Посвящаю Лу и Элис Уэйс

Макбейн Эд

Три слепых мышонка

Глава 1

В августе начинается такая безжалостная жара, что уже с утра столбик термометра поднимается до сорока градусов, а к вечеру опускается до пятидесяти, воздух пропитан влагой.

Во второй половине дня идет дождь. Иногда пять минут, иногда час. С черного хмурого неба низвергаются потоки воды. Над мокрым асфальтом клубится пар. Дождь тоже не приносит спасительной прохлады.

Солнце уходит за горизонт, но влажность, эта постоянная спутница жары, остается. Душно и ночью.

До самого конца лета во Флориде нечем дышать.

Говорят, что кровь не пахнет, но распластанное на полу тяжелое тело явно источает запах смерти. В кронах пальм роятся насекомые. Полнолуние. Циферблат наручных часов высвечивает двадцать минут двенадцатого. В тишине тикают часы. Хо Дао Бат вот-вот должен вернуться домой из «Пагоды». Придется задержаться, чтобы пожелать ему доброй ночи.

Те двое уже покинули этот мир.

Невинная шуточка, прости.

Их даже жалко — они так крепко заснули.

Очередь за Хо Дао Батом.

Он умрет в эту изнуряющую жару августовской ночи. И его будет жалко.

Район «Малая Азия» был густо населен азиатами — отсюда и такое название. В городе не любили цветных, поэтому со временем все китайцы, корейцы и японцы селились только в «Малой Азии», районе между Танго и Лангхорном, западнее Тамайами-Трейл. В начале века на этих двух с половиной акрах земли не было ничего, кроме публичного дома да салуна. Позже здесь, среди пальм, приткнулись десятка четыре деревянных домиков для цветных. Изнуряющими ночами обитатели домишек высыпали на улицу, бессмысленно томясь в ожидании бриза, охваченные воспоминаниями об их родной горной деревушке на другом краю планеты. Спасительного бриза ждать неоткуда.

В руках нож.

Правда, славный ножик?

В лунном свете, проникающем из окна, блеснуло лезвие ножа. В одном из домов в комнате на первом этаже около одной из трех коек распластались два окровавленных крохотных человечка — это от них исходил какой-то желто-красный запах крови. С настенного календаря поверх веера застенчиво улыбалась очаровательная китаянка в кимоно красного цвета, того самого цвета удачи и крови. Придется дождаться Хо Дао Бата. Пока он своего не получит, этот Хо, работа насмарку.

Часы показывают половину двенадцатого.

Хо, мой ножик жаждет встречи с тобой.

Через открытые створки окна в комнату, где навеки успокоились двое мужчин, с улицы доносится смех. Откуда-то издали слышится невнятное бормотание, хихиканье, переговоры мужчин и женщин. Там иная жизнь, там наслаждаются вязкой флоридской ночью, ну а ты, Хо, что же ты не спешишь приложиться к моему ножичку?

Ожидание тянется медленно.

Над кровавым месивом зажужжала муха.

Скоро он появится, Хо Дао Бат, последний из троицы. Главарь. Уже сегодня ночью он последует по пути, проторенному его застывшими в смерти дружками, в царство мертвых. Ну же, Хо, не сторонись компании, твои приятели остались довольны.

Я потешаюсь, прости меня.

Какое-то нашествие мух.

Полчища насекомых проникают через окно в комнату, где за минуту до этого звучали голоса и смех, и устремились к неподвижным искромсанным телам в надежде присосаться к кровоточащим ранам — настоящая мушиная вакханалия! Каково это будет на твой азиатский вкус, а, Хо Дао Бат?

Нож мелькает в воздухе.

Вот тебе, вот!

И тут зашуршал гравий на дорожке, ведущей к дому.

Кто-то подошел к входной двери.

Высокий, седовласый, испещренный морщинами инспектор Морис Блум подставил лицо первым лучам солнца, проскользнувшим в комнату через жалюзи. Сегодня утром он не успел даже побриться, как в семь часов его огорошили новостью о трех трупах. Похоже, речь шла о ритуальном убийстве. Он не стал тратить времени на поиски костюма, возвращенного на днях из химчистки, натянул чистую рубашку и мешковатый летний пиджак, брошенный на спинку стула у туалетного столика, быстро повязал галстук и стал названивать Роулзу, чтобы сообщить ему, куда ехать.

До места добрались быстро. Комната была залита ярким светом. Медэксперт тщетно пытался отогнать назойливых мух от трупов. Роулз отлично выглядел. На нем был светло-коричневый костюм, из-под которого выглядывала янтарного цвета рубашка, галстук отлично сочетался со всем остальным, даже с темно-коричневыми мокасинами. Он смахивал на одного типа из старого полицейского сериала «Пороки Майами», только сейчас трагедия разыгралась в Калузе, по другую сторону залива.

Роулз обошел Блума статью и ростом. При своих 193 сантиметрах он весил почти сто килограммов. Люди, встречая на своем пути этого черного гиганта, молча переходили на другую сторону улицы. Мало нашлось бы и желающих столкнуться в темной аллее с Блумом, эдаким стокилограммовым атлетом, озирающим мир с высоты своих 185 сантиметров. Трудно было назвать привлекательным его сломанный нос и расплющенные костяшки пальцев бывалого драчуна. Вместе они смотрелись довольно внушительно и вполне могли бы работать по привычной схеме: хороший фараон — плохой фараон, если бы не одно обстоятельство. Оба они тянули только на роль «плохого».

Но было у них и отличие. В темных, глубоких глазах Блума, казалось, навеки поселилась невысказанная тоска, а это уже было серьезным недостатком для карьеры полицейского инспектора.

— Потрясающее зрелище, — протянул Роулз.

Обычно он не был подвержен иронии, но сейчас к черному юмору побуждали скорчившиеся на полу трупы. Иначе просто выворачивало. Последний раз его мутило во время романтического круиза на Багамские острова — туда он отправился с красоткой — стенографисткой из суда.

Блум, в отличие от приятеля, уже несколько лет как был женат и не мог себе позволить прохлаждаться на разных там романтических островах. Он тоже помучился в субботу, приобщившись к несвежей рыбе на лодочной станции «Марина Лу». Сегодня утром, во вторник, вспомнив недавние мучения, он ощутил новый приступ тошноты.

Горло жертв было перерезано от уха до уха.

Вырваны глаза.

Отрезаны гениталии и вставлены в рот.

Роулзу приходилось сталкиваться с подобным в джунглях Вьетнама. На таком специализировались сами дети джунглей. Он первым высказал предположение о возможных убийцах — ведь в округе жили одни азиаты, — да и почерк был характерным. Первым сообщение о трупах принял сержант Алекс Макреда из машины, от патрулировавшего район Чарли. Он заявил, что убийство скорее всего связано с наркотиками и совершено кем-нибудь из ямайской общины. Бандиты с Ямайки, сумевшие поселиться в некоторых районах Флориды, отличались особо изощренной техникой убийств. К тому же не было тайной, что у себя на родине они открыто пользовались наркотиками.

По мнению Блума, отвергающего подобную версию, речь не могла идти о наркотиках, несмотря на азиатское происхождение убитых. У Роулза, видимо, были свои причины остановиться на этой версии, но опять-таки не обязательно быть азиатом, чтобы так измываться над своими собратьями.

Он подошел к медэксперту, закончившему свое дело. Тот щелкнул замком саквояжа и приподнялся с колена. Мухи вскинулись вслед за ним, роясь вокруг его головы. Они попробовали их отогнать.

Медэксперт произнес:

— Как вы, очевидно, заметили, им перерезали горло. Потом вырвали глаза и отрезали члены.

— Руку приложил мастер своего дела.

— Вы имеете в виду глаза и прочее?

— Да.

— Не только. Настоящий мясник. Я подобрал все глазные яблоки, кроме одного. Они в банке на подоконнике. Их необходимо будет отослать вместе с телами.

К горлу Блума подкатила тошнота.

К ним подошел Роулз с кожаным мужским бумажником в руках.

— Обратите-ка внимание на это.

Утром во вторник Мэтью Хоуп едва успел выбраться из-под душа, как в его спальне зазвонил телефон. Не успев обтереться, он обвязался полотенцем и поспешил снять трубку, подбадривая себя словами: «Иду, иду!» Автоответчик говорил его голосом:

— Номер 349–3777. Если вы…

— Не вешайте трубку, — вмешался Хоуп. — Я слушаю вас.

— …оставьте мне сообщение… — не унимался автоответчик.

— Я слушаю, я у телефона, — повторил Хоуп.

— …когда услышите сигнал…

«Дрянная техника», — чертыхнулся он.

— …я перезвоню вам при первой возможности. Спасибо, что позвонили.

— Я слушаю вас, — попытался прорваться Хоуп, — слушаю. Пожалуйста, подождите.

Раздался щелчок.

— Алло! — крикнул он.

— Папа?

Хоуп мысленно представил себе дочь на другом конце провода. Высокая, голенастая, моторная, летнее солнце вызолотило и без того светлые волосы, глаза могли сравниться по голубизне с карибской лагуной. Джоанна. Мечтает о карьере нейрохирурга, разрабатывает пальцы, пытаясь завязать узел в спичечном коробке. Доченька, до боли любимая…

— Привет, малышка, — расцвел он в улыбке. — Я буквально сегодня собирался позвонить. Как ты?..

— Ты только обещаешь, — хмыкнула она.

Ехидная девчонка! Всего-то четырнадцать лет, а разговаривает как форменный комик.

— Ты права, — не стал он спорить. — Но после встречи в десять часов с возможным клиентом я собирался позвонить…

— Не дают покоя кровавые истории, а, пап?

Он почти видел ее усмешку.

— Полагаю, ты неплохо проводишь время? — тепло спросил он.

— Я в диком восторге, пап, здесь так замечательно, — затараторила девушка. — Только ни одного мальчика, представляешь?

— Сочувствую, — улыбнулся он.

— Нет, конечно, кое-кто есть. Так, один слюнтяй, а другому только двенадцать лет. Зато я подружилась с отличной девчонкой, Эвери. Миленькое имя, ты не находишь? Она член школьной команды по плаванию. Представляешь, у них там, в Нью-Йорке, есть своя команда в школе. Я даже не знала. Она мне показывает всякие штучки. Я теперь умею плавать в бурной воде. Здесь такая холодная вода, бррр… А она каждый день плавает в океане по часу безо всяких усилий. Вокруг нее волны вздымаются, а она подобно акуле. Эвери Куртис — запомни это имя. Она еще победит на Олимпиаде, вот увидишь. Она родилась пятнадцатого октября под знаком Весы.

«Многие великие родились под этим знаком», — подумал про себя Мэтью, но не стал распространяться.

— Мама передает тебе привет. Она занята оладьями.

— Кланяйся ей от меня.

— Позвать ее?

— Конечно, — отозвался Мэтью, — почему бы и нет?

— Сейчас.

Сьюзен, бывшая жена Хоупа, имела вид дерзкой, избалованной красотки с темными с поволокой глазами, круглой мордашкой, короткой стрижкой и припухлыми губами. Спустя годы после развода они, к своему удивлению и удовольствию, возобновили отношения. То, давнее, происходило совсем в другой стране, и образ любимой девушки погас в его сердце. И пусть та страна располагалась тут же, в старой доброй Калузе, в штате Флорида, но тогда эти земли казались ему радужными, полными тайн девственными местами, манящими надеждой. И та, прежняя, девушка вовсе не умерла, а просто ушла из его жизни. Во всяком случае, в ближайшее время ничего кардинального не предвиделось, а строить далекие планы не в его характере. Особенно в отношении Сьюзен. Даже учитывая вспышку их страсти после стольких лет развода.

— Алло, — прощебетала бывшая женушка.

— Привет, — сказал он. — Печешь оладьи?

— Здорово, правда?

Он представил себе, какую она состроила гримаску. Сьюзен никогда не любила готовить.

— Как отдыхаешь? — спросил он.

— Так себе, мальчиков нет, — съязвила она.

— Сожалею.

— Может, заедешь на уик-энд? Места в доме хватит.

— Не хватало нам подраться при ребенке.

— Ну так что же?

— Даже наверняка шум поднимем.

— Я по тебе скучаю.

— Я тоже.

— Почему мы не можем хотя бы немного пожить мирно?

— Не можем.

— Но в такой жизни есть своя прелесть.

— Конечно.

— Ты так считаешь?

— Да. Тебя что-то беспокоит, Сьюзен?

— Не знаю. Ведь раньше нам бывало хорошо вдвоем. Сейчас мы с Джоанной одни в доме, и я не ощущаю никакой радости от отпуска.

— Ну, знаешь, — замялся он.

— Так что если окажешься вдруг в наших краях, где-нибудь поблизости от мыса Код…

— Вряд ли.

— Тебе бы посчастливилось увидеть меня у плиты.

— Хорошо.

— Я нацепила фартучек и туфли на шпильках.

— Да ты что!

Ее слова попали точно в цель. Воображение Хоупа нарисовало ему образ Сьюзен в светлых кожаных туфлях, в ладненьком белом фартучке, чисто символически прикрывающим ее грудь, с соблазнительными тесемочками на попке. Она орудует лопаточкой.

— Передай трубку Джоанне, — попросил он.

— Гляди-ка, испугался, — констатировала Сьюзен, наверняка расплывшись в улыбке.

Он был тоже доволен разговором.

— Ну что, разобрались? — поинтересовалась Джоанна.

— Не лезь не в свое дело.

— Вас не разберешь.

— Еще как разберешь, — успокоил ее Мэтью. — Вот стукнет тебе под шестьдесят, а мы с мамой к тому времени умрем…

— Прошу тебя, не стоит так шутить, — нахмурилась Джоанна.

— Малышка, мне пора собираться. Я поймаю тебя сегодня днем, ладно?

— Знаешь, мы сегодня с Эвери хотим сбегать на эту нудную вечеринку. Может, хоть там парни будут, а то я уже начинаю думать, что наш двенадцатилетний сосед ничуть не хуже других, представляешь?

— Я отчетливо представляю, что ты у меня не самый плохой ребенок, — отозвался Мэтью.

— Льстец, — подытожила разговор дочь.

Он знал, что Джоанна ухмыляется точно так же, как недавно Сьюзен.

— Пока, малыш, я скоро свяжусь с тобой.

— Я люблю тебя, пап.

— Я тоже тебя люблю. — Он повесил трубку и взглянул на часы, стоящие на туалетном столике.

Времени на размышления не оставалось, и он лихорадочно принялся одеваться.

Мэтью Хоуп еще не встречал человека, который ощущал бы себя свободно в арестантской робе. Что там говорить о Стивене Лидзе! Казенная, не по размеру одежда, в которую был облачен этот ладный блондин под метр девяносто, выглядела на нем, стокилограммовом мужчине, смирительной рубашкой. В связи с особой жестокостью инкриминируемого ему преступления выпустить его под залог не сочли возможным. Его ожидала перспектива какое-то время остаться в этом одеянии.

Прошло двое суток, после того как четырнадцатого августа патрульная машина Чарли выехала по вызову китайского посудомойщика, который по дороге на работу решил заехать на улицу Танго, 1211, и захватить своих троих друзей.

— Это вы их убили? — обратился к нему Мэтью.

— Нет, — замотал головой Лидз.

— А кто грозился на суде их убить?

— Когда это было?! Сразу по оглашении приговора. Я был вне себя. Мало ли чего брякнешь в гневе.

— Но вы так опрометчиво оговорились. Вы ведь сказали, что покончите с ними.

— Если бы вернуть слова обратно!

— Вы утверждаете, что не убивали их?

— Конечно.

— У вас есть хоть какие-нибудь мысли, кто мог на это решиться?

— Нет.

— Можно ли предположить, что вы наняли кого-нибудь для этой цели?

— Вовсе нет.

— А если какой-нибудь ваш приятель, или должник, или не знаю кто решил вам посодействовать?

— Нет. Я не имею к этому делу ни малейшего отношения.

— Вы отдаете отчет своим словам?

— Абсолютно.

— Расскажите, где вы были вечером в понедельник в момент убийства.

— Дома. С женой.

— Вы были одни? Кто-нибудь сможет подтвердить ваше алиби?

— Нет. Разве одного свидетеля не достаточно?

— Она ваша жена, — устало произнес Мэтью.

Мэтью Хоуп всматривался в лицо сидящего напротив человека, пытаясь прочитать в этих голубых глазах хоть какой-то намек на истину. Он не станет его защищать, пока не убедится в невиновности. Только и всего. Отыщется немало других адвокатов, которые не посмотрят на вину. Мэтью не из их числа. Он не защищает убийц и воров.

— Вы осознаете до конца, в каком положении оказались?

— Конечно.

— На месте преступления был обнаружен ваш бумажник…

— Мне трудно объяснить, как он мог туда попасть.

— Нет ли тут какой ошибки, это действительно ваше портмоне?

— Да.

— Там были ваши водительские права…

— Да.

— Так, с этим разобрались. Ваш бумажник найден в комнате, где обнаружены трупы тех, кто недавно обвинялся в изнасиловании вашей жены. Одного этого прокурору достаточно для возбуждения против вас уголовного дела…

— Меня там не было…

— …ведь тогда насильников оправдали…

— На их совести это преступление.

— Суд не согласился с обвинениями.

— Это ошибка. Они ее изнасиловали.

— Дело спорное. В прошлую пятницу был оглашен оправдательный приговор. В тот же самый день вы в присутствии сотен свидетелей клянетесь убить негодяев. В понедельник их находят убитыми. На месте преступления валяется ваш бумажник.

— Да, это так.

— С какой стати я должен вас защищать?

— Я невиновен, — покорно сказал Лидз.

Адвокат прислонился к белой стене камеры, на которой отметились многие предшественники Лидза, и смотрел в ясные, спокойные глаза узника, примостившегося на краешке узкой койки. Виновен или нет? Решать это придется прямо сейчас, иначе потом, если он возьмется за дело, отступать будет некуда.

— Как мог бумажник оказаться на месте преступления?

— Понятия не имею.

— Вам не приходилось терять его в понедельник?

— Нет.

— Когда вы в последний раз держали его в руках?

— Не помню.

— Вспомните, как вы расплачивались в тот день? Может быть, пользовались кредитной карточкой?

— Мне кажется… В тот день я заходил в видеопрокат.

— В котором часу это было?

— По дороге домой, на ферму. Я фермер.

Лидз явно скромничал. Он был внуком Роджера Лидза, одного из самых первых переселенцев штата, сумевшего в свое время скупить за бесценок сотни акров во Флориде. Его отец, умерший шесть лет назад, прикупил три тысячи акров плодородной земли на Тимукуэн-Пойнт-роуд, грузовые стоянки в Тампе и лучшую недвижимость в центре Калузы.

— Я заглянул на Лайм в офис своего агента, — продолжил Лидз.

— Мир тесен, — улыбнулся Мэтью. — У меня тоже агент в тех краях.

— Я бываю там каждый день.

— Я тоже.

— Я пробыл там около часа, — добавил Лидз.

У богатых свои привычки.

Мэтью вернулся к прерванному разговору:

— Когда вы были в понедельник у своего агента?

— Часов около трех. Джесси велела захватить по дороге какой-нибудь фильм.

Джесси Лидз. Это она звонила ему вчера, после того как Лидзу предъявили обвинение и отказались выпустить под залог. Она начала с того, что он лучший в городе адвокат по уголовным делам (слышал бы это Бенни Фрейд!), и просила взять на себя хлопоты по защите ее мужа. Он откликнулся на ее просьбу.

— Зашел я в видеопрокат…

— Какой, не скажете?

— То ли «Город видео», то ли «Мир видео»… Какое-то типичное название. Он расположен на Трейл, около Люйда, не доезжая до поворота на Уиспер-Кей-Бридж.

— И что вы там взяли?

— «Касабланку». Джесси без ума от старых фильмов. Мы его посмотрели после ужина.

— Вы ночью выходили из дому?

— Нет.

— Во сколько вы легли спать?

— Что-то около половины девятого.

— Так рано?

— Мы смотрели кассету.

— Неужели вы спите в одежде?

— В одежде? Что вы! Почему в одежде?

— Прежде чем лечь спать, вы разделись, так?

— Ну да, конечно.

— И куда вы положили бумажник?

— Я… по-моему…

Адвокат отметил, что Лидз смутился.

Вроде бы повседневное действие, да поди знай. Отчего бы Лидзу и не стушеваться, раз вся его жизнь висит на волоске от того, куда он в тот вечер сунул бумажник. Законы Флориды суровы. Убийство с отягчающими обстоятельствами тянет на электрический стул. Мэтью ждал ответа.

— Обычно он лежит у меня на туалетном столике, — задумчиво произнес Лидз. — Вместе с ключами и мелочью. Наверняка в тот вечер я положил его туда же.

— Но полной уверенности у вас нет?

— Ну как сказать… Видите ли… — Он немного помолчал, затем продолжил: — Я мог обронить его в лодке в тот вечер.

— В лодке?

— Да. У меня есть тридцатидевятифутовый «медитерраниен». В тот вечер перед ужином я выходил в море.

— И вы допускаете, что он мог выпасть из кармана?

— Вероятно.

— Припомните, раньше такое случалось?

— Иногда, чтобы он случайно не выпал, я клал его на дно.

— Вы когда-нибудь забывали бумажник в лодке?

— Всего однажды.

— Вы хотите сказать, что вам приходилось забывать бумажник вне дома?

— Да.

— Значит, можно предположить, что в понедельник могло случиться подобное?

— Вполне. И кто-нибудь его прихватил оттуда, иначе как он мог оказаться на месте преступления?

— Когда вы обнаружили пропажу?

— Это было во вторник утром. Полицейские нагрянули к нам домой и предъявили бумажник.

— В котором часу это было?

— Где-то около девяти. Они показали мне бумажник, и когда я подтвердил, что это моя вещь, они велели собираться.

— И вы отправились с ними в город?

— Конечно.

— Надеюсь, сопротивления не оказали?

— Нет.

— Мистер Лидз, знакома ли вам «Малая Азия», так называемый район Калузы?

— Да.

— Вам случалось бывать там?

— Случалось.

— Можете вспомнить, когда?

— В день их ареста.

— Кого вы имеете в виду?

— Тех мерзавцев, которые напали на Джесси.

— Значит, вы знаете этот дом 1211 по Танго-авеню?

— Да.

— Вы отправились туда после ареста той троицы?

— Да.

— Значит, этот адрес вам знаком?

— Да.

— И дом тоже?

— Да.

— Вы заходили внутрь дома?

— Нет. Я просто захотел посмотреть, где живут эти твари, вот и проехал по улице.

— Скажите, вы не были там в ночь убийства?

— Я уже говорил, что нет.

— А в какой-нибудь другой день?

— Нет.

— Сколько вам лет, мистер Лидз?

— Сорок один.

— Вы служили в армии?

— Да.

— Когда?

— Во время Вьетнамской кампании.

— Вы были в действующей армии?

— Да.

— Вам случалось сталкиваться с подобными убийствами?

— Они получили по заслугам.

— Но такие жертвы…

— Я протестую. Эти ублюдки не жертвы! Они потешались над моей женой. Слава тому, кто их прикончил!

Лидза было не узнать: его голубые глаза помутнели, он скрежетал от злобы зубами и потрясал кулаками. Если он окажется в таком состоянии в зале суда, ему обеспечен электрический стул.

— Мистер Лидз, я повторяю: случалось ли вам во время службы во Вьетнаме видеть…

— Да, иногда так уродовали тела наших солдат.

— Им вырывали глаза…

— Да.

— Отрезали члены…

— Эти нелюди для острастки отсекали указательный палец правой руки. Любили вырывать язык. Мы часто подбирали трупы без языков. — И, поколебавшись, он добавил: — Мы проделывали с ними то же самое. Парень из моего батальона частенько надевал на шею ожерелье из отрезанных ушей.

— А вы сами когда-нибудь…

— Нет-нет, никогда.

— Вы уверены?

— Я на такое не способен, и без того по уши в дерьме ходили.

На какое-то время оба замолчали.

Из коридора в камеру донесся разговор двух полицейских, потом послышался смех.

— Мистер Лидз… — Адвокат с трудом подбирал слова.

Он пристально посмотрел в глаза подозреваемому, пытаясь понять, мог ли такой человек отомстить столь жестоким образом за надругательство над женой. Способен ли на самосуд? Или преступление совершено кем-то другим, а бумажник действительно оказался там случайно?

— Мистер Лидз, повторите, пожалуйста, что вы непричастны к этой трагедии.

— Я их не убивал.

— Еще раз, пожалуйста.

— Эти трое не на моей совести.

Летом в Калузе жару переносить затруднительно, по крайней мере дважды в день приходится залезать под душ и менять амуницию. В самое пекло облегчение приносит трехразовый душ: утром после сна, в обеденный перерыв в офисе и на сон грядущий. Мэтью предавался размышлениям, принимая свой ритуальный третий душ.

После обеда зачастил ставший уже привычным дождь, по нему можно было сверять часы.

Ливень хлестал от души. Во Флориде трудно представить себе хоть что-нибудь совершаемое вполсилы. Случись задуть ветру, так непременно ураганной силы; если выглядывало солнце, то лишь с одной целью — спалить всю округу; ну а дождь лил как из ведра.

Адвоката посетила мысль, что в душе не было необходимости. Ведь может такое случиться, что в комнату залетит шаровая молния и сразит его на месте. Вот позабавится Бенни Фрейд, а потом не преминет выразить свои соболезнования.

Прокурор округа Скай Баннистер поспешит перед журналистами назвать его хорошим адвокатом и отличным парнем, достойным оппонентом, заявит об огромной утрате, постигшей общество, потерявшего в лице усопшего примерного гражданина. Его бывшая жена Сьюзен зальется слезами. Облачившись во все черное, набегут его подружки и примутся забрасывать его гроб красными розами, окропленными слезами. «Ах, мой бедный Мэтью, ближе человека у меня не было! Почему именно он покинул меня в расцвете сил!»

Мэтью-Мэтью, бедный Мэтью!

Сегодня у тебя была возможность ошибиться в выборе решения. Тонкой струйкой текла вода. Вместе с грязной пеной он пытался освободиться и от охвативших его сомнений. Этот Лидз бывал там, где позднее произошло убийство, его бумажник обнаружили возле трупов, он опален жестокой Вьетнамской войной, его душит бессильная злоба за бесчестие жены, он громогласно грозит смертью трем насильникам… Все эти факты в руках Ская в один прекрасный день обернутся для штата солидным счетом за электричество.

Потянувшись за полотенцем, он с неудовлетворением посмотрел на себя в зеркало ванной комнаты. Во время последней поездки в Италию он прибавил десять фунтов. Это было заметно. При его росте жировая прослойка могла бы распределиться более равномерно, но все десять лишних фунтов отложились на талии. Почему женщины полнеют иначе? Стоит даме раздобреть, как круглеет задница. Загадка природы. Его лицо не изменилось — такой же лисий овал, темно-карие глаза, темные волосы, прикрывающие лоб. В мире сногсшибательных красавцев Мэтью явно занимал скромное место — с этим уж ничего не поделать. Он подмигнул своему отражению.

В понедельник утром он переступил порог своего офиса с возгласом: «Я вернулся!» Язвительный его партнер Фрэнк тут же поинтересовался: «Неужели отсутствовал?»

Обмен любезностями состоялся в понедельник.

А вчера позвонила Джессика Лидз.

Тебя-то нам и не хватало, дорогой, у нас опять беда…

За окном взвизгнули тормоза, послышался лязг налетевших друг на друга металлических предметов. На ходу набросив на себя белый махровый халат, он поспешил через весь дом на улицу. Как он посмел не заехать в гараж, а припарковать свою новую «акуру-ледасанд» у дома! Ему, видите ли, предстояло выехать в город, и он не стал утруждать себя…

Машина прямо с конвейера.

Тридцать тысяч баксов наличными.

Он оформил доставку прямо перед отъездом в Венецию две недели назад. До этого он Бог знает сколько лет ездил на «карлэнн-гайа». А это долгожданное чудо: приземистая, блестящая, дымчато-голубая, с кожаными креслами в салоне и солнечными батареями, с компьютером, подающим сигнал о наличии бензина в баке. Жмешь педаль — и малышка выдает шестьдесят миль в час за восемь секунд. Ракета да и только.

— Бог мой! — воскликнула женщина, выбираясь из маленького красного «фольксвагена» после удара в левое заднее крыло его дымчато-голубой «акуры», обошедшейся Мэтью ровно в тридцать штук всего дней десять назад.

Разъяренный адвокат был готов задушить виновницу происшествия, оказавшуюся статной, голубоглазой миловидной блондинкой с ногами от шеи. Она потерянно стояла под проливным дождем без зонта, беспомощно разглядывая вмятины на обеих машинах. Тормозной путь явно указывал, что наезд совершил красный «фольксваген». Пелена дождя укутала ее красное шелковое платье, красные туфли на каблучках, гриву светлых волос. Мэтью порадовался, что успел хотя бы набросить халат.

— Мне ужасно жаль, — произнесла она.

— Вам жаль! — воскликнул адвокат.

— Я испугалась, что раздавлю кошку.

— Какую кошку? — растерялся он.

Да какое имеет значение, что за кошка! Кошка против машины! Только он так подумал, как тут же раскаялся. Очень давно под колесами автомобиля погибла его любимая кошка. Господи, но не мог же он в самом деле радоваться, что вместо животного пострадала его машина последней марки, такая аккуратная, сверкающая, голубенькая машина!

— Она неожиданно выскочила на дорогу. — Мэтью понял, что она имеет в виду эту чертову кошку. — Я нажала на тормоза… Простите меня, я искренне раскаиваюсь.

В голове Хоупа крутились другие мысли: «С иголочки была машина, стоила тридцать тысяч…»

— Я адвокат, — наконец перешла к делу девушка.

— Я тоже, — вздохнул Мэтью.

— Это упрощает дело. Покажите мне, пожалуйста, свои права или страховой полис… Может быть, какой-нибудь доку…

— Вы-то сами не пострадали? — Он наконец очнулся от потрясения.

— Спасибо, со мной все в порядке. Я только немного промокла.

— Я приглашаю вас зайти в дом. Мы могли бы…

— Благодарю вас. Меня ждут в гостях.

— Вы же промокнете…

— Мне кажется, я уже пропиталась насквозь.

Тяжелое от дождя платье плотно облегало ее стан. «Прямо сцена из африканской жизни, — промелькнуло в голове у Хоупа. — Роскошная красотка оступается в воду у водопада, сквозь мокрую ткань просвечивают ее великолепные соски…» Он опустил глаза, с трудом оторвавшись от маленьких грудей незнакомки.

— Давайте заберемся в машину? Какой смысл мокнуть под дождем? Не хочется портить документы.

— Да, вы правы, — согласилась девушка. — Я об этом не подумала.

Хоуп обогнул «фольксваген» и подошел к своей машине, собираясь открыть дверцу, но тут понял, что из этого предприятия ничего не выйдет.

— Ключи в доме и бумажник тоже.

«Я обычно оставляю его на туалетном столике рядом с ключами и мелочью».

— Делать нечего, двести долларов выброшены на ветер. — Незнакомка скинула туфельки и, перепрыгивая через лужи, поспешила за ним в дом.

«И у меня была новая», — не сумел подавить вздох адвокат. Он с тоской оглянулся на свою «акуру», сиротливо прильнувшую покореженным боком к «фольксвагену». Мотнув головой, он открыл входную дверь и пропустил даму вперед.

— Прошу вас, заходите, — пригласил он.

Его голос дрожал от недавнего возмущения.

— Я так виновата. — Гостья ощущала неловкость.

Она походила на мокрую мышь. Спутанные пряди волос облепили ее лицо, вокруг глаз расплылась тушь, платье смялось. Мэтью Хоупа охватил внезапный прилив жалости.

— Обычная авария, не переживайте. — Он пытался говорить как можно мягче.

— О, черт, — выругалась незнакомка.

Адвокат удивленно посмотрел на нее.

— Моя сумочка осталась в машине, а там у меня права. Страховые документы в «бардачке».

— Я принесу, — вызвался помочь Хоуп.

— Не стоит. На мне все равно нитки сухой не отыщешь.

— На мне в общем-то тоже… Я быстро. — Хозяин дома вновь оказался под дождем.

Он горестно покачал головой, когда проходил мимо своей машины. Впритык к ней стоял «фольксваген». Что и говорить, хорошая была у него машина. На переднем сиденье он нашел вышитую бисером сумочку, а в отделении для перчаток — папку с документами. Среди бумаг оказалась регистрационная карточка на машину и страховой полис. Он ужасно неловко чувствовал себя в совершенно мокром халате, с волосами, прилипшими к темени.

Открыв дверь, он обнаружил гостью стоящей прямо перед ним, как будто она ощущала некоторую неловкость, вторгшись в его жилище. Они позвонили в полицию и обменялись документами и страховыми карточками. Незнакомку звали Патрисия Демминг, ей было тридцать шесть лет, и жила она адресу, Океан, 407, залив Фэтбэк.

Дождь уже перестал, когда подъехала полицейская машина. Полицейский — так как в Калузе полицейские обычно патрулировали в одиночку — попросил рассказать об аварии, проверил, может ли Патрисия Демминг двигаться дальше на своей машине. Адвокат Хоуп проводил взглядом отъезжающую машину.

«Машина была новая»…

Глава 2

— В Калузе нет других чернокожих с высоким верхом, — похвалился Уоррен Чамберс.

Мэтью подумал, что речь идет об автомобиле, о каком-нибудь «фэде» с высоким верхом или об иномарке особой конструкции. Он ждал звонка от страхового агента, поэтому весь ушел в мысли о машине.

— Потом я сделаю скос, — не унимался Уоррен и провел рукой по волосам.

Только теперь стало ясно, что он говорит о стрижке. Высокий верх. Казалось, будто Уоррену на голову приспособили цветочный горшок, а на затылке волосы тщательно выбрили. Мэтью даже не стал спрашивать, какой он из себя, этот скос. Прическа для мужчины столь же неприкосновенна, как и его дом: в шестьдесят пятом этому уделяли слишком много места. Время баталий прошло.

— Как съездил? — поинтересовался Уоррен.

— Замечательно.

— Не успел появиться, как тебя тут же озадачили? — Уоррен кивнул на газету «Геральд трибюн Калузы».

На первой странице красовалась фотография Стивена Лидза. Со дня его ареста фотография регулярно появлялась в газете. Материал по этому делу назывался: «СВИДЕТЕЛИ ОПОЗНАЛИ ЛИДЗА» и ниже: «Новый допрос жены».

— Это что за свидетели? — нахмурился Уоррен.

— Я попозже заскочу к Баннистеру. Он даже не удосужился прислать мне список.

— Неужели они кого-то откопали?

— Надеюсь, что нет.

— Зачем столько раз допрашивать жену?

— По городу пошли слухи, что они оба замешаны в этом деле. Жена Лидза — шаткое алиби.

— Так-так, — задумался Уоррен, как будто всерьез принялся за эту версию.

Уоррену было лет тридцать пять. Характер он имел деликатный, был сдержан и застенчив, а своими неизменными очками в роговой оправе походил скорее на бухгалтера, чем на частного детектива. До поступления в школу частных детективов в Сент-Луисе он два года проучился в университете штата Миссури, где благодаря своему завидному росту и худобе отличался в местной баскетбольной команде. Уоррен до сих пор виртуозно двигался и обладал спортивной статью. Следователем он был дотошным, при надобности брал мертвой хваткой. В деле его ничто не могло остановить. Его темные, под цвет кожи глаза глядели серьезно и задумчиво.

— Откуда тянется ниточка? — спросил адвокат.

— Вчера «Геральд трибюн» опубликовала письмо какого-то проходимца.

— Фальшивка?

— Без сомнения. Это их почерк.

— На сей раз дело затрудняется тем, что сами газетчики имеют свой интерес.

— И какой же?

— Лет за десять до своей смерти отец Лидза впутался в тяжбу за чужие земли. Южане, хозяева земли, процесс выиграли, но газетчики до сих пор мусолят эту историю.

— А ты откуда это знаешь?

— Сама «Трибюн» и писала, — ухмыльнулся Уоррен.

— Думаешь, можно рассчитывать на открытый процесс?

— Подадим прошение на рассмотрение дела в другом судебном округе, а там посмотрим. А чем Лидз объяснил, что его бумажник нашли на месте преступления?

— Единственное место, по его словам, где он мог обронить бумажник, — это лодка.

— Когда это произошло?

— В день преступления.

Уоррен задумался:

— Трудно себе представить, что истинный убийца в день преступления рыскает в лодке Лидза в надежде найти бумажник.

— Почему именно бумажник? Годилась любая личная вещь Лидза.

— Это одно и то же.

— Он искал хоть что-нибудь, чтобы пустить полицию по ложному следу. Обыскать лодку труда не составляет, не то что залезть в дом, Уоррен.

— Согласен.

— Мы должны раскопать, каким образом бумажник попал в хибару азиатов. И если его выронил сам Лидз…

— О’кей, патрон, — отрапортовал Уоррен.

— Ладно тебе, — хмуро кивнул Хоуп, — отправляйся-ка ты…

— …на лодочный причал?

В городе Калуза здание прокуратуры располагалось в бывшем мотеле. Через дорогу напротив была бейсбольная площадка, где до переезда в Саратосу тренировалась команда Большой Лиги. Теперь сюда съезжались команды, спонсируемые пивными компаниями. Перед старым мотелем высился отель, некогда самый респектабельный в городе. Сейчас это здание было передано в административное распоряжение, белые башенки во внутреннем дворике сохранились. Вокруг основного здания ютились пристройки. В них размещались кабинеты сотрудников прокуратуры.

Пятница. Одиннадцать часов утра. Нещадное солнце вовсю палит во внутреннем дворике, со всех сторон окружавшем офис. Воздух напоен духотой и жарой в этом почти что колодце. Даже малейший ветер не шелестит в посаженных по краям пальмах и бордовых гибискусах. У входа вывеска:

ПРОКУРАТУРА

ДВЕНАДЦАТЫЙ СУДЕБНЫЙ ОКРУГ

Скай Баннистер

Бульвар Магнолий, 807

Часы работы: понедельник — пятница

с 8.30 до 17.00

Мэтью с облегчением отметил, что офис Ская Баннистера оснащен кондиционером. Как правило, чиновники в административных зданиях Калузы халатно относятся к благоустройству своих рабочих мест. Темноволосая молоденькая секретарша Баннистера догадалась, что он заглянул за списком свидетелей и протоколами показаний. Так оно и было. Секретарша улыбнулась — дело передано помощнику прокурора, и господин адвокат может заглянуть в кабинет номер 17.

Хозяйкой кабинета оказалась помощник прокурора Патрисия Демминг.

— Вот так встреча! — воскликнула его недавняя гостья.

Она совсем не была похожа на себя вчерашнюю. Она была одета в прекрасно сшитый костюм, под цвет которого были подобраны голубые туфли-лодочки (Мэтью даже не сомневался насчет цвета ее трусиков), ее белокурые длинные волосы были повязаны цветной лентой. На ее лице совсем не было косметики, только губы были слегка подкрашены. Никаких украшений, кроме серебряных сережек с бирюзой.

Она была спокойна и деловита, внешне очень соответствовала своей должности. Ей просто не удалось скрыть своего изумления по поводу того, что Мэтью будет защищать человека в деле, где она выступает обвинителем. Видимо, Скай Баннистер не видел в этом процессе ничего сложного, раз перепоручил его своему помощнику, решил Хоуп. К тому же Патрисия Демминг только что приступила к своим обязанностям, иначе он обязательно обратил бы на нее внимание при своих каждодневных посещениях прокуратуры.

— Как ваша машина? — спросила она.

— Жду звонка от страхового агента, — ответил Мэтью.

— Я еле добралась домой. Скорее всего полетел двигатель.

— Сочувствую вам. Как вчера провели время в гостях?

— Великолепно. Вы знакомы с Берринджерами?

— Это те, что живут в конце улицы? Да.

— Приятные люди.

— Мне кажется, он врач.

— Дантист, — поправила она, улыбнувшись. — Вам необходим список свидетелей и протокол допроса, я не ошиблась?

— Верно, — сказал он и снял перчатки. — Мисс Демминг, позвольте вас уведомить, что я крайне не люблю узнавать новости из газет.

— Поверьте, в этом нет моей вины…

— Мисс Демминг, меня очень тревожит, что документы следствия передаются прессе…

— Вы утрируете события.

— …прежде чем с ними ознакомится адвокат обвиняемого…

— Прокурор Баннистер просто ответил на вопросы корреспондента…

— Я не могу понять, кто из вас ведет дело — вы или Скай Баннистер.

— Ко мне дело попало сегодня утром. А мистер Баннистер…

— Мистер Баннистер вчера поспешил дать пресс-конференцию, вы это хотели сказать?

— Не совсем так. Репортер поинтересовался, нет ли свидетелей по делу…

— И прокурор, вопреки правилам, не дождавшись, пока адвокат ознакомится с новыми обстоятельствами дела, спешит обнародовать информацию.

— Согласна, он поспешил. Вы хотите скандала, мистер Хоуп?

— Что вы, я просто изыскиваю любую возможность для защиты клиента, — отпарировал Мэтью.

— И тем не менее всего лишь сегодня утром дело легло на мой стол. Я только что узнала из ваших уст, что вы адвокат обвиняемого. Бумаги непременно были бы вам высланы.

— Но раз я уже здесь, можно мне получить документы?

— Моя секретарша сейчас их принесет, — поспешила заверить она.

— Благодарю вас.

Она нажала кнопку и попросила некую Ширли занести в кабинет приготовленные для господина адвоката документы по делу Лидза.

Помолчав, она подняла глаза на Мэтью и тихо произнесла:

— Мне кажется, не стоит заводиться по пустякам.

— Хорошо, — смутился он.

— Думаю, мистер Баннистер позволит мне самой контактировать с прессой.

— Меня это устроит.

— Договорились.

— Ответьте мне на один вопрос, пожалуйста. Почему он передал это дело именно вам?

— А почему бы и нет? Я хороший специалист.

— Даже не сомневаюсь, — улыбнулся Мэтью.

— К тому же исход дела предопределен.

— Тем более мистеру честолюбцу стоило его закончить.

— Возможно, он расставил силки на более крупную дичь, — добавила она и тут же спохватилась: — Простите Бога ради, вырвалось.

— Чем же это дело несерьезное? Столп общества лишает жизни трех вьетнамских иммигрантов!

Она таинственно улыбнулась:

— Читайте газеты.

Постучавшись, в дверях показалась рыжеволосая девушка с ворохом бумаг. Она оставила их на столе и спросила, может ли она пойти пообедать. Улыбнувшись Мэтью, красотка покинула кабинет. Список свидетелей лежал сверху в одной из стопок. В другой канцелярскими скрепками были приколоты свидетельские показания. Свидетелей оказалось двое, оба с азиатскими именами.

— Откуда они родом? — спросил Мэтью.

— Из Вьетнама.

— Они знают английский?

— Нет, им потребуется переводчик. Помимо этого один из них уехал в Орландо навестить сына.

— Когда вернется?

— К сожалению, я не в курсе. Хотите кофе?

— Благодарю, мисс Демминг, но я наметил сегодня ранний обед.

— Можно просто Патрисия, — сказала она.

Он поднял на нее глаза.

— Вне этих стен, конечно. Можно быть оппонентами, не становясь врагами, вы согласны?

— Несомненно, Патрисия, — кивнул он.

— Вот и договорились. А как прикажете величать вас? Мэтью? Мэт?

— Я предпочел бы Мэтью.

— Вам нравится ваше имя?

— В общем, да.

— Вы позволяете мне фамильярничать?

— Пожалуйста, — согласился он.

— Мэтью, — произнесла она, — я приложу все усилия отправить вашего клиента на электрический стул.

Мэтью остановился на обочине дороги у телефона-автомата и набрал номер своего офиса. Трубку взяла его секретарша, Синтия Хьюлен. Он попросил соединить его с Эндрю. Двадцати пятилетний Эндрю Холмс, выпускник юридического колледжа, в прошлом месяце сдал экзамен во Флориде на присвоение ему очередной степени и ждал результатов. Эндрю со своей степенью доктора юридических наук Мичиганского университета пока зарабатывал сорок тысяч долларов в год в качестве юридического помощника компании «Саммервилл и Хоуп». Если он успешно сдаст экзамен, ему поднимут зарплату до пятидесяти тысяч долларов.

— Извините, я был внизу, — справившись с одышкой, произнес он.

— Эндрю, мне нужны любые подробности о Патрисии Демминг, она помощник прокурора, ведет дело Лидза. Мне необходимо знать, какое у нее образование, что делала до Калузы, есть ли в ее послужном списке дела об убийствах, как она выступает в суде, — в общем, любые мелочи.

— Как вы сказали — Демминг?

— Демминг. Два «м», «н-г».

— Сколько ей лет?

— Тридцать шесть.

— Как быстро это нужно раскопать?

— Я буду в офисе к двум.

— Хм… — сказал Эндрю.

— И еще. Найди мне переводчика с вьетнамского — мне необходимо переговорить со свидетелями.

— Понял. Переводчик. Старушка Калуза кишмя кишит одними вьетнамскими переводчиками.

— Иронизируешь, Эндрю?

— Нет-нет. Вьетнамский переводчик. Все понял.

— Переключи меня на Фрэнка, пожалуйста.

— Одну минуту.

В трубке щелкнуло, и голос Синтии произнес:

— Хэлло?

Эндрю попросил соединить шефа с офисом господина Саммервилла. Синтия прощебетала «минутку», и через какое-то время трубка заговорила голосом Фрэнка:

— Мэтью, ты где?

— Я только что из прокуратуры. Баннистер передал дело Патрисии Демминг. Тебе что-нибудь говорит это имя?

— Впервые слышу.

— Я дал задание Эндрю покопаться в ее биографии. Мне пришлось самому выцарапывать списки свидетелей и протоколы…

— Я видел утренний выпуск «Трибюн».

— Два свидетеля, Фрэнк. Оба вьетнамцы.

— Опять придется заводить эту проклятую волынку.

— Почта была?

— Пару часов назад.

— Кто-нибудь ответил на мои запросы?

— Так быстро не бывает, Мэтью.

— Опять узнавать новости из газет?

— Я могу позвонить Скаю.

— Не стоит, я сам.

— А сейчас ты куда направляешься?

— На ферму, — ответил Мэтью.

Коттеджи за чертой города по дороге Тимукуэн-роуд появлялись как грибы. Местность, некогда славившаяся изобилием фруктов и овощей, сейчас была известна своими искусственными озерами, к берегам которых приткнулись дома с бассейнами и теннисными кортами. Их еще пышно называли загородными поместьями. Раньше за три мили до Калузы была совершенная глухомань. Теперь надо одолеть миль двадцать по шоссе в сторону Ананбурга, прежде чем покажутся ранчо, фермы и цитрусовые рощи.

Джессика Лидз пригласила Мэтью на ленч к двенадцати часам.

Он добрался до места за десять минут до назначенного срока — в это время года местные дороги пустовали. Мэтью въехал между двумя столбами главного подъезда во владения Лидз, пристроил взятый в аренду «форд» рядом с красным «масерати». Заказной номер с именем владельца. «Джесси 1». По идее, где-то поблизости должна быть машина «Джесси 2», но таковую обнаружить не удалось. На фоне безмерного голубого неба по полю медленно двигался трактор. Погода стояла безоблачная.

Дом Лидзов походил на несуразный лабиринт из-за того, что каждый год к основному зданию пристраивались комната-другая, соединяющиеся причудливыми переходами.

Из множества дверей на фасаде как входною пользовались всего лишь одной. Мэтью вычислил ее по ярко-красной окраске. Он подошел к двери и нажал кнопку звонка… В доме послышалась переливчатая трель колокольчика. Он изнывал у двери под нещадным полуденным солнцем, с надеждой предвкушая, что за закрытой дверью окажется кондиционер. Он предполагал, что Джессика Лидз предложит ему снять пиджак и слегка ослабить узел галстука… И тут дверь открылась.

Высокая и стройная миссис Лидз была одета очень просто: сандалии, юбка, белая блузка, ниспадающая с загорелых плеч. Он дал бы ей лет тридцать восемь — она явно была моложе мужа на несколько лет.

— Мистер Хоуп? — поприветствовала она его, протянув руку. — Входите, пожалуйста.

Ее золотисто-каштановые коротко подстриженные волосы подчеркивали узкое лицо, зеленые глаза, большой рот и скулы. Они обменялись коротким рукопожатием. Ее ладонь была сухой и твердой. Джессика Лидз провела его в дом. Ее сандалии шлепали по прохладным плиткам лимонно-желтого кафельного пола. Он был уверен, что в этом деревенском доме будет паркет. Но еще больший сюрприз ожидал его в гостиной, уставленной современной мебелью — кожа и нержавеющая сталь, — где над светло-коричневым диваном висела картина, как ему показалось, подлинник Миро.

— Чего-нибудь выпьете? — предложила она.

— Нет, спасибо.

— Лимонада?

— Да, пожалуйста.

— Элли!

Из кухни — так предположил Мэтью — к ним вышла девушка лет двадцати с небольшим в джинсах и белой футболке с глубоким вырезом, украшенной красной вышивкой.

— Принеси, пожалуйста, лимонад.

Девушка, улыбнувшись, произнесла:

— Да, мэм.

— Вы представить себе не можете, как я рада, — сказала Джессика.

— Вот как?

— Да, потому что вы согласились заняться этим делом. Присаживайтесь, пожалуйста. Не желаете снять пиджак?

— Спасибо, — обрадовался Мэтью, снял пиджак и повесил его на спинку мягкого кожаного кресла.

Джессика устроилась по другую от него сторону дивана, поджав под себя длинные ноги. Через раздвижную стеклянную дверь за их спиной открывались взору бесконечные, упирающиеся в горизонт поля. Не было видно даже трактора, который попался на глаза адвокату при въезде на ферму. Ровные ряды посевов орошались дождевальными установками.

Элли принесла из кухни поднос с кувшином и двумя высокими бокалами, в которых тренькал лед. Она опустила поднос на стол и обратилась к Джессике:

— Обед можно подать, когда пожелаете.

Джессика наполнила бокал лимонадом и передала его Мэтью. Он подождал, пока она нальет себе.

— Вкусно, — похвалил он.

— Если хотите, можно добавить сахара…

— Нет-нет, полный порядок.

— Я не догадалась попросить Элли оставить нам лед и ложки.

— Не беспокойтесь.

— Жду от вас знака, когда накрывать на стол, — сказала она. — У нас сегодня деревенский обед: огуречный суп, курица и помидоры.

— Я заранее могу сказать, что это очень вкусно.

— Скажите, когда подавать, — повторила она.

Он вдруг понял, что Джессика ужасно нервничает.

— Мы выращиваем на ферме помидоры, — сообщила она.

— Как интересно…

— Да, — продолжала она. — Главная наша забота — помидоры. Мы поставляем их в город, хотя выращиваем и кабачки с огурцами на своих трех тысячах акров…

— Мне ваш муж об этом говорил.

— У нас много пахотной земли. Для ее обработки мы наняли тридцать шесть человек. В самое хлопотное время сбора урожая мы приглашаем со стороны на временные работы тысячи три-четыре.

— Солидный размах, — согласился Мэтью.

— Да.

Далеко в поле на фоне начинающего темнеть неба, что могло означать скорый дождь, пыхтел трактор.

— У нас двадцать три трактора, — кивнула она в сторону полей, — примерно столько же грузовиков, из них четыре — десятиколесные. Встречаются, конечно, фермы и побольше нашей, но только не на Тимукуэн-Пойнт. К тому же мало кто обзавелся такими теплицами и упаковочными цехами. Думаю, до Ананбурга не встретите подобного. У нас в городе контора по продаже. Мы выращиваем помидоры по своей технологии, защипываем их и подвязываем так, как это делается в Арканзасе, но не даем им дозревать, а срываем зелеными. Возможно, я пристрастна, но помидоры получаются превосходными. Мы выручаем в год шестьдесят миллионов долларов, из них чистая прибыль составляет где-то около тридцати миллионов, так что отборные помидорчики, как вы считаете?

— Надо полагать.

— Мы пришлись не ко двору: богатых людей не особо почитают, тем более если добро досталось по наследству. Вот и в газетах клевещут на нас, — выдала она тираду и замолчала.

Они выпили еще лимонада.

Небо совсем заволокло тучами, гроза надвигалась быстрее, чем ожидал Мэтью.

— Вы читали сегодняшнюю газету? — спросила Джессика.

— Да.

— Они пишут, что отыскались свидетели.

— Я узнал их имена.

— Да? — удивилась она.

— Адвокату обязаны сообщать обо всех предполагаемых свидетелях. Со своей стороны мы должны поступать аналогично, — подтвердил Мэтью.

— Кто они?

— Один из них уверен, что ваш муж заходил в тот злополучный дом, другой видел, как он выходил оттуда.

— Это их версия.

— Несомненно. Наша задача — подвергнуть сомнению их слова, хотя они клянутся, что около одиннадцати вечера ваш муж зашел в дом…

— Это невозможно. В это время мы уже спали.

— Они свидетельствуют, что видели его после полуночи выходящим из дому.

— Стивен провел ночь со мной. После ужина мы смотрели кассету…

— Что за фильм? — поинтересовался Мэтью.

— «Касабланка», — ответила она.

Пока все совпадает.

— Он заснул на половине фильма, по времени это было где-то около десяти или чуть позже.

— В котором часу он брал лодку?

— В пять, — не задумываясь, сказала она.

— И вернулся?..

— В половине седьмого. В семь мы уже были за столом, значит, он пришел раньше.

— Ваш муж утверждает, что лодку он брал для прогулки.

— Почему бы и нет.

— Бумажник, по его предположению, он мог обронить именно в лодке.

— Не исключено, хотя и маловероятно.

— А как бумажник смог оказаться на месте преступления?

— Не знаю, что и ответить. Меня саму эта мысль не покидает: как могло случиться, что Стивен был со мной, а его бумажник обнаружили около…

Она замолчала, не желая продолжать. Но во всем ее облике — сверкнувших ненавистью зеленых глазах, губах — читались невысказанные слова.

— Миссис Лидз, — адвокат старался говорить взвешенно, — обвинение делает ставку на то, что вы, его жена, — единственное алиби Стивена. Теперь же, когда отыскались свидетели…

— Что это за люди? Как их зовут?

— Извините, их труднопроизносимые имена не отложились у меня в памяти. Если хотите, я позвоню вам позже из офиса.

— Нет, я просто подумала, что в Калузе половина вьетнамцев приходятся друг другу родственниками. И если эти двое…

— Здравая мысль.

— Их показания — это ложь. Стивен не мог заходить в тот злополучный дом.

— Они ведь могли и ошибиться.

— Тем более, если они не уверены, пускай лучше молчат! Вы ведь знаете… эти… эти подонки…

Она мелко затрясла головой, не в силах остановиться.

