Стогов Илья

Проект «Лузер». Эпизод шестой и последний. Бомба из антивещества

Илья Стогов

Проект «Лузер». Эпизод шестой и последний. Бомба из антивещества

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

1

Жить ему оставалось три часа. И то если повезет. А если не очень повезет, то два часа сорок минут. Или два пятьдесят. В общем, не очень много.

Пол в лифте был грязный. В потолочной панели едва светила единственная лампочка. Кислород заканчивался. Может быть, от этого казалось, что в лифте ужасно жарко. Сзади по спине стекал, щекоча кожу, пот. Ох, не думал он, что жизнь его закончится столь нелепо. Еще даже и нынешним утром не думал.

Курить хотелось ужасно, но курить в нынешней ситуации, разумеется, не стоило. От нечего делать он просто сидел на полу и рассматривал собственные руки. Больше рассматривать все равно было нечего. Запястье, ладошка, пальцы. На пальце он когда-то носил обручальное кольцо. Но вот уже несколько месяцев как не носит. На запястье по идее можно было бы носить часы, да только часов у него не было ни разу в жизни. Ни разу в оказавшейся столь недлинной жизни.

Каждый из людей (думал он) это лишь колечко в длиннющей цепи. Неизвестно когда начавшейся и черт его знает, куда ведущей. От совершенно незнакомых людей, которых называют «предки», нам достаются такие штуки, как цвет глаз и волос или вот, например, форма запястий. Мы не знаем их, никогда о них не думаем. Живем себе в уверенности, будто жизнь наша принадлежит лишь нам, никому кроме нас, и вообще каждый из людей – единственный в своем роде. Хотя даже цвет глаз, которыми мы смотрим на мир, и тот достался нам от других людей. А потом приходит момент, когда эта наша уникальная жизнь вот так вот глупо и неожиданно заканчивается. В бесконечной цепи образуется еще одно колечко. Хочется тебе этого или нет, но и ты стал лишь прошлым этого мира. Тоже превратился в «предка», о котором дальше никто не станет думать. А единственную в своем роде жизнь дальше будет жить уже кто-то другой.

Он закрыл глаза и умер. Вся предыдущая жизнь показалась ему неправдоподобным сном. И все, что было дальше – тоже.

2

Петроград. Зима 1916 года

Яд внутрь пирожного она пыталась класть как можно аккуратнее, но руки тряслись так, что большая часть стрихнина просыпалась на пол.

– Долго ты там, красотуля? Кудысь пропала-то?

– Иду-иду, Григорий Ефимович. Уже иду! Пирожные вот только прихвачу и иду.

Времени колдовать с остальными эклерами уже не оставалось. Она густо посыпала поднос стрихнином и, поднеся к самым глазам, попыталась понять, как все это выглядит. Стрихнин был противного желтого цвета. В принципе, он вполне мог сойти за такой вот кондитерский изыск. Тем более что в спальне довольно темно.

Она перехватила поднос поудобнее, а прежде чем шагнуть в кабинет, заставила губы растянуться в улыбке. Та оказалась такой же фальшивой, как стрихниновая обсыпка на эклерах.

– Заждались, Григорий Ефимович? А вот и я! Вот и я! Пирожные вам принесла. Пейте, Григорий Ефимович, чай с эклерчиками, я знаю, вы их любите.

Прошлепав по полу голыми ступнями, она нырнула назад под одеяло. Глаз на Распутина она старалась не поднимать. Если и было на свете что-то, что она ненавидела по-настоящему, то сейчас оно лежало, развалившись на постели, широко раскинув жилистые мужицкие ноги, и грязными ногтями почесывало торчащее из-под рубахи пузо. Она мечтала о том, как Распутин умрет, несколько месяцев подряд. И сейчас, когда до вожделенного момента оставалось совсем чуть-чуть, она боялась, что если поднимает на него глаза, то чертов провидец просто прочтет в них свою судьбу и откажется глотать отравленные пирожные. Может быть, наоборот, заставит съесть пирожные ее. И тогда все будет зря.

Ее пошедшая под откос жизнь, ее пропитанное кислым мужицким запахом тело, теплая сперма, стекающая сейчас по ее ногам – все, все, все, все будет совсем, совсем, совсем зря.

– Хорошие у тебя пирожные.

– Кушайте еще.

– А ты что же?

– Не хочу пока, Григорий Ефимович. Кушайте вы.

Он тщательно прожевывал каждое из пирожных, а потом глотал с этаким омерзительным гулким звуком. Гуммм – и еще один эклер проваливался вовнутрь. Он проглатывал, стряхивал крошки с редкой бороденки и брал следующий. А она лежала головой у него на груди и ждала, когда же яд начнет действовать.

– Ты чего притихла, красотуля?

– Лежу вот, думаю.

– Думаешь, красотуля? Это о чем ж?

– О нас, Григорий Ефимович. Вы принесли бумагу, которую обещали?

Он протянул руку, взял с подноса последнее пирожное, не торопясь его прожевал и погладил ее по голове. А может, просто вытер ладонь об ее волосы.

– Вот гляжу я на тебя, красотуля: умная ты баба. А как выпью, думаю: красивая ты баба! Чего тебе эта бумага-то, а?

– Вы ее принесли? Или не принесли?

– А ты мне уд еще полижешь, как давеча? Или не полижешь?

– Григорий Ефимович! Вы же обещали никогда об этом не упоминать!

– А я и не упоминаю. Чего тут упоминать? И бумагу я твою принес. Коли ты меня по-людски попросила, отчего ж не принести?

– Григорий Ефимович, а где она, эта бумага?

– Бумага-то? Так известно где, в шубе у меня лежит. В кармане. В газету завернута. Как ты, красотуля, и просила.

Она вздохнула: ну вот и все. На мгновение зажмурилась, а потом обеими руками уперлась в кровать, и стала не спеша подниматься.

– Куда это ты, красотуля?

– Никуда, Григорий Ефимович. Лежите, лежите. Я сейчас.

Голыми ногами она коснулась паркета и, обернувшись к нему, улыбнулась: «Ой, как холодно!». Неодетая, высокая, красивая, она через всю комнату прошла к письменному столу, наклонилась над ящиком, достала оттуда большой тяжелый револьвер и, обернувшись, выстрелила Распутину в голову. Выстрел в закрытом помещении прозвучал оглушительно громко. От отдачи у нее сразу же занемело предплечье, но это было и не важно. Пуля вошла ему ровно в середину лба. Умер Распутин, даже не успев сменить позу. Входное отверстие во лбу было совсем маленьким, зато выходное, в затылке, оказалось такого размера, что туда можно было просунуть кулак. Пуля вынесла всю заднюю стенку черепа, забрызгав чем-то черным подушку и обои на стене.

Она подошла поближе, с ногами влезла на диван и сверху вниз посмотрела на тело. Теперь оно казалось жалким и каким-то нелепо скрюченным. Хотя всего десять секунд назад… всего десять секунд назад…

– Уд тебе, говоришь, полизать?

Ногой откинув одеяло, она взвела курок револьвера и выпустила пулю ровнехонько Распутину в пах. Мертвое тело дернулось. А потом она взвела курок еще раз и выпустила еще одну пулю. И, может быть, она еще долго стояла и расстреливала то, что ненавидела в этом мире больше всего, если бы из-за занавеса в дальнем конце комнаты не выскочили несколько мужчин и не оттащили бы ее от тела. Граф Феликс, лысый Пуришкевич, кто-то еще в мундире и кожаных перчатках, а главное ее муж… ее Василий…

(тот, ради которого она на все это и решилась)

– Все, родная! Все! Успокойся! Все кончилось! Отдай пистолет, теперь уже совсем-совсем все!

Дальше она почти ничего не помнила – лишь отдельные кадры. Вот Пуришкевич, срываясь на крик, трясет ее, держа за голые плечи:

– Бумага! Варвара Николаевна! Вы узнали, где бумага?

– У него в шубе.

– Все! Уносим, уносим!

Вот мужчины, подхватив труп Распутина за ноги, выволокли его на улицу. Простреленная голова (полголовы, без затылочной части) волочится по полу, оставляя на паркете и коврах жирный след. Рот безвольно раскрыт, борода выпачкана кремом от эклеров. Во дворе их уже ждет подвода. Тело, раскачав, швыряют внутрь, и кто-то из мужчин машет рукой:

– Гони! Гони!

Кучер стегает лошадей, подвода уносится по набережной. Никто не обратил внимания на то, что из-под рубахи мертвого Распутина на брусчатку вывалился завернутый в газету сверток. На снегу он был виден довольно отчетливо, но все они слишком торопились, слишком боялись, что не успеют до обозначенного времени, и никто не посмотрел себе под ноги, так что сверток так и остался лежать на свежем, совсем белом снегу.
Вернувшись в юсуповский подвал, они несколько раз обшарили карманы шубы, в которой пришел Распутин. И не нашли бумаги. Они прощупали даже ее подкладку, но бумаги все равно не было. Расширившимися от ужаса глазами они смотрели друг на друга и не могли поверить, что изменить ничего уже нельзя. Распутин мертв, тело увезено, а бумаги нет.
(бумаги нет!)

Они стояли над столом: лысый приземистый Пуришкевич, тощий граф Феликс со своей вечной папиросой в мундштуке и она, так и не успевшая одеться… – голая, в одних туфлях и с дурацкими красными бусами, намотанными вокруг шеи.

Потом Пуришкевич в отчаянии сел на тахту, где только что лежал Распутин.

– Что вы наделали, граф? Бумаги нет. Что теперь будет? Что теперь будет со страной?

Секунду помолчав, он добавил:
– А главное, что теперь будет со всеми нами?

3

Завернутый в газету сверток пролежал на снегу почти до самого утра. Не то в Петрограде было время, чтобы ночью по набережным бродило много народу. Зато утром, едва стало рассветать, на сверток наткнулся молодой православный священник. Розовощекий и с реденькой светлой бородкой.

Сперва он не собирался наклоняться и поднимать бумаги. Мало ли, что может валяться на брусчатке посреди набережной? Но, уже почти пройдя мимо, все же остановился, поднял сверток, развязал шелковую розовую ленту, достал из вороха газет ту единственную бумагу, которая лежала внутри. И прочитав первые несколько строчек, чуть не выронил ее из ослабевших пальцев.

Священники редко свистят от удивления. Но этот присвистнул:

– Ничего себе!

Он огляделся по сторонам. Вокруг никого не было. Ну просто ни единой живой души. О том, что старец Григорий Ефимович Распутин таинственным образом исчез, газеты напишут только к вечеру, а само тело отыщут в проруби и еще позже. Так что пока молодой священник просто стоял посреди набережной и беспомощно озирался. Желтые фасады домов, невысокие сугробы… в руках бумага, на которой написано то, чего не может быть.

Он облизал мгновенно пересохшие губы. Потом все-таки решился, сунул газетный сверток за пазуху и зашагал дальше. Вообще-то утром ему предстояло служить у себя на подворье, но теперь (прекрасно понимал он) утреню придется, наверное, отменить. Потому что с этими бумагами придется что-то делать. Куда-то, наверное, ехать, что-то кому-то объяснять… Он не знал, что будет говорить, но в том, что теперь все изменится, нисколько не сомневался.

До подворья он добрался только минут через сорок. В городе было неспокойно. Со стороны Обуховского слышалась довольно оживленная стрельба. На Гороховой ему пришлось пережидать, пока проедет казачий разъезд. У казаков были неподвижные свирепые лица. Что творится с этим миром? – думал он и не мог найти ответа. Добравшись, наконец, до места, он снял шапку, аккуратно перекрестился на золоченые купола и почувствовал, что сзади по спине стекает пот. То ли слишком быстро шел, то ли это от нервов.

Проходя внутрь собора, он перекрестился еще раз. Заглянул за алтарь, в ризницу, громко позвал:

– Отец Арсений! Дьяконы! Да куда ж вы все подевались-то?

В соборе было пусто. То ли уже отслужили и разошлись, то ли, как и он, слишком долго добирались до подворья. Он достал из-за пазухи бумагу и еще раз пробежал ее глазами. Как же все-таки со всем этим быть? Самое обидное, что и спросить-то об этом совсем некого. Пустой собор, пустой город… люди, будто крысы, попрятались по своим норкам, по улицам бродит лишь совсем уж отребье.

Потом к собору наконец подъехал их настоятель. Молодой священник протянул ему найденную бумагу.

– Ты представляешь, что это означает?

– Представляю. Вернее, нет, не представляю. Что нам со всем этим делать-то?

– Знаешь, что? Об этом стоит доложить лично! И немедленно! Не-Мед-Лен-Но!

Вместе с настоятелем они зашли в ризницу, ухватившись за оклад, тот сдвинул в сторону икону Калужской Богоматери. Ключом отпер дверцу встроенного в стену за иконой сейфа. Бумаги вместе с газетной оберткой он аккуратно положил внутрь, а потом запер сейф и вернул икону на место. Перекрестился, поклонился, кончиками пальцев коснувшись каменного пола, и велел священнику тут же оправляться по адресу, который он ему укажет. Тот согласно кивнул.

