Зубарев Евгений

Я убью тебя, менеджер

Евгений Зубарев

Я убью тебя, менеджер

Часть первая Иван

Глава первая

Телефон тренькнул осторожно, потом немного помолчал и вдруг разразился крайне злобной и протяжной руладой. Катька, не глядя, пихнула меня в бок – «заткни его уже» – и зарылась с головой в подушку.

Телефон выдал еще одну серию злобных звонков. Пока он набирался сил для следующей, стало слышно, как за стеной заворочались дети.

Я аккуратно перелез через жену, поискал было тапки, но телефон опять начал звонить, причем с каким-то неправильным и потому неприятным ритмом, и я понесся на кухню босой.

– Да?

– Это склад? Василий, чего мычишь, опять надрался, падла? – Уверенный женский голос лился неудержимым потоком, не позволяя мне спросонок даже мычать в ответ.

– Мнэ-э, позвольте…

– Да вы там спите, что ли? – изумилась наглая тетка.

– Да, спим! – возмущенно гаркнул я в трубку.

– Фигассе! Они спят! А пуццолан кто разгружать будет? – донеслось с того конца провода.

Меня хватило только на то, чтобы повесить трубку. Мне много раз рассказывали, как в похожих ситуациях народ весело отшучивался или запутывал собеседников, но я так не умею. Мне бы надо было от имени работяг с неведомого склада хотя бы послать подальше наглую тетку или придумать какую-нибудь историю с этим загадочным пуццоланом, пусть бы он пропал или оказался бы с браком, но соображаю я долго и потому даже не стал пытаться.

Я посидел немного возле телефона, полагая, что противная тетка позвонит еще раз и уж тут-то я ей отвечу как полагается, но телефон молчал.

Тогда я встал и направился к кровати, но по пути вдруг отчетливо понял, что спать не хочу совершенно, зато хочу есть. Я вернулся на кухню и сунулся в холодильник. Холодильник оказался, как всегда, забит, но отнюдь не едой. Из еды там стояли только кастрюля с супом да миска с недоеденным овощным салатом. А все остальное место занимали разномастные баночки, плошечки и бутылочки – маски от старости, маски для бодрости, маски для вечности и настойки для повышения гламурности. Честное слово, так и было написано на упаковке.

Вмешиваться надо было на ранней стадии, а сейчас уже настолько поздно и бессмысленно, что я не комментирую даже самые острые приступы гламурного бешенства – когда Катька тратит всю свою зарплату на ботинки от неведомого мне кутюрье, а спустя два месяца еще оказывается, что ботиночки эти куплены в кредит, а та самая зарплата – лишь первый взнос.

Я закрыл холодильник и принялся шарить в кухонном шкафу. Там мне повезло больше – дети не успели слопать полпачки пряников, а в самом дальнем углу шкафа завалялась целая упаковка сушеных кальмаров. Я выложил все это богатство на середину стола, включил чайник и уселся в ожидании кипятка на подоконник.

За окном уныло моросило. Осень. Собственно, в Питере всегда осень, с той лишь разницей, что зимой эта осень холодная и мокрая, а летом – мокрая и холодная. Впрочем, лично я к осени отношусь спокойно – зато можно уже надевать куртку перед каждым выходом из дома, не задумываясь о том, что там нафантазировали хохмачи нашего Гидрометцентра.

Когда я сделал себе кофе и, тихонько метнувшись в спальню, принес оттуда ноутбук, на кухню явился Пафнутий. Я уважаю этого кота за бесконечную уверенность в себе – я, к примеру, так не умею и знаю, что никогда уже не научусь.

Пафнутий уверенно залез на стул, оттуда, хищно поведя носом, уверенно вскарабкался на стол и, строго посмотрев на упаковку сушеных кальмаров, сказал мне, что пора бы и открывать.

Разумеется, я открыл. Мы спокойно поужинали (позавтракали?), а потом легли спать прямо на столе – так, чтобы было видно дверцу холодильника и створки кухонного шкафа одновременно. Эти люди могут ведь достать что-нибудь съестное и втихаря, поэтому один глаз всегда надо держать слегка зажмуренным.

Я включил ноутбук и, пока он загружал операционную систему, решил для себя одну задачу – боюсь ли я Александра Садаева, сенатора от Карельской республики и одновременно авторитетного предпринимателя, или не боюсь.

Я решил, что совершенно равнодушен к сенатору, но не настолько, чтобы откладывать жареную тему. Так что я запустил в компьютере текстовый редактор и принялся строчить злобный текст о том, как в Карелии нехорошие люди захватывают в личную собственность территории в водоохранной заповедной зоне и как местная прокуратура уныло помалкивает, потому что прокурорам страшно или даже потому, что они получили деньги за молчание.

Этот самый Садаев вчера звонил мне, причем не в редакцию, а на сотовый телефон, и вежливо спрашивал, какого хрена мне от него надо. А мне даже нечего было ему сказать в ответ. Человек имеет два мотива поведения – один настоящий и второй, который красиво звучит. Мой настоящий мотив – надо чем-то забивать газетную полосу – сенатор бы не понял. Пришлось отвечать красиво – о том, как я переживаю за состояние родной природы. Мне кажется, он услышал в моих словах непрошеную иронию и очень разозлился.

Выбора писать или не писать на самом деле не было. Раз в неделю мне, Ивану Зарубину, криминальному корреспонденту еженедельника «Петербургский интеллигент», полагается сдавать одну полосу, посвященную разным напастям вроде сексуальных маньяков, тупоголовых гопстопников или продажных чиновников. Не потому, что я отважный борец за справедливость, а потому, что, согласно штатному расписанию, именно мне полагается писать о городских неприятностях. Все остальные сотрудники «Петербургского интеллигента» устроились много лучше и пишут исключительно о приятном – о выставках постмодернистов, о разведении кактусов на приусадебном участке, о месте России в мировом геополитическом пространстве, о смысле жизни вообще и роли темного пива в жизни в частности. И только я был обязан, для контраста, как я понимаю, еженедельно делать огромную полосу формата А2 о том, что случается, если питерский обыватель вдруг отвлекается от разведения кактусов на приусадебном участке и начинает разводить темное пиво контрафактной водкой.

За каждую полосу мне платили сто долларов, так что в месяц получалось четыре сотни. Еще мне платили гонорар, но это как раз были слезы. Если я вдруг делал только две полосы, мне платили зарплату в две сотни, что было вдвое меньше привычного жалованья. Посему я всегда старался делать четыре полосы в месяц, даже если с той стороны материала стоял какой-нибудь гнусный гамадрил с коллегами. Мне просто некуда было деваться – одну гламурную супругу я бы еще прокормил, но двое спиногрызов школьного возраста выстраивали мою жизнь окончательно и бесповоротно: четыре криминальных полосы каждый месяц и никаких перерывов на грипп или, тем более, отпуск.

В эту размеренную жизнь вносили некоторый диссонанс разве что только читатели. Они звонили, писали письма, являлись лично и озадачивали. Читатели хотели справедливости и по неясной причине уверовали, что «Петербургский интеллигент» эту самую справедливость несет людям каждую неделю. Если бы я честно и громко сказал читателям, что даже мне «Петербургский интеллигент» несет не справедливость, а всего лишь сотню долларов в неделю, они бы точно не поверили. Поэтому я малодушно скрывал эту свою зависимость, как скрываю ее и поныне. В этом смысле человек, испорченный деньгами, гораздо безобиднее человека, испорченного их отсутствием, – первому хотя бы не приходится врать о том, что ему не нужны деньги.

Я почти закончил текст про негодяя-сенатора, когда дверь отворилась настежь и на кухню вошел сияющий Антон. Этот пятнадцатилетний оболтус всегда находился в хорошем настроении – с самого своего дня рождения, когда вместо обычной для новорожденных истерики устроил показательный хаха-концерт для всего роддома. Анекдот про вечно улыбающуюся девочку в каске мне рассказывать не надо – это не тот случай. Просто Антон и впрямь всегда доволен жизнью, в отличие от меня.

Антон встал посреди кухни, со второй попытки запахнул непослушные полы халата и сообщил мне с жизнеутверждающей улыбкой:

– Доброе утро, папа. Ты ведь сделаешь мне яичницу, правда?

И отправился в ванную, не слушая ответа. Да и, собственно, что бы я мог ему ответить?

Еще через полчаса, когда Антон уже слопал свою яичницу, на кухню явился десятилетний оболтус Тимофей и сделал мне страшную морду, изображая живую йогуртовую культуру. Тимофей завтракает в школе, поэтому я сунул ему полтинник и после недолгой, но изнурительной борьбы вытолкал наконец на улицу.

Еще через час я поставил точку в материале, записал текст на флеш-карту и заглянул в спальню за брюками и прочим антуражем.

Катька сидела на диване в ночной рубашке, закрыв лицо руками, и плакала, якобы беззвучно, а на самом деле даже громче обыкновенного. Я присел рядом и обнял супругу. Хмурые утренние мысли вдруг оформились во мне во вполне осознанное желание, и я тут же попытался его реализовать.

– Отстань, ты только об этом и думаешь, – разозлилась Катька, отталкивая меня. – Тебе всегда нужно от меня только это, – возмущенно добавила она и повернулась к стенке.

Я подумал о том, что она права. В самом деле, меньше всего меня сейчас интересовал ее огромный внутренний мир. В журнале «Гламур», которым у нас завалены даже ящики для овощей, очень активно рекомендуют утренний минет как символ семейного счастья. Увы, судя по настроению супруги, мне полагался только утренний пен-даль – как символ разлуки.

Я еще пару минут тупо посидел на диване, пока наконец не начал злиться, – интересно, почему женщины, упрекающие мужчин в том, что им «нужно только это», не думают о том, что сами эти женщины ничего другого дать мужчинам не в состоянии? Впрочем, я тоже не принц датский. Не помню только, чего я накануне наобещал своей Офелии – новый диван, смеситель в ванную, абонемент в солярий?

Я встал и начал озираться, разыскивая свои брюки.

– Катька, что случилось-то? – Я уже примерно догадывался, что случилось, но, если забирать брюки и рубашку молча, придется выслушивать обвинения в черствости и общем бездушии, что на двадцать минут дольше, чем длится банальная утренняя сцена.

– Какой же ты бездушный негодяй, – сообщила мне Катя, обернувшись и убрав на минутку ладони от лица.

Я извинительно развел руками и приблизился к стулу, на спинке которого лежали вожделенные брюки.

– Я сейчас посмотрела на себя, – перешла к конкретике Катька. – И что я увидела?

– Принцессу Диану? – предположил я, прыгая на одной ноге и натягивая на вторую непослушные брюки.

– Я увидела бледную поганку! – торжественно заявила мне Катька, показав свои круглые глазищи, и опять прикрыла лицо руками.

«Епрст», – сказал я себе, запихивая вторую ногу куда ей полагается. Ключевое слово в этом диалоге было «бледную». То есть дорогая намекает, что в текущем месяце опять не оплачен солярий.

Денег, что интересно, в ближайшее время не намечалось никаких – зарплата в родной редакции уже случилась и была полностью потрачена на банальную жратву, школьную форму и прочую ерунду. Вся, без остатка. У мужчин ведь тоже бывают критические дни – последние дни перед зарплатой, когда пусты карманы и заначки. Вот они и наступили у меня. Больше того, мне еще предстояло изыскать долларов двести на оплату коммунальных услуг и каких-то странных счетов, судя по которым, Катька опять повадилась заказывать визажиста на дом.

Я успел одеться за каких-нибудь пару минут и теперь судорожно выбирал не самый мятый галстук из наличествующих – в нашей интеллигентной редакции существование особей без галстука и костюма каралось часовой воспитательной беседой на месте преступления. Хотя, зачем журналисту нужен галстук, на самом деле совершенно понятно – чтобы долго не искать, чем удавиться, когда подопрет.

Я оделся и начал осторожно пробираться к дверям. У самого входа я остановился и громко спросил у потолочной люстры:

– Сколько с меня?

– Двести долларов, зато сразу до конца года и скидка получается в тридцать процентов, – деловито сообщила мне Катька, отняв на минуту руки от покрасневшего лица.

– Дорогая, не буди во мне мавра, – только и смог пробормотать я, трусливо выскакивая за дверь спальни.

«Бляха-муха, это нереально», – сказал я себе, надевая туфли в прихожей. Впрочем, зачем я вру – себе на самом деле я сказал совсем другое. Но этот текст не напечатает ни один даже самый гламурный редактор.

Глава вторая

– Это совершенно реально! Ты красиво пишешь нам о том, как в России интересно зарабатывают деньги разные интересные люди, а мы платим тебе за это двести долларов, – предложил мне Михаил Болтянский, редактор популярного журнала «Интершум». – Рубрику назовем «Поле чудес», выходить будет раз в месяц.

Я, разумеется, не возражал, но меня волновали детали. Например, было интересно знать, насколько достоверными должны быть эти истории. Одно дело – самому выдумывать несуществующие фантастические бизнесы, другое дело – искать реальных людей с бурной фантазией, воплотившейся в жизнь. Последнее займет прорву времени, а потому стоит дороже.

– Миша, за реальных людей надо бы прибавить гонорару, – пытался набить я цену, но безуспешно.

– Чем больше человек хочет набить себе цену, тем больше хочется набить ему морду, – сурово отвечал мне главный редактор модного глянца. – Пиши так, чтоб похоже было на сказку, но с примерами из реальной жизни. И чтоб в суд не ходить без повода. В судах, сам знаешь, нынче правды нет.

Таким образом я и получил карт-бланш на сочинение той ерунды, которая стала основой не только ежемесячных разворотов в «Интершуме», но и поводом для всей последующей кутерьмы, о которой я все никак не могу начать рассказывать.

Идея, кстати, была не такой уже отвратной – мне предстояло придумывать на один разворот развлекательных текстов о том, как люди в России деньги интересно зарабатывают, и еще разворот о том, как эти же люди интересно деньги тратят.

Возвращаясь в метро из редакции «Интершума» в родной «Петербургский интеллигент», я уже на два разворота придумал разнообразных сюжетов и на три месяца вперед нафантазировал, куда потрачу гонорар, когда вдруг заметил две неприятного вида рожи, нависшие надо мной у самого выхода из вагона. Рожи не просто таращились, но еще и переговаривались между собой громко и со значением:

– Кислый, глянь, черножопый в нашем русском метро едет, как у себя дома.

– Ну а я что говорю – офонарели, обезьяны, реально.

Черножопая обезьяна – это про меня. Наверное, с этого следовало бы начать, но я вообще-то никогда с этого не начинаю. Питаю иллюзии о мультикультурности человеческой цивилизации.

А если этих иллюзий не питать, то сразу все становится на свои места – я, Иван Леопольдович Зарубин, действительно был рожден в городе Зеленогорске белой женщиной Татьяной Зарубиной, которая имела счастье слишком близко познакомиться с одним из чернокожих обитателей интерлагеря «Морской прибой» – популярного среди тамошней молодежи центра мировой цивилизации.

В бытность советской власти обычный пансионат на побережье Финского залива дважды в год, зимой и летом, становился местом отдыха нескольких сотен студентов, преимущественно из развивающихся стран. Посмотреть, как отплясывают на местных дискотеках парни всей земли, регулярно приходили местные девицы – они приезжали не только из соседнего Зеленогорска, но даже из Выборга, хотя в Выборге хватало своей, финской экзотики.

Моя мать приходила в интерлагерь пешком, потому что жила в Комарово – в пяти минутах неспешной прогулки от пансионата. Насколько я понял, в ходе одной из таких прогулок теплым июльским вечером я и был зачат.

Увы, папа смылся в свою Африку сразу после объявления результата знакомства, зато я стал самой известной достопримечательностью местного детсада, а затем и средней школы.

Впрочем, сейчас все эти воспоминания были совершенно неактуальны – меня собирались бить в культурной столице Европы, на глазах у политкорректной, но равнодушной общественности, причем из сугубо расистских соображений. Меньше всего мне хотелось бы огорчать городского прокурора очередным прибавлением в копилке ксенофобской статистики, да еще в собственном лице. Еще мне было очень жаль лица – пусть и черного, зато родного.

Поэтому я вежливо улыбнулся обоим гамадрилам и громко сказал:

– Юэсэй энд раша – гуд френдс! Америка тоже любить русский народ! Я читать Пушкин! Большой спасибо!

Налившиеся было злобой глаза напротив немедленно наполнились слезами умиления.

– Кислый, глянь, то ж не чурбан. Это ж америкос натуральный, ептыть.

– Заметь, уважают Рассею! Пушкина знает, сука.

– А то! Куда им теперь без нас. Нефть дорожает, муслимы наглеют…

Оба гамадрила отвернули от меня бритые хари и принялись бухтеть на геополитические темы. Я дождался своей остановки, вышел из вагона и немного подождал. После объявления о закрывании дверей я хлопнул в ладоши для привлечения внимания и сказал:

– Ну и мудаки же вы оба.

Двери закрылись, поезд уехал. Лица мудаков мне понравились, но ощущение некой незавершенности осталось, и до самой редакции я шел, размышляя лишь об одном – как мне следует вести себя в таких ситуациях, чтобы не испытывать горечь унижения снова и снова. Но ничего более умного, чем телескопическая дубинка в рукаве, в голову мне не пришло.

Впрочем, в редакции все эти глупости немедленно забылись. В моем кабинете сидела Марта, и это было еще ничего, а вот напротив нее сидел сенатор Садаев, и виду него был очень внушительный – килограммов сто двадцать живого веса, приправленного золотыми цепями вперемешку с бриллиантами. Надо сказать, что на официальных фотографиях он больше походил на человека.

– Здравствуй, Марта, – произнес я решительно, с вызовом посмотрев на Садаева.

– Иван, – ответила Марта, зевая, – к тебе вот человек пришел, почти час уже дожидается. А ты, обезьяна нечесаная, опять где-то шатаешься.

Садаев вытаращился на меня с откровенным изумлением. Потом он смутился, привстал со стула, зачем-то поднял портфель, стоявший рядом, потом снова сел, а портфель поставил себе на колени. На меня он уже не смотрел, он смотрел на портфель и ему же сказал:

– Странно все это. А на фотографии в газете под вашей фамилией совсем другой человек изображен.

Я пробрался между Мартой и гостем к своему столу, включил компьютер, посмотрел с минуту на экран и лишь после этого буркнул в пространство:

– Это трехлетней давности фото.

Сенатор недоверчиво кашлянул, но говорить ничего не стал.

Объяснить коллизию взялась Марта:

– Ивану для оформления полосы досталась фотка предыдущего корреспондента. Ванькину фотку начальство не утвердило. Сказало, что негра читатель не поймет и отвернется от нас. А Ване по фиг, главное, чтобы гонорары не задерживали. Верно, Ваня?

– Верно, – подытожил я дурацкий разговор. – Давайте уже ближе к делу, Александр Васильевич.

Александр Васильевич недоверчиво покачал головой, а потом неожиданно захохотал, постукивая громадными ладонями по своему портфелю:

– Ну цирк. Шапито. Ну вы тут зажигаете, ребята.

Я поднял голову и, акцентированно вздохнув, строго посмотрел на сенатора.

– Все-все, – поднял он руки, по-прежнему улыбаясь. – Скажите, Иван, вы уже, наверное, текст написали?

– Да, написал, – ответил я с нажимом.

– А позвольте полюбопытствовать, не Алексей Егоров ли послужил источником информации для вашей статьи?

Источником информации послужил действительно Алексей Егоров, и я насторожился.

– Мне бы не хотелось вас разочаровывать, – радостно произнес Садаев, – но Алексей Егоров – это мой сосед по земельному участку. У нас с ним тяжба судебная, уже лет пять как длится. Так что если вы там, в своем смелом разоблачительном материале пишете про то, как в Карелии нехорошие люди захватывают в личную собственность территории в водоохранной заповедной зоне, то это мимо. Меня уже пять раз проверяли, и вот документы, что все законно. Зато Егоров как раз нахватал себе береговой зоны безмерно. Но местная прокуратура помалкивает, потому что прокурорам страшно или даже потому, что они получили деньги за молчание.

Я взял у сенатора папку с документами и минут десять всерьез листал материалы разнообразных служебных проверок и межведомственных комиссий. Все было настоящее, и это означало, что я едва не влетел на стопроцентно проигрышный судебный иск.

Как только я это понял, дверь кабинета отворилась и нам явилась голова Вовы, ответственного секретаря «Петербургского интеллигента».

– Ваня, – сообщила мне голова Вовы, – надеюсь, ты свою полосу уже заслал? Ты один всю первую тетрадку держишь.

– Свою полосу я, к счастью, еще не заслал, – честно ответил я Вове. – Давай к вечеру, а? Клянусь, в семмнадцать ноль-нуль усе будет в порядке.

Если Вова, по своему обыкновению, сейчас подожмет губки и понесет редактору печальную весть о том, что Зарубин опять опаздывает с полосой, квартальной премии мне точно не видать.

Вова поджал губки, убрал в коридор свою лысую башку, а на прощание еще и с размаху шваркнул дверью.

– Вломит, – заявила Марта. – Как пить дать вломит. Он вчера Жанку Софье вломил за то, что она с фотографиями всего на пять часов опоздала.

Марта закурила, хотя отлично знает, что я не терплю табачного дыма в своем кабинете – я бросил курить два года назад, но и поныне вижу сны о сигаретах.

– Я, возможно, смогу вам помочь, – напомнил о себе сенатор. Все с той же радушной улыбкой он вытащил из портфеля еще одну папку и протянул мне. – Здесь уже написан текст. И к нему даже прилагаются фотографии с места событий.

Потом Садаев оценивающе глянул на Марту, что-то для себя решил и ловким движением фокусника выудил из кармана пиджака конверт.

– Это вам, за беспокойство. – Он протянул мне конверт, и я на автомате взял его. Потом я посмотрел на презент повнимательнее и прыснул – в конверте со взяткой оказалось маленькое прозрачное окошечко, в котором виднелись стодолларовые купюры. Этакий верх цинизма, эталон блядства, пик коммунизма.

Я вернул конверт Садаеву:

– Я не беру взяток.

– Как это – «не беру»? – даже не изумился, а, скорее, возмутился сенатор. Потом он понимающе кивнул на Марту: – A-а, извините, все-таки не надо было при свидетелях.

– Да не, он и вправду у нас такой мудак, – лениво процедила Марта, пуская колечки дыма к потолку. – Не берет, дубина стоеросовая. Сам не берет и другим не дает. А у вас там много? – Она перегнулась через стол, пытаясь разглядеть конверт внимательнее. – Может, мне дадите?

Сенатор начал потихоньку раздражаться:

– Дать-то я, может, и дам, а кто текст в номер поставит?

Марта, дурачась, приставила ладошки к губам и прошептала:

– Да он и поставит – ему же на полосу все равно ставить нечего! А мне туфли надо покупать, видите, эти в хлам уже убитые. – Она положила свои длиннющие ноги прямо на стол и принялась водить руками по голым бедрам, задирая юбку до самых трусиков.

Садаев с минуту изумленно таращился на ее ноги, пока я не гаркнул:

– Марта, прекрати, пожалуйста!

Марта прекратила, спрятав ноги под стол, а потом, обращаясь исключительно ко мне, сказала:

– Но если человек всюду одних блядей видит, надо ли его разочаровывать?

Садаев тут же встал, забрал с моего стола папку с документами, сунул ее в портфель и туда же небрежно бросил свой конверт с деньгами. Перед уходом он на секунду задержался:

– Не сомневаюсь, что вы взяли у Егорова.

– Да он не только взял у Егорова, он у него еще и отсосал, причем три раза! – крикнула Марта в уже закрывающуюся дверь.

Мы немного помолчали в звонкой тишине, дослушивая эхо из коридора, а потом я спросил:

– Ты чего это?

– Ничего, – отмахнулась Марта. – Знаешь, большинство людей – кинестетики. Тебе надо это учитывать в работе.

– Кто?

– Люди по-разному воспринимают входящую информацию, – терпеливо начала разъяснять мне Марта. – Психологи выделяют три типа людей: аудиалов, визуалов и кинестетиков. Аудиалы – это те, кто воспринимают информацию на слух, визуалы воспринимают глазами, а кинестетики – кожей и телом. Так вот, кинестетиков большинство. Слишком многие люди, пока по морде не получат, ни фига не понимают. Понял уже? Или ты тоже кинестетик и тебя надо треснуть по башке для ясности?

У нее вдруг сделалось очень сердитое лицо, и я немедленно признал, что все понял.

Марта повернулась ко мне спиной и, включив свой ноутбук, ушла в Сеть.

Я почесал затылок и со своей рабочей машины нырнул туда же – к пяти часам вечера я обещал представить Вове полосу. Интересно, из чего я ее теперь сделаю?

На мое счастье, первой новостью на местных сетевых порталах шла информация об ожидаемой всего через час акции «зеленых» – митинге с перформансом возле ворот морского порта, куда давеча прибыл из Америки сухогруз с соевыми бобами. Эта самая американская соя отчего-то не устраивала питерских «зеленых», но в причины я вдаваться не стал, а быстро цапнул со стола у Марты цифровую мыльницу, накинул куртку и понесся на выход.

Если «зеленых» в порту хоть пару раз треснут дубинками местные менты, моя недоделанная полоса делается на раз – ставим туда парочку фотографий, где изумленных борцов за правое дело возвращают с небес на землю бодрыми ударами по почкам, а рядом помещаем незамысловатый, но бодрый текстик в три-четыре тысячи знаков про поганых сатрапов и отважных героев. И всех делов-то!

К моему величайшему сожалению, бить «зеленых» по почкам в порту было некому. Местные менты поехать туда поленились, а частная охрана под контролем десятков теле– и фотокамер пугливо жалась к воротам, отказываясь что-либо публично комментировать. Впрочем, при желании в глазах частных охранников читалась ожидаемая реакция – дескать, взять бы вас всех, уродов, и уронить в ближайший трюм с соевыми бобами. И держать там, пока не нажретесь до отвала или пока вас не сожрут крысы.

Увы, все эти вышколенные молодые люди выражали свои эмоции исключительно взглядами, что мне как газетчику было совершенно неинтересно.

Зато «зеленые» отрывались по полной программе, подробно прописанной у них в пресс-релизе. Сначала десяток юношей в зеленых плащах, символизирующих, как было указано в рекламе, светлое начало природной эволюции, побежали к воротам порта, но там их встретили двадцать юношей в коричневых плащах с надписью «пельмени „Валя“», символизирующих, судя по цвету, понятное дело что.

Дерьмо, как это обычно случается в жизни, в итоге победило добро, и картинка с поверженными на асфальт благородными юношами в зеленых плащах была зафиксирована десятками фото– и видеокамер.

Минут через десять главный «зеленый» менеджер, упитанный белобрысый юноша лет двадцати пяти, отдал команду: «Все, хорош, встали!» – и добро немедленно поднялось с асфальта, отряхивая, по большей части, собственные брюки, чем казенные зеленые плащи.

Я тоже сделал пару снимков, и главный «зеленый» менеджер тут же подбежал ко мне, суетливо просовывая пухлую ручку для пожатия:

– Я Геннадий Автамонов. Я лидер петербургских «зеленых». Я могу дать вам подробное интервью с фотографией. А вы из какой газеты?

Я честно ответил, откуда я, и лидер местной плесени недовольно скривил влажный рот:

– Тираж у вас не очень большой, однако. Я думал, вы Павел из «Экспресса».

– Павел объелся генетически модифицированных пельменей, и его теперь пучит так, что близко не подойти, – объяснил я.

Лидер питерских «зеленых» нахмурился и, вращая головой по сторонам, вяло отозвался:

– Напрасно вы шутите с такой серьезной темой! Генетически модифицированные продукты – это смерть, которая идет к каждому жителю Земли по приказу главарей транснациональных корпораций. Мы посвящаем этот митинг планете Земля – чтобы каждый ее житель осознал, что творится на его планете и что за пельмени производят некоторые московские производители.

Было удивительно смотреть на его демонстративно равнодушное лицо и при этом выслушивать такую эмоциональную речь. Потом я понял – я же газетчик, у меня в лучшем случае диктофон.

Я тоже сделал лицо попроще и спросил, нащупав в кармане кнопку диктофона:

– Говорят, вас нанял депутат и бизнесмен Виктор Тотошкин, производитель пельменей «Ваня», чтоб вы надругались над пельменями «Валя»?

Глаза Автамонова ожили, округлились до размеров блюдца, и я снова достал фотоаппарат.

Автамонов отпрянул от объектива, потом закричал, вздымая пухлые ручки к небесам:

– Провокатор! Внимание, здесь провокатор!

Юноши в зеленых и коричневых плащах послушно повернулись к нам, а я с ужасом уставился на них, ожидая, что они сейчас достанут из заветных мест дубинки и начнут долбать меня по почкам и печени.