— Извините меня, — она пыталась совладать с нервами. — Ради Бога.

Мэтью дал ей время успокоиться. Склонив голову, она разглядывала свои руки. Небо за окном заволокло тучами. По направлению к дому двигался трактор. Начинался дождь.

— Меня обвиняют в пособничестве? — горестно спросила она.

Не поднимая головы, она нервно ломала свои длинные пальцы с ярко-красными ногтями.

— Кажется, да, — пришлось сказать Мэтью.

— А свидетели, неужели они посмели сказать, что видели нас вдвоем?

— Нет, они обвиняют только Стивена.

— Это снимает с меня подозрения?

— Тот, кто написал в газету…

— Я виновата, — тихо произнесла Джессика. — В своих помыслах я грешна… — Она в упор взглянула на него. — Я не раз мысленно перерезала им глотки, вырывала глаза, отрезала…

Голос ее дрогнул, она отвернулась.

Вспышка молнии пронзила летнее небо. Человек в соломенной шляпе и рабочем комбинезоне бежал от трактора к дому. Послышался раскат грома.

— Давайте обедать, — предложила Джессика.

Дождь плотной стеной отгородил крошечную конторку лодочной станции, где Уоррен терпеливо дожидался Чарли Стаббса, заливавшего на пристани бензин в двадцатипятифутовый «Бостонский китобоец». Уоррену очень подходил стиль жизни Флориды, его напряженность. В Сент-Луисе хватало своих драм, самая существенная из которых — торнадо, но во Флориде дела разворачивались куда изощреннее и разнообразнее и отличались непредсказуемостью. На фоне жгучего солнца может разразиться такой ливень, что сбивает с ног человека. Струи дождя выбивали дробь по дощатому настилу пристани, рвали паруса лодок, гулко били по деревянной крыше, омывали окна, закрытые жалюзи. Это был настоящий лягушачий рай.

Стаббс прикрылся от дождя оранжевой накидкой, которая вряд ли могла служить защитой от настоящего шторма. Ветер трепал концы плаща, как бы пытаясь сорвать его. Стаббс невозмутимо стоял на коленях возле лодки, держа в руках наконечник от шланга и покусывая давно потухшую сигару. Наконечник крепко засел в отверстии заливного бака. Уоррен порадовался, что находится в помещении.

Владелец лодки, в серых шортах, белой футболке и коричневых шлепанцах, промок до нитки. Он без умолку что-то доказывал Стаббсу, пока тот наполнял бак, но слов слышно не было. Стаббс время от времени кивал в ответ собеседнику. Наполнив бак, Стаббс поднялся с колен, аккуратно повесил шланг, завинтил крышку бака, для верности подтянул ее ключом и поспешил к дому. Ветер сердито трепал полы его плаща. За ним семенил вымокший хозяин лодки.

Зайдя под навес, они продолжили разговор. Стаббс произнес:

— На вашем месте я бы обождал минут десять.

— Похоже, тут и дольше проторчишь, — бросил его собеседник. — Вы принимаете «Американ Экспресс»?

— Только «Визу» и «Мастеркард», — ответил Стаббс.

— Придется платить наличными, — сказал владелец лодки и полез за бумажником. Глянув на Уоррена, он спросил: — Сколько с меня?

— Одиннадцать долларов шестьдесят центов, — подытожил Стаббс.

— У вас найдется сдача с двадцати долларов? — спросил мужчина и повернулся к Уоррену: — А ты чего глазеешь?

— Это вы мне? — удивился Уоррен.

— А где ты тут видишь кого-нибудь другого?

— Действительно, — согласился Уоррен.

— Никогда денег не видал, что ли?

— Вот вы о чем, — усмехнулся Уоррен. — Ваша правда, не скрою, я намеревался жахнуть вас по башке и завладеть вашими двадцатью долларами.

Стаббс расхохотался.

— Не вижу ничего смешного, — рассердился мужчина.

— Конечно, нет, — сказал Стаббс, давясь от смеха.

— Стоит здесь, смотрит, как я деньги считаю…

— Да ладно вам, — попробовал примирить их Стаббс.

— А кто знает, что у него на уме?

Он протянул Стаббсу две десятки и, пока тот отсчитывал сдачу, не переставал ворчать. Создавалось впечатление, что он прикидывает, стоит ли ему связываться с Уорреном. Так ничего и не решив, он тщательно пересчитал сдачу и, окинув Уоррена злобным взглядом, вышел под дождь. Его лодка при развороте задела пристань. «Так тебе и надо», — подумал Уоррен.

— Часто такие попадаются? — спросил Стаббс.

— Бывает.

— А я-то думал, таких уже нет.

— Конечно. Только где нет?

— Ну, я считал… Чушь какая-то.

— Ладно, — сказал Уоррен и сменил тему. — Вы говорили, что Лидз приходил на причал…

— Верно.

— Это было днем в понедельник?

— Он подъехал на машине где-то без четверти пять. Минут десять возился с лодкой, отвязывал ее, отчаливал от пирса.

— Он быстро вернулся?

— Мне кажется, около шести.

— Где оставил лодку?

— У него постоянное место на двенадцатом стапеле.

— Во сколько вы ушли в тот вечер со станции?

— Я живу здесь рядом, мой дом за сараем. Я здесь постоянно.

— Вы не заметили, мог кто-нибудь взять лодку мистера Лидза после того, как он побывал здесь днем?

— Вы имеете в виду, что кто-то, кроме него?

— Именно так. После того как он поставил ее на стапель.

— Я понял, но…

— Я говорю о ком-то другом.

— Я понял, но, видите ли, я уже спал и не слышал, как он ставил ее во второй раз.

Уоррен удивленно вскинул бровь.

— Он дважды приходил на причал, — добавил Стаббс.

— То есть?

— Первый раз днем и еще раз где-то к вечеру.

— В котором часу?

— Мне он позвонил около девяти вечера…

— Лидз?

— Ну да, мистер Лидз. Он еще сказал, что хочет полюбоваться луной, и просил не беспокоиться, если немножко пошумит с лодкой.

— И вы слышали его шаги?

— Слышал.

— Во сколько?

— Что-то около десяти или чуть позже, как он и предупреждал.

— Вы видели, как он подъехал на машине?

— Нет, я видел саму машину.

— А как он выходил из нее, не заметили?

— А как же. В свете луны я точно разглядел мистера Лидза: он хлопнул дверцей и направился к своей лодке.

— Во сколько он вернулся?

— Понятия не имею. К полуночи я заснул. Выходит, он вернулся позже. Утром я нашел его лодку на обычном месте.

— На какой машине приехал мистер Лидз?

— На красном «масерати», — ответил Стаббс.

Глава 3

Кристофер Хауэлл, высокий блондин с открытой обаятельной улыбкой и неизменным ровным загаром, в свои сорок лет, казалось, не мог конкурировать на корте с мужчинами из клуба «Бассейн и ракетка», зато пользовался неизменной симпатией у женской части клуба. Мужчин он разделывал под орех на корте — в этом ему среди членов клуба не было равных, однако с замужними тридцатилетними дамами он держался сверхкорректно, понимая, что заигрываний ему не простят. Мужчин он поражал своей знаменитой подачей и неотразимым крученым ударом слева, а женщины благоговели перед его учтивостью и удалью.

Кит — так он представлялся — появился в Калузе около года назад из родного Бостона. Он до сих пор не изжил легкий бостонский акцент, придававший ему привлекательный аристократический шарм. Мэтью благоволил ему, хотя и не ощущал особой раскованности в его присутствии.

В это субботнее утро он и вовсе плелся, как побитый пес.

Члены клуба, по строгим правилам, обязаны были появляться только в белом теннисном костюме. Мэтью проспал и не успел побриться, поэтому чувствовал себя паршиво. Шикарно загорелый Кит в своем белом костюме выглядел превосходно. Он был тщательно выбрит, хотя, будучи блондином, ему не было нужны бриться так часто, как Мэтью. Он олицетворял собою викинга перед сокрушительной схваткой с врагами. Он выглядел несравнимо лучше Мэтью, несмотря на три года разницы в возрасте.

Фрэнк, партнер Мэтью, выработал свою теорию человеческой эволюции. Жизнь мужчины он делил на двадцатилетние циклы. В двадцать лет — юноша, в сорок — пожилой мужчина, в шестьдесят — старик, в восемьдесят — покойник. У женщин свой расклад: их жизнь вмещается в пятнадцатилетние периоды. В пятнадцать лет она молодая, в тридцать — взрослая, в сорок пять — зрелая, в шестьдесят — пожилая, в семьдесят пять — старая, а в девяносто — бодренькая, бегает и везде сует свой нос.

Возможно, Фрэнк и прав.

Мэтью всегда мечтал осчастливить человечество неизменным возрастом: для мужчины это могло быть 38 лет, для женщины — 29. Сам он находился на возрастном пике.

Сегодня Кит взялся обучить его играть с левшой. Сам Кит, будучи от природы правшой, одинаково владел обеими руками. Многие помнили силу его левой подачи. Мэтью не мог дождаться начала игры. Одеваясь в спешке утром, он оторвал внутреннюю пуговицу у шорт и теперь не сомневался, что они, удерживаясь на одной пуговице, непременно спадут при первой же попытке отразить удар Кита. На теннисном корте Кит не знал пощады, шел на игру, словно в бой — смерть пленным. Эффект обучения был потрясающим. С прошлого октября, когда Мэтью стал брать у Кита уроки, он заиграл неизмеримо лучше.

— Когда соперник левша, необходимо постоянно держать в голове массу уловок, — явно рисуясь, пояснял Кит. — Если вы не против, то сегодня мы остановимся на двух главных.

— О’кей, — согласился Мэтью и подумал, что непомерное количество уловок — это перебор. Можно было их все свести к двум.

— Во-первых, нельзя забывать, что противник левша, — начал Кит. — Мне кажется, вы немного прибавили в весе.

— Да, — с огорчением произнес Мэтью, ощутив мгновенный холод под ложечкой.

— К сожалению, заметно, — добавил Кит.

Мэтью совсем пал духом.

— При обычной игре, — приступил к обучению Кит, — вы заранее рассчитываете, куда послать подачу, и ждете вполне определенного ответного удара. В данном же случае вам следует смириться с тем, что перед вами левша, коим он и останется до конца матча.

«Вся эта теория не применима к самому Кристоферу Хауэллу, — мелькнуло в голове Мэтью. — Уж он-то во время поединка может распорядиться руками на свой лад».

— Левша, левша, левша, — повторял с улыбкой Кит. — Стоит вам на миг забыть это обстоятельство, как вы окажетесь на лопатках. С первых минут игры вы должны вдолбить себе: «Он левша, он левша, он левша» и стараться послать мяч так, чтобы ему пришлось отбивать его справа. Это нельзя упускать из виду.

Мэтью с нетерпением ждал, каким будет второй пункт.

— Дальше, — сказал Кит. — Если левша бьет прямо, то мяч описывает над сеткой дугу, как в бейсболе. Если это не учесть, то обязательна постоянная задержка с ответным ударом. Всего-то надо помнить два правила: посылать левше мяч под правую руку и учитывать дугу над сеткой при прямом ударе. Ну что, приступим?

В игре он был беспощаден.

Он подавал мощные мячи Мэтью под левую руку, после которых мяч с силой ударялся о площадку, оставляя за собой легкое облачко серой пыли и отскакивая вверх на недосягаемую для ракетки Мэтью высоту. Только к концу первого сета Мэтью приспособился и отбил несколько подач. Ответные удары оказывались сокрушительными, но почему-то исключительно под левую руку. Мэтью как заведенный повторял магическое заклинание: «Он левша, левша, левша», но чем больше он на этом сосредоточивался и изнурял свой мозг командами, тем большее смятение его охватывало, и он настолько терялся, что забывал обо всем на свете. Он не успевал отреагировать, как мяч, описывая над сеткой низкий полукруг, отскакивал от земли и высоко пролетал над головой, оставляя его в полном недоумении.

Наконец Мэтью догадался, куда надо бить, и вложил в удар всю свою силу. Мяч, казалось, полетел со скоростью не меньше трех тысяч миль в час. Высокий, загорелый, светловолосый Кит в своем идеальном белом костюме спокойно готовился отразить этот достойный Уимблдона удар. Мяч на миг коснулся ракетки и продолжил движение со скоростью поезда, стоять на пути которого у Мэтью желания не возникло, и чтобы уберечь свою голову, он дернулся в сторону в надежде напрямую отразить удар, но мяч успел застигнуть его с ракеткой, прижатой слишком близко к груди. В свободном полете мяч летел в сторону Милуоки, штат Висконсин, где и приземлился точно в миллиметре от аута, подняв победную тучу пыли.

Выдержав час игры, Мэтью почувствовал, что выдохся. Его рубашка насквозь пропиталась потом, волосы облепили череп, лицо покраснело, на теннисных туфлях осел слой пыли. Ему показалось, что он потерял добрую половину из тех десяти фунтов, что набрал в Италии. Подойдя к сетке пожать Киту руку, он боковым зрением увидел у огороженного сеткой корта женщину. Она очень походила на Джессику Лидз. Обернувшись, он понял, что это и есть Джессика, и ощутил себя совсем грязным, потным и небритым. Когда рыжеволосая, длинноногая, в короткой плиссированной юбке и белоснежной тенниске с крохотной эмблемой над левой грудью дама, улыбаясь, подошла к корту, Мэтью охватило страстное желание, чтобы на корт приземлился космический корабль и унес его на Марс.

Он недоумевал, как она могла решиться приехать на корт, когда ее мужа только что арестовали и предъявили ему обвинение в убийстве. Неужели это прилично — играть в теннис, когда муж томится в тюрьме! Он прикинул, что, окажись здесь кто-нибудь из «Геральд трибюн Калузы», уже назавтра в номере появился бы соответствующий материал. Ее появление на корте может изменить ход дела. Она обязана была оговорить подобные вещи с ним, адвокатом. Все эти мысли уместились в те несколько секунд, пока она шла ко входу на корт.

— Здравствуйте, мистер Хоуп, — сказала она, улыбнувшись. — Похоже, Кит здорово погонял вас сегодня.

— Да, — ответил Мэтью.

— Он держался молодцом, — похвалил его Кит.

Надо же, Бог грома и молний снизошел до него, смертного!

— Извините, что опоздала, — мило произнесла Джессика.

— Ничего, — отозвался Кит.

— Рад был повидать вас, миссис Лидз, — обратился Мэтью к Джессике и добавил: — Спасибо, Кит, до следующей недели.

— Буду рад встрече с вами, мистер Хоуп.

Адвокат зачехлил ракетку и, обмотав полотенцем шею, направился к мужской раздевалке. За спиной равномерно запрыгал мяч — Джессика и Кит разминались перед игрой: звонкий удар мяча о ракетку и глухой — о синтетическое покрытие корта. Он еще раз обдумал ситуацию ее неразумного появления на корте, но она была здесь, и с этим ничего не поделаешь.

Он направился в душ.

— Похоже, ты опять напоролся на дело, которое сулит легкую победу, так ведь? — спросил Фрэнк.

Они сидели в офисе фирмы «Саммервилл и Хоуп» в угловом кабинете Фрэнка, что подчеркивало его положение старшего партнера, хотя он был всего двумя годами старше Мэтью. Фрэнк не терпел, когда приходилось работать по субботам. К тому же его насторожил рассказ Уоррена Чамберса. Оказалось, что в ночь убийства некий Чарли Стаббс — владелец лодочной станции «Риверью» на Уиллоуби-Крик — видел, как Стивен Лидз около половины одиннадцатого подъехал на своем красном «масерати».

— Он мог и ошибиться, — произнес Мэтью.

— Неужели кто-то мог бы спутать красную машину Лидза с какой-нибудь другой маркой красного цвета, — воскликнул Фрэнк. Он поднялся из-за стола и подошел к Мэтью, направив на него указательный палец. — И это в ясную лунную ночь! Так что этот твой парень был в половине одиннадцатого на причале, а не спал дома, как утверждает.

— Мой партнер служит в адвокатах у дьявола, — пояснил Мэтью Уоррену.

— Глупость какая-то, — рассердился Фрэнк. — Мой тебе совет: откажись от этого безнадежного дела. Ты что, не видишь, этот парень виновен, как дважды два.

Фрэнк Саммервилл, уроженец Нью-Йорка, часто путал выражения типа «ясно, как дважды два». Он мечтал вернуться домой, в самый стоящий город на свете. Никакие там Лондон, Париж, Рим, Токио и в сравнение не шли с Нью-Йорком. Калуза? Смешно даже упоминать! Тоже мне, культурный город — круглый год дрянная погода, восемь — десять процентов жителей — фермеры, да и те на 99,9 процента — переселенцы со Среднего Запада! Он не любил этот город. Ненавидел его за то, что он творит с людьми — истощает их души и путает мозги.

— Как у него со зрением? — спросил Мэтью.

— Он ходит без очков, если ты об этом, — ответил Уоррен. — Он даже различил то, что было написано на номерном знаке.

— И что же?

— «Джесси 1».

— Хуже некуда, — сказал Фрэнк, покачав головой. — Так зовут его жену. Плохо дело.

Некоторые подмечали схожесть компаньонов. Действительно, оба были кареглазые и темноволосые, но и только…

Мэтью было тридцать восемь лет, Фрэнк только что отметил сорокалетие. При своих шести футах Мэтью весил 187 фунтов, если учесть итальянский «багаж». Его партнер был чуть выше пяти футов и весил 160 фунтов. Лицо Мэтью имел длинное и узкое, по определению Фрэнка, «лисье», свою же физиономию он называл «поросячьей», потому что была она овальной и плоской. К тому же Мэтью угораздило родиться в Чикаго. Фрэнк никак не желал признавать за ним статус второго города Америки. Такого определения быть не могло. Для него существовал всего один город — Нью-Йорк, — а потом шли все остальные города мира.

— С какой стати он отправился на пристань? — задался вопросом Мэтью.

— Чего же тут непонятного? Он задумал убийство, — предложил свою версию Фрэнк.

— Он вышел в море в то самое время, когда разыгралась трагедия. Как он мог оказаться в «Малой Азии»?

— Элементарно. Он мог причалить по пути и убить азиатов, — усиленно жестикулируя, сказал Фрэнк.

— С какой целью? — вмешался Уоррен.

— Они — насильники жены, этого, по-твоему, мало?

— Что его могло заставить? — настаивал Уоррен. — Зачем чесать правое ухо левой ногой?

— Он ведь мог сразу поехать в «Малую Азию», — подхватил его мысль Мэтью. — К чему все эти выкрутасы с лодкой?

— Он спланировал убийство троих, — парировал Фрэнк, — и ты хочешь, чтобы он оставлял следы, доступные разгадке мальчишке бой-скауту?

— Но вовсе не наследить у него не получилось, — не согласился с ним Мэтью. — А красная машина с именем его жены на номерном знаке? Это тебе не след? Еще какой заметный след, Фрэнк.

— Он пытался заручиться алиби, — не унимался Фрэнк. — Ты ведь сам только что, защищая его, подметил, что он не мог отправиться в «Малую Азию», раз он блаженствовал в лодке.

В комнате повисло молчание.

— Не стоит браться за это дело, — сказал Фрэнк и осекся. — Да помню я, помню, что в прошлый раз я ошибся…

— Да что ты?! Оказывается, у тебя и с памятью порядок, — с преувеличенным удивлением Мэтью округлил глаза.

— Конечно, порядок, умник несчастный, — вздохнул Фрэнк, — но на этот раз тебе придется попотеть…

— Ошибаешься, на сей раз все куда благополучнее прошлого раза, — усмехнулся Мэтью. — Разве не так, Уоррен?

— Неужели? — откликнулся Уоррен. — В тот раз отпечатки пальцев клиента нашли на орудии убийства, а здесь всего лишь бумажник на месте преступления.

— Самое время забавляться! — буркнул Фрэнк. — Ха-ха, прекрасно! Но если кто-то собирается возводить это в кредо…

— «Кредо», обрати внимание, Уоррен.

— Да, защищая якобы невиновных…

— Я в них верю, Фрэнк.

— Ну еще бы, — поддел Фрэнк с сарказмом. — Любому дураку ясно, что он невиновен. Всего-то бумажник валяется на полу…

— Он лежал аккуратно.

— Лежал аккуратно рядом с парнями, с глотками, перерезанными от уха до уха…

— Не драматизируй, Фрэнк.

— …по всей комнате глаза валяются…

— Ну, Фрэнк, — сказал Мэтью, — это уж слишком.

— Какой чувствительный! А ведь твой клиент, взбесившись, отрезает у мальчиков гениталии и засовывает им в рот.

— Надеюсь, он хоть рты не перепутал, — сказал Уоррен, и они с Мэтью покатились со смеху.

— Ничего себе шуточки, просто умереть со смеху, — рассердился Фрэнк. — Вот увидите, как прокурор отреагирует на эти гениталии.

— А это уже замечание с сексуальным оттенком. Наше дело ведет очень симпатичная молодая леди.

— Еще лучше. Ну представьте, как эта красивая женщина зачитывает обвинение, в котором фигурируют трое слепцов, сосущие собственные члены!

— Непередаваемо, — согласился Мэтью и расхохотался.

— Ха-ха, давай, паяц, смейся, заливайся, — патетически произнес Фрэнк, — только потом ищи другую жилетку для рыданий.

— Фрэнк, — позвал Мэтью.

— Ну, что тебе?

— Для чего ему понадобилась лодка?

— Что ты имеешь в виду?

— Он же заручился алиби — был с женой всю ночь. Зачем ему лодка?

— Врет он, твой парень, и все тут, — убежденный в своей правоте, закивал головой Фрэнк. — Он и есть убийца, а ты дураком будешь, если возьмешься его защищать.

Загар еще не сошел с его лица — ведь он находился в заточении только со вторника. Через неделю-другую он осунется и побледнеет. И взгляд изменится. В глазах застынет обреченность и безнадежность, его, как и всякого, впервые попавшего за решетку, охватит паника. Пока что Лидз выглядел вполне обычно. Затравленный облик появится позже. Вместе с бледностью.

Бывалый зэк даже гордится этой бледностью и, повторно попадая за решетку, уже никогда не выглядит затравленным. С убийцами дело обстояло по-другому. За решеткой они в основном оказывались впервые. Характерную бледность и этот взгляд они либо теряли навсегда, если суд их оправдывал, либо сохраняли надолго. В штате Флорида осужденный за убийство сохранял их только до казни.

— Расскажите мне со всеми подробностями, где вы были и что делали в прошлый понедельник, — попросил Мэтью. — С того часа, как вы покинули контору вашего агента и отправились домой.

— Зачем?

— Мне это необходимо знать, — сказал Мэтью.

Лидз тяжело вздохнул, как будто не считал важным, но явно обременительным для себя, рассказ о том, как он провел день, который помечен убийством.

— Когда я вышел от Берни, Берни Скотт — мой агент, было где-то около трех часов. Шел проливной дождь… Дождь заливал тротуары и улицы, бурлил в сточных канавах, размывал дороги.

Лидзу было всегда не по себе, когда он был вынужден занимать у жены машину, до того марка выглядела фривольно, что за рулем ее мог смотреться лишь какой-нибудь плейбой, только не фермер, подобный ему. Это был «спайдер». Джесси удалось уломать дилера и купить машину за сорок четыре тысячи пятьсот долларов. На три с половиной тысячи дешевле ее отпускной цены. За шесть секунд машина разгонялась до шестидесяти миль в час. Дизайн «спайдера» соответствовал цене: черный кожаный складной верх, деревянные панели на дверцах, приборном щитке. Сиденья обиты кожей и замшей, пол покрыт ковровой дорожкой. Слишком шикарно.

Ощущение дискомфорта усиливалось из-за проливного дождя, но его собственная машина почти неделю простаивала в мастерской, а у них на двоих с Джесси было только две машины, вот им и приходилось пока довольствоваться поочередной ездой.

Он за рулем своего «кадиллака-севилле» уже десять лет, ему обошлось в две тысячи долларов сменить трансмиссию, но он любит свою старушку, такую красивую, легкую в вождении. Он бы и десять «масерати» отдал за один «кадиллак».

Он затормозил около видеомагазина на Саут-Тамайами-Трейл, что между Ллойдом и Льюисом, теперь он вспомнил название — «Видеовремя». Владелец магазина одноглазый Роджер Карсон. Лидз пулей выскочил из машины, но, добежав до двери магазина, успел промокнуть насквозь. В три с четвертью магазин почти опустел. Женщина с грудным ребенком в рюкзачке за спиной отобрала целую стопку кассет. За прилавком скучал хозяин, изредка мрачно поглядывая на потоки дождя за окном. Лидз еще подумал, как дождь может влиять на видеобизнес.

Он изложил Карсону свою просьбу — он приехал специально за «Касабланкой», Джесси хотела бы посмотреть фильм вечером, и Карсон подвел его к отделу «Классика» или что-то подобное. Он быстро нашел нужную кассету и спросил Лидза, видел ли тот раньше этот фильм. Лидз признался, что действительно смотрел его несколько раз по телевизору. Карсон захотел узнать самую удачную, по мнению Лидза, реплику в этом фильме, и Лидз, не задумываясь, ответил: «Округлим все свои сомнения!» — и оба они захохотали. Завеса дождя прикрывала окно. Женщина с ребенком даже не оглянулась.

Дождь утих к половине четвертого, когда он поехал на юг по Трейл к Тимукуэн-роуд, а потом свернул на восток, к ферме. Небо, сплошь обложенное тучами, начало светлеть, кое-где проглядывало голубое небо. Приземистая красная машина под ровный гул мотора бесшумно скользила по мокрому темному шоссе. Лидз думал, что он когда-нибудь мог бы привыкнуть к этой марке, измени он своему верному «кадиллаку». Ему захотелось выйти в море на лодке. Вот бы подъехать на машине к пристани, вытереть насухо сиденья лодки и прокатиться до мыса Калузы и обратно. Полчаса в каждую сторону. Ну, это при условии, если погода прояснится.

К четырем часам небо окончательно прояснилось. Для Калузы было типичным, что затяжной дождь в один момент сменяется жарой, посвежевшие поля сверкают словно драгоценные изумруды. Он пригласил Джесси покататься на лодке, но она отказалась.

— Ей не слишком нравится море, — признался он Мэтью. — Она даже не пробовала управлять лодкой…

Он снова в машине на пути в Калузу и минут через двадцать подъехал к причалу. Зимой в снегопад и потоке машин он тратил на дорогу до лодочной станции минут тридцать — сорок. Иногда он мечтал о маленьком доме прямо на берегу глубокого канала, чтобы в доке стояла лодка, и при желании он мог бы всегда выходить в море.

В наследство от отца ему досталась ферма, ставшая смыслом его жизни. Она приносила ощутимый доход, и ему пока что не приходилось жалеть о наследстве. Покидать ферму Лидз не собирался. Его сестре досталась в наследство грузовая стоянка в Тампе, а брату — недвижимость в центре Джэксонвилла.

Прежде чем вырулить на Хенли-стрит, к тому спуску, который ведет к пристани, пришлось катить по Трейл на юг, миновав Твин-Три-Эстейтс, свернуть направо. Лодочная станция Чарли Стаббса «Риверью» расположилась в крохотном мелководном заливе, который выходит в Уиллоуби-Крик. При отливе порой не выйти в море, и приходится звонить Чарли, чтобы узнать, нет ли проблем. После сегодняшнего дождя все, конечно, будет в порядке, тем более у его лодки мощная осадка — три фута четыре дюйма, а скорость она развивает до тридцати миль в час, хотя Лидз никогда так сильно не разгонялся.

К своей тридцатидевятифутовой лодке «медитерраниен» Лидз относился почти с такой же любовью, как и к старому «кадиллаку». Лодка для него — предмет роскоши. Еще бы, он выложил за нее почти сто сорок пять тысяч долларов. «Кадиллак», строго говоря, — это удобная старая калоша, а его красавица лодка — усыпанный бриллиантами хрустальный башмачок.

Адвокат мысленно перенесся в один из таких дней. Ему случалось видеть на море подобную красоту, а Лидз так живописно рассказывает: в легкой мягкой дымке бирюзовое небо, вода тихая, матово-зеленая, девственную тишину время от времени нарушает крик птицы, эхо гонит его над водой вдаль. И вновь наступает тишина. Слышно только, как работает мотор.

Мангровые деревья, стеною вставшие по кромке залива, отражаются в воде. Между ними кое-где проглядывают низкорослые пальмы и островки дубов, окаймленных мхом. Лодка плавно скользит по воде. У берега важно перебирает тонкими ногами большая голубая цапля. В самых неожиданных местах из воды торчат деревянные таблички: «Не идти в кильватере», «Малая скорость». Лодка величественно скользит по водной глади.

«Лидз, довольный, стоял у руля. На нем джинсы и футболка, сандалии и нейлоновая желтая кепка с двумя переплетенными буквами П и Б в кружочке — такие раздавали два-три года назад во время рекламной кампании нового пива „Золотая девочка“ фирмы Брэчтмэннов. Лидз всякий раз водружал ее на голову во время морских прогулок. В прохладные дни он сверху одевал ветровку, купленную в универмаге „Сиерз“.

Жаркий и душный августовский день. Вокруг такая красота, что у него сжалось сердце, даже не хотелось думать о возвращении в док.

Лодка медленно проплыла под большим мостом у мыса Калузы, сделала огромную дугу и повернула назад. Море пустынно. Во всем мире были только он и Бог, такой невероятно щедрый к нему в последнее время. Его охватило сладостное ощущение покоя и одиночества.

С прогулки на лодочную станцию он возвратился минут двадцать седьмого, сел в „масерати“ и поехал на ферму. Без пятнадцати семь подъехал к дому. Пит на тракторе только что вернулся с поля и приветствовал его взмахом руки. Лидз ответил ему. Пит Рейган не имел никакого отношения к бывшему президенту, столь ненавистному Лидзу. Он командовал тридцатью шестью постоянными работниками. Он уже шесть лет после смерти старика Осмонда Лидза верховодит на ферме.

В тот вечер Джессика попросила жену Пита Элли, их экономку, приготовить на ужин тушеного омара, кукурузу и салат. Кукуруза и салат тоже растут на их полях, хотя, конечно, доход они приносят не такой, как помидоры. Ужин был накрыт во внутреннем дворике возле бассейна. Воздух был напоен влагой и удушливым зноем, а прохлада воды приносила облегчение. Ледяное пиво в высоких бокалах примиряло с погодой. Джесси была согласна с мужем, что омаров предпочтительнее есть на свежем воздухе, за длинным деревянным столом.

Конец дня не предвещал ничего дурного для Стивена Лидза.

Бог одарил его своей благосклонностью».

— В котором часу вы вернулись на лодочную станцию? — спросил Мэтью.

— Вернулся? Что вы имеете в виду?

— То, что вы вернулись в тот же вечер на пристань.

— Но этого не было.

— Значит, вы на машине вашей жены не подъезжали к «Риверью»?..

— Нет, конечно.

— А ваш звонок Чарли Стаббсу?

— Чарли? Что вы! С какой стати я стал бы ему звонить?

— Вы предупредили, что попозже вернетесь и совершите небольшую прогулку…

— Прогулку?

— Именно так. Во всяком случае, Чарли утверждает, что вы…

— Он ошибается.

— Так вы ему не звонили?

— Я ему не звонил.

— Разве вы не говорили, чтобы он не беспокоился, если услышит, что вы берете лодку?

— Я же вам сказал, что никому не звонил.

— А он говорит о вашем звонке в девять часов.

— В это время я был в постели.

— Он говорит, что вы появились на пристани около половины одиннадцатого…

— Одно из двух: он или ошибается, или лжет. Мы с Джесси выпили после ужина и уже в постели смотрели видео. Я, видимо, заснул на половине, разбудил меня…

«Раздался громкий стук в дверь и настойчивая трель звонка. Лидз пытался прорваться сквозь оковы сна и протирал глаза. Джесси набросила халат. Солнечный лучик проник в окно спальни. Под непрерывный стук и звонки Джесси выбежала из комнаты. Снизу доносились голоса. Элли закричала: „Миссис, это полиция!“

На пороге спальни возникли два исполина — черный и белый.

Это ваш бумажник? Это ваш бумажник? Это ваш бумажник?

Это его бумажник.

Посмотрите-ка, это его бумажник.

Бог отвернул от Лидза свой лик».

Инспектора полиции звали Фрэнк Баннион. Он работал в прокуратуре уже третий год. В его послужном списке было полицейское управление Калузы, а до этого служба простым полицейским, потом сержантом в Детройте. Он прожужжал уши всем офицерам в прокуратуре своим рассказом о расследовании, которое он вел в Детройте для Элмора Леонарда.

А всего-то и дел было, что Леонард, вникая в атмосферу своего очередного романа, заглядывал в их полицейский участок. В один из приходов он задал Банниону несколько вопросов, и теперь Баннион задирал нос, как будто он написал эту чертову книгу в соавторстве со своим закадычным приятелем-голландцем.

Банниону было чем гордиться. Всякому, кто соглашался его слушать, он рассказывал, что мужская половина их семейства — отец, брат, двоюродные братья со стороны отца — к сорока годам лишались волос и зубов. Баннион в свои сорок два года не потерял ни одного зуба и обладал приличной шевелюрой. Он объяснял это тем, что однажды укусил грабителя за задницу. Грабитель пытался улизнуть через окно, но Баннион вовремя укусил его. У него сохранились фотографии отпечатков зубов на заднице грабителя как вещественное доказательство. Адвокат защиты пытался сыграть на том, что Баннион превысил свои полномочия.

Баннион докладывал Патрисии Демминг, что ему удалось узнать на лодочной станции «Риверью». Патрисия решила проверить слова Лидза во время ареста, что бумажник мог потеряться в лодке во время прогулки. Патрисия хотела убедиться, что он действительно был в тот день на причале. Вариант первый: он не брал лодку и, соответственно, не мог забыть в ней бумажник. Вариант второй: он не появлялся в день убийства на лодочной станции, и тогда ложь в одном случае предполагает ложь и в других. Она попробует убедить в этом суд.

Она внимательно слушала отчет инспектора полиции о том, что Лидз дважды в означенный день заглядывал на станцию.

— Это слова Стаббса, — повторял Баннион. — Чарли Стаббс — владелец лодочной станции, шестидесяти двух лет, седой мужик, похожий на Иона в чреве кита.

— Он утверждает, что Лидз брал лодку дважды?

— Да, — сказал Баннион. — Днем, около половины пятого, во время первого прилива, и поздно вечером, около половины одиннадцатого, когда вода опять поднялась, и ему не составило труда вывести лодку в море.

— Стаббс сам видел его оба раза?

— Да, — ответил Баннион. — Днем он перебросился с ним парой фраз.

— Как вы считаете, можно доверять его словам?

— А словам моей матушки можно было доверять?

— Несомненно, — подтвердила Патрисия. — Ну, а что касается Стаббса?

— Он абсолютно надежный свидетель: трезвый, умный, очень хороший свидетель, так я считаю.

— О чем говорили Лидз и Стаббс?

— Собственно говоря, когда именно?

— Мне показалось, вы сказали…

— Нет, вернее сказать, они говорили трижды.

Патрисия удивленно взглянула на него.

— Днем он приехал на пристань, припарковал машину и сообщил Стаббсу, что берет лодку. Их разговор крутился вокруг погоды. Лидз вышел на лодке в море, Стаббс проследил за тем, как она взяла курс на север, к мысу Калузы. По возвращении, часов около шести, он снова встречается со Стаббсом. Лидз говорит ему, как прекрасно было там, в открытом море, наедине с Богом, и все такое.

— А третий раз?

— В тот же вечер в девять часов. Лидз позвонил Стаббсу — тот еще не ушел домой. Он сказал, что в такую замечательную ночь он, возможно, соберется покататься на лодке при луне, и ему не хотелось бы…

— Он так и сказал?

— Да. В ночь убийства было полнолуние.

— О’кей.

— Так вот, он сказал Стаббсу, что не хочет его беспокоить, пусть, мол, Стаббс не волнуется, если услышит на причале шум…

— А Лидз выразился именно так: «беспокоить»?

— Ну да, — удивленно протянул Баннион. — Это так важно?

— Мне необходимо знать точно, кто что сказал, — подчеркнула Патрисия.

— Это слова Лидза — «беспокоить». Во всяком случае, так запомнил Стаббс.

— О’кей.

— По словам Стаббса, Лидз подъехал где-то около половины одиннадцатого. Стаббс в это время был дома — он живет прямо за доком — и видел, как подъезжает машина…

— Какой марки?

— Красная «масерати». Стаббс сказал, что эта машина принадлежит жене Лидза. На номерных знаках ее имя.

— Что именно написано на номерных знаках?

— Ее имя — Джесси. И номер 1.

— Буквами? Или цифрами?

— Я не уточнил.

— Уточните и проверьте эти номера в Отделе регистрации транспортных средств.

— Хорошо. Выйдя из машины, Лидз направляется к лодке…

— Как называется его лодка?

— «Блаженство».

— Дурацкая фантазия, — фыркнула Патрисия.

— Да уж.

— Она стояла на стапеле?

— Когда я там был, стапель пустовал.

— Как же мог Стаббс разглядеть название?

— В тот момент Стаббс как раз был на кухне, доставал бутылку пива. Окна кухни выходят на пристань, но, по всей видимости, разглядеть название он не мог.

— Я хочу знать…

— Понял. Вы хотите знать, садился ли обвиняемый в лодку под названием «Блаженство» или кто-то другой мог в это время воспользоваться лодкой, скажем, «Леди удача» или «Безмятежность».

— Именно.

— Я посещу Стаббса еще раз и все хорошенько разузнаю.

— Обратите внимание на то, что если Стаббс не разговаривал с Лидзом…

— Понятно. Необходимо выяснить, из чего Стаббс сделал вывод, что это был Лидз, а не кто-нибудь другой.

— А какова его версия?

— Он утверждает, что это был Лидз.

— Но почему он столь категоричен?

— Он узнал его кепку и ветровку.

— Что за кепка? Какая ветровка?

— Лидз непременно выходит в море только в этой желтой кепке. Такие кепки раздавала у нас одна пивная компания несколько лет назад.

— А ветровка?

— Желтая такая, с карманами впереди и отворотами. В ночь убийства ее видели на Лидзе.

— Сегодня же возьмите ордер на обыск…

— Придется отложить до понедельника…

— Это надо сделать сегодня. Отыщите судью…

— Судьи нервничают, когда их беспокоят в выходные, мисс Демминг.

— Я тоже нервничаю, когда вещественные доказательства уничтожаются по субботам.

— Понимаю. Возможно, там, откуда вы приехали…

— В суде должен кто-то дежурить…

— Я попытаюсь, но…

— Пытаться не надо, Баннион. Это необходимо сделать.

— Да, мэм.

— Надо успеть, пока жена их не сожгла.

— Патрисия Лоуэлл Демминг, — начал Эндрю. — Тридцати шести лет.

— Выглядит куда моложе, — заметил Мэтью.

— Родилась в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Ее дед, Лоуэлл Тернер Демминг, был судьей. Вы о нем слышали?

— Нет. Это в его честь ее назвали?

— Наверное, — ответил Эндрю. — Хотя ее могли так назвать любящие мама с папой — у этих англосаксов «лоуэлл» означает «возлюбленная».

— Может быть.

— Уже в семь лет определилась с профессией — решила стать юристом после фильма «Убить…» с Грегори Пеком.

— А это откуда ты выкопал?

— В первые дни своей работы в прокуратуре Калузы она дала интервью газете «Геральд трибюн Калузы».

— И когда это было?

Эндрю сдвинул очки на лоб и полистал свои записи. В очках он был похож на ученого, может, даже на председателя суда. А без них — на дотошного репортера. Темные кудрявые волосы, карие глаза, орлиный нос, довольно мужественный рот с тонкой верхней губой и припухлой нижней. Синтия Хьюлен как-то сказала Мэтью, что Эндрю напоминает ей Мика Джаггера. Мэтью еще удивился тогда: ну просто никакого сходства! Не отрываясь от машинки, Синтия добавила, что имеет разительное сексуальное сходство.

— Зачислена в штат прокуратуры незадолго до Рождества, — сказал Эндрю.

— У тебя есть ее послужной список?

— Я прочитаю все в хронологическом порядке, — сказал Эндрю. — Так понятнее…

— Хорошо.

— Она закончила школу в шестнадцать лет…

— Молодец.

— Да. Два года училась в Йельском университете. Весной ее исключили за курение наркотиков в аудитории…

— Вот эта да!

— Совершенно верно. Оттуда она перевелась не куда-нибудь, а в Браун, который закончила с Фи Бета. Там тоже вышло недоразумение…

— Наркотики?

— Нет-нет. Драка. С парнем, футболистом, который назвал ее Пэт.

— А это ты откуда знаешь?

— Из Брауна мне прислали статью из университетской газеты. После этого случая она стала местной знаменитостью. Дело было так. Этот олух, так она его характеризует…

— Хорошее слово — олух.

— Весьма. Так вот, этот олух подошел к ней и поздоровался: «Привет, Пэт, меня зовут…» Не успел он докончить, как она врезала ему промеж глаз. Позже она пояснила репортеру газеты, что «Пэт» — это собачья кличка, в их краях так еще называют пьянчужку, того, что с дружком «Миком» лакает спиртное. Она — Патрисия и не позволит коверкать свое имя. Кстати, Патрисия по-латыни означает «благородная».

— Она сама про латынь вспомнила?

— Нет, это я добавил. Но остальное — да, ее подлинные слова, я цитирую по «Браун дейли геральд». Она добавила, что прозвища ее особенно раздражали.

— Какая чувствительная.

— Очень. Затем она посещала юридический факультет в Нью-Йоркском университете.

— Наверняка была отличницей, — заметил Мэтью, закатывая глаза.

— А вот и нет, хотя и в десятке лучших. Спустя три года сдала на степень в Калифорнии, и тут же ее пригласили работать в фирму «Долман, Радджеро, Питерс и Дерн». Слышали о такой?

— Нет.

— Работала она у них два года, заслужила прозвище «Злыдня с Запада» — видно, в суде себя показала. Затем она переезжает в Нью-Йорк, фирма «Карте, Рифкин…».

— …Либер и Лоэб. Крутые ребята.

— Верно. Здесь она подтвердила свою репутацию.

— Какую именно?

— Безжалостный защитник, никаких сантиментов. Только уголовное право. Она успешно защищала махинаторов из нефтяных компаний, мафиозных боссов, колумбийских наркобаронов, специалистов по уклонению от налогов…

— А дела об убийствах?

— Вела трижды. К примеру, одна женщина обвинялась в том, что задушила своего шестимесячного сына во сне.

— Она нашла смягчающие обстоятельства?

— Нет. Она просто настаивала на оправдании — и добилась его.

Мэтью взглянул на него.

— Серьезная дама, — кивнул Эндрю.

— А какова она во время судебных заседаний?

— Яркая внешность, привлекательна, агрессивна, беспощадна, злопамятна. При малейшем упущении со стороны оппонента — атакует.

— Когда она ушла из фирмы?

— После «Карте, Рифкин…» она перешла в прокуратуру Нью-Йорка, где проработала последние три года до Флориды. Видимо, не достигла желаемого.

— А что у нее на уме?

— Флорида — первая ступенька для прыжка в Вашингтон.

— Шагает по стопам своего босса.

— Да, сэр.

— Он-то и подбросил ей дело в надежде на более крупный улов. А что, в газетах пока ничего не прошло?

— Нет, сэр. А что там должно появиться?

— Сам не знаю. Ты нашел мне переводчика?

— Да, сэр.

— Хорошо. Проверь, сколько времени идет «Касабланка».

— «Касабланка»? Хорошо, сэр.

— И узнай по минутам, когда в день убийства были прилив и отлив.

— Записал, сэр, прилив и отлив.

— Как зовут переводчика?

Май Чим Ли была вывезена из горящего Сайгона на вертолете в апреле 1975 года. Ей тогда только что исполнилось пятнадцать лет. Она помнила, как отец тащил ее в посольство сквозь хаос и погром улиц. Она крепко держалась потной ладонью за руку отца. На летном поле отец поднял ее и передал в руки негру в форме американского сержанта. Вертолет уже был готов подняться в воздух, люди цеплялись за шасси.

Больше она отца не видела. Он работал переводчиком при правительстве США. Вьетконговцы, заняв Сайгон, казнили его. Она ничего не знала о матери. Может быть, ее тоже убили. Три года спустя, в день восемнадцатилетия, пришло письмо от их соседки, тетушки Тэн. Она писала, что ее мать уехала в неизвестном направлении. Май Чим предполагала самое худшее.

Ей запомнилась мать всегда улыбающейся. Наверное, она была счастливой женщиной. Отец Май был очень строгим. Он мог швырнуть чайник об пол, если чай не был готов ко времени. Но именно отец посадил ее в вертолет. Сама Май Чим иногда подрабатывала переводами, хотя основной специальностью ее была бухгалтерия.

Мэтью узнал об этом из ее рассказа по дороге в «Малую Азию». В субботу вечером он взял напрокат автомобиль.

Она рассказала, что вообще-то ее зовут Ле Май Чим. Фамилия Ле — одна из самых распространенных фамилий во Вьетнаме — уходит корнями в пятнадцатый век, имя «Май» переводилось как «завтра», а ее личное имя «Чим» — «птица». Два ее старших брата, Хью и Нхак, служили в Армии Южного Вьетнама, и оба погибли в боях в 1968 году.

В офисе, где работала Май Чим Ли, ее называли Мэри, но ей больше нравилось ее собственное имя. Первые пять лет она просуществовала в Америке за счет всяких благотворительных фондов, в возрасте двадцати лет уехала из Калифорнии, пересекла всю страну на автобусе и поселилась во Флориде — сначала в Джэксонвилле, потом в Тампе и, наконец, в Калузе.

Ей был тридцать один год. Она довольно бегло говорила по-английски, но в ее речи иногда проскальзывал отголосок монотонной напевности, и она, случалось, порой неправильно употребляла идиомы и путалась в диалектах. Этот город был для нее чужим, и она в нем не прижилась. По сути дела, она была одинока в целом мире. По облику она походила на американку и сейчас была одета в льняной костюм пшеничного цвета, оттеняющий ее блестящие смоляные волосы и темные глаза. Но походкой она выделялась — ступала так же осторожно и изящно, как по камням родной деревни. В ее глазах застыла затаенная печаль.

Она снимала квартиру в районе Сабал-Кей.

Май Чим пояснила, что в округе в основном живут недавние иммигранты. Они работают в ресторанах официантами, моют посуду, работают водителями транспорта. Кое-кто пристраивается на неквалифицированную работу на фабрике легкой промышленности за минимальную или даже почти символическую плату. Люди живут неимоверно скученно: в домике на одну семью умещается человек десять-двенадцать. Эти домики стояли заброшенными с двадцатых годов. Их построили в Калузе для негров из штатов Джорджия и Миссисипи. Домишки тусклых цветов, зеленые и красные, стояли на сваях по всему пустырю. Сваи спасали от частых в Калузе наводнений, хотя, казалось, дома располагались вдали от залива. Первой заботой иммигрантов было купить пусть ветхий, как и сами их дома, пусть в складчину, но автомобиль, чтобы можно было добираться до работы. Общественный транспорт сюда ходил, но крайне редко и нерегулярно. Май Чим удивляло, что автомобили приобретались непременно блекло-голубого цвета. Всегда только блеклые. И обязательно голубые. Необъяснимый феномен. В ее устах это слово обретало восточную окраску. Она улыбнулась, когда произносила его. Улыбка оживила ее лицо, в карих глазах вспыхнули искорки. Мэтью представил, что точно так же улыбалась и ее мать в спокойные и счастливые времена.

Тран Сум Линх, один из тех, кто заявил, что видел Стивена Лидза в ночь убийства, жил в одной из таких лачуг вместе с женой, шестилетним сыном, двумя двоюродными братьями и двоюродной сестрой жены. Его родственники недавно приехали из Техаса, из города Хьюстона. Ему было тридцать семь лет. В свое время он служил лейтенантом Армии Северного Вьетнама и вскоре после падения Сайгона бежал на лодке в Манилу. Он узнал, что домой возврата нет — его там немедленно арестуют и расстреляют. Он старался укорениться на этой земле, работал за четыре доллара двадцать пять центов в час в продовольственном отделе универмага «Саут Диски Молл», где подносил и раскладывал фрукты и овощи. Он вовсе не хотел вмешиваться в дело об убийстве трех его соплеменников, но все же посчитал своим долгом рассказать правду. Он знал всего лишь несколько английских слов, поэтому говорил по-вьетнамски, а Май Чим переводила.

Они сидели около дома Трана, он — на первой ступеньке лестницы, ведущей к входной двери, Май Чим и Мэтью пристроились на складных стульях, которые им вынесли из дома. Тран был одет в серые шорты, диснеевскую тенниску с нарисованными на ней минаретами и сандалии. Мэтью изнывал от жары в костюме и галстуке.

— Было одиннадцать часов или самое начало двенадцатого, — начала Май Чим. — Жара не спала даже к ночи…

Она переводила моментально и, видимо, довольно точно, судя по сухим фразам.

— На моей родине во время летних муссонов, сезонов дождей, стоит такая же погода…

…Дожди льют не переставая с июня по ноябрь — это когда со стороны Южно-Китайского моря дуют тайфуны. Но и зимой бывают свои муссоны, поэтому «сухих» периодов почти не бывает. Вьетнам расположен ниже Тропика Рака, оттого там такой жаркий и влажный климат. Среднемесячная температура около восьмидесяти градусов по Фаренгейту и бесконечная хлябь, кроме апреля и мая.

— Вы, наверное, знаете, что Вьетнам — в тропическом поясе? У нас столько же всякой нечисти — комаров, клещей и пиявок, — как и на Малайском полуострове. А наши крокодилы, питоны, кобры, тигры, леопарды и дикие собаки?!

…В дельте Меконга, где вырос Тран и где он позже сражался, земля была очень плодородной и хорошо обработанной. Их род был исконно крестьянским. Они возделывали рис. На узких улочках крошечной деревушки Хи по берегу речки Сонг-Вам-Ко приютились бамбуковые хижины, крытые соломой и обнесенные бамбуковой изгородью. Во время летних наводнений единственным спасением были высокие берега реки и дамбы. Семья выжидала момента в перерывах между дождями, чтобы посидеть в маленьком огороде около дома. Частенько Трану случалось в душные жаркие ночи смотреть на затопленные рисовые поля, на горы за Сайгоном и мечтать о мудрости, что обретет он с годами, и о богатстве за пределами воображения.

Точно в такую же ночь он сидел возле своего домика в Калузе вместе со своими родственниками уже два часа. Его жена — она была старше его на два года, что вполне соответствовало его гороскопу, — уже уложила спать сына и легла сама, так как к восьми утра ей надо было быть на фабрике. Тран с мужчинами курил во дворе. Его родственница, жена старшего из двоюродных братьев, женщина очень домашняя, дремала у порога. Вскоре они с мужем ушли в дом.

Тран тихо переговаривался с братом.

Сигаретный дым поднимался кверху.

На улице US-41, за два квартала от их дома, не умолкало дорожное движение, гудели машины: грузовики ехали на юг по Аллее Аллигаторов, частные машины направлялись в Венис или дальше на юг, в Неаполь или Форт-Мейерс.

Очень тихая, спокойная ночь.

Завтра ему предстоял тяжелый однообразный труд за нищенскую плату, но пока — нежная, тихая ночь.

Поднялся и, позевывая, ушел последний собеседник Трана. Тихо хлопнула дверь. Тран один сидит на ступеньках наедине с этой теплой, душной, тихой ночью, погруженный в свои мысли. Полнолуние. Он вспоминает лунные ночи дома, рисовые поля, убегающие за горизонт, оранжевую луну, плывущую высоко в небе.

Он курит и мечтает.

Как будто в стороне кто-то промелькнул.

Ему почудилось, что некто в блестящем на мгновение появился и исчез. Так иногда кажется, что от луны откалывается кусочек и падает на землю.

Дом, который занимал Тран с семьей, располагался юго-восточнее того жилища, где обитали трое парней, с которых недавно сняли обвинение в изнасиловании фермерской жены. В его родном Вьетнаме до прихода коммунистов убийства и тяжкие телесные повреждения считались наиболее серьезными преступлениями, они карались пятью годами заключения или гильотиной — казнью, заимствованной у французских оккупантов. Насилие над женщиной относилось к подобным преступлениям, и нет оснований полагать, что его вторая родина квалифицирует изнасилование иначе.

Ему было трудно предположить, что коммунисты делают с насильниками, и, конечно же, он не знал, что сексуальное оскорбление — так его называют добропорядочные прихожане Флориды — карается сроком от пятнадцати лет или электрическим стулом, в зависимости от возраста жертвы и причиненного ущерба. Но Тран считал, что негоже обвинять чохом расовые или этнические сообщества в преступных деяниях, совершаемых их отдельными членами. Поэтому он обрадовался, узнав, что его соплеменников оправдали. Он не был с ними близко знаком, но считал их порядочными и трудолюбивыми людьми, хотя, конечно — он подчеркнул это через переводчицу, — это его субъективное мнение.

Опять какое-то яркое пятно мелькнуло в ночи.

Тран был заинтригован.

Без всякого сомнения, в непосредственной близости от него находился какой-то мужчина, высокий, широкоплечий американец. Сам Тран, субтильный и низкорослый, как почти все вьетнамцы, был чуть выше полутора метров и весил от силы пятьдесят пять килограммов. Мужчина, бегущий к дому, где жили трое приятелей, был не ниже ста восьмидесяти сантиметров.

У Мэтью екнуло сердце…

Он довольно крупный, килограммов девяносто…

На нем желтая куртка и желтая кепка…

Сердце у Мэтью замирает.

— …американец, — переводит Май Чим, — зашел в дом, где на следующее утро обнаружили убитыми трех молодых людей, вы слышали об этом?

Мэтью слышал.

Глава 4

В понедельник, двадцатого августа, утро выдалось жарким и влажным, небо было подернуто легкой дымкой. Мэтью поднялся на рассвете и в десять минут восьмого уже блаженствовал в бассейне. Где-то в четверть девятого зазвонил телефон. Он подплыл к бортику и потянулся за трубкой.

— Алло!

— Мистер Хоуп? Это я, Эндрю. Я все разузнал.

— Хорошо, Эндрю, я слушаю.

— Фильм «Касабланка» идет сто три минуты, то есть час сорок три минуты, сэр.

— Так. Хорошо, Эндрю.

Лидз утверждал, что они начали смотреть фильм сразу после ужина. Мэтью не спросил у Джессики, досмотрела ли она фильм до конца или тоже заснула где-нибудь посередине.

— В понедельник прилив был в час тридцать пополудни, — сказал Эндрю. — Отлив — в семь сорок четыре вечера.