Снег продолжал тихонечко сыпаться на землю. На улице было неправдоподобно тихо. Теперь он знал, что станет делать. Путь предстоял не близкий, а общественный транспорт не работал с самого ноября.

– Ну да и ничего, – подумал он. Пешком дойду, не сломаюсь.

Однако он не дошел. Едва свернув от подворья к проспекту, он столкнулся с тремя типчиками, насчет намерений которых все ясно читалось на их испитых физиономиях. Картузы, тухлые взгляды из-под козырьков, прическа «свиной хвостик». Брюки, как и положено на заводских окраинах, заправлены в пижонские белые валенки.

Тот, что шел первым, посмотрел на него и удивленно задрал брови:

– О! Куда это мы разбежались, а?

Шедший чуть сзади рассмеялся, обнажив гнилые передние зубы:

– Ух ты: поп! Хочешь в лоб?

Батюшка опустил глаза и попытался бочком проскочить мимо неприятной компании. Еще несколько лет назад подобное отношение к священнослужителю невозможно было себе и представить. Но теперь это было в порядке вещей. Такие уж пошли времена.

«Злотворно и жестоковыйно поколение, к которому ты послан», – успело промелькнуть в голове, и это была последняя внятная мысль, которую он успел додумать до конца.

Один из тех, кто преграждал ему дорогу, жестко и больно схватил его за бороду:

– Крест снимай!

– Как?.. Что вы?..

Он пытался вырваться, но чужая рука сжимала бороду так сильно, что из глаз сразу же брызнули слезы. Он хотел объяснить, что крест у него вовсе не золотой, а латунный, продать такой невозможно, да только трое нападавших уже повалили его на снег и безжалостными пальцами срывали распятие с шеи. Вывернувшись и задрав подбородок, он закричал, вернее, громко завыл, да только никто не бросился в ответ ему на помощь. Он хотел сказать им «Братие!», но не успел, потому что один из нападающих, вытащив из-за голенища валенка финский нож с тяжелой рукояткой, воткнул лезвие ему в горло.

(Какие белые у них лица… какие черные глаза…

Какой белый снег… какое черное небо…

Почему у них такие волчьи повадки?…

И почему все-таки город так пуст?…
Может он совсем и не настоящий?)
Сорвав-таки у него с шеи крест и обшарив карманы, они бросились бежать в переулок. Никого не было в этот час на улице, никто не свистел и не кричал «Держи их!», но они все равно побежали бегом. А он умер, и его пустые глаза были устремлены в небо и еще немножко на угол большого серого здания, заслонявшего от него это небо.

4

Здание, на которое смотрели мертвые глаза молодого священника, было построено всего несколько лет назад. На первом этаже там имелась «Французская кондитерская купца Сучкова с сыновьями». Тот планировал торговать пышными булками, испеченными по европейским рецептам, да только быстро сполз к торговле все-таки водкой, потому что водка прибыль давала, а булки почти нет. Публика туда теперь ходила такая, что окрестные жители стали называть заведение «Сукин и сын». Потом, с началом германской войны, водочную торговлю в столице запретили, и купец уехал в Европу, да там вместе с сыновьями и пропал. Помещение булочной несколько лет простояло заколоченным.

Заново открыли его только лет через семь. Бывшая булочная теперь превратилась в рабочий клуб имени философа Фейербаха. По стенам, где когда-то висела реклама сучковских пирожных, теперь развесили портреты бородатых иностранных марксистов. Власти планировали в клубе чтение лекций и открытие секций по интересам, да только из всех клубных мероприятий рабочих заинтересовали лишь танцы, которые проводились в вечер с пятницы на субботу. На танцах играли два аккордеониста, одному из которых Фимка Грузчик как-то в драке выбьет глаз, чтобы тот, зараза, не пялился на грудастую хохотушку-Любку с ситценабивной фабрики.

Еще через двадцать лет соседнее с клубом здание заденет немецким снарядом. Восемь коммунальных квартир (по две на каждый из четырех этажей) превратятся в груду щебня. Жители дома, которые пытались укрыться от обстрела в подвале, там и останутся. Их тела извлекут наружу только через четыре года, уже после окончания войны, когда станут разбирать завалы. Газеты тогда опубликуют призыв товарища Жданова к горожанам восстановить и достойно украсить город великого Ленина, и горожане как один выйдут на коммунистический субботник.

Рабочий клуб после этого решено было заново не открывать. Вместо него в помещении появился обычный кафетерий. Еще несколько лет спустя в кафетерии установят первые в городе венгерские кофейные аппараты. До этого под словом «кофе» в Ленинграде обычно имелась в виду цикориевая бурда пополам со сгущенным молоком. А теперь можно было подойти к стойке, брякнуть в блюдце мелочью и сказать, как в иностранном кино:

– Маленький двойной, пожалуйста!

За этим модная молодежь приезжала в кафетерий даже из других районов. За маленьким двойным, маленьким тройным и даже (для особых ценителей) маленьким четверным. Хлопнув кофейку, длинноволосые мальчики со своими длинноволосыми девочками перебирались в садик во дворе дома, и уж там занимались черт знает чем. Читали друг другу стихи, пили портвейн, пели песни под гитару, целовались, укрывшись в парадных, пытались стащить со своих сопротивляющихся девочек тесные брючки, дрались, спорили и иногда засыпали вечером пьяные на скамейках, а иногда отбывали в соседнее отделение милиции.

При Горбачеве кафе стало кооперативным, – одним из первых в городе. Теперь помимо кофе здесь подавали еще и жареное мясо. Пункт обмена валюты при кафе появился тоже одним из первых в городе, и одновременно с пунктом здесь открылась собственная небольшая саунка в подвале. Мылись там редко, зато тесные брючки стаскивали уже безо всякого сопротивления. Дела у хозяев заведения шли в гору, и все было отлично. До тех пор, пока кто-то жадный и злой не отрезал как-то директору кафе голову. Как установили милиционеры, сперва этот человек отрезал директору ухо, потом несколько пальцев на руках и ногах, а потом уже и голову. Оперативники нашли ее аккуратно запихнутой в директорский сейф, а тело не нашли и вовсе, и на этом основании возбуждать дело не стали.

Еще через полтора десятилетия однажды утром в кафе зашел перед работой консультант одного из милицейских отделов по фамилии Стогов: помятый тип в разношенных, размокших кедах и с недельной щетиной на подбородке. К тому времени все вернулось на круги своя. Как и при купце Сучкове, в бывшем рабочем клубе продавали теперь алкоголь в разлив, а больше не продавали ничего. По липкой стойке ползали мухи, вполголоса мяукало радио, толстой барменше хотелось спать. Стогов быстро выпил свой напиток и вышел обратно под дождь. Старая рассохшаяся дверь громко за ним хлопнула.

Почему у жителей этого города такие неприветливые лица? – думал Стогов, шагая по улице. От кафе до нужного места пройти ему оставалось совсем немного, но кеды промокли так, что при каждом шаге хлюпали. Этот дождь не кончится никогда, и чем темнее тучи над городом, тем неприветливее лица прохожих. Хотя по идее (думал Стогов, пытаясь не наступать совсем уж в лужи) должно быть ровно наоборот. Сопротивляясь пасмурной погоде, люди должны хотя бы пытаться улыбаться друг другу. Хотя бы пробовать разогнать эту вечную осень. А они не пытаются. Все теснее смыкают брови над переносицей, и от этого кажется, будто просвета в тучах не будет никогда.

Свернув с проспекта, он вышел, наконец, к большому православному собору. Дождь радостно швырнул ему в лицо пригоршню грязных капель, но Стогов был крепким парнем и обращать внимания на такие мелочи не стал. Перед входом в собор было припарковано несколько раскрашенных в милицейские цвета авто. Обогнув их, он выкинул сигарету и поднялся по гранитным ступеням. Прежде чем войти в церковь, снял капюшон и задрал голову вверх. С потолка на него глядели пухлые, улыбающиеся ангелы. Из людей, стоявших внутри собора, не улыбался никто.

Первым человеком, которого внутри увидел Стогов, был суровый генерал из управления. Тот стоял посреди помещения, а вокруг, как планеты вокруг светила, располагались подчиненные. Ближайшая орбита – начальство самого высокого уровня, потом – анонимные офицеры с не очень большими звездочками на погонах, а там, где на схемах, изображающих Солнечную систему, находилась планетка Плутон, понуро переминались с ноги на ногу Осипов и майор.

Стогов удивился. Такое количество мундиров со звездочками на месте происшествия можно было встретить нечасто. Осипов помахал ему рукой. Выглядеть он старался так, будто похмелье совсем его и не мучает.

Перед генералом стоял бородатый настоятель в черной рясе. Генерал слушал его и иногда кивал головой. Батюшка тыкал пальцем в невысокого худощавого мужчину и повторял:

– А я говорю, он пытался выкрасть документы. Через вот эту дверь пролез и пытался. Вот этот самый и есть.

У мужчины, в которого упирался батюшкин перст, был дорогой костюм, дорогие часы, дорогой галстук и папочка из дорогой кожи под мышкой. На обвинения он ничего не отвечал.

– Вот через эту дверь. Пытался влезть и украсть.

– И вы можете объяснить, зачем?

– Понятия не имею, зачем. Но зашел вот тут и копошился в замке.

Владелец костюма пожал плечами и отвернулся:

– Бред какой-то!

Рядом с генералом Стогов разглядел его голубоглазого красавчика-адъютанта и, разумеется, Александру. Она была невозможно красива. В сторону Стогова она не смотрела. Все молчали и ждали, что скажет генерал. Адъютант что-то помечал в блокноте.

– Иначе говоря, вы обвиняете этого гражданина в попытке ограбления?

– Точно! – кивнул священник. – В попытке. Обвиняю.

– И что именно он пытался украсть?

Батюшка открыл рот, чтобы по сотому разу все повторить, но адъютант решил взять инициативу в свои руки:

– Давайте попробую я. Вы не возражаете? Итак, настоятель собора, отец Федор, утверждает, что ночью имела место попытка взлома. Кто именно влез в храм, неизвестно, и что пытались украсть, тоже неизвестно. Но батюшка утверждает, что видел на месте происшествия вот этого гражданина. И что это именно он пытался взломать сейф. Ночью, мол, вскрыл дверь и уже копался в стенном сейфе, а батюшка, его, типа, спугнул.

– А что говорят эксперты? – спросил генерал.

– Попытка взлома была, это однозначно. На дверце сейфа имеются царапины. Причем все свежие.

– То есть сейф вскрывали, и вскрывали недавно?

– Так точно, товарищ генерал.

Генерал всем корпусом повернулся к галстуконосцу.

– А вы… э-э…

– Я представитель строительного подрядчика. Наша фирма участвует в проекте по прокладке тоннеля под дном Невы. Вы, наверное, видели: работы ведутся прямо по соседству с храмом. Вот моя визитка.

Судя по тому, как уверенно парень себя вел, пост у себя в корпорации он занимал немаленький. Он протянул свою визитку генералу, но тот даже не пошевелился, чтобы взять протянутый бумажный квадратик.

– И вы отрицаете, что все эти события имели место?

Галстук только пожал плечами. Визитку он убрал обратно в карман. Священник попытался что-то сказать, возмущенно взмахнул руками и открыл уже было рот, но разразиться тирадой генерал ему не дал:

– Погодите! Так мы ни к чему не придем. Давайте по порядку. Как конкретно все это происходило? Начнем, батюшка, с вас. Изложите свою версию.

Священник расстроено вздохнул, но спорить не стал. Выглядел он так, как и положено выглядеть настоятелю некрупного собора в большом городе. Пузатый, бородатый, мудрый этакой житейской мудростью человек. Обстоятельный и неторопливый. Да, сейчас он немного горячился и говорил сбивчиво. Но это лишь оттого, что защищать приходилось действительно важное дело. А так, – вполне себе милый батюшка.

– Можно и по порядку. Хотя вообще-то я рассказывал эту историю уже раз восемь. Вчера вечером я пораньше ушел домой и лег спать. Матушка, в смысле, супруга моя, уехала к сестре в Курск. И детей с собой забрала. Я вообще-то должен был с ними ехать, но в последний момент подумал: зачем? И остался. После всенощной дьяконы мои уехали, я погасил везде свет, запер собор и ушел домой.

– Вы живете тут же, при соборе?

– Где ж еще мне жить? Вон из окна видна квартира моя. Я лег в постель. И даже успел какое-то время подремать. А потом вижу: в окнах собора вроде как свет. Я оделся, вышел во двор, зашел внутрь. Тут в соборе, конечно, темно было, но видел я его очень четко. Вот этого гражданина. Он отодвинул икону, и пытался вскрыть сейф. Я спросил его: «Что вы делаете! Это же храм!». Он обернулся и посмотрел мне в глаза. А потом убежал. Через окно я видел, как он бегом добежал до вон того угла, а дальше его уже не видел.

Милицейская свита разом повернула головы к бизнесмену. Картина, похоже, начинала проясняться. Милиционеры нахмурили брови на суровых лицах.

– Можете ли вы прокомментировать это заявление?

– Могу. Данное заявление является полным бредом. Посмотрите на меня: я похож на человека, который по ночам тырит из церквей иконы?

