа.

— Но не здесь?

Мари бы не хотелось, чтобы Кейтлин увидела труп.

— В доме престарелых. Они хотят, чтобы я связался с ними и сказал, что делать с телом. Они меня ждали.

Софи в вязаном кардигане снова стала говорить что-то по-французски, отчаянно жестикулируя. Ее голос становился все громче и громче. Вдруг она обняла Бенуа — он заплакал.

— Папочка плачет? — спросила Кейтлин.

— Он писатель, — ответила Мари. — Он очень чувствительный. Все в порядке, Кит Кат. Все в порядке.

Людивин подошла к ним и опять принялась мяукать. Бенуа, растрогавшись, опустился на колени и принялся ее гладить.

— Pauvre chat, [32] — сказал он.

Бенуа Донель не знал, что ему делать дальше.

Мари это понимала. Ему нужна женщина, которая будет руководить им, говорить ему, как поступить. Но Мари не считала, что должна это делать. Он привез ее в Париж. Это его город. Предполагалось, что он отвечает за их благополучие — Мари и Кейтлин. Француженка продолжала говорить, показывая Бенуа какие-то бумаги. Она не осознавала, что он совершенно беспомощен.

— Мне нужно будет заплатить за кремацию, — сказал Бенуа, поглаживая кошку. — И позаботиться об этой квартире. Еще нужно оплатить счета и избавиться от вещей. Я остался один. Еще одно тело, Мари, о котором мне придется позаботиться. Я не думаю, что у меня хватит сил.

Зазвонил телефон. Он звонил и звонил не переставая.

— Я остался один, — повторил Бенуа.

Мари ему не сочувствовала. А она? А Кейтлин?

Он был не один. Хотя, может быть, он понимал, что Мари не может смотреть на него, так он ее злит. Мари надеялась, что это пройдет. Но это Софи, а не она положила руку на плечо Бенуа и сказала ему что-то ласковое, утешительное. По-французски, разумеется. Что Мари было совершенно безразлично. Она на это не подписывалась. На ложь, на измену и, уж конечно, на этот эмоциональный кризис.

Телефон все еще звонил.

— Réponds au téléphone? [33] — спросила потрепанная француженка. По голосу Мари поняла, что она волнуется. Ее саму звонящий телефон тоже тревожил. Она как будто чувствовала напряжение на том конце провода, чувствовала, как нервничает звонящий.

— Не отвечай, — сказала Мари. И удивилась, что это инстинктивное желание — защитить Бенуа, защитить себя — еще присутствует в ней.

Бенуа прошел в другую комнату.

— Oui? — сказал он в трубку.

И замолчал. Воцарилась долгая гнетущая тишина, которую нарушали только крики Людивин. Мари услышала, как Бенуа Донель повесил трубку. Через секунду он появился в коридоре. Вид у него был донельзя удрученный.

— Эллен, — сказал он, обращаясь к Мари. — Это была Эллен.

Софи быстро проговорила что-то по-французски.

Бенуа вскинул руку, как будто хотел оттолкнуть ее.

Сердце Мари бешено забилось. Она невольно отошла от входной двери, словно Эллен могла в любой момент ворваться в квартиру. Что она сказала? Где она? В Париже? В Нью-Йорке? Что она сказала? Что она собирается делать?

— Что она сказала? — спросила Мари.

Лицо Бенуа приняло какой-то серый оттенок. Волосы прилипли к взмокшему лбу. Не отвечая Мари, он подхватил Кейтлин на руки и ринулся к двери.

— Вниз, — потребовала Кейтлин.

Бенуа не опустил ее.

— Возьми кошку, — велел он Мари.

— Нет, — сказала Мари.

Бенуа поднял кошку.

— Моя золотая рыбка, — напомнила Кейтлин. — Пэрис.

— Чертова рыбка, — огрызнулся Бенуа. — Ладно.

Он протиснулся мимо Мари и француженки, держа одной рукой Кейтлин, а другой кошку. Каким-то образом он умудрился прихватить еще и аквариум с золотой рыбкой с кухонного стола и направился к двери.

— Пошли, — велел он Мари.

— Что она сказала? — повторила Мари. Бенуа Донель уже спускался по ступенькам, перепрыгивая сразу через две.

— Нам нужно идти, — объяснила Мари толстоватой француженке. Та наконец-то замолчала; рот ее был широко раскрыт от удивления. По крайней мере, Мари еще могла сказать «мы».

Мари вышла из квартиры покойной бабушки. Бенуа Донель мчался вниз по лестнице. В середине первого марша он выронил кошку, но Кейтлин и золотую рыбку держал крепко. Людивин пробежала несколько метров вперед и остановилась, чтобы подождать их. Мари стала медленно спускаться. Шесть лестничных маршей. Ступенька за ступенькой.

Людивин описывала круги вокруг такси и истошно мяукала. Таксист выругался на Бенуа, и Бенуа выругался в ответ. Обмен любезностями происходил на французском, так что Мари могла отключиться от разговора, а Кейтлин не могла повторить услышанное. Пока еще не могла. Бенуа никак не удавалось поймать чокнутую кошку. В какой-то момент он все же схватил ее, но Людивин выпустила когти и оставила длинную кровавую полосу на его щеке.

— Твою мать! — выкрикнул Бенуа, перейдя на английский.

— Папочка ругается, — сказала Кейтлин.

— Зачем ты ее взял? — спросила Мари. — Мы сами о себе не можем позаботиться.

Как все эти чемоданы, которые пересекли вместе с ними Атлантический океан. Бенуа понятия не имел, что нужно взять с собой, а что оставить в прежней жизни. Он не знал, как начать новую жизнь. Он уже вернулся к ошибке прошлого, к французской актрисе, Лили Годе. Людивин была противная и уродливая.

Кейтлин, к счастью, думала, что все это игра. Она ожидала, что в конце этого длинного дня мама, вернувшись с работы, подоткнет ей одеяло. Она не понимала, что ее жизнь кардинально изменилась. Кейтлин сидела на коленях у Мари. Никакого детского сиденья — оно осталось в Нью-Йорке, в доме из коричневого кирпича. В такси даже не было ремней безопасности, но в этот раз Кейтлин ничего не спросила.

— Кис-кис-кис, — смеялась она. — Киса бегает.

Мари в ярости наблюдала за Бенуа Донелем.

Она злилась не из-за французской актрисы, не из-за украденной книги, а из-за теперешней дурацкой ситуации. Из-за данной конкретной минуты. Она злилась на покойную бабушку, на то, что Бенуа на общественном транспорте притащил их в эту жуткую квартиру, что не предоставил обед в ту же секунду, как Мари захотелось есть. За то, что их местонахождение было уже раскрыто. Эллен уже вычислила, что они в Париже, в квартире бабушки. И кто знает, что еще ей было известно.

Похоже, Эллен знала о своем муже такие вещи, которых не знала Мари. Было время, когда они делились секретами, вместе готовились к контрольным, пекли шоколадное печенье.

— Я позабочусь о нас, — сказал Бенуа Донель.

Он дышал часто и тяжело, как будто у него вот-вот случится сердечный приступ. Глаза у него были испуганные, взгляд дикий. Он бездумно смотрел, как Людивин мечется по машине. Потом поднял руку и вытер кровь со щеки. Мари сжала его ладонь в своей.

— Merci, [34] — сказал Бенуа.

Мари не выпустила его руку.

Возвращение в город заняло гораздо меньше времени, чем утренняя поездка. Кошка постепенно успокоилась и принялась расхаживать туда-сюда.

Мари показалось, что она узнает улицы, по которым они проезжали. Когда такси остановилось, она увидела, что они снова находятся возле дома Лили Годе.

— Нет! — воскликнула Мари.

— Мы поедем в отель, — сказал Бенуа. — Эллен позвонит в банк и найдет нас. Voilà. Fini. [35] Все кончено. Наша grande [36] история любви. Un désastre. Merde, merde, merde. C’est tout. [37]

Даже Бенуа Донель теперь заговорил по-французски, хотя никакой нужды в этом не было. Он говорил с ней, Мари.

— Она нашла тебя в квартире твоей бабушки, — заметила Мари. — Почему она не может найти тебя у Лили?

— Она ничего не знает о Лили.

Это было уже кое-что. Но все равно мало. К тому же Бенуа был недостаточно умен, чтобы перехитрить свою жену. Плюс у него не было собственных денег.

— Что такое merde? — спросила Кейтлин.

Мари улыбнулась. Ребенок схватывал французские ругательства на лету. Умная девочка. Вундеркинд.

— У меня есть деньги, — сказала она. — Наличные. Доллары. Я заплачу за отель. Сама. Мы можем поселиться в отеле. И принять ванну.

Бенуа наконец-то посмотрел на Мари с неподдельным интересом.

— Может быть, — сказал он. — Peut-être. [38] Отель. У тебя есть деньги? Сколько? — Не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана горсть скомканных купюр. — Но сначала я должен выпить.

Он заплатил таксисту, и они вышли на вымощенную булыжником улицу. Бенуа держал уродливую, измотанную кошку, Мари держала за руку Кейтлин. Во всяком случае, они вернулись в настоящий Париж; выбрались с этого ужасного социального дна. Такси рвануло с места с такой скоростью, что Мари вздрогнула. У нее все еще была Кейтлин, они все еще крепко держались за руки. И у нее еще оставался рюкзак. Где-то они потеряли дорожную сумку Кейтлин, Мари не знала где. В кафе. На лодке. В метро.

— Пэрис! — закричала вдруг Кейтлин. Ни Мари, ни Бенуа не поняли, о чем она. — Пэрис.

Ее глаза стали быстро наполняться слезами. Просто удивительно, что до сих пор она ни разу не заплакала, подумала Мари.

— Что такое? — спросила Мари. — Что такое, Фасолинка? Мы в Париже. Ты хочешь есть? Ты устала?

— Моя рыбка. Пэрис.

Рыбку они тоже потеряли. Бенуа нес ее вниз, все шесть лестничных маршей, но, должно быть, оставил на тротуаре, когда они садились в такси.

— Эта золотая рыбка, — в сердцах сказал Бенуа, когда Кейтлин заревела по-настоящему, — моя самая худшая идея.

— Я могу назвать парочку еще хуже, — съязвила Мари.

— Не будь такой жестокой.

— Нет, — усмехнулась Мари. Только сейчас она заметила, что на руке у нее тоже длинная кровавая царапина — сувенир от Людивин. — Я никогда не буду жестокой. Только не с тобой.

Бенуа присел на корточки перед Кейтлин и заглянул ей в лицо.

— Все хорошо, ma petite. Теперь у нас есть кошка. Это даже лучше. Она может быть твоей. Хорошо? Хочешь иметь свою собственную кошку?

Он протянул Кейтлин Людивин. На спине у кошки были залысины, один глаз залеплен гноем. Мари не хотела, чтобы Кейтлин прикасалась к ней. Она покачала головой, и Кейтлин отдернула руку.

— Тебе не нравится кошка? — спросил Бенуа.

Кейтлин покачала головой.

— Ладно, — сказал Бенуа. — Не трогай ее, если не хочешь. Давайте чего-нибудь выпьем. Попьем. Хочешь молока?

— Да.

Кейтлин всегда хотела молока.

— Мы закажем тебе макароны с сыром, — сказала Мари, хотя знала, что, возможно, и не сможет выполнить это обещание.

Они отправились в тот же самый ресторан, где ужинали накануне. Бенуа сразу заказал пиво, потом взял у официанта меню. Он не спросил Мари, что она будет.

— Мне тоже, — сказала Мари. — Пиво. И молоко. — Она показала на Кейтлин. — Пожалуйста.

Официант бросил на нее недовольный взгляд. Они что, полагают, что Мари, находясь в кризисной ситуации, будет еще и делать вид, что знает французский? Вставит парочку merci? Еще чего.

Он прекрасно понимает ее и без этого. Официант сказал что-то Бенуа, упомянув le chat, и между ними завязался спор. Официант говорил громко и показывал на дверь.

Мари увидела, что к ним направляется менеджер. Во всяком случае, мужчина, очень похожий на менеджера.

— Мне нужна твоя сумка, — сказал ей Бенуа.

— Зачем? В рюкзаке Мари находилось все ее имущество.

Кроме того, что там лежало, у нее не было ничего. Но Бенуа схватил его, расстегнул молнию и начал вываливать личные вещи Мари прямо на стол. Ресторан был простой, но элегантный, с полированной барной стойкой, зеркалами, деревянными столами и огромным зеркальным окном.

— Не надо, — сказала Мари.

Куча вещей на столе продолжала расти. Ее любимые джинсы, простое белое хлопковое белье, несколько пар аккуратно свернутых полосатых носков, мятое шелковое кимоно Эллен, «Вирджини на море», драгоценная книжка Мари, оставшаяся со времен тюрьмы; она все еще была реальна, она существовала, несмотря на правду, которую недавно узнала о ней Мари. Книга скрылась под другими вещами. Красное платье, пара футболок, тоненькая пачка писем, перехваченная резинкой. Письма были от Хуана Хосе, всего три, единственные письма, полученные ею в тюрьме. Ни в одном из них не было и тени намека на то, что он собирается покончить с собой.

Еще белье, бутылка кокосового шампуня. Зубная щетка и паста в прозрачном пластиковом футляре. Три серебряных браслета. Вся жизнь Мари была здесь, на столе во французском ресторане, выставленная на всеобщее обозрение. Маленькая и грустная коллекция, свидетельство ее существования.

Мари было стыдно и неловко смотреть на свои вещи, выброшенные из рюкзака, словно ненужный мусор. Тридцать лет жизни.

Бенуа Донель взял Людивин и запихнул ее в пустой рюкзак. Мари тут же вспомнила, как кошку стошнило рядом с миской свежего корма. И что из глаз у нее сочится гной. Бенуа застегнул молнию. Кошка уныло закричала, но сопротивляться не стала. Может быть, она возьмет и просто умрет? Должно быть, все силы она истратила на борьбу в такси. Красивые французские посетители ресторана пялились на них, все разговоры за столиками смолкли, но официант, в конце концов, согласился с решением проблемы, которое предложил Бенуа: кошка в рюкзаке. Он отошел от столика и вскоре вернулся, неся пиво и молоко для Кейтлин.

Бенуа заказал еще бокал пива, пока официант осторожно ставил напитки на стол, на самый край, подальше от кучи.

— Merci beaucoup, [39] — сказал Бенуа.

Когда они были в Мексике, Мари нравилось слушать, как Хуан Хосе говорит по-испански. Ее восхищала эта сторона жизни человека, которого она пока не знала. Но каждое новое открытие, касающееся Бенуа Донеля, было неприятнее предыдущего.

Они молча сидели за столом, втроем, и молча пили. Сказать было нечего. Пиво было холодное и превосходное, лучше, чем любое другое, какое приходилось пробовать Мари. Даже лучше, чем в Мексике. Может быть, ей казалось так из-за бокала — из такого Мари скорее пила бы шампанское. Отличное пиво. Мари даже пожалела, что вчера вечером пила вино. Кейтлин тоже нравилось ее молоко. Видимо, оно тоже было вкуснее. Видимо, Европа вообще была гораздо лучше; жаль только, что ситуация Мари была так безнадежна.

Вещи все еще лежали на столе. Пиво ничего не изменило. Мари хотела бы убрать их, но не знала куда. Надо будет избавиться от кошки. Она мечтала избавиться от кошки.

— Кто ты? — спросил Бенуа.

Мари почти забыла о том, что Бенуа Донель тоже был тут. Что с ним надо разговаривать. Она думала о Мексике, о том, как просто там было. Никаких денег не требовалось, чтобы жить в маленькой деревушке на берегу океана, хотя у Хуана Хосе как раз был полный чемодан этого добра.

Мари раздраженно посмотрела на Бенуа Донеля:

— Что ты сказал?

— Прошу прощения, — сказал он. — Я понятия не имею, кто ты такая. Половина твоих вещей украдена у моей жены. У тебя на коленях сидит моя дочь. Кажется, она любит тебя. А моя жизнь разрушена. И я даже не знаю, как это случилось. Потому что ты влюбилась в книгу моей сестры.

Мари кивнула.

Его жизнь была разрушена.

Он не знал, кто она такая.

Ее бокал опустел, и она взяла его пиво. Она не знала, что ей на это ответить. Они с Хуаном Хосе никогда не ссорились. С Эллен — да, ссорились, в детстве, но это были короткие яростные стычки. Они пихались и толкались, а один раз — Мари никогда не давали этого забыть — она укусила Эллен. За руку. До крови. Мари не помнила почему. Тогда она победила, но чувства торжества не испытала.

Эллен убежала домой, а мать Мари заставила ее извиняться. А потом прочитала Мари лекцию о том, что необходимо сдерживать свой темперамент. Никто и не подумал, что у Мари могли быть причины, чтобы укусить подругу.

Мари не могла ругаться с Бенуа Донелем в этом чудесном ресторане. Она могла укусить его за руку, даже до крови, но она все равно не победила бы. Мари уже проиграла. Она больше не любила Бенуа, во всяком случае, не так, как любила за день до этого. Не так, как любила его образ, представление о нем, когда он был всего лишь черно-белой фотографией на книжной обложке.

Он не понимал, как грустно ей было от этого. От той перемены, что произошла в их отношениях.

Бенуа взял со стола три серебряных браслета и надел их на свою руку.

— Эти браслеты, — сказал он, — принадлежали Натали. Ты знала? — Мари покачала головой. Она не знала. Но хотела их. Браслеты Натали. Она хотела их обратно. — Я подарил их своей жене. Своей жене.

Мари отхлебнула пива.

— Надо заказать еще, — сказала она. — И для меня тоже, пожалуйста.

Она посмотрела на браслеты на руке Бенуа, зная, что никогда не получит их назад. Они принадлежали Натали. Бенуа не должен был отдавать их Эллен. Они были предназначены для Мари.

Людивин жалобно мяукала под столом, и Мари вдруг почувствовала, что ее сейчас стошнит. С трудом она проглотила подступивший к горлу комок. Привкус во рту был отвратительный. Она отпила еще пива из бокала Бенуа. Потом еще и еще, пока высокий бокал не опустел.

— Нам нужно поесть, — прошептала она. — И воды.

В той, другой жизни Хуан Хосе привез Мари домой, к своей матери. В ее честь зарезали цыпленка и приготовили из него вкуснейшее рагу. Его семья отвела ее в свою церковь. Она приняли ее, как родную, как свое собственное дитя. И ничего от нее не ожидали, разве что быть красивой, сделать счастливым Хуана Хосе. Мари закрыла глаза. Что бы сделала Руби Харт? Если бы они сейчас были в прачечной, складывали простыни, загружали стиральные машины, болтали, что бы она сказала об этом худосочном маленьком французе, который сидит рядом и обвиняет ее во всех своих проблемах? Руби сказала бы Мари все как есть. Всю правду. Ты и этот мужчина, сказала бы она, между вами все кончено, девочка. Все кончено.

И еще она посоветовала бы Мари отказаться от девочки. От Кейтлин. И от мечты о счастливой жизни, украденной у другой женщины. Строй свою собственную жизнь. Вот что она сказала бы. К тому времени, как Руби выйдет из тюрьмы, у нее уже будет диплом по юриспруденции. Мари взглянула на Кейтлин, которая пила молоко. Она не хотела отказываться от нее. Руби Харт убила своего мужа. Вполне возможно, он это заслужил, но все равно Руби не в том положении, чтобы давать советы.

Мари увидела, что к столику приближается официант, и положила руку на локоть Бенуа.