К счастью, юноши ограничились организованным хороводом вокруг нас, в ходе которого они кричали: «Позор провокаторам!» и «Долой продажную генетику!»

Я сделал еще несколько снимков, когда вдруг почувствовал мощный толчок в печень.

– Земляк, тебе не кажется, что ты тут застоялся? – спросил меня невесть откуда взявшийся, бритый по самые уши, коренастый крепыш в кожаной куртке. Он был очень здоровый и спортивный – даже на месте не стоял, а легко подпрыгивал на носочках, чтобы хоть так рассеивать переполнявшую его энергию.

Я спрятал мыльницу в карман и чуть подвинулся от спортсмена, но он тут же прыгнул за мной следом, оттесняя в подворотню.

Я понимающе кивнул ему:

– Бить будешь? Расист, значит. Ну-ну. – Потом я повернулся к Автомонову и крикнул погромче: – Расистов набрали в охранники?

Репортеры вокруг оживились, навострили свои объективы в нашу сторону и начали быстрое движение поближе к месту назревающего скандала.

– Фашизм не пройдет! – закричал я во весь голос, и толпа репортеров немедленно отозвалась щелканьем затворов и жужжанием видеокамер.

– Только без провокаций! – испуганно прошептал сам себе лидер питерских «зеленых», пятясь в сторону от меня, а его бритый охранник наконец прекратил свои демонстрационные прыжки. Теперь он просто окаменел лицом, а потом и всеми суставами, так что я понял, что бить меня тут некому. Одни понты вокруг, а чтоб сразу в лоб, да еще без разговоров – это не здесь.

Я снова достал мыльницу и демонстративно пощелкал затвором по сторонам. Впрочем, хороших ракурсов я не нашел – герои моего репортажа от меня откровенно отворачивались.
Но это было уже неважно – чем закрыть полосу к пяти часам вечера, я уже знал.

Глава третья

Все знаменитые и великие люди потому и стали знаменитыми и великими, что им не приходилось каждое утро таскаться на работу. На их домах так и написано: «В этом доме жил и работал великий человек». «Жил и работал» – вот как надо двигаться к успеху.

Мне это счастье явно не грозило, поэтому сейчас я вприпрыжку несся на редакционную планерку, надеясь опоздать не больше чем минут на двадцать.

Но я опоздал на полчаса и, влетев в кабинет к редактору, смог лишь виновато улыбнуться коллегам. Впрочем, и эту улыбку мне тут же поставили в вину:

– Замечали вы, что люди, которые опаздывают, часто намного более веселы, чем люди, которые должны их дожидаться? – строго спросила собравшихся Софья Андреевна, наш бессменный главный редактор.

Коллеги одобрительно загудели, нехорошо на меня поглядывая, а выразил общее мнение Вова:

– Ты чего, Зарубин, конь педальный, стойло потерял? У Жоры день варенья, нам в магазин уже бежать пора, а мы тут тебя, красавца загорелого, дожидаемся, как читатели автора.

Я скромно присел в уголке на свободный стул, а из угла напротив донесся возмущенный голос Марты:

– Это оголтелый расизм! Ваня, пишешь телегу в суд, требуешь с конторы компенсацию, а денежки мы потом пополам распилим.

– Почему это пополам, – огорчился Вова. – А мне, за расизм, совсем ничего, что ли?

– Оставьте ваши дурацкие шуточки, – попросила всех Софья Андреевна и хлопнула ладошкой по столу. – Давай уже, Вова, ближе к делу. Обозреваем последний номер.

Вова послушно развернул газету и начал выступление:

– В целом номер сдавался без проблем, но полоса криминала была сдана с некоторым опозданием.

– В типографии из-за этого была задержка? – быстро уточнила Софья.

– Нет, задержки не было, – успокоил ее Вова.

– В следующий раз за опоздание все равно оштрафуем. Все поняли? – спросила Софья, глядя исключительно на меня. Я не понял, почему надо штрафовать тех, кто больше работает, но промолчал.

– Что касается конкретных материалов номера – продолжил свой бубнеж Вова, – то наиболее достойными мне представляются два материала – Коли Пасечкина, про оригинальный способ выращивания огуречной рассады, и Ани Шумиловой, про модернизм в архитектуре восемнадцатого века. Оба материала написаны великолепным литературным языком и, несомненно, заинтересуют читателя «Петербургского интеллигента»…

Сколько себя помню в этой редакции, вся ее деятельность упрямо противоречила реальности, царящей за окном журналистских кабинетов. В городе бесчинствовали строители, учиняя уплотнительную застройку на детских площадках и в городских парках, а мы писали про модернизм в архитектуре восемнадцатого века. Народ с ума сходил на концертах поп-идолов, а мы выдавали развороты про скрипичные концерты, проходящие в пустых залах забытых Богом ДК. Подростковые банды держали в страхе целые дачные поселки, а мы советовали дачникам утеплять теплицы загодя. Это был какой-то сюрреализм, не имеющий не только идеологического, но и материального обоснования, – ведь вследствие этого мы каждый год теряли в тиражах, но начальство упрямо забивало полосы еженедельника одной и той же тухлятиной. Больше того, тухлятина поощрялась материально – в том числе и потому, что ее всегда сдавали вовремя, в отличие от.

– Зарубин, не спать! – шепнул кто-то из соседей прямо мне в ухо, и я поднял глаза.

– Звонили безумные читатели, насчет вашего материала про частные дачи в природоохранной зоне, – рассказала Софья Андреевна. – Пришло также несколько писем. Люди возмущаются, почему из материала неясно, кто из двух героев больше виноват, сенатор Садаев или коммерсант Егоров. Складывается впечатление, что оба персонажа какие-то негодяи. Вы не могли бы впредь писать яснее? Читатель должен понимать нашу позицию, иначе он отвернется от нас. И по поводу «зеленых» тоже не все так однозначно. Пельмени из генетически модифицированных продуктов, которые используют все производители, а потом по очереди митингуют, – это, по-моему, просто ужасно. Кстати, вы, вообще, уверены, что нам следует писать обо всем этом безобразии? Не спугнем ли мы читателя, который нам так доверяет? Это непростой вопрос, коллеги, – подытожила тему Софья.

– Я вот тоже считаю, что давно надо прекращать этот сомнительный эксперимент с криминальной полосой, – тут же услужливо поддакнул начальству главный художник газеты Жора Ляпин. – Сдается Ваня поздно, работы с оформлением там вечно навалом, а от его материалов люди только расстраиваются.

Жора всегда боялся перетрудиться, но нельзя же так явно признавать, что ему не нравится моя полоса лишь потому, что я заставляю ее тщательно оформлять.

– Кстати, с судами проблемы возникают только у Зарубина – ни Коля Пасечкин, ни Анечка Шумилова таких проблем нам не приносят, – вставил свои пять копеек Вова.

После общения с людьми типа Вовы у меня появляется ярко выраженный комплекс полноценности. Представляю себе судебный иск за текст об огуречной рассаде. Мне хотелось орать от возмущения, но я благоразумно помалкивал. Это раньше, года три назад, когда моим внутренним стержнем явно выступало шило в заднице, я вскидывался на каждый подобный наезд. А теперь я стал умный и потому крайне молчаливый.

Дело в том, что во всех этих разговорах не было ни малейшего смысла. Никто из управленцев в реальности не был озабочен ростом тиражей и аудитории газеты. Издание было дотационным, все убытки регулярно оплачивали знакомые коммерсанты, а потому ни у кого из присутствующих не было никакого стимула к изменению ситуации. Можно было бы еще больше упростить ситуацию, если бы деньги спонсоров еженедельно распределялись среди сотрудников редакции, а газету издавали бы в единственном экземпляре, для самого жирного спонсора. Но на этот, логичный на мой взгляд, ход начальство никак не могло решиться.

Я снова перестал слушать присутствующих и задумался о заказе Михаила из журнала «Интершум». Миша хочет разворот к понедельнику, значит, мне за два дня предстоит придумать десять сюжетов об оригинальных способах зарабатывания денег. Тоже, кстати, парадокс – я, сроду не державший в руках больше штуки баксов, буду рассказывать читателям журнала, ориентированного на крупных коммерсантов и их гламурных жен, как можно и нужно зарабатывать большие деньги. И еще смешнее, что на следующей неделе мне предстоит сочинить разворот про интересные способы эти деньги тратить. Притом что лично у меня, если я не выклянчу у Миши аванс, не будет вообще ни шиша.

Хотя читатель ведь не требует от меня предъявления этих денег. А теоретизировать можно и с дырявыми носками. Вся история человечества, так или иначе, сводится к тому, что умные парни отбирают деньги у глупых – это и есть основа любого бизнеса. Что до развеивания тоски, то тут понадобятся девушки, которые пристально наблюдают за естественным отбором денег и потом отбирают себе умных парней – для развлечений, разумеется.

Здесь я подумал, что выражение «естественный отбор денег» заслуживает внимания. Я достал блокнот и за минуту набросал вводку к первому развороту для Миши:

...

«Естественный отбор денег скучен тем, что он естественный. А вот когда за дело берутся люди творческие, их бизнес превращается в искусство. И пусть дюпоны и рокфеллеры важничают, пересчитывая свои миллиарды, их удел – ремесло.

А мы будем говорить об искусстве».

Я перечитал текст дважды, и он мне так понравился, что я тут же решил затребовать с Миши не двести долларов, а двести пятьдесят. Но потом я подумал, что Миша может предложить мне постоянную работу, и решил пока не выкобениваться. У Миши штатным авторам платили штуку в месяц, и эта сумма нравилась мне в два с половиной раза больше, чем мои вшивые четыреста в «ПИ». Правда, слышал я мнение, что коллективы в конторах, где хорошо платят, отличаются повышенной гнильцой, но как это проверишь, пока не начнешь там тусоваться?

– Зарубин, чего молчишь? Ва-аня!

Я поднял голову. Софья Андреевна строго смотрела на меня в ожидании ответа.

– Тебя спрашивают, что ты засылаешь в следующий номер, – громко подсказала мне Марта из своего угла.

Я благодарно улыбнулся Марте и ответил Софье:

– Думаю сделать подробный текст про «зеленых» – про эти мифические модифицированные продукты. Была затравка, про митинг, а теперь надо поподробнее тему раскрыть. У меня есть эксперты, специалисты-генетики, расскажут, как и что на самом деле.

– Что? Опять конфликт? Только этого нам и не хватало! А вы сможете внятно описать проблему? – Софья вывалила на меня кучу вопросов, но по всему было видно, что ответов она не ждет.

Но я все-таки буркнул в ответ:

– Опишу внятно. Как сумею.

– Иван, что вы так кричите? – вдруг закричала на меня Софья. – Не надо так кричать, здесь вам не кабак. Решение принято – вместо вашей полосы выйдет полоса про исторические парадоксы поэтов Серебряного века, она давно у нас лежит, с весны, по-моему. А вы пока как следует поработаете над материалом. Всем будет только лучше.

Я глубоко вдохнул, задержал дыхание и медленно выдохнул через нос, отсчитывая секунды. Этому приему меня обучила Марта на заре нашего знакомства, и он меня впоследствии частенько выручал. Вот и сейчас я быстро успокоился и не стал говорить Софье все те слова, которые ей следовало бы услышать. В сущности, она ведь неплохая женщина, добрая, отзывчивая и все такое. Но ее повышенная готовность к компромиссам там, где, напротив, нужна железная твердость, и, напротив, бескомпромиссность в мелких, совершенно идиотских конфликтах сводят на нет все ее профессиональные плюсы, уверенно превращая их в минусы. Софья пугалась скандальных текстов больше, чем пожара, а при слове «суд» у нее и вовсе начинались судороги.

Я демонстративно посмотрел на часы – планерка длилась уже полтора часа, и конца ей было не видно. Отдел культуры только начал анонсировать свои материалы, и Аня Шумилова, как всегда очень подробно и обстоятельно, перечисляла не только сюжеты, но и биографии каждого персонажа, а также коротенько давала им культурологическую или историческую характеристику.

Я поймал взгляд Марты, и она тут же, отвернув полу своего делового костюма, показала мне припрятанную там фляжку, похоже, что с коньяком.

Я показал ей глазами, что сейчас выйду, и она кивнула. Тогда я с крайне озабоченным видом вытащил из кармана телефон, извинительно развел руками перед Софьей и выскочил за дверь, не слушая возражений.

Через минуту ко мне присоединилась отчего-то очень довольная Марта.

– Ты чего лыбишься? – грубо спросил я ее, когда мы уселись на диванчиках перед редакторским кабинетом и уже отхлебнули по паре глотков.

– Смешно на тебя смотреть, когда ты на планерке бузишь. Как малое дитя, ей-ей, – объяснила Марта и вопросительно покачала фляжкой перед моим носом.

– Нет, спасибо, я все, – отклонил я предложение.

– А чего так?

– Ничто так быстро не выдавливает из человека раба, как коньяк. Сейчас вот надерусь, пойду с Софьей ругаться. А кому это надо?

– Ну, мне, к примеру. Я бы с удовольствием на это посмотрела.

Я показал Марте фигу и встал с дивана.

– Работать пойдешь? – спросила она сочувственно.

– Ну да. А ты, как всегда, будешь дурью маяться?

Марта пожала плечами. Она работала у нас фотокорреспондентом на полную ставку и получала свои пять сотен ежемесячно вне зависимости от того, шли в номер ее фотографии или нет. У нее не было своего кабинета, и чаще всего она ожидала заданий, сидя в приемной у Софьи, а позже стала отсиживаться у меня. Я ее не гонял, потому что она мне нравилась своим безбашенным отношением к жизни. Да и вообще Марта была симпатичной женщиной – высокая, стройная, зеленоглазая шатенка с дерзким макияжем и уверенной походкой от бедра.

Жаль только, что она исповедовала совершенно неправильную, на мой заинтересованный взгляд, сексуальную ориентацию, но с этим точно ничего уже было нельзя поделать. Я пытался подкатить к ней еще три года назад и получил столь недвусмысленный и суровый отлуп, с такими подробными иллюстрациями из розовой жизни, что смирился с этим печальным фактом навсегда.

Я успел дойти до кабинета, когда в коридоре меня нагнал Вова и, радостно оскалившись, протянул конверт:

– Исковое заявление. На твой последний материал. Доигрался! Получите! – приплясывая на месте от восторга, закричал он на всю редакцию, и я с трудом подавил желание засунуть этот конверт ему в пасть.

Вместо этого я открыл кабинет и уселся за столом, не закрывая дверь, – следом должна была войти Марта, которой хотя бы можно было пожаловаться на этих чертовых сутяг, успешно использующих наш бездарный закон о СМИ для удовлетворения своих гнусных личных надобностей.

Я открыл конверт и тупо уставился на листок печатного текста. Я прочитал его быстро, но потом долго таращился на плохо пропечатанные буквы, не в силах поверить, что такого рода сочинения могли всерьез кому-либо адресоваться.

«Копия

Оригинал представлен
в Арбитражный суд Санкт-Петербурга
Исковое заявление

Мы, граждане России и простые работяги, возмущены гнусной статеечкой Ивана Зарубина в газетке „Петербургский интеллигент“, где облыжно обзываются „зеленые“, как будто они все продажные и тупые кретины, а никаких генетических модифицированных продуктов нету, и как будто наши пельмени „Ваня“ такие же хреновые, как московские пельмешки „Валя“.

Наши питерские пельмени лучше, у нас никаких генов, хоть модифицированных, хоть еще каких, в фарше не используется, и это все в Питере знают.

Нашему коллективу давно понятно, с чьего зарубежного голоса поет этот фальшивый репортер, давно продавший Родину за доллары и евро московским экстремистам.

Требуем возмещения с журналюшки за обман – по сто тысяч рублей каждому. И еще чтоб извинился через газету за всю свою гнусную сущность.
Иванов, Петров, Сидоров и еще двадцать пять подписей, от имени ООО „Санкт-Петербургский пельменный завод, и всего Петербурга“».
Марта наконец явилась в кабинет, и я показал ей письмо.

– Фигня, – сказала она уверенно, бегло просмотрев текст. – Не такой уж у нас тупой арбитражный суд, чтоб подобные иски принимать к рассмотрению. Фигня это, не дергайся. Или вообще пародия. Пошутил кто-то, наверное.
Я тоже так подумал, поэтому с легким сердцем бросил бумажку и конверт в корзину для мусора.

Глава четвертая

Ближе к вечеру в редакцию явился Валера – он, у себя в управлении на Лиговке, заступал дежурным по отделу и искал компанию для посещения столовой. Марта отказалась, а я, напротив, согласился, ибо вспомнил и реально ощутил желудком, что бежал из дома без завтрака.

Мы вышли на улицу и окунулись в теплый сентябрьский вечер. Как всегда, чтобы перейти Невский на его пересечении с площадью Восстания, следовало подождать отмашки офицеров ГИБДД, лениво наблюдающих за ситуацией из окон поста, расположенного на втором этаже дома напротив.

Толпа пешеходов, по большей части состоявшая из туристов и пассажиров Московского вокзала, с каждой минутой ожидания зеленого сигнала светофора ворчала в нетерпении все громче. Через пять минут, когда на обеих сторонах проспекта скопилось человек по двести, толпа зароптала отчетливо и грозно. Стали раздаваться голоса, утверждающие, что светофор сломался или отключен.

Мы с Валерой как аборигены знали, что «отключены» гаишники, принципиально не переключавшие светофор на Невском на зеленый для пешеходов. Просто рано или поздно наступал такой момент, когда толпа пешеходов, устав от ожидания, сама ступала на проспект, отжимая своими телами автомобили от «зебры» перехода. За считанные секунды прорвав автомобильную блокаду, толпа затем рассасывалась, и машины снова заполоняли все восемь полос проспекта, после чего начинался новый цикл борьбы за выживание.

Я раз пять уже писал об этом переходе, приводил статистику местных ДТП, огорчался факту воспитания тысяч городских пешеходов и водителей в духе правового нигилизма, но на все публикации из пресс-службы ГУВД в редакцию «Петербургского интеллигента» приходил один ответ: «Ваше сообщение не нашло своего подтверждения». Что должно было произойти, чтобы они ответили иначе, я догадывался, но начальник УГИБДД пешком по городу не передвигался, так что шансов раскатать его жирную тушку на том самом перекрестке не было никаких.

Когда толпа наконец рванула в нетерпении через проспект, мы с Валерой тоже пошли, стараясь держаться в середине пешеходного перехода – там все-таки было больше шансов выжить, если что.

В столовой я поставил на поднос только второе блюдо и тарелку с хлебом, так что Валера сразу догадался, что я на мели.

– Я смотрю, гениев от журналистики опять деньгами не балуют, – весело прокомментировал он, продвигаясь к кассе. Потом понизил голос и добавил: – Хочешь одолжу штуку до зарплаты? У меня сейчас деньги есть, мы халтуру нашли знатную.

Какую халтуру может найти офицер убойного отдела ГУВД, я даже спрашивать не стал, но от штуки не отказался – когда еще Миша заплатит, а дома холодильник опять полупустой. Не Катькины же маски жрать прикажете.

Мы уселись в углу, прямо под телевизором, где, как по заказу, как раз пошел какой-то криминальный репортаж.

Валера недолго поглазел в телевизор, прихлебывая суп из тарелки, а потом вдруг хрюкнул, вроде как от смеха:

– Я вчера на семинар ходил, от отдела посылали. Семинар назывался «Выемка и изъятие вещдоков с места преступления». Ну, там, на юрфаке универа. Студенты-вечерники, опера тоже сидят, следаки опять же нарисовались. А семинар ведет девушка неземной красоты, эксперт из Института прокуратуры. Такая фифа, скажу я тебе, я б ее прямо на месте преступления изъял бы и оприходовал по прямому назначению.

Валера нарисовал ложкой в воздухе, какие замечательные формы были у этой фифы, и я кивнул ему, показав, что оценил фигуру.

Зачем Валера строил из себя мачо, понять было трудно – он ведь искренне любил обеих своих жен, бывшую и нынешнюю, и никогда им не изменял. Разве только в разговорах с приятелями.

Валера требовательно постучал ложкой по тарелке, и я снова начал слушать его:

– Ну вот, рассказывает прокурорская фифа слушателям, как нужно отбирать пробы крови, пота, ногтей и тому подобной фигни и доходит до отбора спермы у потенциальных насильников. Тут народ в аудитории, естественно, оживляется. А фифа буквально из книжки зачитывает такой вот шедевр: «При необходимости получения образцов спермы, они отбираются путем мастурбации, проводимой в изолированном помещении». Ну и быстренько закругляет тему. Ха! Тут же в зале встает какой-то потертый вечерник и буквально кричит:

– Как можно, коллега, заканчивать! Вы же не раскрыли тему! Мастурбация без подтверждения принадлежности спермы понятыми незаконна! И почему ни слова не сказано о протокольной фиксации процедуры? Это же вам не шутки – живого человека в тюрьму сажаете!

Фифа краснеет и умолкает, а народ, напротив, активизируется. Потом встает бородатый опер, капитан Малкин из областного управления:

– Я так думаю, что в протоколе обязательно надо указывать рабочую руку, используемую подозреваемым, направление и частоту ее движений, а также время начала и окончания мастурбации подозреваемым.

Мы, конечно, все в восхищении от грамотных формулировок коллег. Просыпаются все, даже те, кто только со смены на лекцию поспать пришел.

Творческая мысль прет отовсюду:

– Нужно обязательно разъяснять мастурбатору и понятым их процессуальные права!

– Нет, сначала надо выяснять необходимость участия в процессе переводчика.

– Произвольно в неприспособленном помещении мастурбировать нельзя. Нужно указывать, при каком освещении проводилась мастурбация, осуществлять фотосъемку и видеозапись. С указанием в протоколе реквизитов съемочной аппаратуры и сертификатов ее изготовителя…

– Ну и дальше там еще наговорили всякого, я уж не упомню, – закончил Валера, внимательно следя за моей реакцией.

Я вежливо посмеялся, а потом задал ожидаемый вопрос:

– Ну а ты?

– А что я? Я ее потом, после лекции, утешать намылился, а она только одно твердит: «Неужели эти люди не шутили, неужели весь этот формализм действительно нужен?» Я ей честно сказал:

– Конечно, нужен – по своей практике знаю. Иначе вам опера надрочат полную банку, ни один суд потом не разберется. – А она обиделась, хлопнула меня ладошкой по щеке и убежала, представляешь?

Я посочувствовал Валере, но не очень искренне. Проблема мне показалась несколько надуманной – если бы прокурорская фифа и согласилась на Валеркины утешения, все равно девать ему ее было бы некуда. В отдел не потащишь, советами замучают, а снять номер в любом городском отеле стоит серьезных денег – как в студенческие времена, десятью долларами, уже не отделаешься.

Я довел Валеру до отдела, проводив взглядом его нескладную фигуру в мятых брюках и протертой до подкладки куртке, и тут как раз объявился по телефону Миша, с приятным сообщением о том, что он готов вручить мне аванс за первый разворот, если я этот самый разворот ему немедленно доставлю.

И я потащился в «Интершум».

...

– «Если деньги зарабатывают, значит, это кому-нибудь нужно. А если не зарабатывают, значит, уже не нужно. Узок круг людей, которым не нужны деньги, страшно далеки они от народа и не для них мы пишем эти тексты»,—

вслух зачитал Миша финальную отбивку разворота и поднял вверх большой палец. – Молоток, Иван!

Несмотря на бодрый отзыв, Миша вручил мне всего сотню долларов аванса, хотя я был уверен, что он выплатит половину обещанных за оба разворота гонораров, то есть двести. Но спорить я не стал – сотня тоже деньги, и достались они мне сравнительно легко.

Десять сюжетов я придумал в редакции за один вечер, когда все уже разбежались по домам и остались только мы с Мартой. Я высказывал идеи, она их бодро критиковала, и в этих спорах, как ни удивительно, рождались неплохие мысли.

Так, к примеру, я был очень горд сюжетом о мужике по имени Степан, который на массовых гуляниях торгует эксклюзивной газетой. Технология мне придумалась такая: Степан приезжает к месту гуляний на микроавтобусе, там у него компьютер, принтер и цифровой фотоаппарат. В компьютере уже сверстана газетка с местными новостями, почерпнутыми из Сети, а вот место для главного материала номера пустует. Туда мой герой и готов поместить фото и текст про заказчика – про то, как тот вытащил старушку из огня или предотвратил ограбление банка. Я прикинул, что при расценках долларов в пятьдесят за пять экземпляров такая затея вполне бы себя оправдывала. Марта предложила добавить про «крышу» – с ней продажный редактор должен был расплачиваться бартером. В смысле, бандиты получают репортаж о расстреле грузовика с ОМОНом с сочными фотографиями, а опера, соответственно, наоборот. Мише очень понравился финал того сюжета:

...

«Самое поразительное, – удивляется Степан, – что потом я нередко вижу свои репортажи в настоящих периодических московских изданиях, причем с моими фотомонтажами».

Нашел чему удивляться. Кто же сегодня не знает, что в газетах все врут. Просто Степан врет за пятьдесят долларов, а в так называемых солидных изданиях врут за солидные деньги.

Болтянского так захватила моя идея с «продажной газетой», что он всерьез предложил мне ее опробовать на ближайшем общегородском мероприятии. Я согласился только потому, что впереди ничего массового, кроме празднования Нового года, не намечалось, а к тому времени Мишу наверняка озаботят какие-нибудь другие мысли.

Еще Мише понравился сюжет про уличного продавца, который стоит напротив Мариинского дворца с треногой и с подзорной трубой и торгует видами парламентских окон, причем особенно хорошо торговля идет в вечернее время. Сюжет, кстати, придумала Марта, которая не понаслышке знала, что депутаты себе позволяют вечерами. За эту идею я обещал Марте на неделю разрешить курение в моем кабинете.

Увы, десятую тему Миша все-таки зарубил – я придумал, как некий гражданин Василий принимает заказы на ремонт в квартирах клиентов, а затем, получив ключи от квартир, сдает их знакомым сутенерам. Оказалось, Миша давеча отремонтировал свою новую квартиру именно таким образом – три месяца выслушивал отговорки строителей, а когда лично явился на инспекцию, обнаружил у себя в апартаментах выездной кружок биологии для школьников. Школьников Миша выкинул еще легко, а вот с путанами случилась заминка – они были уверены, что арендуют помещение легально, и всерьез угрожали Мише, что вызовут милицию, «которая разберется, кто тут из нас сука охреневшая».

Миша сказал мне, что не хочет популяризировать такой гнусный способ обогащения, и велел к следующей пятнице придумать сюжетик поприличнее.

Домой я решил ехать на маршрутке – здесь, возле редакции «Интершума», у них как раз было гнездо. Впрочем, нужного мне номера маршрута среди десятка стоявших «газелей» я так и не увидел, зато увидел огромный черный джип, из которого неторопливо выбрался наружу Виктор Тотошкин – депутат Госдумы, известный борец за экологию, а также совладелец концерна, производящего, в том числе, и питерские пельмени «Ваня».

Я совершенно автоматически выудил из кармана «мыльницу» и начал снимать вальяжного мужчину, пока он озирался по сторонам и закуривал.

Потом он наконец заметил меня и хмуро сощурился:

– Ты кто такой, братуха африканская?

– Еженедельник «Петербургский интеллигент», – вежливо отозвался я, подбираясь поближе к пельменному магнату и на ощупь включая диктофон в кармане.

– Ишь ты! – удивился депутат. – Какой нынче питерский интеллигент пошел фактурный. Или ты под Пушкина косишь? – ухмыльнулся он.

– Я, практически, и есть Пушкин нашего времени, – согласился я с ним, подойдя совсем близко, и, посерьезнев, сформулировал первый вопрос: – Что вы можете сказать по поводу скандала вокруг московских пельменей «Валя»? Есть мнение, что мифы об их генетической опасности распускают ваши люди.

– Ну, если мнение есть, значит, так тому и быть, – задумчиво пробормотал Тотошкин, по-прежнему озабоченно озираясь. Тут из дома напротив выбежал упитанный юноша в длинном темном пальто, и я узнал Гену Автамонова.

Он тоже меня узнал, а когда я начал лихорадочную съемку обоих персонажей, Гена заголосил совершенно заполошным, истеричным голосом:

– Держите его, люди! Это провокатор! Виктор Николаевич, держите его!

– За какое место прикажешь его держать? – спросил депутат, сумрачно взглянув на меня.

На шум из машины вылез водитель джипа, тот самый стриженый верзила с перформанса. Водитель опять принялся мелко подпрыгивать на тротуаре, как кенгуру, пораженный болезнью Альцгеймера. За несколько секунд он допрыгал до Автамонова, обскакал его справа и теперь неумолимо приближался ко мне.

Я мысленно пискнул, убрал камеру и быстро зашагал прочь, не оглядываясь.