Получается, что Лидз взял лодку первый раз во время прилива, а на обратном пути ему пришлось преодолевать течение, и он вернулся где-то около шести или в половине седьмого. Пока уцепиться не за что.

Но Чарли Стаббс свидетельствует…

— Следующий прилив начался в час сорок две в ночь на вторник, — продолжал Эндрю.

Значит, в десять тридцать вечера, между приливом и отливом, когда уровень воды достаточно высок, лодку могли взять. А на обратном пути лодка вновь попадала в прилив. Но невозможно строить защиту на навигационных особенностях Уиллоубийской бухты.

— Спасибо, Эндрю, — сказал он, — ты мне очень помог.

В десять часов утра Мэтью заглянул к себе в офис. На столе его ждал ответ из прокуратуры на дополнительный запрос.

Мэтью интересовался именами и адресами всех, кто располагал хоть какой-то информацией, взятой на вооружение обвинением. К первоначальному списку Патрисия добавила Чарльза Н. Стаббса. С помощью его свидетельских показаний она, конечно же, хотела подчеркнуть, что Лидз брал лодку во второй раз в половине одиннадцатого вечера, в ночь убийства.

На ее месте Мэтью поступил бы аналогично. Пока все события развивались предсказуемо. Мэтью терпеть не мог сюрпризов.

Мэтью также просил ознакомить его с запротоколированными показаниями. Патрисия направила ему свидетельские показания Стаббса. Протокол, подписанный следователем прокуратуры Фрэнком Баннионом, был датирован субботой, 18 августа, то есть позавчерашним днем.

Патрисия предоставила также в ответ на запрос Мэтью подробное описание вещественных доказательств, которые она предполагает передать на рассмотрение суда: желтая нейлоновая кепка из сетчатой материи с монограммой в виде двух переплетенных букв П и Б красного цвета и желтая куртка-ветровка с нейлоновым верхом на подкладке.

Вот это новость!

Мэтью попросил Синтию соединить его с Джессикой Лидз. Через минуту она перезвонила и сказала, что Джессика Лидз на проводе.

— Доброе утро, — поприветствовал свою клиентку Мэтью.

— Доброе утро. Я как раз собиралась вам звонить.

— Когда они у вас были?

— Вы говорите о полицейских?

— Да.

— Вчера вечером.

— Они предъявили ордер на обыск?

— Да.

— А кто приходил? Роулз и Блум?

— Нет. Какой-то следователь из прокуратуры.

— Вы узнали, как его зовут?

— Фрэнк Баннион.

— Он искал именно кепку и куртку?

— В ордере было отмечено: «Доказательства и следы преступления».

— А вы не помните, были там такие слова, как «обыск с целью обнаружения компрометирующих предметов по показаниям свидетеля» или что-то в этом роде?

— Да. В ордере подробно описывались кепка и куртка.

— А там указывалась ферма как место обыска?

— Да. Наш точный адрес.

— А кто расписался за понятых, сам Баннион?

— Возможно.

— Кем был выдан ордер?

— Подписан фамилией Аморес.

— Аморос. Через «о». Мануэль Аморос — судья округа.

— Да, кажется, так.

— Теперь в ее руках кепка и куртка.

— У нее?

— Дело ведет помощник прокурора Патрисия Демминг. Миссис Лидз, скажите мне, пожалуйста, вы уверены, что ваш муж никуда не выходил из дому в ту ночь, когда было совершено убийство?

— Абсолютно уверена.

— А сами вы были дома всю ночь?

— Да, конечно.

— Вы не могли куда-нибудь отлучиться, скажем, выйти погулять, а ваш муж, может быть, воспользовался вашим отсутствием?

— Нет, я была дома. Мы оба никуда не выходили. Стивен заснул во время фильма, а я досмотрела его до конца, потом еще немного поскучала у телевизора и тоже заснула.

— И проспали до утра?

— Да.

— А в девять часов вас разбудила полиция?

— Да.

— Вы не могли бы припомнить, когда видели кепку и куртку в последний раз?

— Стивен вернулся с морской прогулки до ужина, значит, именно тогда я видела его в кепке.

— А куртка? Была ли на нем куртка?

— Нет. В тот день стояла неимоверная жара.

— Куда ваш муж обычно кладет куртку?

— У нас в прихожей платяной шкаф.

— А кепку?

— Туда же, на полку.

— А в тот вечер он не мог изменить своим привычкам?

— Я затрудняюсь вам ответить, помню лишь, что домой он пришел в кепке, а куда он ее дел, не могу сказать. Я ведь не предполагала, что это кого-то заинтересует. А почему столько вопросов?

— Свидетели дали показания, что на убийце в момент преступления были кепка и куртка.

— Стивен никого не убивал. Он всю ночь был дома.

— Вы уверены в этом?

— На этот вопрос я отвечаю уже в который раз…

— Как крепко вы спите, миссис Лидз?

— Довольно крепко.

— Вы просыпались в ту ночь?

— Нет.

— Вы всю ночь крепко спали?

— Да.

— Вы можете с уверенностью утверждать, что ваш муж той ночью никуда не выходил?

— Видите ли…

— Вам придется ответить на этот вопрос прокурору, миссис Лидз.

— С полной уверенностью я, вероятно, сказать не могу…

— Значит, такая возможность у Стивена Лидза имелась?

— Предположительно — да…

— Он мог спуститься вниз, надеть эту желтую кепку, куртку…

— Да, но…

— …мог сесть в «масерати»?

— Нет.

— Почему?

— Я бы услышала шум мотора.

— Но ведь вы крепко спали.

— Ну… да…

— Значит, вы могли и не слышать, как он завел машину.

— Предположительно — да.

— Миссис Лидз, это свидетельствует о том, что вы не можете быть полностью уверены, где был ночью ваш муж?

— Господин адвокат, ваши вопросы наводят меня на мысль, что вы работаете на кого-то другого.

— На вас, миссис Лидз, вернее, на вашего мужа.

— Я начала в этом сомневаться…

— Нет, можете быть уверены. Я задаю вам вопросы, которые наверняка возникнут у прокурора, а вы — единственное алиби своего мужа. Если удастся бросить хоть малейшую тень сомнения на ваши слова…

— Мой муж не убивал их, — неожиданно произнесла Джессика. — Я признаю, что крепко спала и могла не слышать, что происходит в этом дурацком доме, но я уверена — он не выходил из дому и никого не убивал!

— Откуда такая уверенность?

— Я просто знаю.

— Да, но вы же спали!

— Но ведь он…

Она осеклась.

Повисло молчание.

Мэтью дал ей время собраться с духом.

— Вы начали говорить… — попытался он ее разговорить.

— Он…

И смолкла.

— Пожалуйста, продолжайте…

— Он уже отказался от этой мысли.

— От какой мысли?

— Убить их.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он собирался их убить.

«Нет, только не это!»

— Я хотела кого-нибудь нанять, чтобы их убили.

«Нет, не может быть, пожалуйста!»

— Вы с кем-нибудь это обсуждали?

— Разумеется, нет.

— Ваш муж был в курсе ваших планов?

«Скажи „нет“, — мысленно молил он ее, — скажи, что ты ему даже не намекала…»

— Да. Я сказала ему, что собираюсь… кого-нибудь найти… кто мог бы… покарать этих негодяев… убрать их с лица земли. Наверняка есть такие люди, которые за деньги занимаются таким промыслом.

— Такие люди есть, — согласился Мэтью.

— Стивен запретил мне даже думать об этом. Он убедил меня, что и так у насильников до конца дней будет на совести тяжкий груз. Бог их покарает, а что может быть страшнее этого?

«А как убедить в этом присяжных?»

— Миссис Лидз, — сказал он, — на суде ваш муж не был столь благоразумным.

— Он был в бешенстве, раздражен. К тому же я открылась мужу позже.

— Когда?

— Суд вынес решение в пятницу, а наш разговор состоялся в воскресенье.

— За день до убийства.

— Получается, что так.

Они помолчали.

«Боже, не допусти этой информации до Демминг!»

— Мой муж их не убивал, — повторила Джесси. — Поверьте мне, я уверена. Он просто не мог этого сделать.

Ресторан назывался «Скандалисты».

Всего два месяца назад в этом здании был рыбный ресторан «Прибрежная гостиница». Закусочная «У Язона», славящаяся своими бифштексами, располагалась здесь полгода назад, а за три месяца до этого людей влекла сюда дорогая европейская кухня и изящный интерьер, выдержанный в бледно-лиловых и фиолетовых тонах ресторана «Пурпурный морской конек».

Открытие ресторана «Скандалисты» пришлось не на самый удачный в смысле бизнеса месяц июнь, когда основной поток туристов отправлялся домой до Пасхи, а местные жители были не в состоянии обеспечить хорошую выручку. Дабы пережить самые неблагоприятные летние месяцы, приходилось кое-что откладывать с ноября по апрель, либо влачить жалкое существование в ожидании прибыльных клиентов. Открытый в столь невыгодный момент ресторан «Скандалисты», казалось бы, должен был разделить судьбу своих незадачливых предшественников, периодически сменяющих друг друга. Само здание оставалось незыблемым, менялись лишь названия и интерьеры.

Опровергая мрачные прогнозы, ресторан, казалось, процветал. Возможно, этому способствовал тот факт, что любимый публикой Уиспер-Кей разудалый салун «Соленый Пит» сгорел почти дотла к моменту открытия нового ресторана. Почти в открытую виновником пожара в «Соленом Пите» выставляли Майкла Гранди, владельца «Скандалистов», хотя никаких следов поджога пожарные и полиция не обнаружили.

Ресторан располагался в старом дощатом, покрашенном белой краской вместительном здании у самого залива. Почти у входа в ресторан была короткая пристань для двенадцати лодок. Панорама открывалась великолепная — можно было понять бывших владельцев здания: безмерная гладь воды, красивый вид на мост, ведущий к Уиспер-Кей, грациозные лодки. Трудно было даже предположить причину разорения предыдущих владельцев.

Гранди устроил в своем заведении подобие веселого салуна, мудро посчитав тогдашний «Соленый Пит» единственным своим конкурентом среди питейных домов. Он отобрал для работы шесть юных официанток и барменш, четверых поставил за стойку большого бара в основном здании ресторана, а двух — в круговом баре на веранде. Он приодел их в белые декольтированные блузки и черные юбочки оптимальной длины, чтобы радовать глаз мужчин и не оскорблять самолюбия женщин. Для баланса он дал работу нескольким молодым официантам и пианисту с улыбкой Джина Келли. Они обслуживали клиентов, одетые в черные брюки, белые рубашки с открытым воротом, широкими рукавами и красными поясами. Посетители очень скоро убедились, что в его ресторане подают напитки на любой вкус, отменное мясо и свежайшую рыбу, и все это — по весьма доступным ценам. И прежде чем кто-нибудь успел возвестить «Эврика!», он превратил местечко в нечто среднее между салуном и рестораном, где посетителям были рады круглые сутки и обслуживали их даже со стороны залива. Современная история о чистильщике обуви, ставшем миллионером. Редкое явление для наших дней.

Фрэнк Баннион заглянул в заведение Гранди часам к двенадцати в понедельник. Близилось время ленча, и посетители понемногу заполняли ресторан. В основном это были банковские служащие из центра города, что сулило хозяину стабильное будущее. Баннион припарковал свою машину с четкой эмблемой прокуратуры на передних дверцах рядом с серебристым «линкольном», напоминающим выброшенную на берег акулу. Он вошел в зал, где играло пианино. Солнце заливало это уютное, многоголосое, оживленное помещение, которое служит людям уже не первую сотню лет и будет служить, пока в штате Флорида не переведется съестное и спиртное. Хорошая перспектива для такого злачного места.

Баннион остался доволен увиденным и, пройдя через главный зал, вышел на веранду ресторана, где под большими коричневыми зонтиками стояли круглые белые столики. С веранды открывался сказочный вид на залив. Около берега дрейфовала яхта. Находясь на суше, так и тянет выйти в море, но, оказавшись на яхте, теряешь желание идти под парусами. Размышляя нал этим, Баннион подсел к бару, заказал джин с тоником и приступил к цели своего посещения. Он пришел в ресторан, чтобы навести справки о той ночи, когда произошло убийство. Он размышлял, с чего начать. Можно было раскрыть свою принадлежность к прокуратуре или же прикинуться любопытным простачком, сующим нос в чужие дела. В первом случае была опасность, что свидетели, не желая связываться с законом, замыкаются и не идут на разговор. С другой стороны, праздношатающегося нахала могут послать подальше. Этой рыжеволосой барменше, одной из многочисленной обслуги, он решил показать значок следователя.

Это произвело на нее впечатление.

— Ого! — воскликнула она.

На вид ей было года двадцать три — двадцать четыре, она была слишком смуглой, что не свойственно для рыжих. Баннион догадался, что у нее крашеные волосы. На загорелом лице выделялись карие глаза и нос пуговкой. Она представилась: Рози Олдрич.

— Правда, гадкое имя — Рози? — хихикнула она.

Она была родом из Бруклина и прошлой зимой приехала сюда с намерением вернуться через пару недель, но решила задержаться. Она трудилась в две смены — то днем, то ночью — и выкраивала время, чтобы позагорать. Обожала пляж и солнце. К тому же здесь всегда можно встретить кого-нибудь из знаменитостей. Следователя прокуратуры, например, ух ты!

Баннион рассказал ей историю о том, как укусил грабителя за задницу. Из уважения к ее юности он поостерегся более смачных выражений.

В подтверждение своих слов он похвалился фотографией этого типа, снятого со спины. На самом интересном месте были отчетливо видны следы зубов.

Девушка с почтением и восхищением внимала Банниону.

Он спросил ее, кто работал в понедельник, тринадцатого августа.

— А что, что-нибудь случилось? — Она округлила свои карие глаза.

— Обычное расследование, — успокоил ее Баннион. — Так ваша смена работала?

— А какой это был день недели? — спросила она.

— Понедельник, — повторил Баннион.

Ему показалось, что она не слишком умна. В ее карих глазах никак не отражалась работа мысли. А может, притворяется? Сейчас сколько хочешь расплодилось таких малышек — их считаешь придурками, а они тебя за нос водят.

— А какое было число?

На стене за стойкой висел отрывной календарь, на нем выделялись огромные жирные знаки: 2 августа, понедельник.

О каком еще понедельнике, если не о прошлом, идет речь?

— Я спрашиваю о прошлом понедельнике, — повторил он.

— А-а… — протянула девушка.

Он выжидал.

— В какой-какой понедельник? — переспросила она.

— В понедельник на прошлой неделе, — он еле сдерживался. — Тринадцатого. Вечером, в понедельник.

Он подумал, что даже если она что-нибудь и вспомнит, то вряд ли удастся выставить ее свидетелем на суде.

— Так вы работали в тот вечер? — продолжил он свои расспросы.

— Нет, — протянула она. — Вроде бы нет.

— Очень жаль, — вздохнул он с облегчением.

— Ага, — согласилась она.

— А вы не помните, кто работал в тот вечер на веранде?

— А почему на веранде?

— Так не помните? — терпеливо и вежливо настаивал он на своем.

— Пойду спрошу Шерри, — сказала она.

Шерри, темноволосая высокая девушка, ростом около ста семидесяти сантиметров, работала у стойки на другом конце. Юбка девушки из-за длинных ног и высоких каблуков показалась Банниону совсем короткой. Она внимательно выслушала Рози, мельком взглянула на него и, смешав джин с тоником, подошла ближе.

— Как дела? — спросила она.

— Отлично. Я из прокуратуры… — начал он.

— Да, Рози сказала. А что случилось?

Баннион с удовлетворением отметил ее умные темные глаза — он терпеть не мог дураков. Она была хорошенькой: пухлые губы, большой рот. Лет двадцати семи — двадцати восьми. Он прикинул, могла ли она заметить его естественные зубы и волосы?

— Я расследую убийство, — сообщил он.

Это ее поразило.

— Ну и ну! — сказала она.

Девушка поглядела на него с сомнением, пытаясь разгадать его мысли. Наверняка вокруг нее вьется столько парней со всякими бреднями, что она уже не верит словам. Он решил, что разумнее показать ей значок следователя.

— Хорошо, — кивнула она.

— Хорошо? — переспросил он, улыбнувшись.

Он любил демонстрировать свою лучезарную улыбку.

— Что-нибудь не так? — удивилась она, тоже улыбнувшись.

Она очень славно улыбалась.

Баннион потратил все утро, изучая с коллегами навигационную карту. Они решили, что лучшего места, для того чтобы причалить лодку и добраться до «Малой Азии» на машине за четверть часа, не найдешь. Именно здесь, около ресторана, у отметки 63, хорошая пристань и на стоянке для лодок всегда можно отыскать свободное место, даже при скоплении народа. Что говорить о малолюдном вечере понедельника! Стаббс видел, как подозреваемый развернулся за мысом в южном направлении. Мог он, конечно, пристать к берегу и в Кэптена-Уилл, отметка 38, но это было много южнее места преступления, и уложиться во время, рассчитанное медэкспертизой, физически оказалось бы невозможным. Так что, конечно же, Лидз оставил лодку у ресторана.

— Вы находились в ресторане около половины одиннадцатого вечера в понедельник? — задал он вопрос.

— Да, — ответила она.

— Ваше рабочее место за стойкой?

— Да, — подтвердила девушка.

— Отсюда видна вся пристань?

— Да.

— Я хочу спросить вас о лодке, которая могла причалить здесь примерно в это время. Она шла от залива Уиллоуби.

— Это на отметке 72, — кивнула она.

— Вы тоже любите морские прогулки?

— Да, приходилось плавать, — сказала она, слегка приподняв бровь, подобно бывалому моряку, полжизни проведшему на воде. Они встретились глазами. Баннион ощутил внезапное желание переспать с ней. — Я знаю залив Уиллоуби.

— Это белая лодка с черной полосой на борту, отчетливо читается название «Блаженство». Владелец лодки был в желтой куртке и желтой кепке.

— Да, — сказала Шерри. — А кто он такой?

Эмма Хейли, почтенная дама семидесяти лет, работала в отделе статистики окружного суда в Калузе с 1947 года, со времен курортного бума. Она до сих пор пребывала в недоумении, как их город мог стать модным курортом. Зимой погода стояла, мягко говоря, неустойчивая, а летом одолевала страшная духота, сменявшаяся ураганами. Флора не отличалась пышностью, ожидаемой от тропического климата, не было буйства красок Атланты во время цветения магнолий или роскошества азалий Бирмингема, яркости оранжевых, красных и желтых цветов улиц Коннектикута. Даже весеннее цветение деревьев в Калузе мало походило на роскошные пурпурные цветы Калифорнии.

Правда, по весне в городе расцветали голые бегонии и кривые гибискусы, довольно яркие по местным меркам. Местной достопримечательностью считалась небольшая рощица в районе 41-й улицы, оживавшая весной, а также ландшафт лодочной станции «Марина Лу» и моста на Сабал-Кей, но их великолепие было преходящим. Почти круглый год Калуза выглядела пожухлой и выгоревшей на солнце, но это особо, похоже, никого не трогало. Ведь приятнее рыбачить, чем возиться в саду. К чему подрезать кусты в саду, если можно взять лодку и выйти в море? И такая беззаботность чувствовалась во всем. Калуза походила на элегантную даму, у которой из-под платья торчала грязная и рваная нижняя юбка.

Эмма считала это непристойным.

Партнера Мэтью это забавляло.

Сам Мэтью не мог припомнить, чтобы они обсуждали эту проблему.

— Судебный процесс продолжался три недели, — произнесла Эмма. — У нас хранятся 1260 страниц стенограмм. Вы уверены, что хотите прочитать все?

— Надеюсь, это вас не затруднит, — сказал Мэтью.

— Если вы сами будете их таскать, то мне все равно, — ответила она.

Эмма была седовласой статной дамой. Сколько Мэтью ее помнил, она всегда слегка прихрамывала. Он подумал, что это последствия детского полиомиелита — когда-то эта болезнь была настоящим бедствием во всем мире. Он последовал за ней между длинными рядами картотек. В системе обозначений на ящиках могла разобраться только Эмма. Сами старинные ящики были дубовыми, тяжелыми и крепкими. Он с удивлением отметил, что раньше эти вещи были деревянными, а не из металла или пластмассы. Все так быстро меняется в жизни. Где тот мальчик с челкой, который играл в бейсбол на пустырях в Чикаго, штат Иллинойс? Да где теперь сами пустыри?

— Стенограммы должны быть в секции «Частные лица». Вы знаете их имена? Ведь эти трое проходили по одному делу?

— Да, — подтвердил Мэтью.

Наверняка их защитники пытались добиться отдельного слушания для каждого из своих подопечных. Выгоднее было представить их суду поодиночке: смущенный молодой человек в плохо сидящей одежде, с выпученными от ужаса глазами. «Дамы и господа, я обращаюсь к вам: неужели этот невинный, тихий юноша мог совершить насилие?» Скай Баннистер тогда сумел настоять на своем: все трое предстали перед судом вместе. Но процесс завершился в их пользу.

— Нго Лонг Кай, — прочитал Мэтью в своих записках. — Данг…

— Не так быстро, — прервала его Эмма. — Будьте добры, дайте я посмотрю сама.

Он протянул ей листок бумаги. Эмма испуганно уставилась на список, покачивая головой. Затем, прихрамывая, поспешила куда-то в глубь между рядами картотек.

— Попробуем начать с Хо.

Мэтью оставалось только строить догадки, почему именно с него.

Но она действительно довольно быстро нашла стенограмму под кодом «Хо Дао Бат. Частные лица». Там же были указаны номера дел Нго Лонг Кая и Данг Ван Кона.

— Не могу даже вытащить, — сказала она.

Это было явным преувеличением. Стенограмма представляла собой четыре голубых прозрачных папки общим объемом 1200 с небольшим страниц. Он вытаскивал папки из ящика и складывал сверху, затем задвинул ящик и взял все папки.

— Спасибо, Эмма, — поблагодарил он.

— Позвоните мне, когда закончите, хорошо? — попросила Эмма. — Мне нужно будет отметить, что вы их вернули.

Он последовал за ней между рядами шкафов. По пути она выключала свет, старые дубовые шкафы окутали сумерки, погружая их в безмолвное прошлое. Они вошли в ярко освещенную комнату с высокими окнами и потолком и окунулись в атмосферу начала века, к тем временам, когда было построено это здание. Посреди комнаты стоял длинный дубовый стол на тяжелых круглых ножках. В углу прислонился к стене свернутый американский флаг. На стене над ним — портрет Джорджа Вашингтона в тяжелой раме. Солнечный сноп отражался на инкрустированной золотом поверхности стола. Пылинки медленно оседали по наклонному лучу. В комнате абсолютная тишина.

Мэтью вдруг вспомнил, как стал адвокатом.

Оставшись один, он сел за стол и раскрыл первую папку.

До Рождества оставалось всего четыре дня.

Погода в это время в Калузе стоит замечательная. Не помеха даже то, что ртутный столбик, поднимаясь днем почти до пятидесяти градусов, к вечеру не опускался ниже тридцати. Нет нужды в кондиционерах: стоит лишь открыть окно — и ворвется свежий воздух. Солнце щедро расточает свои ласки, многочисленные туристы заполняют белоснежные пески калузских пляжей, в воде, подобно поплавкам, тут и там торчат головы. Местные жители в это время года пляжи не жалуют: все-таки зима, и, по мнению аборигенов, только сумасшедшие могут купаться в декабре.

Центральная часть города, стоянки машин и дома принаряжены к Рождеству, хотя этот праздник более чем неуместен при такой жаре. Как быть Санта-Клаусу на лыжах? Снега в этом климате просто не бывает. На роль рогатых оленей годятся разве что крокодилы. А где взять Снеговика?

Но выходцы из далеких северных штатов, недавно приехавшие во Флориду, еще не утратили ощущения ясного декабрьского дня, наполненного зимними запахами. Многие из родившихся и выросших на этой земле лишь понаслышке знают о волшебном времени под Рождество, когда за дверью гудит пурга и заметает дом снегом, а вся семья собралась за праздничным столом в предвкушении насладиться рождественской индейкой. В камине мирно потрескивает огонь, и тут на пороге возникает долгожданный посланник с огромным мешком за плечами… «Сынок, мы знаем, что ты мечтал об этом! Поздравляем тебя с Рождеством!»

Но предпраздничная лихорадка в южных субтропиках, марафон по магазинам за подарками ничем не отличаются от радостной рождественской суеты в морозном Игл-Лейке, штат Мэн. И разве так уж важно, что вместо снега елки опылят белой краской, а за рождественскими подарками покупатели приходят в шортах и футболках? Минуют четыре дня, и наступит утро Рождества, дарующего мир и благодать всем добрым людям.

Женщинам в их числе.

Так должно быть.

Но только не для Джессики.

Сегодня Джессика Лидз будет изнасилована.

«Галерея закрывалась в десять часов. Я…»

Стенограмма отражает один беспристрастный текст: вопросы следователя — ответы свидетеля, в строках диалога не слышится интонаций и оттенков голосов. Мэтью мог лишь догадываться, какое бешенство удерживает в себе Джессика Лидз, какой с трудом подавляемый гнев.

Она описывала китайский ресторан в непосредственной близости от галереи.

Протокольный текст.

Около десяти часов или чуть позже, когда она подошла к машине, ресторан еще работал. Он был выстроен в виде пагоды, поэтому так и назывался — «Пагода». Машина у нее дорогая, и до Рождества осталось всего четыре дня. На стоянке около галереи припарковано много машин. Она выбирает для своей машины с решеткой на бампере пустую площадку за «Пагодой», около низкого заборчика, за которым начинается пустырь. Когда она возвращается из ресторана, стоянка почти пуста — осталось только несколько машин возле здания Театрального комплекса. Ей запомнилось, что, когда она укладывала в багажник рождественские подарки, было минут десять одиннадцатого. Площадка за рестораном была достаточно освещена, чтобы не бояться туда идти. К тому же ярко светил почти круглый диск луны, после полнолуния миновало лишь несколько дней. И потом, время было не совсем позднее — всего лишь начало одиннадцатого. И места здесь не такие дикие, чтобы женщине страшиться сесть в машину, стоящую на прилично освещенной стоянке в непосредственной близости от сверкающего огнями ресторана, вечером во вторник, при яркой луне, за четыре дня до Рождества. К тому же у черного входа в ресторан курят трое мужчин. Они в рубашках с короткими рукавами и в длинных белых фартуках. Видимо, рабочие кухни. Она последовательно проделывает все привычные движения: открывает машину и усаживается на сиденье, захлопывает дверцу, включает фары, поворачивает ключ зажигания, подает немного назад, к низкому заборчику, и в последний момент понимает, что спущена шина.

Все это она подробно рассказывает прокурору, потом каждому защитнику. Они пытаются отыскать неточности в ее рассказе.

В стенограмме каждый адвокат указывается по имени только в начале протокола. Потом просто чередуются буквы «В» и «О» — вопрос — ответ.

Защитник Трана, мистер Айэлло, адвокат Хо — мистер Сильберклейт, миссис Лидз… Потом идут сокращения: «В и О», «В и О»…

О: Я покинула автомобиль, чтобы сменить шину. Я не предполагала, что меня изнасилуют.

В: Возражаю, ваша честь. Мы собрались для того, чтобы определить…

О: Да, да, протест принят, мистер Айэлло. Суд отклоняет ответ свидетеля.

Второе «О» означает теперь окружного судью, ведущего дело некоего мистера Стерлинга Дули, который заслужил репутацию человека, предпочитающего смертный приговор всем остальным. Восемь адвокатов защиты, сидящие за длинным столом, предпочли бы другого судью. До начала рассмотрения дела они ходатайствовали о переносе слушания в другой округ в связи со слишком большим общественным резонансом, который обычно сопровождает подобные дела, но их протест был отклонен, и теперь они вынуждены внимать судье Дули, который просит клерка повторить вопрос адвоката Айэлло: «Что вы сделали, когда обнаружили, что у вас спущена шина?»

О: Я вышла из машины, чтобы заменить колесо.

В: Предполагали справиться сами?

О: Да. Я ведь была одна.

В: Я имею в виду… Вы ведь могли обратиться в автосервис и попросить об экстренной помощи.

О: Я не стала этого делать.

В: Почему вы не позвонили в гараж?

О: Я сама меняю колеса.

В: Но вы были так одеты…

О: Моя одежда не имеет к этому никакого отношения.

В: Я просто подумал… высокие каблуки… короткая юбка.

О: Протестую, ваша честь.

А это уже сам прокурор, Скай Баннистер. Собственной персоной. Волосы цвета спелой пшеницы, небесно-голубые глаза. Высокий, подтянутый, настоящий красавец. Наверняка он вскочил на ноги.

О: Протест принят. Продолжайте, господин Айэлло.

В: Почему вы не позвонили мужу?

О: Я не хотела его будить.

В: Вы были уверены, что он уже спит?

О: Он приболел. Когда я уходила из дому, он лежал в постели.

В: Так сколько было времени?

О: Четверть одиннадцатого.

В: Понятно, что вы не захотели поднимать его. Было ровно четверть одиннадцатого?

О: Я не могу утверждать столь категорично. Думаю, ушло минут десять, пока я уложила покупки в багажник.

В: Вы утверждаете, что видели около ресторана троих мужчин, которые курили.

О: Да. Это были подзащитные. Трое мужчин, которые сидят…

В: Я не просил вас никого опознавать, миссис Лидз.

О: Но это были они.

В: Ваша честь…

О: Давайте продолжим. Свидетель, прошу вас отвечать только на поставленные вопросы.

В: Вы разговаривали с этими людьми?

О: Нет.

В: Вы когда-нибудь ранее — имеется в виду до четверти одиннадцатого — видели этих людей?

О: Время было приблизительно четверть одиннадцатого. Нет, до этого я их не видела.

В: Вы их увидели тогда в первый раз?

О: Да.

В: Но вы не уверены, что часы показывали ровно пятнадцать минут одиннадцатого?

О: Полной уверенности у меня нет. Вероятнее всего, так оно и было.

В: Возможно, было половина одиннадцатого?

О: Не думаю. Так долго я не могла идти до машины.

В: А может быть, было без двадцати одиннадцать?

О: Нет.

В: Или без десяти одиннадцать? Может быть, без десяти одиннадцать?

О: Нет, я же сказала вам, было…

В: Или четверть…

О: Нет, было…

В: Позвольте мне закончить вопрос.

О: Я думала, вы уже закончили.

В: Может быть, было четверть двенадцатого, а не четверть одиннадцатого?

О: Нет, было четверть одиннадцатого.

В: Миссис Лидз, сколько было времени, когда вы подъехали к галерее?

О: Около восьми.

В: Вы собирались купить подарки?

О: Да.

В: Когда вы туда приехали, было уже темно?

О: Да.

В: И вы поставили машину на площадке за «Пагодой»?

О: Да.

В: Эта площадка была освещена?

О: Да.

В: Вы заметили кого-нибудь на улице возле ресторана?

О: Я никого не видела.

В: Разве вы не видели, что трое мужчин курят у черного входа? Та дверь освещена фонарем.

О: Нет, я никого не видела.

В: Разве это не были те трое мужчин, которые позже…

О: Нет.

В: Ваша честь, вы позволите мне закончить мой вопрос?

О: Миссис Лидз, будьте добры выслушивать вопрос до конца, прежде чем отвечать. Продолжайте, господин Айэлло.

В: Когда вы ставили машину за рестораном в восемь часов вечера, разве там не было троих мужчин, которых вы позже обвинили в…

О: Протестую, ваша честь.

Опять Скай Баннистер.

— Миссис Лидз уже сказала, что никого не видела на площадке около ресторана. Господин Айэлло задает тот же вопрос в иной формулировке. На вопрос уже получен ответ.

О: Господин Айэлло?

В: Ваша честь, предыдущий свидетель утверждал, что между миссис Лидз и подзащитными состоялся разговор сразу после того, как она поставила машину. Сами подзащитные сообщили мне содержание этого разговора. Я пытаюсь вынудить миссис Лидз припомнить этот разговор.

О: Разрешаю задать вопрос.

В: Миссис Лидз, соответствует ли действительности, что, выйдя из машины, вы обернулись и сказали: «Добрый вечер, мальчики»?

О: Нет.

В: Ведь вы их не видели, поэтому и не могли сказать им ничего подобного?

О: Я не стала бы с ними разговаривать в любом случае.

В: Ну, «добрый вечер» — это всего лишь форма приветствия, не так ли? Что в этом предосудительного? Ничего обольстительного. Почему бы вам было не поздороваться: «Добрый вечер, мальчики»?

О: Потому что я не имею привычки вступать в разговор с незнакомыми мужчинами.

В: Особенно с невидимками?

О: Не понимаю вашего вопроса.

В: Вы же говорите, что не заметили их. Это значит, что они были невидимы.

О: Нет, это значит, что их там не было.

В: Они оказались в поле вашего зрения потом?

О: Да.

В: Те же трое?

О: Да. То есть это не совсем точно. Я никого не видела в восемь часов. Я увидела троих мужчин, вернувшись к машине.

В: В четверть одиннадцатого…

О: Да.

В: …или в четверть двенадцатого… Это неважно.

О: Это было в четверть одиннадцатого, я уже сказала.

О: Действительно, господин Айэлло.

В: Извините, ваша честь, но если позволите…

О: Куда вы клоните?

В: Я пытаюсь показать, что свидетель малоубедителен в рассказе о времени событий и о самих событиях. И если существует путаница в основных фактах, то…

О: Я ничего не путаю, я отвечаю за каждое свое слово о происшедшем! А вот вы пытаетесь все запутать!

В: Ваша честь, вы позволите мне продолжить?

О: Давайте послушаем ваши аргументы, господин Айэлло.

В: Благодарю. Миссис Лидз, вы утверждаете, что эти трое мужчин стояли около черного входа ресторана и курили под фонарем?

О: Да.

В: Вы слышали показания обвиняемых? Они утверждают, что в это время были на кухне и мыли посуду.

О: Да, я слышала.

В: Кто-то из вас ошибается, не так ли?

О: Но не я.

В: Они утверждают, что видели вас только единожды — в восемь часов, когда вы ставили машину.

О: Слышала.

В: Значит, они опять ошибаются?

О: Они лгут.

В: Они лгут также, свидетельствуя, что у вас слишком оголились ноги, когда вы покидали машину?..

О: Я выходила из машины в полном одиночестве!

В: А то, что вы бросили им «Добрый вечер, мальчики»? Это тоже ложь? Все трое твердят об этом в один голос.

О: Да, это ложь.

В: А что вы скажете о показаниях шеф-повара, господина Ки Лу? Он утверждает, что четверть одиннадцатого все трое были на кухне и мыли посуду. Как им удалось в то же время курить на улице?

О: Мне нечего сказать.

В: По-видимому, он тоже ошибается? Или лжет? Или то и другое?

О: Если он стоит на своем в том смысле, что никого из этой троицы не было на улице, значит, он лжет.

В: Вы одна говорите правду?

О: В этом случае — да.

В: А в остальных случаях?

О: Я никогда не лгу.

В: Да, ведь вы поклялись в этом. Но вы обвиняете других в лжесвидетельстве.

О: Если они утверждают…

В: Все они лгут, только вы правдивы, не так ли, миссис Лидз? Но может быть, у вас сместилось время и вы путаете события восьми часов и четверти одиннадцатого?

О: Я подверглась нападению не в восемь часов!

В: Пока никто не говорит о насилии. Но скажите… У вас не возникала мысль о нападении, когда вы ставили машину?

О: Нет.

В: Значит, вы не боялись насилия?

О: Нет, я об этом не думала.

В: Видимо, возникни у вас подобная мысль, вы вряд ли бы поставили машину в данном месте, не так ли?

О: Когда я подъехала к галерее, все места на стоянке были заняты. Я поставила машину вдали от других еще и потому, что боялась за ее сохранность. У меня дорогая машина.

В: Вы хотите сказать, что, возникни у вас какие-либо подозрения, вы бы нашли иное место для стоянки?

О: Я поставила машину недалеко от галереи.

В: То есть вас не пугала мысль быть изнасилованной, ибо ваша машина стояла неподалеку от галереи, это так?

О: Да.

В: Вам не пришлось бы долго идти к машине?

О: Да.

В: Правильно ли я вас понял, миссис Лидз, что вы не задумывались над вероятностью применения к вам насилия в том месте, где вы поставили машину?

О: Я вовсе не ожидала, что меня изнасилуют.

В: А когда вы вернулись к машине, вы предполагали такое развитие событий?

О: Нет.

В: Вас не насторожили трое мужчин у ресторана?

О: Я знала, что они там работают.

В: Как вы об этом узнали?

О: Они походили на рабочих с кухни.

В: А если поставить вопрос иначе: вы не боялись быть изнасилованной, потому что тогда вас некому было насиловать?

О: Нет, они там были.

В: В то время, которое вы указываете, их там не было.

О: Протестую!

О: Вы задали вопрос, господин Айэлло?

В: Я сформулирую его по-другому, ваша честь. Который был час, когда, по вашим словам, вы видели этих троих мужчин?

О: Четверть одиннадцатого! Сколько еще я должна…

В: Но в это время они мыли посуду на кухне!

О: Нет, в это время они насиловали меня на капоте этой проклятой…

В: Протестую!

О: Протест принят. Будьте добры, отвечайте на вопрос, миссис Лидз.

О: Я их видела всего один раз. И в одном-единственном месте, когда они меня…

В: У меня больше нет вопросов.

Но вопросы, конечно, были.

Глава 5

Мэтью Хоуп подъехал к дому Лидзов в три часа пополудни. На краю бассейна в зеленом, под цвет глаз, купальнике сидела Джессика. Солнце играло в ее каштановых волосах, лоб был охвачен зеленой повязкой, на груди выступили бисеринки пота. Она предложила ему выпить — лимонада или чего-нибудь покрепче. Перед ней стоял бокал, наполненный джином с тоником. Он не стал отказываться, и она пошла в дом, чтобы приготовить коктейль.

Он присел, отдыхая взглядом на полях и высоком желто-сером небе. Дождь сегодня не успел пролиться — кто-то, видно, забыл завести будильник. Джессика вернулась минут через пять. Она прикрыла грудь коротким прозрачным шарфом. Протянув ему стакан, села напротив. После долгих часов, проведенных за чтением стенограмм в залитой солнцем комнате суда, очень кстати пришелся глоток холодного, шипучего и терпкого напитка.

— Мне страшно неловко, — начал адвокат, — но мне придется задать вам несколько вопросов.

— Понимаю, — согласилась она. — Ведь Стивен в тюрьме…

Она замолкла на полуслове.

— Сегодня утром я изучал стенограммы судебного дела, — сообщил он.

— И какое впечатление?

— Вам известно, почему их оправдали?

— Конечно. Чувство вины.

Он удивленно взглянул на нее.

— Нет, вы не поняли. Не их вины, — добавила Джессика. — Всеобщей вины американцев перед ними. За те ужасы, которые мы принесли Вьетнаму. Это было чем-то вроде компенсации.

— В этом есть доля истины, — согласился Мэтью, — но, я думаю, свою роль сыграла и более прозаическая причина.

— Какая же?

— Время.

— Время?

— Суд обратил внимание на расхождение во времени в ваших показаниях.

— Они все лгали, — убежденно произнесла она. — Лгали все трое. И про время тоже.

— А шеф-повар? Тоже лгал?

— Он их приятель, мог и он соврать.

— А полиция?

— Я вас не понимаю.

— Диспетчер показал на суде, что принял ваш вызов в двенадцать сорок.

— Верно.

— Полицейская машина — судя по протоколу, это была машина Дэвида — подъехала к вам через пять минут.

— Скорее всего так и было.

— Но, миссис Лидз, галерея закрывается в десять часов.

— Ну и что?

— Исходя из ваших слов в суде, можно понять, что вы приступили к замене колеса в четверть одиннадцатого.

— И что же?

— Разве не понятно, что насторожило суд?

— Что?

— Вы обратились в полицию спустя два часа двадцать пять минут после нападения на вас. Получается, что все это время…

— Да, все это время они меня насиловали!

— Суд не поверил, что это могло длиться столь долго!

— Но именно так все и происходило!

— Миссис Лидз, кино закончилось в одиннадцать часов…

— Черт возьми, мне…

— …из кинотеатра выходили люди…

— …наплевать…

— …они могли видеть…

— …на это проклятое кино!

Оба одновременно смолкли.

У Джессики в глазах вспыхнул огонь. Она отпила из своего бокала. Мэтью наблюдал за ней.

— Извините, — произнес он.

— Вам незачем извиняться, — ответила она. — Ведь вы тоже сомневаетесь во мне. Или я ошибаюсь?

— Я просто пытаюсь восстановить события.

— Нет, вам необходимо знать, кто давал ложные показания на суде — я или они. Я утверждаю, что меня насиловали в очередь много раз и продолжалось это более двух часов! — Она сердито мотнула головой и пригубила джин. — Но к чему это ворошить? Их судили и оправдали, и теперь уже не имеет значения, что там было на самом деле.

— Разве кто-нибудь подвергал сомнению тот факт, что вас изнасиловали?

— Нет, все внимание суд сосредоточил на том, причастны ли эти сволочи к насилию. И вынес решение, что они невиновны. Так что кому это теперь интересно?

— Одна дама явно заинтересуется — Патрисия Демминг.

— Что за Патри… а, прокурор!

— Да. Я уверен, она привлечет вас к суду в качестве свидетеля.

— Свидетеля чего?

— Вашего же изнасилования.

— Зачем?

— Ей нужны доказательства, что ваш муж убил этих троих из-за слепой ненависти. И она добьется своего, заставив вас воспроизвести сцену изнасилования.

— Она вправе так поступить?

— Конечно. Чтобы выявить мотив преступления. Более того, она сделает упор на том, что приговор суда был справедливым. Она докажет, что эти трое невинных юношей никак не могли вас изнасиловать в указанное время.

— Но ведь так оно и было!

— Она будет стоять на своем, что вы видели их в восемь часов, когда ставили свою машину около ресторана…

— В это время там никого не было…

— …и что вы поздоровались с ними…

— Нет, нет, нет…

— …и потом по ошибке признали в них тех, кто вас действительно изнасиловал. Поверьте, она выжмет из этого дела все, что ей необходимо. Если она доказательно убедит суд в невиновности этих троих и правильности вынесенного приговора, ей без труда удастся доказать, что преступление, совершенное вашим мужем, вдвойне чудовищно. Мало было ему совершить зверское кровавое злодеяние, так он еще покусился на жизнь безгрешных людей. Вы понимаете, о чем идет речь?

— Да.

— Я прошу вас рассказать все по порядку.

— В стенограмме все отражено…

— Расскажите мне еще раз.

— Мне нечего добавить к сказанному.

— Прошу вас, пожалуйста.

Она отрицательно покачала головой.

— Я вас очень прошу.

Она колебалась.

— Вам придется выступить в суде, миссис Лидз. Она не уступит. Я хочу быть готовым к этому.

Джессика вздохнула.

Он ждал.

Она отвернулась, чтобы не встречаться с ним глазами.

— Я вышла из галереи в десять часов, — начала она, — и пошла к ресторану. Он еще работал в это время. Было около десяти, когда я подошла к машине.

…Она припарковала ее за рестораном, который очень походил на пагоду, он так и назывался — «Пагода». До Рождества осталось всего четыре дня. Около галереи выстроился ряд машин, но ее машина — особая, с решеткой на бампере. Она выбирает для стоянки эту пустую площадку за «Пагодой», около низкого заборчика, за которым начинается пустырь. Она идет к ресторану, стоянка почти пустая, там остаются лишь машины возле здания Театрального комплекса. Было минут десять одиннадцатого, так ей показалось, когда она принялась укладывать в багажник только что купленные рождественские подарки.

Площадка за китайским рестораном освещена. Не то чтобы очень ярко, но и не настолько темно, чтобы бояться. И потом, ярко светит круглый диск луны, которая только что начала убывать. К тому же и время было не совсем позднее, всего лишь начало одиннадцатого. И места здесь не такие дикие, чтобы женщине страшиться сесть в машину, стоящую на прилично освещенной стоянке, вечером во вторник, за четыре дня до Рождества. К тому же у переднего входа курят трое мужчин. Они в рубашках с короткими рукавами и в длинных белых фартуках. Видимо, рабочие кухни. Она последовательно проделывает все привычные действия: открывает машину и садится, захлопывает дверцу, включает фары, поворачивает ключ зажигания и подает немного назад, к низкому заборчику, и в последний момент понимает, что спущена шина.

— Тут начинается кошмар, — с трудом подбирая слова, продолжает Джессика. — Я вышла из машины. На мне была… впрочем, в стенограмме все отражено, защитники расспрашивали подробно, во что я была одета.

В: Верно ли, что в тот вечер на вас были черные трусы-бикини?

О: Да.

В: Отделанные кружевом?

О: Да.

В: И пояс для чулок?

О: Да.

В: Пояс был черный?

О: Ваша честь, протестую!

Скай Баннистер, не сдержавшись, вскочил со своего места.

О: К чему это вы клоните, господин Сильберклейт?

В: Я скоро поясню, ваша честь.

О: Да, уж будьте добры. Свидетель может отвечать на вопрос, повторите его, пожалуйста.

В: Пояс был черный?

О: Да, черный.

В: На вас были нейлоновые чулки со швом?

О: Да.

В: И тоже черные, не так ли?

О: Да.

В: И короткая черная юбка?

О: Да.

В: Это была узкая юбка, я прав?

О: Нет, не очень узкая.

В: Но ведь это не была юбка в складку?

О: Нет.

В: А тем более не юбка клеш?

О: Нет.

В: Это была скорее прямая юбка, вы согласны?

О: Пожалуй, да.

В: Во всяком случае, она была достаточно короткая и облегающая, чтобы подчеркнуть…

О: Я протестую!

О: Протест принят. Ближе к делу, господин Сильберклейт.

В: На вас были черные кожаные туфли на высоком каблуке?

О: Да.

В: Какого цвета была блузка?

О: Белая.

В: Без рукавов, не правда ли?

О: Да.

В: Шелковая?

О: Да.

В: Был ли надет на вас бюстгальтер под блузкой?

О: Я протестую, ваша честь!

О: Свидетель может отвечать.

В: Был ли на вас бюстгальтер, миссис Лидз?

О: Нет.

В: Скажите, миссис Лидз, вы всегда так одеваетесь, когда отправляетесь за…

О: Протестую!

В: …рождественскими покупками?

О: Ваша честь, я протестую!

О: Можете отвечать, миссис Лидз.

О: Да, именно так я была одета.

В: Благодарю вас, мы знаем, как вы были одеты. Я спрашиваю вас не об этом.

О: А о чем вы спрашивали?

В: Это ваша обычная манера одеваться, когда вы едете в город за рождественскими покупками?

О: Да, я всегда так одеваюсь.

В: Когда едете в галерею, я правильно вас понял?

О: Да.

В: Вы надеваете короткую, узкую черную юбку, черные чулки со швом, черные туфли на высоком каблуке. Кстати, какова высота каблука?

О: Не знаю.

В: Передо мною список одежды, которая была на вас в ту ночь. В описании указано, что высота каблуков семь сантиметров. Как вы считаете, это соответствует действительности?

О: Да.

В: Высота каблуков семь сантиметров?

О: Да.

В: Чтобы ходить по магазинам за покупками?

О: Я люблю обувь на высоких каблуках: мне в ней удобно.

В: Вероятно, не менее комфортно в бикини с кружевной отделкой, в черном поясе и черных чулках со швом?

О: Да, именно так.

В: И вы любите носить белые шелковые блузки без бюстгальтера?

О: Да!

В: Другими словами, вы предпочитаете одежду, которую можно найти на страницах «Пентхауза»?

О: Нет! На страницах «Вог»!

В: Спасибо, что поправили меня, миссис Лидз. Тем не менее эту одежду всякий мужчина волен считать соблазнительной и провоцирующей.

О: Протестую!

О: Протест принят.

В: Миссис Лидз, в тот вечер вы специально отправились в город в поисках…

О: Нет.

В: Позвольте мне закончить вопрос. Разве вы поехали не развлечься?

О: Нет!

В: Как еще можно назвать явное заигрывание с тремя молодыми людьми?

О: Протестую!

В: …а когда они отвергли ваши провокации…

О: Протестую!

В: …вы предъявили им обвинение в насилии!

О: Протестую! Протестую! Протестую!

…Она умеет справляться с мелкими поломками, а уж сколько приходилось менять спущенных шин — не счесть. Она не из тех беспомощных красоток, годных лишь на то, чтобы нежиться в шезлонгах за чтением романов. Она достала из багажника гаечный ключ, взяла запасную шину, положила ее на землю рядом с задним бампером, присела на корточки около правого крыла и принялась отвинчивать болты, которыми колесо крепится к подвеске. Она справилась с первым болтом, положила его в перевернутый колпак от колеса, когда…

С первых же мгновений она не сомневалась в их намерениях.

Чьи-то сильные руки рывком тянут ее на себя. Гаечный ключ падает на землю. Кто-то перехватывает ее шею рукой, она задыхается, крик застревает в горле. Руку резко заводят назад. Боль иглою пронзает мозг. Она знает, что сейчас произойдет. Тот, кто подошел, отступает в сторону, и она, оставшись без опоры, падает на землю, больно ударившись затылком об асфальт. Силой воли она удерживает сознание, не позволяя себе отключиться.

Их трое.

Это те, кто стоял около ресторана.

Двое распластали ее на земле, держа за руки. Третий, вцепившись ей в волосы и зажимая рот, держит ее. Все происходит в считанные мгновения. Сквозь пелену она слышит их голоса, грубые повелительные голоса, ей кажется, что они говорят по-китайски, и это вселяет в нее неосознанную надежду, что все обойдется, что они не посягнут на ее честь, что причина нападения — деньги. Она готова им все отдать, пытается сказать им об этом, но тут один из них, явно главарь, с редкими усиками над верхней губой, сует ей в рот носовой платок, испачканный в земле. Он бьет ее по левой щеке, чтобы она не пыталась выплюнуть кляп, бьет справа, он правша, она фиксирует это. Щека горит от удара, но не распухает.

О: Нет, это неправда.

В: Вот как? Но в медицинском заключении…

О: У меня были синяки…

В: Да?

О: На груди.

В: ?

О: И на бедрах.

В: Понятно. Но ведь у вас не был, к примеру, сломан нос?

О: Нет, но…

В: У вас не было также кровотечения из носа? Или у вас было носовое кровотечение, когда вы обратились в полицию?

О: Нет, но…

В: У вас были выбиты зубы?

О: Нет. Но у меня была шишка на затылке, когда я ударилась головой об…

В: А синяки под глазами?

О: Нет.

В: Кровоподтеки или синяки на других участках тела?

О: Я же сказала. Грудь и бедра были…

В: Вы ведь не утверждаете, что синяки на груди и бедрах появились в результате того, что вас били кулаками?

О: Нет, но…

В: Или пинали ногами?

О: Нет, этого не было.

В: Можно ли говорить о том, что вам нанесли телесные повреждения?

О: Да! Они меня изнасиловали!

В: Миссис Лидз, эти люди, бывшие на кухне ресторана в то время, когда, по вашим словам…

О: Протестую!

О: Вопрос снимается.

В: Вас били те же люди, которые, по вашему заявлению, применили к вам насилие?

О: Нет, они…

В: Да, да. Мы были бы вам чрезвычайно признательны, если бы вы конкретно описали действия подозреваемых, вместо того чтобы повторять, что вас изнасиловали.

О: Они схватили меня.

В: Понятно.

О: Засунули мне в рот кляп.

В: Что из себя представлял кляп?

О: Носовой платок.

В: Ясно. Миссис Лидз, вы часто смотрите кино?

О: Протестую.

О: Протест принят.

В: Каковы были их последующие действия?

О: Они… угрожали мне.

В: Вот как? На каком же языке?

О: Мне трудно сказать, на каком языке. Я просто…

В: Ах, вот как. Значит, вы не особо бегло говорите по-вьетнамски?

О: Их намерения были очевидны.

В: По каким же признакам вы составили свое мнение?

О: Я почувствовала.

Тот, с жидкими усами, в котором она сразу разгадала главаря, отдавал негромким голосом указания. Он, видимо, велел сорвать с нее трусы, потому что его подручные молниеносно проделали эту несложную операцию. Еще несколько резких слов, и ее рывком поднимают с земли и кидают на капот автомобиля. Она пытается обратиться к ним, умолить ее не трогать, она — порядочная замужняя женщина, но ей мешает грязный платок во рту, и главарь, тот, что с усами, сильно бьет ее по щеке и что-то шепчет товарищам.

— Это был Хо. Главным у них был Хо. Я хорошо разглядела его лицо при свете луны…

Они рванули блузку на ее груди, перламутровые пуговицы, поблескивая, рикошетом отскакивали от капота и падали на землю. Парни, прижав ее к капоту, рывком раздвинули ей ноги. Хо, главный, пристроился у нее меж ног, в тишине было слышно, как он рванул «молнию» на брюках. Послышались ободряющие слова, кто-то приглушенно, совсем по-девичьи, захихикал. Один из насильников прильнул к ее груди. В темноте что-то блеснуло, отражая лунный свет, она поняла, что это — стеклянный глаз.

— Это был Нго. У него стеклянный глаз. Потом он меня… он… меня… больнее всех… потом… когда они… они…

Все трое, один за другим, надругались над ней.

Она до конца своих дней будет ненавидеть роскошный автомобиль, ставший для нее ложем пыток, слишком удобным оказался у «масерати» капот. Крик боли беззвучно тонет в грязном кляпе, алчные пальцы впиваются в бедра, двое держат ее за руки и лапают ее груди. Она покажет дежурному врачу эти синяки, особенно заметные вокруг сосков. От черных трусов остался клок, один чулок сполз по ноге вниз.

Когда третий из них удовлетворился…

— Это был Ван Кон, самый молодой. После ареста выяснилось, что ему всего восемнадцать. Он… он был последним, когда я… когда я лежала на спине, а они держали мне ноги… держали ноги. И потом, когда они… они кончили… то… то… они…

Хо отдал приказ.

Подручные бросили ее на капот лицом вниз.

Она закричала: «Нет!»

Но их не остановить, нет, не остановить.

— Больше двух часов… они… они измывались надо мною, — не глядя на Мэтью, продолжала Джессика. — На суде же они пытались доказать, что я сама искала приключений, обвинив их. Они-де были в это время на кухне и уже поэтому не могли потешаться надо мною.

Наконец она посмела повернуться к нему лицом.

В ее глазах стояли слезы.

— Я не могла ошибиться. Меня насиловали именно эти подонки, — страстно произнесла она.

Она тщетно повторяла на суде эти слова: «Они меня насиловали, они меня насиловали, они меня насиловали, они меня насиловали». О края бассейна билась вода, высоко в небе гудел невидимый самолет. Но все остальные звуки заглушались этими: «Они меня насиловали, они меня насиловали, они меня насиловали».