— Пожалуйста, закажи нам что-нибудь.

Ей не хотелось ни о чем его просить, вообще ни о чем и никогда, но еще меньше хотелось разговаривать с этим ужасным человеком, официантом. Он обладал абсолютной властью: мог принести ей еду, а мог и не принести.

— Не указывай мне, что делать, — сказал Бенуа.

Но подозвал официанта. И заказал еще два пива и, не заглядывая в меню, еду для всех троих. Мари благодарно улыбнулась ему, но тут же пожалела об этом. Бенуа вытянул из кучи кимоно и прижал шелк к щеке.

— Ты и вправду воровка, — пробормотал он.

Мари казалось, что взять с собой кимоно было вполне естественно. Из всех ее вещей, которые Бенуа вытащил из рюкзака, эта была самой любимой. Она привыкла считать кимоно своим. Всегда надевала его после ванны, перед тем как заняться любовью с Бенуа. Он развязывал пояс, распахивал кимоно и почти благоговейно смотрел, как шелк соскальзывает с ее тела на пол.

— Мне нужно кремировать тело бабушки, — сказал Бенуа. — Нужно убрать в ее квартире. Оплатить счет за дом престарелых. Моя жена знает, где я. Она едет во Францию. Уже едет. Я бросил Лили. Опять. После того как занимался с ней любовью. Второй раз в жизни я ее бросил. Я не знаю, простит ли она меня на этот раз.

Мари безучастно посмотрела на Бенуа Донеля, плагиатора.

Он беспокоился об Эллен, своей жене.

Он беспокоился о Лили. Он беспокоился о Лили, своей бывшей любовнице. Бывшей и нынешней. Он только что сам в этом признался.

Мари не существовало.

Ты и я , сказал он на лодке.

Людивин в рюкзаке снова замяукала. Их могут арестовать за жестокое обращение с животными. Ее крики становились все реже и слабее. Эта кошка может издохнуть прямо здесь, во французском ресторане. И Мари придется таскать ее с собой всю оставшуюся жизнь.

Мари выпила еще пива.

Это было хоть какое-то занятие.

Пиво уже становилось теплым. Нужно пить быстрее.

— Что тебе рассказала Эллен? — спросила Мари. — В Нью-Йорке? Что она тебе рассказывала обо мне?

— Кто ты? — снова спросил Бенуа. У него было такое лицо, словно он собирался плюнуть в Мари. — Преступница. Тебя только что выпустили из тюрьмы. О чем я думал? — Он с отвращением покачал головой. — Ты очень хорошенькая, знаешь. У тебя большие сиськи.

Мари почувствовала, что глаза наполняются слезами, словно ее ударили. Она отвернулась от Бенуа и посмотрела на Кейтлин. Кейтлин не любила, когда кто-то плакал.

— Привет, Кит Кат.

Глупое прозвище, учитывая Людивин, которая задыхалась там, под столом.

— Ты плачешь? — спросила Кейтлин.

Мари покачала головой:

— Я? Никогда. Только не я. Я крутая, закоренелая преступница.

Кейтлин поднялась на стуле, потянулась к Мари и вытерла слезу с ее щеки.

— Сейчас принесут твою еду, — сообщила ей Мари. — Что-то очень хорошее. Что-нибудь французское и вкусное. Что ты ей заказал? — спросила она у Бенуа. — Ей это понравится?

Бенуа Донель пожал плечами.

— Что-то очень вкусное, — повторила Мари Кейтлин. — Сама увидишь. Лучше, чем макароны с сыром.

Кейтлин вытерла еще одну слезу.

— Где мамочка?

— Едет с работы, — сказала Мари. — А ты что думала? Она только что вышла из офиса. И едет. Она очень много работает, твоя мать.

Подошел официант с едой. Он посмотрел на стол, заваленный вещами Мари. Мари посмотрела на Бенуа.

— Сам разбирайся, — сказала она. — Ты уже достаточно меня унизил.

Бенуа переложил всю кучу на соседний стул, большая часть вещей при этом свалилась на пол. Недовольный официант стал еще недовольнее, но тарелки на стол все же поставил. Бенуа заказал им какую-то пасту, маленькие ракушки в сливочном соусе. Французские макароны с сыром, нежные, мягкие, которые легко жевать и глотать. Кейтлин принесли то же самое, только в меньшей тарелке.

Мари, Бенуа и Кейтлин ели молча. Мари была благодарна за еду, за то, что ей не пришлось решать самой, что съесть, за то, что Бенуа без вопросов знал, что ей понравится. В кухне Эллен они так же сидели и ели все вместе, и между ними не было никакой вражды, только спокойствие и удовольствие, наслаждение оттого, что не надо никуда торопиться. Когда Бенуа начал есть, Мари почувствовала, что настроение его стало постепенно меняться; ненависть словно уходила из него.

Раньше он никогда не говорил с ней так. О ее сиськах.

— Прости меня, — сказал Бенуа и взъерошил ей волосы. — Пожалуйста. Это я привез тебя сюда, верно? Прости меня. Я больше не знаю, кто я. А ты не знаешь?

Мари не знала.

Бенуа посмотрел на браслеты на своей руке и нежно дотронулся до них.

— Эллен никогда их не надевала, да?

Мари покачала головой.

— Они ей не нравились, хотя она и не говорила этого.

— Они очень красивые.

— Моя бабушка готовила это блюдо.

В соусе были горошины и маленькие кусочки бекона.

Когда официант подошел в следующий раз, Бенуа заказал коньяк и кофе.

— Я хочу муз, — заявила Кейтлин. И он заказал шоколадный мусс в придачу.

— Мне нравится этот ресторан, — сказал Бенуа Донель, откинулся на спинку стула и закурил.

За окном Мари увидела Лили Годе. Она была в туфлях на высоком каблуке, в длинной юбке и в серебряном плаще. Ее губы были ярко-алыми, а длинные светлые волосы развевались на ветру. Она выглядела сногсшибательно, как настоящая кинозвезда. С ней был немолодой мужчина, одетый не менее роскошно. Он придерживал ее за локоть. Они прошли мимо и скрылись из вида. Бенуа проследил за взглядом Мари и тоже увидел Лили Годе и ее спутника, исчезающих в ночи.

— Она выглядит опустошенной, — заметил Бенуа. Голос у него был ровный. Возможно, разочарованный. Мари не могла сказать точно.

Официант положил на стол счет. Бенуа поднял его и положил обратно.

— Мне платить? — спросил он.

— У тебя нет денег? Совсем ничего?

— Rien, [40] — подтвердил он и показал пустые ладони. — Я потратил все, что у меня оставалось, на такси.

— У меня есть деньги, — сказала Мари. — Я заплачу. А потом давай найдем гостиницу. Ладно? Пожалуйста.

Бенуа кивнул, прихлебывая коньяк.

Официант согласился принять американские доллары. Учитывая низкий курс, и пиво, и кофе, и молоко Кейтлин, и коньяк, и десерт, обед обошелся Мари дороже, чем она ожидала. Она и вообразить не могла, что простой обед может стоить так дорого.

Отель стоил больше двух сотен евро за ночь. Мари почти запаниковала, отдавая деньги, новенькие, разноцветные евро, которые она только что получила в круглосуточном пункте обмена валюты в супермаркете. Еще хуже было то, что портье потребовал у нее паспорт — без этого они не могли получить номер. В этом сверкающем лобби, с двумя бумажными пакетами, куда она сложила свои вещи, Мари чувствовала себя бездомной бродяжкой.

Ванны в номере не оказалось.

— Здесь нет ванны, — сказала Мари.

Волна разочарования затопила ее.

— Ничего страшного, — сказал Бенуа. Хуже всего было то, что для него в этом действительно не было ничего страшного.

Мыть Кейтлин придется или в раковине, или под душем. Мари хотя бы подготовилась; купила упаковку подгузников в супермаркете. Она стоила двадцать евро. Мари потратила почти пятьдесят евро на вещи, которые могли понадобиться: плитку шоколада с орехами, маленький круг сыра бри, багет, баночку абрикосового пюре, молоко, ванильный йогурт. Бутылку вина.

— Хорошо, — заметил Бенуа. — Я нашел женщину с деньгами.

Мари была уверена, что их отношения не продлятся и дня. Слишком много всего нависло: смерть, измена, кошка, украденная книга, а теперь еще и эта ситуация с отсутствием денег. К тому же они все еще были немного пьяны.

Бенуа прямо в ботинках лег на кровать.

— Нужно подготовить Кейтлин ко сну, — сказала Мари.

Бенуа посмотрел на нее, но не шелохнулся.

Мари отвела Кейтлин в ванную комнату без ванны и сменила ей подгузник. Раньше, когда она только начинала работать няней, Кейтлин приходилось напоминать ей, когда было пора сделать это, но теперь Мари знала все сама. Она научилась узнавать запах и даже угадывать нужный момент еще до того, как подгузник начинал пахнуть.

Мари забыла купить специальные салфетки. Она взяла гостиничное полотенце для лица и вытерла нежную попку Кейтлин. Кал Кейтлин пах так же, как соус, которым были политы макароны: белое вино и пармезан.

— Я хочу свою розовую ночнушку, — сказала Кейтлин. — Розовую.

Розовая ночнушка Кейтлин осталась в квартире Лили Годе. Если они вообще брали ее с собой. Мари понятия не имела, упаковывал ее Бенуа или нет. До нее вдруг дошло, что завтра, когда они проснутся, у Кейтлин не будет ни чистой одежды, ни коляски, ни игрушек. Отношения Мари с Хуаном Хосе продолжались три месяца. Теперь она была бы рада, если они с Бенуа продержались хотя бы еще сутки. Мысль о завтрашнем дне наполняла Мари ужасом. Эллен — она знала это — едет в Париж. Может быть, в эту самую минуту ее самолет приземляется. Может быть, она уже на пути во французский полицейский участок.

— Ну вот, теперь ты чистая, — сообщила Мари Кейтлин.

Кейтлин всегда радовалась, когда была чистой. Она выбежала из ванной голышом, в одном только подгузнике, и Мари в который раз поразилась ее абсолютному совершенству. Надевать на нее что-то казалось почти преступлением. Как нелепо скрывать эту нежную и бархатистую, словно персик, кожу, пухленькие ножки, маленькое тельце. Крохотный пупочек.

Бенуа включил телевизор, и комнату заполнили посторонние звуки: французы, говорящие друг с другом по-французски. Бессмысленный, раздражающий шум. Просто невероятно, до чего это злило Мари. Бенуа ел шоколад с орехами. Мари увидела, как ее рюкзак сполз с кровати и со стуком упал на пол. За то время, пока Мари меняла Кейтлин подгузник, Бенуа даже не потрудился выпустить чертову кошку своей бабушки. Мари наклонилась и расстегнула молнию. Людивин вырвалась из рюкзака, добежала до шкафа и немедленно принялась мяукать.

— Зачем ты взял эту проклятую кошку? — спросила Мари.

— Это кошка моей бабушки, — ответил Бенуа.

До сегодняшнего дня Мари не знала, что у Бенуа есть бабушка. Он никогда не упоминал о кошке. Теперь, когда она всеми правдами и неправдами убедила его поселиться в отеле, Мари понятия не имела, что делать с этим человеком дальше. Она старалась удержать его подальше от французской актрисы, но французская актриса отправилась на свидание с другим мужчиной. Более старым. Вероятно, богатым. Вот что значил для нее Бенуа. Мари посмотрела на него, на его спадающие на лоб волосы, нос с горбинкой и почувствовала, что смертельно устала.

— У тебя сохранились о ней хорошие воспоминания? — спросила Мари. — О бабушке? Ты любил ее?

Бенуа немного подумал.

— Она всегда носила смешные шляпки, которые завязывались под подбородком. От нее пахло лавандой. Когда я был маленьким, она часто говорила мне, что я должен быть жестче. Что я веду себя как девчонка. Я из-за нее плакал. Она пекла что-нибудь вкусненькое, но мне не давала. Давала Натали.

— Эта кошка — чистый яд, — сказала Мари.

Она вывернула рюкзак наизнанку. Кошка, разумеется, написала в него, и теперь в комнате пахло кошачьей мочой. Людивин продолжала мяукать, широко открывая рот.

— Не знаю, почему я взял ее. Кажется, я ухожу и оставляю все позади.

— Мы можем выкинуть ее в окно, — сказала Мари.

— Ты ведь не то сейчас сказала, что я услышал?

— Нет. Не то.

Они уставились друг на друга. Царапина на щеке Бенуа слегка подсохла. Шесть или семь маленьких кровавых точек, выстроившихся в аккуратную линию. Теплое чувство, которое вроде бы снова возникло между ними, пока они ели пасту в сливочном соусе, исчезло без следа. Они смотрели друг на друга и ощущали только взаимное отвращение. Ничего больше.

— Люди мяукает, — сказала Кейтлин.

Мари взглянула на Кейтлин. Она находилась слишком близко к сумасшедшей кошке, и Мари это беспокоило. Она налила немного молока в пепельницу и поставила ее на пол. Бенуа не собирался заботиться о животном. Людивин стала лакать молоко, и крики смолкли.

— Так намного лучше, — сказал Бенуа.

— Мари, — позвала Кейтлин.

— Да, детка.

— Я хочу свою розовую ночнушку. Мари кивнула.

— Я знаю.

Она порылась в своих пакетах в поисках какой-нибудь замены и нашла красный топ. Свой любимый красный топ. Она носила его еще до тюрьмы, надевала в Мексике, с Хуаном Хосе. Все чаще и чаще Мари думала о Хуане Хосе.

— Подними ручки, — сказала она Кейтлин.

Топ смотрелся на Кейтлин как длинное, мягко облегающее платье.

— Здорово, правда? — спросила Мари. — Тебе идет красное. Ты в нем такая хорошенькая.

— Я хорошенькая, — закивала Кейтлин.

— Мы ездили к ней летом, — заговорил Бенуа. — На море. К бабушке. Она всегда снимала летом дом на море.

— Как в твоей книге? — Мари осеклась. — Как в книге твоей сестры?

— Во Франции все уезжают куда-нибудь на лето.

Бенуа Донель был совершенно прав, что не хотел говорить об этом. Мари на мгновение пришла в ярость, когда опять вспомнила, как подло он обманул ее. Она любила автора книги, того самого, с падающими на глаза волосами и плохо различимым лицом. Этот реальный человек, лежащий на кровати в ботинках, был ей совершенно безразличен. Она не желала ничего знать о его детстве.

— Как ты думаешь, она оставила тебе денег?

Бенуа покачал головой:

— Ты видела, как она жила. Она была бедна. Я даже не знаю, является ли эта квартира ее собственностью. Софи совала мне какие-то бумаги, но я сбежал, так и не взяв их. Я идиот.

— У тебя вообще есть хоть какие-то деньги? Кроме этого? Что-нибудь?

Он опять покачал головой.

— Сбережения? Счет в банке?

Он еще раз покачал головой.

— Единственные деньги, которые у меня были, — это авторские за «Вирджини на море». Я все потратил еще много лет назад.

Мари подняла Кейтлин и положила ее на кровать. Кейтлин подползла к Бенуа и устроилась рядом. Бенуа потрогал пальцем бретельку красного топа.

— Какая дикость, — сказал он. — Я пойду и принесу ей ночную рубашку.

— Каким образом?

Он с готовностью поднялся, как будто ждал именно этого момента и поэтому не снимал ботинки.

— Я сейчас вернусь, — сказал он.

Мари ужаснулась.

— Нет, — сказала она.

— Только заберу наши вещи.

— Я тебя не прощу. В этот раз — нет.

— Я скоро вернусь.

Мари покачала головой. Он уходит. Просто невероятно. Она не станет его умолять. Не станет просить остаться. Она не испытывала к Бенуа Донелю ничего, кроме презрения, но все равно это было совершенно невероятно. Он уходит.

— С тобой моя дочь, — сказал он. — Я скоро вернусь.

— Через десять минут? — спросила Мари.

— Да. — Бенуа посмотрел на часы. — Может, чуть дольше. Двадцать минут.

И он ушел. Почти выбежал из номера, как из квартиры своей бабушки. Сбежал, вырвался на свободу. Он даже не поцеловал Мари на прощание, даже не взглянул на Кейтлин, которая успела уснуть прямо поверх покрывала. В тот день, когда они уехали в Париж, Эллен тоже не поцеловала свою дочь перед уходом на работу.

Двадцать минут, сказал он.

Мари посмотрела на часы.

Потом осторожно откинула покрывало и одеяло, переложила Кейтлин и накрыла ее. Она поцеловала Кейтлин в лоб и снова подумала обо всем, что сделала в своей жизни не так. Людивин лакала молоко из пепельницы.

— Длинный день, — сказала Мари.

Бенуа Донель ушел от нее. Прошло уже две минуты.

По телевизору показывали какую-то французскую рок-группу; они выступали на переполненном стадионе. Мари взяла пульт; она хотела выключить телевизор, но вместо этого переключила канал. Все каналы были французские, даже несколько американских фильмов и телешоу шли на французском. Мари добралась до новостей CNN. Мировые новости. Она не помнила, когда ее в последний раз интересовало что-то, кроме себя самой.

Она выключила телевизор.

Людивин запрыгнула на кровать и начала умываться. Она вытянула лапу и стала вылизывать ее шершавым розовым языком.

— Прости, кошка, — сказала Мари. — Но ты не моя проблема.

Она подняла Людивин и, держа ее как можно дальше от себя, выставила в коридор. И закрыла дверь.

Тут же раздалось мяуканье, грустное, заунывное, как будто на самом деле кошка ни на что не надеялась. Ее бросили в квартире, оставили одну умирать, потом спасли, сунули в едущее куда-то такси, потом запихнули в рюкзак, где нечем было дышать. Теперь это. Она должна была наконец сдаться.

Вместо этого Людивин принялась скрестись в дверь. Звук когтей, царапающих дерево, был еще хуже, чем крики. Через некоторое время скрежет прекратился. Мари досчитала до десяти и приоткрыла дверь. Людивин уснула на коврике у двери. Мари посмотрела на нее и снова закрыла дверь.

Она чувствовала себя виноватой.

Чувство вины было почти так же ужасно, как сожаление. Мари взяла опустевшую пепельницу, снова наполнила ее молоком и выставила за дверь, в коридор, рядом со спящей кошкой.

Потом она вернулась в комнату. Что будет дальше, Мари не знала. Она присела на край кровати и немного полюбовалась на спящую Кейтлин. Потом посмотрела на часы. Бенуа не было уже пятнадцать минут. Квартира французской актрисы находилась не более чем в трех кварталах отсюда. Мари подсчитала: восемь минут туда, восемь минут обратно и пять минут на разговор. Больше она не заслуживала. Значит, Бенуа Донель скоро вернется.

Мари отдернула занавески. Окно выходило на балкон, с которого открывался вид на Эйфелеву башню. Сверкая огнями, башня устремлялась в небо. Оказывается, ее видно и отсюда.

Она оглядела комнату. Бенуа Донеля еще не было, Кейтлин спала. Мари была один на один со знаменитой достопримечательностью. Она полагала, что, увидев башню своими глазами, должна была бы испытать восторг и изумление, но ни того ни другого почему-то не было. Мари прокатилась на лодке по Сене, но гораздо большее впечатление на нее произвела куча блевотины, которую оставила Людивин на полу в кухне бабушки.