В спину мне доносились какие-то невнятные крики Гены и бас депутата, но погони не было – обернувшись перед поворотом на проспект, я бросил последний взгляд на теплую компанию. Гена садился в машину к депутату, возбужденно двигая губами, руками, головой и даже ушами. Сам депутат хмуро смотрел мне вслед, почесывая в затылке, а спортсмен мелко подрагивал рядом, видимо, ожидая распоряжений.

Я свернул на проспект и прошагал по нему не меньше километра, двигаясь почти бегом, то ли опасаясь погони, то ли просто размышляя об удаче, упавшей мне прямо в натруженные руки.

Факт знакомства лидера местных экологов Автамонова и крупнейшего производителя пельменей Тотошкина доказан объективно, фотографиями. Да и сам Тотошкин не отпирался.

Что он мне там сказал? «Если мнение есть, значит, все верно»? Ну, или как-то так. В общем, вполне можно делать зубодробительный материал. Надо еще только генетика найти, чтоб популярно рассказал про эти генетические модификации. Ну, за этим дело не станет – Васильев подгонит какого-нибудь судмедэксперта.
Тут я вспомнил его рассказ про фифу из Института прокуратуры и мечтательно улыбнулся. Фифа в форме – это всегда очень сексуально.

Глава пятая

До́ма в тот вечер я провел не больше часа, и это было к лучшему. У Катьки случился очередной приступ гламурного бешенства, а сумки с продуктами, которые я еле втащил домой, послужили катализатором реакции.

Скорбно сложив руки на груди, Катька смотрела, как я распихиваю содержимое пакетов по холодильнику и шкафам, после чего сообщила:

– В сегодняшнем «Гламуре» большая статья про таких, как ты. Которые ходят пешком и сумки в руках таскают. Таких там называют «мужички». Ты что, правда мужичок, Ваня?

Я удивился. С тем, что Катька не читала «Петербургский интеллигент» или хотя бы федеральные таблоиды, я давно смирился, но даже чтение гламурных журналов было непростой для нее задачей – она ведь их не столько читала, сколько рассматривала подписи к картинкам. Если в Катькиных руках и задерживалось какое-либо чтиво, это были каталоги магазинов одежды или, в крайнем случае, кухонной мебели. А наиболее важную для себя информацию она черпала в салоне парикмахерской, куда захаживала через день и где, на мой взгляд, на самом деле и жила полной жизнью.

Я наконец захлопнул все дверцы холодильника, включил сразу и телевизор, и чайник, после чего уселся за кухонный стол. Катька не уходила, явно ожидая моей реакции на свой выпад, чтобы потом, в ответ, накричаться всласть.

На мое счастье, в дверях появился Антон. При детях Катька старалась сдерживать себя.

– Привет, па! – Антон выглядел озабоченным, и я вдруг вспомнил, что еще неделю назад обещал старшему работу в редакции. Антону уже настоятельно требовались карманные деньги, но я пока так и не смог придумать даже самого простого занятия для него.

Антон покосился на маму, верно оценил ее дрожащие в тихом бешенстве губы и сел за стол спиной к ней, выразительно поглядывая на меня.

Я тихонько развел руками и сказал:

– С работой для тебя пока никак. Но я еще подумаю. Чего-нибудь придумаю.

– У папы всегда будет никак, – донеслось до нас. – У них, у мужичков, это обычное дело. В городе уже даже гастарбайтеры ездят на новых иномарках, а наш папа на старые «Жигули» заработать не может!

Я стиснул зубы, но потом все-таки пробормотал вполголоса:

– Если человек хороший, то ведь совершенно неважно, какого цвета у него «мерседес».

– Да я вообще не про это, – отмахнулся Антон сразу от всего. – Скажи, пап, если я, теоретически разумеется, решусь обзавестись семьей с белой девушкой, у нас действительно может родиться черный ребенок?

Я посмотрел на сына повнимательнее. Надо сказать, что ни Антон, ни Тимофей не унаследовали и четверти негритянских генов моего папаши – оба пацана получились вполне себе европейскими ребятами, разве только чуть более смуглыми и весьма габаритными. Но насчет дальнейших фокусов африканских генов мне доводилось слышать разные версии, в том числе и такую, что во внуках это все запросто может вылезти по полной программе.

– Тош, даже если так случится, что это меняет? – Я действительно заинтересовался, но тут как раз закипел чайник, и Антон воспользовался паузой, чтобы подумать над ответом.

Кофе я сделал на троих, но Катьке стало скучно молча стоять, подпирая кухонную стенку, и она, фыркнув на любезно протянутую ей чашку, вышла вон.

Едва она ушла, Антон торопливо выпалил:

– Понимаешь, я не хочу, чтобы у моих детей были проблемы. А они будут, если мои дети будут похожи на тебя.

Я изумленно поднял брови, и Антон тут же поправился:

– Я имел в виду, похожи внешне. Как человек ты мне, конечно, нравишься, и здесь я с мамой не согласен. Деньги, конечно, нужны, но не до такой степени, чтоб на людей кидаться… Но я тут подумал вдруг, что, если мои дети будут черными, их будут всюду бить. Или унижать по-всякому. Не в Африку же тогда ехать, верно?

– Что случилось-то? – догадался спросить я.

Антон скривился, отхлебнул кофе из своей чашки и потом наконец сказал:

– У нас сегодня во дворе школы драка была. Но не такая, как обычно, когда потолкаются, поорут и разойдутся, а реально до крови бились. В восьмой «А» новенький пришел, таджик, Ахметом зовут. Ну вот, его сегодня прописывали пацаны из параллельного класса. Но это никакая не прописка была – я видел. Его убивать пришли и правда чуть не убили. Физичка случайно увидела, прибежала, разогнала всех, а так точно прямо там прибили бы на фиг. Он еще крепкий парень оказался, отбиваться начал, ну тут пацаны и озверели – кастеты достали, палки подобрали и давай его месить по-взрослому.

– А ты чего при этом делал? – заинтересовался я.

Антон пожал плечами:

– Смотрел, как и все. Там полшколы просто стояло и смотрело, никто не дернулся. Страшно туда влезать было, у них у всех такие злые рожи были. Хотя, наверное, ты меня за это осудишь, да?

Я всерьез призадумался, чего бы я на самом деле хотел в такой ситуации от Антона, но так и не придумал.

С одной стороны, лично мне было бы сложно стоять и смотреть, как малолетние гамадрилы убивают ни в чем не повинного пацана, и я бы с удовольствием постучал по поганым гамадрильским физиономиям. С другой стороны, то, что могу я, не может Антон – он, хоть и здоровый бугай вымахал, уже метр девяносто и сорок пятый размер ботинок, в душе абсолютный, дистиллированный идеалист, «ботаник», воспитанный на книжках Стругацких и Лукьяненко. Такого на одних понтах разведет самый юный гопник, а тем временем другой его умелый подельник зайдет со спины и воткнет перо Антошке под лопатку… Ну уж нет!

На мое счастье, завибрировал мой мобильный телефон, и на табло высветилось имя Валеры.

– Здорово, обезьяна! Сенсацию хочешь?

– Смотря какую, – осторожно начал я, грустно поглядывая на холодильник. Поужинать я так и не успел и, похоже, уже не успею.

– Короче, Ваня, не виляй тут своей глупой черной жопой. Сейчас от дежурки пойдет машина на место происшествия, я велел, чтоб мимо тебя проехали. Ты туда сядешь как понятой и понятым отработаешь на месте. Понял? За это можешь потом отписаться в свою дурацкую газетку, только нашим не говори, что ты журналист. Я сказал, что ты просто мой знакомый, который может отработать понятым. Ну, ты все понял?

– Я понял, что твоим орлам понятой нужен. А что случилось-то, может, там ничего для меня интересного и нету?

– Ах ты жаба скользкая, отвратная, а я-то думал, что ты человек, – возмутился Валера. – По телефону ничего говорить не буду, но смотри потом не жалуйся, что тебе вкусную тему обломали.

Это был очевидный блеф, но мне вдруг так остро захотелось смыться из дома, что я решил – поеду.

– Ладно, черт с тобой. Когда будет машина?

– Да она уже у тебя во дворе наверняка пасется, в окно глянь. Все, бывай. Не подведи.

Я выключил телефон, встал и глянул в окно: действительно, во дворе «пасся» милицейский «козлик», рядом с которым стояли двое в черных куртках и нетерпеливо озирались.

Антон отставил чашку и посмотрел на меня:

– Поедешь на происшествие? – спросил он с завистью.

– Да, поеду, – строго ответил я и пошел одеваться.

Место происшествия оказалось аж на дамбе, но об этом мои крайне молчаливые спутники сообщили лишь спустя час непрерывной тряски по питерским дорогам, когда я вслух начал выражать свое неудовольствие долгой поездкой.

– Уже подъезжаем, – успокоил меня грузный усатый мужик с капитанскими погонами на форменной куртке.

Второй, молодой парнишка, следователь управления, тут же воспользовался этим разговором как поводом, чтобы осторожно выведать у меня:

– А как вам у нас живется? Наверное, документы часто проверяют? А вы из какой страны к нам приехали?

Я оглядел его простое добродушное лицо, и мне внезапно стало весело:

– Я есть зулус с именем Чак-чупа. Я приехать к вам из страны Верхний Зулусия. Я есть сын верховный вождь Зулусия. Спасибо за внимание.

Капитан повернулся ко мне всем корпусом, укоризненно покачал седой головой и спокойно сказал:

– Не пизди, Зарубин. А то я тебя не помню.

Я изумленно уставился на капитана, но ничего в его лице не говорило мне, где бы я мог его видеть.

Капитан ухмыльнулся, достал «Беломор» и неспешно закурил, явно наслаждаясь произведенным эффектом.

Впрочем, я все равно вспомнил его раньше, чем он представился, – сержант Петр, сумасшедший сержант Петр из Курортного РОВД, а потом и участковый, навечно приписанный к пансионату «Морской прибой».

Это началось двадцать лет назад. Тогда я лет пять подряд посещал интерлагерь, его дискотеки, спортзал и даже столовую, как полноправный обитатель, используя свою черную кожу, плоский нос и толстые губы как пропуск туда, куда простым смертным обитателям Курортного района вход был заказан.

Меня разоблачил Валера. Этот сукин сын однажды застукал меня зимой в «Домике лесника» в компании с медсестрой пансионата и литровой бутылкой водки. Все бы ничего, но мы сидели не внутри, в тепле и уюте придорожного ресторанчика, а снаружи – за столом, покрытым полуметровым слоем снега. Вдобавок мы пели. У медсестры, даже имя которой я сейчас не упомню, в руках была гитара, и мы пели – нет, не пели, а орали «Поворот» некоего А. Макаревича, популярного в СССР поп-идола, а ныне поп-кулинара.

Цепкий глаз бойца комсомольского оперотряда ухватил вопиющее несоответствие моего имиджа имиджу типичного черномазого гостя из какой-нибудь братской Гваделупы. А цепкий ум комсомольского бойца подсказал владельцу, что за этим странным черномазым надо бы проследить – дабы не случилось какой-нибудь беды типа замерзания в снегу по глубокой пьяни или обворовывания бумажника по случаю еще более глубокого разврата.

Так Валера пришел по перегарному следу ко мне домой, в хрущевку поселка Комарово, где я как раз пользовал удачно склеенную медицинскую сестричку. К чести Валеры, он дождался, когда мадемуазель меня покинет, и только после этого позвонил в дверь.

Как он потом мне рассказывал, тогда он был абсолютно уверен, что раскрыл подпольный притон, где с далеко идущими пропагандистскими целями наемники империализма развращали наших братьев по социалистическому лагерю.

И не надо смеяться – я, к примеру, Валеру очень даже понял, когда он предложил мне бежать из притона, пока не явились хозяева. Но поскольку у меня еще немного плескалось в бутылке, мы решили исследовать ее до дна и лишь потом отправиться на свободу.

Так я познакомился с Валерой Васильевым – тогда студентом физико-механического факультета Политеха и командиром комсомольского оперотряда, а ныне подполковником убойного отдела ГУВД. И тогда же я познакомился с Петром.

Дело в том, что на тот момент моя маменька как раз отчалила из страны с каким-то очередным, любезным ее сердцу студентом-марроканцем, оставив мне, восемнадцатилетнему оболтусу, двухкомнатную хату и двести рублей десятикопеечными монетами, уложенными в бутылку из-под шампанского, – была в Союзе такая любопытная форма копилки, которую маменьке, видимо, было очень влом тащить за рубежи.

Так вот, в этой самой хате мы с Валерой загудели на неделю, пока соседи не вызвали участкового, Петра Шмакова, – ОМОНа ведь в СССР еще не придумали.

Дальше рассказывать неинтересно – втроем: я, Валера и Петр – пропили даже занавески на окнах, а потом я неожиданно поступил на гидрофак Ленинградского политехнического института и решил завязать с пьянством до первой стипендии. Стипендию мне там ни разу не выдали, ибо учился я весьма посредственно, так что пить я прекратил надолго.

С Валерой мы с тех пор надолго и не расставались, а вот Петра на своем жизненном пути я как-то потерял.

– Ну здравствуй, Шмаков, – сказал я капитану милиции, протягивая ему свою черную руку.

– Здорово, вечно пьяная обезьяна, – потянулся ко мне обниматься Петр.

Пока мы братались, я заметил разинутый рот и вытаращенные глаза следователя и еще более удивленные глаза водителя.
Но что мне было до этих людей? Я искренне обрадовался Петру, как радуются всякому свидетелю своей молодости и безалаберности.

Глава шестая

Мы заехали на дамбу, когда уже начинало смеркаться, и я подумал, что хороших снимков своей цифровой «мыльницей» сделать мне не удастся. Несмотря на все головокружительные достижения науки и техники, правило «чем меньше света, тем дряннее получаются снимки» осталось неизменным и для двадцать первого века.

Но когда милицейский «козел» встал на ровном, ничем не примечательном участке трассы, я понял, что и со светом здесь снимать будет нечего. То есть абсолютно нечего – шоссе, пара булыжников на обочине да прибрежный песок.

– А где труп, Петруха? – спросил я капитана, выбравшись из машины наружу.

– Какой еще труп? – удивился Петр, тревожно озираясь. – Нам не надо никаких трупов, – он покачал головой и пошел к берегу.

Я направился за ним.

Первое впечатление оказалось обманчивым, и между трассой и берегом обнаружился доселе невидимый объект – песчаный холм, обойдя который, я увидел несколько легковушек, перевернутую «газель», машину «скорой помощи», носилки, на которых очень прямо сидел небольшой черноволосый человечек, врачей, в количестве трех штук суетящихся рядом, и самое ужасное – не меньше пяти телекамер на штативах и снующих рядом операторов.

– Сам ты жаба, Васильев, – сказал я вслух. – Эксклюзив называется! Твою мать! Сука!

– Чего ругаешься? – услышал меня Петр.

– Да вон, видишь, коллег набежало. А Валерка эксклюзив обещал, – объяснил я сердито.

– А тебе что, за этот эксклюзив отдельно приплачивают? – заинтересовался Петр, приостанавливаясь. – Я могу устроить. Ведь, пока в дежурке сидишь, всякое услышишь – то наши базарят, то врачи со «скорой», то пожарные…

Я вспомнил непринужденную замену эксклюзивного текста на «исторические парадоксы поэтов Серебряного века» и неопределенно хмыкнул.

– Ну, честно говоря, у нас эксклюзив действительно не жалуют, но теоретически, если бы я здесь один тусовался, можно было в другие газеты хотя бы снимки запродать, – объяснил я.

– A-а, то есть это все теоретически, – разочарованно произнес Петр и зашагал дальше.

Я пошел следом, спотыкаясь на невидимых в сумерках песочных кочках.

За машиной «скорой помощи» оказался спрятанным еще один милицейский «козел», местного РОВД, а возле него давал комментарии журналистам какой-то белобрысый тип в штатском, как я понял – пресс-секретарь районной администрации:

– …не будем забегать вперед. Не надо нагнетать и тем более будоражить. Пока это все.

– Сколько эпизодов вы уже насчитали? – выкрикнула молоденькая девчушка в кепке с эмблемой местного радиоканала. В надежде на ответ девушка принялась яростно толкаться, тщетно пытаясь пропихнуть миниатюрный микрофончик на скромной штанге к самой физиономии комментатора. Ей откровенно мешали сразу три плечистых звукооператора федеральных телеканалов, устроившие натуральную стенку из своих громадных микрофонов, больше похожих на швабры.

– Давайте без конкретики, следствие только началось. Честно говоря, нам и самим ничего не сообщается, – ответил белобрысый, испуганно косясь на микрофоны, колыхающиеся в сантиметре от его лица. Потом он, видимо, пожалел девчонку и открыл свою папочку, которую держал в руках: – Могу сказать, что подобных эпизодов в прошлом году не было ни одного, а в этом можно предположить схожие мотивы в пяти случаях в трех районах города, – медленно прочитал он и решительно захлопнул папочку. Дескать, хорошего понемножку.

В этот момент из папки выпали несколько листочков, и комментатор потянулся за ними к земле. Атлеты с микрофонами, действуя на автомате, проводили его губы своими швабрами, но, выпрямляясь, белобрысый потерял равновесие, сильно отклонившись назад.

Три микрофона синхронно впечатались комментатору в челюсть, и три оператора возле телекамер синхронно, с одинаковым возгласом «бля!», сорвали с себя наушники.

От мощного удара пресс-секретарь сел на задницу, вытаращив от изумления глаза.

– Да вы охренели, что ли?! Блин, твою мать, уроды какие-то! Пошли вон отсюда! – заорал он в снова услужливо пододвинутые к самому лицу микрофоны.

Один из атлетов обернулся к своему корреспонденту:

– Саня, это пишем или ну его на фиг?

– На фиг, сворачиваемся, – послышался ответ, и журналисты, как по команде, побежали к своим машинам.

Девочка с радио осталась на месте и, воспользовавшись ситуацией, присела рядом с пресс-секретарем:

– У нас прямое включение через тридцать секунд, – нервно улыбнулась она прямо в лицо поверженному мужику. – Можете ли вы все-таки ответить нашим радиослушателям, почему информация о серийных похитителях утаивалась от общественности и прессы?

Белобрысый, не вставая с земли, протянул руку к микрофону и с очень странным выражением на лице спросил у девушки:

– Прямой эфир уже идет?

Корреспондентка посмотрела на свой мобильный телефон и кивнула:

– Пять секунд, три – все, начали!

– Уважаемые радиослушатели, – проникновенно начал пресс-секретарь. – Как же вы все заебали нас своими идиотскими вопросами! – заорал он вдруг во все горло, после чего швырнул микрофон мне под ноги, вскочил с земли и рысцой побежал к милицейскому «козлу» РОВД.

– Эк его тряхнуло, бедолагу, – посочувствовал кто-то из милиционеров.

Я поднял микрофон и не удержался от пары слов:

– Уважаемые радиослушатели, вы прослушали ответ пресс-секретаря Кронштадтского территориального управления на ваши интересные вопросы. Задать другие интересные вопросы вы можете по телефону, указанному на экранах ваших радиоприемников, после зеленого сигнала. Пип-пип-пип…

Девушка вырвала микрофон у меня из рук, сказала мне: «Мудак ты, Зарубин, и газета у тебя мудацкая» – и побрела к своей машине, с трудом вытаскивая из песка ноги в туфлях на длиннющих шпильках.

– Кто такая? – спросил меня Петр, провожая девицу заинтересованным взглядом.

– Не поверишь, но я ее не знаю, – честно ответил я, тоже пристально разглядывая точеную попку девушки.

– Да ладно врать-то, – усомнился Петр. – Она-то тебя знает. Просто ничего девочка, мне как раз такие маленькие и худенькие нравятся. Очень нравятся, – добавил он, повернувшись ко мне.

Я развел руками:

– Да я правда не знаю. Может, пили где вместе, ты же знаешь, у меня память девичья.

– Ну-ну, – насупился Петр и пошел к коллегам, столпившимся возле машины «скорой помощи».

Тут как раз в салон «скорой» начали грузить носилки с потерпевшим, и я, выудив из кармана фотоаппарат, побежал запечатлевать это событие. Потерпевшим оказался молчаливый темноволосый мужичок в рваной кожаной куртке и не менее драных брюках. Насколько я понял, у мужика была сломана нога.

Никаких вопросов я никому не задавал, памятуя старое, но верное правило репортера – молчи и слушай, тогда никто не прогонит и все узнаешь сам.

Поэтому я спокойно побродил по окрестностям, сделав несколько снимков общего плана, а потом меня наконец позвал Петр:

– Так, граждане понятые, пройдите, пожалуйста, сюда.

Отозвался я и еще какой-то угрюмый тип в длинном черном пальто и черной вязаной шапочке, надвинутой по самые брови.

Мы подошли к Петру, и он указал на перевернутую «газель»:

– Сейчас наши сотрудники осмотрят автомобиль, а вы, пожалуйста, тоже смотрите внимательно, что за предметы будут там обнаружены.

После такого интригующего вступления я, разумеется, глаз не отрывал от процесса досмотра «газели», но доставали оттуда преимущественно всякий хлам вроде грязных резиновых ковриков или промасленных тряпок. Минут через тридцать в скучных физиономиях оперативников я прочел, что на самом деле ничего интересного в этом микроавтобусе нет и не будет.

Мое терпение лопнуло, и я, взяв Петра за рукав, потянул в сторону от людей.

– Говори уже, что туту вас происходит, – попросил я вполголоса.

Петр послушно сделал несколько шагов в сторону и, тоже понизив голос, ответил:

– Чукчей похищают.

– Чего?

– Какие-то мудаки в Петербурге похищают чукчей, – терпеливо повторил Петр.

– Зачем мудакам чукчи? – задал я идиотский вопрос.

– Ну я же не мудак, откуда мне знать, – резонно ответил Петр.

Я помолчал, переваривая полученную информацию, и Петр мягко отцепил мою руку от своего рукава:

– Если у тебя вопросов больше нет, я пойду к ребятам, – он кивнул в сторону «газели».

– Нет, погоди. Что за мужика грузили в «скорую»?

– Чукчу, разумеется! Ты что, сам не видел, что ли?

– Петр, черт тебя дери, расскажи уже мне все по-человечески, – взмолился я.

– С той девахой познакомишь? – строго спросил Петр.

Я поднял очи к темному небу:

– Ну ты и бабник, е-мое! Хорошо, я найду эту бабу и дам тебе ее телефон, идет?

– Нет, телефона мало. Что я ей скажу по телефону? Так она меня сразу отошьет. Лучше ты пригласишь ее куда-нибудь типа кафе и познакомишь там со мной. Скажешь, мол, герой оперативной работы, пятнадцать звездочек на фюзеляже и все такое…

– Могу себе представить, на каком фюзеляже и сколько у тебя звездочек, – пробормотал я задумчиво.

– Ну, на нет и рассказа нет, – ответил Петр, демонстративно отворачиваясь от меня.

– Ладно-ладно, – захлопотал я, – будет тебе эта радиобаба, обещаю.

Петр немедленно повернулся, взял меня за плечо и повел наверх, на песчаную сопку. Там лежало бревно, на которое мы оба сели, и Петр начал свой рассказ.

Собственно, рассказывать особо было нечего – Петр, зараза, просто набивал себе цену. Сегодня днем жителя Чукотского края и этнического чукчу Сергея Иванова попытались похитить неизвестные лица, которые находились в микроавтобусе, изображающем маршрутное такси. Иванов, ввиду отсутствия лишних денег или по привычке, топал по обочине трассы пешком, когда его обогнала маршрутка, и сидевшие там люди предложили ему доехать до Кронштадта бесплатно. Иванов сел и, как он говорит, сразу почуял недоброе. Когда микроавтобус разогнался, сидевшие в салоне двое парней попытались надеть на Иванова мешок. Неожиданно для нападавших Иванов, скромный с виду гражданин, оказался самбистом-разрядником, поэтому в ходе бурной возни досталось даже водителю. В результате «газель» потеряла управление, съехала с трассы и перевернулась, а все трое злодеев бежали с места преступления, оставив Иванова лежать на песочке с переломанной ногой.

Поначалу в ГУВД не придали никакого значения этому рядовому для культурной столицы происшествию, но кто-то особо умный в аналитическом отделе вдруг обнаружил, что только в главке лежат сразу три жалобы на сотрудников угро, которые, по мнению родственников, плохо разыскивают трех без вести пропавших жителей Чукотки. Потом подняли архивы в районах и нашли еще несколько заявлений об исчезновении, причем во всех случаях речь шла не просто о жителях Чукотки, а именно об этнических чукчах, пропавших за последние месяцы.

У Петра были ориентировки на все эпизоды, но ничего интересного там не было – обычное «ушел и не вернулся». И только с нападением на Иванова стало ясно, что неизвестные действительно охотятся на чукчей мужского пола, что интриговало всех без исключения.

– Это, конечно, удивительно, – объяснял мне Петр. – Если бы коммерсантов отлавливали, чтоб потом за выкуп менять, это бизнес. Или, скажем, черножо-пых, ой, прости, негров, из расистских побуждений – ну, это политика. Или шлюх, для развлечения – это бытовуха, тоже все понятно. Но чем чукчи провинились, просто уму непостижимо!

Глава седьмая

Утро пятницы я решил посвятить читательским письмам. Хотя бы раз в месяц это следует делать, потому что иначе высота стопки конвертов достигает критической отметки, после которой стопка рассыпается при малейшем прикосновении и превращается в кучу, прикасаться к которой уже не возникает ни малейшего желания.

«Возможно, это не совсем в тему криминального отдела, но я хотела бы у вас спросить – как вы думаете, почему все художественные истории, посвященные любви, заканчиваются убийством? Снегурочка растаяла, Оловянный солдатик сгорел, Эсмеральду повесили, а Кармен закололи…»

«…А недавно приснился сон: ко мне в гости пришла подруга, и, как только я ее раздел и начал обнимать, раздался звонок в дверь. Я открыл дверь и увидел на пороге своей квартиры нашего военкома. Он привязал мне погоны прямо к халату и сказал: „Иди в армию, сынок, а я пока ее за тебя постерегу“. Важно тут что: мне скоро действительно в военкомат идти, за приписным свидетельством. Что, если этот сон вещий?»

«…как сказано в разъяснении Верховного арбитражного суда, „смерть, с точки зрения пенсионного и социального обеспечения, является высшей формой нетрудоспособности“. Поэтому мы вынуждены отказать вам в выплате зарплаты вашего мужа, поскольку, если командированный умирает во время командировки, то командировка считается оконченной…»

Эти и еще несколько подобных писем я отложил, чтобы потом показать Марте, а все остальные письма распределились на две неравные кучки – маленькую, где содержательно описывались реальные проблемы конкретных людей, и большую, где подробно рассуждали о гегемонии США в масштабах галактической цивилизации или просто поносили черножопых, евреев, олигархов, либералов, коммунистов, журналистов и гомосексуалистов.

Вторую кучу я с облегчением выбросил в мусорную корзину и, довольный, уставился на свой поразительно чистенький рабочий стол.

Впрочем, радоваться было рано – мне еще предстояло очистить от спама свой электронный почтовый ящик и попытаться найти среди сотен рекламных текстов от роботов письма живых людей.

Удаляя одно из самых назойливых и частых предложений, об увеличении длины пениса («Только у нас! На 12 мм за три дня!»), я на автомате подсчитал, что за год это составит полтора метра, и ужаснулся открывшемуся мне зрелищу.

Весь ящик почистить я так и не успел – в кабинет, как всегда без стука, вбежала Аня из культурного отдела и культурно спросила, нет ли у меня «немного кофе». Когда я сурово ответил, что нет, Аня шагнула к столику, где с прошлого вечера валялись какие-то шмотки Марты, и торжествующе вскрикнула, указывая на стол:

– Но у тебя же есть сигареты! Дай, не жидись.

Я не успел даже сказать «брысь!», как Аня, цепко схватив со стола пачку чужих сигарет, унеслась по коридору.

Потом я еще минут двадцать чистил электронный ящик, когда в кабинет тяжело ввалилась Марта, с порога пробормотавшая:

– Привет, Ванюша.

Она, не снимая короткого плаща довольно идиотской, фиолетовой с блестками, расцветки, уселась за стол напротив, швырнула рядом кофр, под завязку набитый фотоаппаратурой и причиндалами к ней, и некоторое время просто молча смотрела, как я работаю.

– Тебе, наверное, полагается знать, что говорят фотокоры в городе, – сказала она, впрочем, довольно равнодушно.

– Мне все полагается знать, – пробормотал я, удаляя очередное письмо и с изрядным усилием вчитываясь в смысл следующего. Если спам не читать вовсе, есть вероятность удалить интересное читательское письмо с плохо прописанным полем темы, но читать спам – это такая мука…

– Тогда знай, что фотокоры говорят о том, что в городе воруют чукчей, – сказала Марта, шаря руками по столу и одновременно заглядывая под него.