Суровые складки на лицах милиционеров стали понемногу разглаживаться. Глядя на галстук и часы бизнесмена, они понимали: тырить из храмов иконы этот человек, скорее всего, не станет. Дела у него и без этого идут, похоже, неплохо. И вообще на фоне аж взвизгивающего от возмущения священника бизнесмен выглядел спокойным, рассудительным и вряд ли в чем-то виновным.

Адъютант уточнил:

– То есть вчера вечером вы в собор не влезали?

– Сами-то вы как думаете?

Священник всплеснул руками:

– Ну что вы его слушаете? Я же говорю вам: он это и был! Только влез он сюда ни за какими не иконами.

– Да? А зачем тогда?

– Этот человек пытался украсть у меня ценные бумаги.

– Акции?

– Почему акции? Не в этом смысле «ценные». Просто в этом сейфе под иконой у меня хранятся важные бумаги. Вот он, сейф! Еще дореволюционный! В старой России сделанный! Тогда делали не то, что сейчас! Не сломаешь! Прямо под иконой Калужской Богоматери он у нас и стоит, сейф-то. Без этих бумаг фирма этого молодого человека не может начать свое строительство. Отдать бумаги я отказался, и поэтому он попытался их у меня украсть.

– Что конкретно это за бумаги?

– О-о! – замахал руками священник. – Это охо-хо какие бумаги! Им цены нет! Не даром же этот тип не поленился сам, лично, влезть в запертый собор и ковырялся в моем сейфе. Без этих бумаг ничего у них со строительством и не выйдет!

Милицейские чины вновь повернули головы:

– Это правда?

– Что «правда»? Что я, как Бэтмен, посреди ночи влетел под своды собора?

– Что ваша строительная корпорация не может начать работы, пока не получит бумаги из вот этого сейфа?

– Нет, не правда. Вы что, не в курсе? Строительные работы давно начаты. Можете сходить, взглянуть на технику во дворе. О нашем котловане уже два месяца пишут все городские газеты.

Милицейские чины, как марионетки, вращали головами от батюшки к бизнесмену и обратно. Выглядели они не очень уверенно, и Стогов прекрасно понимал, почему. Им явно хотелось быстро и решительно вмешаться, восстановить справедливость. Например, среагировать на батюшкины обвинения и арестовать святотатца. Потому как задача органов в том и состоит, чтобы защищать добро от любых поползновений. Добро в данном случае воплощал, скорее всего, батюшка. Да только мужчина в очках и костюме на святотатца был совсем и не похож. Более того, на фоне его дорогостоящего гардероба священник вовсе не выглядел однозначным добром. И (прикидывали чины), может быть, тут попахивает, наоборот, поклепом на добропорядочного гражданина, а? Может быть, добро в данном случае воплощают как раз золотые часы Philip Patek, и именно владельца часов нужно защищать от говорящего с провинциальным акцентом священника?

Выбрать правильную сторону милицейским чинам было сложно. Это как если бы «Мерседес» генерала ВДВ подрезал «Бентли» адмирала морских пехотинцев. Или продавцы бытовой техники позвонились бы в дверь свидетелей Иеговы. Как в данной ситуации положено реагировать, чины не понимали и просто продолжали вертеть лопоухими головами.

Священник еще раз всплеснул руками:

– Вот зачем вы врете, а? Вы же знаете, что технику свою пригнали, а копать ничего так и не начали. Потому что пока бумаги у меня, сделать вы ничего не можете.

Еще немного, и эти двое пустились бы в рукопашную. Генерал поморщился и предпринял попытку вернуть разговор в конструктивное русло:

– Погодите! Да погодите вы! Давайте попробуем не так. Где, вы говорите, ведется ваше строительство? Прямо напротив собора? Хорошо. Давайте сходим туда и все лично осмотрим.

Милицейские чины просияли: вот ведь какое мудрое решение! Умеет их генерал разрубать гордиевы узлы! Все стали выдвигаться на улицу. В дверях собора образовалась даже небольшая пробка. Стоя в ней, Стогов успел выслушать жалобы капитана на то, что башка у него раскалывается буквально пополам.

– Придержи половинки руками. А то все увидят, что внутри у нее ничего и нет.

– Где ты вчера был? Когда я пью без тебя, то каждый раз утром у меня болит голова. Не знаешь, почему так?

– Не знаю.

– И где вчера был, опять не расскажешь?

– Не расскажу.

– Зря. Рассказал бы, стало бы тебе легче. На этом, между прочим, основан весь психоанализ.

– Психоанализ основан на фаллических символах. Знаешь, что это такое?

– Что?

– Это то место, куда ты пойдешь, если не отстанешь. Дай лучше зажигалку.

Дождь барабанил по асфальту. Казалось, будто ему самому смертельно надоело изливаться в мир, который выглядит столь уныло. Оказавшись на улицу, милицейские чины нахлобучивали на круглые головы фуражки и поднимали воротники. Сотый раз за утро Стогов подумал о том, когда уже, наконец, начнется зима?

5

Вчера вечером он долго сидел на набережной Невы. Курил, смотрел на воду, снова курил. В голове стучало: «Родиться там, где над Невой кричат птицы, – лучшее, что может с тобою случиться». На противоположной стороне реки стоял подсвеченный Мраморный дворец. Чуть правее был виден зеленый от влаги и времени Эрмитаж, а если смотреть совсем вправо, то за мостом угадывались белые трубы больших океанских кораблей. Черная Нева, будто большое животное, ползла на запад. В той стороне было море. Там ее воды смешаются с солеными морскими, а потом, возможно, с еще более солеными океанскими, а в самом конце эти воды (чем черт не шутит) доползут и до совсем уже теплых краев, где осенью не темнеет в четыре пополудни, а круглый год звучит румба и сальса, и люди пьют алкоголь не чтобы заглушить отчаяние, а от переизбытка чувств.

Он пытался представить, что будет, если выпустить из Невы всю воду. На протяжении веков она текла через его город, но что бы было, если бы в один прерасный момент она перестала бы течь? Кончилась, обнажила бы дно? Он закрывал глаза и видел, как от одной гранитной набережной до противоположной тянулась громадная, затянутая илом, дырка от бублика. Склизкое дно. Гниющие на воздухе водоросли. Все пустые битые бутылки, все на счастье брошенные в Неву монетки, все оброненные сумочки, сбитые с носов очки и пенсне… все, что триста лет копилось на дне реки, теперь подставляло бока тусклому осеннему дождю и напоминало его собственную печень: вроде бы очень знакомая штука, но редко кто видел, как она выглядит.

Недалеко от берега кверху пузом лежал бы проржавевший прогулочный катерок. А вон там, возле самого моста горкой были бы навалены мотоциклы. Немного, штуки четыре. Тысячи раз отважные байкеры прыгали в этом месте через разводящиеся мосты. Некоторые прыгали неудачно и рушились вниз. Их железных коней никогда не поднимали со дна на поверхность. Если присмотреться внимательнее, то, наверное, можно было бы разглядеть и самих отважных, все еще держащих истлевшие пальцы на рукоятке газа.

Это был какой-то еще Петербург. Намек… всего лишь намек на древнюю катастрофу, свидетелей которой нет. От этого города остались только истлевшие черепа со следами проломов и провалы шахт, ведущих в такую глубину, куда не рискнет сунуться ни один диггер на свете. Больше ничего. Только затянутое илом молчание.

Он вытащил из нагрудного кармана куртки телефон и посмотрел, сколько времени. В лифте они с майором сидели уже больше часа. Значит, воздуха оставалось от силы часа на два. А скорее всего, меньше. Майор как раз заканчивал длинную речь о храбрости. Начало ее Стогов, задумавшись, пропустил, а когда включился, майор, почему-то уже говорил о том, что он, Стогов, очень храбрый человек. Доказательством чему служит то, что три недели тому назад, в тоннеле метро, он, Стогов, последним вылез из тонущего вагона и вдобавок прихватил с собой мальчишку в зеленой шапке. А вот майор никого не прихватил. И вообще в тот момент подрастерялся…

Говорил он все это очень серьезно, а Стогову хотелось рассмеяться. Потому что уж он-то прекрасно знал: настоящая храбрость состоит вовсе не в том, чтобы таскать кого-нибудь из тонущих вагонов, а совсем в другом. Он даже открыл рот, чтобы сказать об этом майору, но в последний момент передумал. Что толку говорить, если тот все равно не поймет?

Они помолчали.

– Если выберемся, – сказал майор, – уволюсь из органов.

– Да? И чем станете заниматься?

– Сделаю жене ребенка. Может, съезжу с ней куда-нибудь. Позагораем, покупаемся. Но ребенка обязательно. И из органов обязательно уйду.

– А как же подполковничьи звезды?

– Знаешь, недавно я посмотрел на свою жизнь и ужаснулся. Чем я вообще занимаюсь? Охочусь на людей, – что это за профессия?

Стогов повернул голову и посмотрел в его сторону. Потому что ему вдруг показалось, что на полу рядом с ним сидит не его милицейский начальник, а кто-то незнакомый.

Воздуха в лифте становилось все меньше. Дышал майор тяжело.

– Проще всего сказать, что так устроена жизнь. Если не ты ловишь, то тебя ловят. Да только я не хочу ничего сваливать на устройство жизни. Если правила игры тебя не устраивают, то просто не играй, и все. Вот я больше и не играю. Выберемся отсюда, – заберу жену, уеду туда, где тепло. Будем растить нашего ребенка.

– Кто же станет ловить плохих парней?

– А я недавно понял, что нет на свете никаких плохих парней. Кроме меня – ни единого нет.

– Все хорошие?

– Все разные. Все живут, как могут. Хотят жить хорошо, а живут как получится. Но это не повод ловить их и бить кулаком по лицу. Охотиться на людей – это плохо прежде всего для самих охотников. Насмотришься сериалов про супермужиков, которые любому готовы челюсть сломать, и думаешь, будто знаешь, как устроен мир. А он не такой.

– Да? А какой?

– Ты не знаешь?

– Если честно, то нет.

– Он большой. И населен множеством разных людей. Каждый из которых хочет целовать жену, выпивать с друзьями, растить детей… Жить так, чтобы в старости оглянуться назад и увидеть, что это была хорошая, правильная и интересная жизнь. Что в этой твоей жизни было что-то вроде того поезда, из которого ты достал мальчишку в зеленой шапке.

Стогов устало вздохнул:

– Что вы к этой шапке-то привязались? Во-первых, я почти не помню, как там все было, в этом метро. Когда поезд притормозил, меня здорово шарахнуло головой об пол, и дальше я действовал, считай, на автомате. А во-вторых…

– Что?

– Ну не в этом же храбрость! Просыпаться каждое утро и решаться жить дальше, – вот это действительно сложно. Потому что иногда ты понятия не имеешь, зачем это делаешь. Вот тут нужна реальная отвага. А просто встать, сделать шаг вперед и за секунду умереть, – на это способен каждый.

– Нет, не каждый.

– Да ладно вам, майор. Разумеется, каждый. Броситься на амбразуру, зная, что за это тебя сочтут героем, вовсе не сложно. Отдать жизнь ради великой цели, – на такое способен любой прохожий. А вот жить, зная, что никакой цели нет, это действительно невыносимо.

– Неужели ты действительно не знаешь, зачем живешь? Ведь тут все так просто!

(Просто? Что тут может быть простым?)

Майор подумал и сказал:

– Жениться тебе, консультант, нужно.

– А еще съездить с женой в теплые края и сделать ей ребенка?

– Типа того.
Стогов еще раз вытащил из кармана телефон и посмотрел, сколько времени, Жить ему оставалось меньше часа. Подумав, он не стал говорить майору, что все это в его недлинной жизни уже было. И жена, и теплое море… не было разве что ребенка.

6

Стройплощадка, до которой их довел галстуконосец, оказалась и вправду гигантской. Прежде Стогов даже не представлял, что такие бывают. Что именно находилось на этом месте прежде, помнил он не очень четко, но в любом случае теперь от здоровенного, когда-то располагавшегося здесь квартала не осталось ничего. Буквально никаких следов. Теперь это было просто залитое жидкой грязью пространство размером в несколько футбольных полей: сотни рычащих механизмов, десятки буксующих, брызгающих грязью «КамАЗов», рабочие в рыжих касках и жерло уходящего в сторону Невы тоннеля.

Прыгая по настеленным поверх жижи деревянным мосткам, он не сразу заметил тоже прыгающего рядом с собой генерала. А когда заметил, то подумал, что, может быть, прыгать в такой близости от высокого начальства, является нарушением субординации. Генерал, однако, его узнал. Ботинки у генерала были начищены до блеска и, как ни странно, даже не очень сильно испачкались.

Генерал посмотрел в сторону Стогова, помолчал, а потом спросил:

– Знаешь, сынок, после нашего последнего разговора я все хотел тебя спросить: а какого ты года рождения?

Стогов удивился такому вопросу. Но уточнять ничего не стал, просто ответил. Генерал после этого посмотрел на него еще более внимательно.

– А кто у тебя родители?

– Вас интересует, кто мои родители?

– Да. Ты их вообще помнишь?