Она облокотилась о перила балкона и кивнула сама себе. Все же она это сделала. Она не сидела в тюремной камере. Не пялилась на стены в грязном, унылом доме своей матери. Она стояла на балконе, вдыхала свежий прохладный воздух, ее длинные волосы развевались на ветру, и прямо напротив нее была Эйфелева башня. И это действительно было красиво. Несмотря на то что не радовало Мари. Красоту она еще могла понимать. Невзирая ни на что.

Можно пойти туда, к Эйфелевой башне. Подняться на нее. Можно завтра. Не нужно ничего бояться. Не нужно бояться смотреть в завтрашний день.

Завтра она проснется в Париже. В номере не такой уж и плохой гостиницы, из окна которой открывается почти болезненно совершенный вид. Она поднимется на верхушку Эйфелевой башни. Завтра.

Бенуа не было уже больше часа.

Лили Годе могла заговорить кого угодно.

Мари вернулась в комнату и переоделась в красное кимоно Эллен, больше не чувствуя, однако, что оно принадлежит ей. Она прилегла на кровать рядом с Кейтлин и погладила ее по голове, по мягким светлым волосам.

— Привет, Фасолинка, — сказала она спящей девочке.

Бенуа Донеля не было уже два часа.

Мари отнесла свой рюкзак в ванную, вымыла его гостиничным мылом и высушила гостиничным феном. Кейтлин не проснулась. Мари вытащила свои вещи из бумажных пакетов и медленно, тщательно сложила их в рюкзак. Еще аккуратнее, чем раньше.

Бенуа Донеля не было три часа и двадцать восемь минут. Даже Лили Годе не могла болтать так долго.

Мари снова легла в постель и сделала то, что она всегда делала в тюрьме, когда нуждалась в утешении, — открыла «Вирджини на море». Теперь, когда она знала правду об этой книге, ощущение было немного другим, но Мари начала читать сразу с конца. Вирджини оставила морского льва, которого пыталась спасти все лето и который — она знала это — должен был умереть. Она вошла в воду прямо в одежде и пошла все дальше и дальше, пока не перестала чувствовать дно под ногами. Тогда она нырнула в воду и поплыла вперед, в открытое море.

Каждый раз, когда Мари перечитывала книгу, конец для нее менялся. В последней строчке Вирджини лежала на спине, и волны несли ее вперед, и невозможно было угадать , что будет дальше. Развернется ли она и поплывет обратно к берегу? Или так и будет плыть, пока не исчезнет за горизонтом, утонет? Или время остановится, замрет в это мгновение, и Вирджини навсегда останется в море, качаясь на волнах?

Теперь все выглядело по-другому. Мари знала, какой конец выбрала для себя Натали. В «Вирджини на море» не было никакой надежды. Никакого утешения. Облегчения. Натали не дожила до того дня, когда ее чудесная книга увидела свет. Как и Хуан Хосе, она выбрала смерть.

Мари посмотрела на спящую Кейтлин. Ее маленькое сердечко ровно билось под красным топом.

Что произошло с Хуаном Хосе? Там, в тюрьме?

Мари вернулась к книге, пытаясь найти ответы. Она перечитала эротическую сцену, единственную в романе, в которой Вирджини, девственница, соблазняет специалиста по морской фауне. Он значительно старше ее и поддается неохотно. Он знает все, что только можно, о морских львах, но Вирджини понимает, что он не любит ее, и, соответственно, сама не любит его. Но она все равно соблазняет его. Вирджини раздевает биолога, снимая с него одну вещь за другой, раздевается сама и кладет его дрожащую руку на свое подростковое тело, испытывая его на прочность, зная, что он не сможет устоять. Вирджини несчастна и надеется, что такой серьезный опыт поможет как-то это исправить. И ей действительно становится лучше. Резкие, почти яростные толчки причиняют ей сильную боль, и Вирджини в первый раз за все время как будто просыпается, чувствует себя живой. Она ранит спину о торчащий из песка камень и шутит, что у нее идет кровь сразу из двух дырок.

Когда Мари читала эту сцену в первый раз, она вспоминала о том, как сама потеряла невинность. Пьяная практически до потери сознания, с Хэрри Элфордом, который тоже был пьян, на жестком полу гардеробной в чужом доме. Зная, что там, внизу, Эллен удивляется, куда же подевался ее бойфренд.

Книга была прекрасна, но Мари уже не могла любить ее так, как прежде. Вирджини одинока вначале и еще более одинока в конце. Она умирает, так же как умерла сестра Бенуа, так же как умер сам Бенуа для Мари.

Мари уснула, так и не выключив свет. Раскрытая книга лежала у нее на груди. Посреди ночи она вдруг проснулась — ей показалось, что пришла Эллен с полицией, что тяжелые кулаки стучат в дверь. Но это был всего лишь сон. Вокруг была темнота и тишина, которую нарушали только ор Людивин и скрежет ее когтей о дверь.

Бенуа не было пять часов и сорок две минуты.

* * *

— Мари, — сказала Кейтлин и потрясла ее за плечо. — Мари, Мари, Мари!

В комнате было еще темно. Мари увидела Кейтлин, одетую в красный топ, и удивилась. Разве они не взяли ее розовую ночную рубашку? Ей снилась тюрьма, опять. В столовой давали мясной рулет, и Мари, которая никогда его не любила, договорилась с одной женщиной по имени Шейла обменять свою порцию на два овсяных печенья. Шейла сидела за кражу автомобиля. Охранница не дала им совершить сделку, сказав, что торговать едой запрещено. Во сне Мари чувствовала огромное, горькое разочарование.

Открыв глаза, Мари, против ожидания, увидела не бетонную стену тюремной камеры, а обои в цветочек, украшавшие номер парижского отеля. Она протянула руку и ощупала вторую половину кровати. Пусто. Мари взглянула на часы. Бенуа Донеля не было шесть часов и тридцать две минуты. Цифра на электронном циферблате сменилась. Тридцать три минуты.

Кейтлин продолжала тормошить Мари. Ее волосы засалились и больше не блестели.

— Эй, — сказала Мари.

— Привет, Мари.

Дверь на балкон была открыта.

— Я думаю, мы проснулись как раз вовремя, чтобы встретить рассвет, — сказала Мари. — Пойдем, посмотрим?

Она потерла глаза. Потом спустила ноги с кровати. Потом встала. Вылезать из постели не хотелось, но она все равно вылезла, потому что Кейтлин уже проснулась. Бенуа не вернулся. Она взяла Кейтлин на руки и вынесла ее на балкон.

— Посмотри-ка, — сказала Мари и подняла Кейтлин повыше.

Солнце, огромный оранжевый шар, поднималось над красными крышами, на мгновение скрываясь за облаками и появляясь снова. Небо было линяло-серого цвета, но уже начинало голубеть. Эйфелева башня стояла на том же самом месте, что и вчера. Мари прикрыла ладонью глаза от солнца.

Кейтлин повторила за ней. Мари улыбнулась. Все-таки Кейтлин очень хорошенькая. Сердце ее как будто расширилось от любви, и что-то в груди вдруг сдвинулась, напряжение исчезло. Просто так уж все получилось. Как в тот раз, когда Хуан Хосе появился у ее дверей весь в крови. Не важно, почему так вышло, важно, что ты будешь делать дальше.

— Привет, Мари, — сказала Кейтлин.

— Привет, Кейтлин.

— Привет, Мари.

— Здравствуй, Кейтлин. Доброе утро. День начался. Привет-привет! Buenos días. [41] Bonjour. [42]

Бенуа действительно ушел. По-настоящему. Ушел и не вернулся. Он еще придет, конечно, он должен прийти, должен вернуться за своей дочерью, ведь так? А может, и не вернется. Он провел ночь с французской актрисой. Лили Годе. Какое дурацкое имя. И волосы у нее тоже дурацкие. Почему она не пострижет их покороче?

Какая разница.

В отличие от Вирджини, в отличие от Натали, Мари вовсе не было одиноко. Бенуа Донель был ей не нужен. Она больше не хотела его. Мари была со своим самым любимым на свете человеком. Со своей второй половинкой. Она погладила Кейтлин по голове. Волосы Кейтлин были грязными, но мыть их времени не было. Солнце уже почти взошло. Нужно поторопиться на тот случай, если Бенуа Донель все же вернется. Ощущение было странное. Дежавю. Мари ведь уже уходила от него вчера.

— Давай оденемся, — сказала Мари. — И позавтракаем. Что ты хочешь на завтрак? Хочешь еще клубничного джема? Да?

— Да.

— Клубничный джем и круассаны?

Кейтлин кивнула и улыбнулась:

— Да. Саны. Я их хочу.

— А ты не хочешь сначала немного помыться? Мари чувствовала себя настоящим экспертом.

Она знала, как позаботиться о Кейтлин. Ей не нужны были указания Эллен. Кейтлин подняла руки, и Мари сняла с нее свой топ. И Кейтлин не стала сопротивляться, когда Мари отнесла ее в ванную и включила душ.

— Давай мыться в душе. Мы еще никогда не принимали вместе душ, — сказала Мари фальшиво-бодрым тоном. — Можешь закрыть глаза, хорошо?

Времени на душ тоже не было — если Бенуа в самом деле решит вернуться в отель, — но Кейтлин начинала злиться и капризничать, если не была чистой. Они выпишутся из отеля, и кто знает, когда еще им выпадет шанс помыться. Мари понятия не имела, куда они отправятся. Поэтому она вымылась сама и вымыла Кейтлин. Она даже вымыла Кейтлин голову, потому что Бенуа Донель явно не спешил возвращаться. Было еще очень рано, и он был со своей французской актрисой, лежал в ее объятиях на тех самых прелестных простынях в цветочек. Вот дурак. Полный идиот. Не там бы ему надо сейчас быть. Он оставил свою дочь с преступницей, которая отбывала срок в тюрьме.

Мари даже вымыла голову сама.

Она надела на Кейтлин ту же одежду, что и вчера, но Кейтлин не стала капризничать. Все было по-другому, не так, как всегда, распорядка дня они не придерживались, но Кейтлин, кажется, была в порядке. Или просто понимала каким-то чудом, что ныть сейчас не время. Мари была ей очень благодарна. Кейтлин пила теплое молоко, которое Мари налила в пластиковую гостиничную чашку, а Мари тем временем собирала вещи, радуясь про себя, что вчера вечером упаковала все в рюкзак.

— Джем и круассаны, — сказала Мари, взяла Кейтлин за руку и открыла дверь.

Бенуа Донель не стоял на пороге. Людивин тоже исчезла. Мари и не вспомнила бы о ней, если бы не увидела пустую пепельницу. Она решила не напоминать о кошке Кейтлин. Лифтом они пользоваться не стали на тот случай, если Бенуа был уже здесь и поднимался в номер. Они пошли по лестнице. Кейтлин держалась за перила и осторожно спускалась по ступенькам. С лестницей у нее получалось все лучше и лучше. За стойкой регистрации стоял другой дежурный; в обмен на ключ от номера он отдал Мари ее паспорт.

Мари взяла тоненькую синюю книжечку и прижала ее к груди. Она получила паспорт обратно.

Они были свободны.

Все еще свободны.

Мари вспомнила, как она вышла из тюрьмы, тошнотворное чувство страха. Мать обещала встретить ее, но так и не пришла. Ее возлюбленный не мог освободиться из тюрьмы никогда, потому что был мертв. Сама по себе свобода показалась Мари тяжелым наказанием.

Только не сейчас.

Где она сейчас? Кто бы мог подумать.

В Париже, во Франции.

Все люди мечтают поехать в Париж. Тут прекрасный воздух. Шоколадные круассаны. Багеты, которые можно нести под мышкой. Кофе, который можно пить из пиалы. Башня, на которую можно подняться. Новая жизнь, которую можно начать.

— Мы свободны, — сказала Мари Кейтлин, сжала ее руку и вприпрыжку побежала по тротуару, заставляя Кейтлин тоже прыгать.

Они уже прошли мимо, когда Мари вдруг заметила Людивин, вытянувшуюся на обочине. Еще вчера кошка была жива, ее тошнило, она чего-то требовала — настоящий ужас, но сейчас она была мертва. Мари убыстрила шаг и вздохнула с облегчением, что Кейтлин не увидела мертвое животное. Сама она уже разрешила себе забыть об этом, Мари ни в коем случае не была виновата в смерти кошки. Людивин был предоставлен шанс, и она не справилась. Если бы это была Мексика и Людивин была бы цыпленком, семья Хуана Хосе приготовила бы ее на обед.

* * *

Мари удивилась, узнав, как тяжело, оказывается, попасть на Эйфелеву башню. Очередь была длинная, и Кейтлин раскапризничалась. Бенуа должен был вернуться с ночной рубашкой Кейтлин и ее коляской. Мари было бы гораздо легче, будь у нее коляска. Кейтлин спокойно сидела бы в коляске и напевала под нос, пока они стояли в этой безумно длинной очереди; козырек защищал бы ее от солнца. Вместо этого они были вынуждены стоять, и Кейтлин требовала к себе постоянного внимания.

— Вот так обычно и бывает с мечтами, Фасолинка, — сказала Мари.

Кейтлин посмотрела на нее.

— Ты думаешь, что хочешь чего-то, — продолжила Мари. — Например, подняться на Эйфелеву башню. Ты думаешь — если уж попадешь в Париж, это то, что надо сделать непременно. А потом ты попадаешь в Париж — и бабах! — тебе этого совсем не хочется. Все желание испарилось. И остается только горькое-горькое разочарование.

Мари так верила в Бенуа Донеля, но ее любовные иллюзии рассеялись моментально. Лучше бы она никогда с ним не встречалась. Даже имя, которое ей когда-то нравилось повторять, имя, которое звучало словно музыка — Бенуа Донель, — потеряло свое очарование. Мари нравилось, что она может сказать Кейтлин все, и девочка в общем-то ничего не поймет. Горькое разочарование. Она имела в виду отца Кейтлин, но, может быть, в какой-то степени и Эйфелеву башню. Вот она стоит, прямо перед ними, но так далеко. Невозможно далеко. Им никогда не достоять эту очередь, никогда не добраться до кассы.

Кейтлин начала молотить ноги Мари кулачками. Раньше она никогда так не делала.

Мари уставилась на огромное сооружение. Башня производила менее оглушительное впечатление, если стоять у самого ее подножия. Она казалась даже уродливой — просто здоровенные полоски металла. Никаких ярких огней, освещающих небо. Высокая металлическая конструкция. Никакого волшебства.

— Париж, — сказала Мари, подняла Кейтлин на руки, чтобы она перестала ее колотить, и отвернулась от башни. — Париж — отстой.

Самым логичным сейчас было бы пойти и съесть что-нибудь очень вкусное. Вознаградить себя. Мари не знала, как развлекать Кейтлин в этих новых условиях, в незнакомой обстановке. Жаль, что Кейтлин не может сказать ей, куда пойти и что делать. В Нью-Йорке у нее были свои любимые места, но здесь, в Париже, они были озадачены и сбиты с толку.

— Мою рыбку звали Пэрис.

Мари кивнула. О рыбке ей говорить не хотелось. Незачем напоминать Кейтлин, какие неприятности постигли ее по вине взрослых. Вместо этого Мари выбрала на сувенирном лотке снежный шар с Эйфелевой башней внутри и купила его Кейтлин. Она встряхнула его, искусственные снежинки взметнулись и стали медленно опадать.

— Дай мне, — сказала Кейтлин.

Эллен потребовала бы, чтобы она сказала «спасибо». Мари отдала шар так. Кейтлин перевернула шар, посмотрела, как снежинки падают на Эйфелеву башню, и перевернула его опять. Потом еще раз. И еще.

С пользой потраченные три с половиной евро.

Мари не надо было волноваться из-за денег. У нее было две с половиной тысячи евро. Можно было найти более дешевый отель в отдаленном районе. Ей исполнилось тридцать лет. Может быть, настало время наконец-то встать на ноги. Пока большинство ее ровесников искали себя, устраивались на работу, теряли работу, получали дополнительное образование, женились, разводились, рожали детей, Мари сидела в тюрьме.

— Париж-Париж-Париж, — сказала Мари.

Город нравился бы ей гораздо больше, если бы все говорили по-английски. Мари взяла Кейтлин за руку, и они пошли прочь от Эйфелевой башни. Оглядываться Мари не стала. В первом же киоске с едой Мари купила сэндвич с ветчиной и яйцом, сделанный из багета.

Они устроились на скамейке напротив клумбы с цветами. Этот город был все-таки потрясающе красив, даже если и не мог похвастаться другими достоинствами. Мари откусила свой сэндвич, и ее пронзило острое чувство ностальгии. Вкус ветчины, толстый ломтик сваренного вкрутую яйца, помидор и майонез. Это напомнило ей те времена, когда они сидели в кухне Эллен и Бенуа Донель делал для нее точно такие же сэндвичи. В Париже он был вкуснее, но чего-то все же не хватало. Восторга. Удивления. Удовольствия сидеть за столом и смотреть, как Бенуа режет хлеб, моет в раковине помидоры. Сэндвич обошелся Мари в девять евро. Эллен вернется домой, сядет за круглый деревянный стол в своей прелестной кухне и будет сидеть одна.

Мари откусила еще. Вкус был простой и восхитительный. Она не верила в сожаления. Бенуа Донелю понадобилось бы полчаса, чтобы сделать такой сэндвич. На кухне он делал все очень медленно и был страшно рассеян. Раз начав, Мари могла бы продолжать список его недостатков бесконечно.

— Я не верю в сожаления, — сказала она Кейтлин.

Их разговоры стали несколько односторонними.

Пора было двигаться. Куда-то идти. Но Кейтлин шла медленно и неохотно и постоянно отвлекалась. Мимо них прошла одна няня с ребенком, затем еще одна. Мари легко распознавала их — черные женщины с белыми детьми в дорогущих колясках. Точно такие же, как и в Нью-Йорке. Она решила последовать за ними и вышла на большую детскую площадку, практически парк с аттракционами, только без платы за вход. На площадке было полно детей.

— Лошади, — сказала Кейтлин.

Там действительно были лошади. Вслед за няньками Мари и Кейтлин подошли к карусели, очень красивой, в старинном стиле. Французские дети под музыку катались на деревянных раскрашенных лошадках. Карусель кружилась, дети смеялись и привставали на лошадках, держась за медные кольца, висящие у них над головой.

— Хочешь покататься? — спросила Мари.

Мари и сама была бы не против прокатиться.

Она вдруг вспомнила, что ни разу не каталась на карусели. Никогда. Как же так вышло? Еще одна вещь, которой лишила ее мать. Мари подхватила Кейтлин и направилась к тому месту, где продавались билеты.

Девочка-подросток с фиолетовыми волосами и с колечком в носу вопросительно взглянула на нее, и Мари осознала, что понятия не имеет, как купить билет. Она была во Франции. Где все говорят по-французски.

— Мне два билета, пожалуйста.

Девочка что-то сказала ей. По-французски.

— Два билета. Мари показала на себя, на Кейтлин, положила на стойку купюру в пять евро и посмотрела прямо на девчонку. Кассирша взяла купюру, покрутила ее в пальцах и выдала Мари два билета и несколько мелких монет сдачи.

— Gracias, [43] — сказала Мари.

Правильное слово она вспомнила только через долю секунды. Merci. Во Франции французский. Испанский в Мексике.

Возле карусели выстроилась еще одна очередь. Мари удобнее перехватила Кейтлин.

— Мне придется поставить тебя на ножки, — сказала она.

— На руки, — потребовала Кейтлин.