– Не ищи, нет там уже ничего. Аня заходила, – сказал я, бросив виноватый взгляд из-за монитора.

– Вот сука! – с чувством выругалась Марта. – Блин, мне что, теперь в магазин за сигаретами тащиться? Нет, я однажды прибью эту заразу!

– А что еще говорят фотокоры? – спросил я быстро, лишь бы сменить тему. Мне не нравилось, когда Марта сердится.

Впрочем, тут Марта торжествующе сказала «йес!», выудив початую пачку из какого-то забытого ящика стола, и, с наслаждением затянувшись сигаретой, бодро ответила:

– Фотокоры говорят, что ни в одной газете, и тем более в телеящике, эта инфа не прошла вообще. Даже в «Тайном сплетнике» не прошла. Все, кто там был, кто на дамбе снимал, – все зря отработали. Нигде не поставили, представляешь? Типа, там, наверху, есть мнение, что не надо будоражить. А ты поди собрался будоражить? – Она встала с кресла, обошла мой стол и заглянула в монитор. – A-а, так ты не работаешь. Ты себя под аутлуком чистишь, – разочарованно протянула она. – А про чукчей, значит, писать не будешь? Тоже утаишь правду от общественности.

Она уселась на стол передо мной, подтянула к подбородку голые коленки, поставив туфли на край моего кресла, еще раз крепко затянулась сигаретой и сказала:

– А мне Ленка пожаловалась, что видела вчера тебя на дамбе. Ты ей в прямой эфир какую-то херню наговорил, ее теперь на две недели от работы отстранили. Что же ты себе позволяешь, дубина стоеросовая!

Я нашел в ящике стола пыльную пепельницу и вручил Марте – нечего тут мусорить, понимаешь. Потом внимательно посмотрел в ее бесстыжие зеленые глаза и, пронзенный внезапной догадкой, неловко спросил:

– А ты с этой Ленкой, мнэ-э, дружишь, что ли?

Марта, склонив голову набок, провела свободной рукой по своим замечательным коленкам. Потом подняла на меня глаза и устало улыбнулась:

– Тебе-то что за дело до этого, Ваня?

Я хмуро таращился на ее коленки и размышлял, должен ли я теперь выполнять данное Петрухе обещание. С одной стороны, не должен, потому что толстый усатый пятидесятилетний мужик – это точно не тот типаж, на который даже теоретически может клюнуть юная лесбиянка. А с другой стороны, Петр не поверит такому простому объяснению и решит, что я просто поленился выполнить его просьбу.

– Я обещал одному знакомому, что познакомлю его с этой самой Ленкой, – наконец сообщил я Марте суть проблемы.

Марта молча курила, какими-то нервными, резкими движениями сбрасывая пепел точно в пепельницу.

– Ну-у, давай их познакомим, – вдруг сказала она задумчиво.

– Он толстый, усатый и старый, – быстро сказал я на всякий случай.

– Ты за меня, что ли, переживаешь? – неожиданно резко огрызнулась Марта.

Я посмотрел на нее с улыбкой и открыл было рот, но тут распахнулась дверь в кабинет, и мы увидели голову Вовы. Я говорю «голову Вовы», потому что Вова отчего-то никогда не засовывался в кабинеты сотрудников дальше своей лысой башки.

– Зарубин, у тебя на первую полосу что-нибудь есть? – спросил ответственный секретарь с нескрываемой надеждой.

– У меня – есть! – ответил я, постучав себя для убедительности в грудь.

Вова так обрадовался, что осмелился просунуть в кабинет целое плечо:

– А что там у тебя, случайно не спор хозяйствующих субъектов? – спросил он озабоченно. – Сам знаешь, хозяйствующие субъекты не пройдут, тем более с началом на первой.

– У него там офигенная сенсация, а не какие-то субъекты, – поддержала меня Марта, слезая с моего стола и снимая с себя наконец идиотский фиолетовый плащ. – В городе мафия людей крадет, а ты, как всегда, ни черта не знаешь!

– Ну? – недоверчиво спросил Вова, на всякий случай опять спрятав плечо в коридор. – А кого воруют, коммерсантов?

– Ответственных секретарей, – ответила Марта, рубанув воздух плащом для убедительности. – Их воруют, а потом в извращенной форме делают безответственными и отпускают на волю.

Вова покосился на Марту:

– Тебе лишь бы в извращенной форме что-нибудь сделать, – сказал он с укоризной. – Зарубин, – обратился он ко мне. – Если у тебя и впрямь первополосник имеется, засылай его на сервер. Только твою полосу с тебя никто не снимает, так что растяни материал по максимуму, лады?

Я пожал плечами – там и тянуть не понадобится, пару снимков с места происшествия поставить – и вот тебе полполосы закрыто. А в подвале можно разместить фотку Автамонова с Тотошкиным плюс мой комментарий. Другой вопрос, что, если Марта права, Софья не даст даже озвучить тему про похищения. «Петербургский интеллигент», конечно, отличается от местных газетно-журнальных жополизов, но ссориться на ровном месте с городской администрацией Софья не будет.

– А что начальство? – спросил я как можно более равнодушно.

– А нету сейчас у нас никакого начальства, – удрученно ответил Вова. – Свалило наше начальство на неделю в дальние страны. И все решения велено принимать мне. Так что я пошел ждать твой текст и принимать решения.

– Не надейся, Вова твою сенсацию на первую полосу никогда не поставит. Он же жалкий трус и лысый земляной червяк, – громко сказала мне Марта, хотя Вова только начал убирать свою лысину в коридор.

Дверь закрылась, но потом снова открылась:
– Хотел бы заметить, что на меня ваши гнилые подначки не действуют, – сообщила нам лысина и убралась окончательно.

Глава восьмая

Наутро после выхода газеты я уже вприпрыжку несся в редакцию, хотя по средам мы не работали. Но Миша весь изнылся по телефону, уговаривая меня побыстрее закончить разворот про развлечения снобов. Я попробовал придумать хоть один сюжетик, пока ехал в метро, однако в голове звенела одна тупая пустота.

Марта, зараза, вчера раскрутила меня на коньяк, а сама вытащила две бутыли какого-то крутого импортного шампанского и весь вечер учила смешивать эти напитки так, чтобы пузырьки красиво покрывали стенки стакана, но не бултыхались внутри коктейля. У меня так получалось только через раз, и Марта за каждую неудачу обзывала меня гуманитарием и заставляла выпивать такой коктейль залпом.

Ближе к девяти на шум явился Вова, который осудил нас за «детские коктейли» и быстро сбегал за томатным соком и водкой. Вова вернулся не один, а привел Жору Ляпина, который, в свою очередь, пригласил незнакомого застенчивого дядьку в мятом костюме, оказавшегося каким-то известным философом, да еще, вдобавок, настоящим политтехнологом.

Последней явилась Аня Шумилова со своим стаканом в руках. Она сразу принялась деятельно резать колбасу, маринованные огурцы и хлеб, которые принес философ. В ходе процесса резки Аня незаметно, как она, наверное, думала, отправляла в рот некондиционные обрезки колбасы и огурцов, пока я не рявкнул на нее и не отобрал нож.

После пары стаканов застенчивый философ, как это водится у философов, тут же надрался до неприличия и, потрясая гранками с моим материалом, принялся произносить экстремистские речи:

– Поразительно, до чего мы с вами дожили! Одна-единственная газета в городе осмеливается публиковать материалы расследования об отвратительных этнических чистках! Где же все эти хваленые демократические фонды, где либеральные грантоеды, что полоскают нам мозги на заседаниях ПАСЕ? Я могу понять нежелание местной поджопной прессы обнародовать эту информацию, но почему молчат правозащитники? Почему они молчат, я вас спрашиваю?!

– Почему? – спросила Аня с набитым ртом, незаметно, как ей казалось, продвигаясь к обнаруженной ею только что бутылке коньяка.

– Потому что на чукчей либералам финансирование не выделяли! – торжествующе заорал философ, вонзая вилку в банку с огурцами. – На чеченцев – выделяли, на евреев – само собой, даже на турок-месхитинцев выделяли! А на чукчей – фиг с маслом! Никому чукчи не нужны, кроме нас с вами, – заключил он, озабоченно ковыряясь вилкой в мутном маринаде, пытаясь выудить еще хотя бы один огурец.

– Нет там уже ничего, – сочувственно сообщила философу Марта. – Культура все слопала, а сейчас вон коньяк допивает, – заявила она ехидно, указывая на Анечку, как раз сливавшую себе в стакан остатки коньяка.

Анечка сделала страшные глаза и негодующе затрясла коротко стриженной головой:

– Это не я. Там уже все до меня было съедено, – заявила она, с трудом сглатывая последний кусок. – А насчет чукчей, – быстро вернула она разговор в безопасное русло, – я вам так скажу. У чукчей, на их счастье, есть Абрамович, вот пусть он за них и волнуется!

– Я чего-то не понял, – встрял в разговор Вова, вставая со стола, на котором он сидел впритирку с Мартой. – Этот Ванькин текст про чукчей, он что, с крамолой какой-то, против власти? А что ж вы мне об этом сразу не сказали, волки?

Вова повернулся ко мне, поджав бледные губки, и я улыбнулся ему самой радушной улыбкой, какую только смог изобразить:

– Вова, да не волнуйся ты так! Все там будем.

Вова посмотрел на мои гримасы, потом вдруг схватил трубку городского телефона и начал судорожно тыкать пальцами по кнопкам. Через минуту мы все услышали его озабоченный голос:

– Алло, типография? Зураб Львович? Это Владимир Ныткин из «Петербургского интеллигента». Как там у вас дела? Что? Закончили? Закончили печать? – упавшим голосом переспросил он. – Да нет, ничего. Спасибо, до свидания.

– Они закончили печать и уже начали развозку, – сообщил он, обращаясь исключительно ко мне.

– Чукчи тебя не забудут, – заявила Марта Вове и протянула ему целую бутылку коньяка. Где она ее взяла, я так и не понял. – Открой уже, не видишь, стынет!

– Весь мир вас не забудет, юноша! – обнадежил Вову философ, сочувственно наблюдавший за ним все это время.

– Что мне этот ваш мир… – рассеянно отозвался Вова, разливая коньяк по стаканам.

Марта мягко улыбнулась, подняла свой стакан повыше и сказала:

– Ну, давайте за секс во всем мире!

Выпили отчего-то не чокаясь, а потом еще и помолчали уныло, похоронив, таким образом, мировой секс разом.

Первым молчание нарушил художник Жора, который вслух высказал, видимо, давно распиравшую его голову идею:

– Жизнь удалась, если коньяк, который мы пьем, старше женщин, с которыми мы спим.

Всем тут же захотелось посмотреть на этикетку. Первой возле бутылки оказалась Аня, она же всем и сообщила грустную новость:

– Десять лет выдержки, господа педофилы. Выходит, с жизнью у вас что-то не так.

Жора Ляпин немедленно отозвался, мечтательно закатив сальные глазки к потолку:

– А вот, к примеру, у мусульман с десяти лет вполне можно.

Философ, прикорнувший было на кресле возле батареи парового отопления, живо отреагировал на упоминание мусульман:

– Вы не понимаете! Никто не понимает! Исламский фундаментализм – это фашизм. И он нас всех погубит, – горестно подытожил он, заглянув в свой пустой стакан.

– Как не затрахает диктатура, так замучает демократия! – возразил вдруг Вова, решительно допивая свой коньяк.

– Вань, сходи за водкой, что ли? – попросила Марта жалобно. – Только-только интересная беседа начинается, а у всех уже пусто.

Я послушно встал со стула, и тут меня неожиданно сильно качнуло. Тогда я решил передохнуть и вернулся на свое место. Марта смотрела на мои телодвижения неодобрительно, и я принялся оправдываться:

– Понимаешь, мужчины не просто покупают алкоголь, они берут на себя ответственность за его судьбу. Я должен серьезно подумать, готов ли я взять на себя такую ответственность, – тут я понял, что меня действительно здорово развезло. Я решил, что в ближайшее время встану только для того, чтобы умыться в туалете – там, где никто меня не увидит.

– Да ладно, давайте я схожу, – неожиданно откликнулась вдруг Аня. – Только денег дайте, – добавила она, невинно улыбаясь.

Аля успела сбегать и принести, а философа все еще плющило и колбасило, теперь, правда, уже по поводу люмпенов и демократии:

– Я предлагаю простейший финансовый механизм отсечения быдла! Хочешь идти на выборы – плати! За депутата городского парламента – десять баксов, за федерального – пятьдесят, ну а за президента не жалко и сотни. Принцип демократии не нарушается, просто тупых бабулек и спившихся дедулек, голосующих за пакет с пельменями, сразу отсекаем от важных решений. Есть ли у вас что мне возразить по существу?

Спорить с философом на такую скучную и очевидную тему никому не захотелось, и он обиженно замолк.

Аня принесла не только водку, но и томатный сок, и все принялись делать «Кровавую Мэри», ругаясь, если не получалось четкой границы раздела фаз.

– Вот-вот, пока лучшие интеллектуалы страны занимаются подобной ерундой, люмпены занимают города, – посетовал философ, с неодобрением глядя на массовое изготовление коктейлей.

– Это кто же туту нас интел. Интел. Ин-тел-лек-ту-ал? – запинаясь, спросила тоже изрядно захмелевшая Марта, обводя присутствующих вызывающе наглым взглядом.

Марта, с ее блестящими глазами, распущенными волосами и призывным голеньким животиком, была очень хороша, и я неожиданно почувствовал прилив сильнейшего желания.

– Пошли, я тебя провожу, – сказал я ей осипшим от волнения голосом, поднимаясь сам и поднимая с пола ее плащ, который она сама же и роняла со стола уже раз пять как.

Марта понимающе ухмыльнулась:

– У-у-у, да ты никак трахать меня собрался, Иванушка-дурачок?

– Что ты! Нам, интеллектуалам, можно только почкованием, – успокоил я, торопливо напяливая плащ на ее полуголые плечи.

Марта счастливо засмеялась, запрокинув голову, а потом обняла меня обеими руками и поцеловала в лоб. Я подумал, что сейчас трахну ее прямо здесь, в кабинете, под аккомпанемент философских комментариев и непрерывное чавканье культурной Анечки, но Марта вытянула меня за руку в коридор и потащила дальше, вниз. Мы пробежали три этажа так, как будто за нами гнались фашиствующие исламские фундаменталисты, а потом выскочили в ночной сумрак редакционного двора.

Там стояла темная иномарка с уже включенным двигателем. Марта подвела меня к ней, распахнула дверцу и, указав на водителя, сказала:

– Вы хоть поздоровайтесь, граждане и гражданки.

Я взглянул на неподвижный силуэт водителя и, отважно сопя, сказал в невидимую черноту:

– Привет тебе, неведомое чудо. С левой руки я бью двести килограммов. А ты сколько?

– Тьфу, опять ты, Зарубин, у меня под ногами путаешься, – услышал я знакомый девичий голос.

Марта села впереди, рядом с Ленкой, а меня прогнали на задние сиденья. Там, всю дорогу до Петроградской стороны, я слушал возмущенное Ленкино кудахтанье, обращенное якобы к Марте, а на самом деле, разумеется, адресованное мне:

– …И вот вызывает меня Злобный Палтус и говорит, грозно шевеля усами: «В Кронштадте едва революция не случилась после вашего репортажа! Народ на улицу вышел, потому что почувствовал себя оскорбленным!» Там ведь, оказывается, реально прямой эфир был, и народ все последовательно услышал – сначала мат про интересные вопросы того карася из администрации, потом тупую шуточку твоего Зарубина, а потом, самое ужасное, и мой комментарий про «мудака» тоже. А мы ведь тот эфир еще и на «Радио Регион» ретранслировали, в реальном времени. Ты не представляешь, что там началось!

Ленка очень плохо водила машину, рывками стартуя и рывками же тормозя, вдобавок ей не ехалось по одной полосе, и она постоянно рыскала влево-вправо в поисках какой-то неведомой лучшей доли для своего пожилого «опеля».

Я домой совсем не рвался, больше того, и адреса своего не называл, но через несколько минут Ленка затормозила напротив моего дома и коротко сказала:

– Катись уже, Зарубин. Надоел ты мне хуже горькой редьки.

В ее словах присутствовало непонятное мне раздражение, которое трудно было объяснить даже неприятием той самой моей шутки с микрофоном, возможно, и впрямь дурацкой.

Я медленно вылез наружу, потом открыл переднюю дверь и присел возле Марты. Мне показалось, что она спала.

– Пока, мадемуазель, – сказал я ей, акцентированно вздыхая и целуя ее наугад, куда пришлось. Пришлось в ухо.

– Она давно уже мадам, – неожиданно злобно ответила за Марту Ленка.

Ленка наклонилась к пассажирской двери и вдруг резко захлопнула ее перед самым моим носом.

Машина тут же рванула вперед по пустой улице, и до меня наконец дошло, что Ленка банально ревнует. Ревнует меня к Марте.

Вот те раз, подумал я.

А вот те два, это что же я скажу Петру в оправдание. Он ведь ни за что не поверит в такую причудливую историю. Да еще, кстати, не факт, что я захочу ему все это рассказывать.

Глава девятая

По случаю среды, дня выхода нашего еженедельного интеллигентного недоразумения, редакция была пуста. Впрочем, на шум хлопающей двери лифта откликнулся Вова, высунувший заспанную с утра голову в коридор из своей норы, приемной редактора.

– A-а, Зарубин явился! Ну все, кранты тебе, – сказал он и поманил меня своим ухоженным, похоже, что даже наманикюренным, пальцем за собой.

В приемной Вова сел за свой стол и показал на серый клочок бумаги, к которой был прикреплен конверт с хорошо читаемым адресом: Арбитражный суд Санкт-Петербурга.

– Повесточка тебе пришла, «пейсатель»! Расписывайся вот тут. – Вова показал, где я должен расписаться, и я вдруг услышал облегченное «уф», раздавшееся откуда-то из-за сейфа.

Я расписался, и действительно из-за сейфа показался унылого вида мужичок. Он сидел там на стуле совершенно недвижимо, как лягушка в зимнем анабиозе.

– Расписались? – неожиданно злобно зыркнул на меня мужичок, потом быстро вскочил, цапнул жилистой рукой повестку, отделил половину листочка мне и торжественно заявил, стоя уже в дверном проеме: – Теперь не отвертитесь от правосудия! – после чего выбежал за дверь.

Я уставился на повестку, морщась от очередного приступа похмелья.

В повестке гр. И. Л. Зарубину предлагалось явиться в суд на слушание дела о возмещении морального и материального вреда ООО «Санкт-Петербургский пельменный завод».

– Это насчет чукчей? – с плохо скрываемым торжеством спросил меня Вова, а потом отвернулся, внезапно хлопнув по столу перевернутой коробкой из-под бумаги для ксерокса. Потом он хлопнул по столу коробкой еще раз, потом еще.

Я с минуту смотрел, что он делает, но так и не понял. Каждый удар эхом отдавался в больной с перепоя голове – это очень раздражало и мешало сосредоточиться.

– Ты чего делаешь? – спросил я его, убирая повестку в карман.

– Мух ловлю, – отозвался Вова, озабоченно водя по сторонам быстрыми, цепкими глазками.

– Зачем? Для рыбалки?

– Нет. Для опыта, – отмахнулся он от меня коробкой и вдруг снова яростно треснул ею по столу.

– Для какого еще опыта? – не понял я, впрочем, направляясь к выходу. Этот идиотский разговор вдруг начал меня сильно утомлять.

– Для опыта ловли мух, – отчетливо произнес Вова мне вдогонку и снова шваркнул коробкой по столу, отчего голова моя разболелась совсем не на шутку.

Я даже говорить ничего не стал и крутить у виска тоже, а просто пошел к себе, вспоминая по дороге текст искового заявления от имени работяг пельменного завода, действительно больше похожего на пародию, чем на юридический документ.

Как же суд мог принять такой вздорный иск к рассмотрению?

В кабинете я быстро разделся, включил компьютер и некоторое время бродил по Сети в поисках судебной практики по сходным делам. Я нашел два подходящих дела, и в обоих случаях истцам было отказано – именно за неверно сформулированные исковые требования.

Я тут же успокоился и начал думать о работе. Потом я вспомнил, что думать мне сейчас надо не о работе, а о халтуре, и начал думать про развлечения новых русских снобов. Увы, идей не родилось ни одной.

Придумать целый журнальный разворот про отдых оказалось неожиданно сложно. Сложно лично для меня – я подумал, что так давно не отдыхал, что даже думать об отдыхе разучился. А переписывать тексты о банальных развлечениях из таблоидов мне не хотелось по двум причинам – во-первых, Миша это не купит, а во-вторых, я и сам не хотел бы торговать тухлятиной. Мне подумалось, что, если тексты хорошо пойдут, их можно будет потом издать вместе оригинальной книжкой и заработать денег. Но для оригинальной книжки нужны оригинальные тексты.

После часового сидения в редакции перед включенным монитором я выдал на гора лишь скромную вводку:

...

«Отдыхать и веселиться любит каждый, но далеко не каждый способен делать это так восхитительно отвязно, как новое поколение отечественных бизнесменов. Счастливые: у них есть море фантазии и океан наличных.

Кто сомневается, убедитесь сами».

Дальше сомневающимся следовало быстренько ознакомиться с десятью удивительными историями на очевидную тему, но тут у меня случился какой-то невиданный ступор. Я отвел глаза от раздражающего мерцания монитора и взглянул на телефонную трубку, лежавшую рядом.

Кстати, а отчего молчит телефон? В день выхода газеты его всегда распирает от желающих высказаться по всем вопросам сразу, а тут – такая тишина.

Я взял трубку в руки и включил ее – ну, так и есть. Гудка не было.

Тут же дверь отворилась, и мне явилась голова. Вовы, разумеется.

– У тебя что, телефон работает? – спросил он удивленно, глядя на трубку в моих руках.

– Да нет, как раз молчит, – ответил я. – А что, не должен?

– Не должен, – весело ответил Вова. – Нам за долги его рубанули, не меньше чем на наделю.

– Почему на неделю?

– Потому что начальство только через неделю из своих заграниц явится, что тут непонятного, – пожал он плечами и исчез за дверью. Потом дверь снова открылась, и Вова показался еще раз: – Слушай, я чего спросить хотел – у тебя знакомых гаишников нету? Меня вчера ночью, второй раз за год, за пьянку тормознули, теперь железно без прав придется жить. Что сделать можно, а?

Так это он мух ловил с перепоя, дошло до меня очевидное.

– На лошадь садись, – равнодушно посоветовал я. – А друзей-гаишников у меня нет и быть не может.

– Помощи от тебя – как от козла молока! – хлопнул дверью Вова так, что затряслись полки в кабинете. В голове у меня опять загудело.

Возможно, от этого удара меня и осенило. Я повернулся к компьютеру и с лихорадочной быстротой начал набирать текст:

...

«„Поехали по домам?“ – Владимир Ныткин, петербургский бизнесмен, прощается с друзьями в ресторане и уходит, привычно помахивая сложной комбинацией кожаных ремешков и пряжек. Его соседи по столику тоже встают и отправляются к выходу, но в руках у них обычные автобрелоки.

Разница между друзьями становится еще очевиднее на стоянке перед ночным клубом. Там приятели Вовы рассаживаются по своим железным коням, а Вова карабкается на коня настоящего. Коня выводят под уздцы местные охранники, с трудом сдерживая раздражение.

– Вот ведь как Вована гаишники достали, – кивает из салона своей „ауди“ Жора Ляпин, один из приятелей наездника.

Этой зимой Владимир трижды вынужден был выкупать права и дважды автомобиль, попадаясь пьяным за рулем слишком проницательным офицерам ГИБДД. В конце концов Вова устал бороться с судьбой и, нарвавшись в очередной раз на соловья-разбойника у Дворцового моста, швырнул права в Неву и купил на том же самом месте лошадь.

Цыганка Софья, зарабатывающая верховыми прогулками туристов возле Эрмитажа, легко согласилась на обмен: ей 1500 – все, что наскреб Вова по карманам, а Вове – лошадь с символическим именем Джип. Конечно, судя по цене, Вова купил отнюдь не арабского скакуна, с другой стороны, он и сам не шейх арабский.

Былых проблем у Вовы теперь нет, даже с ночной парковкой: он живет в Озерках, в собственном коттедже, и у Джипа имеется теплый гараж, пардон, конюшня.

Но возможность пить за рулем однажды сыграет с Вовой злую шутку. Он уже дважды захаживал в гости к приятелям верхом. Один раз на третий этаж, а в последний раз – на девятый.

Джипу хоть бы что, а вот соседи пугаются, особенно если в лифте и ночью».

Я вдумчиво перечитал написанное и понял, что получилось хорошо. Как всегда после таких мыслей, следом меня посетила мысль о том, что за хорошую работу неплохо бы и хорошо получать. Но эту мысль я тут же отбросил как бесперспективную – Миша человек конкретный, и, раз мы договорились на две сотни за разворот, он с этой суммы уже не сдвинется ни на цент.

Дверь кабинета снова распахнулась, и ко мне ворвалась разъяренная донельзя Марта. Она стремительно прошла к столу у окна, который мы решили считать ее собственностью, и уселась на него сверху, повернув ко мне расстроенное лицо.

– Какие же люди идиоты! Это что-то! – поздоровалась со мной Марта.

Я потянул носом воздух, но она отмахнулась:

– Да трезвая я, не зуди. Представляешь, опять на этом идиотском переходе, ну через Невский, возле площади Восстания, сейчас тетку задавили! Ты ж писал уже этим уродам в Управление, что же они, падлы, делают, а? Прям у меня на глазах задавили! Господи, как она кричала, ее почти пополам порвало, а она по асфальту ползает и кричит: «Люди, спасите, у меня детки малые сиротами остались!» Это же просто пиздец какой-то, – всхлипнула вдруг Марта и потом разрыдалась в голос.

– Ты снимала? – спросил я.

– Разумеется, – сквозь слезы ответила Марта. – Плачу и снимаю, плачу и снимаю, как дура последняя.

Она сунула мне флеш-карту, и я скачал фотографии на сервер. Смотреть на них я не стал – не люблю себя расстраивать без надобности.

– Я потом к гаишникам поднялась, – продолжила Марта, уже почти успокоившись. – Ну, знаешь, где у них там пост, на втором этаже. Говорю им, что вы, суки, делаете, почему никогда зеленый пешеходам не включаете. А они мне говорят – каждая дура тут нас учить будет, как автомобильное движение регулировать. Нам велено в первую очередь машины пропускать, чтобы пробок не было. Видите, сколько людей в машинах желает через площадь проехать. А я им говорю – а тех пешеходов, что желают Невский живыми перейти, вы за людей не считаете? А они мне говорят – какие же это люди, это же пешеходы! Иди, говорят, отсюда, дура, не мешай работать.

Тут я заинтересовался – не такой Марта человек, чтобы оставить грубость в свой адрес без ответа.

– И ты что им сказала?

– Я не сказала, я сделала, – ответила Марта и показала мне испачканную в чем-то красном руку.

– Я ближайшему козлу по морде кофром съездила, а когда второй подбежал, ногтями ему морду отрихтовала.

– А потом? – озаботился я последствиями нападения на должностное лицо при исполнении.

– А потом смылась, разумеется. Чтоб, значит, не мешать людям работать.

Она поставила кофр с аппаратурой рядом с собой на стол, открыла его осторожно и принялась озабоченно там копаться, оценивая нанесенные ударом разрушения.

Я ничего не стал расспрашивать про Ленку, а Марта явно не собиралась сама рассказывать мне о прошедшей ночи.

Я смотрел на ее сосредоточенное лицо, сжатые в гневе губы, тонкие пальцы, осторожно перебирающие объективы и всякую прочую фотографическую муру, и думал о том, какая Марта молодчина. Она не прошла мимо, увидев очевидное зло, как прошли бы девяносто процентов ее соотечественников. Она сделала свою работу, зафиксировав последствия зла, чего бы не сделали, из страха перед реакцией обывателя, девяносто процентов репортеров. Но это не все. Марта еще выразила свое отношение к этому злу так, что зло до сих пор утирается кровавыми соплями, – а этого ведь вообще почти никто не делает, даже под угрозой смертельной расправы. Эх, если хотя бы десять процентов людей вели бы себя так же, как Марта, в мире давно бы не осталось никакого зла – оно бы просто не устояло перед таким напором.

Хотя какие еще десять процентов – Марта такая одна. И я очень рад, что она рядом. Потому что мне с ней хорошо.

– Мне с тобой хорошо, Марта. Ты мне очень нравишься, Марта, – сказал я вслух, зажмурившись, потому что знал, что за этим последует.

Последовала керамическая кружка, которая впечаталась в стенку в сантиметре от моей головы. Мимо, слава богу.