– Своих родителей? Конечно, помню. С чего бы это мне их не помнить?

– Расскажи мне про них.

Стогов запинаясь начал говорить, кем работал его отец, прежде, чем выйти на пенсию, но быстро запутался и все же поинтересовался:

– А почему вы спрашиваете?

– Да так. Хотел проверить одно свое соображение… Как раз за девять месяцев до твоего, сынок, рождения, был у нас в управлении один проектик. По спасению СССР. Глупость, конечно, полная, но тогда почему-то всем казалось, что может сработать.

– Что за проектик?

– Ладно. Не обращай внимания.

Они наконец дошли до относительно чистого места. Перед въездом в тоннель был выстроен навес, и под этим навесом на высоту в несколько человеческих ростов были сложены стройматериалы в коробках с иностранными надписями. Священник, перемазавший по дороге весь подол рясы, пытался что-то говорить, но из-за шума строительной техники слышно его все равно не было.

Зато галстук разговаривать в подобном грохоте, похоже, навострился:

– Не понимаю, что именно вы тут хотите проверять, офицеры. Все необходимые для начала работ бумаги лежат у меня вот в этой папке. План работ утвержден на уровне города и прошел все степени согласования. Наша строительная корпорация имеет подряд на участие в работах по прокладке тоннеля под Невой. Если конкретно, то рядом с этим собором мы возведем наземный вестибюль. И сами понимаете: при таком уровне согласованности проекта мы все равно его возведем. Нет на свете бумаг, которые могли бы нам в этом помешать. Вот копия договора. Вот заключения комиссий. Раз, два, три… Всего шестнадцать заключений. Треть бывшей монастырской территории теперь принадлежит нам. Тут даже спорить не о чем. Участок был передан официально и в полном соответствии с федеральным законодательством. Вот копия постановления. Мы, между прочим, сами, по собственной инициативе, согласились отреставрировать вот этот собор. За свой счет, между прочим.

Священник все равно влез в разговор:

– Собор отреставрировать согласились, да. А треть монастырской территории отобрали.

Бизнесмен только пожал плечами:

– Почему этот пустырь нужно называть «монастырской территорией»? Слева от собора раньше располагалась незастроенная площадка. Теперь мы возведем на этом месте важное для города сооружение. Причем часть денег пустим на восстановление вашего же собора.

– Не стыдно вам такое говорить, а? Вы что собираетесь делать? Вы монастырь собираетесь бульдозерами срыть! Монастырь! Который еще до нашего рождения тут стоял! И до рождения наших отцов и дедов. Он века тут простоял, а вы его под нож!

– Ну какие века? Откуда тут взялись какие-то «века»? Вы бы хоть иногда вслушивались в смысл слов, которые произносите! Мы собираемся убрать с монастырской территории всего одно здание. Очень маленькое и не представляющее ценности. Вот заключение искусствоведческой комиссии: здание было построено в 1916-м. Ему всего-навсего девяносто с чем-то лет. Причем сперва здание использовалось как монастырская уборная. Иначе говоря, как туалет для монахов.

– Так ведь для монахов же!

– Так ведь туалет!

Генерал поднял свою сухую старческую ладонь и бессмысленную полемику пресек. Его окончательное решение было, как обычно, мудрым, и устраивало вроде бы всех. Признаков преступления в данном деле обнаружить ему не удалось. Но проверка проведена все равно будет.

– Вот вы (взгляд уперся в батюшку) напишете заявление, в котором изложите суть дела. А ты (он поискал глазами затерявшегося в толпе майора и тот сразу принял стойку «смирно») заявление примешь и станешь лично отчитываться передо мной о ходе проверки. Не позже завтрашнего вечера жду ответа. Вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Придумать лучше, чем придумал генерал, никто даже не попытался. Облегченно вздохнув, чины доковыляли до стоянки, где припарковали свои дорогие машины, и стали рассаживаться. Голубоглазый адъютант генерала, прежде чем уехать, объявил Стогову, что завтра в пять тот должен будет прибыть в Управление.

– Хорошо. Я запомнил.

– В пять?

– Ровно в пять!

– И еще…

– Что?

– Я хотел бы поговорить с вами… по личному вопросу.

– Не сейчас.

– Вы знаете, о чем пойдет речь?

– Знаю. Но об этом мы с вами поговорим чуть позже. Ладно?

Молодой адъютант развернулся и ушел. Последним от собора уехал майор. Прежде чем сесть в машину, он дал подчиненным важные инструкции:

– Чего тут расследовать, непонятно. Но дело, сами видите, взято на контроль. Грабить святыни начальство не даст, а тем, кто попробует, снимет за это голову. Так что вас двоих я попрошу: запишите тут все… с людьми поговорите, ладно? Найдете чего-нибудь – хорошо. Не найдете – тоже неплохо. Договорились? А потом сразу в отдел.

Он пожал им обоим руки и уехал. Они оба долго смотрели ему вслед.

Осипов полез за сигаретами.

– Заметил, какой он вежливый стал последнее время? Раньше гавкал на всех вокруг и разговаривал только строевыми командами. А теперь, смотри-ка: «Поговорите, пожалуйста, с людьми».

Стогов поглубже засунул руки в карманы и сказал:

– Да-а.

7

Остаток дня не запомнился ничем особенным, а утром Стогов вернулся к собору и долго стоял снаружи, не решаясь войти. Капли дождя стекали по лицу, а он снова курил и опять молча разглядывал собор.

На колокольне звякнул колокол. Служба кончилась, и из дверей стали выходить прихожане. Всего несколько человек, в основном женщины, Последним вышел вчерашний батюшка. Стогов выкинул сигарету, подождал, пока тот подойдет поближе, и поздоровался.

Батюшка узнал его и удивленно задрал брови:

– Чего это вы спозаранку? Что-то стряслось?

(да… со мной… уже давно… и я не знаю, как с этим быть…)

– Нет, ничего не стряслось. Я к вам… как сказать? В общем, хотел обратиться по вашему профилю. Ну, как к священнику.

– Как к священнику?

– Ну да. Мне хотелось спросить…
– Так спрашивайте! Что ж вы молчите?
(никогда не думал, что это так сложно)

– Знаете, батюшка… Никогда прежде не думал, что стану просить у кого-то совета. И уж тем более помощи. Но если ты не в курсе, как жить дальше, то у кого и спрашивать, как не у священника, ведь так?

– Неужели вы его поймали?

– Кого?

– Ну, этого… который пытался мои документы украсть! Нашли, да?

– Да нет. Я не по этому делу. Я по другому.

– Жалко. Я надеялся, что органы все же прислушаются к тому, что я вчера сообщил. Давайте, чтобы не стоять под дождем, зайдем ко мне. Я живу прямо вот тут, при соборе.

Квартира у священника оказалась не очень большая, но довольно уютная.

– Можете не разуваться. Проходите на кухню. Чаю хотите?

– Спрашивать что-нибудь кроме чаю, наверное, будет бестактно, да?

– Что?

– Не обращайте внимания.

Батюшка снял с шеи большое распятие, поцеловал его и убрал в ящик комода. Потом через голову стянул подрясник и остался в рубашке и джинсах. Щелкнул чайником и сел за стол напротив Стогова.

Они помолчали.

– Чистенько тут у вас.

– Прихожанка одна вызвалась помогать по хозяйству. Три раза в неделю все пылесосит да намывает. И денег за это совсем не берет. Ну, и матушка моя… в смысле, супруга. Она сейчас у сестры, в Курске.

– Да?

– Я ведь священником-то недавно. Раньше директором зверофермы был. Мы пушного зверя на продажу растили. Потом ферма развалилась, жили, можно сказать, впроголодь. А у меня ведь двое детей. Так что вот, рукоположился. Теперь служу родине здесь. Живем, в общем-то, даже лучше, чем в прежние годы.

– Разве так бывает?

– Как?

– Ну, просто взять и из директоров фермы стать священником?

– А как еще? Священники, по-вашему, не люди, что ли?

– Как-то я это себе немного иначе представлял. То есть вы даже и не учились?

– Где?

– Ну, хоть где-нибудь?

– Почему не учился? В школе учился.

– И все?

– А почему вы спрашиваете?

– Я думал, нельзя стать священником, если у вас нет определенного образования.

– При чем тут образование? Чтобы стать священником, образование совсем не главное. Главное, родину любить.

– Мне казалось, главное в Бога верить.

– Нет, ну и это, конечно, тоже.

Он встал, выставил на стол чашки с блюдцами, из холодильника достал варенье. Стогову ужасно хотелось курить. А разговаривать больше совсем не хотелось. Зря он сюда пришел.

Потом батюшка все-таки спросил:

– А что вы хотели спросить-то?

– Да, наверное, уже и ничего.

– Ничего?

– Если честно, мне хотелось спросить у кого-нибудь, как жить правильно. Но я, наверное, спрошу в другой раз.

– А чего тут сложного? Я вот как думаю? Главное, быть хорошим человеком.

– Не знаю. Все мы, наверное, неплохие. И даже я – тоже неплохой. А творю исключительно всякие свинства.

– Что ж вы так? Все-таки милиционер. Родине служите.

– Я не милиционер. Я консультант милиции по вопросам искусствоведения.

– У-у! Жалко. Я-то думал, вы при исполнении.

Он с громким хлюпаньем отпил из чашки. Стогов к своему чаю даже и не притронулся. Не то чтобы чай был не вкусным, просто по утрам он предпочитал немного не такие напитки.

– Все-таки зря вы его вчера не арестовали.

– Кого?

– Этого подрядчика. Или как он там себя называет? Я ведь его своими глазами видел. Никаких сомнений быть не может.

– Да?

– Скользкий тип. И ведь, главное, нет в нем никакого страха! Оттяпал монастырскую землю и думает, будто это ему просто так с рук сойдет! Не может такое с рук сойти, понимаете? Никак не может! Потому что это не просто участок, а монастырская земля!

– Зачем она вам? Там же и вправду только старый туалет стоял.

– А мы бы сдали землю в аренду. И пустили бы деньги на какое-нибудь благое дело.

– Например?

– Храм бы отремонтировали.

– Так они же вам его и так за свой счет ремонтируют.

– Ну, не знаю. Мало ли на свете благих целей? Страна-то, посмотрите, только-только возрождаться начала. Только-только новые люди родились. Неизуродованные прежней идеологией. Родину любящие. Людям служить готовые. Нормальные, можно сказать, люди. Я вообще, вы знаете, оптимист. Верю, что постепенно такие, как этот жулик, исчезнут и все у нас будет нормально. Два-три поколения, и страна вернет себе прежнее могущество.

Стогов еще раз посмотрел на стоящую перед ним чашку. Действительно, что ли, выпить чайку?

– А что делать с теми, кто не хочет восстанавливать могущество?

– Что вы говорите?

– Не обращайте внимания. Я, пожалуй, пойду.

Уже дойдя до прихожей, он все же обернулся и спросил:

– Слушайте, а что у вас там за бумага?

– Бумага?

– Ну, в сейфе. Вы говорили, что без нее эти строители не смогут начать работы.

– О-о! Это не просто бумага! Вы даже и представить себе не можете, какая в этой бумаге заключена силища! Как-нибудь в следующий раз я вам обязательно покажу.
Стогов сказал «Ладно». Еще он сказал «Тогда буду ждать следующего раза». Он не знал, что следующего раза у них с батюшкой не будет.

8

Он вышел на улицу, снова задрал голову, чтобы посмотреть на колокольню, а когда опустил, то обнаружил, что прямо перед ним стоит вчерашний тип в галстуке. Причем галстук у него на этот раз совсем другой, хотя и без сомнений, тоже очень дорогостоящий.

– Доброе утро!

Стогов вытащил из кармана сигареты, прикурил и только после этого кивнул в ответ.

– В такую рань – и уже с вопросами к потерпевшему?

– Да я скорее по личному делу.

– Хотели исповедаться?

Стогов скосил на него глаза, но ничего не ответил.

– Извините, наверное, дурацкая шутка. Не хотел трогать ваше privacy. Мы вчера толком не познакомились. Меня зовут Анатолий.

Стогов подал протянутую руку и тоже представился: «Илья».

– Вы к себе в отделение? Я как раз в ту же сторону. Хотите, подвезу?

Стогов кивнул еще раз. Тащиться под дождем до троллейбусной остановки не хотелось. Машина у Анатолия была дорогая, а внутри было тепло и уютно. Дверца за ним захлопнулась тихо, будто книжка.

Анатолий вывернул руль, с трудом развернулся на тесной парковке у собора и вырулил на проспект.

– Вы не подумайте, что я против религии. Просто то, как это делается у нас в стране, всегда вызывало во мне чувство брезгливости.

– А как это делается у нас в стране?

– На днях я тут стоял в пробке рядом с другой церковью. А мимо шел взвод военных курсантов. Когда они подошли поближе, взводный скомандовал: «Рота! Шапки долой! Крестимся!». И все по команде перекрестились. Вы не находите, что это немного перебор?

Стогов даже не стал пожимать в ответ плечами. Он сидел в мягком сидении с подогревом, вполуха слушал включенное в машине радио, а что именно говорит ему хозяин машины, почти пропускал.