Она устала и объяснялась с Мари односложными предложениями. Они гуляли не так уж долго и простояли в очереди к Эйфелевой башне меньше часа, но Кейтлин уже перестала «сотрудничать». Оставила все на Мари. Абсолютно все. Это было несправедливо. Мари спустила Кейтлин на землю. Ее руки устали — Кейтлин была уже не грудным ребенком.

— На руки.

Кейтлин заплакала. Ее лицо покраснело, рев становился все громче и громче. Черные няньки, вслед за которыми Мари пришла на детскую площадку, обернулись и понимающе посмотрели на нее. Их дети не ревели и не капризничали. На счету Кейтлин до сих пор числилась только одна более или менее значимая истерика: та, которую она устроила в день, когда начался флирт между Мари и Бенуа.

Мари снова взяла Кейтлин на руки.

— Давай просто посмотрим, — сказала она. — Тише, тише. Ш-ш-ш. Все хорошо. Мы потом покатаемся. Все в порядке. Ну перестань, пожалуйста. Тише, маленькая. Ш-ш-ш.

Мари вышла из очереди и посмотрела по сторонам. Скамейки рядом с каруселью были заняты.

— Черт, — сказала Мари.

— Черт, — повторила Кейтлин.

Глупо злиться на уставшую двухлетнюю девочку. Мари решила, что будет держать себя в руках. Она огляделась еще раз — может быть, удастся найти удобное местечко и присесть прямо на траву. Кейтлин успокоится, отдохнет, возможно, даже поспит немного. Но вокруг было слишком много народу. Вдруг кто-нибудь наступит на Кейтлин? Рисковать нельзя. Мари будет сложно объяснить это Эллен. Пожилая женщина с коляской обошла их и вытащила из коляски маленького мальчика. Мари посмотрела на нее с завистью.

— Ты такая тяжелая, Кит Кат, — сказала Мари. — Давай я поставлю тебя на ножки, и мы немножко погуляем. Совсем чуть-чуть, ладно?

— Нет.

— Нет, — повторила Мари.

Кейтлин потянула ее за волосы.

— Прекрати, — сказала Мари.

Кейтлин отпустила волосы, но вместо этого принялась крутить лямку майки Мари. Человек, которого Мари любила больше всех на свете, начинал серьезно действовать ей на нервы. Она опустила Кейтлин на землю, и та сразу же заревела. Мари подумала о Людивин, тут же вспомнила, что Людивин мертва, и опять взяла Кейтлин на руки.

— Ты устала, да?

— Хочу домой, — сказала Кейтлин. Мари еще раз посмотрела на коляску, теперь пустую. Пожилая женщина, вероятно, приходилась мальчику бабушкой, не няней. Она оставила коляску под деревом, недалеко от того места, где стояли Мари и Кейтлин, и встала в конец длинной очереди на карусель. Карусель остановилась, и толпа детей ринулась вниз. Кондуктор помог женщине взобраться по ступеням, мальчик выбрал лошадку.

— Ага, — сказала Мари. — Смотри-ка, Кейтлин. Коляска. Как раз для нас. Хочешь, я тебя немного повезу? Так будет лучше, правда?

Кейтлин кивнула. Так, будто делала Мари одолжение. В первый раз она напомнила Мари Эллен.

На карусели заиграла музыка. Бабушка уселась на лошадку и взяла мальчика на колени. Мари и Кейтлин осмотрели коляску.

— Симпатичная, — сказала Мари. — Совсем как твоя.

— Она красная, — произнесла в ответ Кейтлин.

— Твоя тоже красная, — сказала Мари. — Может, сядешь?

Она посадила Кейтлин в коляску и застегнула ремень. Застежки были почти такие же, как у американских колясок. Под сиденьем Мари обнаружила сумку, в которой оказался чистый подгузник, упаковка сдобного печенья, пластиковая коробочка с миниатюрными французскими сырами, завернутая в фольгу, и детская чашка с крышкой и носиком. Еще там был свитер в сине-белую полоску — Кейтлин он пригодится. Очень скоро, когда стемнеет.

— На, — сказала Мари и протянула Кейтлин чашку. Кейтлин взяла ее и прильнула к ней губами.

— Вкусно? — спросила Мари.

Кейтлин ничего не ответила. Она молча пила то, что было в чашке. Карусель начала вращаться. Бабушку с внуком видно не было, они находились с другой стороны. Мари развернулась и пошла прочь, стараясь идти не слишком быстро, но и не слишком медленно.

Итак, теперь она совершила преступление официально. Стала настоящей преступницей, а не пособницей. Теперь она была виновна еще и в мелкой краже. Мари представила себе огорчение и потрясение пожилой женщины, которая слезет с карусели и увидит, что коляски нет. Почему-то это было даже хуже, чем украсть ребенка. Кейтлин и Мари просто принадлежали друг другу.

* * *

Мари никогда раньше не видела ни одного фильма братьев Маркс.

Они пошли на «Утиный суп». Фильм шел в маленьком кинотеатре, в переулке неподалеку от Елисейских Полей, почти рядом с каруселью. Кинотеатр был маленький, обшарпанный и располагался в подвале. Зрителей почти не было. Мари пила пиво, которое купила в буфете, — слово «пиво» по-французски звучало почти так же, как по-английски. Она ела вкусное сдобное печенье, найденное в коляске, запивала его пивом, смотрела фильм и смеялась. Кейтлин уснула.

Мари выпила еще бокал. А потом еще.

Когда они вышли из кинотеатра, было уже темно. Мари несколько раз моргнула. Она полностью потеряла ориентацию. Улица показалась ей совершенно незнакомой, и она понятия не имела, куда двигаться дальше. Они были в Париже, это она знала точно. Субтитры были на французском.

— Я хочу есть, — захныкала Кейтлин.

Мари готова была заплакать сама. Она тоже хотела есть. Она хотела снова оказаться в доме Эллен, открыть дверцу стального холодильника и найти себе что-нибудь вкусненькое. В такие вечера, как сегодня, когда особенно уставала, Мари разогревала в микроволновке уже готовые макароны с сыром. Просто добавляла немного молока и размешивала.

— Что ты хочешь? — спросила она Кейтлин. — Скажи мне.

Трудно было ожидать от Кейтлин хорошей идеи. Кейтлин знала о Париже еще меньше, чем Мари.

Но ответ получился неожиданный и вполне конкретный. Волна любви накрыла ее с головой.

— «Макдоналдс».

Мари широко улыбнулась.

Если не поддаваться панике, найдется ответ на любой вопрос.

«Макдоналдс» обнаружился на Елисейских Полях, прямо за углом. В гамбургере, который заказала Мари, «Роял Де Люкс» был какой-то незнакомый горчичный соус и булочка была необычная, очень вкусная.

Мари он очень понравился.

Она заказала еще пива. Нет, она не хотела напиться; алкоголь просто помогал ей оставаться спокойной. В конце концов, у нее были все причины волноваться. Она была в Париже, ночью, с маленькой девочкой, которая не являлась ее ребенком. Но Мари потягивала пиво, думала о Харпо Марксе, и все было в порядке.

Кейтлин тоже была довольна своими наггетсами. Похоже, они ничем не отличались от американских макнаггетсов. Такие макнаггетсы им иногда давали в тюрьме. Заключенные любили их больше всего. Картошку фри Мари и Кейтлин разделили пополам.

Никакой опасности не было.

Бенуа Донель не нашел их.

Да и как бы он смог? Париж — огромный город. У Мари не было ни мобильного телефона, ни кредитки. И Бенуа не мог знать, куда они пойдут, потому что Мари и сама этого не знала. Пока еще она не нашла подходящий отель, но непременно найдет. Отель с ванной. И там начнет все сначала.

Бенуа не станет обращаться в полицию. В этом Мари была уверена. У него и так полно неприятностей: с женой, с французской актрисой, с властной соседкой. С Мари. У него достаточно своих преступлений.

Мари допила пиво.

— Куда теперь пойдем, Фасолинка?

— Где мамочка? — спросила Кейтлин и макнула кусочек курицы в соус так, будто делала это всю жизнь.

— На работе, — сказала Мари. — Ты по ней скучаешь?

Вопрос был опрометчивый, но забрать его назад было невозможно. Может быть, пиво было виновато. Может, ситуация, в которой очутилась Мари. Мать Хуана Хосе была вне себя от радости, когда он вернулся домой. Она обняла Мари, как собственную дочь. Но в Париже никто им не радовался. Им некуда было пойти. Не так все должно было быть: Мари и Кейтлин одни в «Макдоналдсе», вещи Кейтлин в квартире французской актрисы, Бенуа Донель в объятиях французской актрисы. Эллен летит через океан, закон на ее стороне. Хуан Хосе мертв. Мертв навсегда.

— Хочу домой, — сказала Кейтлин.

Мари кивнула.

Она могла бы разозлиться на Кейтлин за то, что та требовала больше, чем Мари могла ей дать, но на самом деле Мари ее понимала. Она тоже хотела домой. Но, думая о доме, Мари представляла себе маленькую комнатушку без окон в подвале дома Эллен. Стальной холодильник, полный еды. Ванну на изогнутых чугунных ножках. Может быть, им с Кейтлин можно будет вернуться? Без Бенуа. Эллен совершенно незачем ревновать — после всего, что случилось, она сама не захочет такого мужа. Даже Эллен заслуживает лучшего, чем Бенуа Донель. И она заслуживала большего, чем Хэрри Элфорд. Мари завидовала ей с детства, но на самом деле, если задуматься, жизнь Эллен была не так уж и хороша. Ее дочь, например, недавно похитили.

— Твоя мамочка меня уволила, — сказала Мари.

Она знала, что Кейтлин этого не поймет. И что в данных обстоятельствах глупо чувствовать себя несправедливо обиженной. Но ничего не могла с собой поделать.

— Хочу к мамочке, — заканючила Кейтлин.

— К мамочке? Не ко мне?

— К мамочке. От стула, на котором сидела Кейтлин, стало дурно пахнуть.

— Тебе пора менять подгузник? — спросила Мари.

Кейтлин подтвердила.

Мари внутренне возмутилась. Только что Кейтлин променяла ее на мамочку, а теперь она, Мари, должна менять ей подгузник. Никто не собирается платить ей за это. Никто не скажет ей за это спасибо. Более того, ей даже пришлось самой заплатить за этот подгузник.

— От тебя плохо пахнет, Фасолинка, — сказала Мари.

Делать было нечего. Смену подгузника пришлось производить в туалете «Макдоналдса».

На сей раз кал Кейтлин оказался жидким и зеленым.

— Замечательно, — пробормотала Мари.

Специального стола в туалете не было, и Мари посадила Кейтлин в раковину. Кейтлин стала плакать, и успокоить ее никак не удавалось.

— Мамочка, — рыдала она.

Мари не знала, что ей делать. Она чувствовала себя ужасно, и у нее совсем опустились руки, хотя допускать этого было никак нельзя. Она взяла Кейтлин на руки, оставив грязный подгузник в раковине, прижала к груди и стала укачивать, напевая какую-то песенку. Прямо в туалете «Макдоналдса». Жидкий кал потек по ноге Кейтлин, испачкал руки Мари, но она старалась изо всех сил. Кейтлин продолжала плакать. Мари оставила попытки унять ее, поставила Кейтлин обратно в раковину и попыталась подтереть, но сделать это было невозможно, потому что Кейтлин молотила ногами и кричала. Мари почувствовала, что теряет последние силы.

— Мы могли бы уже закончить, — в изнеможении сказала она.

Вошли две хорошенькие девочки-подростки, о чем-то пошептались по-французски и вышли. Бумажные салфетки были слишком жесткими для нежной кожи девочки. Кейтлин завывала во всю мочь.

— Пожалуйста, — попросила Мари, — перестань, Кейтлин. Я уже почти закончила. Пожалуйста.

Голос ее дрожал. Мари едва сдерживала ярость. Она выпила слишком много пива. И не успела доесть гамбургер. Мари намочила под краном бумажное полотенце и стала подтирать Кейтлин, как можно осторожнее касаясь ее ягодиц и пухленьких ляжек. Вся раковина была испачкана зеленым калом.

В туалет зашла молодая женщина в косынке и униформе «Макдоналдса». Она что-то сказала Мари по-французски. Всегда французский, вечно французский. Возможно, она предлагала свою помощь. Мари как раз нужна была помощь. Кейтлин по-прежнему ревела.

— S’il vous plaît, [44] — выговорила Мари, показывая на чистый подгузник, который держала в руке, и поцеловала Кейтлин в макушку. Хотя бы голова у Кейтлин была чистая. — Не надо плакать, маленькая. Уже почти все.

Она чуть приподняла Кейтлин, а служащая «Макдоналдса» надела на девочку чистый подгузник.

— Спасибо, — сказала Мари. — Merci.

Женщина посмотрела на Мари с неприкрытым отвращением, потом подошла к другой раковине и вымыла руки.

По крайней мере, Кейтлин была теперь чистой. Она перестала плакать. Мари прижимала ее к себе, гладила по голове и качала.

— Все хорошо, — как заведенная повторяла она, — все хорошо.

Мари была сыта по горло городом огней. Чертовой Эйфелевой башней. Безумно дорогими сэндвичами. Бенуа Донелем. Мари оказала Эллен большую услугу, открыв той истинное лицо ее супруга, но самой ей это пользы не принесло. Никакой награды ей не полагалось. Нечем было компенсировать ее собственное горькое разочарование.

Мари катила коляску с Кейтлин по Елисейским Полям, ошарашенная обилием огней и машин. Белые огоньки обрамляли какую-то высокую конструкцию, в которой Мари узнала Триумфальную арку. Открытие не доставило ей никакой радости.

— Лошадка, — сказала Кейтлин.

На этот раз это была не карусельная лошадка, а настоящая лошадь, вполне живая и довольно большая. На ней сидел полицейский. Он быстро приближался; стук копыт по асфальту показался Мари оглушительно громким. Она не ожидала, что ее разыщут так скоро. Только не сейчас. Не сейчас, когда в карманах у нее оставалось еще достаточно денег. Неужели она такая неудачливая преступница? С Хуаном Хосе им удалось добраться до самой Мексики. Они провели несколько счастливых месяцев вместе. Мари продолжала упорно толкать коляску вперед. Ей вдруг захотелось непременно доехать до Триумфальной арки, хотя сам памятник не интересовал ее абсолютно. Она не позволит полицейскому остановить ее. Тогда ее отправят обратно в тюрьму, а Мари была к этому пока не готова. Она еще не ела эскарго.

Ее взгляд метнулся к живой изгороди сбоку от широкого тротуара. Можно было бы спрятаться там, но полицейский уже поравнялся с ними. Слишком поздно. Мари вспомнила ужасный момент в Мексике: полицейский хватает ее, заламывает ей руки за спину, защелкивает наручники. Наручники ранят нежную кожу ее запястий. Мари не знала, что наручники могут причинять такую боль.

Полицейский обогнал их справа.

И проехал мимо.

Мари вырвало в кусты, она тут же вытерла рот ладонью и покатила коляску дальше.

— Я люблю тебя, знаешь? — сообщила она Кейтлин.

Кейтлин, похоже, не услышала ее. Мари остановилась, обошла коляску и присела перед ней на корточки. Глаза Кейтлин были широко открыты, она смотрела вперед и ничего не видела. Мари поцеловала ее в щеку. Потом в другую.

— Мы такие французы, — сказала Мари.

Она испачкала рвотой чистое личико Кейтлин и нежно вытерла ее рукавом своей футболки. Потом взглянула на Триумфальную арку. Арка оказалась дальше, чем можно было подумать. Елисейские Поля не слишком подходили для прогулок: четыре полосы, забитые французскими машинами, нескончаемая пробка, выхлопные газы, громкие гудки.

Мари прищурилась. Фары слепили ее.

Это было совсем не то место, где ей хотелось бы находиться.

В тюрьме, закрывая глаза ночью, Мари представляла себе море, мягкий шелест волн, звезды над головой. Она подумала о книге Бенуа Донеля. О книге сестры Бенуа Донеля. «Вирджини на море». Где-то во Франции было море. Средиземное. Можно было сбежать туда.

— Поехали на море, — сказала Мари.

И подозвала такси.

— На вокзал, пожалуйста, — уверенно произнесла она, зная, что английский ее не подведет.

Так и вышло.

— На какой?

Этого Мари не знала. Понятия не имела.

— Не знаю. На какой-нибудь большой. Мы хотим поехать на море. На юг Франции.

— Море, — пропела Кейтлин.

— Вам нужен TGV, — сказал таксист. — К утру будете в Ницце. Le Train à Grande Vitesse. [45] Он очень быстрый. И вы можете поспать в поезде. Там хорошо.

— Да, — сказала Мари. — Oui. Спасибо.

— Быстрый, — сказала Кейтлин.

— Merci, — добавила благодарная Мари.

Она ненавидела Бенуа Донеля, но всех французов ненавидеть было не за что. Женщина в косынке из «Макдоналдса» помогла ей сменить Кейтлин подгузник. Таксист был к ней добр.

Мари застегнула ремень на Кейтлин. Они уже проехали пару кварталов непристегнутыми, но какая разница? Кому станет жаловаться Кейтлин? Она уже перестала требовать детское сиденье. В конце концов, она перестанет спрашивать и о матери. Мари справится. Они были в такси. В пути. И Мари могла позаботиться о Кейтлин.

На вокзале она сделала именно то, что советовал таксист: приобрела два билета на ночной поезд. В окошке кассы был выставлен отксерокопированный листок с фотографиями двух чернокожих мужчин. Самые опасные преступники Франции. Фотографии Мари не было. Во Франции самым явным ее преступлением было незнание языка.

Мари взяла билеты и стала искать нужный путь. Цифры в Париже были такие же, и это оказалось не особенно трудно. Путь Мари обнаружила, и поезд тоже — серебристый и блестящий.

— Нам даже не понадобится отель, — сказала она Кейтлин.

Сердце ее радостно забилось, по лицу расплылась счастливая улыбка. Только что она готова была сдаться, но сдаваться было еще рано. Кейтлин, похоже, поезд не впечатлил.

— Где кошка? — спросила она.

— Кошка, — повторила Мари. — Людивин.

Она уже забыла о несчастном животном. Образ мертвой Людивин на мгновение возник перед ее внутренним взором, и довольная улыбка Мари померкла. Во всяком случае, подумала Мари, она не спрашивает о матери.

— Это была плохая кошка, — отмахнулась Мари.

Утром они проснулись в комнате отеля. Теперь садились в поезд. День почти подошел к концу. Мари почти удалось продержаться.

Испытания, однако, на этом не закончились. В поезде Мари пришлось пробираться по узкому проходу между рядами. Одной рукой она держала за плечо Кейтлин, другой — свой рюкзак и коляску. День еще продолжался. Они были в поезде, но еще нужно было найти места. Все ехали в Ниццу. Все места были заняты. Мари, наверное, не удивилась бы, увидев Бенуа Донеля и французскую актрису, листающих журналы. Они с Кейтлин прошли один вагон и перешли в следующий. Потом в следующий. Продвигаться становилось все сложнее, потому что поезд тронулся. Он все набирал и набирал скорость. Мари с трудом удерживала равновесие. Она хваталась за подголовники сидений, а иногда и за головы сердитых пассажиров-французов.

— Merde, — то и дело слышала Мари.

— Merde, — повторяла Кейтлин.

Поезд казался бесконечным. Только в самом последнем вагоне Мари удалось найти свободные места. Напротив сидел молодой человек в рваных джинсах и очках-«авиаторах» и читал «Улисса».