Я открыл глаза. Марта стояла рядом, тяжело дыша:

– Зарубин, твою мать!

Я поднял голову и посмотрел ей в глаза:

– Да, дорогая коллега. Ты опять ругаешь мою мать? Но ведь она не виновата, что я такой уродился! С ее стороны это было чистой воды любопытство… Зато вот ты, – вскричал я с укором, – совсем не любопытная! Как какая-нибудь жаба из гламура.

Гламурных жаб Марта не переваривала органически, и тяжелее оскорбления ей было трудно нанести. Но она промолчала, вернувшись к своему столу.

Опять распахнулась дверь, и в кабинет вошел Вова, целиком, даже с ногами и еще какой-то полотняной сумкой, очень тяжелой, судя по тому, с какой натугой он дотащил и поставил ее на стол передо мной.

Кроме сумки, в руках у Вовы был распечатанный конверт, но его он мне просто отдал в руки.

«Уважаемый Иван Зарубин! – прочитал я. – Ваша статья про цепочку странных похищений граждан чукотской национальности потрясла нас чрезвычайно. Показательно, что только ваше издание осмелилось опубликовать этот материал, а все прочие городские газеты, как всегда, отстаивали собственные, сугубо эгоистические интересы или интересы своих хозяев. Поэтому мы, сотрудники ЗАО „Чукотская Консалтинговая Группа“, хотим выразить вам свое восхищение и передать вам наши скромные выражения своих чувств. Пишите еще, пожалуйста!»

Вова все это время стоял рядом навытяжку, поглядывая то на меня, то на сумку.

– А в сумке что? – спросил я, возвращая письмо Вове. Письмо он теперь должен подшить навечно в папку под названием «Редакционная переписка».

– А в сумке то, что надо, – туманно ответил Вова, но тут Марта на минутку отвлеклась от своего кофра и заглянула в сумку на моем столе.

– О-о-о! – сказала она и быстро вернулась на свое место. Она достала мобильный телефон и, отвернувшись к окну, стала негромко разговаривать с каким-то не очень понятливым собеседником. Во всяком случае, время от времени Марта, повысив голос, интересовалась у невидимого абонента: «Я буду занята, что тут непонятного?»

До меня вдруг дошло, что еще девять сюжетов в рубрику «Отдых» для «Интершума» мне, скорее всего, сегодня не доведется написать.

Вова посмотрел на меня строго и не менее строго спросил:

– Когда начинаем?

Тут отворилась дверь в кабинет, и зашла культурная Аня Шумилова. Она всплеснула ручками, глядя на сумку на моем столе, и, озабоченно глядя на часы, спросила у меня:

– Когда начинаем?

Тут я, конечно, встал и сказал то, что следовало:

– Значит, так, граждане алкоголики! Пить некогда! У меня, в отличие от вас, бездельников, работы еще невпроворот, – все присутствующие, даже Марта, уставились на меня с такими лицами, что я немедленно уточнил: – Ну ладно, на два часа у меня работы есть точно. Все остальное – потом. Понятно?

Народ понимающе заулыбался, а Анечка, как самая непосредственная, уточнила:

– Через два часа будет семнадцать ноль-нуль. Значит, тогда и начнем!

Они с Вовой быстро вышли, а потом Марта наконец выключила свой телефон и спросила:

– Ты для Миши, что ли, стараешься?

Я кивнул и с гордостью показал Марте на экран, где красовался текст про Джипа. Марта подошла, присела на краешек моего кресла и стала читать с экрана.

Я почувствовал волнующий запах ее духов неведомой мне марки, а потом стал смотреть на ее грудь, для которой, разумеется, не нашлось достойного лифчика, а потому она была просто небрежно прикрыта красным бархатным топиком. Еще один кусок красного бархата обнимал восхитительные бедра Марты, и некоторое время я смотрел только на них.

– Неплохо, – наконец сказала она, повернувшись ко мне всем телом. – Эх, Ваня-Ваня, – посетовала она неожиданно, мягко упершись мне в плечо руками.

Я замер, глядя уже куда-то в пол, в тревожном ожидании развязки. Но Марта больше не двигалась, и тогда я поднял голову и стал неотрывно смотреть прямо ей в глаза.

Она еще раз взглянула на экран, улыбнулась, а потом провела рукой по моим черным курчавым волосам.

– Хорошо ты пишешь, Ваня, – сказала мне Марта снова. – Просто, бляха-муха, Пушкин нашего времени. И экстерьер у тебя соответствующий, – обрадовала она меня, успокаивающе поглаживая мою кучерявую голову уже двумя руками одновременно.

Тут я не выдержал и тихонько зарычал, попытавшись ненавязчиво расстегнуть Марте юбку. Хотя было бы чего там расстегивать – плавали, знаем. Из-под таких юбок достаточно выудить трусики, а дальше эти юбки уже ничуть не мешают процессу, даже напротив, только способствуют ему – как достойное оформление истинной страсти.

Марта совсем не противилась мне, и я наконец сделал с ней то, что давно собирался, – задрал на ней юбку, а потом стянул с ее восхитительных бедер поразительно тонкие, даже какие-то бумажные кружевные трусики. Потом я встал с кресла и, мягко направляя ее тело руками, положил на свой рабочий стол, прямо на ее чудесный плоский голый животик.

Марта послушно легла и даже сама немного раздвинула свои замечательные ноги навстречу мне, но вот дальше у нас ничего не вышло. Марта не принимала меня, не принимала категорически, а делать ей больно я не хотел.

Минут через десять безуспешной возни я поцеловал ее в столь желанные упругие бедра и грубо сказал:

– Одевайся уже, сколько можно тебя ждать. Мне, вообще-то, работать надо.

Марта быстро и молча оделась, а потом уселась за свой стол. Там она включила ноутбук и тихонько ушла в Интернет, так тихо, что уже через полчаса я вообще забыл о ее существовании.

Некоторое время я таращился в экран, не понимая, что я там должен увидеть, и думая черт знает о чем. Потом я собрался и начал думать о деньгах – о том, что, если я не заработаю эти вшивые две сотни за рубрику развлечений, мне придется очень непросто, а обоим спиногрызам как минимум на месяц придется забыть о целой куче привычных удовольствий.

Это подействовало – мысли разбрелись по разным закоулкам, но одна потом вернулась и принесла мне классную идею. Я мельком глянул на пол, полюбовался на осколки кружки и тут же принялся строчить текст:

...

«На Большой Дорогомиловской улице в городе Москве имеется один симпатичный многоквартирный дом. На четвертом этаже этого дома располагается скромное представительство одной известной южно-корейской фирмы – производителя бытовой техники и электроники. А на пятом этаже того же дома имеется представительство китайской фирмы того же профиля. Но и там, и там работают наши, некогда советские, люди.

Возможно, именно поэтому у непримиримых конкурентов родилась идея, которую воплощают в ежемесячных шоу русскоязычные дилеры обеих фирм.

Остограммившись, господа дилеры собираются на пятом этаже и учиняют спор, чья техника хороша, а чья, напротив, дешевое фуфло.

Затем распахивается окно, и в него вылетает по одному образцу китайской и корейской продукции.

Проигрывает тот, у кого техника оказывается в нерабочем состоянии раньше, чем у конкурента.

Как правило, первый бросок ничего не дает: под окнами английский газон, а техника обеих компаний и впрямь хорошая. Местные жители говорят, что видали до десятка бросков какой-нибудь пары кофеварок, пока у одной из них что-нибудь не отказывало. Еще летают утюги, торшеры, музыкальные центры, электробритвы и даже ноутбуки – в общем, все, что обычно может только падать, на Большой Дорогомиловской летает.

Когда однажды полетели телевизоры, соседи вызвали милицию. Патруль, явившийся на место происшествия, через каких-нибудь пять минут перессорился вдрызг. Сержанты ППС не сошлись во мнениях все по тому же наболевшему вопросу, что лучше, Китай или Корея. Поэтому во второй полет еще исправные телевизоры отправляли уже милиционеры. В тот раз, кстати, победила Корея, но общий счет в бесконечной партии пока 25 к 18 в пользу дядюшки Мао.

Что интересно, развлечение для всех участников абсолютно бесплатное. И в той, и в другой фирме загубленную технику циничные дилеры списывают как брак, не выдержавшей перевозки.

Ну ничего святого у людей не осталось».

Написав этот текст, я некоторое время с удовольствием таращился на него, а потом сказал вслух радостно:

– А я еще один сюжетик сочинил.

Марта с видимым усилием вынырнула из Сети и повернулась на минутку ко мне.

– Ты молодец, – сказала она, впрочем, довольно равнодушно и снова уткнулась в свой ноутбук.

Я обиженно промолчал, но потом все-таки спросил:

– Неужто я так тебе противен, что у нас никогда ничего не получится?

Марта опять с усилием оторвалась от Интернета, а потом даже встала с кресла, подойдя ко мне вплотную. Она положила руки мне на плечи и ткнула меня носом в свою красную плюшевую юбку:

– Я не могу отвечать за то, что происходит там.

Я посмотрел на ее юбку внимательно и подумал о том, что готов повторять все то, что уже недавно делал, снова и снова, только ради того, чтобы иметь возможность целовать Марту в ее замечательные ноги и прочие интересные места.

Она будто почувствовала мои мысли:

– Ваня, это бессмысленно. Ничего не выйдет. И я тебе уже сто раз объясняла, почему. Ты, наверное, хороший парень, зато я – плохая баба. И потому…

Тут как раз без стука отворилась дверь, и в кабинет вошла Аня:

– Семнадцать ноль-нуль, – прокуковала она торжественно, мельком взглянув на нас с Мартой, а потом замерла в дверях как изваяние, уже откровенно не сводя глаз с сумки, в которую я, кстати, так и не заглянул.

– Начинаем! – неожиданно заорала во весь голос Марта, обернувшись к дверям, и оттуда вдруг действительно повалил разный редакционный люд, включая курьеров и корректоров. Как будто электричка подъехала, ей-ей.

Марта чуть отстранилась от меня и буркнула, указывая на толпившихся в кабинете коллег:

– Смотри, как тебя все любят, дурачина.

Я сказал «ага», встал с кресла и пошел открывать бутылки.

Глава десятая

Пресс-конференция под названием «Итоги операции „Оружие“ и некоторые вопросы охраны правопорядка в Санкт-Петербурге», неожиданно объявленная ГУВД в электронной рассылке сегодня утром, должна была пройти в пресс-центре на Петроградской стороне, и туда я решил отправиться пешком. Я вообще люблю гулять по этому тихому и стильному району и использую любую возможность сделать это.

Еще один утренний сюрприз ожидал меня дома в виде извещения о почтовом переводе – это наконец пришел гонорар за давнишнюю халтуру, выполненную для какого-то столичного издания. Идя на почту, я уже заранее настроился на какую-нибудь незадачу, столь привычную для наших почтовых служб, – санитарный день, обед, ремонт, сортировка, переучет, выдача пенсий или еще какая-нибудь напасть, которая обязательно случалась всякий раз, когда мне позарез требовались именно услуги почты. Но сегодня почта встретила меня пустым операционным залом и улыбчивой девушкой за стойкой. Девушка обслужила меня за минуту, выдав наличные, и я поразился сумме – одиннадцать тысяч рублей.

Я слабо помнил, о чем был тот текст, но его размер остался в памяти, потому что меня же попросили его еще и сократить до требуемых изданию четырех тысяч знаков. В «Петербургском интеллигенте» за такой объем текста, вне зависимости от качества, платили максимум триста рублей, и я снова подумал о том, что надо валить в Москву, потому что в нашем убогом городишке порядочному журналисту невозможно ни денег заработать, ни карьеру соорудить, как ни трудись. Есть, конечно, некое мифическое уважение со стороны читателей, но на него школьную форму детям не сошьешь и жене гламурных ботинок не купишь.

Я неспешно проходил мимо пестрых витрин магазинчиков Большого проспекта, когда ко мне с осторожной улыбкой обратилась совсем юная девчонка, студентка, наверное. Она держала в руках пачку стикеров и один из них неуверенно протягивала мне:

– Простите, вы говорите по-русски?

Я кивнул и остановился.

– Купите своей девушке в нашем магазине подарок! – попросила она, и я послушно взял стикер в руки. Там рекламировалось что-то сугубо женское вроде ночного геля от морщин на бедрах.

– У меня нет девушки, – грустно сказал я студентке, возвращая стикер.

Она взяла его, но потом недоверчиво покачала головой, оглядывая меня снизу вверх:

– Такой представительный мужчина и не имеет девушки? Я вам не верю, – кокетливо хохотнула она, пристально изучая мои начищенные туфли, а потом переводя оценивающий взгляд выше, на костюм и галстук.

Я вздохнул как можно более печально:

– Мне жена не позволяет иметь девушку, – пояснил я ей, вспомнив известный анекдот, и пошел себе дальше, к набережной и Александровскому парку.

Минут через десять неспешной ходьбы, вместо ожидаемых ажурных решеток парка и безумствующей детворы, предвкушающей праздник похода в зоопарк, я увидел высокий забор из огромных бетонных блоков и неземной красоты рекламный щит, извещающий горожан о том, что «Реконструкцию Александровского парка и территории СПб зоопарка ведет ООО „Звезда“». На щите был также нарисован некий фантастический пейзаж, объясняющий, в какой рай превратится огороженная территория через каких-то пару лет. Я полюбовался картиной и пошел вдоль забора, размышляя теперь уже о рифмах. Почему так: велик и могуч русский язык, а рифма к слову «звезда» все время просится одна и та же? Впрочем, я ведь тогда еще не знал, что творилось за этим забором, так что мое легкомыслие было вполне простительно.

В конференц-зале было не протолкнуться – я с огромным трудом пробился за плотную стену стоящих перед входом плечо к плечу коллег, а дальше начиналась такая мешанина из журналистов, телекамер, штативов, осветительных прожекторов и проводов, что вперед можно было продвигаться только ползком.

Тем не менее я пошел вперед, аккуратно, но твердо отодвигая в сторону мешавшие мне двигаться тела и механизмы.

– Зарубин, медведь косолапый, чего толкаешься! – возмутился кто-то из коллег, и я заметил Андрея Иванова из «Вечернего подхалима».

Андрей отчего-то обрадовался мне так, как будто я ему сто долларов был должен. Он занимал стратегически выгодное место у стенки, откуда неплохо просматривался пока еще пустой стол с уже установленными микрофонами, и я решил встать рядом – лучше места все равно было уже не найти.

– Ну, рассказывай! – потребовал он от меня, улыбаясь всем своим широким, но скуластым лицом.

– Чего тебе рассказывать? – не понял я. – Могу рассказать, как только что гонорар наконец получил, от столичных пижонов. Четыреста баксов с небольшим, и это очень кстати. А больше никаких новостей у меня нет.

– Делясь своей радостью, вы умножаете чужое горе, – наставительно заметил Андрей. – Я тебя не про халтуры спрашиваю, а про продажу твоего родного «Интеллигента».

– Какую еще продажу? – удивился я.

– О-о, как все запущено, – ухмыльнулся Андрей. – А мужики-то не знают!

Он начал подробно, с занимательными деталями и комментариями, рассказывать мне о сделке, состоявшейся еще на прошлой неделе. Суть сделки заключалась в том, что коммерсанты, те самые терпеливые спонсоры «Петербургского интеллигента», наконец устали от своих обязанностей по содержанию нашей бессмысленной газеты и продали все свои акции всероссийскому концерну «Медиагазнефть».

– А на кой черт мы понадобились концерну? – удивился я.

– В этом, дружок, главная интрига сделки, – ответил Андрей. – Этого никто не знает, но есть мнение, что из вас будут делать площадку для прикорма питерских интеллектуалов. Кормить будут хлопьями рваных баксов умеренного номинала, но так, чтобы к выборам местные умники уже твердо выучили бы адрес кормушки и никуда налево бегать бы не вздумали.

– А почему эту площадку решили сделать у нас? Чем, к примеру, вы хуже? – озадачился я.

Андрей поморщился и пробурчал недовольно:

– Какая из нашей помойки может быть площадка, да еще для интеллектуалов? Ты когда последний раз нас читал? У нас же, кроме пресс-релизов, деловой заказухи и панегириков администрации, ничего нет. Нет, все верно сделано. К нам точно не пойдут, у нас уже все загажено и воняет от каждой полосы.

С другой стороны конференц-зала вдруг отворилась малозаметная дверь, и в зал быстро вошли человек десять мужчин, как в штатском, так и в милицейской форме. Возглавлял группу начальник главка, генерал Демченко, – я узнал его по характерной, по-борцовски накачанной шее и абсолютно лысой голове.

Мгновенно включились софиты, в зале возникло множественное движение, в котором верх задавали телеоператоры и фотокоры – они, выбирая наилучший ракурс, окружили генерала как минимум тройным кольцом, которое двигалось по залу вместе с ним, куда бы он ни направился.

– Коллеги, – заорал невидимый из-за стены штативов и телекамер Петр Дурындин по кличке Петюня, пресс-секретарь ГУВД, известный в городе бездельник и халявщик. – Коллеги, успокойтесь. Давайте спокойно сядем на свои места и начнем работу.

– Тамбовский гей тебе коллега, – негромко, но так, чтобы услышали соседи, бросил в зал Андрей. Коллеги услышали и поддержали эту реплику смехом и аплодисментами.

– А тебя-то чем Петюня огорчил? – заинтересовался я.

– Да чем и тебя, – раздражаясь от воспоминаний, ответил он. – Наобещал людей для комментариев и кинул. Еще и трубу сменил, сука, а по официальным телефонам пресс-службы, сам знаешь, дозвониться невозможно. Их же там никогда не бывает, они все халтурят где только можно.

– Да не то что в пресс-службу, в «02» дозвониться стало невозможно, а им все по хрен, – подала голос незнакомая мне девица в комиссарской кожаной куртке и кожаных же штанах. Стоявший рядом телеоператор неожиданно горячо поддержал девицу:

– Я лично вчера вызывал «02»! На моих глазах мою же машину гопники вскрывали. Так в «02» сначала десять минут трубку вообще не брали, а потом какая-то баба сказала, чтоб я в район звонил, а она меня, типа, слушать не может.

– А что с машиной? – спросил кто-то из толпы.

– Отстоял, слава богу, – ответил оператор, рефлекторно потирая свежепоцарапанную скулу.

– Коллеги, – продолжал надрываться Петюня, – садимся на места! Слово для выступления имеет начальник ГУВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области генерал милиции Вячеслав Иванович Демченко.

– Уважаемые журналисты! – начал генерал, по-бычьи наклонив голову навстречу телекамерам. – Мы собрали вас сегодня для того, чтобы рассказать об успешных результатах операции «Оружие», проведенной в нашем регионе. В ходе этой операции у населения, добровольно обратившегося к нам, было выкуплено 79 единиц оружия, в том числе 15 газовых пистолетов, 11 пневматических винтовок и револьверов, четыре магазина от автомата Калашникова и многое другое.

В зале поднялся гомон:

– Какое еще «Оружие», про чукчей давай!

– С каких это пор пневматические игрушки стали называться оружием?

– Я на изъятии этих магазинов присутствовал. Их на самом деле срочник стырил, а потом попался в самоволке, и ему велели явку с повинной оформить, чтобы статистику операции улучшить.

– Не, я не понял, про чукчей-то он будет говорить?

– На самом деле никто никакое оружие не сдает. Менты сами по оружейным магазинам шарятся и на казенные денежки скупают некондицию. И думают, придурки, что никто этого не знает.

– Сам ты придурок – это же не наши менты придумали, это в министерстве изгаляются.

– Хорош орать, коллеги, вы мне весь звук на «пушке» запороли!

Генерал бубнил свой текст, ни на словечко не отклоняясь от пресс-релиза, еще с утра разосланного по редакциям.

Меня всегда изумлял этот странный ритуал – разослать людям текст, а потом его же читать вслух с таким видом, как будто это откровение от Бен Ладена. Я еще понимаю, если речь идет о вечере поэзии и к тексту прилагаются авторская интонация и мимика. Но на кой ляд людям с отвратной дикцией и от рождения тупым выражением лица читать релизы на официальных пресс-конференциях, я никогда не пойму. То есть я понимаю, что речь идет о непрофессионализме пресс-службы, допускающей подобный идиотизм, поэтому, по большому счету, непонятно другое – зачем непрофессионалов допускают к ответственной работе.

Впрочем, это такая всеобщая проблема, что разрешить ее человечеству, похоже, уже никогда не удастся.

Гомон в зале стоял такой, что даже до генерала дошло очевидное – слушать релиз журналисты не хотят. Он прервал свой бубнеж и поднял голову:

– Вам что, неинтересно, господа журналисты?

– Вопросы, дайте задать вопросы! – донеслось из зала.

Генерал озабоченно посмотрел на Петюню, почесал свой бугристый затылок, но потом все-таки кивнул. Петюня пожал плечами, дескать, дело ваше, но я предупреждал, и объявил в микрофон:

– Ну, если у вас есть вопросы, задавайте.

Тут же перед ним вырос лес рук, но прежде, чем Петюня выбрал наиболее достойную кандидатуру, свой вопрос прокричала Ленка, как оказалось, стоявшая в самом первом ряду:

– Что вы можете сказать о расследовании серии похищений этнических чукчей в Петербурге?

Петюня нахмурился и строго заявил:

– Ваш вопрос не имеет никакого отношения к теме сегодняшней пресс-конференции. Напоминаю, что тема называется «Итоги операции „Оружие“».

– Насрать нам на тебя и на твою тупую тему, – громко сказал кто-то из журналистов. Петюня услышал и пошел пятнами от возмущения. Но прежде чем он открыл рот, отвечать Ленке взялся генерал Демченко:

– В настоящее время у следствия нет никаких оснований говорить о серии похищений этнических чукчей. Я не понимаю, с чего вы вообще решили, что у нас похищают чукчей? – удивился генерал.

Мне не было видно Ленкиного лица, но, судя по голосу, она удивилась не меньше меня:

– Как это – «с чего я решила»? А кого пытались похитить на дамбе 14 сентября, разве не чукчу?

Генерал снисходительно покачал головой:

– Все бы вам, журналистам, нагнетать. Да, действительно, 14 сентября была зафиксирована попытка нападения на гражданина Иванова, уроженца Чукотки. Но и что с того? У нас каждый день, к сожалению, случаются нападения на уроженцев разных регионов. О какой серии похищений вы говорите? Кто вам это сказал?

– Пресс-секретарь Кронштадтского ТУ, – гордо отчеканила Ленка.

– Ну вот у него и спрашивайте, откуда он это взял, – гаркнул генерал и повернулся к своим соседям по столу, негромко, но возбужденно что-то им объясняя.

Петюня поднял скрещенные руки, закрывая тему, и, обращаясь в зал, сказал:

– Еще вопросы?

Зал помалкивал, переваривая полученную только что информацию. Коллеги явно пришли за комментариями по похищениям, поэтому других вопросов быть и не могло.

Потом я вспомнил про опасный переход на Невском и решил, что к фотографиям Марты было бы здорово получить официальный комментарий. Я высунул руку повыше из толпы и крикнул:

– «Петербургский интеллигент», Зарубин. Вопрос: когда Управление ГИБДД решит проблему пешеходного перекрестка на Невском, возле площади Восстания?

Петюня поморщился, как от зубной боли. Я ему на эту тему только летом присылал штук пять официальных запросов, но он не нашел возможности устроить мне встречу с начальником Управления ГИБДД или хотя бы письменно ответить.

Демченко с нескрываемым недоумением посмотрел на Петюню, потом на меня:

– А какие там, на Невском, есть проблемы? Мне об этом ничего неизвестно.

– Наше издание несколько раз запрашивало вашу пресс-службу, вы не можете не знать существа проблемы, – огрызнулся я.

– Ну, значит там, в пресс-службе, сочли проблему несущественной, поскольку мне ничего об этом не докладывали, – развел руками генерал. – Давайте другие вопросы.

– Почему в городскую службу «02» невозможно дозвониться? – прокричала девица в кожанке.

Демченко опять с недоумением поднял брови и посмотрел на своих подчиненных. Те сидели за столом с каменными лицами, и тогда генерал повернулся к журналистам:

– А что, в «02» невозможно дозвониться? – спросил он потрясенно.

Зал как-то разом загомонил, забегали радийщики, забирая свои микрофоны со стола, засуетились телеоператоры, сворачивая кабели, погасли софиты, и народ начал расходиться.

– Еще вопросы есть? – закричал Петюня в эту суету, но ему никто не ответил. Петюня радостно повернулся к генералу и встал:

– Все, закончили, товарищ генерал. Полагаю, отработали на «пять».

Генерал с недоверием покосился на Петюню, с минуту поглазел на суетящихся журналистов, но потом тоже встал и направился к выходу.

Я хотел было перехватить Демченко у самой двери, и туда же рванули Андрей и еще несколько человек, но на нашем пути встал Петюня:

– Коллеги, вы куда? Пресс-конференция закончена, – сообщил он, фальшиво нам улыбаясь.

Я подошел к нему поближе и аккуратно, но цепко взял за плечо:

– Петюня, расскажи-ка мне, куда ты весь этот год засовывал мои запросы про переход на Невском? Значит, «ваше сообщение не нашло своего подтверждения»? Ну ты и жаба!

Петюня отшатнулся было назад, но я легко вернул его на место и огляделся по сторонам. У меня вдруг возникла безумная мысль, что я могу разок-другой заехать ему по толстой наглой морде и никто в этой суете ничего не заметит.

Между нами быстро встал Андрей и мягко оттолкнул меня от Петюни:

– Не дури, Зарубин, – сказал он мне встревоженно.

Петюня, освободившись, тут же сделал шаг назад и быстро пошел к выходу. У самой двери он задержался и крикнул:

– Зарубин, можешь забыть мой телефон! Для тебя там всегда будет занято! – и выскочил за дверь.

– Можно подумать, для кого-то там было свободно, – буркнул кто-то из коллег, наблюдавших за коллизией.

Андрей повернулся ко мне и спросил:

– Ты чего, охренел совсем? Он, между прочим, звание имеет, лейтенант милиции уже! Такая вонь бы поднялась!

Я виновато развел руками:

– Ты не представляешь, как он меня сейчас огорчил! Он ведь полгода на штаб ГУВД кивал, скотина!

Мы пошли к выходу, и на ходу Андрей ответил:

– Кстати, очень может быть, что тебя динамили и в пресс-службе, и в ГУВД одновременно. Про свои запросы я могу точно сказать, что так оно и было.

Мы вышли наружу, и там, во дворе, я увидел Ленку. Она, похоже, все это время дожидалась меня – когда мы с Андреем вышли, она подняла руку с микрофоном и крикнула:

– Зарубин, не уходи, разговор есть!

Андрей ухмыльнулся:

– А сейчас корреспондент еженедельника «ПИ» расскажет нашим радиослушателям, как одним прямым в челюсть можно заставить завертеться всю милицейскую машину.

Он махнул мне рукой на прощание и пошел на стоянку. Я проводил его взглядом, размышляя о том, как может неплохой, во всяком случае прямой и умный, криминальный репортер работать в таком гадючнике, как «Вечерний подхалим». И зачем Иванов понадобился учредителям? Для развлечения его там держат, что ли? Раньше при дворе держали шутов, а сейчас вот – журналистов.

Я направился к Ленке, но, когда я подошел, она повернулась ко мне спиной и пошла дальше, к ограде парковки, и потом еще дальше, к жилым дворам. Молча мы прошли метров сто, пока вокруг нас не стало совершенно пусто, и тогда Лена повернулась, и я увидел, какое злое у нее лицо.

– Зарубин, тебе чего от Марты надо? Ты что, идиот? Ты что, не понимаешь ничего? – Она сжала свои руки в кулачки и несильно ткнула меня этими кулачками в грудь. – Зарубин, тебе что, потрахаться не с кем? Так ты скажи, я тебе десять баб найду, которых просто распирает от желания с черненьким потрахаться! В этом дело, да? Ну скажи уже, чего ты молчишь, как рыба в пироге!

И впрямь нужно было что-то отвечать, но я впал в какой-то ступор и просто стоял и смотрел, как напротив меня кричит, а потом, распаляясь, уже и плачет Ленка:

– Ну чего тебе надо от нас с Мартой, мужлан тупоголовый?!

– Эй, ты, чурка африканская, ты че на белую женщину наехал? – Из подворотни многоквартирного дома вдруг показался довольно рослый хмырь, одетый в изрядно потертые грязные джинсы, такую же тертую жизнью кожаную куртку и клетчатую кепку, небрежно нацепленную на бритую голову. Позади него показались еще двое таких же гоблинов, причем у последнего в руках была стеклянная бутылка пива, и я заранее поморщился, представив, как она сейчас полетит в мою незадачливую кучерявую башку. Блин, а дубинку-то свою любимую я в редакции оставил, кретин.