— Меня до сих пор по ночам донимают кошмары, — пожаловалась она. — Я была вынуждена весь месяц принимать по две таблетки снотворного, чтобы забыться, но страшные видения не оставляли меня.

Она отвернулась, устремив взгляд на упирающиеся в горизонт поля. Она была восхитительна: классический нос и подбородок, откинутые со лба каштановые волосы, горящие щеки.

— Не знаю, смогу ли я избавиться от кошмаров, — произнесла она. — Теперь, когда они мертвы, возможно, придет конец моим мучениям?

— Миссис Лидз, — решился прервать ее Мэтью. — Вы принимали снотворное в ночь убийства?

Она обернулась.

— Так как?

— Нет, — ответила она.

— Но в доме есть снотворное?

— Да.

— Вам его прописал врач?

— Да. Мой врач, доктор Вайнбергер. Марвин Вайнбергер.

— Он практикует в Калузе?

— Да.

— Рецепт выписан на вас?

— Да.

— Вы не вспомните, когда в последний раз по этому рецепту брали лекарство?

— Точно не могу сказать.

— Сколько таблеток осталось в пузырьке?

— Не знаю. Какое-то время назад я прекратила пить снотворное.

— Ну, скажем, пузырек наполовину пустой, или там осталось три четверти таблеток?

— Примерно наполовину.

— Вы уверены, что в ту ночь не пили таблеток?

— Вне всякого сомнения.

— Вы уверены, что ваш муж не вставал с постели в ту ночь?

— Ну, я…

— Вас об этом непременно спросит прокурор, миссис Лидз.

— Нет, наверняка сказать не могу.

— Миссис Лидз, муж знал, что в доме было снотворное?

— Вероятно. Почему вы спрашиваете?

— Он сказал мне, что до фильма после ужина вы пили спиртное. Вы помните, что вы пили?

— Я пила коньяк. А что пил Стивен, не знаю.

— После этого вы смотрели фильм?

— Да.

— И он заснул?

— Да.

— А вы заснули позже?

— Да.

— И крепко спали всю ночь?

— Да. Я не слышала, как завелась машина. Мне тогда надо было…

— Но вы же крепко спали.

— Ну… да.

— Стало быть, вы и не могли услышать, как завелась машина.

— Полагаю, что нет.

— И стало быть, вы просто не можете утверждать наверняка, что ваш муж пробыл с вами дома всю ночь.

Мэтью хотел знать, попалась ли на глаза Роулзу и Блуму полупустая баночка со снотворным в то утро, когда они пришли арестовывать Лидза. Еще он был бы не прочь узнать, известно ли Патрисии Демминг о существовании в Калузе доктора Марвина Вайнбергера, прописавшего снотворное Джессике Лидз. Он надеялся, что она об этом не узнает.

В противном случае она может предположить, что измученная кошмарами Джессика Лидз крепко заснула в ту ночь, потому что перед сном выпила коньяк, в который ее муж, Стивен Лидз…

Мэтью гнал от себя подобные мысли.

На востоке Калузы, где-то между основными автострадами, соединяющими центр с пригородами, располагалась уродливая промышленная зона. Этот образец предприимчивости являл собой ряд сборных домиков из гофрированного железа времен второй мировой войны, пристроенных к низким, вытянутым, островерхим зданиям, напоминающим театр военных действий.

Мэтью коробило, что эти лишенные растительности площадки назывались «парками». В каждом из таких убогих домишек усердно трудились, тут обрамляли картины, чинили телевизор, продавали бытовые электроприборы, присматривали за домашними животными, занимались очисткой бассейнов, водопроводными и слесарными работами, кровельными работами и наружной обшивкой домов, борьбой с насекомыми и всякой всячиной. Эти мастерские существовали за счет минимальной арендной платы и мизерных отчислений на ремонт.

В одном из таких домиков расположилась мастерская по ремонту автомобилей «Кросвелл авто», владелец которой, Ларри Кросвелл, давно перебрался в Калузу из Питтсбурга, штат Пенсильвания. Много позже его переезда Фрэнк Макнэлли в альманахе «Города Америки» назвал родной город Ларри лучшим в Штатах, что вовсе не опечалило Кросвелла. Его вполне устраивала Флорида, и в частности Калуза.

Толстяк Кросвелл, с красной от загара лысиной, имел неожиданно голубые ясные глаза, которые не портили остатки седых волос, еле прикрывающих уши, и выцветшая щетина на щеках и подбородке, достойная Пиллсбери Дафбола. Он бывал одет в неизменную серую майку с растянутым воротом, которую он иногда заменял на замызганную белую футболку, в синие шорты, белые носки и высокие грубые ботинки. Сейчас, толкуя Мэтью и его страховому агенту, во что выльется ремонт «акуры», он держал в коротких толстых пальцах банку пива.

Агент Питер Кан, худощавый седовласый человек, осторожно пробирался между разбитыми машинами и походил на птицу, случайно залетевшую в болото. Кросвелл говорил, Кан делал пометки в блокноте.

— Что мы имеем? — рассуждал Кросвелл. — Придется ставить новое крыло и внутри менять все…

— Какое крыло? — не понял Мэтью.

— Да заднее, — пояснил Кан. — В которое врезалась машина.

Мэтью приметил, что в такт словам агент, подобно птице, подергивал головой.

Адвокат недовольно кивнул.

— Во сколько обойдется ремонт? — спросил Кан.

— Хорошо еще, что бак не повредил, — как будто не расслышал Кросвелл.

— Так что же? — повторил Кан.

— Да набежит тысячи три, и то вместе с рамой.

— Может быть, сойдемся на двух тысячах? — закинул удочку Кан.

— Еще корпус надо править, — не унимался Кросвелл.

— Хорошо, Ларри, даю тебе две тысячи двести пятьдесят, и мы в расчете.

— Согласен, пусть будет две с половиной, — порешил Кросвелл.

— Договорились, — кивнул Кан.

— Когда я смогу получить машину? — спросил Мэтью.

— Недели через две, — прикинул Кросвелл.

— Что так долго?

— Придется покопаться. К тому же мы завалены заказами.

— Кто оплатит стоянку? — спросил Мэтью у Кана.

— Компания. Перешлите нам счета.

— Надо проверить, все ли ключи на месте, — сказал Кросвелл и пошел к офису.

— У моей машины только один ключ, — ответил Мэтью. — Вы будете платить мне или ему? — обратился он к Кану.

— Если вы не против, мы заплатим ему.

— Хорошо.

Офис оказался крошечной комнаткой. За столом перед компьютером «ЭЛЛА» сидела миленькая для своих сорока лет секретарша, ее каштановые волосы были взбиты в высокую прическу, из которой торчал карандаш. В правом ухе позвякивала длинная серьга. Она сидела на фоне перекидного календаря с крупными квадратами для чисел. В каждый квадрат помещалась фамилия и в скобках — название машины. Около календаря висела деревянная доска с крючками, помеченными белыми ярлыками. Кросвелл снял с доски ключ, подписанный фамилией «Хоуп», удовлетворенно кивнул и спросил:

— Этот ключ подходит к вашему багажнику?

— Багажник и «бардачок» открываются одним ключом.

— Вот и славно, — обрадовался Кросвелл. — Терпеть не могу возни с ключами. Иногда клиенты оставляют ключи от своей второй машины, приходится им названивать. Случается, что они сами трезвонят, оставили, мол, в связке ключи от дома, и не буду ли я столь любезен обождать, когда они заявятся за ключами. Вы не представляете, какая морока с этими ключами. Так когда я обещал?

— Через две недели, — напомнил Кан. — Мария, пометь, ладно? Хоуп, «акура-ледасанд», через две недели. Какое это будет число?

Мария встала со своего места. Она оказалась миниатюрной дамой с красивой фигурой. Кан не мог оторвать глаз от ее зада. Мэтью тоже. Кросвелл был избалован — он невозмутимо потягивал пиво. Мария ткнула пальчиком в календарь. Понедельник через две недели выпал на третье сентября.

— Это праздник, — объявила она.

— Что? — не понял Кросвелл.

— Это будет День труда, понедельник, — повторила Мария.

— Третье сентября. Это выходной, не так ли?

— Тогда во вторник, — сказал Кросвелл. — Часов в пять, хорошо?

— Точно в пять?

— Да, в пять часов, — уверенно произнес Кросвелл.

— Чья машина стоит у входа? — спросил кто-то за их спиной.

Мэтью обернулся. В дверях стоял человек в запачканном краской комбинезоне, одной рукой он опирался о косяк.

— «Форд»? — уточнил Мэтью.

— Да, — ответил тот. — Может, вы ее отгоните, а то мне не добраться до своей машины.

— Конечно, — кивнул Мэтью. — Мы все закончили? — спросил он у Кана.

— Осталось подписать бумаги, — сказал Кан.

Мэтью бегло просмотрел документ.

В нем оговаривалось, что ремонтные работы будут произведены фирмой «Кросвелл авто», на счет которой поступит оплата. Человек в комбинезоне терпеливо ждал за дверью, пока Мэтью подписывал бумаги, ставил число, обменивался рукопожатием с Каном и заверял Кросвелла, что приедет за машиной четвертого сентября.

— Значит, в пять часов, — повторил Мэтью и пошел за мужчиной на стоянку машины. В непосредственной близости у его машины была припаркована «мазда» с продавленным багажником. Мэтью сел в свой «форд», завел двигатель, подал немного вперед, чтобы удобнее было разворачиваться, и выехал на асфальтированную дорожку на выезде из парка.

Перед светофором на 41-й улице он вспомнил, что пользуется этой машиной дольше, чем предполагал. Это ничем, конечно, не грозило. Но угнетала мысль, что он пользуется арендованной машиной, а не своей дымчато-голубой «акурой-ледасанд» за тридцать тысяч, с кожаными сиденьями, крышей на солнечных батареях и скоростью разгона до шестидесяти миль в час за восемь секунд. Он намеревался уехать из города на выходные перед Днем труда, предположительно на озеро Окичоби. Теперь ему придется отправляться в путь — если он вообще соберется ехать — на арендованном «форде». И, судя по всему, ему предстоит одинокая поездка. Это его расстраивало. Он провел в одиночестве отпуск в Италии и не ощутил от этого особой радости.

Зажегся зеленый свет.

Мэтью повернул налево и поехал к дому.

В одиннадцать часов его поднял из постели телефон. Он сразу узнал голос — единственная вьетнамка, которую он знал, была Май Чим Ли.

— Мистер Хоуп, — сказала она. — Извините, что беспокою вас так поздно.

— Все в порядке, — успокоил ее адвокат.

— Спасибо, — сказала она. — Я знаю, что вы хотите поговорить с Тринхом Манг Дуком, и я…

— Он в городе?

— Да, это и является причиной моего звонка. Одна моя знакомая, которая там живет…

Он догадался, что речь идет о «Малой Азии».

— …только что позвонила мне и сказала, что он вернулся из Орландо. Нет ли смысла договориться с ним о встрече на завтра?

— Я был бы вам признателен, — произнес Мэтью.

— Я так и поступлю. Пожалуйста, еще раз извините за поздний звонок. Надеюсь, я вас не разбудила?

— Нет, что вы.

— Я вам перезвоню, спокойной ночи, — сказала она и повесила трубку.

Глава 6

— Это было вскоре после полуночи, — начал свой рассказ Тринх Манг Дук. — Мне не спалось. Мой сын обещал вернуться за мной и не приехал.

Он говорил так, как говорили все в его родной деревне. Май Чим поначалу с трудом понимала этот диалект, но в конце концов освоилась. Было одиннадцать часов утра, вторник. Тринх паковал свои немудреные пожитки, собираясь в дорогу. Племянник заедет за ним на машине и отвезет в Орландо, где его сын и невестка предполагают открыть вьетнамский ресторанчик не раньше чем через неделю, но старик боится, что его забудут. Он должен быть начеку.

Тринх как будто сошел с экрана телевизора, таких стариков часто показывали во время вьетнамской кампании. Они рыдали, присев на корточки около соломенных хижин, изредка поглядывая на камеру. Только одет он был не традиционно, вместо черных шорт, рубашки и островерхой соломенной шляпы на нем была полосатая тенниска, брюки цвета хаки и сандалии. Но в остальном он ничем не отличался, то же скуластое, испещренное морщинами узкое лицо, смуглая кожа, те же темные глаза, редкая седая бороденка. Он пытался восстановить события той ночи, в которую убили трех его соотечественников, не переставая шаркать ногами от одной коробки к другой, укладывая свою одежду и те немногие милые его сердцу пустячки, которые путешествовали с ним по миру.

Он вспоминал ночь прошлого понедельника.

Тринадцатое августа. Минула целая неделя с того дня, унесшего покой, когда его сын с женою уехали в Орландо в надежде подыскать там жилье и вернуться за ним. От них не было никаких известий, и он уже было решил, что забыли нарочно.

В этот год Тринху исполнилось шестьдесят восемь лет, по традициям его родины подошло то время, когда человек должен жить со своими близкими в мире, прислушиваясь к самому себе, и готовиться к уходу, ему следует встречаться с друзьями, подыскать опытного геоманта, который подскажет, где следует подготовить могилу и какой сделать гроб.

Но он оказался на старости лет далеко в Америке.

До Тринха доходили слухи, что в этой стране со стариками не церемонятся, случается, они умирают в забвении или оказываются в чужом доме, где их нехотя обихаживают посторонние люди. Кто может поручиться, что и его сыну не надоело содержать немощного старика, от которого всего-то толку что легенды и поверия? А что, если их переезд в Орландо был простой уловкой, легким способом избавиться от него? Все эти думы беспокоили старика в ту ночь неделю назад.

Май Чим что-то уточнила у него, он кивнул в знак согласия:

— Да, именно, восемь дней назад. Я был встревожен…

…Столько времени уже прошло с тех пор, как его сын уехал в Орландо. Кое у кого из его соседей по «Малой Азии» был телефон, они бы тут же сообщили ему, что звонил сын, но он затаился, возможно, не смог подыскать нужного помещения, возникли непредвиденные проблемы, но почему не подать весточку отцу? Зачем заставлять старика гадать и волноваться?

Сквозь дрему он услышал крик.

Ему даже показалось, что именно крик его и разбудил. Впрочем, нет, он прилег около десяти часов, но маялся без сна. Он пребывал в тревоге, оттого и прислушивался к ночным звукам. Вдали загудел паровоз. Лаяли собаки. Кто-то вскрикнул.

Он попытался в темноте разглядеть цифры на светящемся диске своих часов, купленных им в Гонолулу в самом начале долгого путешествия в Америку. Он вспомнил долгую дорогу по четырем штатам и семи городам, дорогу, которая еще может закончиться благополучно в Орландо.

Часы показывали десять минут первого.

Его убогое ложе пропиталось влагой этой жаркой ночи и тоской ожидания. Он откинул верхнюю простыню, свесил тощие ноги через край узкой кровати, побрел к двери и выглянул на улицу сквозь решетчатую дверь.

По дороге бежал человек.

— Он наблюдал за ним через решетку? — спросил Мэтью.

Май Чим перевела вопрос. Тринх ответил:

— Да. Через решетку.

«Значит, он мог и ошибиться», — подумал Мэтью.

— Я хорошо разглядел его при лунном свете, — словами старика говорила Май Чим. — На нем была… желтая куртка и желтая кепка.

Крупный высокий человек спешил к обочине дороги, где стояла машина. Человек открыл дверцу машины со стороны водителя…

— Он запомнил лицо этого человека? — спросил Мэтью.

Май Чим перевела вопрос.

— Да, это был белый мужчина.

— Это был Стивен Лидз?

Вопрос был переведен на вьетнамский, и был получен ответ:

— Он узнал Лидза на опознании.

Создавалось впечатление, что переводчица и Мэтью ведут свой диалог, а слова старика являются лишь фоном главной темы разговора, в центре внимания опознание Лидза.

— Сколько человек было на опознании?

— Семь.

— Все белые?

— Трое белых, трое негров, один азиат.

Это нечестно, кроме Лидза было только двое белых.

— Во что он был одет?

— Все были в тюремной одежде.

Значит, очная ставка состоялась где-то сразу после ареста Лидза до отъезда Тринха в Орландо, то есть между вторником четырнадцатого и четвергом шестнадцатого августа. О свидетелях Мэтью узнал из утреннего выпуска «Геральд трибюн» в пятницу.

— Когда проходило опознание? — спросил он.

— Накануне моего отъезда в Орландо.

— В среду, пятнадцатого?

— Да, наверное.

— Вам приходилось раньше видеть в газетах фотографии Лидза? Или по телевизору?

— Нет.

— Вы смотрите телевизор?

— Да. Но я не видел фотографий того белого человека, который убил моих земляков.

— Откуда вам известно, что Лидз их убил?

— Так его в этом обвиняют.

— Кто вам сказал?

— У нас в районе об этом все говорят.

— Говорят, что белый человек по имени Стивен Лидз убил ваших земляков?

— Да.

— А нет ли таких предположений, что человек, которого вы опознали, и убийца — одно и то же лицо?

— Да, говорят и такое.

— Разговоры велись до опознания?

— Я не понял вашего вопроса.

— Я спрашиваю: не случалось ли вам сразу после убийства перемолвиться об этом с кем-нибудь, кто мог видеть его фотографии?

— Я со многими разговаривал.

— Среди них были те, кто мог видеть его фотографии?

— Конечно.

— Вам могли описать его внешность?

— Как будто нет.

— Вы знакомы с человеком по имени Тран Сум Линх?

— Знаком.

— До опознания вы встречались с Тран Сум Линхом?

— Думаю, да.

— Он говорил вам, что видел человека в желтой кепке и куртке, который входил в дом, где потом нашли трупы?

— Нет, не говорил.

— Значит, до опознания вам никто не описывал внешность Стивена Лидза?

— Никто.

— А Тран Сум Линх не упоминал в разговоре, что в ту ночь он видел человека в желтой кепке и желтой куртке?

— Нет, не упоминал.

— Следовательно, вы впервые увидели этого человека в десять минут первого…

— Да.

— Ночью тринад… вернее, в ночь с тринадцатого на четырнадцатое августа, правильно?

— Да.

— Вы видели, как он бежал к своей машине на обочину?

— Да.

— С какой стороны он бежал?

— От дома, где жили мои земляки. Те самые, которых убили.

— Вы видели, как он выходил из дома?

— Нет. Но он бежал по направлению оттуда.

— Понятно. Он бежал к машине?

— Да.

— Какой марки была машина?

— Я не разбираюсь в американских машинах.

— А в итальянских машинах вы разбираетесь?

— Нет, тоже не разбираюсь.

— Какого она была цвета?

— Темно-синяя. Или зеленая. В темноте было не разглядеть.

— Но ведь была ясная лунная ночь.

— Да, только машина стояла под деревом.

— Значит, это была темно-синяя или темно-зеленая машина?

— Да.

— Но не красная.

— Нет, не красная машина.

— Это была спортивная машина?

— Я не знаю, что такое спортивная машина.

Май Чим перевела ответ старика Мэтью и принялась что-то обстоятельно объяснять тому по-вьетнамски, скорее всего, что такое спортивная машина. Тринх внимательно ее слушал, согласно кивнул и наконец произнес:

— Нет, это была не спортивная машина. Это была обыкновенная машина.

— С двумя дверцами или четырьмя?

— Я не заметил.

— Но лицо подозреваемого вы разглядели?

— Да. Я лучше разбираюсь в лицах, чем в машинах.

— Что-нибудь еще вы заметили? — устало спросил Мэтью.

Тринх кратко ответил по-вьетнамски. Май Чим кивнула. Она была бесстрастным переводчиком.

— Что? — нетерпеливо спросил Мэтью.

— Он запомнил номер машины, — сказала она.

Патрисия Демминг и детектив Фрэнк Баннион обедали на открытой веранде ресторана «Скандалисты» под одним из зеленых зонтиков. Баннион с удовлетворением подметил, что они неплохо смотрятся вдвоем. Интересно, есть ли у нее кто-нибудь? Сам он вчерашнюю ночь провел с Шерри Рейндольс и поэтому ощущал себя чертовски привлекательным. После восхитительной ночи с молоденькой женщиной он всегда находил подтверждение своих потрясающих мужских достоинств.

Шерри под большим секретом шепнула ему вчера, что две недели назад ей исполнилось тридцать. Это она сказала, когда делала минет. Она пыталась доказать, что зрелые женщины смыслят в сексе побольше, чем сопливые девчонки. Баннион ее успокоил, для него тридцатилетняя женщина была молодой. Еще он похвастался, что в свои сорок два года умудрился сохранить волосы и зубы. Ему показалось, что это произвело на нее впечатление.

Сегодня у Шерри был выходной.

Вчера ночью она сказала про выходной, добавив, что весь следующий день и ночь они смогут предаваться любви, ей надо быть на работе в среду утром в половине одиннадцатого. Баннион посетовал, что ему самому надо быть на службе в девять утра. И вот напротив него за столиком любуется заливом очаровательная блондинка с одним существенным недостатком — она его босс, что не мешает ему чувствовать к ней дикое влечение. Липкая жара способствует возникновению желания и легкому его удовлетворению.

— Лодка причалила вот здесь, — показал он.

— В котором часу? — уточнила она.

— Без четверти одиннадцать, — ответил Баннион.

— Вроде совпадает? — с удовлетворением отметила Патрисия.

— Ему пришлось бы отплыть из Уиллоуби в половине одиннадцатого. Сюда ходу — пятнадцать минут.

— Барменша видела, как лодка подходит к пристани?

— Да, она заметила его, когда он причаливал к доку, предыдущая отметка 72 была вне поля ее зрения, она слишком далеко на севере.

— Где она была, когда увидела лодку?

— В баре. Оттуда хорошо просматривается весь канал.

Патрисия посмотрела в том направлении:

— Она запомнила лодку?

— Очень подробно.

— И видела название?

— Нет. Он уже загнал ее в стапель.

— В какой?

— Второй с края. Справа от вас.

Патрисия снова посмотрела в ту сторону.

— Из бара прекрасно видно, — повторил Баннион. — Даже если она не видела названия…

— Надо же так назвать — «Блаженство», — неодобрительно сказала Патрисия.

— Шустрый малый, — произнес Баннион двусмысленно и посмотрел на Патрисию. На ее лице ничего не отразилось. Он посчитал это хорошим признаком. — Она здорово разбирается в лодках и сможет в суде описать любую, и нужную нам тоже. Но мало того, она может описать его.

— Лидза?

— Можно попытаться устроить опознание. Она утверждает, что тот человек был в желтой кепке и куртке.

— Именно он был в лодке?

— Она видела его в лодке, видела, как он заводит ее в док, как идет по ступенькам по направлению к стоянке.

— Сколько было времени?

— Где-то между десятью и одиннадцатью часами.

— Подходит. Когда она потеряла его из виду?

— Когда он сел в машину и уехал.

— Какой марки была машина? — спросила Патрисия, наклоняясь к нему.

— Зеленый «олдсмобиль кутласс сьюприм».

— А номер?

— Так далеко она не сумела рассмотреть.

— Черт, — выругалась Патрисия.

Баннион нашел это не столько возбуждающим, сколь обещающим.

— Что будем заказывать? — расплылся он в своей самой шикарной улыбке.

— На это можно посмотреть иначе, — произнесла Май Чим.

Они сидели с Мэтью в ресторане примерно в семи милях от «Скандалистов». Баннион сумел разузнать марку автомобиля. Тринх описал только цвет — темно-синий или темно-зеленый, зато он запомнил номер. Машина была из Флориды. Мэтью пометил у себя в блокноте — 2АВ 39С. Дело за малым — найти машину и узнать, кто был тот человек в желтой кепке и куртке.

— Что вы имеете в виду? — переспросил он.

Он был удивлен и обрадован, когда она приняла его приглашение пообедать с ним. Он с удовольствием наблюдал, как она ест. Ему хотелось знать, по вкусу ли ей, женщине, проведшей первые пятнадцать лет жизни в Сайгоне, итальянская кухня. Она ела с аппетитом. Сначала одолела лингвине аль престо и теперь усердно поглощала пиккату из телятины.

— Это убийство, — сказала она. — И изнасилование. Так ли уж они связаны между собой?

— А вы как считаете?

— Я предполагаю, что те парни действительно ее изнасиловали, однако это еще не значит…

— Правда?

— Да. Заметьте, местные вьетнамцы обрадовались оправдательному приговору. Они молились, чтобы их земляков признали невиновными. Азиатам не так уж сладко живется в Америке. В Калузе нет даже буддистского храма, вы знаете об этом?

— А вы сами буддистка? — поинтересовался Мэтью.

— Я католичка, — отрицательно покачала она головой. — Но в детстве меня окружали буддисты. А вы какого вероисповедания?

— Никакого.

— А раньше?

— Англиканец.

— Это хорошая религия?

— Я думаю, чтобы чего-то достичь в Америке, следует быть тем, что определяется аббревиатурой БАСП.

— Что это такое?

— Белый, англосаксонского происхождения, протестант.

— А еписко… Вы не могли бы повторить?

— Епископалианец.

— Епископалианец. Это что-то вроде протестанта?

— Да, — сказал Мэтью.

— А белый англиканец — это как?

Мэтью улыбнулся:

— Ну что-то вроде того, о чем мы раньше говорили.

— А! — отозвалась она.

— Белый да еще англиканец — это излишне, — подытожила она.

— В общем-то да, — пришлось ему согласиться.

— Мне нравится это слово. Излишне. Оно так хорошо звучит по-английски. Сколько вам лет? — неожиданно спросила она.

— Тридцать восемь, — ответил Мэтью.

— Вы женаты?

— Нет. Разведен.

— У вас есть дети?

— Дочка. Она сейчас в Кейп-Код. С матерью.

— Как ее зовут?

— Джоанна.

— Она маленькая?

— Ей четырнадцать.

— Значит, вы рано женились.

— Да.

— А она красивая?

— Да. Все отцы находят своих дочерей привлекательными.

— Мне кажется, что мой отец был нетипичным в этом смысле.

— Но он же посадил вас в тот вертолет.

— Да, это правда, — согласилась она.

— Вы очень красивы, — решился сказать Мэтью.

— Спасибо, — произнесла она и замолчала.

Он задумался, знает ли она о том, что недурна собою. Или горестные военные годы заставили ее забыть о себе? Потом последовали скитания и переезды. Что в этой женщине, бухгалтере Мэри Ли, осталось от той маленькой вьетнамской девчушки? Трудно было сказать.

— А как вы думаете, кто мог их убить? — резко сменила она тему разговора, словно пытаясь отогнать даже намеки на что-то личное. Она старалась не смотреть ему в глаза. Ему очень не хотелось думать, что она приняла его искренний комплимент за неуклюжее приставание.

— Я не ищу убийцу, — сказал он. — Мне необходимо доказать, что мой клиент невиновен.

— А вы считаете, что он не совершал преступления?

Мэтью ответил не сразу.

Спустя минуту они почти в один голос произнесли: «Да».

— Можно сказать, что я ищу доказательства, подкрепляющие мою уверенность.

— А номер машины вам пригодится?

— Возможно.

— Если только Тринх не ошибся.

— Я не думаю, что есть причины в нем сомневаться. Только скажите, у вас такие же цифры, как у нас?

— Да, у нас арабские цифры. И алфавит примерно такой же, кроме нескольких букв, и миллион диакритических знаков.

— А что это такое? — удивился он.

Она посмотрела на него.

— Я не знаю, — принялся он оправдываться.

— Могли бы сделать вид, что знаете, — с улыбкой произнесла она.

— Как бы я тогда узнал, что это такое? Объясните, пожалуйста.

— Это такие маленькие значки, они прибавляются к буквам для передачи фонетических особенностей.

— Ага.

— Понимаете?

— Да. Что-то вроде седилль во французском или умляута в немецком?

— А это что такое?

— Ну, могли бы притвориться, что знаете, — улыбнулся он.

— Ну ладно, растолкуйте!

— Диакритические знаки.

— О’кей, — сказала она.

— Во всяком случае, так я думаю, — усмехнулся он.

Ему понравилось, как она произнесла «о’кей». Она по-своему выговаривала это самое американское из всех слов.

— Вьетнамский язык не так просто освоить, — заметила она. — Его не одолеешь в два счета. В этом и была основная трудность американских солдат. А когда нет взаимопонимания, непременно зарождаются подозрения. И множатся обоюдные ошибки.

Она покачала головой.

— Поэтому было столько радости, когда суд оправдал вьетнамцев. Если они действительно невиновны, все меньше будет подозрительности по отношению к иностранцам.

— А что, такое случается?

— О да, конечно.

— А в чем это проявляется?

— В Америке как-то все очень быстро забыли, что в свое время каждый откуда-нибудь да приехал. Ведь только индейцы могут считать себя аборигенами. Но случись какой размолвке с американцем, так первым делом услышишь: «Убирайтесь, откуда приехали!» Разве не так?

— Да, — пришлось согласиться Мэтью.

«Убирайтесь, откуда приехали».

Эти слова в устах так называемых коренных американцев всегда коробили его.

«Убирайтесь, откуда приехали».

— Как раз это я и имела в виду.

— Вы о чем?

— Я сказала, что на это можно посмотреть иначе.

— И что же?

— Изнасилование и убийство между собой не связаны.

— Мне тоже кажется, что это реальная версия.

— Значит, вы со мной согласны, — сказала она. — Кому-то очень надо дать понять вьетнамцам в Калузе, чтобы они убирались восвояси.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Это же Юг, если вы забыли, — добавила она.

Он продолжал изучать ее.

— Здесь время от времени жгут кресты на лужайках.

Тюремщик подозвал Лидза к телефону минут через десять. В трубке раздался его недовольный и раздраженный голос:

— Я дремал.

Мэтью взглянул на часы. Двадцать минут четвертого. Они с Май Чим расстались в половине третьего, он заехал домой, за магнитофоном «Сони», вот за этим, который стоял перед ним на столе.

— Извините, что разбудил вас, — начал он. — Но я вынужден задать вам несколько вопросов.

— Вы читали газеты? — сердито прервал его Лидз. — Уже успели осудить меня и вынести приговор.

— Это нам на руку.

— Не понимаю, почему?

— Можно попробовать сменить судебный округ.

— Из-за того, что в городе меня считают убийцей?

— Вот именно. Каким образом мы повлияем на присяжных, если все предрешено?

— Хорошо бы, — с сомнением в голосе произнес Лидз.

— Мистер Лидз, мне нужно кое-что уточнить. Если я не ошибаюсь, у вас есть «кадиллак»?

— Правильно, «кадиллак-севилле».

— Какого цвета?

— Черный, по бокам серебристый.

— Можно ли принять этот цвет за темно-синий? Или темно-зеленый?

— Не думаю.

— А, скажем, ночью?

— Даже ночью. Серебристый цвет, он и есть серебристый. При чем здесь синий или зеленый? Спутать невозможно.

— Вы помните номер машины?

— Скорее всего нет. Он может начинаться на «W», «WR»… Не помню. Я всегда смотрю на ярлычок ключей.

— Может быть, у вас номер 2АВ 39С?

— Нет, что вы. Он начинается с «W», это точно. А вторая буква как будто бы «R», «WR» и что-то еще.

— Но не 2АВ?

— Нет.

— …39С?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Один из свидетелей утверждает, что в ту ночь вы садились в машину с этим номером.

— Когда? Где?

— В районе «Малой Азии». Чуть позже полуночи.

— Понятно, — сказал Лидз.

— Мне кажется, это был кто-то другой.

— Черт побери, конечно! Вы понимаете, что за это можно зацепиться?

— Несомненно, — подбодрил его Мэтью.

— Уцепившись за эту деталь, мы узнаем, кто убийца! Господи, первая добрая новость за все время! Мне не терпится рассказать об этом Джесси. Как только мы закончим наш разговор, я ей сразу же позвоню.

— Я сообщу вам, когда будут новости. А пока что я попрошу вас кое-что повторить за мной.

— То есть? — удивился Лидз.

— Я сейчас проговорю текст, а вы, по моему сигналу, воспроизведете его, договорились?

— Хорошо, — промолвил очень озадаченный Лидз.

— Алло. — Адвокат приступил к тексту. — «Говорит Стивен Лидз. Я буду…»

В Калузе не было мороки с получением номерных знаков, стоило лишь обратиться лично или по телефону в Налоговую комиссию, и, заплатив там же, забрать их или дождаться, когда их пришлют по почте. Налоговая комиссия размещалась на втором этаже нового здания суда, примыкающего к зданию управления общественной безопасности и городской тюрьмы. В четыре часа дня во вторник Уоррен Чамберс разговаривал с контролером по налогообложению транспортных средств. Ее звали Фиона Джилл. Он интересовался, как можно найти владельца машины по номеру.

— А на кого вы сейчас работаете? — спросила Фиона. Это была красивая негритянка, с глазами цвета антрацита и кофейного оттенка кожей. Ее ярко-красные губы на фоне тусклого полутемного офиса блестели влажно и призывно. Она была одета в ярко-желтое платье. Уоррен решил, что оно льняное, верхние пуговицы слегка оголяли грудь, уши украшали золотые кольца, на шее висела золотая цепочка. В ложбинке между грудями уютно расположился кулончик в виде буквы «Ф». Уоррен сделал вывод, что она очень хороша. Он предпочел бы знать, не слишком ли он молод для нее. Многие женщины ее возраста, а она тянула года на сорок два, свысока смотрят на таких незрелых, с их точки зрения, мужчин.

— На Саммервилла и Хоупа, — ответил он. — Вы их знаете?

— Нет, — отозвалась она. — А что, так важно это знать?

— Нет, до первых неприятностей не обязательно, — улыбнулся он.

Фиона усмотрела в этом намек, и не ошиблась.

Ей случалось и раньше контактировать с Уорреном Чамберсом, и она обнаружила у него всего лишь один недостаток: возраст. Фионе было сорок шесть лет, по ее расчетам, Уоррену должно быть лет где-то тридцать пять — тридцать восемь. Но если закрыть глаза на его относительную молодость, он казался ей безупречным. Пожалуй, эта новая стрижка немного его молодит. И он явно делает авансы. Что ж, посмотрим.

— Пока что не было надобности обращаться к адвокатам, — произнесла она. — Или к агентам по недвижимости. Чем там вы занимаетесь?

— Вы угадали с первого раза.

— Я общалась с адвокатами последний раз, когда разводилась, — сообщила Фиона.

Уоррен оценил эту добровольную и многообещающую информацию.

— И как давно это было? — спросил он.

— Четырнадцать лет назад, — ответила Фиона.

— Ну уж в новом-то браке вы наверняка счастливы! — решил он прощупать почву.

Фиона оценила его усилия.

— Нет, — улыбнулась она. — Предпочитаю свободный образ жизни. Люблю разнообразие. Хотя вот что, Уоррен, следует отметить…

Это было впервые, когда она назвала его по имени.

— …все достойные мужчины в Калузе либо женаты, либо голубые.

— Ко мне это не относится, — сказал он.

Фиона приподняла бровь.

— У такого симпатичного парня наверняка кто-нибудь есть, — решила она пойти ва-банк. — И мне кажется, эта женщина старше вас.

— Честно вам признаюсь, Фиона, — решился он придать разговору немного интима, — мне мои ровесницы кажутся несколько инфантильными.

— Да что вы!

Их глаза встретились.

— Я предпочитаю женщин более опытных.

— Вот как, — изумилась она.

— Именно так, — решительно произнес он.

Они пришли к взаимопониманию. Где-то в сумерках комнаты застучала машинка. Затем наступила полная тишина. Уоррен предался размышлениям, не слишком ли рано пригласить ее на ужин. Она прикидывала возможность продолжения разговора о преимуществах ее возраста вечерком в баре. Но слова произнесены не были. Ожидание повисло в воздухе, оно парило в пространстве подобно космическому кораблю. Корабль надежды, которым никто так и не воспользовался, уплыл куда-то в Галактику вихрящихся пылинок. Стук машинки нарушил тишину, время было утеряно. Смутившаяся Фиона отвела глаза первой.

— Так какой номер вас интересует?

Уоррен вытащил из нагрудного кармана блокнот, полистал его и отыскал страницу с нужным номером, который продиктовал ему по телефону Мэтью.

— Вот этот, — протянул он Фионе блокнот. Она заглянула в него.

— Такого зверя нет, — разочаровала она Уоррена.

— Как это?

— У нас в штате номера не могут начинаться с цифры.

— Но свидетель запомнил этот номер, — настаивал Уоррен.

— Он ошибся. У флоридских номеров такая комбинация: три буквы, две цифры и еще буква. Компьютер выбирает наугад произвольное сочетание цифр и букв, автоматически избегая тех, что в ходу. Например, может быть номер CDB 34L, или DGP 47N, или AFR 68M и так далее. Такого номера, как у вас, быть не может.

— Вы в этом уверены? — спросил он.

— Уверена ли я, что мой домашний телефон — его, кстати, нет в справочнике — 381–3645? — удивилась Фиона, приподняв бровь.

Глава 7

Спортзал полицейского управления не уступал по размерам хорошему школьному залу, он был неплохо оснащен, вовсю работали кондиционеры, и сейчас, около пяти часов дня, там было малолюдно.

Во всем огромном гулком зале, помимо Мэтью и Блума, тренировались еще двое. Один без устали нанизывал круги на беговой дорожке, другой в темно-синих плавках занимался штангой. Палящее солнце пробивалось сквозь стекла высоких, широких окон, стояла ясная погода. Как, впрочем, и вчера. В городе поговаривали, что это проделки русских. А у них там гласность. Новые идеи с трудом приживались в штате Флорида.

Блум был в серых тренировочных штанах и такой же футболке, с эмблемой полицейского управления Калузы. Мэтью натянул черные спортивные брюки и белую тенниску. Оба были в кроссовках. Блум возвышался над Мэтью сантиметров на десять и был тяжелее его на несколько фунтов. Он предполагал обучить Мэтью таким приемам борьбы, которые сводили на нет это преимущество.

— Ты немного поправился, — покачал он головой.

— На десять фунтов, — ответил Мэтью.

— Многовато, приятель, у тебя даже живот наметился.

— Знаю.

— Походи сюда каждый день, побегай.

— Да, надо бы.

— Столкнись ты с теми двумя ковбоями теперь, они прокатили бы тебя по всей 41-й улице до самого Форт-Мейерса.

Этот кошмар до сих пор преследовал Мэтью. Двое парней из Ананбурга однажды здорово намяли ему бока в баре. Он их догнал и отделал по первое число. Но самое страшное состояло в том, что его охватил страх. Он боялся, что они нападут на его след и ему не поздоровится. Блум постоянно твердил, что успех заключается не в удаче, а в мастерстве. В умении опередить противника и проломить ему башку до того, как он доберется до твоей. Блум втолковывал ему, что поднять руку на человека можно лишь освободившись от страха. Вам никогда не научиться драться по-настоящему, если у вас нет злости на таких ковбоев, которые готовы поиздеваться над вами, прежде чем выпустить вам кишки. Эти парни стали воплощением страха. Для того чтобы их одолеть, придется понатореть в выдавливании глаз и ломке хребтов.

— Если хочешь, давай сначала разомнемся, хорошо? — предложил Блум.

Они подошли к матам. Блум двигался достаточно грациозно для человека его комплекции. Мэтью, с едва намечающимся брюшком, не таким уж пока и солидным, передвигался куда медленнее и был неловок в ближнем бою. Пыхтя и отдуваясь, он крутился около Блума, пока наконец не смог провести стоящий апперкот.

— Порядок, — дернул головой Блум.

Последовал резкий удар в плечо Блума. Борись они по-настоящему, Блуму пришлось бы нелегко.

— Ну что, мы с тобой опять по разные стороны баррикад? — спросил Блум, тяжело дыша, и, сделав ложный маневр, нанес два быстрых коротких удара в челюсть. Было очень больно. Мэтью отступил назад и принялся кругами обхаживать Блума.

— Ты ведешь дело Лидза?

— Да, пришлось взяться.

— Подтверждаешь свою репутацию?

— Какую же?

— Отбираешь самые верные дела. — Блум улыбнулся. Это он так шутил. Три последних дела Мэтью можно было назвать как угодно, только не верными.

— Мы стараемся, ловим преступников и считаем дело сделанным, — говорил Блум. — А тут заявляешься ты и путаешь нам все карты. Скажи, Мэтью, почему бы тебе не сделать мне подарок?

— Что за подарок?

— Стал бы ты прокурором. Мы бы работали в одной связке.

— Да? — удивился Мэтью. — А что, Скай уходит на покой?

В противоположном конце зала штангист занялся боксерской грушей. Ритмичные глухие удары сопровождали их бой. Правда, это нельзя было назвать настоящим боем, они пританцовывали друг против друга, то сближаясь, то расходясь, делая большие круги, и время от времени доставая другого кулаком, пот заливал им лицо, футболки потемнели от влаги.

— Скай метит на Север, в Талахасси, — ответил Блум.

— А что это за крупную дичь он собирается подстрелить, Мори?

— Крупную дичь? — состроил Блум невинные глазки.

— До меня слухи дошли, — сказал Мэтью.

— И кто этот осведомитель?

— Маленькая желтая пташка.

— Что до меня, так я глух, слеп и нем, — сказал Блум.

— Может быть, журналисты чего-нибудь раскопают. Я не теряю надежды.

— Возможно, мы тоже все ждем.

— Чего?

— Спроси у своей пташки. Ну что, на сегодня хватит?

— Вполне, — обрадовался Мэтью.

Они подошли к своим сумкам, вытащили полотенца и принялись вытирать лицо и шею. Оба тяжело дышали.

— Можно тебя кое о чем спросить? — произнес Мэтью.

— Только не об этом деле.

— Нет, про арест Лидза.

— Давай.

— Расскажи мне, как это было.

— Да ничего особенного. Мы пришли к нему утром с бумажником, тем, что обнаружили на месте преступления. Это был явно его бумажник. Он вышел к нам в пижаме и не стал отрицать принадлежность бумажника. По нашей просьбе он пошел с нами. В кабинете капитана мы его допросили, и когда поняли, что ему не отвертеться, подключили Ская.

— Когда это было?

— Ты спрашиваешь, когда появились улики?

— Да.

— Когда позвонил Тран Сум Линх.

— И что он сказал?

— Сказал, что видел человека, который убил его друзей.

— И что дальше?

— Мы устроили очную ставку. Он опознал Лидза и сказал, что уверен, что именно Лидз выходил в ту ночь из дома убитых.

— А когда появился второй свидетель?

— На следующий день. После того как Лидзу было предъявлено обвинение.

— В среду?

— Может быть.

— Пятнадцатого?

— Точно не скажу, но похоже на то, — старался ничего не упустить Блум. — 911-й принял вызов в шесть тридцать утра четырнадцатого августа, во вторник. Звонил их приятель — от этих вьетнамских имен можно сойти с ума, — они всегда ездили вместе на работу, он обнаружил трупы. Ты ведь знаешь, что эти убитые парни днем работали на фабрике, а вечером — в ресторане. В общем, диспетчер направил туда машину Чарли, тот позвонил и подтвердил, что произошло тройное убийство. Капитан сразу же позвонил мне домой, на месте преступления я встретился с Роулзом, было часов восемь утра или чуть позже. Обнаружив бумажник, мы тотчас отправились на ферму Лидза. Я еще не встречал таких богатых фермеров, а ты?

— Бывает и такое.

— Да… — протянул Блум и принялся натягивать оранжевый, с оранжевыми завязками и штампом на спине «Собственность службы охраны побережья США» спасательный жилет. — Короче, в тот же день Тран его опознал, и мы отложили допрос второго свидетеля на другой день. Да, точно, это было в среду, пятнадцатого. Знаешь, зачем я натягиваю этот жилет?

— Вероятно, в спортзале ожидается наводнение, — пошутил Мэтью.

— Очень остроумно, — сказал Блум, но не улыбнулся. — Я собираюсь прикрыть от твоих ударов плечи и шею, понял?

— Скажи, Мори, когда вы приехали на ферму, вы не заметили там следов какого-либо вторжения?

— У нас были иные цели, Мэтью.

— Но вы не заметили следов взлома на дверях или окнах?

— Я же тебе сказал: мы не искали ничего такого.

— Хочу туда кого-нибудь послать, чтобы проверить.

— Конечно, только не забудь доложить Пэт, если обнаружишь что-нибудь.

— Не называй ее так, Мори.

— Но послушай меня, Мэтью. Ты даром теряешь время. Я понимаю, куда ты клонишь. Ты предполагаешь, что кто-нибудь залез к ним и украл эту куртку и кепку, так, да? Но тогда бы ему пришлось вернуться и положить их на место в шкаф. А еще он должен был бы украсть ключи от машины миссис Лидз, подложить ей их снова в сумочку, она лежала на верхней полке шкафа. Конечно, он мог сделать дубликат ключей, которые хранились у Лидза, но тогда кто вернул их на туалетный столик в спальне? Разве не так? Тебе уже известно, что…

— Да, Чарли Стаббс видел…

— Он видел Лидза, подъезжающего к лодочной станции на «масерати» около половины одиннадцатого вечера.

— А если это был не Лидз?

— А кто же?

— Мужчина в желтой куртке и желтой кепке.

— Не забудь, они принадлежали Лидзу.

— Такие кепки в свое время раздавали всем подряд, а куртку он купил в универмаге «Сиерз». Мало ли у кого в городе могли оказаться подобные кепка и куртка.

— По твоей логике, у всех этих гипотетических преступников могли оказаться ключи от «масерати», на которой ехал твой человек в желтой куртке и желтой кепке?

— Да, тут надо подумать…

— А ключи от лодки?

Мэтью вздохнул.

— Да, — твердо сказал Блум, — что касается двух твоих предыдущих дел, я, положим, ошибся. Но на этот раз у тебя не выгорит. Брось ты эту канитель. Мэтью. У Демминг это первое дело в нашем городе, она полностью выложится, чтобы одолеть тебя. Сделай мне одолжение, а? И тебе не придется отмахиваться от неприятностей. Ну, пожалуйста, а?

Мэтью промолчал.

— Ладно, — смирился Блум. — Сейчас я покажу тебе, как меня можно парализовать.

Дома Мэтью на автоответчике ждало два сообщения. Первое было от Уоррена Чамберса о том, что он разузнал номер машины.

— Черт, — не сдержался Мэтью.

И Джессика Лидз просила его перезвонить ей как можно скорее. Он не успел даже переодеться, и самым его страстным желанием сейчас было залезть под душ. И все-таки он отыскал в телефонном справочнике нужный номер и позвонил. На третьем звонке трубку подняла Джессика.

— Миссис Лидз, — сказал он. — Это Мэтью Хоуп.

— А, здравствуйте. Я так рада, что вы позвонили. Сегодня днем я разговаривала со Стивеном, он был так взволнован.

«Да, эти проклятые номера», — вспомнил он.

— Вы знаете, — начал он, — видимо, мы несколько поторопились.

— Что вы имеете в виду?

— Эти номера не зарегистрированы в штате Флорида.

— Не может быть, — воскликнула она.

— Мне очень жаль.

— Это удар для меня.

— Я понимаю.

— Может быть, это машина из другого штата?

— Тринх уверен, что номера флоридские.

— Стивен этого не перенесет.

— Он сказал вам, что это был за номер?

— Да.

— Вам никогда не случалось видеть эту машину?

— Мне?

— Не могла ли она проезжать мимо вашей фермы… или неподалеку… или что-нибудь в этом духе?

— К сожалению, не могу припомнить.

— Представьте себе, если кто-нибудь действительно проник в ваш дом…

— Да, я понимаю, о чем вы говорите. Но мы так уединенно живем, я бы наверняка заметила. Если бы машина проехала мимо дома…

— Да.

— Или повернула бы к нему.

— Да.

— Но нет, ничего подобного не было.

— Кстати, — сказал Мэтью. — Я пришлю к вам своего человека, чтобы он проверил окна и двери. Его зовут Уоррен Чамберс. Я попрошу, чтобы он сначала созвонился с вами.

— Наши окна и двери?

— Да, на предмет следов вторжения.

— Ах да, хорошая мысль.

— Он вам предварительно позвонит.

— Пожалуйста.

Она помолчала некоторое время. Потом произнесла:

— Даже не знаю, как сказать об этом Стивену.

Мэтью тоже не знал, как это сделать.

— Не беспокойтесь, — утешил он ее. — Я попробую позвонить сам.

Фотографическая память Уоррена Чамберса была ему крепкой подмогой на протяжении всей его жизни. Учась в школе, а потом недолгое время в колледже, он отлично справлялся с экзаменами. В то время как его соученики пыхтели над шпаргалками, исписывая манжеты и ладони, он без труда воспроизводил целые страницы книг. Дословно. Казалось, у него перед глазами возникала фотография и он просто считывал текст. Феноменальная память. У него была и абсолютная память на лица. Будучи на службе в департаменте полиции Сент-Луиса ему хватало одного раза взглянуть на фотографию преступника, и она навсегда откладывалась в его памяти. Заметив однажды такого фраера на улице спустя два года, он шел за ним несколько кварталов, пока не выяснил, какую пакость тот замышляет.

Случись Уоррену в ту ночь увидеть номера машины преступника, уж он-то запомнил бы их непременно. Он щелкнул бы своим фотоаппаратом, который устроен у него в мозгу. Оранжевые цифры флоридских номерных знаков отпечатались бы навечно.

Уоррен Чамберс вполне заслужил звание Мистера Память.

Но сегодня с ним случился конфуз.

Он никак не мог вспомнить номер телефона Фионы Джилл.

«Уверена ли я, что мой домашний телефон — его, кстати, нет в справочнике — 381–2645?»

Так она сказала.

Или нет?

Он набрал номер 381–2645 и в ответ услышал рычание, как будто зверя забыли в клетке. Мужской голос бесновался в трубке: почему его разбудили посреди ночи, хотя было половина девятого. Он решил, что произошло неправильное соединение, безупречная память не могла подвести его, и он снова набрал тот же номер. В трубке по-прежнему рычало чудовище, посылая проклятия тем, кто не дает людям спать по ночам…

Уоррен поспешил отключиться.

Он был уверен, что правильно заполнил первые три цифры. Все телефонные номера в Калузе начинались с тройки: 349, 342, 363. Значит, 381. Но как он мог перепутать остальные четыре цифры? Может быть, он запомнил их в неверном порядке? Если так, то сколько существует комбинаций цифр 2, 6, 4 и 5?

Он вспомнил главу по комбинаторике из школьного учебника математики. В памяти всплыла формула 4×З×2×1 = Х, и, применив ее в комбинации 4×3 = 12×2 = 24×1 = 24, он перемножил цифры и получил 24 возможных комбинации с цифрами 2, 6, 4 и 5. Он уже дважды набирал 2645. Значит, оставалось проверить всего 23 варианта.

Он начал с номера 2654, потом набирал поочередно 2564, 2546, 2465 и 2456.

По этим номерам Фионы Джилл не было.

К девяти часам он окончил следующий ряд, поэкспериментировал с шестеркой: 6245, 6254 и так до конца, до 6542, но Фионы Джилл не было и там.

Он подсчитал, что на проверку одного номера он теряет около тридцати секунд, обычно трубку поднимали после четвертого гудка, он спрашивал Фиону Джилл, выслушивал отрицательный ответ и вешал трубку. В каждом ряду было по шесть комбинаций номеров. На них уходило 180 секунд. То есть три минуты или около того, в зависимости от продолжительности разговора.

В пять минут десятого он проверил все номера, начинающиеся с цифры 5. Фионы нигде не было. Он взялся за последний столбик.

381–4265.

— Алло?

— Можно попросить Фиону Джилл?

— Здесь таких нет.

Потом 381–4256.

И 381–4625.

И так до последнего сочетания 381–4562, телефон беспрерывно звонит…

— Алло?

Негритянка.

— Фиона?

— Кто?

— Мне нужна Фиона Джилл.

Ошиблись номером.

Отбой.

Он совершенно упал духом, его хваленая память так его подвела. Он решил, что вкралась ошибка. Она могла также дать неправильный номер. Вполне вероятно, она из-за волнения перепутала собственный номер телефона. Но как же он теперь узнает ее номер, если тот не помечен в справочнике? Он поднял трубку и вызвал оператора. Послышался один гудок, второй.

— Оператор.

— Детектив Уоррен Чамберс, — представился он. — Департамент полиции Сент-Луиса.

— Да, мистер Чамберс.

— Мы расследуем убийство, ищем сестру убитого.

— Убийство, Боже мой, — сказала она.

— Да, ее имя Фиона Джилл, видимо, ее номер…

— Она жертва?

— Нет, сестра. Она живет здесь, в Калузе. Я хотел бы узнать…

— Как у вас там с погодой?

— Замечательно. Просто отличная погода. Прекрасная летняя погода. Фиона Джилл. Д-ж-и-л-л. У меня нет ее адреса.

— Одну минуту, сэр, — сказала она. Через десять секунд она вернулась. — Извините, сэр, этот номер не помечен.

— Да, я знаю.

— Нам не разреша…

— Речь идет об убийстве, — настаивал Уоррен.

Обычно это срабатывало.

— Простите, сэр, мы не имеем права давать эти номера.

— Да, я понимаю. Могу я поговорить с начальником подразделения?

— Да, пожалуйста, сэр, одну минуту.

Уоррен подождал.

— Мисс Кадмен, — произнес женский голос.

— Детектив Уоррен Чамберс, — представился он. — Мы расследуем убийство в Сент-Луисе, мне необходимо узнать телефон женщины по имени Фиона Джилл, она живет в вашем городе. Вы не могли бы попросить вашего секретаря…

— Где произошло убийство?

— В Сент-Луисе.

— Вы, наверное, шутите, — сказала она и повесила трубку.

Уоррен уставился на телефон.

Да, все-таки не всегда это срабатывало.

Он опустил трубку на рычаг, задумался на секунду и полистал свою записную книжку. Для последнего дела, которое вел Мэтью, Уоррен нанимал двух ребят из пригорода, им вменялось следить за одним домом. Одного из них в тот раз убили, а с другим Уоррен до сих пор поддерживал отношения, но негласные, другие невозможны между белым и черным в этом городе. Он отыскал в книжке домашний телефон Ника Олстона, глянул на часы — двадцать минут десятого — и набрал номер.

— Алло, — отозвался кто-то на том конце.

— Ник?

— Ну?

— Уоррен Чамберс.

— Как дела, Чамберс?

Обрадовался звонку старика Уоррена.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал Уоррен.

— Ну?

Без сомнения, он в восторге.

— Я разыскиваю телефон, — продолжил Уоррен. — По делу, которым сейчас мы занимаемся.

— Где?

— Здесь, в Калузе.

— Я имею в виду, телефон где.

— В том-то и дело. Его нет в справочнике.

— Ты не шутишь? Когда он тебе нужен?

— Сейчас.