Кейтлин забралась на сиденье с ногами, прижала ладони к стеклу и стала смотреть в окно.

— Нет, детка. — Мари покачала головой. — Нужно сесть.

Кейтлин посмотрела на нее, но не села.

— Садись. Сядь сейчас же. Сядь, Фасолинка. — Где же та маленькая девочка, которая требовала детское сиденье для машины. — Так нельзя делать, это опасно.

Мари отметила, что молодой человек в рваных джинсах не читает «Улисса», а наблюдает за ней из-за темных очков. Она и без того чувствовала себя неловко и поэтому сделала вид, что не замечает его.

— Кейтлин, сядь. Сию же секунду.

Таким тоном Мари раньше не разговаривала.

Больше они не были друзьями, Мари и Кейтлин. Мари стала главной. Начальницей. Невольно она даже стала говорить, как Китти Луис, одна из охранниц в тюрьме. Жуткая женщина, которая находила особое удовольствие в том, чтобы тушить свет раньше.

Кейтлин села на место и исподлобья покосилась на Мари. На лице ее читалось явное недоумение. Мари пожала плечами. Если надо, она может быть и жесткой, и теперь они обе это знают. Она прикрыла Кейтлин фирменным голубым одеялом.

— Ты устала? — спросила Мари.

Она заплатила бы тысячу евро, чтобы Кейтлин уснула.

— Хочешь, я тебе почитаю? А потом ты поспишь, ладно?

Ванны не будет. И молока в бутылке тоже. Не сегодня. На сегодня все. Мари не знала, который теперь час, но совершенно точно пора было спать. Она была абсолютно измотана. Кроме пары часов в кинотеатре, которые пролетели слишком быстро, за этот день у нее не нашлось ни минуты для себя.

Мари в упор посмотрела на парня в очках. Он не прекратил пялиться на нее, что было уже неприлично. И кроме того, ей было не до него. Его джинсы были порваны на коленях — видимо, не просто случайность.

— Вам нравится эта книга? — спросила Мари.

В колледже «Улисс» едва не довел ее до нервного срыва. Мари проходила курс английской литературы, и роман показался ей слишком трудным и нечитаемым, став источником бесконечных мучений. Почему-то ни у кого в ее группе не возникло подобной проблемы. Все нормально писали эссе и отвечали на семинарах. В конце семестра Мари ногой запулила «Улисса» в университетский пруд, но лучше ей от этого не стало.

— Я прилагаю к этому все усилия, — ответил он. Голос у него был низкий и глубокий. — Это непросто, правда? Но у меня такое ощущение, что я должен ее прочитать.

Мари улыбнулась. Парень ей тут же понравился. Мари всегда чувствовала, что она не единственный человек на земле, кто не в состоянии воспринимать «Улисса». То, что книга чуть не свела Мари с ума, не означало, что она посредственность и заурядная личность. В тюрьме никто не читал Джеймса Джойса. А Руби Харт всегда ругала Мари за то, что она тратит свое время на романы.

Попутчик Мари снял очки. Глаза у него были зеленые; белки покраснели от усталости. Он был моложе, чем ожидала Мари, — лет двадцати с небольшим. И несомненно, американец.

— Эли, — сказал он и протянул руку.

— Мари.

— Эли Лонгсуорт. Кажется, он ожидал какой-то ответной реакции.

— Приятно познакомиться, — сказала Мари.

— Да? В самом деле?

— В самом деле, — ответила Мари, несколько раздраженная. — Приятно познакомиться.

— Лучший актер второго плана. «Оскар». Два месяца назад. Ты обо мне не слышала?

Нет, Мари никогда не слышала о нем. Еще одна кинозвезда. Но его дырявые джинсы действительно выглядели дорого. И сам он был бы вполне красавцем, если бы не выглядел таким нелепым. Темные очки, идеальная щетина. Хуан Хосе не был таким высокомерным. Привет, я Хуан Хосе, я граблю банки, и я любовь всей твоей жизни. Он вел себя скромнее. На самом деле Мари уже надоело думать о Хуане Хосе. Это все из-за Бенуа Донеля, из-за того, что он не сумел заменить Хуана Хосе; только поэтому Мари снова и снова мысленно возвращалась туда, куда не хотела возвращаться.

— Привет, Эли, — сказала Кейтлин. — Привет. Мы в поезде. Это наши билеты. Смотри! Наши билеты.

Кейтлин не потеряла их. Может быть, просто не обращать на нее внимания, подумала Мари. Предполагается, что Кейтлин уже давно должна спать.

— Какие красивые билеты, — сказал Эли Лонгсуорт.

— Почитай мне. — Кейтлин показала на его книгу.

Кинозвезда покачал головой:

— Думаю, тебе тоже не понравится.

Но все же протянул Кейтлин «Улисса». Она немедленно уронила книгу на пол. Мари подняла ее и отдала Эли.

— Там нет картинок, — заметила Мари.

— Да уж, эта книжка была бы поинтереснее, будь в ней картинки, — согласился Эли.

— Почитай мне другую книгу, — потребовала Кейтлин.

Все книжки Кейтлин остались в квартире французской актрисы.

— Послушай, Фасолинка, — сказала Мари. — Давай я спою тебе песенку? Я тебе спою, и ты поспишь, хорошо?

Кейтлин покачала головой и засмеялась. Должно быть, она слишком устала и перевозбудилась, решила Мари, потому что обычно не была такой несносной. Или была?

Поскольку они находились во Франции, Мари спела Frère Jacques. [46] Песенку пришлось повторить три раза. Мари пела, чувствовала, что Эли смотрит на нее, и краснела. Странно было петь перед кинозвездой, перед человеком, о котором она раньше не слышала. На четвертый раз кинозвезда присоединился к Мари. Голос у него был все-таки потрясающий. К шестому раунду Кейтлин уснула, засунув в рот большой палец.

— Как мило, — сказал кинозвезда. — Твоя дочка очаровательна. Ты правда никогда обо мне не слышала?

Мари покачала головой и широко улыбнулась.

— Прости, — сказала она.

Эли Лонгсуорт перечислил ей фильмы, в которых снимался. Семь фильмов за четыре года. Ни одного из них Мари не знала.

— Где ты была? — спросил он. — Пряталась в пещере?

— В тюрьме.

— Не заливаешь?

— Не заливаю.

— Наверное, в тюрьме ты не очень-то часто смотрела кино, а?

Мари покачала головой. Совсем недавно у нее был почти такой же разговор с другой кинозвездой. Мари подумала, что знаменитым людям, чтобы чувствовать себя знаменитыми, обязательно нужны люди незнаменитые.

— Кто-то, может, и смотрел, — сказала Мари. — Но не я.

— А что ты делала?

— Работала. Работала в прачечной. Удобно — руки всегда чистые. Я старалась быть на хорошем счету, чтобы выйти пораньше и быть с ней.

Она кивнула на Кейтлин. Сейчас, когда Кейтлин спала, любить ее было как-то легче. Интересно, каково было бы отбывать срок, зная, что тебя вправду кто-то ждет?

— Ты скучала по ней?

— Так сильно, что у меня сердце разрывалось.

— Черт, это не круто.

— Ты говоришь — не круто? — Мари засмеялась. — Так вы, детки, теперь говорите?

Кажется, это флирт, подумала Мари. Определенно. Она уже переступила через Бенуа Донеля. Вот просто взяла и переступила. Она не будет по нему страдать. Ни единой секунды.

— Это было не круто, — повторила Мари. Она чувствовала себя персонажем кинофильма. Для этого парня она могла быть кем угодно. И высохшая рвота на рукаве не имела значения. Мари видела, что кинозвезда заметил ее грудь. — Я много думала, пока сидела в тюрьме. Вышла другим человеком.

— Красивым человеком.

— Спасибо, — кивнула Мари и улыбнулась.

— Ты могла бы играть в кино, Мари, — сказал он. — У тебя такие красивые скулы.

Теперь Эли казался Мари более привлекательным. Он знал, как надо обходиться с женщинами.

— Где ее отец?

— Умер. Покончил с собой, когда нас арестовали. Мы договорились, что покончим жизнь самоубийством, но я не смогла. Когда узнала, что беременна.

— Вот фигня.

— Да. Наверное, мы неправильно все рассчитали, я и ее отец.

— Как Ромео и Джульетта.

— Ага.

Неплохо, совсем неплохо. Мари и Хуан Хосе, влюбленные, родившиеся под несчастливой звездой. Мари сунула палец в дырку на колене Эли.

— Тебя правда номинировали на «Оскар»?

— Такое не выдумывают, — возразил он.

— Почему?

— Потому что это легко проверить.

— Если ты врешь?

— Ты заставляешь меня краснеть, Мари. Я не вру. Поверить не могу! Ты думаешь, я тебя обманываю!

Мари улыбнулась. Разговор ей нравился. Приятно было, что этот красивый молодой человек пытается произвести на нее впечатление. Бенуа Донель солгал ей про «Вирджини на море», но этот парень, напротив, мог быть только кинозвездой, никак иначе.

— Я только что снялся в новом фильме, — сказал он. — Съемки были в Париже. Это что-то запредельное. Париж обалденный город, ты согласна? Мы отсняли последнюю сцену сегодня утром, и меня вдруг осенило. Я подумал: зачем мчаться домой? Поеду-ка я лучше на побережье. Отдохну немного. Французская Ривьера. Я там никогда раньше не был.

Мари кивнула, слушая вполуха. Французская, блин, Ривьера. Именно на Ривьеру она направлялась. Хотя никогда не думала, что ее туда занесет. Как бы сделать так, чтобы кинозвезда говорил тише? Он разбудит Кейтлин.

— Ты когда-нибудь слышал о Лили Годе? — спросила Мари.

Кинозвезда непонимающе посмотрел на Мари:

— А кто это?

— Актриса, — ответила Мари. — Французская. Утверждает, что она тоже кинозвезда.

— Ты крутая, — заметил Эли. — Я о ней не слышал и вообще мало знаю о французском кино. Но я только что познакомился с Одри Тоту. Она такая милая. Наверное, это самая известная французская актриса. Ты о ней слышала?

Мари покачала головой и снова улыбнулась.

Кинозвезда улыбнулся в ответ. Зубы у него были великолепные. Абсолютное совершенство. Белые, сверкающие. Ему было не больше двадцати пяти. Когда Мари было двадцать пять, она училась складывать одежду в тюрьме. Для этого существовала специальная техника. После шести лет работы в прачечной Мари научилась делать это так ловко, что, работай она где-нибудь в настоящей прачечной, непременно потребовала бы прибавки к зарплате.

Мари посмотрела в окно. Снаружи было темно. Наступила ночь.

— Я родила Кейтлин в тюрьме, — сказала Мари. — Пока я не вышла, за ней присматривала моя подруга. Я не хотела, чтобы Кейтлин знала меня такой, понимаешь? Пока я заключенная. Я хотела, чтобы ее самые первые воспоминания были связаны с каким-нибудь приятным местом.

— Это понятно, — кивнул кинозвезда.

Мари забыла, как его зовут. Она нарисовала пальцем круг на его коленке. Настоящая кинозвезда. Хорошо бы еще кто-нибудь подтвердил это. Если не считать «Утиного супа», последний фильм, который она видела, был про чокнутую няньку с ножом. Мари так и не узнала, чем он кончился.

— У нее такие светлые волосы, — заметил кинозвезда, имея в виду Кейтлин.

У Мари волосы были, естественно, темные.

Придется еще не раз услышать это, если не вернуть Кейтлин матери, поняла Мари. Впрочем, можно покрасить ей волосы. Но это будет как-то неправильно. В конце концов, Кейтлин не виновата в том, что она блондинка. Лучше Мари покрасит свои волосы. Сама станет блондинкой. Мысль ей неожиданно понравилась.

Новая, улучшенная Мари. Живущая, может быть, в Ницце.

— Значит, ты хочешь поваляться на пляже, — спросила Мари и пошевелила пальцем в дырке, как бы намекая, что может продвинуться и дальше. Она по-прежнему держала руку на колене кино звезды. Он задал коварный вопрос насчет цвета волос Кейтлин, но, кажется, ничего не заподозрил. — Такие у тебя планы?

— Так точно. Собираюсь лежать на пляже и выпивать. Хочешь присоединиться?

— Конечно, — сказала Мари. — Хочу.

— Можешь остановиться у меня. Я буду жить в доме, который снял для меня мой продюсер. Он уверяет, что дом гигантский. Мне не разрешили говорить, чей он. Это секрет.

— Я бы поехала.

— Круто.

Тем не менее кинозвезда, похоже, был несколько растерян от того, что Мари приняла его предложение так быстро. Может быть, ей полагалось бы отказаться, но Мари была счастлива. Завтрашний день был прост и понятен, и, возможно, послезавтрашний тоже. И послепослезавтрашний.

— В этих поездах бывает шампанское? — спросила Мари.

Ей хотелось праздновать. Кейтлин спала. Французский полицейский не арестовал ее. Она ехала на виллу на Французской Ривьере с кинозвездой, которого номинировали на «Оскара». Даже мать Эллен не могла себе представить, что такое возможно. Для Мари, во всяком случае.

— Хороший вопрос. Пойду и проверю.

Мари улыбнулась.

Кейтлин заворочалась на сиденье.

— Кейтлин понадобится молоко, — сказала Мари, — когда она проснется. И что-нибудь поесть, наверное. Ей нравятся сэндвичи из багета.

— Думаю, я смогу их достать.

— Конечно. Ты же кинозвезда, — сказала Мари.

— Прекрати. — Кинозвезда погрозил Мари пальцем.

— Шампанское, — напомнила Мари.

Он ушел.

Разумеется, заплатит за все он. Мари взглянула на спящую Кейтлин. С каждой секундой она уносилась все дальше от Парижа, от Бенуа Донеля и от Эллен, которая теперь конечно же разыскивает ее. И ненавидит ее, как никогда в жизни. Но Мари едет на море и будет жить на вилле. Из окна она видела звезды, французские звезды, сияющие в небе. Когда появился кинозвезда, Мари улыбнулась и почувствовала, как в груди у нее потеплело. Почти любовь. Он улыбнулся в ответ.

— Я все принес.

Шесть крошечных бутылочек шампанского, три сэндвича из багета, молоко для Кейтлин и три пластмассовые баночки с шоколадным муссом.

Он принялся разливать шампанское в высокие пластмассовые бокалы.

— Я не знала, что шампанское бывает в таком виде, — сказала Мари.

Жизнь продолжала преподносить сюрпризы.

Пляж в Ницце оказался не таким, как представляла себе Мари. Она ожидала увидеть такой же рай, как в Мексике: прозрачная голубая вода, мягкий белый песок. Здесь песка не было. Пляж был каменистый. Весь берег покрыт галькой. По этому берегу Вирджини шла навстречу своей смерти.

Идти по гальке было нелегко. Кейтлин упала раз, потом еще раз, села на землю, сунула палец в рот и отказалась идти дальше. Кинозвезда с ними не пошел — он отправился в город, в парикмахерскую.

— Что, если я тебя понесу? — предложила Мари.

Кейтлин согласилась.

— Я теперь все время тебя ношу, — заметила Мари.

Кейтлин все больше и больше напоминала ей свою мать, Эллен. Мари знала, что Кейтлин в этом не виновата, но все равно сходство было неприятное. Они были в Ницце, на пляже. Идея оказалась замечательной, и она принадлежала Мари, и ей захотелось порадоваться этому.

— Смотри, как здорово, — сказала она Кейтлин.

Проведя шесть лет в тюрьме, она очутилась там же, где все богатые и знаменитые. На Французской Ривьере. На съемной вилле, с кинозвездой. И завтра, когда она проснется, настоящий повар приготовит ей завтрак. Руби Харт не поверила бы своим ушам. Она особенно беспокоилась за Мари перед ее выходом на свободу. Все время повторяла, что Мари еще не готова к реальной жизни. Мари вошла в воду и слегка макнула Кейтлин в набежавшую волну, так чтобы вода коснулась только ее ножек.

— Холодно, — сказала Кейтлин.

Мари не могла отрегулировать температуру воды, как в ванне. Она подняла Кейтлин высоко к небу, а потом опустила вниз, опять макнув ее в воду. И снова подняла.

— Вверх и вниз. И опять — вверх и вниз. Дикие скачки! — крикнула Мари. — Кейтлин мчится быстрее всех. Верх и вниз, вверх и вниз, вверх! И вниз! И кружится!

Кейтлин захохотала. Мари все еще могла рассмешить ее.

— Это самая большая ванна, в которой ты когда-либо купалась.

— Это не ванна, — возразила Кейтлин.

— Это ванна. Самая большая, — рассмеялась Мари.

— Нет, — упорствовала Кейтлин.

— Да, — сказала Мари.

Она принялась кружить Кейтлин, и Кейтлин перестала спорить. И все-таки Франция Мари не нравилась. Она оказалась не такой, как думала Мари. Кейтлин была чистенькой, на ней был чистый подгузник и новая одежда, за которую заплатил кинозвезда; они купили ее утром в дорогом магазине детской одежды на Английской набережной. Но Мари никак не могла избавиться от липкого страха, который испытала в туалете «Макдоналдса», стоя над грязной раковиной, с руками, испачканными жидким зеленым калом.

Эскарго ее не разочаровали.

В ресторане знаменитого Палас-отеля их подавали по полдюжины. Улитки утопали в расплавленном масле с чесноком.

Мари, Кейтлин и кинозвезду усадили в самом центре обеденного зала, прямо под люстрой. На Мари была новая одежда, которую купил ей кинозвезда; черный топ от Шанель, джинсы — не дырявые — и босоножки на высоком каблуке. Мари не слишком нуждалась в обновлении гардероба, но он предложил — и она не отказалась.

— Хочешь попробовать? — спросила Мари Эли Лонгсуорта. Еда нравилась ей неимоверно. Она удивилась своему желанию поделиться, в то время как точно знала, что хочет съесть все улитки сама и ей их даже мало.

Эли Лонгсуорт покачал головой.

— Я обожаю Францию, — сказал он, — но не улиток. Они похожи на морских червей. Ужас! Но если тебе нравится — то ради бога.

Мари вспомнила французскую актрису. Dégoûtant — так она выразилась об американцах, которые любят хот-доги. Что ж, она может оставить Бенуа Донеля себе. Пусть гниют на пару в своих печальных воспоминаниях. Мари улыбнулась своему кинозвезде. Кажется, он был не слишком умен. Она съела еще одну улитку, отломила кусочек французского хлеба и обмакнула его в соус.

Это был великолепный обед, один из самых лучших в ее жизни.

Мари заказала еще крем-суп из лобстера и бифштекс. Их еще только должны были принести. Официант во фраке то и дело наполнял ее бокал шампанским. Мари сидела и рассматривала красивых людей в ресторане. Она была одной из них. Мари потрепала светлые волосы Кейтлин и улыбнулась скользнувшему мимо фотографу.

— Я их обожаю, — сказала она. — Эскарго. Просто обожаю.

— Закажи еще, — предложил кинозвезда. — Это шикарный ресторан. Ты шикарно выглядишь.

Мари лениво подумала, каково это — заниматься любовью с Эли Лонгсуортом. Эли Лонгсуорт, у которого длинные ноги и превосходные зубы. А еще она пожалела, что заказала первое. Мысленно она уже предвкушала десерт — шоколадный мусс, который должен завершить обед.

— Привет, Кейтлин.

— Привет, Мари.

— Привет, Кит Кат.

— Привет, Мари.

— Привет, Фасолинка.