– Не, ты че, в натуре, обезьяна охреневшая, нашу бабу тут позоришь! – заорал первый хмырь, подойдя к нам с Ленкой вплотную.

Слезы у Ленки моментально высохли, она взяла меня за руку и молча потащила назад, к пресс-центру, где еще видны были проблесковые маячки машин ГУВД.

– Стоять, суки! – заорал первый хмырь, хватая меня за плечо.

На миру и смерть красна, успел подумать я, прежде чем получил прямой в челюсть и мешком повалился на асфальт.

Ленка взвизгнула, когда я схлопотал свою первую плюху, но потом она продолжила довольно убедительно визжать и дальше, и когда я смог поднять голову, то понял, почему: подбежавшие гоблины схватили ее за руки и, уставив свои тупые рыла в разрез ее платья, с восторгом шарили там руками:

– Сисястая такая тетка, а трется с черножопыми!

– Вот блядь, от белого человека упирается!

Пока я вставал, увидел, как в паре метров от нас, за ажурной решеткой ограды, медленно проехала кавалькада бронированных милицейских «вольво», увозящих в главк начальника ГУВД и Петюню, которого мне так и не удалось треснуть по голове.

Зато сейчас били по голове меня – первый хмырь с садистским удовольствием подождал, когда я встану, чтобы снова ударить меня вполне профессиональным хуком справа.

Впрочем, на этот раз я успел отклониться и поймал его руку в захват. Я никогда особенно не занимался спортом, и тем более единоборствами, но один-единственный захват с переламыванием кисти знал – двадцать лет назад мне показал его Валерка Васильев, когда меня в первый раз в жизни серьезно избили зеленогорские гопники.

Я напряг свои руки, как только смог, и резким движением провернул кисть гоблина вокруг своего плеча. Кисть, разумеется, хрустнула – за двадцать лет я наловчился делать это в разных ситуациях, но с неизменным результатом. Это ведь действительно очень простой прием, главное, не упасть замертво после первой пропущенной плюхи и суметь поймать вторую руками, а не головой.

Гоблин заорал прямо мне в ухо и тут же обмяк от болевого шока, но я не удержался и еще раз прокрутил его кисть вокруг уже сломанной кости – очень он меня разозлил, гаденыш.

Оба его приятеля замерли возле Ленки, с удивлением глядя на своего предводителя, который лежал возле меня на коленях и выл, рыдал и матерился одновременно.

Я повернулся к гоблинам и изобразил самое страшное лицо из тех, что сам видел в телевизионных кошмарах:

– Ну что, ублюдки. Теперь ваша очередь, – и показал им свои замечательные белые зубы.

Ублюдки выпустили Ленку и стали медленно отходить назад, успокоительно подняв руки:

– Ты чего, братуха! Все нормально, брат! Да мы все поняли, были неправы, расходимся.

Ленка тут же шагнула ко мне, я взял ее за руку, и мы быстро пошли к пресс-центру, напряженными спинами ощущая ненавидящие взгляды оставленных без присмотра гопников.

Возле парадного входа нас ожидал озабоченный охранник:

– Все в порядке там у вас? А то я смотрю, вроде как драка. Или не драка?

Ленка посмотрела на него с изумлением:

– У тебя что, глаза на жопе?

Охранник смутился:

– Ну, вообще-то я ведь сразу позвонил в «02»! Дык, ведь вы же знаете, там минут двадцать надо ждать, пока ответят. Ну я и ждал. Но они еще не ответили, – и он показал нам трубку, из которой действительно доносились длинные гудки.

Ленка нервно отпихнула эту руку с трубкой и прошла дальше, в бизнес-центр, заявив, что ей нужно в туалет, отмыть следы вонючих лап истинных арийцев. Мне тоже понадобилось посетить туалет, но по его прямому назначению – то ли от страха, то ли от напряжения, но после таких вот ситуаций меня всего распирает изнутри. Медвежья болезнь, диалектический метеоризм, в общем ничего не могу с собой поделать.

Уже ополаскивая руки, я заметил на стене туалета, под стандартной наклейкой, запрещающей курить, повешенный на скотч лист бумаги с крупно напечатанным текстом:

Если взял да закурил в месте неположенном —

ты законченный дебил, пидор отмороженный!
С уважением, администрация.
Я так восхитился креативной мощью местных администраторов, что решил было отодрать этот лист, чтобы потом показать его Марте. Но когда догадался на всякий случай взглянуть наверх, то понял, что ничего подобного здесь делать не стоит. Под потолком, в противоположных углах заведения, тихонько помаргивали синеватыми глазками аж две видеокамеры скрытого наблюдения. Охранники здесь явно не скучают.

Я вышел из туалета и стал неспешно расхаживать по холлу, дожидаясь Ленки. То есть никакого желания дожидаться ее у меня, конечно, не было, но я понимал, что Ленку следует проводить хотя бы до машины. А то получится, что я удрал от прямого разговора, о чем она наверняка не преминет доложить Марте.

В холле вдруг отчетливо запахло кофе, и я, поозиравшись с минуту, заметил барную стойку и несколько пластиковых столиков у противоположной стены, возле огромного витринного окна.

За стойкой у меня приняли сто рублей, обменяв их на две чашки кофе и одно пирожное. Это было недорого, и я, памятуя об одиннадцати тысячах случайного гонорара, дожидавшихся своей неминуемой кончины у меня во внутреннем кармане пиджака, вдруг захотел пустить Ленке немного бриллиантовой пыли в глаза. Дескать, не какой-то там оборванец Марты домогается, а вполне себе обеспеченный мужчина в самом расцвете сил. Но здесь меня ждало второе, после удара в челюсть, потрясение за этот день – две порции коньяка в этом третьеразрядном офисном кафетерии стоили две с половиной тысячи рублей, сто долларов! Я закатил глаза к потолку, высказывая свои комментарии к меню, но официантка с такой оценкой не согласилась, презрительно смерив меня взглядом после отказа.

Наконец в холле появилась Ленка. Настоящая женщина – она заметила меня, сидящего за столиком у окна в самом углу громадного холла, много раньше, чем я обратил на нее внимание.

Ленка села, попробовала свой кофе и недовольно покосилась на пирожное:

– Если ты мне это купил, то напрасно. Я берегу фигуру. Сам знаешь, для кого.

Я внутренне подобрался, ожидая повторной серии претензий, от выслушивания которых меня было избавили истинные арийцы, но Ленка вдруг осеклась и стала молча пить свой кофе, глядя мимо меня куда-то в окно.

Мне показалось необходимым отвлечь ее немного, и я спросил:

– Ты у себя в туалете на потолок не смотрела? Там должно быть интересно.

Ленка, не слушая, вдруг повернулась к центру зала и отчаянно замахала рукой, как будто знакомому, но в результате подошла давешняя официантка.

– Коньяк, два раза, – лаконично сказала ей Ленка, положив на стол тысячную купюру.

Я хихикнул, глядя на озадаченное лицо официантки.

– Сдачи не надо, – продолжила Ленка, с некоторым недоумением глядя то на меня, то на купюру, то по сторонам.

– Вы что, прикалываетесь, ребята? – наконец спросила официантка, даже не пытаясь взять деньги.

Ленка подняла на меня глаза и раскрыла было искривившийся в нехорошей гримасе рот, но я пожалел ее и ответил раньше:

– У них понты дороже денег. Поэтому спирт на жженом сахаре они всерьез впаривают по цене «Хеннесси». С тебя еще две таких бумажки, и все будет олл-райт.

Официантка неожиданно мило ухмыльнулась мне:

– Ладно, черт с вами, студенты голопузые, я вам из своих запасов принесу.

Забирая купюру со стола, она пояснила:

– За дружбу народов вроде как. Но ты за это родишь ему двух клевых мальчиков, – бросила она Ленке через плечо, уходя.

Ленка обреченно откинулась на спинку стула, не сводя с меня желтых от ярости глаз. Мы помолчали пару минут и потом еще упорно помалкивали, даже когда официантка принесла свой коньяк и не сразу ушла, явно ожидая комментариев.

Но когда официантка наконец убралась восвояси, Ленка вдруг спросила, наклонившись ко мне и понизив голос:

– Зарубин, а что у них там такое, в туалете?

Я не сразу понял, о чем она, но спустя полминуты до меня дошло, и я ответил:

– Там видеокамеры. В мужском две, в женском, наверное, четыре. Квадроэффект, понимаешь? Охранники тащатся…

– Понимаю, – эхом ответила Ленка. Потом она протянула ко мне свою тонкую руку, потыкала тонким пальчиком в мое плечо и спросила: – Скажи честно, Зарубин, чего тебе от меня надо?

Я решил было отмолчаться – не про Марту же ей, в самом деле, рассказывать? – но потом вспомнил вдруг Петра и честно ответил ей:

– Один мой знакомый капитан милиции очень хотел с тобой познакомиться.

Ленка зажмурилась и простонала в потолок:

– Мент?! Познакомиться?! Со мной?!

Она открыла глаза, решительно схватила свой фужер и плеснула мне коньяком в морду.

Судя по запаху, заполонившему вдруг все пространство вокруг, коньяк был неплохим.

Я взял свой фужер и попробовал – действительно, хорош.

Ниоткуда вынырнула все та же официантка, на этот раз с пластиковой шваброй в руках.

– Ругаетесь, – неодобрительно констатировала она, затирая коньячную лужу.

– Она не хочет мальчиков, – громко объяснил я. – Говорит, что от меня родит только девочек.

Официантка осторожно покосилась на Ленку:

– Ну, девочек от такого тоже можно. Их же потом в модельное агентство могут взять. Наоми Кемпбел, к примеру, хорошо зарабатывает, а ведь куда как чернее твоего приятеля!
Ленка вдруг подпрыгнула на своем стуле, цапнула со стола сумочку и, не оглядываясь, понеслась наружу.

Глава одиннадцатая

Азарта не разговаривала со мной уже четыре дня, и это, совсем неожиданно для меня, оказалось действительно серьезным наказанием. Я так привык обсуждать с ней все, даже самые мелкие и незначительные новости и события, привык выслушивать ее ироничные и меткие комментарии, так привык видеть ее дерзкие зеленые глаза напротив, что теперь, лишившись всего этого в одночасье, чувствовал себя детдомовским сиротой. В редакции всегда толчется полно народу, но поговорить по душам, оказывается, и не с кем.

Марта сама развернула свой стол так, чтобы я видел только ее высокую тонкую спину, и теперь целыми днями торчала в Сети, вылезая оттуда лишь на перекуры в холл редакционной приемной.

Она как раз уходила на перекур, поэтому, когда дверь кабинета снова отворилась, я поднял на нее печальный взор, полный немой укоризны и некоторой доли готовности к всепрощению и любви.

Однако этот мой перегруженный смыслами взгляд уперся вовсе не в Марту, а в невысокую коренастую женщину, с трудом протиснувшуюся в нашу действительно узковатую дверь с двумя баулами в руках.

Женщина, не глядя на меня, осторожно развернулась в тесном кабинете, увидела два стула для посетителей и угнездилась на обоих сразу – на краешек одного она примостила себя, на втором теперь стояли две большие матерчатые сумки.

– Здравствуйте, – сказала она моему письменному столу, а потом, близоруко сощурившись, разглядела и меня.

– О как, однако! – сообщила она мне после некоторой паузы, и я с ней согласился.

– Увы, именно так. Такой уж я уродился, – сказал я фразу, которую всегда говорю в таких случаях. А что еще можно сказать в ответ на бесцеремонное разглядывание твоей черномазой физиономии?

Впрочем, и эту женщину красавицей назвать было бы трудно – у нее было широкое скуластое лицо, обветренные красные щеки, густые брови и небольшие усики на верхней губе.

– А где Иван Зарубин, который криминалом тут командует? – спросила женщина с небольшой ноткой истерики в голосе, как будто знала, знала ведь заранее, что вот придет она в редакцию «Петербургского интеллигента», а там вместо Ивана Зарубина будет сидеть какой-то хрен моржовый. И вот же, точно так и случилось, граждане, как чувствовала!

– Иван Зарубин – это я, – сообщил я тетке и тут же строго добавил: – Рассказывайте, что у вас стряслось, и побыстрее, у меня времени очень немного.

Времени у меня и впрямь было немного – опять звонил Миша и обещал золотые горы, если я завтра вечером привезу ему очередной разворот про интересный бизнес. Больше того, он собирался даже сам заехать ко мне сегодня в редакцию и вручить аванс. Знает, гад, чем взять нашего брата-журналиста – ведь аванс тратится ровно секунду спустя после получения, зато потом от работы уже не откажешься ни под каким соусом.

– Я думала, это вы мне расскажете, что у меня стряслось, – сообщила мне эта странная женщина.

Я вытаращил на нее глаза, а она, нервно теребя бегунок молнии на выцветшей брезентовой куртке, продолжила:

– Я Татьяна Николаевна Выхвын, мать Аманата Выхвына. А вы писали про него, – она достала из-за пазухи газету, бережно завернутую в полиэтиленовый пакет, развернула и показала мне мою же статью. Это был первополосник про похищения чукчей с продолжением на пятой, криминальной полосе.

– Я в Петербурге уже два месяца живу. Как узнала, что сын пропал, купила билет на самолет и прилетела. Но никто мне не помогает. В милиции говорят, что сын мог уехать куда-нибудь, но он никуда не мог уехать. Он же учиться сюда приехал. Аманат летом поступил в Гуманитарный университет профсоюзов, в газетах пишут, самый лучший у вас университет, да?

Я не стал ее разочаровывать, просто спросил:

– Он же платный. Чтобы отбить рекламу в газетах, там со студентов деньги берут немаленькие. Вы так хорошо зарабатываете?

– Муж зарабатывает, – ответила она, убирая пакет с газетой за пазуху. – Муж на звероферме работает, песца разводит. Там нормально платят, нам хватает, – гордо подняла она голову.

– Ну а от меня вы что хотите? – спросил я устало.

– Чтоб вы нашли Аманата, – сказала она так, как будто это было совершенно очевидным и простым делом.

Я покачал головой и терпеливо начал объяснять суть проблемы:

– У меня не получится. Я же журналист, я написал и забыл, а вам нужен профессиональный опер, чтоб землю носом рыл. Лучше всего будет, если вы в милицию обратитесь, только простимулируйте их, – я посмотрел на ее непонимающее лицо и добавил: – Ну, денег им дайте или самородков каких-нибудь.

– Самородков у меня нет, я же самолетом летела, – тут же отозвалась она. – Можем шкурки дать, много. Ну или денег.

– Так дайте, – сказал я, начиная потихоньку раздражаться.

Женщина немедленно повернулась к своим баулам и принялась вытаскивать оттуда шкурки каких-то неведомых мне зверей, перевязанные в охапки цветастыми матерчатыми лентами.

– Вот, возьмите, – сказала она, показывая мне на кучу шкурок на полу. – Я потом еще привезу, не беспокойтесь.

Разумеется, именно в этот момент в кабинет вошла Марта. Она перешагнула через груду шкур с таким невозмутимым видом, как будто только и делала всю жизнь, что ходила по полам, устланным всякими песцами да соболями.

– Я не умею разыскивать людей, – членораздельно произнес я. – Хотите, дам телефоны отдела в ГУВД, специального отдела по розыску «потеряшек»? На Суворовском.

– «На Суворовском». Да была я там, – отозвалась женщина с неожиданной злобой. – Дала главному десять тысяч рублей и еще двоим его напарникам по пять штук. А они даже в морги и больницы запросов не послали. Я потом в канцелярии об этом узнала, там должны были печать ставить на запросы. Эти твои опера вообще ничего не сделали, просто пили неделю на мои деньги, и все.

Я почесал затылок и сказал, уже с меньшей уверенностью:

– Тогда попробуйте к частным сыщикам обратиться. Могу дать телефоны.

Женщина в ответ покачала головой, потом со сдержанным всхлипом спрятала лицо в ладони и, отвернувшись в сторону, сообщила:

– Была я и у таких тоже. Денег взяли тридцать тысяч, наплели с три короба, через две недели сунули какой-то отчет и сказали, что надо еще платить. Ушла я от них.

Потом она повернулась, опять достала пакет с газетой и, умоляюще протягивая ко мне свои морщинистые руки с обкусанными до мяса ногтями, заголосила:

– Сынок, ты ж не придумал все это! Я все газеты здесь смотрела, два месяца. Только ты и написал. Значит, знаешь, где искать. Ну поищи, пожалуйста, прошу тебя. Один у меня сыночек, посмотри, какой красивый, – вдобавок к газете она достала откуда-то несколько цветных фотографий румяного круглолицего парня, одетого в какую-то национальную рубаху с вышивкой. Потом она понизила голос и, стыдливо пряча глаза, сказала: – Нельзя ему быть пропавшим без вести. У нас, у чукчей, такой порядок – если охотник ушел и не вернулся, его ждут, пока не признают мертвым. А как признают, все.

– Что – «все»? – не понял я.

– Станет Худым Чукчей. Даже если живым вернется. Прогонят его тогда из стойбища.

Я понял, что отвертеться от этого дела мне не суждено. Эта женщина возьмет меня измором если не сегодня, то через неделю точно. И тогда меня тоже уже ни в какое стойбище на работу не возьмут.

– Значит, так, гражданка Выхвын, – начал я сурово. – Во-первых, заберите свои шкуры. На кой черт они мне сдались? Во-вторых, ладно, оставьте фотографии сына и отчет этих частных сыскарей, я попробую что-нибудь сделать. Но учтите, что я вам ничего не обещал! Никаких претензий и жалоб в ООН, что вам обещали и обманули, понятно?

Женщина облегченно кивнула и принялась суетливо копаться в сумках, выискивая еще фотографии вдобавок к тем, что уже достала, а потом вспомнила про отчет и снова зарылась в свои сумки с головой.

Я посмотрел на Марту, но она опять сидела неподвижно спиной ко мне, изредка постукивая по клавишам ноутбука.

Минут через пятнадцать Выхвын наконец собралась уходить. Мне удалось впихнуть в нее обратно все шкуры, но уносить пакет с вяленой рыбой и еще какими-то свертками с пахучей чукотской закуской Татьяна Николаевна отказалась категорически. То есть когда я всовывал ей этот пакет, она садилась обратно на стулья и принималась натурально рыдать, как чокнутая. Я терпеть не могу таких вот подношений, в том числе, кстати, и потому, что брезглив и весьма недоверчив к домашним заготовкам, но потом я решил, что выкину этот пакет после ухода Выхвын.

Она ушла, а я минут десять сидел, наслаждаясь тишиной и пытаясь собраться с мыслями, когда в кабинет вдруг ввалился улыбающийся Миша, как всегда в безумно яркой рубахе и цветастой жилетке, но безупречно строгих брюках и черных лакированных туфлях. Другой вариант, который тоже практиковал Миша, – цветные брюки и какие-нибудь малиновые сандалии, зато сверху темный пиджак и галстук под однотонную рубашку. Любит, в общем, человек показать свою двойственность и неоднозначность.

– Я вам денежки принес, за работу гонорар, – пропел он мне, размахивая стодолларовой купюрой, а потом подкрался к Марте и гавкнул ей в ухо.

Марта повернулась к нему с теплой улыбкой:

– О, привет предводителям гламура!

– Ну какой у нас в Питере гламур, – кокетливо потупил глазки Миша. – Балаган для глупых девочек.

Марта оживилась, укоризненно качая головой:

– Девочек? Так ты, значит, педофил, Миша! Какой ужас!

Она подняла руку и, указывая на Мишу, с притворным негодованием на лице и большим чувством в голосе продекламировала:

К нам сегодня приходил

Некропедозоофил,

Мёртвых маленьких зверушек

Он с собою приносил.

Миша уселся к ней прямо на стол и, болтая ногами в ослепительно бликующих туфлях, начал рассказывать последние новости из светской жизни Петербурга.

Неожиданно зазвонил телефон.

– Ура, телефон включили! – заорала Марта.

Трубка лежала возле меня как хозяина кабинета, поэтому я ее и взял:

– Это «Петербургский интеллигент»? Мы хотим пригласить ваших журналистов на презентацию художественной выставки и хотели бы знать, кто именно придет от вас, – защебетал нежный девичий голосок.

– Пришлите факс с описанием мероприятия, – буркнул я, отчего-то раздражаясь. Первый звонок за неделю – и такая ерунда.

– Что, простите, прислать? – переспросила девушка.

– Факс.

– Как вы сказали?

– Факс! – рявкнул я так, что Миша с Мартой прекратили светский разговор и повернули ко мне свои удивленные лица.

– Простите, но я не поняла, что мы должны вам прислать, – едва не плача, сообщили мне на том конце провода.

– Факс. ФАКС! Федор, Антон, Константин, Семен, – проговорил я по буквам, уже не на шутку закипая.

– Простите, пожалуйста, но кто такие все эти люди? – озадаченно спросила моя тупая собеседница.

– Педофилы, твою мать! Сейчас они приедут на твою поганую выставку и будут трахать тебя в уши, пока не прочистят их! – теперь уже во всю глотку проорал я и выключил трубу.

– Трахать в уши, – задумчиво повторила за мной Марта. – Миша, вы не находите, что Иван в последнее время стал какой-то нервный?

Я понял, что Марта наконец простила меня, и ощущение большого, долгожданного счастья наполнило меня всего без остатка.

Миша торжественно вручил мне сотню, а Марта при этом стояла рядом и хлопала в ладоши:

– Ну, теперь главное – не спиться с пути истинного!

Миша еще немного посидел с нами и даже согласился выпить пива, но потом ему позвонил какой-то важный заказчик, и Миша покинул нас, виновато делая ручкой, но так и не отнимая телефона от натруженных ушей.

Едва Миша вышел, Марта встала спиной к двери и сказала мне, строго нахмурив брови:

– Я тебя, конечно, как бы простила, но если ты, еще хотя бы раз, обидишь Ленку, я забуду, как тебя зовут. Понял?

По такому случаю я даже встал из-за стола:

– Больше не повторится, мэм! – и взял под козырек, которого у меня, правда, не было.

После этого обмена любезностями Марта приволокла свое кресло поближе к моему столу и уселась рядом смотреть, как я буду работать для Миши.

– У тебя, конечно, уже есть идея для вводки? – деловито спросила она, наливая себе пиво в фирменную кружку, которую мы с ней как-то сперли на спор с фуршета в американском консульстве, где охранников было больше, чем посетителей.

– Порядочный человек уже поделился бы идеей, а не издевался бы над честным тружеником, – вежливо попросил я, якобы незаметно забирая у нее кружку. Марта как раз в это время таращилась в пудреницу, изучая нежданный, зато свежий прыщик на своем носу.

Марта ненадолго отвлеклась от зеркала, проследив взглядом судьбу своего пива, а потом сказала:

– Если я правильно поняла Мишу, ты за каждый разворот получаешь у него две сотни?

– Ну да, – ответил я, жадно припадая к источнику пива.

– А мне вот вчера, на «Золотой миске», сразу пять штук отмусолили. Мне, представляешь?

Я поперхнулся пивом от этой новости. «Золотая миска» – это было круто. Хотя наш, местечковый конкурс журналистами всерьез не ценился, ибо награждали там по одному критерию – принадлежности к правильной стае. Та стая, что в данный момент заправляла в городе, выдавала квоты на награды, разумеется, для своих. Иногда стаи менялись местами у кормушки, и тогда, разумеется, менялись и списки лауреатов. Но Марта никогда и никому не принадлежала, тем более провинциальным тусовкам. С чего бы вдруг ее облагодетельствовали этакой кучей денег?

– Врешь! – сказал я Марте убежденно, ничуть не сомневаясь, что она действительно врет. Специально меня злит и дразнит. С какой это стати насквозь гнилые политиканы или профессиональные жополизы будут поощрять работу действительно хороших фотокоров? Марта ухмыльнулась, разглядывая мое озадаченное лицо, и достала, откуда-то из-под юбки или даже еще из более далеких глубин пачку долларов.

– Знаешь «правило пяти тысяч баксов»? – спросила она, помахивая пачкой у меня перед носом.

– Нет, – ответил я, тупо мотая головой.

– Правило такое: хорошо, когда у тебя есть пять тысяч баксов!

– Считай. – Она с красивой небрежностью бросила деньги мне на стол, и я, как последний идиот, действительно начал их считать.

Там оказалось пятьдесят сотенных купюр, и, пока я их считал, успел подумать, что смогу получить такие деньги, только сочинив двадцать пять разворотов для Миши. То есть двести пятьдесят оригинальных, хорошо написанных историй про бизнес, о котором никто в мире никогда не слышал. Это нереально, и никто в мире в ближайшее время этого точно не сделает, и даже я это сделаю только через шесть лет, если буду в каждый номер сдавать Мише по развороту.

Но вот ведь деньги, лежат передо мной – и их заплатили как бы за журналистику. Правда, не мне.

– Завидно, да? – понимающе вздохнула Марта, отодвигая клавиатуру компьютера и усаживаясь на мой стол.

– Ничуть, – соврал я, возвращая ей деньги.

– Они там все переругались ужасно, – объяснила Марта снисходительно. – Тусовка подберезовиков наехала на смольнинских, а те на москвичей. В итоге договориться не смогли и решили объявить, что в Питере нет ни одного достойного Гран-при журналиста. И вручили деньги первому подвернувшемуся фотокору, чтоб никому из тусовщиков обидно не было. А подвернулась я, – ехидно ухмыльнулась мне Марта.

Она бережно сложила купюры в свою сумочку и сказала:

– Ладно, дарю тебе идею для вводки. Когда первая обезьяна взяла палку, все остальные тут же принялись за работу. И стали людьми.

Она вернулась к своему столу, выключила там ноутбук, потом немного повозилась у зеркала, одеваясь, а уходя, бросила мне снисходительно:

– Работайте, негры. Солнце еще высоко.

Замечу, что солнца при этом уже давно было не видно – осень в Петербурге, однако.

Я уселся за свой стол и включил текстовый редактор. Потом я немного подумал и набрал текст:

...

«Когда первая обезьяна взяла в руки палку, остальные тут же принялись за работу. И стали, разумеется, людьми. С тех пор многие из этих людей не прекращают работу, хотя никаких палок с обезьянами поблизости уже не наблюдается. Вместо палок орудуют суровые законы экономики, превратившие милых, застенчивых питекантропов в коварных капиталистических акул.

Многие акулы щелкают зубами, но сегодня нас интересует другая их разновидность – те, что шевелят мозгами. Перед вами – самые немыслимые способы умножения капитала, самые оригинальные решения задачи, которая стоит перед каждым сапиенсом, – где и как достать побольше денег».

Тут как раз позвонила Катька и очень строго спросила меня:

– Милый, у тебя вроде двадцатого гонорар? Ты уже несешь его в семью?

Я мысленно поморщился, а потом надолго задумался, можно ли морщиться мысленно. Катька послушала мое сопение и пообещала перезвонить позже, после чего я прекратил свои размышления и решил отправиться в родную бухгалтерию – позадавать там неуместные вопросы.

В бухгалтерии, вместо всем известной хохотушки Томы, я вдруг увидел незнакомую упитанную мадам, рядом с которой сидел ухоженный, весь из себя блестящий юноша лет двадцати пяти.

– Здрасте, – вежливо начал я разговор.

– Гонорара сегодня не будет, – устало ответила мне упитанная тетя, а юноша при этом отчего-то счастливо засмеялся.

Я вспомнил страшилки Андрея Иванова о продаже нашего убогого бизнеса.

– А вы из концерна, что ли? – спросил я неуверенно.

– Да, из концерна. А вы что, еще не видели нового генерального? – удивилась новая бухгалтерша, и сидевший возле нее блестящий юноша снова зашелся веселым смехом.

Я не стал им отвечать, а просто вышел из кабинета в коридор и там неожиданно наткнулся на Анечку.

– За гонораром ходил? – бодро прокомментировала она мой озадаченный вид.

Я молча развел руками и тут же получил в ответ автоматную очередь, сплошь состоявшую из эксклюзивной информации:

– Нас таки продали наши гнусные падлы. А пришли ужасные суки. Все деньги инвестора суки кладут себе в карман. Смешливый сучонок, которого ты видел в бухгалтерии, – сын новой бухгалтерши. Гонорара суки нам не заплатят, пока сами, падлы, не насосутся до отвала. Весь процесс называется – «к вам пришли эффективные менеджеры новой формации, и они научат вас, дураков, работать».

Я молча прошел мимо Анечки в туалет и там решил как следует умыться. Как-то достали меня все эти тупые разговоры ни о чем, точнее, о мошенниках, которые только и ждут своего часа, чтобы украсть у нас, честных работяг, последнее. Почему бы не предположить, что новые владельцы издания действительно хотят сделать его рентабельным и для этого и впрямь наймут эффективных менеджеров?

Я вернулся к себе, сел за стол, посмотрел с минуту в монитор, и тут меня вдруг осенило. Я начал торопливо писать, лихорадочно выстукивая текст на облезлой клавиатуре своего старенького компьютера:

...