– Я до семнадцати лет ведь в Англии жил.

– Да?

– Там школу закончил, там жизненного опыта набрался.

– Да?

– Меня родители отправили учиться в Англию еще ребенком. Старший брат остался здесь, а насчет меня отец решил, что имеет смысл вложиться в хорошее образование. Первое время сложно было… новый язык, все не так, как дома. Зато, едва вернувшись, я сразу получил свой нынешний пост.

– Да?

– Не знаю, может в этом дело? Какие-то вещи, которые для людей, выросших внутри страны, вполне естественны, мне кажутся полной дичью. Я когда к этому служителю культа первый раз знакомиться пришел, он сунул мне свою руку прямо в лицо. Типа, на! целуй! Я ему довольно вежливо объяснил, что руки при встрече стоит целовать только хорошеньким девушкам. Меня так учили в той английской школе, которую я закончил. Знаете, что он мне ответил?

– Посоветовал там в Англии и оставаться?

– Точно! Я думаю, знаете, в чем тут проблема?

– В чем?

– Все эти батюшки, они ведь родом из деревни. И те, кто ходит в их золотоглавые храмы, тоже. А я вот в деревне никогда не жил, и жить не хочу. Мы с вами другие, на них не похожие. И цели в жизни у нас с вами совершенно не те же самые, что у этого попа. Поэтому нам никогда друг друга не понять. Разница между городскими и деревенскими жителями есть в любой стране. Но только у нас это выглядит так, будто в одной стране живет два совершенно разных народа.

Машина свернула с набережной на проспект. До отдела оставалось всего несколько кварталов, но ехать приходилось медленными рывками: на сколько хватало глаз, проспект был забит мокрыми машинами. Стогов подумал, не спросить ли у водителя разрешения закурить в салоне, и ровно в эту же самую минуту в дверь священнической квартиры, из которой Стогов вышел лишь двадцать минут назад, кто-то настойчиво позвонил. Батюшка отпер и, увидев, кто именно перед ним стоит, заулыбался:

– Снова вы? Забыли чего-то?

– Ага.

– Так проходите. Чего мы в дверях?

Человек, стоявший перед ним, сказал, что ничего-ничего. Он буквально на минутку. После чего достал из-под куртки пистолет и выстрелил священнику ровно в серединку лба. Однако Стогов ничего этого еще не знал. Машина, в которой он сидел, продолжала тихонечко ползти вперед, а парень за рулем продолжал заливаться:

– Но, вы знаете, при всем при этом я оптимист. То, что сейчас происходит, это что-то вроде болезни роста. Лет сто назад руки попам целовали по всему миру. Там, где целуют и до сих пор, дела идут не очень. А там, где сегодня больше не целуют, а занялись вместо этого делом, и с экономикой все ОК, и страны расцвели. Кто у нас сегодня ходит в церковь? Либо старушки, либо провинциалы. Городская молодежь предпочитает 3G-интернет. Со временем эта молодежь подрастет, разбогатеет, займет высокие посты, отправит детей учиться в хорошие университеты. А потом уже их дети подрастут, и тоже разбогатеют, и тоже отправят детей учиться в еще лучшие университеты. В общем, я думаю, со временем все станет нормально. Три-четыре поколения, и у нас в стране жизнь станет ничем не хуже, чем в Великобритании.

– А до этого?

– Что «до этого»?

– Ну что делать, пока три-четыре поколения не сменились?

– Не знаю. Но думаю, пока придется отсиживаться в Лондоне.

Машина наконец поравнялась с отделом. Анатолий сказал, что вот они и приехали. Прежде чем вылезти под дождь, Стогов все-таки задал вопрос, который и вправду, здорово его интересовал:

– А что хорошего будет у нас в стране через три поколения?

– Не знаю. Но плохое к тому времени точно должно исчезнуть. Люди наконец смогут свободно заниматься бизнесом. Ездить по свету. Жить как везде.

– Я бы вот не хотел заниматься бизнесом.

– Да? А чего бы вы хотели?

– В том-то и дело, что не знаю. Одни зовут меня строить великое и непобедимое государство. Другие предлагают уехать и отсидеться в Лондоне. А мне и строить не хочется, и уезжать некуда. А самое главное, у меня в запасе нет трех-четырех поколений.

Анатолий только покачал головой. Стогов вылез из машины и дошагал до входа в управление. И обнаружил что там, у самых дверей, его уже ждет майор.

– Откуда это ты на такой машине?

– Да так. По делам ездил.

– По делам?

– Выполняя ваше распоряжение, утром решил заехать к вчерашнему священнику. А где Осипов?

– Это я у тебя хотел спросить.

– У меня. А почему?

– Дело в том, что по поводу твоего священника нам только что звонили.

– И что сказали?

– Кто-то насквозь прострелил ему голову. Ты не знаешь, кто?

9

В эту минуту картина полностью сложилась у Стогова в голове. Хотя что тут к чему, он в общих чертах понимал уже в позапрошлый четверг. Тогда генерал из Управления как раз вызвал их для беседы и попросил не рассказывать прессе о том, что случилось в тоннеле метро. А когда после беседы с генералом он, Стогов, вышел на улицу, ему как раз и позвонила Александра.

– Вам удобно сейчас говорить?

Он тогда сказал, что неудобно. Он еще не знал, что следующим утром первый раз проснется у нее в квартире. Но она все равно настояла, чтобы они встретились. Именно в тот вечер он сделал первый шаг по пути, который, в конце концов, привел его в наглухо замурованный лифт, застрявший в нескольких десятках метров под поверхностью земли.

Встретиться и поговорить они договорились в небольшом кафе на Фонтанке, напротив Летнего сада. Когда он пришел, она уже сидела за столиком. В кафе негромко играло радио. Тогда все, что она ему рассказала, особенно интересным Стогову не показалось. Говорила она, например, о том, что службе собственной безопасности их Управления удалось засечь несанкционированное проникновение в квартиру майора.

– Что это значит?

– Кто-то аккуратненько вскрыл дверь и побывал в его квартире.

– И что именно у него пропало?

– Ничего.

– Ничего? Зачем тогда влезали?

Она пожала плечами. Даже плечи у этой женщины были удивительно красивыми. Стогов еще раз подумал над тем, что она ему только что сказала.

– Почему вы говорите об этом мне? Расскажите об этом майору. Это же его квартира.

– Через день после того, как кто-то побывал у майора дома, на телефон (дальше она назвала длинный и совершенно незнакомый ему номер) послали MMS. Небольшую фотографию.

– А чей это номер?

– Вы не знаете? Это номер жены майора.

– С какой стати я должен знать телефон жены своего начальника? – попробовал возмутиться Стогов.

– С той, что на присланной фотографии были изображены ваши кеды.

Он удивился:

– Мои кеды? Кто-то сфотографировал мои кеды и прислал фотку жене майора?

– Да.

Он подумал, что если бы такой снимок прислали ему, то он бы, наверное, удивился. Открываешь эмэмэску, а там чьи-то кеды.

– Кому понадобилось фотографировать мои кеды? Какой в этом смысл?

Она еще раз пожала плечами.

– Вы бы обрадовались, если бы узнали, что ваша собственная жена имеет отношения с парнем, которого вы ненавидите больше, чем младший Джордж Буш ненавидит бен-Ладена? Как минимум такая фотография полностью парализует работу вашего отдела. Дальше вы с майором перестанете расследовать поступающие заявления, а попытаетесь окончательно сжить друг дружку со света.

– А как максимум?

– Думаю, если бы в порыве ревности майор бы вас застрелил, отправитель MMS, наверное, остался бы доволен.

– Застрелил бы меня? Ну, да. Все вроде логично.

(Брызнувшее стекло… Заверещавшая барменша…

Он в тот вечер был слишком пьян, чтобы хорошо это запомнить… Вроде бы в тот вечер они с Осиповым искали украденную рукопись… хотя, может, это было и не в тот раз.

Когда он обернулся, витрина уже рушилась на асфальт тысячью стеклянных искр, а в полу кафе чернела небольшая дырочка. След от пули. Двумя сантиметрами выше, – и этот след вполне мог чернеть у него во лбу…
Вроде бы так он подумал, когда обернулся. Хотя, может, и нет. Он действительно очень плохо запомнил тот вечер…)
Потом она рассказала ему еще несколько странных историй, касающихся работы их отдела. Истории показались Стогову настолько удивительными, что выпить он решил сразу же, не откладывая. А еще через пару часов уже оказался у Александры дома и больше оттуда уже не уезжал. Так с того вечера там и жил.

Тем вечером он впервые задумался над несколькими вопросами. Попытался найти на них ответы. И вот теперь, сидя на полу в грязном лифте, он отлично знал, что здесь к чему.

Стало ли ему от этого легче?
Не факт.

10

Подниматься в квартиру убитого священника Стогов не стал. Остался во дворе и просто смотрел, как туда-сюда снуют молоденькие милицейские офицеры в форме и без формы, медики, эксперты, парни с фотокамерами и черт знает кто с причудливыми приборами наперевес. Все это он видел миллион раз. И прекрасно знал: все это совершенно бессмысленно. Фотографии подошьют к делу, и больше никто и никогда на них не взглянет, рапорты и протоколы потеряются, а на суде будет принято решение, которое никак не вытекает из результатов проведенных экспертиз. Кто-то отправится в тюрьму, кто-то получит повышение по службе. А потерпевшего просто закопают в землю, и все станут жить дальше так, будто этот человек никогда и не рождался на свет.

Он задрал голову и в сто первый раз за утро посмотрел на колокольню. Надо же: только сегодня утром он разговаривал с человеком, который теперь (совсем мертвым) лежит наверху, в своей квартире. В своей, вымытой руками добрых прихожанок, квартире.

(когда-нибудь таким же мертвым окажусь и я сам)

Из собора вышел майор, а из парадной, в которой жил священник, почти одновременно показался Осипов. Оба они направились к месту, где курил Стогов: майор справа, а Осипов слева. Некоторое время Стогов пытался угадать, кто дошагает первым. Дождь сыпал на землю мелкую водную пыль. Может быть, приличные запасы воды у него уже кончились.

– Ну что? – наконец сказал майор.

– Насчет чего?

– Пошли?

– Куда?

– Как куда? Искать вчерашнего парня в галстуке. Как там его звали?

– Анатолий? – подсказал Стогов.

– А зачем нам его искать? – попробовал спорить с начальством капитан. – Помните, какая у них перед тоннелем грязища?

– У тебя есть другие предложения? Нет? Ну, тогда не спорь, а шагай вперед.

Прежде чем они дошли до стройплощадки, все трое опять перепачкали брюки. Снова рычащая техника, снова мельтешащие люди в строительной одежде. Все как вчера. Только священник, который был с ними накануне, уже мертв.

Дошагав, наконец, до места, майор покрутил головой, пытаясь понять, к кому бы тут обратиться с вопросом. Рабочие в касках куда-то спешили, шустрые погрузчики разгружали громадные «КамАЗы», на них троих никто не обращал внимания. Майор отыскал среди рабочих одного, выглядящего поприличнее и велел позвать старшего. Через минуту к ним вышел мужчина тоже в рыжей каске, а под курткой у него была видна чистая рубашка и галстук. Майор показал ему свое удостоверение и перекрикивая шум техники, распорядился:

– Работы приостановить. Людей с площадки убрать. Быстро!

Мужчина с сомнением посмотрел на майора. Потом попросил еще раз глянуть на его удостоверение.

– Вы понимаете, что за подобные распоряжения придется отвечать? Кто будет оплачивать простой техники?

– А вы понимаете, что если вы их не выполните, я вас арестую? Лично арестую и отправлю на нары?

Мужчина вздохнул и ушел отдавать распоряжения. Вскоре на площадке повисла тишина.

– Где я могу найти руководителя работ?

– Я и есть руководитель.

– Не вас. Самого главного руководителя?

– Анатолия что ли? Он в тоннеле.

– Далеко это?

– Пятый подземный уровень. Метров шестьдесят под землей.

– Пятый подземный? – майор с сомнением посмотрел в сторону тоннеля. – Что там на этом уровне?

– Ничего. Самое дно. Там вы Анатолия как раз и отыщите. Лифт вон там.

Майор все еще смотрел в сторону тоннеля. Потом повернулся к мужчине и объявил:

– Так, уважаемый, не пойдет. Давайте-ка вы лучше нас лично проводите. На этот самый «пятый подземный». Заодно проконтролируете, чтобы людей из тоннеля тоже эвакуировали наверх. Работы ваши все равно приостанавливаются. И я думаю, что надолго.
Спорить строитель не стал: проводить, так проводить. Все вместе они втиснулись в кабину подъехавшего лифта, мужчина нажал нижнюю кнопку со значком «-5». Лифт не торопясь, пополз вниз.
(Они обо всем договорились еще накануне:

– Все запомнил?

– Да.

– До того, как он разговорится, брать его смысла нет. Ты понимаешь?

– Понимаю.

– Потому что потом расколоть его мы уже не сможем. Точно тебе говорю. Не колются такие парни на допросах. Можешь их бить, угрожать пресс-хатой, что хочешь делать. Не колются и все. И нам придется его отпускать. А если отпустим, то считай, все. Второго шанса взять его у нас с тобой, дружище, не будет, понимаешь?