— Привет, — вставил кинозвезда. Разговор его забавлял, но прибавить ему было особенно нечего.

— Скоро нам принесут шоколадный мусс, — сообщила Мари. — Ты любишь шоколадный мусс.

— Я люблю шоколадный муз, — сказала Кейтлин, захлопала в ладоши и заерзала на своем стуле, болтая пухленькими ножками.

Так все и должно было быть: Кейтлин и Мари, довольные друг другом, за столом, полным еды, в ожидании удовольствий, которые приготовила им жизнь.

— Тебе стоит попробовать крем-брюле, — сказал Эли. И заказал крем-брюле.

И Мари оно понравилось, хотя и не так, как шоколадный мусс. Она с радостью съела оба десерта, запивая их шампанским. Потом, закрыв глаза, довольная, счастливая, снова положила руку на голову Кейтлин.

— Нам весело, — сказала Мари.

И завтра, похоже, тоже будет весело.

Когда они вернулись на виллу, кинозвезда отказался заниматься с Мари сексом.

— Я помолвлен, — сообщил он.

Он назвал Мари имя своей невесты. Мари пожала плечами.

— О ней ты тоже не слышала?

Оказалось, что нет.

Кинозвезда сказал, что его вполне устроит минет.

— Очень великодушно с твоей стороны, — сказала Мари. Она сидела на его кровати и смотрела, как кинозвезда снимает свои дорогие рваные джинсы. Вилла, которую снял для него продюсер, впечатляла. Старинное каменное здание с садом и спальня с видом на Средиземное море. Мари взглянула в окно, на волны. — Но нет.

Ей вспомнились переговоры с Эллен, когда она заявила, что не будет убирать дом и стирать. Мари никак не ожидала, что придется обсуждать тему секса с кинозвездой. Ей казалось, что секс подразумевается сам собой. Она живет на его вилле. Он за все платит — и это справедливо, учитывая, что он кинозвезда и виллу ему предоставил продюсер.

На самом деле Мари была бы не против переспать с ним. Это тебе не пылесосить или заправлять постели. Секс с кинозвездой вполне можно было рассматривать как жизненное достижение. Позже она сможет говорить людям: Мы занимались сексом с Эли Лонгсуортом на вилле во Франции , и это будет звучать классно, потому что кто-то о нем конечно же слышал. Мари хотелось делать вещи, которыми можно гордиться. Например, посмотреть фильм братьев Маркс или попробовать эскарго. Она припомнила, как однажды на вечеринке, еще до тюрьмы, призналась какому-то мужчине, что не видела ни одного фильма братьев Маркс. После этого он стал смотреть на нее с меньшим интересом.

— Ты уверена, что не хочешь? — вкрадчиво спросил кинозвезда.

Мари не была проституткой и не оказывала услуги. Она посмотрела на колени кинозвезды. Довольно худые ноги были покрыты пучками темных волос. Ему нужно больше времени проводить в спортзале, если он хочет стать настоящей кинозвездой. Теперь, когда Эли был без штанов, Мари больше не хотелось гладить его колени. Эта часть его тела уже не представлялась ей привлекательной.

— Мне кажется, это предложение оскорбительно, — сказала Мари.

— Я тебя понимаю. Абсолютно. Я веду себя как бесчувственная скотина. Очень эгоистично с моей стороны. Я думал, что смогу без проблем заняться с тобой сексом. Когда мы разговорились в поезде, мне показалось, что мы прекрасно проведем время, но потом я поговорил с Джесс… Она самый прекрасный человек на свете, знаешь. Она ангел.

— Я тебе верю.

— Настоящий ангел.

— Я тебе верю, — повторила Мари.

Бенуа Донель любит свою жену.

Кинозвезда утверждает, что его невеста настоящий ангел.

Иногда Мари казалось, что она единственный порядочный человек на земле.

Фотограф, которого Мари видела в Палас-отеле, в ресторане, где она впервые попробовала эскарго, оказался папарацци. К утру сделанные им фотографии уже висели в Интернете. Тут же появились слухи о том, что Кейтлин — незаконная дочь Эли Лонгсуорта, которую он ото всех скрывает, что его помолвка со знаменитой актрисой, имя которой ничего не говорило Мари, разорвана. Агент Эли сообщил ему о фотографиях, и теперь он хотел, чтобы Мари с Кейтлин уехали. Он сказал, что берет свое приглашение назад.

— Что, на самом деле? — спросила Мари.

На ней была черная шелковая пижама, обнаруженная в шкафу. На Кейтлин — новая розовая ночная рубашка с маленькими лиловыми кружевными цветочками, обрамлявшими края, от которой она была в восторге. Мари проснулась голодная, предвкушая роскошный завтрак от шеф-повара. Она хотела омлет с расплавленным французским сыром и колбаски.

Кинозвезда поставил на деревянный кухонный стол в старинном стиле свой лэптоп и открыл его. Мари нагнулась — ей тоже было любопытно. Она не занималась сексом с кинозвездой, но весь мир, похоже, думал иначе.

— Твою мать, — сказал кинозвезда. — Поверить не могу. Я же во Франции.

— Не самая лучшая страна в мире, — заметила Мари.

— Твою мать, — повторил он.

— Ты ругаешься, — сказала Кейтлин. — Мама говорит, ругаться нельзя.

Мари поцеловала ее в макушку. Хоть бы Кейтлин уже перестала говорить о матери. Пожалуй, для этого потребуется больше, чем шоколадный мусс. Мари посмотрела на фотографии. По идее, она должна была бы расстроиться, но вместо этого фото заворожило ее. Вот как она выглядит. Волосы стали гораздо длиннее. Руки стройные, но мускулистые. Так она выглядит после тюрьмы. Великолепно, надо признать. Фотография сделана в Палас-отеле. На Мари новый топ от Шанель. На коленях у нее Кейтлин, хорошенькая, светловолосая.

Да, Франция Мари не нравилась, но ее жизнь была вполне ничего. Жизнь после тюрьмы. Вчера было так здорово сидеть в ресторане и есть прекрасный обед, за который заплатил кинозвезда.

— У Кейтлин нос не обгорел? — спросила Мари.

Эллен может увидеть этот снимок и рассердиться.

Кинозвезда покачал головой:

— О чем ты вообще?

Рядом с этим фото было еще одно: Эли Лонгсуорт, наклонившись к Мари, смотрит прямо ей в декольте.

— У моей невесты маленькая грудь, — сказал Эли.

Мари совсем не волновало, что там снимает фотограф. Она наслаждалась едой. Кинозвезда открыл еще несколько сайтов, и везде были эти две фотографии.

— Ты и правда знаменитость, — признала Мари.

— Я же тебе говорил.

Мари налила себе кофе. Кто-то уже успел сварить его, хотя шеф-повара в поле зрения не наблюдалось. В холодильнике она нашла молоко и добавила в кофе. И налила молока Кейтлин. Пока Мари смотрела в холодильник, ей пришло в голову, что Эллен в конце концов тоже увидит эти фотографии в Интернете и узнает, где находится Мари. В подписях ясно говорилось: Палас-отель. На снимках была Мари вместе с дочерью Эллен; она пила шампанское и смеялась. Эллен обязательно примчится. Приедет в Ниццу, разыщет кинозвезду, однако Мари не найдет. Потому что Мари попросили уехать. Очень вежливо попросили, но все же. В данный момент кинозвезда, кажется, не возражал против присутствия Мари на его кухне, против того, что она пьет кофе и дышит одним воздухом с ним, но скоро ей нужно будет уйти.

Но куда?

Вернуться обратно? В дом матери? Она не поехала к матери после тюрьмы, потому что там ее никто не ждал. Мать настаивала на том, чтобы Мари заплатила ей за машину, на которой уехала в Мексику. Машина стоила всего ничего. Если поли ция разыскивает ее, то они уже обратились к матери и сообщили ей, что совершила Мари. И Мари точно знала, чью сторону примет мать. Она тут же сдаст ее властям. Отправит обратно в тюрьму. В этом Мари была уверена на сто процентов.

Иногда у Мари не укладывалось в голове, что ее на самом деле отправили в тюрьму. Она сбежала со своим бойфрендом: любовь, молодость… Она не сделала ничего плохого. Не грабила банк, не стреляла в охранника. Адвокат, которого назначил суд, не слишком утруждался, защищая Мари. Жюри присяжных, состоявшее сплошь из белых представителей среднего класса, смотрели на Мари и Хуана Хосе с нескрываемым отвращением. Мари обвинили в пособничестве убийству и приговорили к тюремному заключению.

В этот раз, подумала Мари, наливая Кейтлин молоко, она действительно виновата. Кейтлин находилась по другую сторону океана, и это было неправильно.

— А знаешь что? — В голову ей пришла совершенно посторонняя мысль. — У меня ведь нет электронной почты. Ну то есть у меня был имейл до тюрьмы, но я не заходила на него тысячу лет. Со дня ареста. Я прямо как столетняя старуха. Как тот президент, который не знал, что в супермаркетах есть сканеры.

Глядя на тонкий гладкий лэптоп кинозвезды, Мари почувствовала себя обделенной. Ее фотография была рядом с фото знаменитостей. Джордж Клуни порвал со своей подругой, бывшей официанткой. Но дело было не в лэптопе, которого у нее не было. Дело было в холодильнике, полном еды. Настоящий французский сыр, минеральная вода, копченое мясо, фрукты, овощи. Французский йогурт. Уезжать Мари не хотелось. Она даже не успела принять настоящую ванну.

— Тебе на самом деле нужно уехать, — сказал кинозвезда. Тон у него был неприятный.

Но Мари не собиралась торопиться. Она не спеша попивала кофе. Хороший кофе. Она налила его не в чашку, а в пиалу. Мари закрыла глаза и увидела Руби Харт — Руби покачала головой и подняла вверх палец. Когда они работали в прачечной, Руби постоянно читала ей лекции. Эта составляющая их дружбы несколько раздражала Мари.

— А ты не можешь просто позвонить ей и все объяснить? — спросила Мари. — Своей невесте? Она все поймет. Она же настоящий ангел. Разве нам плохо вдвоем?

Она сама удивилась своей настойчивости.

— Слушай, — сказал Эли Лонгсуорт, не глядя на Мари. — Ничего не получится.

— Я могу сделать тебе минет, — сказала Мари. — Если проблема в этом.

Кинозвезда вздохнул.

Мари заметила, что в дверях маячит накачанный мужчина в костюме. Она не видела, как он вошел. Лицо у него было суровое. Все выглядело, словно сцена из кинофильма. По всей видимости, мужчину прислали, чтобы разобраться с Мари.

— Кто этот человек? — спросила Мари.

— Филипп отвезет тебя в город, — сказал кинозвезда. — Когда ты будешь готова.

— Сначала я позавтракаю, — отрезала Мари.

— Хорошо, — согласился кинозвезда.

Мари его больше не привлекала, что само по себе проблемой не являлось. Он ей тоже больше не нравился. Проблема была в том, что ей очень нравилась вилла.

Мари встала из-за стола и подошла к холодильнику. Не стесняясь, взяла еще масла и джема. И фруктов, и сыра, и кусок салями. Разломила пополам багет и разрезала его вдоль, как научил ее Бенуа Донель. Дала кусок Кейтлин. Разрешила есть джем руками.

Потом вернулась за стол и продолжила завтрак. Кинозвезда и мужчина в костюме наблюдали за ней с кислыми лицами. Они явно ожидали какого-нибудь подвоха. Мари ела, пока не насытилась окончательно. Уходить ей не хотелось, но она подозревала, что если не сделает этого по доброй воле, мужчина в костюме выставит ее силой. Может быть, позвонит в полицию.

— Я готова, — наконец объявила Мари.

Как будто это было ее собственное решение.

Как будто она знала, куда идти. Как будто не была напугана до смерти. Мари понятия не имела, что делать дальше. Идти ей было некуда. Ее фото появилось в Интернете. В Ницце оставаться было нельзя.

Она взглянула на кинозвезду.

Он пил кофе, смотрел на экран лэптопа и вполголоса чертыхался. Вообще, вел себя так, будто Мари здесь уже не было. Мари взяла Кейтлин на руки и понесла ее наверх собирать вещи.

В спальне кинозвезды, в кармане дорогих джинсов, Мари нашла его бумажник.

— Посмотри-ка, Фасолинка, — сказала Мари.

Кейтлин прыгала на неубранной постели кинозвезды. — Богатые люди такие беспечные.

Кейтлин продолжала скакать. Надеясь, что она не свалится с кровати, Мари открыла бумажник. Денег в нем не оказалось. Мари вытащила кредитную карточку и сунула ее в карман, но, подумав секунду, вернула обратно. Что ей делать с этой кредиткой? Эли Лонгсуорт знаменитость. Она не сможет ею воспользоваться.

И все же.

Мари опять достала кредитку и опять положила ее в карман. Пусть останется в качестве сувенира. Потом протянула руку к маленькому кролику из зеленого стекла, стоявшему на подоконнике.

Солнечный луч, отразившись от кролика, отбросил сноп ярко-зеленых искр на стены и деревянный пол. Кейтлин слезла с кровати и попыталась поймать солнечного зайчика, оставляя отпечатки измазанных джемом ладошек на белых стенах.

— Это волшебный кролик, — сказала Мари.

— Волшебный кролик, — повторила Кейтлин.

— В аэропорт, — сказала Мари водителю. Все просто. Очень просто. Она поедет домой.

Не в дом своей матери на окраине, а в Мексику. Там ее настоящий дом. Как же это просто и очевидно. Она вернется в семью Хуана Хосе. К его маленькой темноволосой матери, всегда одетой в черное. Та будет счастлива снова увидеть Мари. Вновь обрести часть жизни своего сына.

Мари истратила на билеты почти все оставшиеся у нее евро. Билеты в один конец были гораздо дороже, чем обратные. Человек, берущий билет только туда, мог оказаться террористом, а Мари террористкой не была. За Кейтлин тоже пришлось заплатить полную стоимость. Скоро нужно будет купить Кейтлин новые туфли, и книжки, и игрушки, и другую одежду взамен той, что осталась у Лили Годе. Но все это потом. Не сегодня. В Мексике Кейтлин сможет играть со своими двою родными братьями и сестрами. Научится плавать в теплой прозрачной воде. И вещи ей будут не нужны.

В аэропорту Кейтлин вела себя хорошо. Она смирно сидела в коляске, сжимая в руках стеклянного кролика, пока Мари покупала билеты. Руки Мари слегка дрожали, когда она совала в окошечко толстенькую пачку наличных и их с Кейтлин паспорта. Аэропорт был потенциально опасным местом. Там ее могли опознать и арестовать. Мари сумела избежать полиции в Париже, но теперь ее фото было запущено в Интернет. Может быть, в Ницце ее уже ищут. Так что спешный отъезд был самой что ни на есть правильной вещью. Кинозвезда оказал Мари большую услугу, выставив ее за дверь.

Деньги Мари были приняты. Ей выдали билеты. Все в порядке, она летит в Латинскую Америку. Нацисты после Второй мировой войны бежали именно туда и жили долго и счастливо.

— Я хочу держать билеты, — сказала Кейтлин.

— А ты будешь осторожна? — спросила Мари. — С билетами?

Раньше она не задавала таких вопросов. Она полностью полагалась на здравый смысл Кейтлин. Еще совсем недавно, в поезде, Мари доверила билеты Кейтлин, и Кейтлин ее не подвела. Так что обида и враждебность в глазах Кейтлин были вполне справедливы. Раньше они с Мари были на равных, она говорила Мари, когда нужно поесть, когда поспать, когда пойти в парк. Теперь все решения принимала Мари. Отношения между ними изменились. Они больше не были друзьями; сейчас Мари отвечала за Кейтлин.

Кейтлин схватила билеты.

— Осторожно, Фасолинка, — сказала Мари.

Она не будет ссориться с Кейтлин. Не здесь, не в аэропорту.

Мари взяла стеклянного кролика и засунула в одежду в рюкзаке. У них осталось не так много красивых вещей.

В аэропорту Ниццы был «Макдоналдс». Мари предложила Кейтлин выбрать между чизбургером и макнаггетсами, и Кейтлин выбрала макнаггетсы. Она макала их в кисло-сладкий соус и ела. И они опять заказали одну картошку фри на двоих. В туалет Мари и Кейтлин не пошли.

В самолете Кейтлин вела себя как бывалая путешественница. Она заняла свое место и сама застегнула ремень.

— Я большая, — сообщила она Мари.

Глядя в иллюминатор на лежащий внизу Атлантический океан, Мари вспоминала всех членов семьи Хуана Хосе, их имена и лица. Дядя Роберто, который потерял ногу в автомобильной аварии. Старшая сестра Хуана Хосе Кармелита, у которой было трое детей от троих разных мужчин. Марибел, его любимая племянница, самая умная из семьи — она хотела поступить в колледж в Америке. Его племянники, Тито, Диего и Эрнесто. И двоюродные братья и сестры, чьих имен Мари не запомнила. Еще она вспомнила цыплят, которые бегали перед домом и за домом и иногда заходили внутрь. Она скучала по ним и еще по прекрасному голубому океану.

В Мексике было ее место. Именно его Мари искала все это время. При мысли об этом Мари испытала настоящее счастье. Там ее любят и ждут. Она — часть семьи Хуана Хосе. Его вдова. Они примут ее и Кейтлин — подумаешь, еще один лишний ребенок. В Мексике они смогут спрятаться, исчезнуть и жить мирно и спокойно. И они обязательно выучат испанский, Мари и Кейтлин.

Кейтлин понравятся цыплята.

* * *

Мари так много забыла.

Она помнила название маленького городка, но не помнила, что добраться до него из аэропорта можно только на público, микроавтобусе, который шел по автостраде вдоль океана и в который по пути набивалось немыслимое количество пасса жиров.

Хуан Хосе и Мари прибыли в Мексику в относительной роскоши, в автомобиле, да еще и в автомобиле с кондиционером. Машина принадлежала матери Мари, и именно эта взятая без спроса машина взбесила мать больше всего. Даже больше, чем то, что Мари сбежала в Мексику с парнем, ограбившим банк, и что ее арестовали. Мать попыталась настоять на том, чтобы кражу машины добавили к списку обвинений, но прокурор идею не поддержал. Она не навещала Мари в тюрьме. Даже матери убийц навещали своих детей.

— Ты не запомнишь это, — прошептала Мари, перебирая волосы Кейтлин и глядя сквозь грязное стекло на бродячих собак и детей, торгующих апельсинами и мексиканской жвачкой.

Мексика не понравилась Кейтлин с той же минуты, как они сошли с самолета. Незнакомцы трогали ее светлые волосы, яркое солнце слепило глаза. В público, сдавленная со всех сторон другими пассажирами, прижатая к груди Мари, без детского сиденья, без ремня безопасности, Кейтлин заревела. Ее вой заглушал музыку марьячи, лившуюся из колонок.

Мари помнила, что рядом с домом Хуана Хосе был пляж, но забыла, в какой бедности жила его семья. Как она могла об этом забыть? Хуан Хосе ограбил банк, чтобы помочь семье, и все деньги конфисковали при аресте. С тех пор они стали еще беднее. Черные волосы его матери, убранные в тугой пучок, совершенно поседели. Кармелита, старшая сестра Хуана Хосе, тоже постарела. Она была очень толстая и к тому же беременная.

Обе женщины уставились на Мари, стоящую на пороге вместе со светловолосой девочкой. Они заметили и рюкзак, и коляску, и изможденный вид Мари, но выражение их лиц не изменилось. Цыплят во дворе не было.