«Пока Геннадий Карамзин работал диспетчером в маленькой ремонтной мастерской на Васильевском острове, сколько он ни крутил телефонный диск, больше 50 в месяц у него никак не выходило. Зато когда он откололся от альма-матер и основал свое ИЧП, занимаясь, в сущности, тем же самым, его доходы выросли раз в двадцать. Потому что клиент повалил дружными толпами.

Гена опробовал на практике давнишнюю идею, которая не давала ему покоя еще в старой конторе. Почему аппаратура у клиента ломается случайно, когда жрать ремонтнику следует регулярно? На новом рабочем месте Гена исправил эту вопиющую несправедливость.

Пара бестолковых, но выносливых и рукастых подмастерьев каждое утро обходят очередной городской квартал, выкусывая телефонные провода возле нескольких десятков квартир в разных подъездах. Номера квартир записываются, и уже ближе к вечеру их посещает Гена.

Что вы делаете, обнаружив с утра пораньше, что телефон не работает или работает отвратительно? Правильно, идете на работу и оттуда наяриваете на телефонную станцию. Что вам там обычно отвечают? Правильно – мастер будет в течение недели.

Гена приходит раньше. Он берет по-божески, рублей пятьдесят, и как честный человек категорически отказывается от чаевых. За вечер он успевает соединить проводки в тридцати – сорока подъездах, что означает не менее 20–30 долларов в день. Клиент не может нарадоваться на такой исключительно оперативный сервис, радуется и Гена, заключая с самыми радостными договор на гарантийное обслуживание. Это дает еще столько же.

Но в последнее время у Гены появилась семья, а значит, и повышенные потребности. Теперь Гена также чинит и телевизоры. Правда, бестолковым юношам приходится еще и лазать на крыши жилых домов, но затраченные калории вполне окупаются.

Поставить антенну на место совсем нетрудно, а сколько радости такой качественный ремонт приносит в дома телезрителей!

Когда Гена говорит, что собирается расширять дело, я испытываю смешанные чувства. С одной стороны, я ему сочувствую и вполне понимаю трудности переходного периода. С другой, пожалуй бы, не возражал, если бы он ограничился обслуживанием одного района, подальше от меня.

Но он говорит, что по технологии обязан менять места интенсивного обслуживания. Иначе когда-нибудь точно морду набьют».

Я перечитал текст и понял, что это реальная тема, в том смысле, что ее можно применить на практике, а значит, она наверняка понравится Мише. Таким образом, чтобы отбить уже полученный аванс и получить еще сотню, до завтрашнего вечера мне осталось сочинить только девять подобных сюжетов.

Какая ерунда, не правда ли?

Еще через полчаса мне на трубу позвонил эксперт Бюро судебно-медицинских экспертиз Евгений Александров, известный всем операм убойного отдела как Жека Маленький.

– Иван Леопольдович, где же вы? – спросил Жека озабоченно. – Через пятнадцать минут заседание, а вас все еще нет. А мы, если помните, хотели обсудить мое выступление.

Меня вдруг как током шарахнуло – е-мое, на пять вечера назначено заседание в арбитраже, по поводу моей антинародной статеечки о пельменных войнах.

Я подскочил со стула, за минуту повыключал все в кабинете и понесся вниз гигантскими скачками, прыгая сразу через три ступеньки. На первом этаже меня пыталась остановить Анечка, с просьбой дать ей немного сахара и кофе, но я послал ее на ходу на хрен, даже не пытаясь прислушиваться к обиженному кудахтанью в спину.

Машину удалось поймать прямо на Невском, и я опоздал в суд всего минут на десять, но у судьи, суховатой пергидролевой грымзы, был такой злобный вид, как будто я отнял у нее статус неприкосновенности и публично опорочил.

В зале суда, кроме меня и Жени Маленького, сидело еще трое аккуратного вида мужчин в одинаковых деловых костюмах и с одинаковыми кожаными папочками для бумаг.

– Адвокаты пельменного завода, – шепнул мне Женя, и я с тоской уставился на эту свору. Мне вот адвоката только обещали – старого уже уволили, а нового еще не нашли.

Судья посмотрела на часы и, поморщившись, как от изжоги, обратилась ко мне:

– Итак, ответчик, чем вы можете доказать истинность ваших утверждений?

Я встал и пожал плечами:

– Смотря каких утверждений.

– Вы должны доказать суду истинность всех ваших утверждений, – безапелляционным тоном сообщила судья.

– Ничего подобного, – возразил ей я. – Согласно закону о СМИ и Гражданскому кодексу, речь идет только о тех утверждениях журналиста, которые непосредственно касаются истца и буквально процитированы в исковом заявлении как фрагменты публикации.

– Вы меня будете учить? – заорала судья так, что в зале зазвенели люстры.

– Нет, не буду. Поздно уже вас учить, – ляпнул я и, только увидев покрасневшее лицо грымзы, понял, что лучше мне было бы помалкивать.

– Поскольку ответчик отказался представить доказательства истинности своих утверждений, суд полагает, что публикация ответчика была основана на ложной, недостоверной информации и подлежит опровержению, – железным голосом отозвалась судья, придя в себя. – Определение суда будет оглашено на следующем заседании. Прошу всех встать и расписаться в получении повесток.

Грымза тут же вышла из зала, а адвокаты встали и организованно выстроились в очередь возле секретаря, за повестками. Я подошел к ним и спросил:

– Кто последний? – Но они даже не улыбнулись, глядя на меня одинаково бесцветными, безжалостными глазами профессиональных убийц.

– Я чего, зря приходил? – спросил меня эксперт, и тогда один из адвокатов, с видимым усилием раздвинув губы в снисходительной ухмылке, негромко сказал:

– Разумеется, зря. Никому не рекомендуется задевать репутацию ООО «Петербургский пельменный завод».

– Почему? – спросил я с искренним любопытством.

– Потому что наши пельмени в Петербурге едят все, даже судьи арбитражного суда, – все с той же снисходительной ухмылкой отозвался адвокат.

Глава двенадцатая

Тело, находящееся в покое, стремится смотреть телевизор. Мне не так часто удается провести хотя бы один день в неделю дома, но в это воскресенье я решил наконец отдохнуть.

Увы, телевизор в воскресное утро меня ничем не порадовал. На одном из местных каналов я нашел было нечто поучительное про самооборону, но после инструкции ведущего, напыщенного вздорного юноши с напомаженными волосами и мерзейшего вида усиками, что «если в темном переулке вы неожиданно получили удар ногой в пах и бейсбольной битой по голове, то самое главное в этой ситуации – не растеряться», я заржал так, что в спальню явились сразу трое: Антон и Тимофей в домашних халатах и Пафнутий в собственной рыжей шкуре.

– Проснулся, – с удовлетворением заметил Антон и сел на одеяло, прямо мне на ноги.

– Проснулся, – с восторгом заявил Тимофей и с криком «Кья!» прыгнул мне на грудь.

Пафнутий обошелся без слов, молча вскарабкавшись на диван, и улегся спать на моей подушке.

– Ну что же вы за дети такие вредные, сядьте рядом, а не на меня, – взмолился я, пытаясь забиться в угол дивана и там уже держать оборону насмерть.

– Рядом неинтересно, – объяснил Тимофей и пару раз, для большей ясности, подпрыгнул на моей груди.

– Пап, мне сегодня в Сеть надо, часа на два, можно я твоей карточкой попользуюсь? – спросил Антон так невинно, как будто не его я ловил на блуждании по Сети с помощью давным-давно утянутого у меня пароля.

– И мне тоже надо в Интернет, – завопил Тимофей, прыгая на мне повыше для пущей убедительности.

Антон укоризненно покачал головой и сказал младшему брату:

– Детям нельзя в Интернет. От детей Интернет тупеет.

Я поразился недетской мудрости этого комментария.

– А что у нас с уроками на понедельник, джентльмены? – поинтересовался я, дабы сбить развлекательный настрой и повернуть мысли детей в конструктивное русло.

– А у нас все уроки сделаны! – заорал Тимофей, после чего подпрыгнул так, что у меня в груди что-то хрустнуло.

Я не сдержался и рявкнул на Тимоху, но в результате с дивана слез не он, а кот. Пафнутий не любит, когда орут под самым ухом, поэтому отправился досыпать на подоконник.

На шум в спальню заглянула Катька – она сегодня встала раньше, потому что по утрам в выходные у нас проводятся важные процедуры для омоложения. Сегодня процедура омоложения заключалась в намазывании на лицо некой зеленовато-фиолетовой жижи, поэтому без содрогания на Катьку смотреть было невозможно.

– Так, дети, быстро умываться! Тимофей потом поливает цветы, а Антон вытирает пыль на всех полках! – приказала она. – Ну а ты чего разлегся? – спросила она у меня, когда дети удрали в ванную.

– Дорогая, отчего бы мне не полежать на диване с утра в воскресенье? – изумился я.

– Оттого, что ты сейчас встанешь и будешь устанавливать в ванной новый душ. Я вчера купила.

– Новый душ?! А где старый, он же нормально работал? – Я подпрыгнул на диване, быстро соображая, что речь идет не просто о замене старого душа на аналогичный, но новый. Нет, наверняка был куплен фантастический агрегат из тех, что рекламируют в тех самых журналах, от которых дуреет моя благоверная.

– Если ты волнуешься по поводу оплаты, то не стоит, – презрительно сказала мне Катька. – Душ оплачен полностью, никаких рассрочек и кредитов. Мне на работе любезно пошли навстречу и выдали сразу две зарплаты, за сентябрь и октябрь.

– Тысяча долларов?! – дошло до меня. – За вшивый кусок железа?! – завопил я во все горло, потеряв всякий контроль над собой.

– Тебе что, деньги важнее, чем я? – горько спросила Катька, после чего повернулась ко мне спиной и, поникнув головой, медленно ушла в гостиную, плакать.

– Если ты все-таки решишь сделать сегодня хоть что-нибудь для своей семьи, коробка с новым душем лежит в прихожей, – донеслось до меня из гостиной сквозь всхлипы и завывания. Хорошая жена ведь всегда простит мужа, когда неправа.

Я решил, что теперь из принципа не встану с дивана. Никогда! Ни за что! Я лег поудобнее и с надеждой взглянул в телевизор, но там как раз рекламировали какую-то умопомрачительную сантехнику, может быть даже, что тот самый душ, и я, зарычав в подушку, переключил канал.

В спальню вошел Тимофей с лейкой в руках и потопал к окну – поливать цветочки. Сначала он обильно полил большую пальму, стоящую на полу возле балкона, а потом вылил остатки воды в два больших цветочных горшка, расположенных на подоконнике. При этом Тимоха сделал значительную лужу, промахнувшись мимо последнего горшка.

Тимофей осторожно покосился в мою сторону, но я демонстративно уставился в телевизор, и тогда Тима взял за загривок Пафнутия, мирно дремавшего рядом, и вытер им эту лужу насухо.

Пафнутий даже не проснулся, а я уткнулся головой в подушку, чтобы не заржать в голос.

Тимофей на цыпочках вышел из спальни, и я отлепился от подушки, размышляя, кто из них, ребенок или кот, оказался большим лентяем.

От этих размышлений меня отвлек телефонный звонок.

Звонил Петр, и я насторожился, едва услышал его хриплый пропитый голос. Просто так, ради пустой болтовни, он бы мне звонить не стал. И действительно, сразу после привычного «здорово, обезьяна!» Петр зачитал мне утреннюю сводку:

– …Семен Эргерон, уроженец города Анадырь, был насильно увезен тремя неизвестными в масках из гостиничного номера ЛДМ в пятницу, около 23.00. Ведется розыск преступников и, по заявлению родственников, потерпевшего Семена Эргерона.

– Петруха, а скажи, у вас там, наверное, уже специальная группа создана по розыску этих самых чукчей? – спросил я осторожно. – Может, ты мне концы главного следака выдашь? Мне бы с ним поговорить…

Петр хрюкнул в трубку так оглушительно, что я вздрогнул:

– Ты, Иван, слишком хорошо о нашей системе думаешь. Никакой группы не создано и дела о похищениях, насколько мне известно, даже не объединены. Скажу больше, на этой сводке уже стоит гриф «в прессу не давать». Так что меня теперь интересует, что ты мне в ответ за мою любезность сделаешь?

– А что я должен сделать? – не понял я. Потом до меня, конечно, дошло, но Петр уже успел обидеться:

– Забыл уже, значит, свои обещания. Зажал радиобабу с круглой попкой. Для себя зажал, как я понимаю?

Я мысленно взвыл, но в трубу стал говорить очень ровно и взвешенно:

– Петр, я с ней поговорил. Она, хм-м, с мужиками не водится, понимаешь? У нее другая ориентация. Короче, тебе не повезло.

– Не везет – это когда на тебе пуленепробиваемый жилет, а тебя по роже бьют, – тут же откликнулся Петр.

– Да я серьезно – она другая!

– Да ладно заливать тут, она такая, «она другая»! – не поверил Петр. – Баба – она и есть баба, какая у нее еще может быть ориентация, кроме бабской!

– Ты чего, про лесбиянок никогда не слышал? – удивился я.

– Да слышал, слышал, – буркнул Петр. – Только не родилась еще та лесбиянка, которая бы устояла перед нормальным мужиком, – гордо заявил мне он, и я воочию представил, как он сейчас подкручивает свои пышные усы и расправляет мощные плечи.

– Петр, – умоляющим голосом начал я. – Я попробую что-нибудь сделать и тебе перезвоню.

– Спасибо, не надо, – сурово ответил Петр. – Телефон ее давай. Или говори, как зовут бабу, сам концы найду.

Я вздохнул три раза подряд, но так ничего и не придумал. Впрочем, я понимал, что, если Петр действительно позвонит Ленке, та немедленно настучит Марте, и тогда меня ждет что-нибудь похуже недельного бойкота.

– Что затих? – поинтересовался Петр после минутной паузы, но мне нечего было сказать ему.

– Мнэ-э, Петр, слушай, тут все не так просто… – начал снова бормотать я, и тогда Петр прервал меня и очень сухим и скучным голосом сказал:

– Я все понял. Зажал, значит, бабу. Ну, бывай! – и тут же повесил трубку.

Я лег на спину и пару минут лежал на диване, бессмысленно таращась в потолок, но тут как раз в спальню вошла Катька и, сдвинув брови в гармошку, укоризненно спросила:

– Ты здесь до вечера решил прохлаждаться? Учти, воду я уже сама перекрыла и старые краны все-таки вывинтила. Только там какие-то трубы идиотские, из них вода теперь хлещет во все стороны…

Половина человечества – дуры, подумал я устало, но вслух повторить не рискнул. Ну и ладно – теперь, по крайней мере, ясно, чем я буду занят весь сегодняшний выходной.

Впрочем, я, как всегда, ошибся – новый смеситель в ванную удалось поставить всего минут за двадцать, а вот оставшийся выходной я напрочь испортил беседой с нашим новым редакционным адвокатом.

Адвокат явился ко мне на дом без звонка, позвонив уже из машины, и потребовал меня к себе в салон, даже не назвав своего имени.

Я, разумеется, принялся изумляться, и тогда он, сипло кашляя в микрофон, начал всерьез пугать меня нашествием скрытых видеокамер и разных подслушивалок, которые наверняка уже установлены у меня в квартире.

Мне было лень спорить, и я действительно поплелся к нему в машину – старый, видавший виды «форд», припаркованный под моим окном.

– Я – Андрей Николаевич Воробьев, – шепотом сообщил мне грузный пожилой мужчина, сидящий за рулем. – Вы вынули аккумулятор из своего телефона? – Он показал мне свой телефон со снятой крышкой, где действительно недоставало аккумулятора.

Я вспомнил, с каким трудом проделывал однажды эту процедуру со своим телефоном, чтобы заменить там сим-карту, и категорически замотал головой:

– Ничего я вынимать не буду. У вас паранойя.

Адвокат еще больше посерьезнел лицом, но зато уже нормальным, звучным голосом сказал:

– Если у вас паранойя, это вовсе не значит, что за вами никто не следит. Давайте хотя бы спрячем ваш телефон в бардачок.

Я понял, что упираться бесполезно, и отдал ему свой телефон. Пока он прятал его в бардачке, заворачивая в какие-то тряпки и накрывая книжками, я раздумывал о том, где в транснациональных концернах находят таких персонажей. Почему мой адвокат не выглядит, как те, пельменные, – представительно и вальяжно? Почему он похож на забытого при переезде пингвина – унылого, голодного и нервного?

– Я получил определение суда по вашему делу, – опять шепотом начал рассказывать Андрей Николаевич. – Мы проиграли это дело в первой инстанции вчистую.

Я молчал, потому что эта информация не была для меня новостью. Меня интересовали два момента – почему судья даже не пыталась следовать нормам Гражданского кодекса и сколько денег мы теперь должны заплатить конторе Тотошкина.

Адвокат знал ответы на оба вопроса:

– Я знаю судью. Марина Ивановна в принципе не умеет вести дела, связанные с претензиями к СМИ, – у нее по гражданскому праву всегда была тройка как максимум.

Я поднял брови, и Андрей Николаевич пояснил:

– Мы вместе учились на юрфаке. Так вот, – продолжил он, – Марина Ивановна просто не знает, что при рассмотрении таких дел полагается исследовать конкретные цитаты. Она и в университете этого не понимала.

– А как же она судит-то? – не поверил я.

Адвокат пожал плечами:

– Ну вы же видите, как.

– А разве за некомпетентность судей не увольняют? – снова удивился я.

Андрей Николаевич начал рассказывать мне про процедуру отзыва судьи, и через полчаса я прервал его, осознав, что уволить судью действительно невозможно. Убить – да, можно, а уволить – нельзя.

– А что с деньгами? – спросил я сокровенное.

– С редакции – миллион рублей, с вас – полмиллиона, – вздохнул адвокат.

– С меня? Полмиллиона? За что? – заорал я на весь двор.

– За моральный ущерб, – пожал плечами адвокат. – Вы же написали, что пельмени «Ваня» содержат точно такую же сою, как и пельмени «Валя».

– Ну да, – кивнул я. – Так и есть. У меня же документы есть, от поставщиков. И там и там один поставщик.

– Увы, на самом деле в пельменях «Валя» соя лучше, – грустно прошептал Андрей Николаевич, тревожно озираясь по сторонам.

– Чем лучше-то? – вяло поинтересовался я.

– Чем «Ваня», – откликнулся адвокат, и я немедленно вспомнил анекдот про армян и грузин.

– Они еще эту сою обрабатывают специальными торсионными полями, чтобы избавиться от генетически модифицированных продуктов. У них и документ об этом есть, – продолжил он свои объяснения.

Тут мне стало совсем нехорошо.

– Какими еще торсионными полями, дядя? – заорал я снова на весь двор. – Нет никаких торсионных полей, это же выдумка шарлатанов!

– Вы с этим поосторожней, – зашептал адвокат. – Услышит кто, опять на иск нарветесь.

– Вы что, издеваетесь? – догадался я.

– Ничуть, – обиделся Воробьев. – Вы не понимаете главного – в суде нужны документы под каждое ваше слово. Вот вы говорите, что нет никаких торсионных полей. А как вы в арбитражном суде докажете, что их нет? Где у вас такая справка?

– Как можно справкой доказать отсутствие? – тоже шепотом спросил я, чувствуя, что схожу с ума. – И потом, у этих пельменщиков, у них что, есть бумажка про существование торсионных полей, которые избавляют пельмени от генетически модифицированных продуктов?

– Конечно, есть! В том-то и дело, что есть! Им эту бумагу написали эксперты коммерческого отделения РАН, – обрадовался моей догадливости адвокат. – Поэтому наши оппоненты, увы, выиграют и во второй инстанции, где, как я надеюсь, судья будет хотя бы рассматривать наши аргументы. Но нам это не поможет – разве что есть надежда снизить размеры выплат.

Я открыл бардачок, выудил из тамошнего хлама свою трубу и убрал ее в карман. Потом я открыл дверь, вылез из машины и перед тем, как яростно хлопнуть дверью, бросил в салон:

– Я вам не верю. Это дурдом какой-то, а не правосудие.

– Это и есть наше родное, российское правосудие, – донесся до меня спокойный, рассудительный голос.
Домой я решил возвращаться через гастроном – на трезвую голову об этакой ерунде думать невозможно.

Глава тринадцатая

– Вы не представляете, какие у нас в районе тупоголовые чиновники! – надрывался в редакционном телефоне хриплый мужской голос. – Приезжайте, сами увидите! – зазывал меня неизвестный собеседник в свою неведомую тмутаракань, расположенную где-то на границе Петербурга и области.

– Да что, мы тут мало кретинов видели? – отбрехивался я, уныло поглядывая на монитор, где, кроме заголовка «Для журнала „Интершум“. Поле чудес. Третий выпуск», красовался пустой экран.

С самого утра меня доставали разные озабоченные граждане, и не было от них никакого спасения, потому что Марта халтурила где-то в области, на открытии чего-то большого и железного, а я не умею так жестко строить мирных жителей, как это получается у нее, – вроде, и вежливо говорит, но так, что люди сразу начинают говорить кратко и исключительно по существу. А если сказать нечего, просто вешают трубку.

Этот гражданин вешать трубку в ближайшие сутки явно не собирался. Я взмолился:

– Послушайте, уважаемый читатель, говорите уже конкретно – что у вас там случилось. У меня работы выше крыши.

– Да ведь я и говорю конкретно: идиоты кругом! Задолбали, – объяснил мой собеседник, раздражаясь моей непонятливости.

– Вы от меня лицензию на отстрел кретинов хотите получить? – Я глубоко вдохнул и решил, что на счет десять просто повешу трубку.

На счет пять мой абонент наконец разродился конкретной информацией:

– Я директор НИИ «Тяжмашвторчермет». У нас перед институтом памятник стоит, Ивану Александровичу Козлову, ну, тому самому, знаменитому российскому металлургу, который до революции еще возглавлял «Русское общественное движение против алкоголя». А вокруг памятника Козлову, на площади, расплодились пивные ларьки – в результате там, сами понимаете, что творится.

Я деликатно кашлянул в трубку:

– Это, конечно, очень интересная проблема, но я занимаюсь криминалом, а не…

– Подождите, я еще не все рассказал, – перебил меня директор. – Мы вчера обратились в районную администрацию с просьбой решить проблему, облагородить, так сказать, территорию, а сегодня на площадь прибыли бульдозер, подъемный кран и бригада рабочих.

– Ну и отлично, демонтируют, значит, ваши ненавистные пивные ларьки…

– Какие ларьки! – вскричал директор как зарезанный. – Они памятник приехали демонтировать. Я же говорю – идиоты!

Я не удержался и хрюкнул в трубку пару раз. Действительно, идиоты.

– Вам смешно, а мы тут всерьез с утра оборону держим, отгоняем рабочих от памятника, – возмутился директор.

Я попросил его не отключаться и пошел к Софье. У главного редактора было полно народу, и, разумеется, помимо прочих, там тусовалась культурная Аня – она никогда не упускала случая потереться возле начальства.

– Софья Андреевна, я буду делать материал, в котором намереваюсь жестко стебать районных чиновников, – честно предупредил я начальство, едва войдя в кабинет.

Гомон десятка одновременно разговаривающих людей стих, а Софья, посуровев лицом, спросила:

– Какой район?

– Красногвардейский, – ответил я и замер в ожидании вердикта.

– В Красногвардейском у нас уже работает один газетный ларек и еще два к зиме в администрации оформить обещали, – откликнулся Вова, озабоченно поджав и без того тонкие бледные губы.

Софья неожиданно резко одернула его:

– И что, мы теперь им пожизненно пятки лизать должны?

Она посмотрела на меня удивительно свежим и даже дерзким взглядом:

– У вас настоящая информация или так, просто банальное бухтенье озабоченных читателей?

– Я проверю. Но похоже, все настоящее, можно ноги вытирать об чиновников, – успокоил я ее, с интересом ожидая приговора. Софья, когда захочет, умеет зажигать и совершать отважные поступки.

– Если все настоящее, делайте! – сказала она решительно, и я поспешил выйти, хотя вслед неслись крики Вовы о необходимости «подождать», «поговорить с главой района приватно» и даже «разрулить ситуацию ко всеобщей выгоде».

Я вернулся к себе, поднял трубку и договорился с директором о встрече и интервью. Директор с готовностью принял предложение самому явиться в редакцию ровно через три часа. Потом я позвонил Марте, и она, конечно, согласилась подъехать к институту и сделать снимки на площади. Она тоже очень не любит идиотов и, если видит возможность хотя бы чуть-чуть уменьшить их количество, всегда соглашается поработать, пусть и за гроши.

Затем я резонно решил, что ближайшие три часа принадлежат исключительно мне одному, и выключил редакционный телефон, а потом еще, на всякий случай, прикрыл дверь кабинета.

Выполнив все эти необходимые манипуляции, я наконец снова взглянул на монитор. Заголовок «Для журнала „Интершум“. Поле чудес. Третий выпуск» по-прежнему украшал пустой экран, и я начал нервно чесаться, предвкушая неминуемый скандал.

Дело в том, что за третий разворот я успел получить не только аванс, но и весь гонорар целиком, – Миша, видя мое, мягко говоря, не самое рабочее настроение, решил вопрос кардинально, выплатив все деньги авансом вперед, и теперь мне просто некуда было деваться. Эти двести долларов тут же ушли на всякие неотложные нужды, и потому мне надо было обязательно сделать ту работу, за которую я уже получил гонорар. Не подарками же возвращать, подумал я, оглядывая книжную полку, заваленную тупыми от рождения сувенирами.

И тут меня, как водится, осенило. Я треснул для разгона пару раз по клавише «ввод» и принялся строчить:

...

«Три года назад москвич Петр Шмаков открыл свое дело и сегодня уже не очень обижается, когда его называют самым циничным бизнесменом столицы. Не обижается, потому что привык.

– Раньше я работал гидом в „Интуристе“, – рассказывает он. – Вы не представляете, какую редкостную хрень мне дарили „на память“ вместо нормальных хрустящих бумажек. Картонные драконы, фарфоровые плевательницы, зажигалки в виде фаллоса, килограммы брелков и центнеры заколок для галстуков. За несколько лет работы моя квартира превратилась в склад сувенирного магазина, и я подумал – а почему бы не открыть сам магазин?

Петр Николаевич открыл сначала ларек, в котором собственноручно принимал на комиссию идиотские подарки у таких же горемык, как и он сам. Через пару месяцев, под очередной Новый год, клиентов – и покупателей, и продавцов – прорвало, и Петр арендовал помещение под настоящий магазин по торговле подарками б/у.

Уже через год у Петра появились постоянные экспонаты, которые с удивительным упорством покупают дарители и потом не менее упорно несут на продажу облагодетельствованные господа.

– Вот это медвежье чучело я запускаю в оборот четвертый раз, – с гордостью показывает Петр на жуткого вида животное с ценником „999“ в разинутой пасти. – Чучело изначально плохо обработали, и от него исходит ужасная вонь, которую не перебить никаким дезодорантом. В магазине не чувствуется, а вот если оставить в квартире на денек, мало не покажется.

На косолапом Петр уже сделал 10 000 % прибыли и уверен, что мишка будет кормить его и дальше. А вот на чудном сувенирчике под кодовым наименованием „мортира Жанны д’Арк“ заработать удалось пока лишь раз. Для хрупких женских ручек сувенир явно тяжеловат – 250 кг чугуна самой мортиры и три ядра по 50 кг в придачу.

– Первый раз мортиру привезла команда грузчиков в сопровождении девушки с утомленным лицом и перевязанными эластичным бинтом руками, – рассказывает Петр. – Девица плакала от счастья, когда я подтвердил, что готов избавить ее от подарочка всего за 20 % комиссионных.

Мортиру ей подарил дружок, полагающий себя очень остроумным. За два дня, пока чудо средневековой техники находилось в квартире, все домочадцы успели заработать по шишке, а остроумный друг сломал голеностоп, уронив ядро себе на ногу.

Мортиру у Петра купили в тот же день – братки сделали подарок боссу. Босс пока не звонил, но Петр надежды не теряет.

Поскриптум для самых недогадливых – в каждом предмете, выставленном на продажу в магазине Петра, в укромном месте спрятано лаконичное обращение: „Уважаемый(ая)! Если вы не собираетесь мучиться с этой вещицей всю свою жизнь, позвоните по указанному телефону. О цене договоримся. Благодетель“.

Петр гордо заявляет, что телефон не умолкает даже ночью».

Я закончил писать этот текст к четырем часам дня, а в пять должен был явиться директор, утомленный придурками от власти. Поэтому еще несколько минут я размышлял, стоит ли начинать выписывать второй сюжет, ибо все равно не успею его закончить, или следует подумать о какой-нибудь мелочевке, на которую хватит оставшегося часа.