— Ты позвонил мне домой.

— Попроси кого-нибудь разузнать!

— Попробую. Ты где?

— Дома.

— В Ньютауне?

Это был район Калузы, где жили цветные.

— Нет, я живу в Гибикусе.

— Давай номер, — сказал Олстон.

Уоррен назвал.

— Как зовут того человека?

— Фиона Джилл, — ответил Уоррен.

— Она из Налоговой комиссии, да? — спросил Олстон.

— Правильно.

— Транспортные средства, да?

— Именно. Мне срочно требуется по номеру машины узнать владельца.

— Для этого будешь звонить ей домой?

— Придется, — вздохнул Уоррен.

— Ну ладно, черт с тобой, я перезвоню.

Он перезвонил через десять минут.

— Ее номер 381–3645, — сообщил он.

— Ах ты черт, — воскликнул Уоррен.

— Да, — сказал Олстон. — Что-нибудь не так?

— Три, а не два.

— Я тебя сразу раскусил, Чамберс, надеюсь, ты понимаешь, что я не занимаюсь сводничеством.

— Очень тебе благодарен.

— Само собой.

— Я этого не забуду. Большое спасибо, Ник, я очень тебе обязан.

— А ты помнишь моего приятеля? — спросил вдруг Олстон. — Чарли Маклина? Помнишь, мы с ним следили за домом?

— Да, помню, — ответил Уоррен.

— Знаешь, мне так его не хватает, — вздохнул Олстон.

Они помолчали.

— Давай-ка выпьем как-нибудь пива, — предложил Уоррен.

— Давай, — согласился Олстон.

Говорить было не о чем.

— Я тебе перезвоню, — сказал Уоррен. — Спасибо тебе.

— Да ладно, — ответил Олстон и повесил трубку.

Уоррен положил трубку и прикинул, не поздно ли звонить Фионе — было тридцать пять минут десятого. Пока он размышлял, зазвонил телефон. Он поднял трубку.

— Алло!

— Уоррен?

— Да.

— Привет, это Фиона Джилл.

Пляжи Калузы меняются в зависимости от времени года. В мае ослепительно белый песок лежит широкой полосой, а в ноябре узкая лента пляжа покрывается ракушками, водорослями и деревянными обломками. Ураганы наводили страх на жителей не только в силу возможного ущерба городу и окрестностям, но и из-за боязни потерять драгоценное прибрежье Мексиканского залива. В районе Калузы было пять островов, но только три из них тянулись вдоль берега, с севера на юг — Стоун-Крэб, Сабал и Уиспер. Два других — Фламинго и Люси — напоминали внушительную гряду камней, пересекающую залив и упирающуюся одним концом в материк, а другим — в Сабал и Стоун-Крэб. Самый большой урон по осени неистовые штормы наносили Стоун-Крэбу, наиболее уязвимому из них.

Десятилетия разгула воды и ветра разорили и смыли некогда великолепные пляжи Стоун-Крэба. Узкая отмель была стиснута с двух сторон бухтой и Мексиканским заливом, войти в нее можно было лишь на шлюпке. За всю историю побережья Бог оказался милостив только к пляжу Сабал, сохранив его в целостности. С недавнего времени этот пляж был отдан нудистам, в результате чего строгим офицерам полиции Калузы приходилось на многое смотреть сквозь пальцы.

Но вольности дозволялись не всем.

Женщины на пляже Сабал могли загорать и купаться без верхней части купальника. Но стоило хоть кому-нибудь даже на мгновение обнажить гениталии, как словно из-под земли возникала голубая полицейская машина и страж закона в полной амуниции гордо дефилировал по песку, опустив голову ниже плеч, изучая береговую полосу, и хватал нарушителя общественного порядка на основании указа, принятого еще в 1913 году, до обретения Калузой статуса города.

На вечернем шоссе, ведущем к пляжу, старый «бьюик» Уоррена был единственной машиной. До основной стоянки было далековато, там, около большой беседки, тусовалась местная молодежь, совершая свои немыслимые племенные обряды. Где-то в стороне звучала акустическая гитара. Тихая мелодия неспешно лилась по округе. Природа, казалось, оцепенела. Уоррен нервничал.

Подобное волнение он ощутил как-то в Сент-Луисе, когда ему с четырьмя товарищами пришлось выбивать с крыши снайпера, тогда они, облаченные в бронежилеты, снесли пожарную дверь и оказались под шквалом огня. Животный страх охватил Уоррена. Навстречу им поднялся совершенно безумный человек. Волосы его вздыбились на макушке, он походил на разбушевавшегося идиота. Но глаза у него были небесно-голубые, пустые глаза, которые блестели на солнце. Страшнее существа в человеческом облике ему тогда видеть не случалось. С тех пор разные типы встречались на его пути, он осознал, что мир перенаселен безумцами, от одного вида которых кровь стынет в жилах. Но случись ему определять ужас, он сразу вспомнил бы того голубоглазого идиота, который поливал огнем залитую солнцем крышу.

Сейчас он не был напуган, просто нервничал.

Потому что…

Ну, в общем…

Фиона извинилась за поздний звонок, сообщила, что ей приятно было с ним познакомиться, и посетовала на невыносимую духоту.

— Я даже не припомню такой жары.

— Я тоже, — согласился Уоррен.

— За два дня ни капли дождя, — усмехнулась она. — Не иначе как русские нашкодили.

— Наверное.

Он не мог понять, зачем она позвонила.

— Хорошо бы в такую ночь искупаться, у вас случайно нет бассейна? — наконец решилась она.

Уоррен не стал скрывать, что живет в однокомнатной квартире на втором этаже в районе Гибикуса без бассейна. Она посетовала на отсутствие в их жилищах бассейна, как славно было бы в такую чудную ночь выкупаться, правда, уже поздновато…

— Да нет, совсем не поздно, — возразил он, взглянув на часы. — Всего лишь двадцать минут десятого.

— Вот бы поплавать при лунном свете, — мечтательно произнесла она.

— Да, неплохо бы, — согласился он.

— Вы тоже так считаете? — поинтересовалась она.

Они помолчали.

Точно так же сегодня днем в офисе Налоговой комиссии шанс витал в воздухе, но его не использовали…

— У меня есть предложение, — собралась с духом Фиона. Уоррену даже в голову прийти не могло, сколько мужества ей для этого понадобилось. — Я подумала, что, может быть, вы заедете за мной…

— Да, — с ходу согласился он.

— Захватите меня…

— Да, конечно, — сказал он.

— И мы поедем на Сабал.

Сабал, мелькнуло у него в голове.

Сердце заколотилось в груди, и взмокли ладони.

Фиона могла предложить любой другой пляж для купания при лунном свете — благо луны хватало на всех, — но она предложила Сабал. Единственный нудистский пляж на побережье.

На ней были сандалии и спортивный костюм на «молнии». Пока Уоррен закрывал машину, она сняла обувь и держала сандалии в руках за ремешки. Он был в джинсах, хлопчатобумажной спортивной куртке и мокасинах на босу ногу. Он подошел к багажнику, открыл его и вынул оттуда полотенца, одеяло и флягу с охлаждением. Во фляге он поставил на лед бутылку из-под апельсинового сока с мартини и банку с деревенским паштетом, которую успел купить во французском магазине на Гайнез-стрит. Он вынул из багажника еще и коробку печенья, бумажные тарелки, пластмассовые стаканчики и кольт 38-го калибра.

— Помочь тебе? — вызвалась Фиона.

— Возьми, пожалуйста, полотенца, если не трудно.

— Конечно, — сказала она. — Давай я захвачу одеяло.

— Нет, не надо, — возразил он и протянул ей полотенца. Захлопнув багажник, он, казалось, впервые внимательно посмотрел на номер машины: ДТЮ 89Р.

Три буквы, две цифры и еще буква. Так она сказала.

Он на минуту опустил флягу на землю, сбросил мокасины и перекинул одеяло через плечо. Флягу он пристроил на другом плече и пошел вслед за Фионой по пляжу. Было время прилива. Ни ветерка, волны тихо бились о берег и ворча отступали. Метрах в трех от воды они расстелили на сером песке одеяло. Уоррен окинул взором безлюдный пляж.

Фиона расстегивала «молнию» на костюме.

— Я собирался тебе позвонить, — сказал он. — Но ты меня опередила.

— Обманщик, — не поверила она.

— Нет, правда.

Она расстегнула «молнию» и повела плечами, освобождаясь от костюма, он соскользнул к ее ногам, и она переступила через него. Она была в узком купальнике-бикини зеленого цвета.

— Я хотел пригласить тебя на ужин, — добавил он.

Она показалась Уоррену ослепительно красивой.

— Это уже что-то, — расплылась она в белозубой улыбке, потом развернулась и побежала к воде. Он проводил ее взглядом. Какая красивая, еще раз отметил он. Интересно, сколько часов занимается аэробикой? Он расстегнул ремень, скинул джинсы и куртку. Оказавшись в боксерских трусах, ощутил неловкость. Хорошо бы было надеть что-нибудь более сексуальное, скажем, огненно-красные итальянские плавки с черными и голубыми переливами. Но у него таких плавок не было.

Она наблюдала за ним из воды.

Высокий мускулистый атлет.

Просто красавец, подумала она.

Длинными прыжками одолев пляж, он с разбегу врезался в воду.

— Вода еще теплее, чем воздух, — сказал он.

— Да, — согласилась она.

— Просто здорово, — сказал он, думая о ней.

— Еще бы. — Она имела в виду его.

— Я не мог позвонить, потому что перепутал твой телефон, — продолжал Уоррен.

Они стояли в воде друг против друга. Лунный свет дрожал на поверхности воды, вокруг на воде словно поблескивали серебряные монетки.

— Стыдно, — пожурила она.

— У меня хорошая память.

— Скорее всего тебе захотелось его забыть.

— Зачем мне этого хотеть?

— Не знаю. Возможно, ты меня боишься.

— Нет, нет.

— Я ведь старше тебя — поопытнее.

— В этом ты права, — согласился он.

— Несомненно. — Она загадочно улыбнулась.

— Ты очень красивая, — не сдержался он.

— Ты тоже.

Они нежно коснулись друг друга губами. Она удовлетворенно вздохнула.

Он был счастлив.

Они пробыли в воде минут десять, ощущая на губах вкус единственного поцелуя. Ночь томила ожиданием.

— Как бы ты смог мне позвонить, если забыл мой телефон?

— У меня приятель работает в полицейском управлении, он мне помог.

— Сколько хлопот!

— Да.

— Напомни-ка мне его, — попросила Фиона.

— 381–3645, — выпалил он.

— Нет вопросов.

— Теперь-то не забуду, — произнес он, проведя пальцем по лбу.

— Сколько хлопот, — повторила она, притронувшись губами к его щеке.

Они стояли почти у берега. Уоррен обнял ее и привлек к себе. Она обвила его руками за шею. Крепко поцеловала. Его руки скользнули вниз. Она еще крепче прильнула к нему.

— Господи, — выдохнула она.

Держась за руки, они шли по безлюдному пляжу. Ярко светила луна на усыпанном звездами небе. Они были одни, окутанные ночью, одни во всей вселенной.

— Я захватил мартини, — признался он.

— Очень предусмотрительно, — похвалила его Фиона.

Он отвинтила крышку фляги, достал паштет. Она с удовлетворением наблюдала за его жестами. До чего же ему идут боксерские трусы и модная стрижка! Она было потянулась снять верх купальника, все одно они на нудистском пляже, но решила предоставить это мужчине.

Он открыл коробку печенья, достал белый пластмассовый нож и пару пластмассовых стаканчиков.

— Я налью мартини, если ты сделаешь бутерброды, — сказал он и протянул ей белые бумажные тарелки.

Он любовался ее длинными изящными пальцами, лунными бликами, играющими на ее высоких скулах и безупречном носе. Она так старательно размазывала паштет на печенье, склоняясь над тарелкой.

— Красивее тебя женщины я не встречал, — сознался он.

— Ты очень милый, — подняла она на него свои томные глаза.

— Пластмассовые стаканы не очень подходят для мартини, — смутился Уоррен.

— Сойдут, — успокоила его Фиона.

— Я забыл про оливки, — вспомнил он.

— А кому здесь нужны оливки? — спросила она.

Он разлил вино.

— Я очень люблю мартини, — призналась Фиона.

— Я тоже.

Они прикрыли флягу крышкой. Получился маленький столик, на котором стояла тарелка с бутербродами и бутылка с остатками мартини. Лунный свет играл в ее волосах, касался ее груди, чуть прикрытой купальником. Он вдруг ощутил, что умрет, если она снимет купальник. Он мысленно молил, чтобы она не делала этого дешевого жеста. Но Фиона Джилл была не из дешевых женщин.

— Ты смотрел «Отсюда к вечности»? — прервала она молчание.

— Кажется, да. Ты имеешь в виду фильм? Да, смотрел по телевизору.

— Нет, я не имею в виду сериал…

— Нет, нет, фильм. С Бертом Ланкастером и Деборой Карр.

— Какое крепкое, но хорошее вино.

— Спасибо.

— Мне оно напомнило этот фильм.

— Да?

— Вернее, один эпизод из фильма.

— Какой, Фиона?

— Волны накатываются на берег, и они на пляже занимаются любовью, — сказала она.

Его сердце усиленно забилось.

— Волны накатываются на берег, — повторила она и посмотрела в сторону моря. — А ты не обратил внимание, что в кино почти не показывают любовных сцен с неграми. Разве что иногда по телевизору. Ты можешь представить себе Билла Косби в любовной сцене?

— Мне кажется, я видел такие сцены, — сказал Уоррен.

— Да, и в каких же фильмах? — спросила она.

— Вроде бы Грегори Хайнз снимался в таких сценах.

— Я не видела ни одной сцены с целующимся Эдди Мерфи.

— А в том фильме, где он играет вождя африканского племени и отправляется за невестой? Вот с ней-то он и целовался.

— Ты уверен?

— Да.

— А почему бы тебе не поцеловать меня? — спросила Фиона.

Отставив стакан, он опустился на одеяло и страстно поцеловал ее.

— Мне нравится, когда ты целуешь меня, — прошептала она.

— Я без ума от твоих губ, — тихо произнес он.

Уоррен оттянул купальник и дотронулся до ее обнаженной груди. Соски затвердели. Вероятно, от воды, решил он, хотя вода была теплой.

— Они боятся, — ухмыльнулась она.

— Чего же? — не понял он.

— Показать, как негры занимаются сексом, — сказала она.

— Это точно, — согласился Уоррен.

— Они боятся, что разразится буря, — переливчато рассмеялась она.

Он поцеловал ее в смеющийся рот. И потянулся к купальнику. Ее грудь обнажилась.

Она откинулась назад.

Он поцеловал ее соски.

Ее рука нежно скользнула вниз по его бедру.

— Как ты думаешь, то, что говорят о нефах, правда? — спросила она.

Это могло значить лишь то, что она не знала белого мужчину и не могла сравнить. Он надеялся, что так оно и есть. Ему хотелось верить, что она вышла замуж девственницей и принадлежала одному мужу. Это, конечно, фантазии, но он чуть было не решился спросить ее об этом. Вместо этого он погладил ее по животу и положил руку под узенькие бикини.

— Я думаю, они правы, — сказала она.

— Да, — согласился он.

— Я говорю о темнокожих мужчинах, — уточнила она.

— Да, — повторил он, поглаживая ее пальцами.

— Они трусят показать настоящую любовную сцену, — произнесла она.

— Да, — сказал он, прерывисто дыша.

— Они боятся, что сексуальные негры заполонят улицы и… — В подтверждение своих слов она крепко прижалась к нему, — …насладятся всеми белыми женщинами в этой стране.

— Так оно и будет, — сказал он. От возбуждения у него перехватило дыхание.

— Разве ты не хочешь меня поцеловать? — спросила она.

Он поцеловал ее.

От предвкушения наслаждения у него закружилась голова.

— Эй, поаккуратнее на поворотах, — попросил он ее.

— Нет, — возразила она.

— Что ты делаешь? — воскликнул он.

— Ничего особенного, — отозвалась она.

— Разве так…

— Они показывают только любовные игры белых, — ее рука действовала вполне недвусмысленно, — и черный секс — им не по зубам. Ну вот, малыш, теперь порядок. Показывают невинные поцелуйчики, от них никогда не дождешься настоящего секса, о нет, да-да, вот здесь, о Господи, они не знают, что такое настоящий секс, Боже мой! — вскрикнула она и приподняла бедра. Он снял с нее трусы и бросил их на песок, расслабленная, она откинулась на одеяло, отдавая себя в его власть. Он молниеносно скинул трусы и взял ее.

— Никогда им не видать ничего подобного, — выдохнула она. — Никогда, Господи.

Глава 8

Дорога к побережью тянется вдоль строительной площадки поместья Твин-Три, которое соседствует с заболоченными землями и заливом Уиллоуби, выходит по Хенли-стрит на Саут-Тамайами-Трейл, где за складом фирмы по производству игрушек сливается с грязной проселочной дорогой. Взору открываются ржавеющие железные днища лодок, сложенных под навесом. За лодками виднеется бетонный дом, где живет Чарли Стаббс со своей женой и золотисто-рыжей собакой по кличке Шадрак. Дом стоит прямо у воды, из окна прекрасно видны все двадцать стапелей, которые он сдает в аренду владельцам лодок.

Общепринятая версия такова, что вечером тринадцатого августа Стивен Лидз снял свою лодку «Блаженство» с двенадцатого стапеля и отплыл в ночь, чтобы убить трех человек.

— У нас когда-то было еще два пса, — рассказывал Стаббс Мэтью. — Сучка по кличке Мешак и кобель Абеднего.

Он наклонился и почесал за ухом большого рыжего пса, довольного таким обхождением: он прикрыл глаза и вывалил наружу язык, его огромные львиные лапы упирались в деревянные доски настила. Стаббс и адвокат стояли около лодочной станции. Через открытую дверь Мэтью заметил на доске с деревянными крючками ключи от лодок, поверх крючков небрежно были выведены краской номера стапелей. Мэтью подумал: была открыта эта дверь в ночь убийства?

— Мы тогда жили на севере, может, слышали, есть такой маленький городишко Вест-Довер, в штате Вермонт. Славные места, но зимой лютый мороз. Мы с женой переехали сюда в сорок седьмом, мечтали приобрести мотель, а смогли купить только лодочную станцию, хотя я в лодках ни черта не разбирался. Как-то зимой, еще в Вермонте, пропали у нас две собаки, Мешак и Абеднего, мы тогда решили, что их украл какой-нибудь заезжий лыжник из Нью-Йорка, там в цене породистые собаки. А наши были — глаз не отвести. Моя жена рыдала от горя. Она безумно любит собак, особенно сук. Но вот весной звонит мне наш сосед, смотритель охотничьего домика, и рассказывает, что чистил он пруд от веток и всякой дряни и наткнулся на дне, как ему показалось вначале, на двух оленей, но это были собаки. Он мне и позвонил, когда увидел ошейники. Это были наши собаки. Мы решили, что они просто заигрались и провалились под лед, а выбраться не сообразили. Правда, ужасная смерть?

Мэтью подумал, что вряд ли бывает сладкая смерть.

— Моя жена так их любила, — произнес Стаббс таким грустным голосом, почесывая пса за ухом, что Мэтью догадался: старик любил своих собак не меньше жены.

— Мистер Стаббс, — сказал он. — Извините, что приходится вас беспокоить.

— Какое это беспокойство!

— Но мне хотелось бы вас кое о чем спросить.

— Да, конечно.

— Во-первых, я хотел узнать… Там на доске у вас висят ключи от лодок, верно?

— Да.

— На каждом написан номер стапеля?

— Да, всего их двадцать один.

— Мистер Стаббс, а ночью дверь запирается?

— Конечно.

— А в ту ночь, когда Стивен Лидз брал лодку, она была заперта?

— Я на ночь всегда ее запираю. У владельцев лодок имеются свои ключи, а здесь мы держим запасные, на всякий случай, иногда лодку передвинешь или еще что-нибудь.

— Значит, Стивен Лидз воспользовался своими ключами?

— Конечно, своими. Он запасные не трогал, ведь станция была заперта.

— Мистер Стаббс, вы не возражаете, если я подошлю к вам помощника, чтобы осмотреть окна и двери?

— С какой стати?

— Возможно, мы обнаружим следы взлома.

— Поступайте по своему усмотрению, — пожал плечами Стаббс. — Я бы заметил, если бы кто залез. Что такое, старина? — обратился он к собаке. — Есть хочешь, но ведь мама кормила тебя утром. Ты нас скоро по миру пустишь со своим аппетитом, да ладно, пойдем домой, разве я позволю тебе умереть с голоду?!

Мэтью и собака поплелись вслед за ним. Старик достал с полки внушительную пластмассовую миску чуть ли не с голову собаки.

— Налетай, парень, — сказал он, потрепав пса по морде и радуясь его аппетиту. В этот момент к одному из стапелей пытался причалить пятидесятифутовый «Морской луч». Стаббс насторожился.

— Вы только поглядите, каждый раз одно и то же!

На лице капитана лодки застыло хорошо знакомое Мэтью выражение паники, ему не раз приходилось видеть таких растерянных людей, он и сам частенько попадал в подобную ситуацию, когда кажется, что неуправляемая стихия неумолимо надвигается на неподвижный объект и никто не в силах предотвратить столкновение. Ни один человек. Как ни крути руль, как ни налегай на румпель — мало толку, все равно эта чертова лодка…

— Сейчас врежется, — обреченно сказал Стаббс.

Со страшным скрежетом лодка боком протаранила вход в стапель. Капитан попытался дать задний ход, но повернул руль в противоположную сторону. На палубе пыталась сохранить равновесие блондиночка в черном купальнике-бикини, она в равной степени могла быть капитану и дочкой, и подружкой, здесь, на юге Флориды, с этим всегда путаница. На ее лице застыло крайнее изумление, она, казалось, пыталась сообразить, единственный ли это способ причалить. Приложив фантастические усилия, капитан смог подобраться поближе и надрывно крикнул, чтобы девушка прыгала на берег. Она немного поколебалась, потом легко одолела те два фута, что отделяли лодку от причала. В полете одна грудка выглянула из крохотного купальника. Нисколько не смутившись, девица быстро отправила ее на место и обернулась, чтобы успеть поймать трос, брошенный ей капитаном.

— Пойду-ка лучше помогу им, — сказал Стаббс, — пока этот болван не свалился в воду.

Скорым шагом он направился к причалу. Со словами: «Я займусь этим, мисс», — он перехватил у нее из рук трос и ловко уложил его кольцами.

— Давайте другой, — обратился он к капитану и быстро справился с другим концом троса.

— Будем крепить трал? — спросил капитан.

— Разве вам хочется, чтобы она моталась целый день в разные стороны? — с ухмылкой спросил Стаббс.

Минут через десять лодка была надежно закреплена в стапеле. Все это время девушка внимательно наблюдала за происходящим, пытаясь хоть что-нибудь запомнить. Мэтью прикинул, что ей лет двадцать с небольшим. Моложе Май Чим годков на восемь. И что это Май Чим пришла ему на ум? Может быть, потому, что девушка никак не вписывалась в антураж пристани, и Май Чим была во Флориде пришлой.

Стаббс вернулся в док. Он проводил взглядом парочку до стоянки машин и вернулся в домик.

— Стоило бы поменьше трахаться с этой малышкой, глядишь, и научился бы причаливать, может, стал бы даже классным моряком, — проворчал Стаббс. — Когда приезжаешь сюда с севера, то сразу понимаешь, что во Флориде только два стоящих занятия — трахаться и пить. Этот парень из Мичигана здорово освоил оба.

Стаббс покачал головой.

— Когда придет ваш коллега насчет окон и дверей? — спросил он.

— Я переговорю с ним, когда вернусь на службу, — сказал Мэтью. — Его зовут Уоррен Чамберс, он к вам уже…

— Да, на прошлой неделе, — вспомнил Стаббс. — Славный парень. Хохмач. Если уж кто и может что-то откопать, так это он. Нет, ну что за пес, а? Можно подумать, что его месяцами не кормят. — Он в изумлении уставился на свою собаку. Потом обернулся к Мэтью: — Ну, если вы закончили, то я пойду поработаю.

— Пожалуйста, уделите мне еще минутку, — попросил Мэтью. — Послушайте вот это!

— Послушать?

— Да, сэр, — сказал Мэтью и вынул из кармана портативный магнитофон «Сони», который он вчера брал с собой на работу.

— Что это? — спросил Стаббс.

— Я записал кое-что на пленку.

Он нажал на кнопку, пленка завертелась.

— Послушайте.

«Алло, это Стивен Лидз, — сказал мужской голос. — Я хотел вас предупредить, что собираюсь совершить прогулку на лодке, где-то около десяти — половины одиннадцатого, пожалуйста, не беспокойтесь, когда услышите мои приготовления на пристани».

Стаббс уставился на магнитофон.

Он молчал.

Кассета продолжала вращаться.

— Это голос того человека, который звонил вам вечером в понедельник? — задал вопрос Мэтью.

— Можно еще раз прослушать? — попросил Стаббс.

— Ради Бога.

Мэтью перемотал пленку, снова нажал на кнопку.

«Алло, это Стивен Лидз. Я хотел вас…»

— Чертовски похоже на голос мистера Лидза.

«…предупредить, что собираюсь совершить прогулку на лодке, где-то около десяти — половины одиннадцатого, пожалуйста, не беспокойтесь, когда услышите мои приготовления на пристани».

На этот раз Стаббс кивнул:

— Да, это несомненно мистер Лидз.

— Я не об этом хотел вас спросить, — перебил его Мэтью. — Это голос того же человека, который звонил вам в понедельник вечером?

— Как вам сказать… — сказал Стаббс. — Прокрутите еще раз, ладно?

Мэтью дал ему прослушать запись еще раз.

«Алло, это Стивен Лидз. Я хотел вас предупредить…»

— Нет, — твердо ответил Стаббс.

Мэтью нажал на кнопку «стоп».

— Я уверен, что это голос мистера Лидза, — сказал Стаббс, — но мне звонил другой человек.

Сколько же здесь этих чертовых окон и дверей, никак не меньше, чем в каком-нибудь водевиле на Бродвее. Прямо рай для взломщика. Да шепни какому-нибудь громиле, что на Тимукуэн построили такой домище, где при стольких окнах не подумали об охранной сигнализации, он просто в штаны наделает от радости. Даже матерый взломщик обрадуется таким нежданным каникулам.

Заурядным взломщик начнет с окон. Всех его способностей хватит лишь на то, чтобы разбить окно. Высадил стекло, и все дела. Даже если он мастер взламывать замки на окнах и проникать сквозь двери, а он этого не умеет, он не станет попусту тратить время. Куда как проще разбить окно кирпичом или молотком, залезть внутрь, быстро похватать все, что попадется под руку, и смыться.

Матерый взломщик умеет обращаться с замками и охранной сигнализацией. Для него нет препятствий, он справится с любыми запорами, с какой стати нарываться на неприятности? Звук разбитого стекла знаком каждому. Даже если на расстоянии пяти миль отсюда кто-нибудь мирно похрапывает, то, услышав звон разбитого стекла, непременно вскочит с кровати и в страхе примется названивать по телефону. Проникнув подобным образом в дом, вы объявляете всему свету о намечающейся краже со взломом. Это равнозначно тому, что ходить по округе с парой цимбал. Профи пользуется дверью. Уоррен когда-то читал книгу «Двери» о взломщиках, только не помнил автора.

Проникнуть в дом Лидзов вовсе не составляло труда. Даже двухлетний несмышленыш смог бы спокойно зайти в дом. Запора не было ни на одном окне. Входная дверь и несколько других дверей с внешней стороны дома были защищены детскими замками, которые закрываются при помощи маленькой кнопочки, такие замки ставят в ванных комнатах. Если кому-то необходимо ворваться в дом, такие замки не преграда. Раздвижные двери с фасада дома были оборудованы защелками под ручками, они легко открывались с помощью отвертки. Уоррен искал на дверях и окнах следы насильственного вторжения, которые позволили бы с уверенностью сказать, что дом подвергся взлому, но он понимал, что это бесполезная затея. В этот дом можно проникнуть безо всяких ухищрений. Было бы желание. Да и то не слишком выраженное.

Он проверял дверь, одну из последних дверей…

Конец уже близок.

Он нажал на ручку и совсем не удивился, когда дверь распахнулась без малейшего усилия с его стороны.

— Помочь вам? — услышал он голос за спиной.

Уоррен обернулся.

Перед ним стоял высокий, никак не меньше 190 сантиметров, симпатичный белый парень в рабочем комбинезоне и массивных грубых ботинках. Уоррен прикинул, что ему лет двадцать шесть — двадцать семь. Короткие рукава рубашки еле сдерживали резко очерченные бицепсы. На правом предплечье у него красовалась толстозадая обнаженная русалка. Рыжие волосы падали ему на лоб. Зеленые глаза с хитринкой. Он улыбался не слишком дружелюбно, что вполне оправдано, ведь грабитель пойман на месте преступления. Возможно, он радовался, что застукал на месте преступления «негритоса». Поди разбери, что на уме у этих типов, они все чертовски дружелюбны и вежливы.

— Миссис Лидз знает о том, что я здесь, — поспешил обезопасить себя Уоррен.

— Не сомневаюсь, — ответил парень.

— Меня зовут Уоррен Чамберс, я работаю на адвоката Мэтью Хоупа, который ведет дело мистера Лидза.

С неизменной улыбкой рабочий продолжал изучать Уоррена.

— Спросите у хозяйки, — неуверенно произнес Уоррен.

— Непременно. Пойдем-ка со мной?

Выражение его глаз не оставляло сомнений относительно подтекста произнесенной фразы: а то потом костей не соберешь.

Как два закадычных друга, совершающих утренний моцион, завернули они за угол дома. Всего полчаса назад Уоррен разговаривал на этой террасе с Джессикой Лидз. Она сидела за чашечкой кофе рядом с круглым стеклянным столом лицом к бассейну. Под нейлоновой накидкой сочного зеленого цвета угадывалась ночная рубашка. Она сидела, закинув ногу на ногу. Джессика предложила ему кофе, но он под предлогом срочной работы вежливо отказался. Он-то предполагал отыскать следы взлома, откуда ему было знать, что попасть в дом не составляет труда. Миссис Лидз на террасе не было. Посуда была убрана.

— Я с ней только что разговаривал, — растерянно сказал Уоррен.

— Ага.

— Я частный детектив, — продолжал он убеждать парня. — Позвольте, я покажу вам лицензию.

— Всю жизнь мечтал увидеть, — буркнул тот.

Он внимательно следил, как Уоррен полез в карман пиджака. Он был настроен сурово: попробуй только вытащить нож или еще что-нибудь! Но Уоррен вытащил из бумажника закатанное в пластик удостоверение и протянул его парню в комбинезоне. Удостоверение и лицензия класса «А» на проведение частных расследований в штате Флорида стоили ему сто долларов, их нужно было возобновлять каждый год до полуночи тридцатого июня. Он заплатил в придачу еще пять тысяч долларов за право участвовать в расследовании более широкого круга дел, как частных, так и общественных. Парень в комбинезоне остался невозмутимым.

— Зачем вы собирались войти в дом? — спросил он прежним тоном.

В его глазах читалось: «Негру место в поле. Только домашний негр может войти в дом».

— Я не собирался этого делать, — оправдывался Уоррен. — Я всего лишь осматривал дверь. Не могли бы вы мне вернуть удостоверение?

Парень протянул ему документы.

— С какой стати осматривать дверь, если не собираешься заходить? — задал он вполне резонный вопрос и криво усмехнулся. Уоррен уже прикинул, как он станет защищаться. Когда имеешь дело с таким гигантом, бить надо в самые уязвимые места.

— Я искал следы взлома, — по возможности спокойно сказал он.

— Ага.

— Нам нужно проверить, не мог ли кто-нибудь проникнуть в дом в ночь убийства.

— Ага.

— Послушайте, позовите миссис Лидз, пожалуйста. Она все вам объяснит.

— Да, конечно, объяснит. Только я думаю, стоит позвать полицейских, а?

— Хорошо, зовите. — Уоррен уже выдохся.

— Нэд?

Наконец-то Бог послал спасительницу.

— Что случилось, Нэд?

— Ничего не случилось, — бросил через плечо парень.

Нэд. Самое подходящее имя для такого осла в комбинезоне. «Что там случилось, Нэд! Ничего не случилось. Всего делов переломать ему кости».

— Миссис Лидз? — крикнул Уоррен. — Не могли бы вы подойти к нам?

В ответ тишина.

Она что, забыла, что в доме находится частный детектив?

Может, она решила, что он пришел подрезать пальмовые листья на ее ферме? «Пальмовые листья, госпожа? По десять долларов за дерево? Хорошо, годится, моя цена шесть пятьдесят».

— Минуточку, — наконец отозвалась она.

Нэд усмехался.

Уоррен покорно ждал.

Она появилась по крайней мере через десять минут. На ней были модельные джинсы и изумрудно-зеленая футболка. Прямо под цвет глаз. Уоррен подумал, что зеленый — ее любимый цвет. Она, наверное, переодевалась, решил Уоррен. Но ее ноги были босы и под тонкой простой футболкой ничего не было.

— Вам понадобилась помощь? — спросила она.

Почти тот же вопрос задал десять минут назад юный Нэд.

— Нэд решил, что я взломщик, — ответил Уоррен.

— Да?

Казалось, ее это позабавило.

В зеленых глазах сверкали искорки, губы растянулись в улыбке.

— Я заметил, что он пытается открыть дверь, — пробубнил парень.

— Я знала, что он здесь, Нэд.

— Просто я хотел проверить, вот и все, — пожал он плечами. — Поди знай, кто ломится в дверь.

Он чуть было не сказал: «Какой-то черномазый».

— Это Уоррен Чамберс, — представила его Джессика. — Нэд Уивер.

— Очень рад с вами познакомиться, — сказал Уоррен, но руки не подал. Уивер тоже не пожелал ручкаться.

— Уоррен хочет выяснить, не мог ли кто-нибудь проникнуть в дом, — пояснила Джессика.

— Скажите, миссис Лидз, — поинтересовался Уоррен, — вы когда-нибудь запираете двери?

— Нам здесь некого бояться, — отозвалась она. — Правда, Нэд?

Она сказала это и как-то по-особому взглянула на парня.

Их соединяло нечто неуловимое.

— Кого тут бояться, — ухмыльнулся Уивер и многозначительно посмотрел на хозяйку.

Уоррен сразу решил, что парень крутит шашни с фермерской женой.

Ниточка взаимопонимания, соединяющая Уивера и Джессику, вдруг, подобно тонкому хрусталю, надорвалась. Уивер отбросил со лба прядь волос, освещенная солнцем русалка, казалось, только что появилась на водной глади. Уивер перехватил взгляд детектива.

— Красивая татуировка, — заметил Уоррен.

— Спасибо, — сказал Уивер.

Вновь на мгновение встретились взглядом Джессика и парень.

Копнем глубже, подумал Уоррен.

— Флот? — спросил он.

— Нет, — отмахнулся Уивер.

— Я тоже всегда мечтал о татуировке, — не унимался Уоррен. — Сан-Диего? Здесь, в Калузе, накололи?

— Сан-Диего, — ответил Уивер.

«Значит, не на флоте», — подумал Уоррен.

— Там большая морская база, да? — спросил Уоррен. — В Сан-Диего?

— Понятия не имею, — ответил Уивер. — Я не служил.

Сомнений относительно наколки не оставалось.

— Вы меня, надеюсь, извините, — сказала Джессика и вернулась в дом.

— Я хотел бы проверить оставшиеся двери, — вслед ей сказал Уоррен.

— Мне тоже надо работать, — усмехнулся Уивер.

Растерянный Уоррен остался стоять в одиночестве на солнцепеке.

Вернувшись в офис, Мэтью застал в приемной Патрисию Демминг. Она была одета в темно-голубой летний костюм с белой шелковой блузкой и голубые кожаные лодочки на небольшом каблуке. В руках она держала нечто похожее на телефонный справочник Калузы, хотя это был журнал «Вог» с обзором осенней моды. По стеклу змеились струйки дождя. Вот вам дождь, вот вам и помощник прокурора. Она отложила внушительный журнал.

— Привет, — с улыбкой произнесла она. — Я вас поджидаю.

Мэтью вспомнил, как Эндрю Холмс определил ее стиль выступления в суде: дерзкий, соблазнительный, агрессивный, беспощадный. Он терялся в догадках относительно цели ее визита.

— Проходите, пожалуйста, — пригласил он ее в кабинет.

— Спасибо.

— Кофе? — предложил он. — Напиток?

— Нет, ничего не надо, спасибо.

— Итак? — произнес он.

— Итак, — повторила она.

— Чему обязан?

Патрисия сидела, закинув ногу на ногу. Великолепная женщина. Белокурая, голубоглазая.

— Я решила, что мы могли бы заключить сделку, — начала она.

Удивленный Мэтью посмотрел на нее.

— Я ошиблась?

— Вы ошиблись, — подтвердил он.

— У меня сложилось иное впечатление.

— И на чем же оно основано?

— Я предпочитаю открытые игры, понятно? Морис Блум намекнул мне, что у вас с ним был разговор…

— Ни о какой сделке речи не было.

— Я это знаю. Но разве он не говорил вам, что я готова на сделку?

— Да, что-то припоминаю. Мы с ним друзья.

— Знаю.

— Он предостерег меня, что я могу проиграть это дело.

— Ему, вероятно, не хотелось бы, чтобы Злыдня с Запада уничтожила его друга?

— Он не употреблял таких слов.

— Но меня так называют?

— Да, я слышал ваше прозвище.

— Вы ведь поручили кому-то покопаться в моем досье?

— Да.

— И знаете, что я начинала в Лос-Анджелесе, в фирме «Долман, Радджеро…».

— Да.

— …там-то и окрестили меня Злыдней с Запада.

— Вероятно.

— Я ведь подлая сучка, — усмехнулась Патрисия. — Я тоже времени даром не теряла, могу рассказать о вас, что пожелаете.

— Неужели?

— Диплом юриста вы получили в университете Севера-Запада, женились довольно рано на симпатичной девушке из Чикаго, несколько лет спустя развелись, но потом возобновили свои отношения с ней, сейчас вы друзья. У вас четырнадцатилетняя дочь, красавица и умница, она посещает частную школу в Массачусетсе. Уголовным правом заинтересовались недавно, до этого специализировались по недвижимости, разводах и всему прочему.

— Именно что прочему, — сказал Мэтью.

— Так. По моим сведениям, вам до недавнего времени сопутствовал успех…

Мэтью отметил ее оговорку про «недавнее время».

— …в защите таких убийц, как Стивен Лидз.

— Протестую, — улыбнулся он.

— Протест принят, — улыбнулась она в ответ. — Кстати, кое-кто в городе считает вас лучше Бенни Фрейда.

— Вы мне льстите. Я принимаю это в качестве комплимента.

— Конечно. Но Бенни — настоящая акула. Как и я.

— Я так и понял.

— В таком случае вам повезло, — заметила она.

— В чем же?

— Я сама пришла к вам предложить сделку.

— Мой клиент невиновен.

— Нет, Мэтью, нет.

— Да, да, Патрисия.

— Скажите пожалуйста, он помнит мое имя! Теперь вы послушайте меня, хорошо? Вы знаете, что у меня на руках, вы видели все материалы.

— Да.

— Но я откопала еще кое-что.

— Может быть, поделитесь?

— Непременно. Я нашла свидетеля, который видел, как Лидз причалил лодку к ресторану «Скандалисты»…

— Я могу надеяться, что получу…

— Непременно, имя, показания, размер бюстгальтера, — округлила она свои большие голубые глаза. — Она также видела, как Лидз садился в машину, которую описал один из моих вьетнамских свидетелей. Зеленый «олдсмобиль кутласс сьюприм».

— Он не разбирается в марках машин.

— Но он смог подробно ее описать.

— Какое там, он даже не был уверен в цвете.

— Он сказал: темно-синяя или темно-зеленая. А новый свидетель утверждает, что машина была зеленой.

— А номера вам она сообщила?

Патрисия вскинула на него глаза.

— Вам известно, что во Флориде нет таких номеров? — спросил он.

— Бьюсь об заклад, вы проверили!

— Да, конечно.

— А вы профессиональнее, чем я предполагала.

— Стараюсь, — усмехнулся он.

— Но я припасла достаточно компромата, чтобы упечь его.

— Верю вам.

— Соглашайтесь на мою сделку, Мэтью.

— С какой стати? Вы так уверены в своей победе…

— Мы бы сэкономили деньги штата…

— Прошу вас, — сказал он. — Не порите ерунды.

— Хорошо, — решилась она. — Скаю необходимо побыстрей сбыть это дело с рук.

— Почему?

— А это уже вопрос к нему.

— Я-то лично жду утреннего выпуска газет.

— Мои условия таковы, — подытожила она. — Вы признаете вашего клиента виновным в…

— Я не хочу даже вас слушать.

— Перестаньте, Мэтью, — попыталась она улыбнуться. — Хотя бы выслушайте меня, я ведь по дороге сюда попала под дождь.

— Такое впечатление, что дождь ходит за вами следом.

— Что делать, мне не везет. Так что вы скажете?

Она широко распахнула свои голубые глаза. Сама Мисс Невинность.

— Если я сейчас выслушаю вас, то вынужден буду сообщить о нашем разговоре своему клиенту.

— Вы обязаны будете сообщить ему, что я готова на сделку.

Мэтью взглянул на нее.

— Ну, что ж, послушаем, — решил он.

— Вы признаете его виновным в трех убийствах, а мы добиваемся смягчения приговора.

— А что это дает моему подзащитному?

— Ваш клиент остается в живых и выходит после отсидки через двадцать пять лет.

— Не забудьте помножить на три, — добавил Мэтью.

— Боже мой, — воскликнула она. — Ведь все дела выделили в отдельные разбирательства?

Святая невинность, неужели она только что об этом узнала!

— А что нам стоит сделать оговорку, что срок будет определен по совокупности преступлений, — улыбаясь, произнесла Патрисия.

— Интересно.

— Стивен Лидз освободится через двадцать пять лет, верно? Разве это плохо, Мэтью?

— А с какой стати судья пойдет на смягчение приговора?

— Я, как помощник прокурора, буду ходатайствовать перед судом о смягчении приговора, сошлюсь на смягчающие обстоятельства, на то, что это первая судимость. Сделаю акцент на том, что преступление было совершено под влиянием крайнего душевного и эмоционального расстройства… У меня это получится, адвокат.

— Возможно, — сказал Мэтью.

— Я приложу все усилия, поверьте мне.

— Н-да.

— Я сильная, Мэтью.

— И чрезвычайно скромная.

— Обсудите этот вопрос со своим клиентом, хорошо?

— Относительно вашей силы?

— Нет, то, что я предлагаю ему шанс выйти из тюрьмы.

— Стариком?

— Стариком предпочтительнее, чем мертвецом.

— В том случае, если он виновен, — сухо произнес Мэтью.

Этот вечер Мэтью Хоуп застал Стивена Лидза за ужином. Тюремный ужин приходился на половину шестого. Отбой объявляли в девять.

— Тяжелее всего переносить распорядок дня, — пожаловался Лидз. Он размазывал на тарелке какое-то вязкое блюдо. — Раз уж в тюрьме нечем занять подследственных, то хотя бы разрешали позже ложиться и вставать не так рано. Но нет, они соблюдают режим. В девять отключают свет, а в шесть утра ты должен быть на ногах. У нас на ферме в такую рань поднимаются одни рабочие. Ну, а что вы об этом скажете?

Он приподнял вилку над тарелкой.

На вилке болталось нечто зеленое, можно было предположить, что это шпинат.

— Один заключенный, он всю жизнь провел в тюрьме, — сердито произнес Лидз, — рассказывал, что каждая порция готовится из расчета три доллара шестьдесят пять центов. Это отпускается из городских средств. Что в наше время такие деньги? Полюбуйтесь-ка. — Он опустил вилку, пища расплылась на тарелке подобно медузе.

— Вчера у меня был брокер, — продолжал Лидз. — Раньше я заглядывал к нему ежедневно, теперь он навещает меня. Разница в том, что я доступен лишь в часы посещений, то есть с утра один час до полудня и после обеда с трех до четырех. Чертов режим. У вас, как у адвоката, свободное посещение. Обычно Берни заглядывает до обеда. Обед еще куда ни шло, можно проглотить. Они получают его из Макдональдса, а гамбургеры или жареный картофель надо постараться испортить. Завтрак тоже терпимый. Но определить ужин слов не хватает. — Он в раздражении дернул головой.

Мэтью принялся изучать содержимое тарелки.

Ему показалось, что у Лидза в руках ржавая вилка.

— Да ладно, оставим это. Я о Берни говорил. Мы каждый день обсуждаем с ним разные бумаги и наши дела, — продолжал Лидз. — Но разве эти посещения можно сравнить с тем, когда я заглядывал к нему часа в два или в половине третьего! Он приходит, рассказывает мне о фирме «Моторола», которая поставляет японским производителям машин радиотелефоны, а я прикидываю, выпадет ли мне еще хоть раз позвонить по радиотелефону. Я в своем «кадиллаке» установил такой телефон. Однажды ночью я застрял на шоссе около Ананбурга, спустилась шина, а кругом ни души, гаражи закрыты, телефонных будок и в помине нет. В ту ночь я и решился оснастить машину телефоном. Так вот, Берни рассказывает мне о радиотелефонах, а я думаю, смогу ли позвонить домой, сидя на электрическом стуле.

— Вы избежите электрического стула, — уверенно сказал Мэтью.

Настал подходящий момент, чтобы передать ему предложение Патрисии Демминг, но он не стал прерывать разговорившегося клиента. В такие минуты человек, бывает, вспомнит какую-либо существенную деталь, которая раньше оставалась без внимания, и это может помочь в почти безнадежной ситуации. Мэтью надеялся, что сейчас Лидз вспомнит нечто важное. Мэтью внимательно слушал рассуждения Лидза. Бенни Фрейд учил его этому. Они не всегда были непримиримыми оппонентами.

— Я стал многое забывать, — грустно вздохнул Лидз. — Особенно свою прежнюю жизнь. Реальное течение жизни заменилось режимом: подъем в шесть, перекличка в шесть десять, душ в четверть седьмого, завтрак в семь, прогулка в восемь, и так весь день. В памяти стираются важные вещи, обыденные обстоятельства. Я уже три дня забываю напомнить Джесси, что мой «кадиллак» готов. Его пообещали отремонтировать к утру понедельника, а сейчас уже вечер среды. Надо бы сказать Джесси, чтобы или она сама, или Нэд забрали машину из мастерской. Не хотелось бы, чтобы ее ненароком задели или сняли какие-нибудь детали. Такое в Калузе случается, наркотики заполонили общество, а где наркотики — там и преступления. Кто бы мог предположить, что мы доживем до такой жизни? Где наша добропорядочная Америка? Мне стыдно и хочется плакать.

Он замолчал.

Похоже было, что он и вправду может расплакаться.

«Приложи все усилия, чтобы разговорить их, — советовал Мэтью Бенни Фрейд. — После паузы подкинь новую тему».

— Сегодня утром Стаббс прослушал запись, — предпринял адвокат новую попытку. — Он уверен, что ему в ту ночь звонил другой человек, это повышает наши шансы доказать, что некто посторонний воспользовался в ночь убийства вашей лодкой.

— Разве это спасет меня от электрического стула?! — Лидз был на грани срыва.

Мэтью изо всех сил старался поддержать разговор, ухватиться за призрачную нить, которая позволила бы распутать клубок событий.

— Кому известна стоянка вашей лодки? — спросил он.

— Десяткам людей.

— Расскажите мне о них.

— Все мои друзья знают об этом, — ответил Лидз. — Многие выходили вместе с нами в море. Но они не станут подводить меня под убийство.

— Откуда такая уверенность?

— Если человек не может доверять своим друзьям, значит, это не друзья.

— И тем не менее, будьте добры, прямо сейчас набросайте имена тех, кого вы брали в море, кто был в курсе ваших дел.

— Хорошо, — обреченно произнес Лидз. По всей видимости, его охватило полное отчаяние; вероятно, он считал все усилия адвоката бесполезной затеей.

— Мой помощник сообщил, что проникнуть в ваш дом можно даже с помощью консервного ножа. Собственно, даже нож — лишнее. Вы уверены, что в ночь убийства входные двери были закрыты?

— Не уверен.

Его голос выдавал абсолютную безнадежность. Казалось, что он мысленно ощущал себя привязанным к электрическому стулу, около которого стоял человек в черном облачении и колпаке с прорезями для глаз в ожидании, когда можно будет захлопнуть дверь и включить рубильник.

— Вы обычно запираете двери на ночь? — спросил Мэтью.

— Не всегда, — ответил Лидз. — Мы живем в стороне от города, там не страшно. И потом, Нэд спит во флигеле около дороги, если что, он бы услышал…

— Нэд?

— Брат Джесси. Наш управляющий. Нэд Уивер.

— Ваш управляющий?..

— Да, мой шурин. Девичья фамилия моей жены — Уивер. Джессика Уивер. Нэд работает у нас с…

Он сделал небольшую паузу. Мэтью и внимания бы не обратил на это, но он слишком напряженно слушал Лидза.

— …прошлого лета, — закончил Лидз.

Мэтью внимательно поглядел на него.

Лидз поднял голову.

«Что-то тут не так», — решил Мэтью.

— Значит, вы не закрываете двери, потому что во флигеле живет брат вашей жены? — спросил он.

— Он крепкий парень, — сказал Лидз.

— Где расположен флигель?

— Почти у дороги.

— Это далеко?

— Ярдов двести-триста.

— Следовательно, при желании кто-нибудь мог проникнуть в дом через незапертые двери? Нэд вряд ли бы услышал, верно? И Нэд мог ничего не услышать.

— Вполне вероятно. Но разве такое можно предугадать, я имею в виду вторжение…

— Давайте выразимся точнее: совсем не трудно войти в открытую дверь.

— Да, конечно, но у загородной жизни свои законы.

— Вы правы, мистер Лидз. Скажите, пожалуйста, вы не могли отдать ключи от «кадиллака» ремонтникам?

— Да, я оставлял.

— Вы отдали им всю связку?

— Конечно.

— А ключи от дома могли оказаться в этой связке?

— Скорее всего да.

— Значит, ключи от дома оказались в гараже?

— Ну… да. Я чиню там машину с незапамятных времен, у меня нет причин им не доверять.

— И ключи от дома доверяете?

— Я уверен, что Джимми не держит ключи на видном месте. Я видел у него на стене закрытый сейф.

— Джимми?..

— Джимми Фаррелл. Владелец гаража.

— Как называется гараж?

— «Силверкрест Шелл». Это по шоссе Трейл.

— А не могли в этой связке оказаться какие-либо другие ключи?

— Мне кажется, там были ключи от машины Джесси.

Мэтью вновь внимательно посмотрел на него.

— У меня на брелке тугое кольцо, очень трудно снимаются ключи, — ответил Лидз.

Мэтью продолжал его изучать.

— Это действительно так.

— Что мы имеем, — подытожил Мэтью. — Получается, что кто-то мог позаимствовать ваши ключи из гаража…

— Нет, я уверен, что Джимми запирает ключи в сейф.

— Однако гипотетически ключи могли оказаться в чужих руках и преступник мог свободно отомкнуть дверь…

— Я думаю, что да…

— …он также мог позаимствовать машину вашей жены.

— В принципе, да.

— Кто-нибудь знал о вашем намерении отвести машину в мастерскую?

— Трудно сказать. Вероятно, я говорил об этом…

— Друзьям?

— Да, наверное…

— Мне нужен список ваших друзей, мистер Лидз, тех, кто был в курсе ваших дел.

— На ферме все знали, что «кадиллака» нет в гараже. Но вряд ли кто-нибудь располагал сведениями, в какую мастерскую я его отвез.

— Надеюсь, ключи от лодки были не в другой связке?

— Конечно, конечно.

— Я так и решил. Какие у вас ключи? С нетонущим брелком?

— Да, в форме буйка…

— Он полый внутри?

— Да.

— Внутрь можно упрятать регистрационный номерок?

— Да. Он у меня красно-белый.

— А у меня бело-зеленый. Где вы держите ключ, мистер Лидз?

— У себя в кабинете, на ферме.

— Где расположен кабинет?

— Неподалеку от входной двери, две ступеньки ведут вниз, там мой кабинет.

— И ключи у вас всегда на одном месте?

— Рядом с дверью, ведущей в гараж, я вбил в стену медный крючок, на который мы и вешаем ключи от машин и от лодки.

— У вас был дубликат ключа от лодки?

— Один.

— Где вы его держали?

— На лодочной станции. Мало ли что…

— Других дубликатов не было? Только два ключа, у вас в кабинете и на лодочной станции?

— Да.

— Вы не могли бы припомнить, куда повесили ключ после того, как вернулись с прогулки, на обычное место?

— Да.

— Как вы думаете, он еще там?

— Понятия не имею. Меня арестовали на следующее утро.

— Джессика мне покажет, где искать ключ, если я обращусь к ней?

— Ну конечно. Он на стене.

— Кто еще знает о том крючке?

— Ну вы же понимаете…

— Что именно?

— Мы с друзьями собирались у нас на ферме, прежде чем выйти в море.

— Ну и…

— В самом конце приготовлений я снимал ключ со стены. Многие это видели. Чего тут скрывать? Тоже мне секрет — ключи от лодки. — Лидз подернул плечами. — Разве такое наперед предугадаешь?

— Не предугадаешь, — согласился Мэтью.

Заранее трудно представить, что будешь замешан в деле об убийстве, подумал Мэтью. Лишь впоследствии обретут важность такие детали, как ключи от дома и от красного «масерати». Только когда начинаешь прокручивать события назад, понимаешь, сколько людей могли проникнуть в дом, открытый, как Мексиканский залив. Что чужак вполне мог прихватить ключи от лодки и машины. В принципе, любой мог поехать на лодочную станцию на красном «масерати», который видел на причале Стаббс. Кто угодно. Иными словами, кто угодно — значит, никто.

Мэтью тяжело вздохнул.

— Мистер Лидз, — произнес он. — Ко мне обратилась Патрисия Демминг…

— Кто такая Патрисия Демминг?

— Помощник прокурора.

— Ах да.

— Она предлагает сделку, — продолжал Мэтью. — Я обязан поставить вас в известность.

Лидз молча кивнул.

— Вы возьмете на себя три убийства…

— Я никого не убивал, — спокойно возразил Лидз.

— Вы признаете себя виновным в трех убийствах, вам дают по совокупности один срок, и мы подаем прошение о смягчении приговора.

— Что это такое?

— В случае согласия судья приговорит вас к пожизненному заключению.

— Но я же их не убивал.

— Вы освободитесь через двадцать пять лет.