— Это я, — сказала нежданная гостья. — Мари.

Через их плечи она заглянула внутрь. Первое, что бросилось ей в глаза, была длинная трещина на плазменном телевизоре, который много лет назад купил Хуан Хосе, несмотря на возражения матери. Мари узнала потертые кресла, желтый плюшевый диван. Тканый ковер на полу. На стене над диваном висела фотография Хуана Хосе в рамке. Мари никогда не видела ее раньше. Мать Хуана Хосе нахмурилась, огромная Кармелита, казалось, всем своим видом преграждала ей вход. Мари решительно протиснулась мимо них и вошла в дом. Ей надо было рассмотреть фотографию.

Значит, она его не выдумала. Он существовал на самом деле. Иногда, в тюрьме, Мари боялась, что Хуана Хосе никогда не было. Что все их счастье, вся страсть были лишь плодом ее воображения. Но вот она стоит в этой гостиной, и Хуан Хосе, юный и такой красивый, улыбается ей со стены. На нем темный костюм, белая рубашка и галстук-бабочка, который не успел развязать, и он стоит на пляже. Босиком.

Мари припомнила тот день на пляже. Она никогда не видела фотографию, но сделала ее именно она. Это было за день до того, как пришла полиция. На Мари было белое платье, в котором она собиралась выходить замуж. Мать велела им примерить свадебные наряды, чтобы посмотреть, все ли сидит как надо. А потом, когда она на минутку вышла, чтобы принести катушку ниток, они тайком ускользнули на пляж, хихикая, как дети, чтобы убедиться, что все действительно как надо. И убедились. Одетые в свадебные костюмы, они поцеловались, и, может быть, это было то же самое, что пожениться. Платье, вдруг вспомнила Мари, было слишком длинное, оно волочилось по белому песку. Оказывается, это она тоже забыла.

Забыла этот момент на пляже, за секунду до того, как появилась мать Хуана Хосе. Она была в ярости; кричала на них по-испански, ругая, на чем свет стоит, а они не обращали на нее внимания, потому что были счастливы. Хуан Хосе любил свою мать, он ограбил ради нее банк, но он никогда не слушался ее. Мари смотрела на эту прекрасную фотографию, на фотографию своего жениха, и чувствовала облегчение, но вместе с тем и печаль, острую тоску по Хуану Хосе. Она собиралась за него замуж. Это было на самом деле. Они любили друг друга на самом деле. Мари просыпалась в тюремной камере, на верхней койке, видела перед собой потолок и ощущала невероятное опустошение, зная, что она никогда больше не увидит Хуана Хосе.

Она любила его.

Он любил ее.

Не надо ей было возвращаться. Надо было остаться во Франции, где сэндвичи стоят бешеных денег, где на каждом шагу встречаются кинозвезды. Или в тюрьме, где можно не заботиться о том, что съесть и что надеть, где не важно, чего ты достиг. Где каждый день расписан заранее и не отличается от другого, где простыни и полотенца и тюремная униформа в огромных корзинах ждут, чтобы их постирали, погладили и сложили. Будет не так уж страшно вернуться туда снова. Тюрьма — не самая ужасная вещь на земле. Если ее по-прежнему ждет работа в прачечной. Если Руби Харт все еще там.

Мари стояла в гостиной, перед фотографией Хуана Хосе, и плакала. Это было очень глупо и неловко, слезы текли у нее по щекам, но она не могла сдвинуться с места. Встревоженная, Кейтлин потянула ее за руку.

— Мари? — позвала она.

Мари взяла ее на руки. Лицо Кейтлин было чем-то испачкано, нос порозовел от солнца.

Мари перевела взгляд с матери Хуана Хосе на Кармелиту. Только сейчас она осознала, что вошла в дом без приглашения. Это был дом Хуана Хосе, в свое время он привез ее сюда, в это уродливое строение. И она также поняла, что ей не рады.

— Вы ведь знаете, кто я? — спросила Мари. — Я Мари. Жена Хуана Хосе. Esposa. [47] Я здесь жила. В этом доме. Вы приготовили для меня рагу из цыпленка, когда я приехала. Чтобы отпраздновать.

— Sí, [48] — сказала Кармелита.

Мать сказала ей что-то по-испански. Они стали быстро разговаривать, как Лили Годе и Бенуа Донель на французском, как будто Мари здесь не было. Если бы Мари могла, она сказала бы им, что Кейтлин их с Хуаном Хосе дочь, его частица.

Вот только это была неправда.

И волосы у Кейтлин были светлые-пре светлые.

— А где все цыплята? — спросила Мари. Ей хотелось как-то показать, что она уже была здесь. Что она сейчас здесь.

— Цыплята? — спросила Кейтлин. — Я люблю утят. И цыплят. И собак.

— Не знаю, куда они все подевались, — ответила Мари. — Раньше они бегали повсюду. Около дома, в доме. Однажды я наступила на цыпленка, и он так заверещал!

В доме было на удивление тихо. Ни цыплят, ни радио, ни детского плача. Дядю Роберто тоже было не слышно. Это он любил громкую музыку.

— Где мамочка? — спросила Кейтлин.

Мари почувствовала, что силы оставляют ее.

Кейтлин постоянно спрашивала про мать, и конца этому не предвиделось. Она поцеловала ее в висок. Волосы Кейтлин оказались почему-то соленые, хотя на пляже они не были.

Мари заметила, что Кармелита поняла, о чем спрашивает Кейтлин, и бросила на Мари острый взгляд. Она улыбнулась, но Кармелита не улыбнулась в ответ. Может быть, она и раньше относилась к ней с неприязнью? Мари не помнила. Тогда, в те блаженные несколько месяцев, ей казалось, что все вокруг обожают ее. Теперь она уже не была в этом так уверена. И было ли это блаженство?

Жаль, что на этой фотографии над выцветшим желтым диваном нет ее.

— Где мамочка? — повторила Кейтлин.

Мари начинала верить, что Кейтлин действительно скучает по матери. Может быть, однажды, когда Кейтлин будет уже дома, Мари скажет Эллен, что ее дочь скучала по ней. Может быть, еще можно без потерь выбраться из той каши, которую она заварила. Она вернет Кейтлин матери целую и невредимую, со слегка покрасневшим носом. Эллен узнает, что ее муж плагиатор и изменник. И простит Мари.

Мари присела перед Кейтлин на корточки и заглянула ей в глаза.

— Мамочка вернулась обратно на работу, сладкая Фасолинка. Ты же знаешь мамочку. Она всегда много работает.

— А где папочка?

Это было что-то новенькое. Мари решила не обращать внимания на вопрос. Она почти умоляюще посмотрела на Кармелиту. Не может быть, чтобы доброе отношение семьи Хуана Хосе испарилось. Как только они оправятся от удивления, все будет по-прежнему. А до этих пор Мари и Кейтлин будут стоять перед фотографией Хуана Хосе, не в состоянии сделать ни шага. Именно такого теплого приема Мари ожидала от собственной матери.

— Можно мне воды, Кармелита? — попросила Мари. — Agua, por favor? [49]

И взглянула на Хуана Хосе. Но он никак не мог ей помочь, потому что был не более чем картинкой. Он был мертв. Плохо же он о ней позаботился. Как она могла забыть и это тоже? Мари доверила ему свою жизнь, ни больше ни меньше. До того как они встретились, она не была несчастлива. Может быть, чувствовала себя несколько потерянной, может быть, слишком много смотрела телевизор, но тогда Мари была уверена, что непременно что-нибудь придумает. Как только будет готова. Она верила в это.

Теперь ей было тридцать. Тридцать лет, и снова она в бегах. И она все так же любила кеды. Семья Хуана Хосе не любила ее, и не ждала, и не собиралась принимать. Оказывается, воспоминания подвели Мари. И она не могла день за днем отвечать на вопросы Кейтлин. А Кейтлин не перестанет задавать их. И она использовала последний подгузник в самолете.

Кармелита сделала Мари знак следовать за ней, и они прошли в кухню. Хуан Хосе остался в гостиной, юный, улыбающийся и мертвый. В кухне стояла все та же бытовая техника, которую купил Хуан Хосе на краденые деньги, — холодильник, посудомойка, микроволновка. Блендер стоял на том же самом месте, что и шесть лет назад.

Кармелита открыла кран, налила воды в синюю пластмассовую чашку и подала Мари. Мари отказалась.

— А в бутылках у вас нет?

Она сделала жест, будто отвинчивает пробку. Хуан Хосе предупреждал ее, чтобы она не пила воду из-под крана. Что годилось для его семьи, не годилось для Мари. Об этом Мари тоже забыла. Кармелита покачала головой.

— Leche? [50] — спросила Мари и показала на Кейтлин. — Для нее? Не для меня. Для моей девочки.

Кармелита открыла холодильник и достала пакет молока.

— Gracias, Кармелита, — сказала Мари.

Кейтлин еще не совсем отошла от своей истерики в público. Глаза ее были красными, светлая кожа покрылась нервными пятнами. Кармелита налила молока в другую пластмассовую чашку и дала ее Кейтлин.

— Желтая чашка, — сказала Кейтлин.

Кармелита натянуто улыбнулась.

— Правильно, — сказала Мари. — Это желтая чашка.

— Дома у меня есть чашка с Элмо, — сообщила Кейтлин. — И еще чашка с динозаврами. И фиолетовая соломинка. Мой папа пьет из пиалы. Не из чашки.

В кухню вошли мать Хуана Хосе и девочка-подросток. Девочка была высокая, с длинными блестящими черными волосами. На ней была обтягивающая футболка, а на руках она держала грудного младенца. Это была Марибел, только на шесть лет старше. Раньше они с Мари часто ходили купаться. Марибел возвращалась из школы, делала домашнее задание, и они шли на пляж. А после пляжа в магазин, и Мари покупала ей конфеты.

— Марибел! — воскликнула Мари с облегчением. Наконец-то человек, который относится к ней с симпатией. Мари всегда нравилась Марибел, и это было взаимно.

Но лицо Марибел было таким же холодным, как и у матери Хуана Хосе и Кармелиты. Теперь она была одной из них. Встала на их сторону.

— Ты помнишь меня? Я Мари. Я была невестой твоего дяди, Хуана Хосе. Я покупала тебе конфеты.

— Я помню, кто ты, — сказала Марибел. — Ты gringa, [51] которая заставила моего дядю ограбить банк. Это из-за тебя он сейчас мертв.

Вот значит, как они думали.

Что это Мари виновата в смерти Хуана Хосе.

Мари беспомощно покачала головой. Она не знала, что можно сказать в свое оправдание. Она не грабила банк. Понятия не имела, что незнакомец, которого она встретила в баре, через неделю совершит ограбление. И уж тем более не поощряла его. Если бы она знала, предупредила бы, что его поймают. Мари всегда ловили, что бы она ни сделала неправильного. Мари смотрела, как Кейтлин пьет молоко, и думала, что ничего в своей жизни она, кажется, не сделала правильно. Она любила Хуана Хосе. Любила его и верила ему. И не была виновата в его смерти.

И в конце концов, стоя на кухне и глядя на Кейтлин с желтой пластмассовой чашкой в руках, Мари вспомнила, что на самом деле всегда ненавидела этот дом. Что мать Хуана Хосе шила свадебное платье в напряженном молчании, потому что была против того, чтобы Хуан Хосе спал в одной комнате с Мари до свадьбы, а он наотрез отказался спать в другой комнате. Мари предлагали лучшие куски цыпленка, а когда она их принимала, осуждали ее за это. Женщины научили ее делать тортилью, задание, которое обычно доверяют детям. Считалось, что для других дел она не пригодна и постоянно путается под ногами.

Обо всем этом Мари благополучно забыла.

Кейтлин старательно пила молоко, аккуратно держа чашку. На мгновение она прервалась, посмотрела на всех и улыбнулась.

— У меня есть тарелка с коровой, — сказала она.

И продолжила пить.

Мари не знала, что делать с тишиной, повисшей в комнате. Для этих трех женщин она убила Хуана Хосе. Они не собирались предлагать ей кров. Они не собирались предлагать ей пищу. Она даже не могла рассчитывать на то, чтобы воспользоваться их туалетом.

— А где Роберто? — спросила Мари.

— На работе, — ответила Марибел. — Он работает на новом курорте. Моет посуду за белыми.

— Значит, у него есть работа? — с надеждой произнесла Мари.

Шесть лет назад у Роберто не было работы. Ни у кого не было работы.

— Он уходит рано утром, когда еще темно, — сказала Марибел. — И возвращается домой поздно ночью. Вся эта химия, которой моют посуду, разъедает ему руки. Они платят ему гроши. Этого не достаточно, чтобы прокормить семью.

Марибел говорила со злобой, так, будто Мари была виновата и в этом. Мари казалось, что вполне естественно будет поздравить семью с тем, что Роберто нашел работу. Она не управляла курортом. Не эксплуатировала местных жителей.

Кейтлин допила молоко.

— Все, — сказала она.

Никто не шевельнулся, чтобы предложить ей еще.

— Это все, что у нас есть, — сказала Марибел. — Остальное нужно нам самим. Для моего ребенка.

Мари попыталась подсчитать, сколько же лет Марибел. Шесть лет назад она была совсем еще маленькой девочкой, лет десяти, может быть. Значит, сейчас ей не больше шестнадцати — семнадцати. Слишком рано для ребенка. Марибел была гордостью семьи, самой умной из всех.

— Все в порядке, — сказала Мари. Хотя все было совсем не в порядке. Должно быть, для них это шок — Мари, возникшая из ниоткуда, без предупреждения. До вчерашнего дня она и сама не знала, что поедет в Мексику. — Мы приехали издалека.

— Ты нам что-нибудь привезла? — спросила Марибел.

— Что?

— Ты нам что-нибудь привезла?

Хуан Хосе прибыл к ним с подарками, как Санта-Клаус. Весь багажник машины был загружен подарками — они купили их по дороге. Он ограбил банк не ради себя, а для того, чтобы помочь им. Этим вот женщинам. Семья Хуана Хосе по-прежнему сильно нуждалась.

— Разве ты не собиралась поступать в колледж, Марибел? — спросила Мари. — Ты так хорошо говоришь по-английски. Ты могла бы получить хорошее образование. То, что у тебя ребенок, не должно останавливать.

— Я не знаю, зачем ты приехала, — сказала Марибел. — Но мы ничем не можем тебе помочь. У нас полно своих проблем. Возвращайся к своей семье.

Мари моргнула.

Кейтлин заглянула в опустевшую чашку.

— Еще, — сказала она.

— На берегу есть отель, — сказала Марибел. — Для людей вроде тебя.

— Для людей вроде меня, — повторила Мари. Когда-то она думала, что была такой же, как они. Частью семьи. — Но там нет отелей.

— Построили. Ты ничего не знаешь. Они отняли у нас пляж. Они заставляют Роберто работать на износ. Иди и посмотри.

— Где цыплята? — спросила Мари.

— А как ты думаешь? — спросила Марибел. — Где они могут быть?

Мари не знала, что ответить.

— Мы их съели.

— Всех?

Цыплят всегда было полно. Это Мари запомнила лучше всего. Двоюродный брат Хуана Хосе, возвращаясь пьяным домой на машине матери Мари, то и дело давил то двух, то трех. Для воскресного обеда забивали целый выводок. И цыплят не убавлялось.

— И вы их не вырастили? Не оставили на развод? Неужели съели всех до одного?

Марибел покачала головой:

— Времена тяжелые.

Младенец на руках у Марибел проснулся и открыл глаза. Большие темные глаза. Ребенок, которого могли бы родить Мари и Хуан Хосе. Мари хотела ребенка. Сейчас ему было бы шесть лет.

Мари положила руку на макушку Кейтлин и на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь прикосновением к этим мягким шелковистым волосам. Еще несколько секунд. Еще несколько секунд — и они должны будут уйти. Снова бездомные в чужой стране. Больше всего на свете Мари хотела никогда не расставаться с Кейтлин, но она уже не знала, возможно ли это. Мест, куда можно было сбежать, больше не осталось.

— Привет, малыш, — сказала Кейтлин темноволосому ребенку. — Привет.

Мари полезла в задний карман, вытащила те немногие деньги, что у нее оставались, и протянула их Марибел. И в ту же секунду пожалела об этом.

Пляжи в родном городке Хуана Хосе были великолепные, идеальные, практически нетронутые, если не считать немногочисленного мусора, который оставляли местные — пивные банки и рыбные потроха. Раньше они были просто сказочными. Теперь на берегу шла большая стройка. На песке стояли несколько грузовиков, башенный кран возвышался над металлическим каркасом здания. Вода была такая же, бирюзово-голубая, песок тот же, белый, мелкий и мягкий, но красота и гармония были разрушены непоправимо. Тишину сменили рев бензопил и лязг кувалд, постоянно пикали экскаваторы и прочие машины, сдавая назад. Рабочие лазали по балкам и перекрикивались; спины их блестели от пота. Чайки носились над кучами мусора, сваленными на берегу, и яростно переругивались между собой. Мексиканка жарила что-то на самодельном гриле, изготовленном из металлического мусорного бачка, рядом с ней стояли несколько рабочих.

Мари очень хотелось холодного пива. Cerveza. Слово само собой всплыло у нее в голове, пока она смотрела на рабочих. Хуан Хосе часто покупал им пиво, прекрасное холодное пиво, которое всегда подавали с ломтиком лайма. Они шли по песку, прихлебывали пиво и разговаривали. Иногда заходили в воду, прямо с пивом в руках, и теплые волны били их по ногам.

Мари не могла купить пиво. Она отдала все деньги Марибел. Взяла и отдала. На самом деле.

— У меня уши болят, — сказала Кейтлин и закрыла их ладонями.

— У меня тоже, — сказала Мари.

— Где мамочка?

Мари посмотрела на маленькие кругленькие ушки Кейтлин. Они тоже приобрели новый оттенок, как и ее нос. Теперь и уши, и нос были ярко-розовыми. Мари вытащила из рюкзака футболку и обмотала ее вокруг головы Кейтлин.

— Нет, — возразила Кейтлин. — Это футболка.

Ее не носят на голове. Нет, нет, нет.

Она попыталась стащить футболку, но Мари не дала, положила ладонь ей на голову и завязала короткие рукава узлом.

Чего Мари не делала ни разу, никогда, так это не кричала на Кейтлин. Никогда. Сможет ли она объяснить это судье? Сможет ли Эллен понять ее? Она никогда не кричала на Кейтлин. Она покупала ей молоко и разные вкусные штуки, меняла подгузники. И старалась делать для нее только хорошее. Все это время. Это было нелегко, но Мари старалась. Изо всех сил.

— Не трогай футболку, — попросила Мари. — Ну пожалуйста, не трогай. Ты очень круто выглядишь. Как рок-звезда.

— Нет.

— Пожалуйста. Пожалуйста, Кейтлин. Я не хочу, чтобы ты обгорела. Пожалуйста.

— Нет.

— Кейтлин, пожалуйста. Ну я тебя очень прошу. Не трогай футболку. Кит Кат. Фасолинка. Ну ради меня. Пожалуйста.

— Хочу к мамочке.

И еще Мари ни разу не шлепнула Кейтлин.

Ни единого раза.

— Хочу к мамочке, — передразнила Мари.

Где, спрашивается, эта мамочка? Разве мамочка сейчас завязывает футболку на самой драгоценной в мире головке Кейтлин, делая все возможное, чтобы защитить ее от солнца? Нет, это Мари. Мари беспокоится о ней день и ночь. Вот только теперь, когда Мари стала ее новой мамочкой, Кейтлин она разонравилась. С Мари теперь было невесело.