– Понимаю.

– Ошибиться нельзя. Если есть вопросы, лучше задай мне их сейчас.

– Да нет у меня вопросов, – сказал он тогда. Хотя на самом деле, вопросов у него имелась целая куча.
Просто задавать их теперь, было уже бесполезно)
Осипов похлопал ладонью по стенке:

– Первый раз вижу такой странный лифт. Бронированный он у вас что ли?

– Специальная модель. По сути, не лифт, а шахтерский подъемник. Немцы разрабатывали: в случае возникновения экстренной ситуации, лифт переходит на полностью автономный режим. Воздуха и электричества хватает на три часа. Ну, или может быть на два часа сорок минут. Очень продуманное устройство.

Индикатор на стенке лифта показывал, что кабина уже миновала минус третий уровень и собиралась спуститься на минус четвертый. Продуманное немецкое устройство натужно гудело. Потом мужчина в каске спросил:

– Вы действительно собираетесь приостановить работы?

– Да.

– Надолго?

– Если получится, то насовсем.

Он вздохнул:

– Черт его знает. Может, оно и к лучшему.

– Почему?

– Знаете, сколько людей у нас тут задействовано? Почти семьсот человек. И, по-моему, не осталось ни одного, который лично не подошел бы кло мне и не сказал, что у него плохие предчувствия. Особенно после того случая с затоплением метро.

Майор воодушевился:

– Так это было на вашем участке?

– Ровно под нами.

Лифт, наконец, остановился. Они вышли и огляделись. Плохо освещенное помещение с цементными стенами. Мусор под ногами, возде стены что-то вроде небольшой бетономешалки, налево уходит изгибающийся проход. Так сразу и не скажешь, что находятся они на глубине двадцать пятого этажа под дном главной городской реки.

– Анатолий должен быть на пятьдесят шестом участке. Это вон там. Проводить вас?

– Не надо, мы сами.

– Как хотите.

– А вы пока проследите, чтобы через пятнадцать минут в тоннеле никого не осталось.

– Хорошо.

Мужчина вернулся обратно в лифт и уехал наверх. В помещении они остались втроем.

– Ну, что? – сказал майор. – Пошли?
И они пошли.

11

Тоннель строители успели прокопать и вправду громадный. Особенно громадным он казался теперь, когда рабочие поднялись наверх, а технику заглушили. Похоже, кроме них под землей не осталось совсем никого. Стогов задрал голову вверх. Потолка при этом освящении было и не разглядеть.

Они молча шагали по тоннелю. Звук шагов метался между бетонными стенами. Майор посмотрел на Стогова:

– Это ведь было здесь, да?

– Не знаю. Я же ни разу тут не был.

Тот продолжал смотреть и молчал. Еще через несколько шагов Стогов неохотно кивнул:

– Ну, да. Это действительно похоже на старые советские лаборатории. Что вы на меня так смотрите? Думаете, я темню, не хочу рассказывать? На самом деле, я знаю только общую канву этой истории. Безо всяких подробностей.

– А меня и без подробностей вполне устроит. Просто расскажи, чем они тут занимались.

– В этом помещении шестьдесят лет назад создавали оружие. Самое страшное оружие, которое только можно придумать. Если бы они завершили работу, то никто из вас, дорогие коллеги не родился бы на свет. Более того: не было бы даже того «света», на который вы могли бы родиться.

Стогов вытащил из кармана сигареты и щелкнул зажигалкой. Майор поморщился, но говорить ничего не стал.

– Извините, но начать мне придется с небольшой лекции по физике. Иначе тут не разберешься. Известно ли вам, товарищ майор, что все на свете состоит из атомов? Вот и хорошо, что известно. У каждого атома есть ядро, и есть вращающиеся вокруг ядра электроны. Все вместе – как маленькая батарейка: ядро это плюс, электроны вокруг ядра это минус. Поле между плюсом и минусом не позволяет атому развалиться на части. Вы ведь, наверное, помните это еще со школы, да?

Майор покрутил пальцами в воздухе. В том смысле, что черт его знает, насчет школы. Давно это было.

– Суть не в этом. А в том, что физиков всегда интересовало, что будет, если поменять у этой батарейки знаки? Если ядро сделать минусом, а электроны, которые вращаются вокруг – плюсом? Теоретически это ведь вполне возможно. Для такого атома даже придумали особое название: «антивещество». Вот только в реальности его никто, конечно, не видел. Потому что расчеты показывали: одного-единственного атома антивещества достаточно, чтобы кердык наступил для всей нашей вселенной.

– Как это «для всей вселенной»?

– По расчетам выходило, что, едва появившись в нашем мире, такой анти-атом тут же вызвал бы что-то вроде короткого замыкания. То есть он сразу уничтожил бы какой-нибудь обычный атом, а вместе они уничтожили бы уже два атома, а вместе с ними уже четыре, а дальше процесс было бы уже не остановить. Просто яркая вспышка, и на месте нашей вселенной нет вообще ничего. Уничтожена была бы не просто жизнь на земле, или сама земля, или, к примеру, целая галактика, а даже место, где располагался наш с вами мир. Понимаете?

По лицу майора было видно, что он пытается представить себе всю эту картину и то, что удается ему представить, майору совсем не нравится.

– И для этого достаточно всего одного атома?

– Да.

Майор еще немного над этим подумал.

– Ну да. Перспектива не очень. А какое отношение все это имеет к нашему тоннелю?

– До какого-то момента разговоры об антивеществе были чистой абстракцией. Но после войны в СССР появились собственные ядерные реакторы. И у физиков появился шанс все эти гипотезы проверить. Более того: в 1951-м задача создать бомбу из антивещества была поставлена перед главным советским физиком, лауреатом Сталинской премии, орденоносцем, академиком и прочая-прочая-прочая Игорем Курчатовым.

Тоннель, по которому они шли, все никак не мог кончиться. Висевшие вдоль стен тусклые лампочки давали совсем мало света.

– Они хотели создать бомбу? Даже не один атом, а целую бомбу?

– Все, кто имел отношение к проекту, пишут, что задача была поставлена именно такая.

– И на кого ее сбросить?

– В пятидесятых годах, наверное, уже на американцев. Хотя может быть для начала и на Европу.

– Охренели что ли? Это же всем капец. Обоим воюющим сторонам.

– Вот и я об этом.

– Сделал он эту бомбу?

– Не так быстро. Прежде, чем мы продолжим, я хотел бы обратить ваше внимание на место, в котором мы находимся.

Стогов подошел поближе к стене тоннеля. В этом месте стенки были уже не бетонированными, а кирпичными. Он поковырял один из кирпичей пальцем. Тот оказался старым, трухлявым. Небольшой кусочек тут же отломился.

– Ну, да, – сказал он. – Именно так я все себе и представлял.

Осипов с майором смотрели на него и не понимали.

Стогов улыбнулся:

– Добро пожаловать в сокровищницу Ордена тамплиеров!

– Сокровищницу? А где же сокровища?

– Разве вы не видите? Прямо у вас перед глазами.

12

Он, похоже, ждал их. Они свернули последний раз и уперлись в бетонную стену. Дальше идти было некуда. Посреди тоннеля на небольшом ящике сидел Анатолий. Все тот же дорогой галстук и еще более дорогие часы. Все та же неторопливая уверенность в себе. Кроме него во всем тоннеле не оставалось ни единого человека: и рабочие, и инженеры успели подняться наверх. Громадное, будто подземный город и совершенно пустое пространство. Тусклые лампочки, гулко разносящиеся под сводами шаги. А он пристроился на пустом ящике и просто ждал, пока они втроем дошагают до места, где он их ждал.

– Здравствуйте, – сказал майор. – А мы за вами.

– За мной?

Майор вытащил из кармана брюк металлические наручники.

– Сейчас я надену на вас эти браслеты и выведу из тоннеля наружу. А вы не вздумайте сопротивляться. Мне вовсе не хочется застрелить вас при попытке к бегству. Хотя, если придется стрелять, не промахнусь.

Анатолий даже не изменил позу. Все так же сидел, уперевшись краешком ягодиц в деревянный ящик, и снизу вверх смотрел на них троих.

– Может, объясните, на каком основании собираетесь меня арестовать? А то ведь потом устанете разговаривать с моими юристами. Знаете, сколько их в нашей строительной корпорации?

– Оснований у меня целая куча. Вы слышали, что застрелили священника?

– А при чем здесь я?

– Человек, который утверждал, будто вы влезли в его собор, застрелен, а вы не при чем?

– У меня стопроцентное алиби. В момент убийства я подвозил вашего коллегу. Вот этого.

Он, наконец, поднялся на ноги, сделал шаг поближе и посмотрел Стогову прямо в глаза:

– Вы ведь это подтвердите, правда?

Стогов кивнул:

– Правда.

– Видите? У меня есть алиби, а у вас нет никаких доказательств. С какой стати я должен подставлять руки под ваши браслеты?

– Единственная нестыковка, – негромко проговорил Стогов, – состоит в том, зачем вы стали меня подвозить.

– Что?

– С чего вообще вы решили меня подвезти? Вам ведь не нужно было никуда уезжать. Никаких дел в том районе города у вас, вроде как не было. Тем не менее, вы дождались, пока я выйду из квартиры священника и сами вызвались меня подбросить. А когда подбросили, тут же вернулись к стройплощадке и залезли в самый дальний конец тоннеля. Почему?

Анатолий молчал.

– Понятно, что вам нужен был кто-то, способный подтвердить: когда священника убивали, рядом вас не было. И сотрудник милиции годится для этого, как нельзя лучше. Даже такой никудышный сотрудник, как я. Вам нужно было алиби, и вы получили алиби: посадили меня к себе в машину и долго кружными путями катали по городу. Но знаете, что? Затея-то все равно оказалась дурацкой. Пока вы меня везли, я обратил внимание на штуку, которую иначе ни за что бы не заметил.

Анатолий все еще молчал.

– Даже не спросите, что за штука? Хорошо, я скажу сам. Пока мы ехали, я обратил внимание, на то, как странно вы водите. Прежде, чем повернуть налево, всем корпусом разворачиваетесь и смотрите в ту сторону правым глазом. Я попробовал понять, зачем нужны такие сложные телодвижения и только тогда сообразил: вы просто ничего левым глазом не видите. Присмотрелся и обнаружил, что так и есть. Он ведь у вас стеклянный, этот левый глаз, да?

Анатолий молчал, а они, все трое, стояли, перекрывая ему путь к выходу из тоннеля. Лампочки по-прежнему почти не давали света, звуки все так же метались в пустом и гулком тоннеле, а они всего лишь продолжали разговаривать. Никто из мужчин не хотел первым переходить к активным действиям. Пока что никто даже не повысил голоса.

Анатолий кивнул.

– Это правда. Левый глаз у меня стеклянный. Последствия травмы в детстве. И что в связи с этим вы можете мне предъявить?

– О! – всплеснул руками Стогов. – Много чего! Просто целую кучу всего! Вы даже не представляете, какое множество обвинений я смогу предъявить вам на этом зыбком основании! Я смогу обвинить вас в краже шпаги барона Мюнхгаузена у нас из отдела. В незаконном проникновении в квартиру нашего майора. В попытке убийства меня лично и нанесении ущерба тому кафе с большими витринами, где в момент несостоявшегося убийства я сидел.

– Это все?

– Нет, не все. Еще вы, Анатолий, украли у меня кеды. Они хоть и были старые, но я их любил.

Стогов молчал и смотрел на него в упор. А Анатолий смотрел на него. Никто не спешил, никто не пытался делать резких движений. В тоннеле было тихо, и мужчины тоже совсем не повышали голоса.

Потом майор сделал два шага вперед и аккуратно надел на запястья Анатолию металлические наручники. Сопротивляться тот не пытался. На свои скованные руки он посмотрел так, будто всего лишь немного их перепачкал. Сейчас он отыщет носовой платок, вытрет кляксу и все снова будет отлично. Чего бы там не предпринимали эти забавные милицейские офицеры, в конце-концов выйдет-то все равно так, как хочет он.

– Вы понимаете суть предъявленных вам обвинений? – спросил майор.

– Забавный вопрос, – усмехнулся он. – Думаете, я стану отпираться? А я вот не стану. Зачем? Здесь, в тоннеле с вами одни. Никто не узнает, о чем мы говорили. Допустим, вы правы: все перечисленное сделал я. И шпагу украл, и в квартиру проник. Но когда мы выйдем из этого тоннеля на поверхность, вам ведь придется весь этот бред как-то доказывать. А доказать его вы не сможете. Понимаете, о чем я? Я поднимусь с вами наверх, доеду до вашего отдела, – и что? Через три часа вам придется меня отпустить.

– Но я попробую, – сказал майор. – Вдруг не придется?

Он слегка подтолкнул Анатолия в спину. Тот послушно зашагал вперед. Тоннель в этом месте был не очень широким. Шагать пришлось парами: Анатолий и Стогов впереди, майор с Осиповым сзади. Чем ближе к лифту, тем светлее становилось вокруг. Интересно, думал Стогов, неужели им дадут просто взять и выбраться из тоннеля? Увидеть все то, что они увидели, надеть на Анатолия браслеты и увезти его в отдел? Неужели не будет хотя бы попытки всех их тут задержать?