— Мне будет шестьдесят шесть лет.

— Зато вы останетесь в живых.

— Господи, я не убийца.

— Что мне ей ответить?

— Посоветуйте, чтобы убиралась ко всем чертям.

— Это я и хотел от вас услышать, — сказал Мэтью. — Спасибо.

Мэтью подошел к таксофону возле здания управления общественной безопасности и по памяти набрал номер прокуратуры, попросив к телефону Патрисию Демминг. Она подошла довольно быстро.

— Привет, — произнес приятный голос.

— Алло, Патрисия, — сказал он. — Я только что разговаривал с моим клиентом.

— И что же?

— Он просил вам передать, что никого не убивал. Он отказывается от сделки с вами.

— Жаль, он поступает опрометчиво, — погрустнела она.

Казалось, она искренне опечалена.

— Дело не в том, что он отказался. Он абсолютно уверен в своей невиновности. Он не убивал вьетнамцев.

— У нас сложилось противоположное мнение, — изменила тон Патрисия.

— Суды как раз и существуют для выяснения истины, — не стал выходить из себя Мэтью.

— Ну, что же, это выяснили, — сказала Патрисия неожиданно севшим голосом. — Вам придется доказать это в суде.

— Постойте, вы переворачиваете все с ног на голову. Мне казалось, что ваша обязанность представить доказательства…

— Я постараюсь вам угодить, — съязвила она. — Всего доброго, Мэтью.

В трубке щелкнуло. Мэтью посмотрел на часы. На толстом металлическом шнуре в пластиковой оболочке — даже странно, что в наше время повсеместного и бессмысленного вандализма он сохранился — висел телефонный справочник. Мэтью полистал его и отыскал номер мастерской «Силверкрест Шелл», опустил двадцать пять центов и взял трубку. Молодой голос сообщил ему, что Джимми Фаррелла уже не будет. Мэтью назвался и пообещал позвонить завтра.

Он полистал справочник и полез в карман за другим двадцатипятицентовиком.

Он колебался.

Какого черта, подумал он, и набрал номер.

Старик имел обыкновение прогуливаться после ужина. Он съедал свой рис, овощи, рыбу, а потом брел вдоль насыпи. Он с опаской глядел в сторону гор. Он находился в Калузе, штат Флорида, а ближайшие горы располагались в Северной Каролине. Зато воды было вдоволь. Если отойти от «Малой Азии» на полтора квартала, свернуть налево к улице US-41, пройдя по ней до поворота на Мемориальные Сады, и пройти на север, то оттуда открывался восхитительный вид на Калузскую бухту. Повсюду водная гладь, тут и там островки, у берега в стапелях и в заливе множество лодок и яхт, отблеск угасающего солнца красит небо и облака в багровый цвет, — от такой красоты щемит сердце.

Старик должен был умереть.

Сегодня вечером.

— Честно говоря, я рада, что вы позвонили, — сказала Май Чим.

— А я рад, что вы уделили мне время, — искренне произнес Мэтью.

— О, я никогда не бываю занята, — улыбнулась она.

Они сидели за столиком на лодочной станции «Марина Лу», в четырех-пяти кварталах от улицы US-41, по которой, заложив руки за спину, шагал Тринх Манг Дук, он мечтательно улыбался, глядя на залив. Перед взором Мэтью и Май Чим открывался тот же пейзаж, которым любовался старик, кусочек городского парка, залив в мягких тонах уходящего солнца и снующие по воде лодки. Солнце минуту назад закатилось за рукотворный остров Фламинго, самый дальний отсюда. Полчаса спустя залив окажется во власти ночи.

Партнер Фрэнк непременно назвал бы хлопчатобумажные брюки и рубашку, которые были в этот день на Мэтью, обносками «третьего мира». Но Мэтью считал, что эта легкая одежда из Гватемалы, Кореи, Малайзии и Тайваня, завезенная в магазинчик неподалеку от арендуемого им дома, как нельзя лучше подходила для жаркой погоды. Тем более что рубашка подобного фасона обладала немаловажным преимуществом: она идеально скрывала те лишние десять фунтов, которые Мэтью набрал, чревоугодничая в Венеции, Риме и Флоренции. Правда, сегодня весы его порадовали: он сбросил два лишних фунта и недели через две надеялся прийти в норму, но чтобы не искушаться, он заказал себе на ужин гриль из рыбы — минимальное содержание холестерина, жира и калорий.

Май Чим занялась бифштексом, размером не уступающим ее родине. Она была одета в бледно-голубую блузку с глубоким вырезом поверх розовой юбки, на ногах у нее были белые сандалии. Ее распущенные длинные иссиня-черные волосы мягко обрамляли лицо. В ушах позвякивали серебряные сережки. Правое ее запястье было перехвачено массивным серебряным браслетом. Она сочетала в себе черты американки и азиатки. И была просто красавицей. Единственное, что не переставало изумлять Мэтью, так это ее здоровый аппетит, более подходящий водителю грузовика, однако при этом ей удавалось счастливо сохранять стройность. Мэтью засомневался в том, что она вообще ест в интервалах между их встречами, его поразила фраза, что она никогда не бывает занятой. Такая красивая женщина?

— Я потратила массу времени, пока не научилась пользоваться ножом и вилкой, — она прервалась на секунду, — теперь же довольно успешно пользуюсь обретенными знаниями, вы не находите?

Она явно имела в виду свой непомерный аппетит. Он вдруг задумался, уж не голодала ли она во Вьетнаме или позже.

— Мне кажется, я похожа на свинью, — весело произнесла она, отправляя в рот очередную порцию бифштекса. Прожевав, добавила: — Я как раз собиралась позвонить вам.

— Да? — удивился Мэтью. — Зачем?

— Чтобы дать вам урок вьетнамского, — загадочно улыбнулась она.

Старик почти подобрался к нему, рано или поздно он вспомнит номер машины, и кто-нибудь может догадаться, что на самом деле видел старик.

В его планы это никак не входило.

Он предполагал незаметно забрать машину от ресторана «Скандалисты», доехать до «Малой Азии», оставить ее под деревом и, облачившись в желтую куртку и нацепив кепку, убить тех троих. Никто не должен был заметить машину. В памяти должна была остаться куртка и кепка. Ему следовало пробраться в дом, перерезать им глотки, спите, мальчики, спокойно, вырвать глаза, отрезать члены. Прямо кровь стынет в жилах от ужаса!

Но старик запомнил номер машины.

Пусть вьетнамец ошибся, напутав с цифрами, но ошибка была не столь велика. Старик сам определил свою участь, его придется убрать. В этом деле не должно быть свидетелей, вдруг возникших номеров машин, определенных следов, по которым можно выйти на него. Старик станет посланником в царство мертвых, кто-то должен передать привет новопреставленным.

Он зашел на лодочную станцию.

Сумерки сгущались.

Остается ждать.

Скоро наступит темнота.

— Помните, я говорила вам о диакритических знаках? — управившись с едой, произнесла Май Чим.

— Да. Седилль и умляут.

— Я заглянула в словарь, это синонимы.

— Конечно.

— Вы мне говорили. Я решила познакомить вас с вьетнамским алфавитом, с некоторыми значками, которые станут понятнее, если их увидишь на бумаге. Я сделала копию алфавита из старого учебника по грамматике, это я и намеревалась сказать по телефону. Может, взглянете? — улыбнулась Май Чим.

Она как-то не очень естественно произнесла последнюю фразу.

Разумеется, он согласился.

Она отложила столовые приборы и потянулась за сумочкой, висевшей на спинке стула. Вынула из сумки сложенный вчетверо листок, развернула его и протянула ему со словами:

— У нас ксерокс на работе.

Буквы чужого языка выглядели очень странно, хотя внешне походили на английские. Может быть, их искажали разные значки и крючочки.

— Это не весь алфавит, — сказала она. — Есть обозначения для тональности. Если хотите, я их воспроизведу, но они слишком напоминают следы куриных лапок. Я не зря упоминала, что вьетнамский язык очень сложен. Одних значков — миллион. Ну, это я преувеличиваю, но достаточно. Можете оставить листок себе.

— Спасибо. — Адвокат положил листок в нагрудный карман.

— Вам пригодится для путешествия в Сайгон, — хитро подмигнула она, давая понять, сколь нескоро он сможет осуществить подобную акцию. Покончив с делом, она вновь обратилась к трапезе, отрезала кусочек мяса и уже было собралась отправить его в рот, как вдруг ее одолел интерес:

— Как вам рыба?

И этот вопрос прозвучал не совсем обычно, как-то чужеродно. Под стать ее экзотической внешности.

— Так себе, — ухмыльнулся Мэтью. — Мой партнер вообще считает, что во всей Флориде не отыщешь хорошей рыбы. За уловом приходится выходить далеко в море, и рыба портится, так утверждает знаток.

— Я прекратила есть рыбу, — сообщила Май Чим. — Во Вьетнаме мы все время ели рыбу, а здесь она некачественная. В этом ваш партнер прав.

— По-моему, тоже. Но не стоит ему об этом говорить.

— Вы довольны своим партнером?

— Да, очень.

— А он женат?

— Да.

— Он счастлив в браке?

— Можно сказать, что они с женой стремятся к этому.

— А вы с женой были счастливы?

— Скорее нет.

— Поэтому вы и развелись?

— Все гораздо сложнее.

— Наверняка тут замешана другая женщина.

— Да.

— А сейчас у вас есть подруга?

— Нет, ничего постоянного.

— Что-нибудь мимолетное?

— Есть женщины, с которыми мне приятно проводить время.

Она покончила с едой и аккуратно положила нож с вилкой на тарелку, вероятно, кто-то подсказал ей, что так принято. Она потягивала пиво и наблюдала, как багровеет небо над заливом. Скоро солнце опустится в море и стемнеет. Ему показалось, что пауза слишком затянулась. Небо совсем почернело.

— Знаете, — она с трудом подбирала слова, непрерывно глядя на синь воды, — я не могу понять, зачем вы мне позвонили.

— Я хотел поближе вас узнать, — сказал он.

Она кивнула.

— Вы хотите сказать, что готовы переспать со мной?

Она спросила серьезно и требовательно, ожидая безусловно честного ответа.

Он решил не лукавить и ответить откровенно.

— Я бы хотел, чтобы это когда-нибудь произошло.

— Когда? — строго спросила она. — Сегодня вечером? Завтра? Через месяц? Через год?

— Мне трудно сказать, — он был в замешательстве, — когда это время может наступить.

— А когда оно может наступить?

— Для этого необходимо обоюдное желание.

— А если я не захочу?

— Тогда ничего не произойдет.

— Получается, что тогда мы никогда не сможем узнать друг друга ближе?

— Я этого не говорил.

— Я азиатка, — сказала она.

— Я знаю.

— Это вас прельщает во мне? Моя азиатская кровь?

— Я вас не тяну в постель, — обиделся он. — Я вас пригласил на ужин. Какое все это имеет отношение к вашему происхождению?!

— Многие мужчины хотят переспать со мной по этой причине. Их привлекает восточный колорит.

Он ощутил себя в джунглях, ведомым прекрасной женщиной, которая в один миг обернулась вьетнамским воином, обвешанным фанатами.

Ему было нечего сказать.

— Я думаю, вы не из таких мужчин, — произнесла она.

Он продолжал молчать.

— Я не знала в жизни ни одного мужчину, — прошептала она, глядя, как тьма сгущается над заливом.

Старик стоял на обочине дороги почти под фонарем и смотрел в сторону лодочной станции. В одной из лодок кто-то играл на укулеле. Тонкий металлический звук, казалось, был послан из другого времени и другого мира, которому принадлежал старик. Многие лодки были освещены. Тени от них плавали в черной воде. Негромкие голоса доносились издали. В мелкий ночной туман изредка прорывался редкий звук укулеле. Старик, склонив голову, завороженно слушал незнакомую мелодию. Наконец он, казалось, очнулся и побрел прочь от пристани.

«Давай, старикан, топай сюда!»

Он снова сцепил руки за спиной, еще ниже склонил голову, маленький, сгорбленный человечек, и засеменил мимо ярко освещенной станции.

«Давай, давай, поспеши!»

Он подходил все ближе и ближе, фонарь остался у него далеко за спиной, впереди его ждала черная стена, он несмело шагнул в кромешную тьму, навстречу своей смерти, где убийца уже занес нож…

«Ах!»

Глава 9

Кабинет инспектора Мориса Блума в здании управления общественной безопасности украшали вставленные в рамку фотографии тех бригад, которыми он руководил, будучи на службе в графстве Нассау на севере. Они висели рядышком с настенными табличками из Главного департамента Полиуш графства Нассау, парой газетных вырезок, упрятанных под стекло из «Нью-Йорк дейли ньюс» и лонг-айлендской газеты «Ньюсдей» с заметкой об отважной операции по захвату двух грабителей банка в Минеоле, бандиты были схвачены полицейским Морисом Л. Блумом. Поблизости висело несколько фотографий его жены. На книжной полке стоял кубок, полученный на соревнованиях по боксу, когда он служил во флоте, и тут же — игрушечный пес Скупи — подарок его девятнадцатилетней дочери. На ошейнике болталась надпись: «Лучшей ищейке в мире. С любовью, Марк».

Блум просматривал свежий номер «Геральд трибюн Калузы». Его внимание привлек заголовок: «КРУПНЕЙШЕЕ ЗА ВСЮ ИСТОРИЮ ФЛОРИДЫ ДЕЛО О НАРКОТИКАХ».

— Я уже решил, что началась третья мировая, — вместо приветствия произнес Мэтью.

— Угу, — ответил Блум.

— Заголовок бросается в глаза.

— Угу.

Статья под броским заголовком начиналась на довольно истерической ноте: утром 21 августа сего года захвачена крупнейшая в юго-западной Флориде партия наркотиков, в так называемом Боливийском районе Калузы арестовано 12 человек. В статье отмечалось, что расследование, которое длилось около четырех месяцев и привело к описываемым событиям, было начато по инициативе прокурора штата Ская Баннистера, явилось совместной акцией прокуратуры и департамента полиции с привлечением штата шерифа, именно это сыграло свою роль в успехе операции по пресечению подпольного бизнеса. В ходе рейда было конфисковано несколько тысяч килограммов кокаина, миллионы долларов наличными и такой арсенал ручного и автоматического оружия, что его хватило бы на оккупацию всей Центральной Америки. В статье приводились жесткие слова Ская Баннистера: «Если вы торгуете наркотиками — мы вас арестуем, посадим и покараем. Долгое время таким людям удавалось избегать наказания. Теперь я лично займусь этим. Мы не потерпим торговлю наркотиками в нашем штате». В конце автор статьи выражал надежду, что эта операция действительно положит конец торговле наркотиками во Флориде.

— Так вот что там готовилось.

— Да, вот это там и готовилось.

— Можно считать, что Скай уже в Талахасси.

— Плакать никто не будет, — скривился Блум.

— Теперь понятно, зачем ему было нужно спихнуть это дело об убийстве.

— Видимо, так.

— Выдвинет обвинения, выслушает приговор и отправится домой к маме.

— Угу.

— Стоит ему проиграть это дело…

— …а проигрыш этот весьма ощутим, Мэтью.

— Да уж.

— Ложный шаг и — прощай, Талахасси.

— Это моя забота, чтобы он проиграл.

— Мне кажется, шансов у тебя негусто, — сказал Блум.

— Ты так думаешь? Неужели реальна ситуация, что мой клиент вчера вечером вырвался из тюрьмы, чтобы побродить по берегу океана?

— Подражательное убийство, Мэтью. Просто и элементарно.

— В тебе берут верх корпоративные интересы, инспектор.

Краткая, в несколько строк, заметка об убийстве появилась на четырнадцатой странице газеты рядом с большим, почти на целую полосу, рекламным объявлением универмага «Куртис Бразерз». В заметке сообщалось, что пять минут третьего ночи полицейским патрулем на магистрали Норт — Тамайами в районе лодочной станции обнаружен труп 68-летнего Тринха Манг Дука, безработного иммигранта из Вьетнама, проживавшего по адресу Танго-стрит, 1224.

Когда Патрисии Демминг указали на очевидную связь данного убийства с недавно совершенным самосудом над тремя соотечественниками убитого, теми, кого обвиняли в изнасиловании, помощник прокурора, еще не успевшая полностью освоиться на новом месте, категорично заявила журналистам, что подобные случаи трудно назвать экстраординарными. «Приходится признать, — отметила она в своем заявлении, — что некоторые убийства совершаются впечатлительными людьми по подобию преступлений, совершенных ранее. В нашем лексиконе такие случаи определяются как подражательные убийства. Смерть господина Тринха — ужасная трагедия. Предположительно, он — случайная жертва, оказавшаяся на пути неуравновешенного человека, алчущего сомнительной славы убийцы, использующего чужой почерк. Я нахожу именно такое объяснение последнему убийству. Нами задержан человек, обвиняемый в первых преступлениях, и мы надеемся, что департамент полиции Калузы приложит все усилия к скорейшему задержанию виновника нового кровавого злодеяния».

— Неплохо у нее язык подвешен, — заметил Блум.

— Чушь собачья, — отозвался Мэтью. — Кто подкинул газетчикам информацию о вчерашнем убийстве?

— Не я, — открестился Блум.

— Знаю.

— Вчера дежурил Паллери, я даже толком не знал, что успели сообщить в газету.

— Труп был изуродован подобно телам тех трех вьетнамцев?

— Один к одному.

— Естественно, чтобы не было сомнений в подражательном убийстве.

— А я уверен, что мы действительно имели дело с подражательным убийством.

— Неужели ты думаешь, что убийца случайно наткнулся на Тринха, свидетеля по делу?

— Нет, это был сознательный выбор.

— По каким соображениям?

— Кто знает. Возможно, Тринх был каким-то образом связан с этим делом. Кто может поручиться, что засело в голове у подобных типов, Мэтью? Они же больны и вряд ли соображают, что делают. Помнится, произошел такой случай. О нем писали все газеты Нью-Йорка. Один парень методично истреблял старушек, потому что за неделю до этого какой-то ублюдок порешил его восьмидесятилетнюю мать. Он убивал исключительно седовласых женщин, похожих мастью на погибшую мать. Кто знает, может, родительница первого убийцы была еще более темноволосой, чем ты, это неважно. Но вот во втором случае все зависело от цвета волос невинных жертв. Черт знает что.

— Ты хочешь сказать, что тут не просматривается мотив убийства?

— В данном случае я соглашусь с Демминг: убийца захотел известности. Ты же знаешь, что такое случается, многие идут на преступления в надежде прославиться, подобно убийцам, имена которых на слуху.

— А если, старина, учесть такой мотивчик — Тринх видел номер машины убийцы?

— Но это же не флоридский номер, — с сомнением покачал головой Блум.

— Знаю. Неужели ты думаешь, что я оставил бы старика в покое, не теребил бы его, пока он не вспомнит того номера?

— Это на тебя похоже, — пожал плечами Блум.

— Разве убийца менее прозорлив?

— Не знаю, чего он там мог понимать, а вообще-то может оказаться, что убийца — дама. Логика преступников отличается от нормальной. Поверь мне, редко можно встретить четкий план убийства. Обычно убивают спонтанно. Агата Кристи — чтение для душегубов. У них с мозгами порядок. Хотя как раз в данном случае классического подражательного убийства преступник был сумасшедшим. Я не исключаю многократного повторения подобных убийств, он будет действовать, пока мы его не остановим. Ему от меня не уйти, Мэтью, клянусь. Я докажу тебе, что был прав. Он у меня будет сидеть рядышком с твоим парнем в ожидании смертного приговора.

— Я обещал, что этого не будет, — произнес Мэтью.

— А не надо было обещать, — усмехнулся Блум.

Они договорились встретиться в маленьком баре «Майами Дели» на Сабал-Кей. День был жаркий, градусов под сорок, а в баре, как сообщила официантка, барахлил кондиционер. Уоррен предложил поискать другой бар, но Ник Олстон отказался — ему жара не помеха. Они заказали кофе и яичницу с беконом. За соседним столиком возле окна сидела упитанная дама в розовых шортах и розовой футболке и обмахивалась меню. За окном по направлению к общественным пляжам Сабала двигалась машина. Олстон с аппетитом поедал яичницу.

— Что тебе на этот раз нужно?

— Компьютер, — сказал Уоррен.

Он придерживался того правила, что если обращаешься к кому-нибудь за услугой — выкладывай просьбу сразу, а не ходи кругами. Это экономит время, а иногда даже вызывает уважение. Он сказал Олстону по телефону, что нуждается в его помощи. Олстон неохотно согласился встретиться, но намекнул, что на сей раз хотел бы получить деньги вперед. Однако теперь Олстон что-то не торопился приступать к делу. Выглядел он неважно.

Его трудно было назвать красивым от природы, но сейчас белки его карих глаз избороздили красные прожилки, грубое лицо было одутловатым и обрюзгшим, грязные соломенные волосы торчали клоками, на щеках пробивалась щетина, и было по всему видно, что с утра он уже прикладывался к бутылке. Было только десять часов, а от него сильно несло алкоголем. Он пробормотал что-то насчет выходного, но Уоррену показалось, что он дружит со спиртным и в рабочие дни.

— Как поживаешь, Ник? — спросил он.

— Тебе что до этого! — огрызнулся Олстон.

— У тебя все в порядке?

— Как видишь, — произнес он, не поднимая головы от тарелки. Он механически повторял одни и те же движения: ребром вилки отделял кусок яичницы и отправлял его в рот. — У Фрэнка в отделе новый парень, — наконец произнес он.

— Как он?

— Вроде ничего.

Он продолжал жевать. Уоррен знаком попросил официантку принести еще кофе. Это была невзрачная блондинка с потрясающими ногами, что подчеркивалось юбкой минимальной длины. Уоррен и Олстон оба обратили внимание на ее ноги, не заметить их было просто невозможно.

— Прикрыть бы ей флагом лицо, — сказал Олстон. — И оттрахать как следует.

Это была старая шутка, но Уоррен улыбнулся.

— Он патрулирует сейчас на второй машине в этом районе, — сказал Олстон. — На той, на которой раньше работал Чарли Маклин. Мы выезжаем по одному, ты же знаешь, но в округе курсируют две машины, чтобы в случае чего можно было получить поддержку. Я пока еще не особо хорошо его знаю, но это не Чарли Маклин, это уж точно.

— Ты долго работал с Чарли?

— О, Господи, да уж который год вместе.

Он говорил о нем как о живом.

— Должно быть, очень тяжело терять партнера, — посочувствовал Уоррен.

— Да уж. Мы с ним очень ладили. Я бы не задумываясь доверил Чарли свою жизнь, да черт побери, о чем это я, сколько раз моя жизнь зависела только от него, не счесть, — кивнул он, поднося ко рту чашку кофе.

Уоррен какое-то время присматривался к нему.

«Настало время воспользоваться моментом», — решил он.

— Ты стал много пить? — спросил он.

— Есть немного, — ответил Олстон.

— Надо тебе бросать, — сказал Уоррен.

— Тебе-то что до этого?

— Да так.

— Ну и отцепись от меня.

— Я подумал, может, я смог бы тебе помочь, — произнес Уоррен.

Олстон поднял на него глаза.

— Да брось ты, — отмахнулся он.

— Я серьезно. Если я могу для тебя что-нибудь сделать…

— Да ладно, мы ведь почти незнакомы. С какой стати ты будешь со мной возиться?

— Не люблю смотреть, как другие попадают в беду.

— У меня все в порядке.

— Ты уже с утра принял, да?

— Ерунда какая, о чем речь! А ты что, проповедник, что ли?

— Просто хочу тебе помочь. Позвони мне, хорошо? Если тебе захочется с кем-нибудь поговорить, просто набери мой номер.

— Ладно, — смутился Олстон.

— Позвони, вместо того чтобы хвататься за бутылку, — повторил Уоррен.

— Да что там, я и правда пристрастился к спиртному, — передернул Олстон плечами и отвернулся. На другом конце зала обладательница пары шикарных ножек наливала кофе упитанной клиентке.

— Ты видел когда-нибудь такие ноги? — спросил Олстон.

— Никогда.

— Хоть сейчас на конкурс красоты.

— Действительно, — улыбнулся Уоррен.

— Откуда такие берутся, — восхищенно покачал головой Олстон.

Какое-то время мужчины молча разглядывали великолепные длинные ноги официантки.

— Иногда задумаешься над тем, что случилось, — начал Олстон, — ведь я даже не предполагал, что стану тосковать по нему, понимаешь? Чарли… Мы ведь всегда завтракали с ним вместе, потом раза два-три за смену встречались где-нибудь за кофе, после дежурства могли распить бутылочку под разговоры о жизни. Болтали обо всем. О женщинах, о работе, о своих планах… Так хорошо, когда есть кому душу открыть. Ведь наша работа муторная, все так надоедает. Сил нет смотреть на все эти безобразия. А тут еще наркотики! Читал сегодняшнюю газету? Фигня это! Прокурор поймал какую-то вшивую банду торговцев наркотиками и думает, что дело в шляпе. Я бы мог его захватить с собою в ночное дежурство, чтобы он увидел, что это дело бесполезное.

— Они хотят вывести из игры наркобаронов, усадив их за решетку, — предположил Уоррен.

— На борьбу с наркотиками отпускаются такие крохи, — посетовал Олстон. — Я пытался объяснить это своей подружке, она работает у нас диспетчером и немного разбирается в нашей работе. Но всего-то она не знает, того, чем мы занимаемся день и ночь. Это поймет лишь партнер.

— Конечно, он испытал все на своей шкуре, — согласился с ним Уоррен.

— Ведь иногда выезжаешь на дежурство с ощущением своей бесполезности, того, что ты не в силах ничего изменить.

— Я это все на себе испытал.

— Где?

— В Сент-Луисе.

— Ну, тогда ты должен понимать.

— Да уж.

— Надо же, ты работал полицейским в Сент-Луисе, — усмехнулся Олстон.

— Ты бывал там?

— Нет, но говорят, что там женщины обвешаны кольцами с бриллиантами, — пошутил Олстон.

— У них есть кое-что еще напоказ.

— Но таких ножек нигде не встретишь, — возразил Олстон. — Я бы прошелся языком от мизинчика до самого паха.

Она подошла к их столику. Высокие каблуки процокали по асфальтовому покрытию пола. Она двигалась раскованно, явно гордясь своими великолепными ногами.

— Кому-нибудь принести кофе? — спросила она.

— У тебя нет сестры для моего друга? — спросил Олстон и подмигнул Уоррену.

Она смущенно улыбнулась. Как себя вести, если один из приятелей негр? Ей не осталось ничего иного, как повторить:

— Так кто-нибудь будет кофе?

— Я бы попросил вас налить погорячей, — вновь подмигнул Олстон Уоррену.

— Мне тоже, — согласился Уоррен.

Девушка долила кофе в обе чашки. Действительно, в ней было примечательного разве что ноги. Наверняка у нее возникали проблемы из-за них. По мнению мужчин, ноги и сексуальность — взаимосвязаны. Этот факт не подвергается сомнению, даже напротив, поддерживается рекламой в журналах и по телевидению. Девушка знала цену своим ногам. Она вскинула голову и, постукивая каблуками, отошла от стола.

Они проводили ее взглядом.

— Н-да, — протянул Олстон.

— Чего уж тут, — согласился Уоррен.

Они сидели и пили кофе. Полная дама поднялась со своего места и направилась к кассе.

— А моя будет получше твоей, — сказал Олстон.

Они фыркнули, словно школяры.

— Не забудь про мои слова, — напомнил Уоррен.

— Хорошо.

— Если задумаешь излить душу — звони, — повторил Уоррен.

— Ладно, запомнил.

— Безо всяких шуток.

— Я понял.

— Хорошо.

— Что ты там говорил о компьютере? — спросил Олстон.

— Скажи, что может значить татуировка?

— Вооруженное ограбление, — не задумываясь, ответил Олстон.

— Вероятнее всего, — кивнул Уоррен.

— Сколько мне ни приходилось сталкиваться с этой публикой, — добавил Олстон, — практически все имели татуировку.

— Меня интересует любая информация о человеке по имени Нэд Уивер. Начать предпочтительней с Сан-Диего.

— Подробности какие-нибудь есть? Компьютер ловит факты.

— Ему лет двадцать восемь — тридцать, здоровенный малый, рост около ста девяноста, похоже, занимался штангой. Волосы рыжие, глаза зеленые, шрамов не заметно. Татуировка на правом предплечье — русалка с пышным бюстом и длинным рыбьим хвостом. Говорит, что в армии не служил, но лучше перепроверить через ФБР.

— Я иду прямо на службу…

— Не забудь потом сказать, сколько ты времени потратишь на меня, хорошо?

— Зачем это?

— Чтобы посчитать, сколько…

— Оставь… — отмахнулся Олстон.

— Но ты же сам намекнул по телефону…

— То тогда, а то сейчас.

Уоррен с удивлением посмотрел на него.

— Понял? — спросил тот.

— Понял, — кивнул Уоррен.

Предварительно созвонившись, в одиннадцать часов утра Мэтью вошел в гараж Джимми Фаррелла. Заметив приближающегося адвоката, тот не спешил оторваться от капота «крайслера». Владелец гаража еще рта не успел раскрыть, но один его вид вызвал отвращение у Мэтью.

Он был лыс, бородат, ростом не выше ста семидесяти семи сантиметров, намного ниже Мэтью, но сбит более крепко. На нем была футболка с желтой эмблемой фирмы «Шелл». Футболка топорщилась на его груди колесом, под короткими рукавами обозначились крепкие бицепсы. Один рукав был закатан вверх, и в складке торчала пачка сигарет. У него были темно-карие глаза и лохматые брови, которые идеально подходили к его внушительной бороде. У него был значительный волосяной покров, несмотря на его обритую лысую голову. Создавалось впечатление, будто основной его пищей были искрящиеся штепсели, а изо рта могли посыпаться пистоны. Он походил на бутафорных борцов, какими их показывали по телевизору. Мэтью готов был держать пари, что он любитель охоты.

— Мэтью Хоуп, — представился он. — Я вам звонил.

Он не решился на рукопожатие, увидев грязные руки Фаррелла.

— Ему сообщили, что его «кадиллак» готов?

— Да. Он собирался переговорить об этом с женой. Или с ее братом.

— А, с этим головорезом, — осклабился Фаррелл, но ограничился одним этим определением. — И когда же они его заберут? У меня здесь не стоянка, и вообще бы не мешало заплатить за работу.

— Он в тюрьме, — не стал вступать в долгие объяснения Мэтью.

— Молодец, — даже не удивился Фаррелл. — Ему бы вести себя поосторожнее — не угодил бы за решетку.

— Мистер Фаррелл, не могли бы вы мне показать, где у вас находятся ключи от машин, которые вы обслуживаете?

— Зачем вам это?

— Это может помочь расследованию дела мистера Лидза.

— Он что, забыл, что давно выбрался из джунглей? — задал вопрос Фаррелл. — Это там можно было вытворять что угодно, но мы живем в цивилизованной стране.

Мэтью пронзила догадка. Фаррелл тоже воевал во Вьетнаме. И возраст подходящий — лет тридцать девять — сорок. В глазах владельца гаража промелькнуло странное выражение, незаметное с первого взгляда. Горькое и циничное недоумение по поводу того, что ему и многим другим пришлось испытать нечто, чего удалось избежать более удачливым гражданам.

— Я верю, что он их не убивал, — сказал Мэтью.

— А если так, то их стоило бы убрать, только без шума. Но я все равно не понял, зачем вам понадобился стенд с ключами.

— Значит, у вас есть такой стенд?

— Вот он, на стене, — сказал Фаррелл, указывая на вытянутый серый металлический ящик, прикрученный болтами к стене прямо у входа. Дверца ящика была полуоткрыта, в замке торчал ключ.

— Он у вас постоянно открыт? — поинтересовался Мэтью.

— Здесь бывают только свои, — ответил Фаррелл.

«И те, кто захочет ненароком заглянуть в гараж», — мысленно подытожил Мэтью.

— Во сколько вы запираете ключи?

— Когда уходим, вечером.

— А днем ключ все время торчит в замке, как сейчас?

— Да, так спокойнее, — ответил Фаррелл. — А то потеряется.

— А куда вы прячете ключ на ночь?

— В сейф.

— Во сколько вы обычно уходите?

— Около шести.

— Все?

— Как правило, да. Иногда кто-нибудь остается подольше. Но в шесть мы прекращаем продажу бензина.

— Да. Жизнь коротка.

— Вы знаете, когда произошло убийство?

— Вроде бы пару недель назад?

— Тринадцатого, ночью, в понедельник.

— А-а.

— Вы не вспомните, во сколько вы ушли в тот вечер?

— Около шести, наверное. Как обычно.

— Когда вы уходили, вы заперли ящик на ключ?

— Да.

— Когда вы его закрывали, ключи мистера Лидза были на месте?

— Думаю, да, зачем бы мне их убирать оттуда?

— Вы знаете, сколько ключей в его связке?

— Да. Я звонил им насчет этих ключей. Напал как раз на этого чокнутого родственничка. Я ему сказал, что не собираюсь отвечать за все ключи на связке, судя по всему, там оказались ключи от дома и еще какие-то. Он пообещал заехать и забрать их. И где же он?

— Мистер Фаррелл, кто еще знает, что в связке есть ключи от дома?

— Вы имеете в виду моих работников?

— Да.

— Если предполагаете, что кто-то мог воспользоваться этими ключами…

— Это не исключено.

— А я так не думаю.

— И все же мне хотелось бы поговорить со всеми, кто имеет доступ к ключам.

— Нас здесь всего трое, — уточнил Фаррелл. — Школьник, работает на бензоколонке, он появляется у нас после школы, часа в три — в половине четвертого. Ему шестнадцать лет, и у него нет надобности заходить в дом.

— Он высокий?

— А что?

— В ночь убийства какой-то высокий тип облачился в куртку и кепку мистера Лидза.

— Денни ростом где-то около ста семидесяти пяти сантиметров, при весе в семьдесят килограммов, — сказал Фаррелл. — Так что он не мог забраться в дом и украсть эти чертовы вещи.

— А кто сказал, что их украли?

— Но вы же сказали, что их видели на чужаке, значит, их украли.

— Кто еще у вас работает? — спросил Мэтью.

— Еще у меня есть механик, ростом под сто девяносто сантиметров, так что вам он как раз подойдет.

— Где он?

— Пошел купить кофе.

— Я подожду, — сказал Мэтью.

Компьютер назывался «Бесси». Странное название. Олстон подумал, почему все компьютеры в мире называются женскими именами. Именами толстых женщин. Девушку из кафе со сногсшибательными конечностями вряд ли могли так назвать. Правда, личико у нее было такое, что приснится — испугаешься, но ее ног не забыть до конца дней. Компьютер не станешь называть именем девушки с такими ногами. Бесси. Хорошо, Бесси, давай посмотрим, что у тебя есть на мистера Уивера.

Он находился в компьютерном зале здания управления общественной безопасности, экран компьютера был у него перед глазами. Его массивные пальцы бегали по клавиатуре, печатал он указательными пальцами. Он походил на человека, играющего на игрушечном пианино.

Экран мигнул вопросом, по каким категориям он хочет проводить поиск.

Он нажал «уг», что означало «уголовный».

Машина заурчала.

На экране появилась надпись: «Выберите одно».

1) город

2) штат

3) страна

4) другое.

Он знал, что стоит нажать цифру «3», то есть поиск в пределах страны, и «Бесси» залезет в файлы ФБР и ему придется торчать тут целый день. Поэтому он нажал «4», что означало поиск за пределами Флориды, потом нажал буквы «КА», то есть Калифорния.

Машина заурчала.

На экране появилось единственное слово: «Год?»

Он нажал кнопку — «неизвестно».

«Промежуток времени?»

Чамберс сказал ему, что парню лет тридцать. Олстон знал, что попадаются детишки, которые впутываются в грязные дела раньше, чем научатся завязывать шнурки, но чем больший промежуток времени он укажет, тем дольше будет идти поиск. Он решил, что десяти лет будет достаточно, значит, тогда Уиверу было лет 17–18, самый подходящий возраст, чтобы вступать в опасные игры с законом, машина даст ему всю информацию за десять лет по настоящее время. Он нажал «1–0» и кнопку «возврат».

«Фамилия?»

Он напечатал: «У-и-в-е-р».

«Имя?»

На экране возникло: «Н-э-д».

«Второе имя?»

Он снова нажал «?».

Компьютер спросил: «Нэд — сокращенное имя? Нажмите „да“ или „нет“».

Он выбрал «нет».

Машина заурчала.

Появилась надпись: «Нет уголовных данных на Нэда Уивера в штате Калифорния», потом снова появился вопрос: «Нэд — сокращенное имя?»

На этот раз он нажал «да».

На экране загорелось: «„Выберите одно“.

1) Нэд — сокращение от Эдмунд.

2) Нэд — сокращение от Эдвард.

3) Нэд — сокращение от Нортон.

4) Все вышеперечисленные».

Он нажал «4».

Около сотни проклятых Эдмундов, Эдвардов и Нортонов Уиверов замелькало на экране.

Олстон был просто создан для своей работы.

Механик Фаррелла действительно оказался рослым малым. Морщинистый и загорелый, он неспешно шагал мимо бензоколонки, по направлению к гаражу, потешно загребая руками. В правой руке держал сверток в оберточной бумаге. К его губе прилипла сигарета. Его маленькую голову венчала бейсбольная шапочка. Он действительно был высоким и походил на пугало, в свои шестьдесят с хвостиком весил где-то около пятидесяти килограммов. Будь у него даже доступ к ключам, невозможно было поверить, что эти мощи оказались способными разделаться при помощи ножа с тремя молодыми парнями.

— Это Эвери Шоалз, — представил его Фаррелл. — Эйв, этот парень хочет задать тебе пару вопросов.

— Ради Бога, — сказал Шоалз. Он положил сверток на прилавок рядом с кассой, затянулся сигаретой, прищурил глаз и сказал:

— Купил только два кофе, не знал, что у нас будут гости.

— Ничего, — улыбнулся Фаррелл. — Я думаю, мистер Хоуп долго не задержится.

Когда Мэтью вернулся в офис, там его уже ждал Уоррен Чамберс. Было около часа дня, и оба проголодались. Они направились на Мэйн-стрит к небольшой галерее в недавно отделанном здании Бернз Билдинг. Галерея была размером с теннисный корт и занимала первый этаж четырехэтажного здания, одного из старейших в центре Калузы, сейчас к нему со всех сторон подступали более современные дома, этакие небоскребы по-калузски. В галерее было несколько ресторанов, где продавали еду навынос. Однако уносить еду было не принято, вы вставали в очередь к одному из прилавков, покупали свой гамбургер или хот дог, стаканчик пива, содовой или молочного коктейля, несли все это к одному из маленьких столиков в открытом дворе, там постоянно звучала негромкая музыка, но было не разобрать, что это за мелодия, скорее всего просто ненавязчивый музыкальный фон.

У Уоррена были хорошие новости.

Первым делом он рассказал Мэтью о татуировке на плече Нэда Уивера и про то, что большинство грабителей делали себе такие татуировки. Это был общеизвестный факт, но Мэтью услышал об этом впервые. Нежелание Уивера распространяться о своей сексапильной русалке возбудило любопытство Уоррена, и он попросил своего приятеля из полицейского управления проверить все, что было в компьютере на Нэда Уивера в период, когда он жил в Сан-Диего, потому что татуировка Уивера была родом оттуда.

Выяснилось, что не только татуировкой он обзавелся в Сан-Диего, но и двадцатью двумя тысячами долларов, не считая мелочи, которые позаимствовал в банке. Они обчистили его с приятелем Салом Джековизом, который участвовал в этом деле как шофер. К слову сказать, это ограбление имело все шансы на успех. Им помешал один из банковских охранников, который умудрился вытащить свой пистолет, «магнум» 44-го калибра, и уставить дуло в лицо Уиверу. Что еще оставалось тому делать, как не выпустить в него всю обойму. Парень был на волоске от смерти, пули легли всего в трех дюймах от сердца, едва не оторвав ему левую руку.

И вновь дело могло выгореть, если бы не уличная пробка. Завязалась перестрелка между убегающими грабителями и полицией Сан-Диего, но на этот раз верх взяли полицейские. Нортон — а это и было полное имя Уивера — и его верный дружок Сальваторе отправились в тюрьму на долгие-долгие годы. Тюрьма называлась Соледад. А прошлым летом…

Вот оно, подумал Мэтью.

А летом прошлого года Уивер был выпущен под залог и приехал во Флориду.

То же самое вчера с небольшими оговорками рассказал ему Лидз.

«Нэд работает у нас… с прошлого лета».

Он хотел, видимо, сказать: «С тех пор, как вышел из тюрьмы».

Эти факты насторожили Мэтью, особенно когда он сопоставил их с рассказом Джессики о том, как она уговаривала мужа нанять убийцу, чтобы отомстить насильникам. Ее брату не привелось добить охранника в банке Сан-Диего, но уж вовсе не потому, что он плохо старался.

— Хотел бы я знать, где был в ночь убийства младший Уивер, а ты?

— Не отказался бы.

— Дело может обрести неожиданный оборот. Согласно эффекту матрешки. Скажем, Уивер мог взбеситься, узнав, что трое насильников его сестры избежали наказания, и стал действовать по своему усмотрению. Он провел в тюрьме девять лет…

— И что из этого следует?

— Он попал за решетку в девятнадцать лет. Девять лет — долгий срок, Мэтью, особенно для такого головореза. И вот он на свободе, а тут три подонка оказались оправданными, и он решает: «Стоп, речь идет о чести моей сестры». Что там охранник, оказавшийся на его пути, эти трое насильников измывались над его сестрой! Так что я подчеркиваю: вполне возможно, он мог решиться на убийство.

— А если сестрица намекнула ему об этом? Она ведь обсуждала такой вариант с мужем.

— Да?

— Да.

— Занятно.

— Это ты верно подметил, — сказал Мэтью.

— Получается, что парень мог быть замешан в этом деле…

— Нет, Уоррен, тут одна неувязочка.

— Какая?

— На месте преступления был найден бумажник Лидза.

Они немного помолчали. Уоррен ел анчилодос, запивая их пивом. Мэтью удовлетворился гамбургерами и диетической кока-колой. За соседним столиком две девицы пытались овладеть китайскими палочками. У них не получалось, все плюхалось обратно на тарелку, что их неизменно забавляло. Каждый вырвавшийся кусок сопровождался довольным смехом.

— В тюрьме овладеваешь основным законом, — начал Уоррен.

Мэтью внимательно посмотрел на него.

— Что лучше туда не попадать.

— К чему это ты?

— К тому, что хорошо бы узнать, как ладит Уивер со своим зятем.

— Здравая мысль.

— Допустим, у них обоюдная неприязнь… почему бы не упечь родственничка за решетку? Всего-то и делов, что кокнуть троих подонков и подвести под подозрение Лидза.

— Вряд ли это осложнило бы жизнь сестре.

— Он отсидел немало, — заметил Уоррен. — В тюрьме, Мэтью, особый кодекс поведения, свои законы. Согласно этому: ты изнасиловал мою сестру — отвечай; я ненавижу мужа сестры — ему от ответа не уйти. Таков тюремный закон, Мэтью, и он не имеет ничего общего с тем законом, который ты защищаешь.

— Я поговорю с Лидзом…

— Я просто предполагаю, — перебил его Уоррен.

— …и спрошу, какие у них были отношения, — докончил свою мысль Мэтью.

— Во всяком случае, он может свободно передвигаться по дому, — проговорил Уоррен. — Ему ничего не стоит взять куртку и кепку Лидза, прихватить ключи от машины сестры, ключи от лодки, вообще все, что ему понадобится, чтобы совершить убийство, и приколоть гвоздику на лацкан Лидза. Но я могу и ошибиться.

— Ты можешь записать его голос на диктофон? — неожиданно спросил Мэтью.

Баннион не находил себе места.

И все из-за номера машины, который запомнил этот старый ублюдок.

2АВ 39С.

Таких номеров не могло быть во Флориде. И все же его убили. Баннион с радостью бы принял версию Патрисии относительно подражательного убийства, однако слишком много совпадений — старик проходил официальным свидетелем по первому делу. Баннион долгие годы проработал в полиции, чтобы не понимать разницу между просто чокнутым и беспросветно больным. Он считал всякого убийцу малохольным. Но тех, кто убивал походя, он принимал за безнадежных.

Убийца Тринха Манг Дука, судя по его действиям, не производил впечатления клинического идиота. Если бы это было просто подражательным убийством, преступник не стал бы рыскать по всей «Малой Азии», чтобы выследить Тринха, а потом прикончить его на лодочной станции. Он бы расправился с первым попавшимся ему азиатом. Но был убит единственный свидетель, запомнивший номер машины. Несуществующий номер.

Любой из этих ублюдков удовлетворил бы убийцу — низкий, высокий, толстый, худой, старый, молодой, — в случае подражательного убийства это не имело бы значения. Схватить его сзади, перерезать горло, выколоть глаза, отрезать гениталии и засунуть их в рот.

Но этот парень специально выглядывал Тринха Манг Дука.

Наверное, он узнал его имя из газет, — это была первая ошибка: никогда нельзя обнародовать имена свидетелей, пока убийца на свободе. А сейчас не факт, что за решетку упрятали истинного убийцу.

Баннион получал деньги вовсе не за то, чтобы ставить палки в колеса собственному начальству. В его задачу входил сбор информации, которая позволила бы прокурору убедительно доказать в суде, что человек, обвиняющийся в тройном убийстве, действительно это убийство совершил. Но он также считал себя обязанным подстраховать Патрисию Демминг, чтобы она не попала на суде в совершенно идиотское положение. Может получиться так, что она содержала в камере предварительного заключения не того, кого надо, а настоящий убийца разгуливал на свободе и убил свидетеля, видевшего номер машины…

Но такого номера не существовало в природе…

Или это номер другого штата.

Тринх Манг Дук утверждал, что номера были флоридские.

2АВ 39С.

Он видел эти номера через стеклянную дверь. Ночью, при полной луне. И машина стояла под развесистым деревом. В некотором отдалении от дома.

2АВ 39С.

Одно из двух, либо это был не флоридский номер, либо…

Но это наверняка была местная машина, оранжевые знаки на белом фоне. Тринх мог, конечно, перепутать буквы и цифры. Но зачем же тогда было его убивать? Если он неправильно запомнил номер, его свидетельские показания не стоят и гроша ломаного. Зачем было его убирать? Если только…

Вывод один: он был чертовски близок к правильному номеру. И он бы его вспомнил, если бы его поприжали. В таком случае ниточка привела бы не к тому несчастному, который томился в тюрьме, а совсем к другому человеку, который и перерезал глотки этим ублюдкам. Тогда логично было убрать старика, пока он не поднапряг свою память. Что же, сэр, рады, что заглянули к нам во Флориду, пришло время вашим предкам принять вас с радостью, а потомкам отпустить со скорбью.

2АВ 39С.

Что же увидел старик?

Баннион взял в руки карандаш и в столбик несколько раз записал:

2АВ 39С

2АВ 39С

2АВ 39С

2АВ 39С

2АВ 39С

2АВ 39С

Внезапно он понял, что такое должен был запомнить Тринх Манг Дук и причину его гибели.

Он пододвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер.

Глава 10

Стивен Лидз находился в тюрьме десятый день, на его лице проступила бледность и угрюмость. Рутина, на которую он жаловался Мэтью, уже начала угнетать его. Подержи его в тюрьме дольше, и он выдохнется, станет похожим на смертника, приговоренного к электрическому стулу.

Они сидели по обе стороны длинного стола, посреди так называемой комнаты для частных консультаций, сокращенно П. С. Р. Это была сумрачная квадратная комнатка для встречи адвокатов со своими подзащитными. Свет проникал сверху из единственного зарешеченного окна. Было девять часов утра, пятница, за окном моросил нудный дождик, капли дождя шлепали по листьям пальм, высаженных вдоль дорожки за окном. В такую мерзкую погоду, когда дождь непрерывно хлещет за окном, эта крошечная унылая комната кажется почти уютной. Лидз сгорбился за столом, положив перед собой сцепленные в замок руки. Он напряженно слушал Мэтью, который интересовался его отношениями с шурином, братом Джессики, и не вышло ли у них ссоры…

— Он у меня в печенках сидит, — не выдержал Лидз.

— Почему?

— Потому что я честный фермер, а он закоренелый преступник. Этого вполне достаточно, об остальном можно не говорить.

— Зачем же вы его взяли работать на ферму?

— Джессика просила ему помочь.

— С какой стати?

— Она считает, что он может вновь попасть в беду. Это ее слова. Но такие типы рано или поздно все равно во что-нибудь впутаются. Я вам скажу, что ограбление банка — это было не первое его дело. Тогда он просто сумел выпутаться.

— А что он натворил?

— Да он совершил все преступления, какие только возможно.

— Вы преувеличиваете.

— Наркотики, убийство, изнасилование, ограбле…

— Изнасилование?

— Да.

— Когда это было?

— Что именно?

— Расскажите-ка все по порядку.

— Первый раз его арестовали за наркотики, когда ему было лет тринадцать или четырнадцать. Судья расчувствовался, и его осудили условно. Он выглядел таким невинным, чистым ребенком. Этакий простой американский парнишка с соседней улицы, трудно даже заподозрить в нем законченного негодяя.

— Можно поподробнее про нападение и изнасилование?

— Ему было в то время шестнадцать лет. Он напал на старушку в парке, выхватил у нее из рук сумку и скрылся. Джесси утверждает, что старушка на следствии опознала другого человека, может быть. Они перевернули весь дом в поисках сумки, особенно комнату Нэда, но так ничего и не нашли.

— А что за история с изнасилованием?

— Нэду было семнадцать, девчонке — тринадцать. К тому же она была умственно отсталой.

— И опять ему удалось выкрутиться?

— Джесси говорит, что он этого не делал. Суд тоже так решил. Его адвокат выставил на суде пять свидетелей, и они подтвердили, что в указанное время он играл с ними в мяч, и суд им поверил.

Эффект матрешки, как говорил Уоррен.

В семнадцать лет Нэд Уивер обвинялся в изнасиловании, и его оправдали.

Много лет спустя его сестра стала жертвой насилия, и вновь оправдательный приговор.

— Но в следующий раз ему не повезло, — продолжил Лидз. — Он ограбил банк. Джесси опять его оправдывает, говорит, что его завлекли силой в это дело. Нэд задолжал какому-то итальянцу некоторую сумму, и тот заставил его участвовать в ограблении, чтобы рассчитаться, понимаете? Джесси так это преподносит, что все упирается в этот долг. Но почему тогда он чуть не застрелил охранника в банке?

— Действительно.

— Он отъявленный негодяй и уголовник, вот почему он это сделал. А в результате, посмотрите, какой ему выносят приговор — девять лет. Ему всю жизнь везло на добросердечных судей и податливых присяжных.

— Но ваша жена считает иначе.

— Да, ее послушать, он сама невинность. Просто ему не повезло в жизни, вот и весь сказ. Но я уверен, он еще что-нибудь выкинет.

— Все аресты были произведены в Калифорнии? — спросил Мэтью.

Он не мог понять, почему компьютер выдал сведения только об одном аресте и приговоре.

— Нет, впервые его арестовали в Южной Дакоте, — пояснил Лидз. — Он был еще подростком, но совершенно испорченным типом. Трудно поверить, что они с Джесси из одной семьи. Она старше его на семь лет, ей тридцать шесть. Их родители погибли в аварии, и она была ему вместо матери. Я думаю, поэтому она и захотела, чтобы он пожил у нас на ферме. Ему было восемнадцать лет, когда они переехали в Сан-Диего, как раз подоспело время ввязаться в очередную историю. Случай с изнасилованием остался позади. Они оказались в новом городе, вновь безупречная репутация, можно начинать все сначала.

— Вы там с ней и познакомились? В Сан-Диего?

— Нет, нет, мы встретились здесь, во Флориде. Она раньше работала манекенщицей, вы знаете?

— Нет, впервые об этом слышу.

— Да, она выступала в разъездном шоу. Мы разговорились, я назначил ей свидание… с этого все и началось.

— Когда это было?

— Мы женаты уже шесть лет.

По его лицу пробежала тень.

Свадьба. Воспоминания. Счастливое прошлое.

А будущее выглядит беспросветным, как дождь за окном.

— Я не знал, что у нее есть брат, — продолжал он. — Когда мы поженились, он был в тюрьме, и Джесси никогда о нем не говорила. Я впервые узнал о его существовании, когда прошлым летом он объявился на ферме. Я хорошо запомнил тот день — самый жаркий день в году…

…Солнце огненным шаром заполнило небо, испепеляя жаром округу, по дороге из города к ним, поднимая клубы пыли, мчалось такси. Лидз был занят чем-то в сарае, сейчас уже и не вспомнить чем. Может быть, латал порванную подпругу — он с малолетства брался чинить кое-какую мелочь. У него руки горели на всякое дело. Он прикидывал, кто бы это мог заявиться к ним из города, и не смог признать человека, который выходил из машины.

Он отложил в сторону подпругу — да, теперь он вспомнил, что занимался именно ею, — и подошел к дому, где парень расплачивался с водителем такси, тот отсчитывал ему сдачу. Ему показалось, что молодой человек очень похож на его жену — те же зеленые глаза, рыжие волосы, только у Джессики они потемнее, скорее каштанового оттенка. Он отмечает это машинально, ему и в голову тогда не могло прийти, что они окажутся братом и сестрой.

Парень оборачивается и протягивает ему руку.

На нем рубашка с короткими рукавами и открытым воротом, голубые джинсы и ковбойские ботинки.

На правой руке извивается наколотая русалка.

У русалки длинные желтые волосы, голубые глаза и хвост, багряные губы, грудь с красными сосками.

Нэд Уивер, представляется заезжий гость, протягивая ему руку.

Это же девичья фамилия Джессики, Джессика Уэллес, Уэллес — по фамилии матери, получается, что парень — ее двоюродный брат или что-нибудь в этом роде?

Куда там, он вовсе ей не двоюродный брат.

Из дома с радостным возгласом босиком выбегает Джессика в коротких шортах и зеленой футболке, парень роняет на землю сумку, широко распахивает ей навстречу объятия, прижимает к себе, ее длинные волосы (она тогда еще не подстригалась) падают ей на лицо, прикрывая волной руки, пряча русалку с желтыми волосами и красными сосками.

«Ах, Нэд, — кричит она, — Господи, как я счастлива тебя видеть!»

— Она писала ему все время, пока он находился в тюрьме, — продолжал свой рассказ Лидз. — У нее был свой абонентский ящик в городе. Я даже не знал, что она предложила ему работать у нас на ферме. Это выяснилось позже, когда мы уже познакомились, смех и восторги стихли и мы пили за встречу возле бассейна.