— А что, если я тебе скажу, что теперь я твоя мамочка? Что ты тогда скажешь? Я твоя мамочка. Мари.

— Нет, — сказала Кейтлин.

— Да, — сказала Мари. — Твоя мамочка никогда не придет с работы. Вот так.

Лицо Кейтлин тут же искривилось, глаза налились слезами, и она бурно разревелась. На грязном и шумном пляже в Мексике, в грязной футболке, надетой на голову. Мари не была матерью Кейтлин. Она не должна была этого говорить. Она никогда не сможет заменить Эллен. Да она никогда и не хотела. Она хотела быть собой, Мари. И думала, что этого будет достаточно.

Мари не знала, что делать. Как успокоить Кейтлин? Она не помнила, чтобы когда-нибудь скучала по своей матери. И не Мари была в этом виновата. Просто ее мать была не тем человеком, которого может не хватать. Это она была настоящей неудачницей. Не Мари.

И Кейтлин тоже ни в чем не была виновата.

Не виновата в том, что Мари привезла ее в Мексику и не позаботилась о солнцезащитном креме. Что отдала непонятно кому все их деньги.

И Мари не могла отвечать за свое детство. Как и Кейтлин, она просто стала жертвой обстоятельств. Она всегда хотела, чтобы мать Эллен была ее матерью, но правда заключалась в том, что мать Эллен этого никогда не хотела. Она угощала ее артишоками, водила в музеи, писала маленькие остроумные стишки на день рождения, но ни разу не приняла сторону Мари, когда ей действительно требовалась поддержка.

— Фасолинка, — сказала Мари и опустилась на колени. — Прости меня.

Кейтлин стояла перед Мари и плакала. Ее розовое личико покраснело. Из носа текли желтые сопли. И все по вине Мари. Только по вине Мари. Мари вспомнила, как Эллен отчитывала ее во вьетнамском ресторане. Как говорила, что Мари нельзя доверять заботу о Кейтлин. Эллен не могла предвидеть будущее, эту минуту на пляже, но оказалась права на все сто процентов. Мари не смогла позаботиться о ее маленькой дочке.

— Детка моя, ну прости меня.

Если бы Мари могла вернуть Кейтлин Эллен прямо сейчас, в эту секунду, она бы сделала это. Без малейшего колебания. Она потянулась к Кейтлин, чтобы обнять ее, но Кейтлин оттолкнула ее руку:

— Не ты. Не ты. Не ты.

Мари, потрясенная, отступила на шаг назад.

— Не ты, — еще раз сказала Кейтлин.

— Не я, — повторила Мари. Руки ее бессильно повисли.

У нее ничего не осталось. Она исчерпала все свои фокусы, все идеи. В рюкзаке тоже ничего не было. Ни молока. Ни шоколада. Ни чистых подгузников. Ни мягких игрушек. Ни книг. Ничего. Мари достала стеклянного зеленого кролика, которого стащила на французской вилле, и дала его Кейтлин. Но Кейтлин разжала пальцы, и кролик шлепнулся на песок. Мари казалось, что это хороший кролик, ничуть не хуже, чем серебряные браслеты Натали или красное шелковое кимоно Эллен. Кейтлин он был не нужен.

Мари подняла кролика и швырнула его в океан. Он с плеском нырнул в волны и исчез навсегда. Кейтлин все еще рыдала, ее всхлипы сменились икотой.

Мари развернулась и пошла прочь.

Она уходила от Кейтлин, которой была не нужна. От ее рыданий. От шума, который издавала стройка. На секунду Мари остановилась, только для того, чтобы снять свои высокие кеды, и пошла дальше босиком.

Она не знала, куда направлялась. Может быть, в роскошный отель на берегу, за который она не сможет заплатить. У нее не было денег. Она даже не могла купить себе cerveza. Но если дядя Роберто смог устроиться работать в отель, то, наверное, Мари тоже могла. В прачечную, например. Она бы делала то, на что действительно способна. Работала бы бок о бок с мексиканцами, которых обычно угнетала.

Как Марибел могла подумать о ней такое?

Бенуа обвинил Мари в том, что она разрушила его жизнь.

Кинозвезда даже не захотел заниматься с ней сексом.

Все думали о ней только плохо. Эллен так и не простила ее за Хэрри Элфорда. И конечно же она никогда не простит Мари за то, что та увела ее мужа. И дочь. Нужно быть полной дурой, чтобы хоть на секунду допустить, что за такое можно простить. Мари и не хотела прощения — только не от Эллен. Бенуа Донель предал ее, бросил одну в Париже, практически вынудил сбежать. Мари вышла из тюрьмы всего месяц назад, настроенная более или менее оптимистично. Она понятия не имела, что в конце концов окажется на том же самом пляже, где когда-то занималась любовью с Хуаном Хосе. Хуан Хосе покончил с собой, повесился на простыне вроде тех, которые стирала и гладила Мари. Он не захотел жить ради нее — Мари была недостаточно веской причиной для того, чтобы жить. Она думала, что сможет не расставаться с Кейтлин, но и это не получилось.

— Не ты, — сказала Кейтлин. — Не ты.

Мари шла вперед, с каждым шагом все больше удаляясь от Кейтлин. От всей своей жизни. Как «Вирджини на море». Она тоже может исчезнуть. Стать просто девочкой из книги. Мари почувствовала, что Натали Донель будто вошла в нее, успокаивая и поддерживая, в тот самый момент, когда Мари больше всего на свете нуждалась в утешении. Что ж, она могла придумать свой собственный конец истории. Как Хуан Хосе. Как Натали Донель. Как Вирджини.

Мари сбросила рюкзак на песок и вошла в воду. И пошла прямо в океан.

Вода никак не поднималась выше пояса.

Мари шла и шла, но уровень воды не становился выше. Все время было по пояс. Она оглянулась назад. Пляж едва виднелся. Вокруг была только бирюзовая вода; над головой шумели чайки. Утопиться на такой глубине было практически невозможно. Стайка маленьких полосатых рыбок, желто-синих, кружилась возле ее ног.

— Красиво, — сказала Мари вслух, но тут же спохватилась, вспомнив, что должна делать.

Она набрала воздуху и опустилась на колени. Это было нелегко, но Мари в конце концов удалось скрыться под водой целиком. Она закрыла глаза и почувствовала, как волны мягко качают ее взад-вперед. Рыбка коснулась ее ноги. Мари сидела и ждала, что будет дальше.

Потом воздух в легких кончился, и Мари поняла, что больше не может оставаться под водой. Нужно было вдохнуть во что бы то ни стало, и она вынырнула. Очень романтично и красиво, что Вирджини так поэтично удалилась в никуда, но на самом деле конец «Вирджини на море» был полной и абсолютной фигней. Мари снова обманули. И Бенуа Донель, и его покойная сестра. Любой дурак мог написать книгу лучше.

Мари кинулась назад. Она бросила Кейтлин одну. Оставила ее на пляже. В Мексике. Свое самое любимое в мире существо. Из неправильных решений Мари это было самое неправильное, самое ужасное. Маленькие ушки Кейтлин, ее крошечный носик, ее нежная кожа были выставлены на безжалостное солнце. Мари бросила ее.

Она выбралась на берег. Кейтлин нигде не было. Рюкзак Мари валялся там же, где она его бросила, но Мари не заслуживала того, чтобы иметь какие-то вещи. Она не заслужила ни красного шелкового кимоно, ни топа от Шанель, ни писем от Хуана Хосе. Мари оставила все, что принадлежало ей в этом мире, на песке и побежала. Так быстро она не бегала еще никогда. Мари не знала, как ей жить дальше, если с Кейтлин что-то случилось. Она прибавила скорости, несмотря на острую колющую боль в боку. Она оставила Кейтлин одну, бросила умирать, и теперь это останется с ней навсегда. С этим ей придется существовать, причем не в по этическом голубом мареве, а за решеткой. Мари посадят в тюрьму за убийство первой степени, и она всю жизнь будет помнить, что сделала со своей Фасолинкой.

Она увидела Кейтлин. На пляже, на том самом месте, где оставила ее. Кейтлин все же стащила с головы футболку и теперь закапывала ее в песок.

Она посмотрела на Мари и улыбнулась.

— Привет, Мари, — сказала Кейтлин.

Мари согнулась пополам и уперла руки в колени, пытаясь отдышаться.

— Привет, Мари.

— Привет, Кит Кат, — выговорила Мари.

— Ты вся мокрая, — заметила Кейтлин.

Мари смотрела на нее и не верила своим глазам: Кейтлин, живая и здоровая. Не обуглившаяся на солнце. Не изнасилованная. Не убитая. Не похищенная. Вполне довольная и счастливая, играющая в песке, как будто ничего не случилось. Мари рухнула на песок, обхватила Кейтлин и принялась целовать ее куда попало. Белокурую головку, пухлые ручки и плечики, хорошенькое личико. Поцелуи выходили громкие и смачные.

— Не надо, — засмеялась Кейтлин.

— Прости меня за то, что я надела тебе на голову футболку.

— Ее больше нет, — сказала Кейтлин и показала на горку песка.

— Ты такая умная, — сказала Мари.

Она зачерпнула пригоршню песка и медленно высыпала его на горку. Потом зачерпнула еще и высыпала туда же. Потом начала строить замок.

— Посмотри, какой красивый у нас замок, — сказала Мари. — Он уже высокий, правда?

— Высокий, — сказала Кейтлин. — Очень высокий.

Она разрушила замок и захохотала. Мари обожала этот смех.

— Ты на меня не злишься? — спросила Мари. Кейтлин посмотрела на нее.

— Глупая Мари, — ответила она.

* * *

Солнце начинало садиться. Нога у Мари заболела. Песок набился ей в джинсы. Лицо обгорело. Она шла очень медленно. Кейтлин спала у нее на руках, и идти было тяжело. За сегодняшний день Мари пришлось пройти больше, чем за всю жизнь. Никогда раньше она не плавала так много, не бегала так быстро и не переживала такого страха, как сегодня.

Мари почти совсем уже поверила в то, что Марибел все придумала и никакого отеля действительно нет, как вдруг он возник на горизонте, словно мираж. Роскошное современное здание, очень красивое. На белом песке стояли деревянные шезлонги, между совершенными, как на картинке, пальмами висели плетеные гамаки. Вода в выложенном плиткой бассейне была голубее, чем в океане. Голый по пояс мексиканец с большим мачете открывал кокосовые орехи и предлагал гостям. Мари перехватила Кейтлин удобнее, взяла орех и пошла дальше.

— Рай для белых людей, — прошептала она на ухо спящей Кейтлин и приникла к кокосу, наслаждаясь прохладным молоком.

За стойкой администратора стояла молодая симпатичная мексиканка в очках в тонкой оправе и синем форменном пиджаке. Увидев Мари, босую, обожженную солнцем, со спящей девочкой, прикрытой красным шелковым кимоно, на руках, она слегка передернулась. Впрочем, может быть, Мари это только показалось. Как сказала Марибел, это было место как раз для нее. Дойдя до стойки, Мари почувствовала себя победительницей, как будто она вернулась с долгой, изматывающей войны.

Дорога кончилась.

— Добро пожаловать в Лос-Аламандас, — сказала администраторша.

— Спасибо. — Мари было приятно, что к ней обращаются по-английски. — Я очень рада, что нахожусь здесь.

Мари глубоко вздохнула и секунду помедлила. Какая разница, как она выглядит. Она белая, она в Мексике, и у нее есть кредитка.

— Я бы хотела снять номер.

Мари не стала спрашивать, сколько это стоит.

И не стала предлагать помыть посуду. Она осторожно положила на стойку сначала Кейтлин, потом кокосовый орех и как ни в чем не бывало улыбнулась администраторше. Из заднего кармана своих джинсов, тоже от Шанель, кстати, Мари достала платиновую кредитку кинозвезды и собственный промокший паспорт. Бенуа Донель использовал кредитку Эллен, чтобы заплатить за авиабилеты, и это привело Эллен прямиком в Париж.

— Двухкомнатный номер, — сказала Мари. — С видом на океан.

— Разумеется. — Администраторша была идеально вышколена. Она не моргнув глазом приняла и паспорт, и кредитку, разве что изучала кредитку на пару секунд дольше положенного. Мари видела, что девушка изо всех сил пытается сохранить незаинтересованный вид. Она отодвинула Кейтлин чуть дальше от края стойки.

— О, Эли Лонгсуорт. Обожаю его последний фильм. Я считаю, его совершенно незаслуженно лишили «Оскара», правда? Просто грабеж. Он тоже здесь?

Мари улыбнулась про себя. Значит, он настоящая кинозвезда, и его знают администраторы в дорогих отелях. А Мари отказалась делать ему минет. Эта мысль приятно грела.

— Он скоро присоединится к нам, — сказала Мари. — Как только закончит съемки.

— Что ж, — администраторша пригладила свою и без того идеальную прическу и поправила очки, — это прекрасная новость. Я его большая поклонница.

Мари продиктовала вежливой администраторше все необходимые сведения, свое имя, адрес дома Эллен в Нью-Йорке. Девушка провела кредитку кинозвезды через специальный прибор. Все сработало.

— Превосходно. У нас есть замечательный номер для вас и вашей дочки.

— Моя дочка, — повторила Мари. Эти слова произносились на удивление легко. — Она спит без задних ног.

Она снова взяла на руки Кейтлин, закутанную в шелк. И удивилась, что руки задрожали. Хотя на самом деле ничего удивительного в этом не было — Мари несла Кейтлин на руках много миль. Теперь оставалось уже совсем чуть-чуть. Вслед за носильщиком Мари прошла к лифту. Поскольку багажа у нее не было, он предложил понести Кейтлин, но Мари отказалась:

— Она моя.

Теперь уже ненадолго. Эллен выиграла. Опять.

Как всегда. Она получит свою дочь обратно, и Кейтлин забудет Мари. Она никогда не узнает, что с ней случилась такая история, никогда не вспомнит, как была голодна и хотела пить, оставленная одна на пляже в Мексике.

Носильщик открыл перед ней дверь, и Мари оказалась в огромном, роскошно обставленном номере, высоко над землей. Стены были выкрашены в мягкий бледно-оранжевый цвет, океанский бриз шевелил легкие желтые занавески.

В спальне была кровать королевских размеров, на ночном столике стоял букет пышных белых гортензий. Без сомнения, это была самая красивая и элегантная комната из всех, где Мари приходилось жить. Еще один пункт в списке ее достижений.

— Посмотри, как здорово, — сказала она Кейтлин и поцеловала ее в сонный лоб.

Кейтлин открыла глаза.

— Мари? — спросила она.

— Привет.

— Привет, Мари.

— Привет, Кит Кат.

— Привет, Мари.

— Привет, Фасолинка.

Мари немного покачала ее. Кейтлин была тяжелая, но Мари не хотелось опускать ее. Она лизнула Кейтлин в щеку.

— Ты соленая, — сказала Мари.

В книге, которую она могла бы написать, Мари и Кейтлин навсегда остались бы вместе, в этом дорогом отеле. Они плавали бы в бассейне. Пили café con leches [52] и ели свежие фрукты. А потом смотрели мексиканские передачи для детей по гигантскому телевизору.

Мари распахнула дверь на просторный балкон, с которого открывался потрясающий вид на океан.

— Смотри, — сказала Мари.

Это было гораздо лучше, чем Эйфелева башня.

У Мари захватило дух. Не было никаких грузовиков или куч мусора. Только белый песок и бесконечная синяя вода. Небо было розовым и фиолетовым. Мари видела и солнце, и луну сразу. Она поцеловала Кейтлин в макушку, в мягкие белокурые волосы.

— Вниз, — скомандовала Кейтлин.

Мари, у которой уже онемели руки, неохотно опустила Кейтлин.

Кейтлин показала на небо.

— Оранжевое, — сказала она.

— Оранжевое, — согласилась Мари. Она присела перед Кейтлин на корточки и снова поцеловала ее — просто не могла с собой справиться. Но Кейтлин не возражала. — Я вижу оранжевое. И синее. И фиолетовое. И луну. Ты видишь луну? Вон там? Видишь?

— Вижу, — сказала Кейтлин. — Спокойной ночи, луна.

Нет, Мари не собиралась плакать.

— Иди сюда.

Она взяла Кейтлин за руку и отвела ее в ванную.

То, что она увидела, обрадовало ее безмерно.

— Посмотри-ка на эту ванну, — сказала Мари и сжала маленькую ладошку Кейтлин.

Ванна была прекрасная. Глубокая и просторная, с бордюром из темно-синей плитки, как бассейн снаружи. Обе они здорово испачкались за сегодняшний день, и Мари подумала, что, пока у нее есть такая возможность, она будет заботиться о том, чтобы Кейтлин всегда была чистенькая и довольная. Завтра, если будет еще можно, они поплавают в бассейне.

— Я хочу купаться, — сказала Кейтлин.

— Я тоже, — сказала Мари. Она улыбнулась в предвкушении удовольствия.

Но сначала Мари позвонила в службу обслуживания номеров и заказала ужин. Макароны с сыром, бутылку виски. Молоко для Кейтлин. Шоколадный пудинг.

— Я люблю шоколадный пудинг, — сказала Кейтлин.

Мари пустила в ванну воду.

Bad Marie © 2010 by Marcy Dermansky

«Плохая Мари» © Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2013

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2013

Примечания

1

Дерьмо (фр.).

2

Моя младшая сестра (фр.).

3

Малышка (фр.).

4

Я люблю тебя (фр.).

5

Боже мой (фр.).

6

В самом деле? (фр.)

7

Да (фр.).

8

Это ты, да? (фр.)

9

Я знаю, что это ты. Знаю. Знаю (фр.).

10

Прошу прощения (фр.).

11

Ей скоро три года (фр.).

12

Твоя маленькая дочка (фр.).

13

Я искала и искала (фр.).

14

Бабушка (фр.).

15

Мое сердце было разбито. Понимаешь? (фр.)

16

Я очень счастлива (фр.).

17

Вот (фр.).

18

Твоя жена? (фр.)

19

Район (фр.).

20

Это Элмо (фр.).

21

Она очень хорошенькая? (фр.)

22

Правда? (фр.)

23

Стейк с жареным картофелем (фр.)

24

Я тоже (фр.).

25

Отвратительно (фр.).

26

Прекрати (фр.).

27

Я тебя ненавижу (фр.).

28

Конечно (фр.).

29

Лили и я (фр.).

30

Вы говорите по-французски? (фр.)

31

Жаль (фр.).

32

Бедная киса (фр.).

33

Ты возьмешь трубку? (фр.)

34

Спасибо (фр.).

35

Вот так. Все (фр.).

36

Великая (фр.).

37

Катастрофа. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Все кончено (фр.).

38

Возможно (фр.).

39

Большое спасибо (фр.).

40

Ничего (фр.).

41

Добрый день (исп.).

42

Здравствуй (фр.).

43

Спасибо (исп.).

44

Пожалуйста (фр.).

45

TGV — (сокр. фр. Train а Grande Vitesse — скоростной поезд) французская сеть скоростных электропоездов. (Примеч. пер.)

46

«Братец Якоб», французская детская песенка. (Примеч. пер.)

47

Жена (исп.).

48

Да (исп.).

49

Воды, пожалуйста? (исп.)

50

Молоко? (исп.)

51

Гринга, американка (исп.).

52

Кофе с молоком (исп.).

Content

Марси Дермански
Плохая Мари

Примечания