– Три часа, – сказал Анатолий. – Три часа и вам придетмся извиняться за все, что вы тут вытворяете.

Стогов скосил глаза на Анатолия и сказал:

– Вы так ничего и не поняли. Ничего из перечисленного инкриминировать вам никто не собирается. Жаль признавать, но потеря любимых кед так и останется всего лишь моей личной трагедией. Обвинения вам будут предъявлены совсем иные.

– Расскажете, какие?

– Вас будут судить за присвоение бюджетных средств.

– А при чем здесь бюджетные средства? – искренне удивился Анатолий.

– Вы не понимаете? Посмотрите вокруг. Сколько времени ваша строительная компания роет свой тоннель под Невой? Месяца четыре? Пять? И надо же: тоннель-то почти готов. О чем это говорит?

– О том, что мы очень быстро работаем?

– Что тоннель был почти готов и до вас. От городского правительства вы получили деньги на проведение работ, да только рыть вам ничего и не пришлось. Как я понимаю, вы всего лишь укрепили цементом уже готовые стены, не так ли? С правого берега под дно Невы вел старинный ход восемнадцатого века. С левого – послевоенный тоннель сталинских физиков. Эти два тоннеля разделала лишь небольшая перемычка. Вам осталось лишь сломать ее и тоннель готов. Что это, как не расхищение бюджетных средств?

– Что за бред? – скривился Анатолий. – Откуда у нас в городе тоннель восемнадцатого века?

Стогов на ходу повернулся к майору с Осиповым:

– Вы еще помните, с чего началась эта история? Я ведь как-то уже начинал ее рассказывать… Двести с чем-то лет назад с острова Мальта в Петербург перебрался Мальтийский рыцарский орден. Некогда это была чуть ли не самая состоятельная организация Старого света. Но века шли, рыцари растеряли почти все, что имели. Турки выгнали их с острова Родос, Наполеон изгнал с Мальты. И вот, грустный финальный аккорд: последним пристанищем Ордена стала столица Российской империи. Именно сюда магистр решил вывести все то, что уцелело от орденских сокровищ.

– Сорок две подводы золота?

– Не только золота. Там были драгоценные камни, произведения древнего искусства, целые сундуки жемчугов, старинные рукописи. В общем, все то, чему положено храниться в сокровищнице рыцарского ордена с почти тысячелетней историей. Ценный груз прибыл в Северную Венецию и тут встал вопрос: куда его здесь можно сгрузить?

– И его спрятали в тоннелях под Михайловским замком?

– Бинго! Только ради этого Михайловский замок и был возведен. Знаменитый международный авантюрист, прусский барон Мюнхгаузен подал идею, а уж российские самодержцы воплотили ее в жизнь. Сперва был прорыт уходящий под дно Невы тоннель. Потом внутри тоннеля были замурованы сокровища. А уж под конец, чтобы скрыть следы и сокровищ, и тоннеля, надо всем этим был в темпе выстроен замок. Тайна, похоже, была известна лишь двум людям на свете: императору Павлу и барону Мюнхгаузену. А что было дальше, вы знаете и без меня. По приказу Павла барона убили, а еще месяц спустя, сподвижники Мюнхгаузена задушили уже самого императора. После этого всем стало казаться, что сокровища потеряны навсегда.

Анатолий хотел что-то спросить, но шагавший позади него Осипов спросил быстрее:

– Тоннель – вот он. А где же золото?

– Погоди, дружище. Не так быстро. Это ведь не вся история, а только половина. Через двести лет после смерти и похорон барона Мюнхгаузена начинается ее вторая часть. Перед советскими физиками была поставлена задача, создать самое грозное оружие в истории человечества. В тот момент всем казалось, будто Третья мировая неизбежна. Что янки начнут кидаться своими атомными бомбами на Красную площадь буквально завтра. И этому нужно было хоть что-то противопоставить. Поэтому физикам было обещано любое финансирование, любые необходимые материалы, любые премии, – лишь бы бомба из антивещества была бы готова в срок.

– Они справились?

– Не знаю. Честно, не знаю. Судя по тому, что писали выжившие участники проекта, справились. В старых тюремных корпусах Петропавловской крепости они построили циклотрон. Когда выяснилось, что циклотрон хиловат, Берия пригнал на стройплощадку несколько тысяч зэков и те в темпе прокопали под дном Невы здоровенный тоннель. Там установили аппаратуру уже какой-то вообще невиданной мощности. К марту 1953-го все было готово. И тут проект неожиданно прикрыли. То ли Сталин умер, и стало не до того. То ли что-то у физиков пошло не так. Входы и выходы в тоннели залили бетоном, даже не попытавшись вывести оттуда людей.

Он повернулся к Анатолию:

– Вчера вечером я специально поболтал с несколькими вашими работниками. Они говорят, что когда вы расчищали тут завалы, пол был в несколько слоев засыпан человеческими черепами.

Анатолий только скривился:

– Я редко выезжаю на объекты. Предпочитаю работать в офисе.

Майор, шагавший сзади, локтем толкнул Осипова в бок:

– А складно наш консультант излагает. Ты бы, капитан записывал. Тем более, что у тебя и почерк, – самый красивый в отделе.

– Спасибо, товарищ майор.

– Всегда удивлялся, как это ты без своего пальца пишешь? Неудобно ведь. Без пальца-то.

– Привычка, товарищ майор.

Они почти дошли до лифта. Средним пальцем правой руки Осипов нажал кнопку вызова кабины. Где-то далеко в шахте загудел механизм подъемника. Капитан всегда вызывал лифт нажатием именно среднего пальца: дело в том, что указательного на той руке у него не было. Вернее не то, чтобы палец отсутствовал полностью, одна фаланга все-таки сохранилась, но вот двух верхних фаланг у пальца не хватало.

– Ты не ответил на мой вопрос, – сказал капитан.

– А что ты спросил? – задрал брови Стогов.

– Я спросил, куда же все-таки делись сорок две подводы тамплиерского золота?

Стогов смотрел на его лицо и удивлялся тому, как неважно Осипов выглядит. Круги под глазами, капли пота на верхней губе. Почему-то эта последняя деталь Стогову не нравилась особенно.

(почему он не вытрет эту свою губу?)

– Сорок две подводы? С ними произошло то, что должно было произойти. Неужели ты не учил в школе химию?

– Стогов, ты можешь не выкаблучивать? Просто скажи, где оно, это золото!

– Странно, что тебя так волнует этот вопрос. На твоем месте я бы волновался совсем о других проблемах.

– Других проблем у меня нет.

– Ошибаешься, дружище. Ты даже не представляешь, какое огромное количество проблем свалится на тебя, когда мы поднимемся из этого тоннеля наверх. И первую я могу назвать прямо сейчас, хочешь? Думаю, что в самое ближайшее время наш майор в кровь разобьет тебе лицо. А знаешь, почему?

Майор, с интересом прислушивавшийся к их разговору, сказал:

– Этого пока даже я не знаю. С чего это мне разбивать симпатяге капитану лицо?

Стогов вытащил из кармана сигареты, прикурил и, морщась от дыма, сказал:
– С того, что это именно он поместил фотографию моих кед в телефон вашей жены.

13

Сегодня он проснулся оттого, что ему вдруг показалось, будто осень кончилась и, если выглянуть в окно, то там будет лежать снег. Ощущение было очень отчетливым. Он даже чувствовал запах этой начавшейся зимы. Вскочил с постели, дошлепал голыми ногами до окна, выглянул наружу.

Никакого снега там, разумеется, не было. Город по-прежнему утопал в потоках низвергающейся с небес воды. Наверное (подумал он) так теперь будет всегда.

(надо же…

все это было лишь сегодня с утра…
а кажется, будто полторы жизни тому назад…)
Александра еще спала. Он сходил на кухню за сигаретами, а потом вернулся к окну и долго смотрел на мокрые крыши. Эта осень должна была кончиться, думал он. Потому что дальше так просто невыносимо. Слишком уж плохо все у него было каждой осенью. Слишком уж похожа была каждая новая осень на ту, когда для него все кончилось.

(У его жены была собака. Совсем маленькая: йорширский терьер. Странное животное, единственное предназначение которого состояло в том, чтобы красиво (вместо подушки), валяться на диване. Когда вечерами они с женой тоже ложились на диван, он, бывало, чистил жене мандарины, а собака норовила выхватить дольку из рук.

Он никогда не слышал, чтобы собаки любили мандарины. Но ее собака очень их любила.
Потом, когда жена от него ушла, он еще долго находил какие-то связанные с собакой предметы. Погрызенный резиновый мячик. Вскрытую пачку корма. Странно: ни единой вещи, связанной с ушедшей женой он не находил в их бывшей квартире ни разу. Зато вещей, принадлежавших собаке, находил довольно много)
За окном понемногу светало. Он успел выкурить еще одну сигарету, а Александра успела проснуться и из ванной теперь доносился плеск воды: каждое ее утро начиналось с душа. Его новая девушка была очень правильной и чистоплотной. А сам он – нет. Прислушиваясь к себе самому, иногда он слышал как там, внутри, тикает часовая бомба. Рано или поздно она бабахнет и вдребезги разнесет его жизнь. Как уже разнесла в тот раз, с женой. И слушая это тикание, он каждый раз думал о том, что может быть не стоит и пытаться что-то изменить. Зачем врать себе самому: никогда в жизни он не станет таким парнем, как нужен этой высокой чистоплотной девушке. Скоро их отношения кончатся. Может быть, их не стоило и начинать. Так спокойно, как с Александрой ему не было еще ни с кем. После всего того кошмара, в который за последние месяцы превратилась его жизнь, он снова получил возможность перевести дух. Остановиться, хоть ненадолго протрезветь и попробовать сообразить, что дальше? Ему казалось, что может быть, впереди обнаружится какой-то просвет. Шанс какой-то другой жизни. Но он не обнаружился. Стоя перед забрызганным окном, он думал, что скоро уйдет и из этой квартиры тоже. Как уже ушел из квартиры, где жил с женой.

(Он ушел и жизнь тогда кончилась.

Все, что было дальше, уже не то.

Когда через полгода он слегка пришел в себя, то обнаружил, что гноящиеся раны на вскрытых запястьях почти совсем зажили, а сам он работает в милиции.

Странное место работы для такого парня, как он. Но больше никуда его все равно не брали, а тут он мог спокойно пить свой алкоголь и ждать, что может быть придет момент, когда он окажется в состоянии попробовать начать жизнь заново.

Еще раз.
Уже без нее)
С кухни послышался ее голос:

– Кофе пить будешь?

Он раздавил в пепельнице едва прикуренную сигарету и сказал, что да, будет. Прежде, чем отойти от окна, еще раз посмотрел на мокрые крыши. Из ее квартиры их было видно до самой площади Восстания.

С этой историей (думал он всего лишь сегодня с утра) пора завязывать. Недаром же ночью ему приснилось, будто осень кончилась и за окном лежит снег.

Майор повернул к нему голову и спросил:

– Тебе чего-нибудь жалко?

Вопрос был дурацкий, но Стогов понял, о чем это. Воздуха и электричества в лифте должно было хватить на три часа. А они сидели здесь уже почти три с половиной. Сперва им казалось, будто проблема не очень серьезна: их хватятся, их вытащат. Но чем дольше Стогов думал, тем яснее понимал: некому будет их искать. И вытаскивать некому. Рабочих в тоннеле нет, майор сам велел им убираться. Сказать коллегам, куда направляются, они не успели. А если кто-нибудь и проявит интерес, то капитан Осипов постарается, чтобы искать их именно здесь, именно на пятом подземном уровне недостроенного тоннеля под дном Невы, никто бы не стал.

Так что вопрос был очень верным. О чем и думать еще, как не о том, что именно ты не успел сделать в этой недлинной жизни.

– Ничего не жалко. Все было правильно. Все успел.

– А библиотеку Ивана Грозного так и не нашел…

– Да и хрен с ней.

Они еще помолчали. Стогов подумал, что может быть последнее, чего бы ему хотелось, это выкурить сигарету. Да только кислорода в лифте осталось так немного, что наверное не хватит даже на то, чтобы ее зажечь.

Наверное, им стоило четче договориться обо всем между собой. Да только, что уж теперь об этом. Майор как обычно предпочитал ввязаться в драку, а там посмотрим. А Стогов в таких делах и вообще мало чего понимал. Короче говоря, правильно среагировать они не успели. Как именно Анатолий сбил его с ног, Стогов так и не понял. Просто яркая вспышка в глазах, и он уже неудобно завалившись, лежит на полу. Осипов провозился с майором чуть дольше, но результат был точно таким же.