Мне и в голову не могло прийти, что он уголовник, пока однажды в постели она не поведала мне его печальную, печальную историю. Она всегда выставляла его невинной жертвой, бедный, несчастный малыш Нэд, чище снега зимой. Нортон Альберт Уивер, он был назван так в честь своего отца, который, к счастью, умер прежде, чем его сын стал отъявленным головорезом. Нортон Альберт Уивер, порочный сукин сын. Это выяснилось после того случая с собакой. Это произошло…

…В прошлом году, в конце октября, под занавес сезона ураганов.

Безоблачное небо высится над обильными полями, легкий ветерок дует с залива. На ферме есть искусственный пруд для разведения форели, около которого всегда колготятся птицы, они вмиг рассыпаются, когда на поверхность всплывает крокодил.

В штате Флорида крокодилы находятся под охраной, их отстрел запрещен.

Время от времени кто-нибудь из фермеров или владельцев цитрусовых плантаций подстреливает крокодила, и тогда на столе появляется изысканный бифштекс, хотя об этом не принято говорить вслух. В штате Флорида происходит немало вещей, о которых предпочитают помалкивать и не обсуждать с соседями. Например, дождливую погоду. Или холодную погоду. Или убийство крокодила.

В течение последних лет на столе у Лидзов уже трижды появлялось жаркое из необычного мяса пришельцев, облюбовавших себе для жилья их пруд с форелью. В один из солнечных октябрьских дней в пруду поселился очередной постоялец.

— Мы все слышали, как визжал Джаспер, — рассказывал Лидз. — Совсем как человек. Мы все кинулись к пруду. Крокодил пожирал бедного пса, его пасть истекала кровью — вы когда-нибудь видели крокодильи зубы? Кто-то привязал Джаспера к старому дубу на берегу пруда. Джаспер кружил вокруг дерева, пытаясь спастись от крокодила, пока не кончилась веревка и он не угодил ему прямо в пасть. — Лидз покачал головой. — Это брат Джессики привязал его к дереву.

— Почему вы так решили?

— Да он сам почти признался в этом.

— Когда?

— Сразу после суда. Мы были вне себя, когда огласили приговор и этих троих выпустили после того, что они сделали с Джесси. Нэд сказал тогда, что, будь его воля, он бы этих негодяев посадил на веревку около дуба, как беднягу Джаспера. У меня тогда и мелькнула мысль, что это он расправился с псом, его выдали глаза.

— Значит, он практически признался, что хотел бы их убить?

— В общем-то да. Но суть не в этом, он возжелал поступить с ними как с Джаспером…

— Да, я понимаю. Он сказал это всерьез?

— Без сомнения, — ответил Лидз. — Мы тогда все хотели их смерти.

— Да, но я хочу понять… По-вашему, это была не пустая угроза? Что он вам сказал?

— Насчет мести?

— Да. Вы считаете, он способен был их убить?

— Ну, я…

— Вы считаете, что это дело его рук?

По всему было видно, что эта мысль не закрадывалась в голову Лидза. Братишка Нэд в роли мстителя? Нэд Уивер — Ночной Линчеватель? Но в таком случае…

— То есть вы хотите сказать…

Он впервые задумался над возможностью причастности Нэда к этому преступлению. Если Нэд их нашел и убил, значит, это он подбросил на место убийства его бумажник, это он его подставил…

— Сукин сын, — процедил он.

— Он на это способен? — задал вопрос Мэтью.

— Подлости ему не занимать, — вздохнул Лидз.

— Вы видели его вечером или в ночь убийства?

— Да, он заглянул к нам сразу после ужина.

— Он всегда так поступал?

— Частенько. Джесси его сестра, вы же знаете, они очень близки.

— Зачем он приходил?

— Пожелать доброй ночи. Было около восьми или чуть меньше, мы только что поужинали и собирались включить телевизор.

— Он долго у вас пробыл?

— Несколько минут. Джесси предложила ему пропустить с нами стаканчик, он отказался под предлогом, что у него дела.

— Какие, он не сказал? — поинтересовался Мэтью.

— Нет.

— Во сколько он от вас ушел?

— Примерно часов в восемь или около того. Мы еще не встали из-за стола.

— Его кто-нибудь проводил до входной двери? — спросил Мэтью.

— Нет, зачем? Он сам знает дорогу, он приходит и уходит, когда хочет, в любое время.

— Значит, до двери он шел один?

— Да.

— Он прошел через дом?

— Да, скорее всего.

— Прошел через дом к входной двери?

— Да.

— А вы с Джесси остались сидеть за столом?

— Да.

— Сколько времени он провел в доме?

— Простите, я не понял.

— Он пожелал вам спокойной ночи и пошел к входной двери…

— Конечно.

В ночь убийства кто-то приехал на «масерати» Джессики Лидз на лодочную станцию и взял их лодку. Этот кто-то был в желтой куртке и кепке Лидза, потом его видели около ресторана «Скандалисты» и в районе «Малой Азии». Куртка с кепкой лежали на полке в шкафу прихожей, прямо у входа. Кабинет оставался слева, две ступеньки вниз. Ключи от «масерати» висели на медном крюке в кабинете, там же были и ключи от лодки.

— Вы слышали, как захлопнулась дверь? — спросил Мэтью.

— Я… не могу точно сказать.

— Значит, вы не знаете, сколько времени он пробыл в вашем доме после того, как попрощался с вами?

— Нет, не знаю, — задумался Лидз.

Мэтью кивнул. Во всяком случае, можно строить догадки.

Лидз помрачнел, его глаза потухли, уголки рта опустились. Он понял ход мысли Мэтью, но это его вовсе не обрадовало. Им овладело отчаяние.

— Мы ведь не обязаны искать настоящего убийцу, вы же понимаете, — попытался расшевелить его Мэтью.

— Да, конечно, — согласился Лидз и хрустнул сцепленными пальцами.

— Наша задача доказать, что вы к этому не причастны.

— Да.

— И теперь у нас появилась такая возможность.

— Разве?

— Да, конечно, — уверил его Мэтью. — У нас есть свидетель, видевший номер машины, который, правда, оказался…

— Ваш свидетель мертв, — мрачно заметил Лидз.

— Свидетельские показания Тринха внесены в протокол, у нас есть его заявление, а его смерть может нам помочь.

— Каким образом?

— Убийца Тринха расправился со всеми остальными.

— В материалах следствия записано, что это подражательное убийство.

— Материалы следствия отражают пожелания прокурора.

— Он ненавидел моего отца, — сказал Лидз. — За то, что тот хотел перекупить их земли.

— Я знаю. Пусть вас не беспокоят материалы следствия. Ведь это еще не вердикт судьи и присяжных заседателей.

— Мне кажется, что это одно и то же.

Он склонил голову к своим сцепленным рукам. Дождь на улице продолжал терзать пальмовые листья. Физически ощущалось мрачное настроение Лидза. Мэтью не знал, чем его утешить.

— Мы взяли в оборот Стаббса, — попробовал он закинуть новый шар.

Лидз никак не отреагировал.

— Он готов показать в суде, что в тот вечер не вы звонили ему по телефону.

Молчание.

— Это хорошие новости. Он был их основным свидетелем.

Лидз погрузился в раздумья. Он сидел, разглядывая свои руки, за его спиной шумел дождь. Наконец он поднял глаза и произнес настолько тихо, что Мэтью еле разобрал слова:

— Пускай бы это оказался Нэд. Но если вспомнить, кого он обычно выбирал своими жертвами… — Он тяжко вздохнул. — Охранник в банке случайно попался ему под руку. А все остальные… — Он дернул головой и уставился на свои руки. — Старушка… умственно отсталая девочка… тихая безобидная собака…

Он посмотрел на Мэтью.

В глазах у него стояли слезы.

— Нет, мистер Хоуп, — произнес он, — думаю, это был не Нэд. У него просто духу не хватило бы.

На автоответчике было оставлено сообщение, что звонила Май Чим. Мэтью посмотрел на часы. Полдень. Надеясь застать ее до обеденного перерыва, он набрал номер, который она ему оставила, и на шестом гудке собрался было уже положить трубку, как ему ответил женский голос:

— «Лонгстрит и Пауэрс», доброе утро. Или добрый день, если хотите.

— Утро, — ответил Мэтью. — Еще целых пять минут, как утро.

— Господи, хоть кто-то знает точное время. У вас есть электричество?

— Да, — ответил он. — Вообще не знаю, минутку. — Он включил настольную лампу.

— Да, есть, — подтвердил он.

— У нас отключилось несколько линий, с десяти утра сидим без электричества, — сказала она. — Но жалобы в сторону. Чем могу быть полезна?

— Могу я поговорить с мисс Ли?

— Мэри? Конечно, одну минуту.

«Мэри», — хмыкнул он и стал ждать.

— Алло?

Мелодичный голос с тихой грустинкой.

— Май Чим? Это Мэтью.

— А, привет, Мэтью, как дела? Я так рада, что ты перезвонил мне.

— У тебя все в порядке?

— Да, все хорошо, спасибо. Ты читал о мистере Тринхе?

— Читал.

— Такой был милый старик, — искренне произнесла она.

— Да.

— Мэтью, мне очень стыдно за вчерашний вечер.

— Почему?

— Я себя так глупо вела.

— Вовсе нет.

— Ужасно глупо.

— Перестань.

— Совсем как ребенок.

— Все в порядке, Май Чим, правда…

— Мэтью, мне скоро тридцать один год…

— Я знаю.

— И я давно уже не ребенок.

— Я знаю.

— Мэтью, ты не смог бы сегодня со мной поужинать?

— С огромным удовольствием.

— С учетом того, что я тебя пригласила.

— Буду иметь в виду.

— Хорошо, договорились. Я знаю одно хорошее местечко. Ты можешь заехать за мной в восемь часов?

— Непременно, я заеду за тобой.

— Может быть, нам удастся поближе познакомиться друг с другом, — скороговоркой произнесла она и прервала разговор.

Мэтью еще долго разглядывал телефонную трубку.

Телефон Уоррена Чамберса был хитро устроен, можно было легко, без ведома собеседника записать разговор. Для этого требовалось просто включить автоответчик, набрать нужный номер и, дождавшись ответа, одновременно нажать две кнопки — «запись» и «старт». И никаких посторонних звуков, которые могли бы насторожить абонента. Операция проходила, что называется, негласно.

Он звонил из своего маленького офиса, некогда принадлежавшего фирме «Расследование Самалсона», пока владелец фирмы Отто Самалсон не отошел от дел. А отошел он по той причине, что его застрелили.

Убийства частных детективов — это скорее удел боевиков и романов, но Отто ухитрился выполнить этот трюк в жизни. Его партнер, китаянка, имени которой Уоррену теперь и не вспомнить, сразу же после трагедии уехала на Гавайи, и до недавнего времени офис пустовал, пока в него не въехал Уоррен. Он арендовал помещение и выкупил мебель у человека, купившего все это вместе у наследников Отто.

Дверь с матовым стеклом вела в приемную «Детективного агентства Чамберса» — загроможденную мебелью комнату размером шесть на восемь футов. Посредине стоял деревянный стол с пишущей машинкой, стул, напротив стола — зачехленное кресло, зеленая металлическая картотека, книжные полки, ксерокс, вешалка, со всех стен на посетителей смотрели с фотографий мать Уоррена, его две сестры с семьями, оставшиеся в Сент-Луисе. Уоррен разработал теорию: если вы обратились к человеку, у которого все стены увешаны фотографиями негров, вам стоит хорошенько присмотреться к хозяину кабинета, и окажется, что сам-то он тоже негр.

Секретаршу Уоррену пока заменял автоответчик. Время от времени ему требовалась посторонняя помощь, но эти люди, как правило, работали не в его приемной. Сам кабинет был просторнее приемной — футов десять на восемь, но на этом отличия и кончались, в нем царил не меньший беспорядок. Правда, он имел одно большое преимущество — окно, вид из которого ограничивался зданием на противоположной стороне улицы, но тем не менее возникало ощущение раздвинутого пространства.

Уоррен, набирая номер, краем глаза наблюдал за бегущим по стеклу дождем. На третьем гудке трубку сняла Джессика Лидз. Уоррен представился, они обменялись несколькими вежливыми фразами о погоде, и он спросил, нельзя ли переговорить с Нэдом Уивером. Он специально избежал фразы: «Могу ли я поговорить с вашим братом?» Ему показалось, что пока не следует раскрывать карты. Она попросила его подождать. Во время вынужденной паузы он нажал обе кнопки: «запись» и «старт». Пока что пленка фиксировала полную тишину, но не стоило рисковать, какой-нибудь предательский щелчок мог насторожить Уивера. Дождевые капли на стекле накатывались одна на другую. За окном было мрачно и уныло. Он терпеливо ждал.

— Алло?

«Это останется на пленке», — подумал он.

— Алло, это мистер Уивер?

— Да.

— Уоррен Чамберс, надеюсь, я вам не слишком помешал?

— Нет.

— Во-первых, я хотел бы извиниться за ту путаницу, что у нас с вами вышла. Я понимаю…

— Да ладно.

Лишнего слова не скажет.

— Я, конечно, мог сойти за грабителя…

— Я сказал — ладно.

Три слова. Уже неплохо. Надо будет поставить вопрос так, чтобы он был вынужден промолвить четвертое.

— Если у вас есть время…

— Да.

— …я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Пожалуйста.

— Мистер Уивер, как часто мистер Лидз отправлялся на морские прогулки при луне?

— В смысле?

— Катался на лодке при луне.

— Частенько.

— Вы понимаете, о чем я говорю, не так ли?

— Да. Совершал прогулки при луне.

Хорошо. Он повторил целиком ту фразу, которую Стаббс слышал по телефону. «Пять слов подряд — это достижение». Если бы Уоррену удалось выжать из него шесть, а не то семь слов, глядишь, посчастливилось бы услышать целое предложение с подлежащим и сказуемым, а там рукой подать до абзаца — возможности открывались поистине безграничные!

— Вы не могли бы мне сказать, в котором часу он обычно уезжал на такие прогулки?

— По-разному.

Ну вот, опять на круги своя.

— В семь тридцать?

— Позже.

— В восемь тридцать?

— Иногда.

— Так во сколько же все-таки?

«Скажи „десять — десять тридцать“», — мысленно внушал ему Уоррен.

— В одиннадцать — одиннадцать тридцать, — сказал Уивер. — Когда появлялась луна, где-то в это время. Если, конечно, она вообще появлялась.

Это мы пошутили. Уголовничек расслабился. Самая длинная тирада за все время разговора. Но Уивер никак не хотел произносить тех слов, которые Стаббс услышал по телефону от мнимого Лидза.

— Вас не беспокоило, что он ночью отправляется на лодке?

— Нет.

— Ведь было уже достаточно темно.

— Ночь была лунная.

Опять шуточки. Верно, был первым шутником в тюрьме, этот весельчак Нэд.

— А если бы он уехал кататься на лодке в безлунную ночь, вас бы это обеспокоило?

— Меня обеспокоило?

Прямо игра в слова.

— Да. Именно вас.

— Нет.

— Как же так? Ваш родственник… Вы понимаете, о чем я говорю?

«Ну, повтори за мной, пожалуйста», — молил Уоррен.

— Да, — ответил Уивер. — Стал бы я беспокоиться.

«Спасибо», — облегченно вздохнул Уоррен.

— Вот именно, — напирал он. — Он уезжает из дому, а вокруг темень.

— Что он, первый раз выходит в море? — Уоррен был уверен, что старина Нэд пожал плечами.

— Ну что же, благодарю вас за информацию, — сказал он. — Нас смущали кое-какие несоответствия.

— Это какие? — спросил Уивер.

— Некоторые сведения, которые мы получили из прокуратуры.

— А-а, — протянул Уивер.

— Я вам очень признателен, вы оказали нам неоценимую услугу.

— Да, — ответил Уивер и повесил трубку.

«Ну-ка, ну-ка, маленькая дрянь, поглядим, может быть, ты звонил кое-куда ночью тринадцатого августа».

В детстве, которое Мэтью провел с семьей в Чикаго на берегу большого озера, он изнурял себя бегом, надеясь попасть со временем в школьную сборную по легкой атлетике. Но ничего у него не вышло. Для футбола он был слишком худым, для легкой атлетики очень медленно бегал, и в конце концов он выбрал хоккей, но в первой же игре сезона сломал ногу, вернее, это сделали соперники. Нога до сих пор побаливала в сырую погоду. Он с трудом бежал по беговой дорожке спортзала полицейского управления, куда его пускали с молчаливого разрешения инспектора Мориса Блума. Нога давала о себе знать. Зато лишние фунты таяли прямо на глазах.

Сегодня, в восемь часов утра, после того как он сделал сто концов в бассейне, он весил 184 фунта. Это было бы равнозначно 84 килограммам в Риме и 13 стоунам в Лондоне, куда он заехал на обратном пути из Италии повидать старого друга, адвоката, который жил большую часть времени и Хоукхерсте, графство Кент. Завтра, если не будет дождя, он отправится на очередной урок тенниса к Киту, который так унизил его прошлый раз. Мэтью предполагал сбросить хотя бы шесть фунтов и укрепить ноги бегом.

Кроссовки, соприкасаясь с синтетическим покрытием беговой дорожки, издавали ритмичный стук, нагонявший на него сон. Его мысли следовали в такт размеренному ритму. Аналогичное воздействие оказывала на него музыка. Трудно было понять, почему физическое усилие подгоняет его мысли не менее успешно, чем гармония музыкальных звуков. Он бежал вслед двум парням: высокому, здоровенному, в черном тренировочном костюме и изящному юноше в сером спортивном костюме и голубой кепке с козырьком, надвинутой на самые уши. Мэтью не стремился обогнать их, да и они как будто не ставили рекордов. Гигант бежал впереди, за ним через тридцать футов пыхтел малыш, замыкал колонну через тридцать футов Мэтью. Они строго держались установленной дистанции, подобно незнакомым бегунам в парке на утренней пробежке. Но они были в помещении спортзала полицейского управления, и за окнами хлестал проливной дождь.

Мысли Мэтью были заняты убийством Тринха.

За все время расследования произошло одно значительное событие: был убит человек, который видел, как убийца садился в машину, стоявшую у обочины дороги в «Малой Азии». Эта информация просочилась в «Геральд трибюн», любимый печатный орган города Калузы: «Тринх Манг Дук, один из основных свидетелей в деле об убийствах, по подозрению в совершении которых задержан Стивен Лидз, как нам сообщили в полиции, запомнил номер машины убийцы». Все. Можно убирать свидетеля. Причина веская, чтобы подать прошение о рассмотрении дела в суде другого округа.

Но убийца не тронул Тран Сум Линха, который в ту ночь отдыхал на пороге своего дома вместе со своей многочисленной родней и видел, как мужчина в желтой куртке и кепке бежал в сторону дома убитых. Ведь он тоже был свидетелем, и куда более важным, ибо видел убийцу до совершения преступления, а не после, как Тринх. Почему же убит один, а не оба? Или Тран был следующим в списке его жертв?

Бегуны впереди прибавили темп.

Мэтью тоже поднажал, стараясь не отставать от человечка в голубой кепке, с которого пот тек градом. Мэтью тоже был мокрый как мышь. Завтра он появится на корте стройный и умелый, как Иван Лэндл. Мяч, отбитый его ловкой рукой, молнией пронесется над сеткой — очередное, четвертое по счету, очко в этом захватывающем сете в копилку Мэтью Хоупа, департамент Держи Карман Шире.

Разгадка последнего злодеяния все-таки в том, что Тринх видел номер машины.

Старик напутал с цифрами, но все же видел номер. Логично было бы убрать всех свидетелей: и Трана, который видел его около двенадцати, и девушку, о которой писали в газете. Сам Мэтью был уже за то благодарен прокуратуре, что она ознакомила его со свидетельскими показаниями прежде, чем сообщила газетчикам. Некая Шерри Рейндольс, барменша ресторана «Скандалисты», в тот вечер видела все того же мужчину в желтой кепке и желтой куртке, копошащегося около пятидесятифутового «медитерраниен», а именно такая лодка была у Лидза. Она сообщила, что в десять тридцать мужчина направился от лодки к автомобилю зеленого цвета марки «олдсмобиль кутласс сьюприм»; его позже видели в «Малой Азии», и бедняга Тринх запомнил несуществующий номер машины.

Но зачем он его убил?

Ведь этот злополучный номер оказался ложным.

Убийца этого знать не мог, Патрисия Демминг была столь любезна, что не сообщила прессе полные сведения.

Соответственно, откуда ему было знать, что показания Тринха насчет номера мало чего стоят.

Он был не в курсе того, что Тринх сообщил полиции, а значит, игра была проиграна.

И все же, к чему было убивать вьетнамца?

Куда проще покинуть Калузу, убраться в Китай, на Северный полюс, только бы подальше от этого города, пока на него не вышли с помощью номера машины.

Что-то здесь не сходится…

Потому что…

Предположим, прокуратура и полиция знают номер машины, следовательно, шансов выпутаться у него нет и ему остается разве что бежать отсюда со всех ног. Или как-то выдать себя. В любом случае не было бы никакой необходимости убирать Тринха, чтобы заставить его замолчать после всего того, что он успел сообщить следствию. Это противоречило логике. Возможно, Блум и Патрисия правы относительно банального подражательного убийства, совершенного как бы «под шумок». А если убийца узнал — откуда? — что Тринх перепутал цифры и назвал несуществующий номер, и поэтому решил избавиться от опасного свидетеля, который сможет вспомнить правильный номер?

Черт возьми, так оно и было…

Убийца наверняка знал…

Столкновение произошло внезапно.

Всего мгновение назад Мэтью бежал по дорожке, погруженный в свои мысли, не реагируя на внешние обстоятельства, как вдруг бегун, чья пропитанная потом спина постоянно маячила у него перед глазами, резко остановился, и Мэтью по инерции налетел на него сзади. Оба упали в нелепых позах, Мэтью — растопырив руки в тщетной попытке сохранить равновесие, а его товарищ по несчастью — вполуоборот к нему, пытаясь разглядеть чудака, который налетел на него. Беговая дорожка вдруг оказалась у них над головами.

— Черт, — выругался придавленный Мэтью мужчина, и он с удивлением понял, что существо в сером спортивном костюме не кто иной, как помощник прокурора Патрисия Демминг. Это стало ясно еще до того, как она перекатилась на бок и села, сорвав с головы кепку и высвободив копну мокрых светлых волос.

— Вы? — округлила она глаза.

— Наши столкновения становятся периодическими, — сказал Мэтью.

Они, тяжело дыша, сидели посередине дорожки, друг напротив друга, почти соприкасаясь носками кроссовок.

— На этот раз ваша оплошность, — усмехнулась она.

— Вы так резко остановились!

— У меня развязался шнурок.

— Хоть бы знак какой-нибудь подали.

— Откуда же мне было знать, что кто-то бежит по моему следу, — поднимаясь, сказала она.

Мэтью тоже встал на ноги. Непревзойденный фаворит, третий участник гонок, уже обежал весь круг и на всех парах приближался к ним. Он отчаянно покраснел и тяжело дышал, внимательно слушая записи в наушниках. Он жестом пловца, делающего последний, отчаянный гребок, показал, чтобы они отошли прочь, пока он в них не врезался. Он, подобно локомотиву, взявшему направление на Албуркверке, Нью-Мехико, просвистел мимо Патрисии и Мэтью, которые, в надежде спасти свою драгоценную жизнь, прижались к перилам.

— Вы весь мокрый, — сказала Патрисия.

— Вы тоже.

— Все в точности повторяется, — добавила она.

Он вспомнил ее в красном шелковом платье, сквозь мокрую ткань которого проглядывали соски. Тогда шел проливной дождь.

— Мне кажется, я понял, почему убили Тринха, — как-то не к месту произнес он.

— Вы когда-нибудь спите? — поинтересовалась она.

— Может, обсудим этот вопрос где-нибудь в баре?

— Позволю себе отказаться, господин адвокат, — сказала она. — Рада была вас вновь увидеть. — Она хлестнула себя кепкой по бедру и легкой походкой направилась к раздевалке. Шестичасовой экспресс на Мехико был на подходе.

Мэтью подался в сторону.

Под дождем все полицейские мира похожи друг на друга. Особенно когда у их ног лежит труп. Вам не удастся увидеть их с зонтиками. Полицейский будет облачен в дождевик или в плащ, но ни один из них никогда не раскроет зонт. Восемь полицейских, кое-кто в штатском, мокли под дождем на краю канализационного канала и вглядывались в глубину, где неподвижно лежал человек.

Была пятница, девять часов вечера, уик-энд пока еще не вступил в свои права. Никто из них не ожидал в этот вечер обнаружить труп. Не так-то часто в Калузе случались убийства. Правда, с распространением крэка людей стали убивать намного чаще, тем более что крэк, позор и бедствие всей страны, быстро осваивал Америку. Множество рук тянулось разжечь огонь в трубках с кокаином, превращая страну в один сияющий миллионами огней город на холме.

Инспектор Блум в синем костюме, белой рубашке, темно-синем галстуке, помеченным горчицей, стоял на краю канала. Дождь перешел в колкую неспешную изморось. Блум стоял под дождем без пальто и шляпы. Над трупом склонился помощник медэксперта. Дно котлована было неровным, убитый лежал на боку, лицом к задней стене, спиной к дороге. Никто не спешил притрагиваться к телу. Череп убитого был проломлен. Кровавая дорожка тянулась от шоссе, блестящего от дождя, к котловану, густо окропленного кровью.

Помощник медэксперта с трудом удерживался на скользкой бугристой поверхности котлована, он несколько раз поскальзывался, пытаясь осмотреть тело. К опознанию пока не приступали, ожидая знака от врача, но тот никак не мог начать осмотр.

Купер Роулз переговорил с офицером, который первым принял сообщение дежурных об убийстве, и присоединился к остальным. Он только что вернулся из бара, в котором собирались гомосексуалисты, и где, по его сведениям, под видом бобового соуса приторговывали крэком. Одет он был соответственно: облегающие слаксы, розовый хлопчатобумажный пуловер на голое тело, на ногах у него были легкие мокасины с кисточками, в правом ухе висела золотая серьга.

— Ты сегодня потрясающе выглядишь, — поддел его Блум.

— Спасибо, — сухо откликнулся Роулз. — Парень, дежуривший в машине Джорджа, говорит, что, когда они подъехали, того автомобиля уже не было.

— Какого автомобиля?

— Владелец которого сообщил о трупе. Он просто назвал место и смылся.

— Ничего удивительного, — произнес Блум. — Это все из-за твоей серьги, сам понимаешь.

— Кстати, серьга мне очень пригодилась, — оставался невозмутимым Роулз.

Сыскное бюро Калузы еще недавно возглавлял капитан Хоппер, которого Блум за глаза называл его величеством Хлопом. На этом посту его сменил Рашвилл Деккер, для близких Раш. Он казался неплохим парнем, пока. Деккер подошел к полицейским, стоящим возле фургона отдела криминалистики.

— Как тут у нас дела? — обратился он к медэксперту.

— Не могли бы вы мне посветить? — попросил тот.

Тьма стояла непроглядная, ее не смогли разогнать даже фары от машин, освещавшие котлован. Люди, сгрудившиеся у края котлована, закрывали свет.

— Давайте посветим доктору, — сказал Деккер, и двое полицейских в форме и оранжевых плащах сверху отделились от стоящих полукругом полицейских машин и направили свет карманных фонариков вниз на дно котлована. Подъехала еще одна машина с эмблемой прокуратуры, из нее вышел незнакомый Блуму человек. Он подошел к Деккеру и представился Домом Сантукки, помощником прокурора. Они пожали друг другу руки, и тот в свою очередь представил его Блуму и Роулзу.

— Грязное дело, — сказал Сантукки.

Блум видел дела и погрязнее.

— Вы что-нибудь можете сказать? — спросил Деккер у медэксперта.

— Удар произведен каким-то тупым предметом, — ответил он, продолжая стоять на коленях около трупа, в гораздо более удобной позе, чем раньше. Двое офицеров в оранжевых накидках продолжали светить ему своими фонариками. Свет падал на глубокие пробоины в черепе, вокруг которых волосы запеклись от крови.

— Что это могло быть? — спросил Деккер. — Молоток?

— Трудно пока сказать, но удар нанесен сокрушительный. Помогите мне кто-нибудь его перевернуть.

Никто особенно не торопился ему на помощь.

— Идите сюда, помогите доктору, — кивнул Деккер двум полицейским. Они положили фонарики на землю и спустились в котлован. Оставленные на краю обрыва фонарики отбрасывали удивительный рассеянный свет. Широко расставив ноги, полицейские прикидывали, как взяться за дело, не выпачкав руки в крови.

— Раз, два, три — взяли! — скомандовал один, и они одним движением перевернули тело.

— Посветите сюда, пожалуйста, — сказал медэксперт.

Полицейские направили фонари на лицо убитого.

Дом Сантукки издал короткий сдавленный крик.

Это был Фрэнк Баннион.

Глава 11

Утро Мэтью Хоуп начал с заплыва на сто метров в бассейне. Встав на весы после разминки, он расстроился: вместо ожидаемых ста восьмидесяти фунтов стрелка показала на два фунта больше. В семь сорок, одев белый теннисный костюм, Мэтью собирался ехать в клуб на тренировку, на этот раз он чувствовал себя в куда лучшей форме, чем в тот день, когда Кит Хауэлл учил его своему беспощадному удару левой.

Он испытывал огромное удовольствие, просыпаясь на рассвете вместе с солнцем и птицами и завтракая в полной тишине. Когда он вышел из дому за машиной, на лужайке еще сверкала роса. На противоположной стороне улицы появилась в длинном розовом халате и мягких шлепанцах миссис Хеджес, она направилась к ящику за корреспонденцией. Они поприветствовали друг друга взмахом руки. Мэтью попытался представить, как выглядит Патрисия Демминг без четверти восемь утра. Она потрясающе смотрелась под проливным дождем, была хороша в спортивном костюме, но какова в начале дня? Вы что, совсем не спите? — съехидничала она. Правда, они виделись до того, как Фрэнку Банниону проломили череп каким-то тупым предметом.

На стоянке возле клуба было тихо. Мэтью подумал, успел ли кто-нибудь из игроков, лениво выползающих спозаранку из собственных автомобилей, проглядеть заголовки утренних газет. Они были знакомы с Фрэнком Баннионом. После вчерашнего дождя утро выдалось солнечным и ярким, пока еще не очень донимала жара, и день обещал быть славным. Кто в такой день отяготит себя думами о мертвом инспекторе? Интересно, Патрисия Демминг принадлежит к их числу? Так ли уж она теперь уверена в версии о подражательных убийствах и в том, что какой-то ненормальный душегуб прохлаждается на свободе, пока Стивен Лидз мается в тюрьме?

Он зашел в туалет мужской раздевалки, чтобы облегчиться перед матчем, вымыл руки, посмотрел на свое отражение в зеркале и дал себе установку: «У тебя все получится, Хоуп. Ты победишь Кита Хауэлла».

Он подмигнул сам себе, вытер насухо руки, взял ракетку и уверенной походкой вышел на учебный корт.

— В вашей игре есть один недостаток, — заметил Кит. — Вы не продумываете план игры. Вам необходимо просчитать хотя бы два-три удара наперед. Иначе вас ожидают одни сюрпризы.

— Да, счет шесть — ноль был для меня большой неожиданностью, это верно, — усмехнулся Мэтью.

Они сидели в маленьком клубном кафетерии, рядом с бассейном. В воде резвилась детвора. Мужчины еще не закончили свои утренние матчи, за столиками и огороженном уголке рядом с бассейном щебетали женщины в ожидании своей очереди на корт. По субботам и воскресеньям с утра корты предоставлялись в распоряжение сильному полу. Исключение делалось для служащих дам, сумевших доказать свою занятость, таких, как Патрисия Демминг. Они могли играть в теннис с девяти до пяти. «Вы что, совсем не спите?»

Мэтью и десятка два его знакомых голосовали против этого правила, но большинством голосов оно было принято. Его бывшая жена, Сьюзен, посчитала «Бассейн и ракетку» дискриминационным клубом и перешла в «Сабал-Кей», хотя теперь ей приходилось тратить на дорогу на пятнадцать минут больше. Но это была самая мягкая форма протеста. В Калузе найдется немало женщин, готовых разорвать вас на куски, если вы попытаетесь пропустить их вперед в помещение.

В детстве мать учила Мэтью правилам вежливости. Она говорила, что перед дамами следует открывать дверь и вести себя как джентльмен. В современном лексиконе само слово «дама» было под запретом. Какой там этикет, если уступить даме дорогу могут лишь свиньи узурпаторы.

Дамы, окружавшие их с Китом, были заняты оживленными разговорами, время от времени прерываемыми взрывами смеха. Он поежился от мысли, что половина молодых мамаш могут спокойно обыграть его на теннисном корте. Не ущемит ли кого-нибудь это его слишком вольное предложение? Но в сторону опасения, и так стало чрезвычайно опасно жить в наши счастливые, но взрывоопасные времена.

— Если предугадывать лишь следующее мгновение, — начал Кит, — то вам…

— А кто сказал, что я во время игры предаюсь размышлениям? — перебил его Мэтью.

— Ну, надо же иметь хоть какие-то ориентиры, — возразил Кит.

— В общем, да.

— Хотя бы за долю секунды до того, как вы ударите по мячу.

— Да, пожалуй.

— Вы хотя бы представляете, куда посылаете мяч?

— Да. Хотя он не всегда летит в заданном направлении.

— Это понятно. Но я хочу убедить вас в том, что игра — это поддающийся логике обмен ударами. Если вы намеренно послали мяч, то вашему партнеру остается лишь один шанс, как его можно отбить, ваша задача — оказаться в той точке, где ожидается мяч. Причем вы обязаны знать, куда послать ответный мяч, чтобы соперник не успел отреагировать. Вы следите за моей мыслью?

— Да. Но для меня вся трудность состоит в том, чтобы просто отбить мяч, не говоря уже о последующей цепочке.

— Об этом я и толкую. Вам трудно отбить мой мяч, потому что я, в отличие от вас, имею план. Если моя подача была сюда, — он показал указательным пальцем на столе, как это будет выглядеть на корте, — то вы должны послать мяч в этот угол. У вас нет выбора. Либо вы отобьете мяч единственно возможным в данной ситуации способом, либо вы его пропустите. Я, со своей стороны, отобью мяч в эту точку, — он показал ее на столе, — и ожидаю его только в середине поля, отсюда я посылаю мяч туда, где вам трудно будет его достать. Но, допустим, вы сумели одолеть весь корт и отбить мой мяч, — сказал он, быстро переставляя пальцы по столу. — Единственное место, где может оказаться посланный вами мяч, — это ближняя подача перед сеткой. Но я точно об этом знаю, поэтому отобью мяч на другой конец корта и выиграю подачу.

— Как у вас все легко получается, — растерялся Мэтью.

— В этом нет больших хитростей, имей вы в голове план, — произнес довольный собою Кит. — Это как в шахматах. Выигрывает тот, кто просчитывает игру на большее число ходов вперед. Конечно, теннис предсказуем не в такой степени, трудно окончательно вычислить ответный удар… нет, сравнение с шахматами хромает. Практика в теннисе напоминает бой. Вы же не станете бесцельно палить, если только не желаете оказаться по уши в дерьме, простите за выражение. Планируя маневр, вы учитываете дислокацию частей противника и прикидываете их примерное число, чтобы ваш огонь накрыл максимальное количество целей в этом районе, — продолжил великий стратег, разыгрывая сражение пальцами на столе. — Для этого вы расставляете своих людей в новой позиции. — Пальцы побежали дальше по столу. — Надо просчитать все варианты, которыми может воспользоваться противник, и выработать контрудары, чтобы в нужный момент вступить в бой и разгромить врага. Для победы крайне необходимо реализовать свой замысел, — поставил точку Кит.

— Да? — неопределенно отреагировал Мэтью.

— Я не шучу. К следующему занятию разработайте план, договорились? Можете сделать это на бумаге. Ваш удар, место, где он окажется на моей стороне площадки, мои действия, ответные ваши. Наметьте хотя бы пять-шесть ударов, и мы обсудим их в следующую субботу.

— Хорошо, — неуверенно произнес Мэтью.

— Вот увидите, это сработает, — улыбнулся Кит, посмотрев на часы. — А теперь мне пора. В следующую субботу в восемь, хорошо?

— До встречи, — попрощался Мэтью.

Телефон зазвонил без чего-то десять, он еле расслышал его из-за шума воды. Обернувшись вокруг талии полотенцем, он вышел из-под душа и поспешил в кабинет.

— Алло? — Он снял трубку.

— Мэтью?

— Да?

— Патрисия Демминг, — произнес легкий женский голос.

— Ну естественно, — усмехнулся он. — Я само собой мокрый.

— Извините за ранний звонок, — сказала она. — Вы читали утренние газеты?

— Да.

— Что вы об этом скажете?

Он задумался. Не далее как сегодня утром Кит преподал ему урок обхождения с противником, его теория была применима не только на теннисном корте. Тем более задумаешься, что эта дама, желая упечь его клиента на электрический стул, звонит в десять утра с вопросом, что скажет он по поводу убийства ее следователя.

— А что вы думаете? — уклончиво спросил он.

Ответный удар справа, вспомнил он. Подать ей мяч под левую руку, и когда она отобьет его на ближнюю подачу, послать мяч через весь корт в противоположный от нее угол.

— Мне необходимо с вами переговорить. — Он был крайне удивлен ее настойчивостью. — Вы не могли бы подъехать ко мне в офис где-нибудь через час?

— Договорились.

— Спасибо, Мэтью, — сказала она и повесила трубку.

Интересно, что она задумала?

На бейсбольной площадке рядом со зданием управления общественной безопасности ребята гоняли мяч. Их возбужденные голоса взрывали тишину субботнего утра, они были слышны даже во внутреннем дворике здания бывшего мотеля. Детские голоса перенесли Мэтью в Чикаго. Он как будто перелистал старые пожелтевшие фотографии из семейного альбома: дом, где жила их семья, школа, в который он учился, парк, в котором они с сестрой играли. Он не общался с сестрой уже около месяца. Он ощутил резкую тоску по ней. С площадки доносились радостные детские голоса. Он тяжело вздохнул, предчувствуя неприятный разговор, и направился в то крыло, где был расположен кабинет Патрисии.

Было сравнительно прохладно для этого времени дня, но в кабинете помощника прокурора работал кондиционер. Патрисия была одета небрежно: джинсы, сандалии, белая футболка, длинные светлые волосы забраны сзади в пучок. Был выходной день, и здание управления общественной безопасности пустовало. Странно было, что не тарахтели пишущие машинки, молчали телефоны, из кабинета в кабинет не сновали служащие с синими папками в руках.

— Следовало пригласить вас домой, но у меня ремонт, малярные работы, — извинилась она.

— Океан, 407, Фэтбэк, — произнес он.

— Отличная память, — сказала она.

— Мне сюда добираться ближе, — уклончиво обронил он.

— Действительно, Уиспер-Кей рядышком, — согласилась Патрисия.

— Но зато ваши места лучше.

— Я не уверена.

— Во всяком случае, ближе к природе.

— Пока что да, — не стала спорить она. — В ваших краях больше Флориды.

Здесь так говорят — больше Флориды. В том смысле, что какой-то район загрязнен и напоминает ту Флориду, какой она некогда была. Местные жители часто сетуют на утрату былой славы Флориды. Как будто надеются, что все вернется. Но от той истинной Флориды ничего не осталось. Даже в Эверглейдзе. Скорее всего во всей стране не отыщешь даже кусочка первозданной Америки.

— Мне нужна ваша помощь, — изрекла она.

Он удивленно вскинул бровь.

— Это не уловка, Мэтью.

Он молчал.

— До сих пор мне не приходилось сталкиваться с таким туманным делом. — Она тщательно подбирала слова.

Мэтью решил не спешить с реакцией.

— Если настоящий убийца сидит в тюрьме, то нет проблем, — сказала она. — А что, если он на свободе?

— Сомнений нет, что он на свободе, — уверил ее Мэтью.

— Зачем он продолжает убивать людей? У нас в руках человек, которого мы будем судить за его преступления, логичнее было бы на время затаиться?

— Кто говорит, что убийца должен быть умнее ядерного физика?

— Согласна. Но я хочу сказать…

— Я понял вашу мысль.

— Он на свободе, и ему ничто не грозит.

— У него могут быть иные ощущения.

— К чему рисковать, раз он почти вывернулся?

— Возможно, он нервничает.

— Какие на то основания? Ведь свидетель не смог правильно назвать номер его машины.

— Бедолага Тринх, видимо, слишком близко подобрался к нему, это могло насторожить убийцу.

— Одни предположения.

— Конечно.

— И все же я не допускаю возможности, что убийца на свободе.

— Да это лишь версии.

— И все же я буду выступать против вашего клиента.

— Не сомневался.

— Даже если допустить такую несуразицу, что мы ошиблись и будем судить не того человека…

— Можно допустить.

— И предположить, что вы правы в том, что убийца нервничал из-за Тринха и решил избавиться от нежелательного свидетеля, вы понимаете ход моей мысли?..

— Вполне.

— Это реальный сценарий. Но возникает вопрос. Если он считал, что у нас есть против него доказательства, почему же он не убрался из города, пока его не арестовали? В данном случае бессмысленно было убивать Тринха, вы не считаете?

— Считаю.

— А убийство Банниона? Следователя прокуратуры штата? Это вовсе не поддается объяснению. Вероятнее всего, он сумасшедший.

— Возможно, вы правы.

— Мэтью, где мотивы? Все это похоже… на самоуничтожение. Убийца сидит за решеткой, с какой стати зарождать сомнения в том, что задержанный невиновен? И я вновь задумалась о Лидзе как возможном убийце.

— Лидз в тюрьме, вы сами только что сказали. Он же не может разгуливать по улицам…

— Его жена на свободе, Мэтью. И его родственник, брат жены, тоже. Кстати, вы знаете, что он сидел в тюрьме?

— Да, знаю.

— Славная семейка.

— Они не кровные родственники, если вы к этому клоните.

— Да я не об этом. Я хочу сказать…

— Прошу вас, Патрисия, не стоит.

— Выслушайте меня, это всего лишь версия.

— Хорошо, продолжайте, но не увлекайтесь.

— Допустим, что Лидз действительно совершил все те преступления, в которых он обвиняется.

— Давайте не будем, Патрисия!

— Черт возьми, Мэтью, мы же с вами не в суде!

Он пристально посмотрел ей в глаза.

— Продолжать? — проявила она настойчивость.

— Да, — не стал он сопротивляться.

— Хорошо. Положим, Лидз, несмотря на все ваши старания, потерял надежду выкрутиться…

— Вы очень любезны.

— Он понимает, что мы располагаем достаточными доказательствами, и ощущает, что вскоре может сесть на электрический стул. Так? — кивнула она в такт своим словам и в задумчивости прикусила губу.

Мэтью внимательно наблюдал, как она нащупывает мысль, отбирает факты и при этом почти по-детски хмурит брови. Внезапно он ощутил к ней доверие. Относительное.

— Допустим, его жена до сих пор вне себя от нанесенного ей оскорбления. Кстати, мы провели тщательную проверку ее дела. Вне всякого сомнения, ее изнасиловали те самые парни, на которых она указала. Просто ей и суду не повезло с присяжными, они оказались не слишком добросердечными.

— Я вас внимательно слушаю, — кивнул он.

— Остается брат жены. Уивер. Этот тип не раз был замешан в неприглядных историях. Правда, до убийств пока что дело не доходило, но попытка была. Если уж вы подняли руку на человека, то когда-нибудь пойдете до конца.

— Возможно.

— Поверьте мне.

— Хорошо.

— Итак, в окружении Лидза доведенная до отчаяния жена и бешеный деверь. Он вполне мог…

— Вы хотите сказать?..

— Я хочу сказать, что он мог организовать все эти убийства из тюремной камеры.

— Это абсурдно.

— Откуда вы знаете?

— Знаю.

— Вы задавали ему этот вопрос?

— Нет.

— Значит, вы не можете быть уверены.

— Он вообще невиновен. Зачем же ему…

— Закон считает, что он совершил злодеяние, Мэтью, закон упек его в тюрьму, и закон будет его судить за тройное убийство!

— Это ошибка.

— Конечно, Мэтью, все ошибаются, один вы святой. Вы даже не желаете меня выслушать.

— Нет, почему же, я вас слушаю.

— Разве это, в принципе, недопустимо?

— Нет, черт побери!

— Тогда объясните почему.

— Во-первых, — начал Мэтью, — у Лидза с Нэдом Уивером весьма натянутые отношения. Нелепа сама идея, что тот станет оказывать Лидзу какую-либо услугу. Тем более убивать ради него двоих.

— А как насчет Джессики?

— Сколько она весит? Не более ста двадцати фунтов? Как вы себе представляете, она могла расправиться с Баннионом?

— В этом есть резон, — нехотя согласилась Патрисия.

— Во-вторых, я надеюсь, вы не упустили из виду, что Баннион был убит не ножом.

— Ирония здесь неуместна, адвокат.

— Ваша теория разваливается…

— Я поняла ход ваших мыслей. Собственно говоря, вы правы.

— Спасибо.

— Даже более чем.

Она вновь прикусила губу. Надо будет запомнить эту ее привычку, вдруг дело все же дойдет до суда. Когда она покусывает губу — она ищет аргументы. А когда она их найдет…

— Видимо, Баннион пришел к нему неожиданно, — догадалась она.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— К убийце, — добавила она.

Голубые глаза смотрели в глаза карие.

— Потому что иначе… — начала она.

— Он сделал бы это ножом, — закончил за нее Мэтью.

Уоррен заглянул на гавань незадолго до полудня, Чарли Стаббс возился с мотором от лодки.

— Только что собирался уходить на обед, — сказал он. — Вы опять бы меня не застали.

Стаббс, окруженный деталями от мотора, пристроился на бетонном полу под навесом. Штыри, шайбы, помпы, рычаги, муфты — Уоррен даже представить не мог, как это возможно собрать воедино. Сам он никогда не интересовался головоломками.

— Я вчера был на похоронах в Брандентауне, — сказал Стаббс. — Поэтому вы меня не застали.

— Ваш сын мне сказал.

— Вчера прямо хляби небесные разверзлись, самая подходящая погода для похорон, — грустно усмехнулся Стаббс.

— Как раз в дождь лучше всего провожать в последний путь, — изрек Уоррен.

— Все мои друзья постепенно уходят, — покачал головой Стаббс. — В любую погоду. Самое невинное занятие — устроить себе проводы!

Он вытер руки о тряпку, которая даже не скрывала своего происхождения. Уоррену не посчастливилось видеть жену Стаббса, но судя по этим панталонам…

— Мой приятель, которого я вчера хоронил, переехал во Флориду с севера. Он был очень мнительный человек и тщательно берег свое драгоценное здоровье. А в Кливленде такой паршивый климат, что ничего не стоит простудиться и заработать воспаление легких. Еще он боялся стать на всю жизнь инвалидом, он мог поскользнуться и упасть на спину, повредив позвоночник. Мало ли что тебя подстерегает на севере. Может, какая-нибудь уличная банда укокошит или заденет шальная пуля во время разборок торговцев наркотиками, чего только не бывает. А знаете, от чего он умер?

Уоррен покачал головой.

— Утонул, — сказал Стаббс.

Он сунул промасленные панталоны за бак с бензином и сказал:

— Теперь этот мотор должен еще немного протянуть. — Они с Уорреном направились к докам. — Лодка мистера Лидза «Блаженство» стоит на двенадцатом стапеле. С той ночи к ней никто не прикасался.

— Вы все еще уверены, что это был он, да? — спросил Уоррен.

— Да нет, теперь я совсем в этом не уверен, — задумчиво произнес Стаббс. — Особенно после того, как мистер Хоуп дал мне послушать пленку. Получается, что звонил мне точно не мистер Лидз, значит, и лодку мог взять кто-то другой, очень на него похожий. Трудно разобраться, вот что я вам скажу.

— Может быть, вот это вам поможет. — Уоррен двумя пальцами выудил из кармана крошечную кассету.

— Еще одна, — удивился Стаббс.

— Если вас не затруднит, — сказал Уоррен и вынул из другого кармана миниатюрный магнитофон. Он был одет в свободную спортивную куртку из ирландского льна, легкую, как перышко, розового цвета. Он называл такой стиль «майамским порочным». Куртка была с большими отворотами и глубокими карманами. Вчера вечером ее доставили из Нью-Йорка: Уоррен сделал заказ по каталогу. Он предвкушал удовольствие от мгновения, когда Фиона увидит его в этой куртке. Магнитофон «Риалистик Микро-27» помещался на ладони, он использовал его в своем автоответчике. Он вставил кассету.

— Я хочу, чтобы вы послушали несколько ключевых слов, — произнес он. — «Прогулка при луне», «беспокоиться» и «тридцать». Это те слова, которые сказал вам в ночь убийства человек, представившийся Лидзом, не так ли?

— Вроде да, — ответил Стаббс.

— Он сказал примерно следующее: «Я хотел вам сказать, чтобы вы не беспокоились, когда услышите, что я буду брать лодку. Я подъеду часам к десяти — десяти тридцати, прогуляюсь под луной». Вы это помните?

— Как будто да, — подтвердил Стаббс.

— То, что вы услышите, — это отдельные фразы, — пояснил Уоррен. — Постарайтесь сосредоточиться только на ключевых словах, хорошо? Это будет куда труднее для вас, чем в первый раз, когда мистер Хоуп давал вам прослушать пленку.

— Похоже, что так, — сказал Стаббс и с недоверием посмотрел на магнитофон.

— Если вам понадобится повторить какое-то место, я прокручу пленку назад. Скажите, когда будете готовы, хорошо?

— Да я готов, — отозвался старик.

Уоррен нажал кнопку.

Это был его телефонный разговор с Нэдом Уивером, нудный, как зубная боль, когда он клещами вытягивал из него слова, пытаясь добиться, чтобы тот произнес хотя бы несколько слов из тех, что услышал от убийцы Стаббс. Уоррен делал ставку на слова «беспокоиться» и «прогулка при луне», они звучали достаточно отчетливо, «тридцать» было произнесено невнятно.

Уивер произнес слова «прогулка при луне» через тридцать две секунды после начала разговора.

— Прокрутите, пожалуйста, еще раз, — попросил Стаббс.

Уоррен перемотал пленку и снова дал ему прослушать разговор.

«— Мистер Уивер, как часто мистер Лидз отправляется на морские прогулки при луне?

— В смысле?

— Кататься на лодке при луне.

— Частенько.

— Вы понимаете, о чем я говорю, не так ли?

— Да. Совершал прогулки при луне».

Уоррен нажал кнопку «Стоп».

— Узнаете этот голос? — спросил он.

— Затрудняюсь сказать. Можно еще раз прослушать?

Уоррен перемотал пленку. Через двадцать семь секунд Уивер произнес слово «беспокоиться» и повторил его через шесть секунд.

— Проиграйте мне еще раз эту часть, — попросил Стаббс.

Уоррен снова включил магнитофон.

«— А если бы он уехал кататься на лодке в безлунную ночь, вас бы это обеспокоило?

— Меня обеспокоило?

— Да. Именно вас.

— Нет.

— Как же так? Ваш родственник… Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, стал бы я беспокоиться».

Дальше шли слова «один в море», «ночью», «он не первый раз выходит в море».

Уоррен остановил запись.

— Что вы скажете? — спросил он.

— Это был не он, — уверенно произнес Стаббс.

— Точно?

— Совершенно. Тот человек как-то по-особенному произнес «беспокоиться». Я тогда не обратил на это внимания, ведь он представился Стивеном Лидзом, но когда слушаешь пленку… этот парень говорит иначе. Я не могу даже воспроизвести его интонацию.

— Он говорил с акцентом? Вы это хотите оказать?

— Нет, нет.

— Может, это был испанский акцент?

— Да нет.

— Или британский, скажем?

— Да нет, не в этом дело…

— Французский?

— Его слова вовсе не звучали как у иностранца. Жаль, что я не могу повторить. Он произнес очень чудно. «Беспокоиться».

— Этот парень на пленке говорит похоже?

— Нет, совсем не так.

«Замечательно», — подумал Уоррен.

— Где-то я слышал эту интонацию. Так говорит кто-то очень знакомый. Жаль, не могу вспомнить, кто именно.

— Это ваша арендованная машина, сэр? — спросил мальчишка.

— Да, — ответил Мэтью.

Этот парень просто телепат, подумал он. Откуда ему знать, что «форд» арендованный?

— Они точно определяют, у кого машина арендованная, — сказал он Май Чим. — Загадка всех времен.

— Может быть, у вас ключи какие-нибудь особенные, — предположила она.

— Наверное.

Тот мужчина в мастерской, в понедельник, задал аналогичный вопрос.

«Не могли бы вы ее отодвинуть? Чтобы я выехал».

Май Чим была в короткой бежевой юбке и кремовой шелковой блузке с длинными рукавами на пуговицах, две верхние были расстегнуты и приоткрывали жемчужное ожерелье. Туфли на высоких каблуках, длинные ноги без чулок, в такую томительную жару чулки выглядели глупой формальностью. Весь вечер она была разговорчивой и оживленной, может быть, потому, что выпила два бокала фруктового ликера и еще вместе с Мэтью они распили бутылочку «Пино Грижо». Она склонила голову ему на плечо, взяла его под руку и мечтательно смотрела на огоньки лодок, видневшихся в заливе.

Мальчишка подогнал к ним машину, пересел на пассажирское сиденье и открыл дверцу.

— Спасибо, — сказала она и села в машину. Даже не стала натягивать юбку на оголившееся бедро.

Мэтью дал парню доллар и подошел к машине со стороны водителя.

— Спасибо, сэр, — сказал мальчуган и поспешил к седовласому господину, выходившему как раз из ресторана. — У вас «линкольн», сэр? — спросил он, снова демонстрируя свои телепатические способности.

Мэтью захлопнул дверцу и включил фары. Он внимательно осмотрел брелок на своих ключах. Конечно, они были с названием фирмы, у которой он арендовал автомобиль, но все равно непонятно, как об этом узнал человек в мастерской.

«Чья это арендованная машина?»

— Ненавижу загадки, — сказал он, обращаясь к Май Чим.

— А я ненавижу енотов, — сообщила она загадочно.

Ему показалось, что она была немного пьяна.

— Во Вьетнаме енотов не было. Там много разных животных, но только не енотов.

Мэтью медленно обогнул здание ресторана и повел машину к шоссе. Кто-то из служащих стоянки переключил его радио на другую волну. Он терпеть этого не мог. Мэтью представил, что в его отсутствие чужой человек копается в его машине, слушает радио, расходуя его батарейки. Он переключил радио на волну джаза, — единственная станция, которая передавала в Калузе джаз.

— Ты любишь джаз? — спросил он.

— Что такое джаз? — удивилась она.

— То, что ты сейчас слушаешь, — ответил он.

Она послушала.

Джерри Маллиган.

— Да. — Она как-то очень неопределенно кивнула. — У нас во Вьетнаме был только рок, — сказала она. — Повсюду на улицах Сайгона играли рок. Я ненавижу рок. И енотов тоже ненавижу. Они похожи на больших крыс, ты не находишь?

— Это только здесь, — сказал он. — На севере они маленькие и пушистые.

— Может быть, мне переехать на север? — спросила она.

Слово «может быть» прозвучало довольно невнятно.

— На севере много больших городов, — уклончиво произнес Мэтью.

Она вновь кивнула и замолчала, как будто всерьез размышляя над возможностью переехать на север.

— Мой отец ненавидел солдат, — сказала она безо всякой связи с предыдущим. Слово «солдат» опять прозвучало не очень естественно. — Получается, что он ненавидел всех мужчин, — добавила она. — Во Вьетнаме были только солдаты. Наши солдаты, их солдаты, ваши солдаты. — С каждым разом слово «солдаты» звучало все более неразборчиво. — Мой отец не позволял ни одному солдату даже оказаться поблизости от меня. Он как-то подрался с американским капралом, который мне улыбнулся. Он просто улыбнулся мне. Мой отец по-настоящему его ударил. Представляешь? Такой худой, маленький, ударил такого здорового, высокого солдата. А тот засмеялся.

Сколько раз можно повторять это несуразное слово «солдат»…

— Ты не против, если мы заедем ко мне? — спросила она.

Они ехали в молчании. Под звук саксофона Маллигана.

Мэтью подумал: как можно вот так играть на саксофоне?

— Я их боялась, — говорила Май Чим. — Солдат. Мой отец предостерегал меня. Он говорил, что они меня изнасилуют. Они изнасиловали многих вьетнамских девушек. И я боялась того же.

Природа любит равновесие, подумал он.

Американские солдаты насиловали вьетнамских девушек.

Теперь американка была изнасилована тремя вьетнамцами.

— Но тебя я не боюсь, — прошептала она.

— Хорошо, — успокоил ее он.

А про себя подумал, что нет в этом ничего хорошего. Она слишком много, пожалуй, выпила, и если ее признание о девственности было истинным, он не хотел заниматься с ней любовью, во всяком случае сейчас, когда она была пьяна или почти пьяна. Фортепьяно Оскара Паттерсона разорвало наступившую тишину. Внезапно в его памяти всплыло Чикаго, заднее сиденье отцовского автомобиля, где шестнадцатилетняя девчонка Джой Паттерсон лежала на спине с закрытыми глазами, прерывисто дыша, от нее сильно пахло спиртным, она раскинула ноги. Так ли уж она была пьяна, как изображала? Он дрожащими от волнения руками нащупывал резинки, на которых держались ее нейлоновые чулки, дотронулся до ее нежной мягкой кожи, и его словно огнем опалило, когда он коснулся шелковистой подкладки ее трусов. И все же он стянул их, отчетливо осознавая, что если Джой действительно пьяна, это будет изнасилованием.

Если сегодня он переспит с Май Чим, это тоже будет равносильно изнасилованию.

Прошлое не оставляет нас.

Они подъехали к ее дому на Сабал-Кей. Специальное предписание не позволяло здесь строить дома выше пяти этажей. За домами можно было увидеть океан. Он поставил машину на место, обозначенное табличкой «для гостей», выключил зажигание и свет.

— Не хочешь подняться ко мне выпить на посох? — с милой гримаской спросила она.

Это была не хмельная оговорка, просто слабое знание языка. А где нет общего языка, по ее словам, там всегда возникают подозрения. И, как следствие, ошибки. Много ошибок. С обеих сторон. Он подумал: не грозит ли ему сейчас одна из таких ошибок? И тут же вспомнил фразу, произнесенную ею в их последнюю встречу. Тебя тянет ко мне, потому что я азиатка? И он подумал, что не так-то уж она и неправа. Вопрос Май Чим повис в тишине: не хочешь ли подняться ко мне, выпить на посох? И еще он подумал, что не пойдет он сегодня ни на какой посох, особенно когда Май Чим в таком состоянии. Возможно, этого вообще не произойдет, потому что, несомненно, он очень, очень хочет ее, хочет обладать ею, азиаткой, он никогда не спал с азиаткой. Но это не причина, чтобы ложиться с нею в постель, потому что какими глазами он наутро посмотрит на себя в зеркало.

— Мне завтра рано вставать, — отказался он. — Можно взять отсрочку?

На ее лице отразилось удивление. Она не поняла его слов.

— Отсрочку, — повторил он и улыбнулся. — Это значит — в другой раз.

Она по-прежнему смотрела ему прямо в глаза.

— Я провожу тебя наверх, — сказал он мягко.

Он подошел к машине с ее стороны, открыл дверь и предложил ей руку. Она нетвердо стояла на ногах и, казалось, силилась понять, как она так быстро добралась до дому. Он приобнял ее рукою, чтобы поддержать. Она прильнула к нему.

— Спасибо, — прошептала она.

У входной двери она порылась в сумочке, нашла ключ и вставила его в замок, обернулась и посмотрела ему прямо в глаза:

— А будет ли этот другой раз, Мэтью?

— Надеюсь, что да, — ответил он.

Он не был уверен в своей искренности.

Машина Уоррена стояла у обочины дороги. Уоррен спал за рулем. Стекло было приспущено. Мэтью просунул руку и осторожно коснулся его плеча. Уоррен от неожиданности вздрогнул и машинально сунул руку под пиджак. В следующее мгновение в его руках оказался внушительных размеров пистолет.

— Эй! — крикнул Мэтью, предусмотрительно отступая назад.

— Прости, ты меня напугал.

— Это я-то тебя напугал? Кто кого?

Уоррен отправил пистолет обратно в кобуру и вышел из машины. Они направились к дому. Мэтью открыл дверь и зажег свет.

— Выпьешь чего-нибудь? — спросил он.

— Немного виски, безо льда, пожалуйста, — сказал Уоррен. — Можно от тебя позвонить?

— Конечно. Телефон там, на стене.

Мэтью взглянул на часы. Четверть одиннадцатого. Он подумал, не позвонить ли сейчас Май Чим, извиниться или сказать что-нибудь подобающее. К чему? На кухне Уоррен пытался кому-то дозвониться. Мэтью открыл дверцу бара и плеснул немного виски «Блэк Лейбл» в низкий стакан. Ему захотелось выпить мартини. Он пытался обдумать свое сегодняшнее поведение. Уоррен несколько раз произнес имя «Фиона». Фиона, наверное, негритянка, подумал Мэтью. А может, ирландка. Фиона — имя ирландское. Он подумал, что наверняка Уоррен с ней близок. Уж не потому ли Уоррен с ней спит, что она белая? Он не ответил на этот вопрос. Когда-то давным-давно в Чикаго…

В школе, где он учился, была необыкновенно красивая негритянка по имени Офелия Блэйр. Однажды он уговорил ее пойти с ним в кино, угостил содовой и мороженым, после этого посадил ее в отцовский автомобиль, служивший ему для многих целей, и отвез на пустынную дорогу около футбольного поля. Он полез к ней с поцелуями, дал волю рукам, умоляя разрешить ему «сделать это», потому что он никогда не «делал этого» с негритянкой.

Неважно, что к семнадцати годам он не «делал этого» и с белой девушкой. С его точки зрения, этот аргумент был более чем убедительным — он белый, она чернокожая, их ожидает восхитительное удовольствие, стоит ей только уступить ему и раздвинуть свои прелестные ножки. Он ощущал себя чуть ли не современным Стенли — исследователем Африки. Ему даже и в голову не пришло, насколько он ее тогда унизил, возжелав ее только из-за цвета кожи, отринув ее неповторимую индивидуальность, забыв, что она Офелия, а не просто безликая чернокожая девушка, объект его вожделения. Он так и не потрудился узнать ее поближе, предложив ей роль анонимной фигуры. Он так ничего и не понял, когда она одернула юбку, надела бюстгальтер и, накинув блузку, мягко попросила отвезти ее домой. После этого он не раз пытался назначить ей свидание, но она неизменно вежливо отказывалась.

Чикаго.

Как давно это было.

Сегодня вечером он не стал повторять прежних ошибок.

Он разглядел в Май Чим ее индивидуальность.

Поняла ли это она?

— Как только разделаюсь с делами, Фиона, — произнес Уоррен.

Фиона.

Черная? Белая? Вьетнамка?

Негритянка Офелия Блэйр была настоящей красавицей. Он попытался представить, какой она стала, наверняка необыкновенно красивой женщиной. Он решил, что она живет в шикарном доме на Лейк-Шор-Драйв. Блистает на приемах: мужчины во фраках, дамы в длинных вечерних платьях. Офелия Блэйр. Девчонка, которую он некогда жестоко обидел.

Он повернулся спиной к кухонному столу, у которого Уоррен все еще говорил по телефону, и начал смешивать себе мартини. А если он сегодня поступил не менее глупо, обидев Май Чим по диаметрально противоположным причинам?

Возможно, он совершил ужасную ошибку? Он избежал одной ошибки, тут же совершив другую. Он бросил в стакан оливку. И еще одну.

— Уоррен, — позвал он. — Ты там заканчиваешь?

— Сейчас, один момент, — бросил ему Уоррен и, попрощавшись с Фионой, повесил трубку.

— Мне нужно позвонить, — бросил Мэтью и, захватив стакан с мартини, направился в кабинет к параллельному телефону. Он глотнул мартини, подсел к телефону и набрал номер Май Чим. Она взяла трубку после четвертого гудка.

— Алло? — отозвалась она.

— Май Чим?

— Да?

— Это Мэтью.

— А, привет, Мэтью!

— У тебя все в порядке?

— Да, — ответила она, — но я пьяна.

— Разве что чуть-чуть.

— Как это?

— Чуть-чуть пьяна.

Оба рассмеялись.

Смех на другом конце провода резко оборвался, и наступила тишина.

— Спасибо, что не обидел меня, — тихо произнесла она.

Он не был уверен, что она отдает себе отчет в том, что говорит. Что английское слово «обидеть» имеет для них одинаковое значение. Ему-то как раз показалось, что он ее обидел. Глупо и незаслуженно.

А когда нет общего языка, возникают подозрения. И ошибки. Много ошибок. С обеих сторон.

— Мэтью, кто-нибудь заплатил по счету? — тревожно спросила она.

— Да, — ответил он. — Ты и заплатила.

— Слава Богу, а то я никак не могла вспомнить. Я уже ругала себя, что позволила гостю расплатиться.

В ее устах поминание Бога звучит совершенно обворожительно.

— Я слишком много выпила, — сказала она. — Обычно я себе такого не позволяю.

— Пожалуйста, не думай об этом, — попросил он.

— Мне страшно, — помедлив, произнесла она.

Он молчал.

— Знаешь, я решила… что если я немножечко выпью, то не буду так бояться… солдат, — сказала она.

Она произнесла это слово четко и внятно. Потом добавила:

— Мужчин.

Какое-то время они молчали.

— Мы попробуем еще раз, — осторожно произнес он.

— Да, как-нибудь… — нерешительно согласилась она.

— Вот мы узнаем друг друга поближе… — начал он.

— Неужели мы когда-нибудь действительно будем лучше знать друг друга? — перебила его она.

— Надеюсь. — Он говорил искренне. — Я не хочу, чтобы это было просто…

— Да, просто белый и азиатка, — сказала она.

Он подумал, что на самом деле они знают друг друга куда лучше, чем можно предположить.

— Я тебе скоро позвоню, — пообещал он.

— Ты обещал зайти за сорочкой, — напомнила она.

— Отсрочкой, — улыбнулся он.

— Вот именно, отсрочкой, — поправилась она.

Он пожелал ей спокойной ночи.

— Мне до сих пор снятся вертолеты, — грустно сказала она.

Послышался щелчок.

Он взял свой стакан с мартини и вышел на кухню. Уоррен стоял у стола. В правой руке он держал стакан с виски.

— Алфавит решил выучить? — спросил Уоррен.

— Что? — не понял Мэтью.

Уоррен показал на листок бумаги, прикрепленный на стене возле телефона: a ă â b c d đ e ê g h i k l m n o ô ơ p q r s t u ư v x y.

— А, — протянул Мэтью. — Это вьетнамский алфавит.

— Там многих букв не хватает, ты обратил внимание?

— Нет, не обратил.

— Этим я, детектив, и отличаюсь от тебя. Здесь нет букв «F», «J» и «W» и «Z» тоже, кстати, нет. Зато три буквы «А», по две «D» и «Е», три «О», две «U». А как называются эти смешные закорючки?

— Диакритические знаки.

— Наука — дело серьезное? — улыбнулся Уоррен и предложил выпить. — Рискнем, Мэтью. — Он опустошил стакан. — Ах, — выдохнул он. — Вкусно. Это не Уивер звонил на лодочную станцию.

— Будем здоровы! — ворчливо произнес Мэтью и поднял свой стакан. Он выпил одним глотком и безо всякой связи с предыдущим спросил:

— Кто это Фиона?

— Фиона Джилл, — ответил Уоррен. — Дама, которая работает в Налоговой комиссии. Это она сказала, что номер, который запомнил Тринх, не существует в природе.

— Она черная? Белая?

— Черная. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так.

— Ты встречаешься с черной женщиной?

— Нет, нет.

— А то я было подумал.

— Нет.

Попал почти в точку, подумал Мэтью.

Среди героинь американских фильмов встречаются азиатские женщины. Белому герою разрешалось иметь серьезные любовные отношения с азиаткой, только не с чернокожей. Американские продюсеры храбро нарушали табу. Герою дозволялось целовать азиатку, но целая история, если вдруг по ходу сценария приходилось целовать негритянку. Ну, а если по ходу фильма чернокожий герой целовался с белой женщиной, — это было из области фантастики. Мэтью попробовал представить себе вкус губ Май Чим. Может быть, стоит уговорить какого-нибудь смельчака из голливудских продюсеров запечатлеть на пленке их первый поцелуй? Разумеется, в самом благочестивом ракурсе.

— Что тебя так развеселило? — спросил Уоррен. Видимо, Мэтью и сам не заметил, как расплылся в улыбке.

— Я подустал, — ответил Мэтью. — Что еще тебе рассказал Стаббс?

— Он сказал, что звонивший ему в ночь убийства произносил слова, как кто-то из знаменитостей.

— Из знаменитостей?

— Вот именно. Особенно слово «беспокоиться».

— А как знаменитые люди произносят слово «беспокоиться»?

— Тут ты меня поймал, — задумался Уоррен и тяжело вздохнул. — Ну, мне пора, Фиона ждет меня. — Он помедлил, потом сказал: — Ты точно не хотел со мной поговорить?

— Нет, спасибо большое.

— Если передумаешь, вот тебе номер телефона, — сказал Уоррен и написал в блокноте цифры. Он осушил свой стакан, они обменялись рукопожатиями, и Уоррен вышел. Мэтью услышал, как он заводит свой «бьюик». Через какое-то время шум двигателя затих. Из внешних звуков остался только шум работающего кондиционера. Он подошел к столу, присел на табурет и присмотрелся к номеру, который оставил Уоррен:

381–3645

Судя по первым цифрам, Фиона жила на материке. Он вырвал из блокнота страничку и прикнопил ее рядом с листочком, на котором был изображен вьетнамский алфавит, написанный рукой Май Чим. Еще в колледже его друг Натан Файнстайн начал встречаться с китаянкой. Ее звали Мелисса Чонг. Она была дочерью владельца ресторана на Ля-Салль. Остроумный Натан назвал их отношения «на линии Запад — Восток».

Мэтью взял карандаш, прикрепленный к блокноту, и написал:

ЗАПАД — ВОСТОК

Он внимательно вгляделся в каждую букву. Так мог бы называться многомиллионный фильм, главные роли в котором исполнят Ле Май Чим и Мэтью Хоуп — или наоборот. Фильм начнется кадром района «Малой Азии» славного городка Калузы. Под развесистым деревом стоит зеленый «олдсмобиль кутласс сьюприм». На переднем сиденье парочка. Герой и героиня. В фильме их будут звать Лесли Сторм и Цветок Лотоса Вонг. Крупным планом губы, слившиеся в поцелуе, следующий кадр — бело-оранжевые флоридские номера: 2АВ 39С.

Мэтью написал в блокноте:

2АВ 39С.

Он посмотрел на то, что написал. Потом воспроизвел вновь:

2АВ 39С

И так еще несколько раз…

Он написал целый столбик номеров, пока рука машинально не вывела:

ZAB 39С.

Цифра 2 напоминает…

Он вперил взгляд в стену в листок с вьетнамским алфавитом. В нем отсутствовали буквы «F», «J», «W», «Z» нет тоже.

a ă â b c d đ e ê g h i k l m n o ô ơ p q r s t u ư v x y.

Значит, во вьетнамском алфавите нет буквы «Z». Зато есть цифра 2, они пользуются арабскими цифрами. Буква «Z», цифра 2. Если ты ночью смотришь сквозь стекло и видишь букву «Z» и при этом понятия не имеешь, как вообще должна выглядеть эта буква, то ее очень легко принять за цифру 2! Коба и Боба — на одно лицо оба, буква «Z» и цифра 2. Тринх видел номер ZAB 39С, но его глаза и мозг автоматически выхватили привычное, отсюда возникла в номере двойка.

Мэтью схватил трубку телефона и набрал номер, который оставил ему Уоррен. Один гудок, второй…

— Алло?

— Мисс Джилл?

— Да?

— Это Мэтью Хоуп…

— Да, мистер Хоуп.

— Извините, что беспокою вас в такое время…

— Перестаньте извиняться.

— Уоррен уже у вас?

— Еще нет.

— Не попросите ли вы его перезвонить мне… собственно, может быть, вы мне поможете.

— Буду рада.

— Во Флориде есть номера, которые начинаются с буквы «Z»?

— Да, — ответила Фиона. — С букв «Y» и «Z» начинаются номера машин, которые сдаются внаем.

— Внаем?

Черт побери, какой еще машиной мог воспользоваться убийца, если не арендованной?

— Хертц, Авис, Доллар, — пояснила Фиона. — Номера на всех их машинах начинаются либо с «Y», либо с «Z». Можете проверить.

— Я так и сделаю, — произнес он. — Спасибо большое, мисс Джилл, вы мне очень помогли.

— Не за что, — сказала она. — Так передать Уоррену, чтобы он вам позвонил?

— Если захочет, специально не надо.

— Я ему передам. Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи. — Он положил трубку на рычаг.

Машина внаем, подумал он. Вот откуда тот парень узнал, что у меня арендованная машина, он просто посмотрел на номера. Мэтью потянулся за телефонным справочником, открыл его на желтом блоке и, двигая пальцем вниз по странице, просмотрел все фирмы, которые занимаются арендой автомобилей. В это время зазвонил телефон. Он взял трубку.

— Уоррен? — спросил он.

— Мистер Хоуп? — Это был чужой голос.

— Да, кто говорит?

— Чарли Стаббс. Извините, что беспокою вас дома, но я пытался дозвониться этому парню, вашему помощнику, но его нигде нет. Я вспомнил, что это был за голос. Я тогда сказал, что он похож на голос какого-то известного человека. Парень передал вам?

— Да, да, передал.

— Ну вот, я вспомнил, кто это.

— Кто же, мистер Стаббс?

— Джон Кеннеди, — облегченно выпалил Стаббс.

Глава 12

Он жил в одном из тех домиков на сваях, которые тянулись по побережью на север от Уиспер-Кей-Вилладж. В это время года, и особенно ночью, таинственное молчание окутывало деревянные постройки на пляже. В пик курортного сезона здесь не смолкает музыка, смех и голоса молодых людей, которые не знают, как применить свою силу. Сегодня ночью было тихо. Темные силуэты домиков на сваях напоминали болотных птиц, устремленных в небо. Было около полуночи, но в комнате на втором этаже горел свет. Мэтью поднялся по лестнице и постучал.

— Кто там?

Знакомый голос, этот голос было не забыть. Голос Джона Кеннеди.

— Это я, — ответил он. — Мэтью Хоуп.

— Одну минуту.

В голосе хозяина домика послышалось замешательство, все-таки было около двенадцати ночи.

Дверь открылась.

Он стоял на пороге комнаты босиком, в теннисных шортах и без рубашки. В свои сорок один год он выглядел довольно моложаво, обычно в его возрасте так выглядят спортсмены. Хорошо очерченные мышцы на руках, ногах и груди, мягкие белокурые волосы, добродушная улыбка. Этакий Типичный Американский Парень. С одной оговоркой — он совершил пять убийств за последнее время.

— Привет, Кит, — сказал Мэтью. — Извини, что пришлось заехать так поздно.

— Да ничего, проходи, — пригласил его войти радушный хозяин.

Мэтью прошел в комнату. Просторное помещение с закутком для кухни и туалетом, отделенным от комнаты шторой. Окно с видом на океан, около окна — двуспальная кровать. На стенах — фотографии в рамках. В основном — Кристофер Хауэлл на теннисном корте. На одной из фотографий он, улыбающийся, в военной форме, окруженный солдатами, кое-кто из них в комбатовских шлемах, с патронташами наперевес, у некоторых в руках — оружие. В углу комнаты несколько теннисных ракеток, прислоненных к стене. Посреди комнаты несколько дешевых зачехленных кресел. На тумбочке около кровати — телефон. Там же настольная лампа, свет которой он увидел снаружи. Кондиционера нет, окна раскрыты настежь. Со стороны моря слышен шум прибоя.

— По-моему, наконец-то я составил план игры.

Хауэлл непонимающе заморгал.

— Хотите узнать?

— Ну. В общем…

Часы показывали полночь.

— Конечно, — кивнул он.

— Вам известно, что в штате Флорида у всех взятых внаем машин номера начинаются на «Z» или «Y»?

Хауэлл внимательно посмотрел на него.

— Да что вы говорите! — воскликнул он.

— Об этом мало кто знает, — улыбнулся Мэтью. — Однако это так.

— Так, — эхом отозвался Хауэлл.

— А знаете ли вы, что фирмы, сдающие машину в аренду, ведут списки своих клиентов? Имя, адрес и так далее.

— Мистер Хоуп, вы уж извините, но время позднее, — напомнил Хауэлл.

— Ваше время действительно вышло, — произнес Мэтью.

За окном огромная волна с шумом разбилась о берег и шипя отступила назад. Снова воцарилась тишина.

— Прежде чем заглянуть к вам, — продолжал Мэтью, — я обзвонил все фирмы, занимающиеся арендой машин. Ну, я немного преувеличил, мне повезло на шестой раз.

— Мистер Хоуп, на самом деле уже поздно.

Широко распахнутые голубые глаза, невинный взгляд, полный удивления. Озадаченное детское выражение на лице.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Я как раз уверен, что ты все отлично понимаешь, Кит.

— Нет, на самом деле я…

— Я говорю о машине, которую ты брал напрокат.

— О машине?

Вот, значит, как он произносит слова. С особой интонацией, растягивая гласные.

— Я имею в виду день тринадцатого августа, — уточнил Мэтью. — «Олдсмобиль кутласс сьюприм», номер ZAB 39…

Не успел Мэтью закончить фразу, как у Хауэлла в правой руке оказалась ракетка. У него были мощные руки и сокрушительная подача, он одинаково хорошо владел обеими руками. Мэтью моментально догадался, каким тупым предметом был убит Баннион.

— Ну, теперь расскажи мне свой план игры, — сказал Хауэлл и замахнулся ракеткой, целясь Мэтью в голову.

Никакого плана, естественно, у Мэтью не было.

Хауэлл точно наметил цель. Он не пытался отбить мяч, не старался принять его в центр ракетки. Он бил ребром ракетки в голову Мэтью. Ракетка в руках Хауэлла превратилась в орудие нападения. Несмотря на свою кажущуюся легкость, алюминиевая ракетка была довольно массивной, и удар оказался настолько убедительным, что от стены отлетел кусок штукатурки. Мэтью сделал единственно возможное в данной ситуации движение: он уклонился в сторону и вжал голову в плечи. Мощный удар пришелся на стену. Хауэлл отступил назад, выбирая позицию для следующего удара.

— Догадайся, какой рукой я буду бить? — оскалившись в улыбке, спросил он и перекинул ракетку в другую руку. Он пританцовывал босыми ногами, настраиваясь на матч Большого кубка.

Мэтью стремился к тому, чтобы ему проломили череп.

«Если противник вооружен, а ты нет…»

Голос Блума. Спортивный зал, прошлый вторник. Он делился с Мэтью секретами своего мастерства, учил планировать игру.

«Не пытайся его разоружить… Ты отдашь концы, прежде чем догадаешься, как это сделать».

Хауэлл, двигаясь толчками, наступал на противника. Он мгновенно перекидывал ракетку из рук в руки. С какой стороны он нанесет удар? Справа, слева?

«Забудь про его оружие».

Хауэлл принял стойку.

В следующий миг он размозжит Мэтью голову.

Он взметнул ракетку для удара. Это был его коронный удар наотмашь с левой руки. Мэтью знал силу этого удара по корту. Череп был бы снесен. Глаза Хауэлла блестят дьявольским огнем, рот сжат в узкую полоску, рука напряжена как пружина и поднята до уровня груди, еще мгновение — и ребро ракетки со свистом опустится…

Мэтью ударил его, когда рука с ракеткой была занесена назад.

Он плечом навалился на Хауэлла, когда основная тяжесть тела приходилась на отставленную ногу. Не ожидавший такой прыти от Мэтью, Хауэлл на секунду замешкался, он тщетно пытался сохранить равновесие, но занесенная в ударе рука и чуть откинутое туловище тянули назад. Он безуспешно порывался преодолеть притяжение, но под тяжестью налегающего Мэтью рухнул на пол. Упал на правый бок и хотел перекатиться, но Мэтью, не раздумывая, ткнул его ногой в пах. Даже не ударил, а немного вдавил каблуком яйца в ковер, как учил его Блум…

Обессиленный борьбой, Мэтью направился к телефону.

Хауэлл с диким ревом катался по полу.

Около половины третьего ночи он подъехал к ферме на Тимукуэн-Пойнт-роуд. Окна дома смотрели темными глазницами. Света не было ни в самом доме, ни во флигеле для гостей, обжитом Нэдом Уивером. Мэтью надавил на кнопку звонка и не отрывал пальца. В противоположном крыле дома зажегся свет. Это была спальня. Он продолжал жать на звонок.

— Кто там?

Голос Джессики. Прямо за дверью.

— Мэтью Хоуп.

— Кто?

— Откройте, пожалуйста.

— Что вам надо?

В голосе недоверие. Два часа ночи.

— Миссис Лидз, отройте, пожалуйста.

Молчание.

— Одну минутку.

Он ждал. Минут через пять она открыла дверь. Ей, видимо, пришлось возвратиться в спальню, чтобы накинуть халат поверх ночной рубашки. Зеленый нейлон поверх белого. Она стояла босиком. Хауэлл тоже встретил его разутым.

— Вы представляете, который теперь час? — спросила она.

— Вполне, — ответил Мэтью. — Разрешите войти?

— А что случилось?

— Полиция только что арестовала Кристофера Хауэлла, он обвиняется в пяти убийствах. Я хочу задать вам несколько вопросов, миссис Лидз.

— Что за вопросы? — спросила она.

— Мы с вами оба хотим, чтобы вашего мужа оправдали, — сказал он. — Я хотел бы быть уверенным, что Хауэлл не сможет свалить все на Стивена.

Он лукавил.

— Хауэлл? — удивилась она. — Вы имеете в виду Кита? Тренера по теннису в клубе?

Она тоже лгала.

— Так вы позволите мне войти? — настаивал он.

— Да, конечно. Извините. Я… я спала… вы так настойчиво звонили… Мне не хочется показаться невежливой. Так вы говорите — Кит? А какое он имеет отношение к этому делу?

Они прошли в гостиную, она включила свет и пригласила его сесть в кожаное кресло. Сама пристроилась напротив на кожаном диване и облокотилась на зеленую подушку. Зеленые глаза, зеленый халат, зеленая подушка. Любимый цвет этой дамы.

— Я только что из полицейского участка, — начал он. — Они пытаются разыскать Ская Баннистера, чтобы провести официальный допрос. Он уехал на выходные в Санибэл, и никто не знает точно куда.

— Скай…?

— Баннистер. Прокурор. Им еще нужно многое выяснить.

— Я все-таки не понимаю…

— Хауэлл признался во всех убийствах.

— Кит?

— Да.

— Поразительно.

— Не правда ли?

— Такой скромный, безобидный парень.

В комнате повисло молчание. Тихо было во всем доме. Она уютно расположилась посередине дивана, сложив руки на коленях. Он внимательно наблюдал за ней.

— И вы считаете, что он может попытаться свалить вину на Стивена? — спросила она.

— Да.

— Ложь. Каким образом?

— Он может заявить, что сделал это по заказу Стивена.

— Он так сказал?

— Нет пока.

— Ну… а что он сказал?

— Я же уже говорил, он признался в убийстве троих мужчин, которые вас изнасиловали…

— Да, я поняла.

— …и старика, который запомнил номер машины…

— Одного из свидетелей?

— Да. А также следователя прокуратуры, который догадался, что за номер видел вьетнамец. Кит уже сделал на этот счет официальное признание.

— Понятно. Извините, но я не понимаю… о каком следователе идет речь?

— Вы читали утренний выпуск?

— Нет, к сожалению.

— Следователь прокуратуры. Его звали Фрэнк Баннион.

— И он знал… Что он знал?

— Он вычислил настоящий номер машины.

— Ясно.

— И ниточка потянулась к Хауэллу.

— Ясно.

— Я шел по пути Банниона.

— Ясно, — повторила она и, поколебавшись, добавила: — Он?..

Она подбирала слова, затрудняясь задать вопрос.

— Кит признался во всех убийствах?

— Да, — ответил Мэтью.

— Но почему? — спросила она.

— Ради вас, — промолвил он.

— Ради меня? — Показалось, это ее даже позабавило. — Ради меня? Да мы почти незнакомы.

— Миссис Лидз…

— Нелепость какая-то, — раздраженно бросила она. — Ради меня? Он что, спятил?

— Миссис Лидз, кроме…

— Это он заявил, что действовал ради меня?

— …работников прокуратуры, причастных к этому делу…

— Просто невозможно поверить…

— …только два человека знали номер машины.

Она умолкла.

— Тот номер, который увидел Тринх.

Она напряглась и неотрывно смотрела на него.

— Это вы и ваш муж, — произнес Мэтью.

— Нет, — резко бросила она.

— Да, — не уступал Мэтью. — Я назвал номер вашему мужу, а он передал вам.

— Я что-то не помню, чтобы мы говорили с ним об этом номере…

— Разберемся с этим позже, миссис Лидз. Вы знаете этот номер и сказали об этом…

— Я не знала!

— …Хауэллу.

— Вы заблуждаетесь. Я его почти не знаю, только…

— Он во всем признался.

Она подняла на него глаза.

— Он сказал, что узнал номер от вас.

Она не отрывала от него взгляда.

— Он сказал, что Тринха он убил из-за этого.

Внезапно она разрыдалась.

Сегодня вечером она была ненасытной.

До Рождества оставались считанные дни, был четверг, двадцать первое декабря. Они встретились в мотеле и никак не могли оторваться друг от друга. На рождественских праздниках они не увидятся, муж увозит ее в Нью-Йорк двадцать шестого, и вернутся они не раньше второго января. Сегодня она предполагала получить столько, чтобы продержаться все это время. Она действовала, как наркоман, отчаянно затягивающийся последней порцией, остающийся в неведении относительно новой.

Она постаралась одеться соблазнительно. Для него она всегда так одевалась. Черные кружевные трусики-бикини. Черный пояс для чулок. Черные нейлоновые чулки со швом. Никакого бюстгальтера. Кожаные черные туфли на высоком каблуке. Он говорил, что она похожа на проститутку из района Комбат. Он пояснил, что есть такой район в Бостоне. Скопище увеселительных заведений. Она поинтересовалась, спал ли он с проститутками. Только во Вьетнаме, ответил он. Он признался, что во Вьетнаме убил семерых. Это возбуждает ее. Мысль о том, что он убивал людей. Ее муж воевал почти в тех же местах. Но когда Кит описывает, как они отрезали гениталии у трупов, она изнывает от желания.

Они встречаются уже около года с тех пор, как он пришел в клуб. Солнечное божество. Он выходит на корт, чуть склонив голову, шапка светлых волос, он поднимает глаза, они вспыхивают голубым огнем. Доброе утро, миссис Лидз, я Кристофер Хауэлл. Все зовут меня просто Кит.

А, привет, Кит.

Какой ты симпатичный, Кит, думает она.

Вы готовы к уроку? — спрашивает он.

О да, думает она, я готова у тебя учиться, Кит.

Уже почти год он занимается с ней на корте, и не только. Она не представляет, как жила без него. Он одного возраста со Стивеном, но муж выглядит куда старше. Этот Стивен со своей лодкой. Когда он возвращается с моря, он весь пропитан солью. Ей ненавистен его поцелуй, так и хочется быстрее прополоскать рот. Стивен — крупный, полнеющий мужчина, они с Китом одногодки, оба были на одной войне, но Кит — стройный, поджарый, страстный, и она никак не может им насытиться.

Они часто мечтают о том, как она уйдет от Стивена. Разведется с ним. Но во Флориде закон о разводе и алиментах не самый либеральный. Большинство судей после развода принуждают мужа платить алименты только на так называемый адаптационный период, а потом выживай как хочешь.

Она пытается придумать какой-нибудь способ, чтобы муж перевел ферму на нее. Она говорит, что если с ним, не дай Бог, что-нибудь случится, налоги разорят ее, в казну уйдет столько денег, что хватит на завоевание Гренады. Она постоянно возвращается к этой теме. Он ненавидит Рейгана, ненавидит за это вторжение в Гренаду, за бомбардировку Ливии, странно, ведь ему самому приходилось убивать. Как исхитриться перевести ферму на ее имя? Ферма — это целое состояние. Надо заставить его передать ей ферму, а потом расстаться с ним и всю жизнь провести с Китом, ходить с ним на пляж, заниматься с ним любовью. Сегодня они тоже это обсуждали. Они всегда об этом говорят. Крепко обняв друг друга, они мечтают о том времени, когда она уйдет от Стивена и станет владелицей фермы.

Их часы лежат рядом на туалетном столике, ее часы крошечные, золотые, его — массивные, стальные, с электронным циферблатом и множеством кнопок.

Их часы отсчитывают секунды.

Минуты.

Они занимаются любовью на кровати посередине комнаты, в страсти взаимного обладания забывают обо всем, смакуя последние минуты перед долгой разлукой, она никак не может насытиться любовью. Она раскинулась на кровати, ее голова прильнула к его голове, его руки ласкают ее груди, они лежат молча, умиротворенные, усталые. За окном взвыла сирена пожарной машины.

Где-то пожар, говорит она.

Угу, отвечает он.

Они слышат, как сирена затихает вдали, вскоре она смолкает совсем, в комнате наступает тишина, мерно тикают часы. Она спрашивает его, который час, встает с постели и, обнаженная, идет через всю комнату и берет часы…

Господи!

Четверть двенадцатого!

Вот когда начинается настоящий кошмар.

Не потом.

Сейчас.

В это мгновенье.

Ей понадобится по крайней мере четверть часа, чтобы сесть в машину. Это будет около половины двенадцатого, на полтора часа позже, чем она рассчитывала. Еще через полчаса она будет на ферме, то есть попадет домой не раньше двенадцати. Коту под хвост все мечтания, он просто вышвырнет ее на улицу. И завтра же с утра подаст на развод! Как могли они так забыться, ведь кто-нибудь должен следить за временем! Все это она говорит Киту, торопливо натягивая пояс, пристегивая к поясу черные чулки. Он убьет меня, говорит она, надевая кружевные бикини, не могу понять, как мы это допустили, и надевает короткую черную юбку, белую шелковую блузку без рукавов, застегивает маленькие жемчужные пуговицы спереди. Что я теперь ему скажу, чем оправдаюсь?

К тому времени, когда они подъехали к стоянке, галерея была закрыта уже полтора часа. Кино тоже закончилось, на ресторане была погашена вывеска, в окнах было темно.

На стоянке пустынно, все окутано темнотой, кругом тишина, лишь одинокий фонарь покачивается у служебного входа и рядом с дверью свет в одном из окон. Кит подъезжает прямо к тому месту, где она оставила машину. Она даже не поцеловала его на прощание, выскользнув из машины. Все ее мысли заняты тем, что она скажет мужу. Она понимает, что полуторачасовое опоздание невозможно оправдать, все кончено, она пропала, он убьет ее. Она быстро открывает дверцу своего «масерати».

Она припарковала машину за рестораном, похожем на пагоду, он так и называется «Пагода». Машина дорогая. До Рождества осталось всего четыре дня. Около парка много машин, и плетеная решетка бампера будет очень выделяться, но не об этом она подумала в первую очередь, когда выбирала для стоянки это пустынное место. Она замужняя женщина, она встречается с любовником, и самый опасный момент — то время, когда она пересаживается из его машины в свою. Потом она поставила ее подальше от того места, где, появись она вовремя, было бы полно машин; поэтому она оставила машину не на стоянке, а за «Пагодой», у низкого заборчика, за которым начинался пустырь. Она садится за руль, хлопает дверцей и включает мотор.

Часы на приборной доске показывают без двадцати двенадцать.

Услышав шум мотора, Кит убеждается, что все в порядке, она на всякий случай мигает ему фарами, он делает то же и разворачивает машину. Она переводит рычаг на задний ход. Лучше всего соблюдать дистанцию, даже у ночи есть глаза. Она подождала, пока в зеркале заднего обзора не увидела, как он выехал со стоянки. Она жмет на газ и начинает разворачиваться… и почти сразу же понимает, что у ее машины спущена шина.

Кошмар нарастает.

Она умеет менять шины, она меняла их множество раз, она не из тех беспомощных неженок, которые только и умеют, что сосать конфеты да читать сентиментальные романы, развалившись в шезлонге.

Она вынимает из багажника отвертку, достает запасную шину, кладет ее плашмя на землю около колеса и начинает откручивать болты, которыми крепится колесо. Она уже высвободила один болт и положила его в перевернутый колпак, как вдруг…

Сначала она услышала, как открывается дверь ресторана.

Послышались голоса.

Незнакомая речь.

Это же китайский ресторан, вспоминает она, наверное, они говорят по-китайски.

Затем со стороны служебного входа ресторана выходят трое, она узнает в них тех парней, которых она видела, когда парковала машину, — они курили у входа, это было в восемь часов, три часа сорок минут назад. Парни стояли на улице около двери и курили. «Добрый вечер, мальчики!» — бросила она им весело, даже игриво. Она ехала на свидание к любовнику, а женщина, у которой есть любовник, считает, что весь мир умирает от желания ее трахнуть. «Добрый вечер, мальчики!» Три часа сорок минут назад. До начала этого кошмара.

Гаснет свет внутри, теперь освещена только площадка перед входом. Один из парней запирает дверь. Щелкает замок. Они переговариваются, стоя к ней спиной, они ее пока не заметили. Кто-то из них негромко смеется. Они отходят от двери, поворачиваются… и… они… они…

— Они пошли в сторону от ресторана, — сказала она. — И тут увидели меня. И они… остановились… и один из них… главный, Хо… улыбнулся мне… и… произнес по-английски, подражая мне… «Добрый вечер, мальчики», он издевался надо мной! А потом они…

Она замолчала.

Взяла салфетку из ящика журнального столика и промокнула глаза и щеки.

Мэтью ждал.

— Остальное вы знаете, — продолжала она. — Я все вам рассказала. Я скрыла только время, все остальное правда.

— И вы рискнули возбудить против них уголовное дело?

— Да.

— …чтобы защитить свою ложь?

— Чтобы защитить свою жизнь!

— Вы позволили насильникам выкрутиться…

— Они были моим единственным оправданием.

— Вашим — чем?

— Стивен поверил мне, а это главное. Он поверил, что я вышла из галереи в десять часов и через пятнадцать минут после этого была изнасилована. Он в это поверил.

— Зато суд не поверил.

— Мне пришлось рискнуть. Иначе я потеряла бы все.

— Вы и так все потеряли.

— Я так не думаю, — возразила она. — Стивен поверит мне.

— В отличие от прокурора. Кит официально признался, что вы действовали сообща.

— Да?

На ее лице заиграла улыбочка. Ему приходилось раньше видеть такую улыбку. Так смотрят люди, которые решились блефовать до конца, им ничего другого не остается, они загнаны в угол. Кит во всем признался — Джессика Лидз будет все отрицать.

— Он присягнул, — сказан Мэтью.

— Он лжет. Какой-то там нищий тренер по теннису.

— Кем бы он ни был, но он подписал…

— Скажите пожалуйста, — протянула Джессика. — По уши влюбленный теннисист по своей воле защищает честь жены фермера… При чем здесь сама порядочная женщина?

— А кто здесь порядочная женщина? — спросил Мэтью и вышел.

Официальное дознание проводилось в шесть двадцать пять утра в воскресенье, двадцать шестого августа, в кабинете капитана Рашвилла Деккера в здании управления общественной безопасности. Присутствовали: сам капитан в отутюженной форме, выглядевший чрезвычайно бодро для такого раннего часа; Кристофер Хауэлл в джинсах и голубой футболке; Скай Баннистер, которого в конце концов отыскали у сестры в Санибэле; высокий, светловолосый, загорелый, он был одет в очень элегантный темно-синий костюм, на нем был красный шелковый галстук; Патрисия Демминг, одетая в серый деловой костюм в тонкую полоску и туфли на низком каблуке, очень красивая, но серьезная; Мэтью Хоуп, не спавший всю ночь, со щетиной на щеках, не успевший даже переодеться, во вчерашней одежде; и, наконец, полицейский-стенографист в форме, он включал магнитофон, потом прослушивал пленку и записывал все в протокол, вид у него был откровенно отсутствующий. Баннистер зачитал Хауэллу его права, убедился, что тот все понял, дважды получил подтверждение, что тот не настаивает на присутствии адвоката, после чего приступил к дознанию:

В: назовите, пожалуйста, свое полное имя.

О: Кристофер Лесли Хауэлл.

В: Где вы живете, мистер Хауэлл?

О: Уиспер-Кей, Оушен-Драйв, 2115.

В: Номер квартиры?

О: 2А.

В: Мистер Хауэлл, сегодня утром вы сделали добровольное признание инспектору полиции Ховарду Сафьеру, это так?

О: Да.

В: Я прошу вас просмотреть протокол и подтвердить, что с ваших слов записано верно.

О: Да.

В: Под заявлением стоит ваша подпись?

О: Да.

В: Дата, проставленная рядом с подписью, соответствует действительности?

О: Да.

В: Мистер Хауэлл, с вашего позволения, я хотел бы уточнить кое-какие детали вашего признания, сделанного инспектору. Я хочу убедиться, что не вкрались ошибки.

О: Разумеется.

В: Вы сказали инспектору Сафьеру, что в ночь на четырнадцатое августа вы на арендованном автомобиле доехали до «Малой Азии», устроили засаду и убили троих вьетнамцев, которых звали… Пэт, будьте добры, дайте мне список.

О: (мисс Демминг). Пожалуйста, мистер Баннистер.

В: Так, сейчас посмотрю… это были… Хо Дао Бат… Нго Лонг Кай… не знаю, может быть, я неправильно произношу… и Данг Ван Кон? Это те, которых вы убили?

О: Только в другом порядке.

В: Простите?

О: Хо был последним.

В: Мистер Хауэлл, наверное, имеет смысл восстановить все события той ночи в хронологическом порядке. Я имею в виду все ту же ночь на четырнадцатое августа, когда произошло убийство.

О: С чего мне начать?

В: Вы сказали инспектору, что позвонили на лодочную станцию…

О: Да.

В: И представились Стивеном Лидзом.

О: Да.

В: Вы разговаривали с человеком по имени Чарльз Стаббс…

О: Да.

В: Было около девяти вечера.

О: Да. Я предупредил его, что возьму лодку.

В: Откуда вы ему звонили?

О: Из дому.

В: Что было потом?

О: Я ждал звонка от Джесси.

В: Вы имеете в виду Джессику Лидз?

О: Да.

В: Зачем она должна была вам позвонить?

О: Она сказала, что можно приезжать.

В: Куда приезжать?

О: На ферму.

В: Вы имеете в виду ферму Лидза?

О: Да.

В: Как вы поступили после ее звонка?

О: Поехал туда.

В: Зачем вы туда поехали?

О: Забрать кое-что.

В: Что именно?

О: Во-первых, машину Джесси, «масерати».

В: Что еще вы там взяли?

О: Кепку и куртку ее мужа.

В: Стивена Лидза?

О: Да.

В: Что еще?

О: Ключ от лодки. И его бумажник.

В: Чей бумажник?

О: Ее мужа.

В: Вы зашли в дом, чтобы забрать все эти вещи?

О: Да, кроме машины, она стояла около дома.

В: Чему вы улыбаетесь, мистер Хауэлл?

О: Ну, машина же не могла быть в доме, правда?

В: Вам это кажется забавным?

О: Да. То, что вы сказали.

В: А остальные предметы? Кепка, куртка, бумажник?

О: Да.

В: Вы зашли в дом, чтобы взять их?

О: Да.

В: Где в это время были миссис и мистер Лидз?

О: Джесси мне помогала. Ее муж спал.

В: Он спал все время, пока вы находились в доме?

О: Он проспал до утра.

В: Мистер Хауэлл, вы сказали инспектору, что знали о том, что мистер Лидз не проснется, потому что жена дала ему снотворное?

О: Две таблетки. Бросила ему в стакан. Они пили после ужина, когда стали смотреть фильм. Она позвонила мне сразу после того, как он заснул.

В: Вы знаете, какое это было снотворное? Как оно называлось?

О: Я знаю только, что ей выписывали это лекарство, вот и все.

В: О каком фильме вы говорите?

О: Они взяли его напрокат и смотрели после ужина.

В: Значит, мистер Лидз спал, когда вы находились в доме.

О: Да.

В: Во сколько это было?

О: Около десяти часов.

В: Он спал, когда вы уходили с фермы?

О: Да.

В: Каким образом вы покинули ферму?

О: На машине Джессики.

В: На «масерати».

О: Да.

В: Где вы оставили свою машину?

О: В гараже.

В: Во сколько вы уехали с фермы?

О: Около десяти минут одиннадцатого.

В: И куда вы поехали?

О: В гавань. Я надел его куртку и кепку.

В: То есть куртку и кепку мистера Лидза?

О: Да. Я рассчитывал, что если кто-то меня увидит, подумает, что это он. Таков был наш план. Чтобы кто-нибудь увидел меня и принял за него. Поэтому я и звонил заранее, понимаете? Мы примерно одинакового телосложения. Он немного крупнее, но в общем почти такой же.

В: Вы сказали: «Это и был наш план». Чей это был план?

О: Мой и Джесси. Наш.

В: По этому плану вас должны были принять за мистера Лидза?

О: Да. В этом был весь смысл. Именно ради этого я и заварил эту кашу — звонил на станцию, предупредил, что возьму лодку, надел его вещи и подбросил бумажник, чтобы он сразу попался на глаза. Так было задумано по плану.

В: Когда вы задумали этот план?

О: Утром в понедельник.

В: Утром в понедельник, в день убийства?

О: Да, понедельник у меня выходной.

В: Почему вы ухмыляетесь, мистер Хауэлл?

О: Я просто подумал, что все было неплохо задумано, хотя и быстро.

В: Итак, вы говорите, что в понедельник утром вы с миссис Лидз…

О: Собственно, мы были в постели.

В: Понятно.

О: Обычно мы встречались по понедельникам.

В: Понятно. И вы разработали…

О: Да. Все целиком, от начала до конца. Чтобы убить сразу двух зайцев.

В: Что вы имеете в виду?

О: Наказать этих подонков, которые ее изнасиловали, и избавиться от ее мужа.

В: И вы поехали на машине миссис Лидз на лодочную станцию…

О: Да, мы это тоже вместе придумали, чтобы кто-нибудь увидел машину.

В: Вы были в куртке и кепке мистера Лидза…

О: Да.

В: И вы взяли лодку…

О: Да. «Блаженство». У меня были ключи.

В: Куда вы на ней отправились? Куда вы повели лодку, мистер Хауэлл?

О: К «Скандалистам». Это к югу от Интеркоастал. Около отметки 63 рядом с южным мостом, Уиллоуби, сразу за отметкой 72, это недалеко, ночью можно быстро добраться. Еще днем мы оставили около «Скандалистов» арендованную машину.

В: Мы?

О: Я и Джесси. Я взял машину напрокат и пригнал ее к «Скандалистам», а Джесси потом отвезла меня домой.

В: Для чего вы оставили арендованную машину около «Скандалистов», вы, кажется, так назвали…

О: Да, «Скандалисты». Чтобы пересесть в нее из лодки. Мы не хотели, чтобы «масерати» видели там, где жили эти ублюдки, в «Малой Азии».

В: И вы поехали туда на машине?

О: Да, в «Малую Азию».

В: И что же дальше?

О: Я разделался с этими ублюдками.

В: Под ублюдками вы подразумеваете тех троих мужчин, которых мы уже упоминали? Пэт, зачитайте, пожалуйста, их имена.

О: (мисс Демминг). Хо Дао Бат, Нго Лонг Кай и Данг Ван Кон.

О: (мистер Хауэлл). Да, эти три ублюдка.

В: Что вы имеете в виду, когда говорите, что разделались с ними?

О: Я их зарезал. Выколол глаза, потом отрезал им члены. Извините, мисс.

В: Затем?

О: Бросил на пол бумажник.

В: Бумажник мистера Лидза?

О: Да.

В: А потом?

О: Поехал назад к «Скандалистам», оставил там на стоянке машину, сел в лодку, вернулся в Уиллоуби. Потом перегнал «масерати» на ферму и поехал домой на своей машине. Вот и все.

В: Почему вы улыбаетесь, мистер Хауэлл?

О: Потому что все так гладко сошло. Если бы не этот старик, который видел меня, когда я садился в «олдсмобиль», у нас все бы выгорело. Он неправильно запомнил номер, но он ошибся самую малость. Я боялся, что рано или поздно он может догадаться, какой был номер, поэтому его тоже пришлось убрать. Собственно, мы обсуждали это вместе с Джессикой и решили, что надо его убрать. Что я и сделал.

В: Создается впечатление, что вы не раскаиваетесь в убийстве этих людей.

О: Ну как… это же ублюдки. Сами понимаете.

В: Говоря «ублюдки», вы имеете в виду вьетнамцев?

О: Да. Они и есть ублюдки.

В: Это выражение вы привезли из Вьетнама?

О: Да, естественно.

В: Со времени войны?

О: Да.

В: Вы воевали во Вьетнаме?

О: Да, я был в армии.

В: Вы участвовали в боевых действиях?

О: Да.

В: Сколько времени вы там провели?

О: Я застал наступление наших войск.

В: Понятно.

О: А что в этом такого?

В: Нет, нет, ничего.

О: Ничего нет плохого в том, что человек служит своей стране.

В: Я просто хотел понять… раскаиваетесь ли вы в убийстве мистера Банниона? Он ведь не был ублюдком, как вы выражаетесь.

О: Это совсем другое дело.

В: И в чем же тут разница?

О: Он сам ко мне пришел! Он заявляется в мой чертов… извините, мисс. Он появляется на пороге моего дома, тычет мне в лицо своим значком и заявляет, что все кончено, что он выяснил, кто брал напрокат эту машину чертову, извините меня. Что мне оставалось делать? Попасться на эту удочку? Все это проглотить? Мы были дома одни. Разве не понятно? Ублюдков уже на свете не было, ее муж был в тюрьме. Ферма была у нее в руках. Все сходилось. Правда это был очень хороший план. Конечно, не без накладок, но дело не в этом. Сам план был отлично придуман. У нас все должно было получиться. Я бы жизнь поставил на то, что план сработает.

В: Вы это и сделали.

О: Что?

В: Мистер Хауэлл, вы хотите что-нибудь добавить к тому, что нам только что рассказали?

О: Нет, ничего.

В: Вы хотите внести какие-либо поправки?

О: Нет.

В: У вас нет никаких дополнений и изменений?

О: Нет.

В: Что же, тогда все. Благодарю вас.

Стенографист выключил магнитофон. Капитан Деккер нажал у себя на столе кнопку, и в комнату вошел полицейский в форме. Деккер кивнул ему. Полицейский подошел к Хауэллу и сказал: «Идите, мистер». Хауэлл встал со своего места и произнес, ни к кому конкретно не обращаясь: «А все-таки план был хороший», — и вышел вместе с полицейским.

— Надо кого-нибудь послать за этой дамой.

— Сейчас сделаем, — отозвался Деккер и пошел к телефону.

Баннистер повернулся к Мэтью, он раскаивался. Из него получится хороший политик.

— Что я могу сказать? — спросил он и развел руками, смешно растопырив пальцы.

— Вы хотите сказать, что с моего клиента сняты все обвинения? — спросил Мэтью.

— Ну разумеется. Мы прямо сейчас все оформим, да, Пэт?

— Да, сэр, — произнесла Патрисия.

— Спасибо, что не поленились прийти в такую рань, — поблагодарил Баннистер, дружески обняв ее. — Мэтью, — сказал он, протягивая ему руку, — вы хороший адвокат и хороший человек. Я всегда это знал.

— Спасибо, — сухо сказал Мэтью и пожал ему руку.

— Дайте мне знать, если возникнут какие-нибудь проблемы, Раш.

— Обязательно.

— Поговорим завтра, Пэт. — С этими словами он вышел из кабинета.

Патрисия посмотрела ему вслед.

— Я провожу вас вниз, — сказала она Мэтью.

Солнце взошло полчаса назад.

На траве блестела утренняя роса.

Стоял сладкий запах чистого, свежего утра.

Все было таким знакомым, таким обычным.

— Хотите со мной позавтракать? — спросила Патрисия.

Он посмотрел на нее.

— Маляры ушли, — продолжила она. — Разопьем бутылочку шампанского, чтобы отпраздновать вашу победу.

Он еще несколько секунд смотрел на нее.

— Спасибо, но я так устал. Как-нибудь в другой раз, хорошо?

— Конечно, — ответила она. — До встречи.

Он проводил ее взглядом до стоянки. Она шла, слегка покачивая бедрами, уверенным шагом, ее светлые волосы блестели на солнце.

А будет ли этот другой раз, Мэтью? Узнаем ли мы друг друга получше?

На углу был телефон-автомат. По памяти он набрал номер Май Чим. Она сняла трубку после пятого звонка.

— Алло? — сказала она.

Певучий голос, немного сонный.

— Хочешь со мной позавтракать? — спросил он.

Content

Макбейн Эд Три слепых мышонка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12