Анатолий несколько раз ударил Стогова носком дорогого ботинка. Целился он в голову, но Стогов прикрывал голову руками и ботинок попадал куда-то в плечо. После этого Анатолий ухватился за капюшон его куртки и рывком приподнял с пола. Внутри головы немного гудело. Чтобы не упасть, он оперся рукой о стену. Прямо перед ним Осипов упирал дуло своего служебного пистолета майору ровно в лоб. Лицо у Осипова было злое и решительное. Стогов удивился: с этим парнем он выпил целое озеро крепкого алкоголя и еще большее количество алкоголя не очень крепкого… на протяжении нескольких последних месяцев ни с одним другим человеком он не проводил времени столько, сколько с ним. А теперь капитан стоял перед их общим милицейским начальником и упирал дуло пистолета тому в лоб.

– Оба встали! Быстро!

Даже голос у Осипова был какой-то другой… не тот, что у Осипова прежнего.

– Вперед! В лифт! Я сказал, быстро!

Стогов с майором поднялись и зашли в подъехавший лифт. Столкнулись в дверях плечами, но все же зашли.

Прежде, чем двери лифта закрылись, майор все-таки сказал:

– Зачем ты это делаешь? Рано или поздно я же выйду отсюда, И ты знаешь, что в эту секунду тебе лучше оказаться где-нибудь далеко.

– Ты никогда отсюда не выйдешь. Никто не выйдет. Через полчаса тоннель будет затоплен. А я окажусь, действительно где-то очень далеко.

Двери лифта закрылись. Было слышно, как капитан Осипов и его брат Анатолий ушагали по тоннелю куда-то влево. Стогов оперся спиной о стенку и сполз на пол. Голова болела. Из разбитого носа струйкой стекала кровь. Стогов похлюпал носом и через некоторое время кровь идти перестала.

О том, что они братья Стогов догадался еще вчера вечером. И тогда же позвонил капитану, чтобы рассказать всю историю от начала до конца. Все эти упоминания о состоятельном брате из Англии, который способен одолжить Осипову дорогую машину, все эти обмолвки Анатолия о его семье, как-то сами собой сложились у него в голове во вполне внятную историю. Не очень реальную, выглядящую странной, – все-таки речь шла ни о ком-нибудь, а об их общем коллеге, которого он знал, чуть ли не лучше себя самого. Но зато эта история объясняла всю картину последних месяцев. И он набрал мобильный номер майора.

Сперва тот сказал, что Стогов сошел с ума. Разумеется, это – как еще он мог среагировать на столь бредовую версию? Потом немного подумал и сказал, что перезвонит через десять минут. А когда перезвонил, то говорил уже совсем другим тоном.

– Все сходится, – сказал он. – Правда братья они не родные, а сводные. Судя по нашей базе, этот одноглазый Анатолий жил с папой в Лондоне, а Осипов с мамой у нас. Вот ведь, сука.

Стогов молчал. Что он мог сказать?

– Ты думаешь, они с самого начала все спланировали?

– Вряд ли. Скорее уж, так совпало. Помните, как все началось? Из театра пропал карлик-актер. По ходу дела Осипов тогда узнал про сокровища. Не думаю, что он отнесся к истории всерьез. Скорее всего сперва любопытства ради просто стал наводить справки. А когда выяснилось, что тайник расположен под дном Невы, а работами по прокладке тоннеля руководит его брат, глупо было не попробовать. Он и попробовал.

– Вот, сука, – повторил майор.

Что конкретно теперь со всем этим делать, Стогов не понимал. Майор, судя по всему, тоже. План был понятен лишь в общих чертах. Спуститься в тоннель. Попробовать заставить их говорить. Кто бы мог подумать, что в результате оба они окажутся запертыми в клаустрофобически тесном лифте, а часы на мониторчике телефона станут показывать, что жизнь их кончится через несколько минут? Вернее, уже через несколько секунд.

– Ты, говорят, встречаешься с той блондинкой из аппарата генерала? – спросил майор.

– Кто говорит?

– Все говорят. Думаешь, можно встречаться с самой красивой девушкой управления и тебе никто не станет завидовать.

– Больше уже не встречаюсь.

– Сволочь ты, Стогов.

– Почему это я сволочь?

– Зачем ты бросил такую хорошую девушку?

– Не в этом дело. Никто никого не бросал. Просто оказалось, что дальше встречаться мы не можем.

– Я и говорю: сволочь ты, Стогов.

Он вздохнул. Вернее попробовал вздохнуть. Казалось, будто легкие сейчас взорвутся.

– Помните, у генерала в приемной вечно сидит такой симпатяга-парень? Что-то типа его адъютанта? У него еще такие нереально голубые глаза. Они с Александрой планировали пожениться. Все было серьезно. И тут появился я.

«А-а-а», сказал майор. Потом подумал и спросил:

– Если ты хочешь жить с ней, и она хочет жить с тобой, то при чем здесь этот адъютант?

– Не могу я так….

Майор подумал еще.

– И что ты станешь делать? Снова пить и через большие окна кафе смотреть на дождь?

– Нет.

– А что тогда?

– Умру сегодня в этом лифте и делу конец. А Александра со своим адъютантом пусть живет дальше.

Стогов закрыл глаза. Сегодня утром он проснулся оттого, что ему показалось, будто осень кончилась и, если выглянуть в окно, то там будет лежать снег. Кислорода в кабине не осталось, похоже, совсем.
Он лег на грязный пол лифта и умер. Вся предыдущая жизнь показалась ему неправдоподобным сном. И все, что было дальше – тоже.

14

Правда, как оказалось, умер он не насовсем. Как именно спасатели выпилили дверь лифта вспомнить потом так и не смог. Но вот гулкий стук их каблуков по тоннелю, когда носилки поднимали наверх, запомнил хорошо. У спасателей были широкие сильные спины, и какое-то время видел он только их. А потом, уже когда его вынесли из тоннеля наружу, увидел вдруг, что дождь кончился.

Вернее, все было не совсем так.

Сперва лифт неожиданно дернулся. Снаружи что-то загудело… первый раз за три часа, которые они провели в тесной кабине… и лифт дернулся. Майор приоткрыл глаза и прислушался. Ничего не происходило… некоторое время не происходило совсем ничего, а потом лифт дернулся еще раз и рывками двинулся наверх. Иногда он замирал, и тогда майору казалось, что все это неправдоподобный бред, но спустя секунду он начинал снова ползти… лифт упрямо поз наверх… и продолжалось это не просто долго, а ОЧЕНЬ долго… а потом лифт все-таки встал и снаружи послышался противный визг болгарки. Ничего приятнее этого звука майор не слышал прежде ни разу в жизни. Визг означал, что добрые и сильные мужчины-спасатели взрезали дверь.

Яркий свет, ворвавшийся в кабину, был прекрасен. Свежий воздух, ворвавшийся вместе с воздухом, был еще прекраснее. Никому кроме майора этот воздух не показался бы свежим, а свет ярким. Но для него (и для лежащего на полу Стогова) эти свет с воздухом означали жизнь. Еще какое-то время жизни. И пусть когда-то потом, когда-то в будущем, эта жизнь все-таки кончится… пока она будет по-прежнему продолжаться.

(Он все-таки сделает своей жене ребенка… И уедет с ними двоими, с женой и новорожденным ребенком, туда, где тепло…)

За мускулистыми плечами спасателей показался сдвинутый на одно ухо берет защитного цвета. Ну, да, разумеется, это был их генерал. Старый, седой, еле держащийся на ногах, с обвислой кожей щек и артритными кистями рук, торчащими из манжетов камуфляжной куртки. Но, как и раньше, всегда появляющийся вовремя.

Опершись о стену, майор поднялся на ноги, одернул куртку и попробовал отрапортовать:

– Товарищ генерал!

– Вольно, майор…

Слева от генерала стоял его вечный голубоглазый адъютант, а справа – блондинка, которая никогда не родит его консультанту ребенка. Чуть позади толпились еще какие-то незнакомые офицеры. Все подтянутые, аккуратные, четко знающие, что делать в каждый отдельный момент жизни. Начищенная обувь, блестящие на мундирах знаки отличия. Смотреть на них майору было почему-то неприятно. Сам он чувствовал себя грязным, пропахшим черт знает чем, и растерянным перед жизнью, которая теперь расстилалась перед ним до самого горизонта.

Так и не пришедшего в себя Стогова, генерал распорядился унести. Спасатели подхватили его, уложили на носилки и засеменили ногами в сторону машины «Скорой помощи».

Глаз у генерала было почти не разглядеть из-за старческих морщин. Но смотрел он этими своими глазами майору прямо в лицо. Потом, наконец, сказал:

– Ничего не хочешь мне сказать?

– О чем?

– О золоте. Где оно?

– Вы про сокровища ордена?

– В рапорте ты указывал, что в этом тоннеле должно находиться сорок две подводы золота. Но тут ничего нет.

– Да, – сказал майор, – золота нет. Пока мы сидели в лифте, наш консультант говорил, что золото типа того, что испарилось.

– Испарилось?

– В тоннеле испытывали бомбу из антивещества. И в результате золото испарилось. Такая химическая реакция. Что-то там связанное с атомной массой и таблицей Менделеева.

– Твой консультант так прямо и говорил: из тоннеля испарилось сорок две подводы золота? Что-то я тебя, майор, перестаю понимать.

– Знаете, товарищ генерал, сам я не очень в этом разбираюсь. Но судя по тому, что рассказывал Стогов, так все и было. Золото, это ведь единственный металл, молекула которого не вступает в реакцию с антивеществом. Сталинские физики запустили свою бомбу и уже не могли ее остановить. Там ведь достаточно всего одного атома, чтобы погиб весь мир, понимаете? Если бы не эти сорок две подводы, всему конец. А так – золото вступило в реакцию с запущенной бомбой и испарилось. Пшик, – и ни золота, ни бомбы.

Генерал глянул на офицеров, стоявших рядом и нахмурился:

– Ладно, майор. Об этом мы еще поговорим. Позже.

Генерал развернулся и собрался, было, уходить.

– Разрешите, я тоже спрошу, товарищ генерал?

– Слушаю.

– Удалось ли задержать этих двоих… Осипова и этого… как его?.. короче, его брата… Удалось?

– Одноглазый оказал сопротивление и был застрелен. Вот им (кивок в сторону адъютанта). Капитан Осипов ранен при задержании и содержится в лазарете следственного изолятора. Дело раскрыто, ты, майор, молодец. Можешь дырявить погоны под новую звездочку. Еще вопросы?

Голова немного кружилась. Стоять навытяжку было тяжело, и в тот раз он так и не сказал генералу, что собирается написать рапорт. Решил, что скажет позже.

Генерал посмотрел на него и сказал:

– Тогда отдыхай.

Генерал, скрипя суставами, погрузился в дорогущую служебную машину и уехал. Мгновение спустя уехали и офицеры свиты. Стогова «Скорая» увезла еще до этого. Через полчаса вокруг тоннеля не осталось ни единой машины. Молодой священник, служивший в соборе, проводил их взглядом, а потом задрал голову. Дождь, похоже, и вправду кончился, а жизнь, похоже, и вправду, продолжалась. Впервые с самого лета небо было совсем прозрачным.

Священник был розовощеким, с реденькой светлой бородкой. Постояв немного на улице, он вернулся внутрь собора. Там было пусто. Настоятеля застрелили, вечерю служить было некому. В ризнице икона Калужской Богоматери была все еще сдвинута в сторону. Дверца сейфа с самого утра так и висела, выломанная на одной петле, а выброшенные оттуда бумаги рассыпаны по полу.

Священник подумал, что стоит попытаться навести хоть какой-то порядок. Нагнувшись, он поднял несколько бумаг, потом попытался закрыть раскуроченную дверцу сейфа, чтобы поставить на место икону, а потом понял, что работы тут не на десять минут и даже не на полчаса, и решил, что может быть этим стоит заняться позже. Он направился, было, к дверям, но машинально пробежав глазами поднятую с пола бумагу, которую все еще держал в руках, остановился, и перечитал текст повнимательнее.

Священники редко свистят от удивления. Тем более в помещении. Но этот присвистнул:
– Ничего себе!
В ризнице было прохладно. Но всего через несколько секунд он почувствовал, как сзади по шее у него противно стекает пот.

(Этого не может быть…

Этого просто не может быть…
Откуда здесь эта страшная бумага?)
Он покрутил листок в руках. Старый, явно дореволюционный. С наружной стороны сургучом прикреплена розовая, выцветшая ленточка.

Он облизал мгновенно пересохшие губы. Попробовал позвать:

– Отец Арсений! Дьяконы! Да куда ж вы все подевались-то?

Из соседней комнаты показался седобородый отец Арсений. Молодой священник молча протянул ему бумагу. Тот тоже молча ее прочел. По лицу было ясно: его прочитанное поразило не меньше.

– Где ты это взял?

– Вот тут лежало. Прямо у сейфа.

– Ты представляешь, что это означает?

– Представляю. Вернее, нет, не представляю. Что нам со всем этим делать-то?

– Знаешь, что? Об этом стоит доложить лично! И немедленно! Не-Мед-Лен-Но!
Они перекрестились, склонившись в поклоне, кончиками пальцев коснулись холодного пола и вышли из собора на улицу.

Content

Стогов Илья Проект «Лузер». Эпизод шестой и последний. Бомба из антивещества

Илья Стогов Проект «Лузер». Эпизод шестой и последний. Бомба из антивещества

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14