Пока я думал, дверь кабинета распахнулась и Аня с порога заорала страшным голосом:

– Суки продали все, что могли, и теперь торгуют нашим честным именем!

Мне пришлось собственноручно налить ей кофе и вручить пару окаменевших пряников, после чего она присела и рассказала последние новости:

– В редакцию явился некий хмырь по имени Владимир Тупченков, новый генеральный директор, назначенный «Медиагазнефтью». Этот эффективный менеджер привел с собой десять бессмысленных рыл, каждому из которых положили оклад в тысячу долларов из редакционного фонда. Кстати, смешливый сучонок со стразами, которого ты уже видел, получает полторы и ходит к нам только за зарплатой. Но числится заместителем редактора.

Я поднял брови, ибо не поверил – ведь даже мне, склочному и противному, но, увы, необходимому винтику еженедельника, платили всего четыре сотни. Как можно платить по тысяче сразу десятку непрофессионалов, это же нерационально?

– Можно-можно, – уверенно заявила Анечка. – Деньги-то не их, деньги новый владелец платит, газовый концерн. А там думают, что это инвестиции в газету. На самом деле – эффективные менеджеры наш гонорарный фонд пилят, суки.

– А давай я об этом напишу?

– Где? – не поняла Анечка.

– У нас, разумеется. На криминальной полосе, – потихоньку распаляясь, ответил я. – Почему про других жуликов, каких-нибудь чиновников из администрации, мы писать можем, а про своих собственных, родных казнокрадов – нет?

Она с негодованием отставила чашку с недопитым кофе и встала:

– Ты что, Зарубин, идиот? – Анечка высунулась в коридор, тревожно огляделась там и вернулась, после чего, понизив голос, сказала: – Я тебе ничего не говорила, понял? С тебя, идиота, станется, ты ведь напишешь, – и она вышла, тихонько затворив за собою дверь.

Я хмуро уставился на эту облезлую дверь с неработающими от рождения замками, обломанной в двух местах ручкой и обгрызенными неведомою силою углами и начал тихо наливаться бешенством.

Как же так, думал я, ведь газету делают журналисты, а не менеджеры. Как может новый генеральный не понимать этого? Зачем разбазаривать гонорарный фонд, если на эти деньги можно нанять хороших журналистов, сделать лучшую в городе газету, в которую, в результате, сами понесут деньги все местные рекламисты и подписчики?

В дверь постучали, но не успел я сказать «да», как она отворилась и вошел фиолетовый от злости Жора Ляпин.

– Где у тебя водка? – сказал он вместо приветствия.

Я достал из заветного места бутылку, в которой еще что-то плескалось, и налил Жоре рюмку. Мне пить не хотелось, но он сделал такое недовольное лицо, что я достал рюмку и для себя тоже.

Мы выпили, не чокаясь, а потом Жора начал свой рассказ:

– Вчера вызывает меня новый генеральный, говорит, ты, мол, главный художник, сможешь сделать новую концепцию газеты? Я говорю – а то! Он говорит – делай. Я ему резонно – это отдельных денег стоит. Он – сколько? Я отвечаю – хотя бы штуку. Он говорит – дорого. И на этом мы прощаемся. Нормально, да? Штуки за новую графическую концепцию газеты ему много! Да и хрен с тобой, жаба ты жадная, думаю я.

Жора замолк, яростно расчесывая и без того красный воспаленный лоб.

– И что? – спросил я, просто чтобы подстегнуть речевую активность художника.

– Мне сегодня позвонил Гена Кормильцев, ну, знаешь его, вечный безработный, алкоголик. Вечно обоссанный ходит, недержание у него, – поморщился Жора. – И говорит так радостно – мол, заказ тут получил, от твоего генерального. На новую графическую концепцию твоей газеты. Ты что, спрашивает меня Гена, там совсем уже зажрался, даже за пять штук зеленью работать не желаешь?

Я вытаращил глаза и немедленно налил Жоре еще рюмку, а потом и себе. Мы быстро выпили, и Жора начал орать во весь голос:

– Да-да! Этот урод предложил ему пять штук, но три Гена должен будет ему вернуть откатом! Ты представляешь, ссаному Гене, тварь, две штуки не пожалел, а мне, своему штатному работнику, штуки, значит, много! Да они охренели так воровать, эти эффективные менеджеры!

Я молчал, потому что не знал, что тут можно было еще сказать. Тут следовало бы еще выпить, за упокой моей веры в честных профессионалов, но только я потянулся к бутылке, чтобы разлить остатки, как в кабинет без стука вошел худощавый гражданин, одетый в строгий деловой костюм и серый плащ а-ля «Ален Делон играет агента ФБР». Гражданин с недоумением посмотрел на бутылку водки, потом с еще большим недоумением уставился на меня и сказал, глядя уже исключительно на Жору:

– Я – генеральный директор НИИ «Тяжмашвторчермет» Андрей Трегубов. У меня с вами встреча назначена на пять часов.

Жора буркнул что-то невнятное, поднялся из кресла и, неловко протиснувшись между директором и дверным косяком, выбрался в коридор.

– Я к тебе попозже загляну, – зачем-то пообещал он мне и ушел.

Директор потоптался с минуту в дверях, но потом все-таки догадался прикрыть дверь и сесть на один из стульев для посетителей. Раздеваться он не стал.

– Так это вы Зарубин, – сказал он утвердительно, на меня, впрочем, стараясь особо не глазеть.

Я достал из ящика стола диктофон, демонстративно включил его, потом выудил из кармана пиджака фотоаппарат и попросил своего визитера все-таки взглянуть на меня.

– Зачем все это, – вскричал директор, узрев в моих руках фотоаппарат, и принялся нелепо прикрываться от объектива рукой. – Не надо меня фотографировать. И диктофон не нужен!

– У меня же с вами интервью запланировано, – быстро сказал я, нагло нажимая на спуск. Мигнула вспышка, и директор подскочил едва ли не до потолка:

– Перестаньте! Что вы себе позволяете!

– А что я себе позволяю? – Впрочем, я решил больше не нагнетать и отложил фотоаппарат в сторону. Мне и так уже все было ясно – передо мной сидел типичный представитель отряда анонимных доброжелателей, класс гневных обличителей, подвид норные.

– Мы с вами договорились просто побеседовать, без всяких там записей, – неодобрительно кивнул директор на диктофон, лежавший прямо у него под носом.

Мне захотелось сразу послать директора туда, откуда он явился, но я воочию представил, что мне скажет Софья, когда узнает, что заявленный скандал не состоится, и попробовал сделать еще один вежливый заход:

– Мы не можем публиковать текст на основании одного телефонного звонка, – объяснил я ему. – Вы же официально к нам обратились.

– Ничего я к вам не обращался, – всполошился директор. – Я просто так позвонил, рассказал кое-что, а вы уже дальше сами должны действовать. С рабочими там поговорить на площади или технику сфотографировать…

– Это мы уже сделали, – мягко отмел я его советы. – Теперь нам нужен ваш официальный комментарий.

– Ну зачем вам официальный комментарий? – вскричал мой осторожный собеседник. – В администрации же люди обидятся! Решат, что я интригую против них или еще что-нибудь похуже затеял. Давайте сделаем так, будто вы сами все узнали…

– Послушайте, но ведь сносить памятник в ответ на просьбу благоустроить территорию – это же действительно идиотизм, – попробовал я напомнить предысторию проблемы.

– Идиотизм! Вот и напишите об этом, но без ссылки на меня! – согласился директор. – Мне еще сто раз у местных властей предстоит всякие важные вопросы решать. Из-за такой ерунды, как памятник Козлову, что ж нам теперь, с уважаемыми людьми всерьез ссориться?

Я с ненавистью смотрел на этого типа и думал, что генеральные директоры в России как-то очень уж стремительно вырождаются – либо в наглых бескомпромиссных ворюг, либо, напротив, в трусливых конформистов.

Тут очень кстати явилась со съемок Марта. Она была в длинном шерстяном пальто, под которым было видно темное стильное платье. В районе груди на платье был прицеплен беджик с именем, и я вспомнил, что с самого утра Марта работала на официальном открытии в Ленинградской области. Директор уставился на ее бедж, и мне пришло в голову, что беджик на груди женщины нужен лишь для того, чтобы лучше рассмотреть грудь женщины.

Марта бросила равнодушный взгляд на очередного посетителя и сказала мне, протягивая флеш-карту:

– Там такой цирк был! Я думаю, этим цирком вполне можно открыться. Памятник им снести не удалось, но ограду они все-таки разобрали и уперли в неизвестном направлении.

Директор с тревогой посмотрел на нас и умоляюще сложил костлявые руки перед собой:

– Не надо никакого цирка! – Потом он прерывисто вздохнул и с мукой в голосе признался: – Вы знаете, я уже жалею, что обратился к вам. Я забираю свое сообщение назад! Ничего не было, и я с вами вообще не разговаривал!

Это он сказал зря. Мы с Мартой одновременно повернулись к нему и рявкнули:

– Что-о?!

Директор встал и рванул к выходу, даже не пытаясь, что называется, сохранить лицо. Прислушиваясь к удаляющемуся дробному топоту в коридоре, Марта с нажимом спросила:

– Я что, зря таскалась в этакую даль? – Она вынула из фотоаппарата аккумуляторы и взвесила их на руке, как будто надумала треснуть меня ими по башке.

Я тупо смотрел на эти аккумуляторы, потом заметил свой работающий диктофон и выключил его. Потом я еще немного помолчал, ожидая, пока снимки из флешки переместятся на винчестер компьютера.

– Думаю, ты ездила не зря, – наконец обнадежил я Марту, хотя сам в этом, разумеется, совсем не был уверен.

Ведь мало ли что я думаю. Более существенный вопрос – что подумает Софья, когда узнает подробности сюжета. Можно, конечно, в детали не вдаваться, но публикация интервью без согласия источника может впоследствии вызвать жуткую вонь со стороны источника.

Я порыскал в Сети и нашел закон о СМИ. Ничего полезного про законность обнародования информации в таких ситуациях там не говорилось, и я еще минут десять наяривал на сотовый телефон нашему новому редакционному адвокату, но тот упрямо не брал трубку.

Тогда я снова включил диктофон, набрал телефон Красногвардейской администрации и нажал кнопку громкой связи. С главой департамента по благоустройству меня соединили на удивление быстро, так что ясно было, что вопросов журналистов там ждали:

– Нам непонятна вся эта суета фоторепортеров на площади. Никаких памятников никто сносить не собирался, – сообщил мне строгий мужской баритон. – Проводилась плановая замена решетки ограды, после ремонта она будет возвращена на место.

– Но директор института… – начал было я, но меня тут же прервали:

– Вот же, Александр Иванович Трегубов, уже у нас сидит. Он привез письменное заявление, в котором предупредил, что от его имени могут распространяться лживые измышления, в том числе и в прессе, о том, что он якобы предъявлял какие-то претензии к нашей администрации. Он категорически возражает против тиражирования этих измышлений и предупреждает, что будет подавать в суд, если это произойдет.

Марта все слышала и смачно выругалась на последней фразе. Я поднял на нее виноватые глаза. Она показала мне кулак, а я в ответ лишь поднял очи к потолку.

Баритон в телефоне еще что-то бубнил, похоже, по бумажке, и я грубо прервал его:

– Достаточно. Я все понял. А вы сами-то как думаете, что там в действительности произошло?

– Нам думать не положено, – легко перешел на неофициальный тон мой собеседник. – Хотя наши, наверное, могли и впрямь сдуру на памятник накинуться, пока шум не поднялся. Но ведь директор института говорит, что не было такого, верно? Значит, не было.

– А позовите к телефону Трегубова, раз он там у вас, – попросил я и услышал, как в трубке тут же щелкнуло и голос директора озабоченно произнес:

– Слушаю вас, уважаемый.

Висит там на телефоне, значит, волнуется.

Я переключил диктофон на воспроизведение и поднес его поближе к микрофону трубки.

«Подождите, я еще не все рассказал, – послышался из диктофона голос директора. – Мы вчера обратились в районную администрацию с просьбой решить проблему, облагородить, так сказать, территорию, а сегодня на площадь прибыли бульдозер, подъемный кран и бригада рабочих.

– Ну и отлично, демонтируют, значит, ваши ненавистные ларьки…

– Какие ларьки! Они памятник приехали демонтировать. Я же говорю – идиоты!

Послышался мой смех.

– Вам смешно, а мы тут всерьез с утра оборону держим, отгоняем рабочих от памятника».

Я снова переключил диктофон на запись и громко крикнул в трубку:

– Господа, вам хорошо все было слышно? Или повторить?

Мне ответил прежний баритон:

– Мы будем разговаривать только с вашим руководством, – и донеслись короткие гудки.

Марта, сидя у себя за столом, потянулась с хрустом, а потом неожиданно спокойно сообщила мне:

– Если ты из-за меня на них танком попер, то не надо. Подумаешь, еще одна съемка в корзину. Мало ли таких было. Не бузи. Сейчас Вова прибежит, крик поднимется, Софья на стенку полезет… Ну их всех, а? И главное, из такой ерунды весь балаган возник, что просто смешно делается.

Мне показалось очень обидным выслушивать подобные упреки:

– Марта, не ты ли час назад говорила, что материал достоин первой полосы?! – возмущенно начал я, но тут дверь кабинета приоткрылась, и Вова показал нам свою лысину.

– Зарубин, тебя Софья срочно вызывает, – сказал он, отчего-то тепло улыбаясь мне, как родному человеку.

На этот раз Софья сидела одна. Когда Вова отконвоировал меня в редакторский кабинет, она показала ему, что следует закрыть дверь с той стороны.

Когда мы остались вдвоем, Софья устало улыбнулась мне и осторожно сказала:

– Иван, вы знаете, как мы все ценим вашу работу.

Я мужественно промолчал, хотя мне было что сказать.

– Нам сейчас позвонили из администрации Красногвардейского района и сказали, что вы их шантажируете незаконно сделанной телефонной записью.

Я открыл было рот, но Софья замахала на меня руками:

– Не надо ничего говорить, я все понимаю. У вас своя специфика работы, у чиновников – своя. Но в результате нам предложили сделку, в ходе осуществления которой редакция получит в этом районе три отличных торговых точки для розничной реализации газеты. Вы же знаете, как нам важно развивать свою розничную сеть, чтобы не зависеть ни от правительства, ни от местных чиновников…

Я все давно уже понял, но Софья продолжала говорить, потихоньку распаляясь, и я подумал, что она убеждает не столько меня, сколько себя.

– Когда мы наконец встанем на ноги, то сможем писать без оглядки на персоны любого уровня, неужели вы не понимаете, как это важно для такой газеты, как наша! – кричала Софья на меня уже во весь голос.

Мне совсем не хотелось спорить, ибо результат был очевиден, но я все-таки буркнул:

– Во-первых, про поэтов Серебряного века можно и дальше писать, никого особо не опасаясь, кроме сумасшедших критиков. А во-вторых, благими намерениями вымощена дорога…

– Да что вы знаете о реальной жизни! – с готовностью накинулась на меня Софья. – Сидите тут, как у Христа за пазухой, а за вашу писанину черт знает кто вынужден отдуваться. Сколько собак, в том числе и из Москвы, на нас бросалось из-за ваших чертовых чукчей, вам известно? Но мы отбились, и вы можете и дальше делать эту тему! Никто в городе не может, а вы можете! – с торжеством сообщила мне она и даже встала от распирающей ее энергии.

– Спасибо, конечно, за заботу, только нас потому еще и читают, что мы хоть изредка пишем об этой самой реальной жизни, – возразил я, впрочем, довольно вяло. Я все ждал, когда Софья перейдет к самому неприятному условию сделки, отмене публикации, но она решила вообще не обговаривать эту скользкую тему:

– Ну ладно, Иван, поговорили и хватит. Идите работайте. – Она уселась в свое кресло и принялась демонстративно перебирать бумаги на столе.

Я медленно направился к дверям, неспешно открыл их, но Софья молчала, и тогда я, обернувшись к ней, сказал:

– Так, значит, материал на первую, про памятник, все-таки делаем?

Софья злобно отпихнула бумажки в сторону и встала, устремив на меня тяжелый взгляд:

– Делайте уже, что хотите. Но за зарплатой потом не обращайтесь. Если мы пойдем по миру, то только из-за вас.

Я не успел дойти до своего кабинета, как меня догнал в коридоре по-прежнему улыбающийся Вова и сообщил радостную весть:

– Для тебя гонорар выписали! Иди получай!

– Только для меня? – изумился я, вполне, впрочем, понимая причины такого внимания.

– Только для тебя, – с восторгом подтвердил Вова и даже кивнул головой в сторону бухгалтерии для пущей убедительности.

Я все еще стоял недвижимо, и тогда Вова мягко взял меня за руку и потянул, бормоча что-то несусветное про необходимость срочно закрыть какие-то платежки и подвести балансы. Все ж таки ответственный секретарь, укушенный бухгалтером, в следующей жизни железно станет бухгалтером.

Спустя сутки с момента моего последнего визита в бухгалтерию обстановка там поменялась – за компьютером сидела все та же упитанная тетя, но еще за одним столом обнаружилась еще одна точная ее копия, а смазливых напомаженных юношей стало четверо. Юноши сидели рядком на подоконнике и четкими, профессиональными движениями пересчитывали тысячные купюры из пачек, которые они держали у себя на коленях.

Зрелище оказалось таким заразительным, что я, наверное с минуту, просто молча глазел на них, как посетитель в зоопарке смотрит на кормление какой-нибудь редкостной жабы.

– Вы к кому, гражданин? – с видимым неудовольствием обратилась ко мне первая женщина, поднимая над монитором ухоженную голову.

– Мне сказали, что я могу гонорар получить, – объяснил я, с трудом отводя взгляд от квартета счетоводов.

– Гонорары еще не считали, – жестко ответила она. Я посмотрел на нее, видимо, очень нехорошим взглядом, и она тут же добавила, уже помягче: – Нам же сейчас дела сдают, мы должны все оформить, на это время требуется, понимаете?

– Не понимаю, – раздраженно откликнулся я. – Вы еще две недели назад должны были выплатить нам эти вшивые гонорары!

– Не мы, а ваши предыдущие владельцы! – заявила бухгалтер, с готовностью ожесточаясь. Она провела рукой по бумагам на своем столе, показывая, как много у нее разных неотложных дел.

Я послушно проследил за ее рукой и под стеклом стола увидел замечательную свежераспечатанную памятку:

Внимание!

Нечетные дни месяца: 1, 3, 5, 7, 9, 11, 13, 15, 17, 19, 21, 23, 25, 27, 29, 31.
Четные дни месяца: 2, 4, 6, 8, 10, 12, 14, 16, 18, 20, 22, 24, 26, 28, 30.
Тут у бухгалтера зазвонил телефон. Она послушала его немного и подняла глаза на меня:

– Да, пришел. Стоит. Дать? Ну хорошо, а сколько там у него? Что? Четыре тысячи рублей? Тьфу ты, из-за такой ерунды он нам тут нервы треплет, – она повесила трубку и сказала одному из молодых людей: – Гена, выдай вот этому четыре штуки. И возьми расписку, чтоб потом не было, сам знаешь чего.

Тот, что был назван Геной, поморщился недовольно, пытаясь не сбиться со счета, но потом все-таки отложил свою пачку денег на подоконник и сказал мне просто:

– О, привет братским народам. Ну, чего встал? Пиши расписку. Получишь сейчас свой офигенный гонорар. – Я опешил от этой простоты. – А что, у вас тут все так круто зарабатывают или ты тут больше всех филонишь? – спросил он, весело скалясь. Он снова мельком взглянул на меня и вернулся к пересчету своей пачки, удивительно быстро перебирая ловкими длинными пальцами.

Я подошел к нему поближе и крепко взялся за воротник его модного костюма. Другой рукой я забрал у него из рук пачку денег и, глядя в его глаза, ставшие вмиг испуганными, громко, на весь кабинет, сказал:

– Хочешь, чмо, я тебе прямо здесь челюсть сломаю? Спорим, с одного удара сломаю?

Обе бухгалтерши заверещали одновременно, а все молодые люди, кроме Гены, вихрем метнулись к дверям и исчезли, как никого и не было. Деньги, впрочем, они успели прихватить с собой – сразу видно профессионалов своего дела, легендарных эффективных менеджеров легендарного газового концерна.

Гена робко дернул своей загорелой, но худосочной шеей, пытаясь высвободиться из моих рук, и я отпустил его, потому что мне вдруг стало противно даже касаться его. Потом я отсчитал свои четыре штуки из пачки, которую держал в руках, и убрал их в карман. Оставшиеся деньги я бы с огромным удовольствием швырнул ему в лицо, но Гена отбежал к столам и там стоял ко мне спиной, лихорадочно нажимая кнопки своего телефона. Тогда я просто кинул пачку на стол первой бухгалтерше, которая, замерев, теперь уже молча смотрела в одну точку на мониторе.

– Бывай, жаба! – сказал я Гене и вышел в коридор.

Там было пусто, и до своего кабинета я добрался без приключений. Это оказалось кстати, потому что меня просто трясло от нервного возбуждения.

Марта сидела за моим компьютером и обрабатывала свои последние снимки. Увидев мое напряженное лицо, она тут же встала, освобождая мне место, а когда я сел к себе за стол, сочувственно спросила:

– Вы там с Софьей поцапались, что ли? Тут так орали в коридоре только что. Я решила, что это тебя воспитывают. Это ты там рвал, метал и орал?

Мне очень хотелось рвать, метать и орать, но я справился с собой, небрежно ухмыльнулся и спокойно сказал:

– Это я свой гонорар из гнусных жаб вытряхивал.

Марта с пониманием кивнула, села за свой стол, спиной ко мне, и включила ноутбук. Гонорарная политика нашей редакции ее не волновала, ибо здесь ей платили фиксированную зарплату. Но в других редакциях она работала как раз за гонорар и, как вытряхивать деньги из наглого племени финансовых клерков всевозможных газет и журнального глянца, знала досконально.

– Кстати, если тебя так поджимает, могу одолжить, – предложила она вдруг, не оборачиваясь.

Я подумал немного, но потом решил, что продержусь до очередного вливания от Миши, поэтому сказал ей в спину:

– Да нет, не надо.

Она не ответила, и я понял, что она опять с головой ушла в Сеть. Но это оказалось не так – через несколько минут она, все тем же ровным голосом и по-прежнему не оборачиваясь, спросила:

– Я правильно поняла, что материал про памятник металлисту в номер не идет?

– Да, – лаконично буркнул я в ответ, не желая дальше развивать эту неприятную тему.

– И через неделю не пойдет? – уточнила она с садисткой настойчивостью.

– Да! И через две недели тоже не пойдет, потому что к тому времени протухнет, – предупредил я дальнейшие расспросы.

– Я сейчас продаю свои фотки с площади финским братьям по разуму из «Хельсинки-экспресс». Если ты немедленно подсуетишься с текстом на три тысячи знаков, то на двоих за весь материал мы получим три с половиной сотни евро. Перевод текста за их счет. Тебя это устраивает? По сто семьдесят пять евро в рыло?

Я затряс головой, не веря своим ушам, потом захохотал, как последний идиот, подпрыгнул в кресле и заорал восторженно:

– Йес! Йес! Давай, давай утрем этим уродам морды! Я даже бесплатно готов отработать!

Марта обернулась на шум, укоризненно покачала головой и сказала очень серьезно:

– Бесплатно? Никогда не работай бесплатно! Это непрофессионально. А вот насчет «утереть морды» – это правильное желание.
Потом она мягко улыбнулась и с чувством продекламировала мне стихи, особо нажимая на последние строчки:
Мы приговор не знаем свой,

Но вечно блещут письмена:

Иди, будь верен до конца,

Не купишь сделкою венца.

И должен в муках ты стремиться

Пройти огонь и холод льда,

Что ты не смог – тебе простится,

Что ты не хочешь – никогда.

– Только не подумай, что это я придумала, – сказала она, слегка зардевшись. – Это тебе привет от дяди Генриха Ибсена. Впрочем, ты его наверняка не знаешь.

Я вскочил с кресла, подошел к ней и аккуратно, по-братски, поцеловал в лоб. Но она все равно тут же отпихнула меня и, указывая на мой компьютер, сказала:

– Ребята в Хельсинки ждут текста ровно сорок минут, им в «дырку» материал нужен. Так что шевелись давай, грязный похотливый ниггер.
Я не удержался и снова поцеловал ее, на этот раз в губы. Она, конечно, опять оттолкнула меня, с настоящим или деланым негодованием, но все равно мне эта возня очень понравилась и захотелось повторить.

Глава четырнадцатая

По пути домой я решил заскочить в гостиницу ЛДМ – криминальную полосу так или иначе делать было надо, а ничего достойного, кроме темы о похищении чукчей, у меня в загашниках не нашлось. В конце концов, зря, что ли, Петр сливал мне служебную информацию?

В метро я попал на самый час пик – в вагоне пассажиры с усталыми, восковыми лицами окружили меня плотной, едва шевелящейся стеной. Некоторые искоса посматривали на мою черную физиономию, но большинство равнодушно смотрело куда-то далеко сквозь меня, наверное, в самую душу петербургского метрополитена.

На одной из остановок из толпы вдруг раздался душераздирающий вопль такой силы, что ровный гул голосов немедленно стих, и среди этой тишины снова донеслось совершенно левитановское:

– Товарищи! Карлсон вернулся, товарищи!

Сначала я подумал, что тронулся умом. Потом увидел орущего мужика, пробирающегося в толпе ко мне, и по его крайне серьезному виду понял, что умом тронулся именно он, зато мне предстоит за это ответить. Но когда мужик дотолкался до меня и попер дальше, я увидел рюкзак за его спиной, набитый доверху яркими детскими книжками, и до меня наконец дошло, что это всего лишь представитель неистребимого племени метрополитеновских коммивояжеров, о которых в тамошней пресс-службе регулярно врали, что их не существует вовсе.

– Ура, товарищи! Карлсон вернулся! – откровенно дурачился этот гражданин, но, к моему удивлению, усталые и оттого наверняка раздраженные пассажиры не кидались на него с кулаками, а смотрели на представление спокойно или даже улыбались в ответ. Больше того, некоторые пассажиры покупали у комми книжки, хотя, чтобы вытащить деньги из карманов, им приходилось совершать воистину акробатические этюды.

Продавец повеселил нас всех еще раз, когда поезд вдруг резко встал в темноте одного из перегонов и в тревожном ожидании беды пассажиры снова дружно затихли, испытывая, как это бывает в таких ситуациях, смутное беспокойство или даже явный страх.

– Ну все, трындец, – весело крикнул коммивояжер на весь вагон. – Сейчас сваи забивать начнут!

Шутка оживила людей – вагон колыхнула волна легкого, сдержанного смешка, исходящего от десятков людей одновременно, и пассажиры тут же вернулись к привычному гомону. Напряжение спало, хотя еще добрых пять минут поезд не двигался с места, а машинист только жарко сопел в микрофон, ничего не объясняя.

Впрочем, доставив поезд до следующей станции, машинист все-таки высказался, отшутившись мне в спину из хриплого динамика:

– Уважаемые пассажиры, при выходе из вагонов, пожалуйста, не забывайте свои подозрительные вещи.

От станции метро «Петроградская» до гостиницы ЛДМ я дошел без приключений. В немноголюдном вестибюле отеля скучал, меряя зал шагами, рослый охранник в довольно стильной черной униформе, и я обратился к нему с прямым вопросом о событиях минувшей пятницы.

– Журналист? – с интересом смерил он меня взглядом.

Я важно кивнул.

– Из какой-нибудь «Нью-Йорк таймс»? – с нарастающим интересом продолжал допрашивать меня охранник.

– Почти, – решил не врать я, хотя так и подмывало кивнуть еще раз. – Из еженедельника «Петербургский интеллигент».

Охранник улыбнулся во все свое широкое румяное лицо:

– Я смотрю, тяжело в Питере стало с интеллигенцией. Приходится, значит, завозить из Африки.

Я нахмурился, но сказать ничего не успел. Охранник примирительно поднял обе ладони кверху и быстро сказал:

– Братан, без обид! Уж я-то точно не расист. Пошли, поболтаем вон в том заведении, – и он указал на бар, спрятанный за пальмами оранжереи на втором этаже вестибюля.

Мы прошли наверх по узкой лестнице, которая, чем выше, тем плотнее оказалась забита молодыми людьми разной степени опьянения.

В неожиданно пустынном баре охранник выбрал столик в самом углу и сел так, чтобы видеть вестибюль, откуда я его забрал, и вход первого этажа. Усевшись, он протянул мне руку и сказал:

– Николай. Для друзей Коля. Кстати, ты будешь мне другом, если возьмешь сто граммов чего-нибудь крепкого и двойной кофе.

Я пожал ему руку, пробормотал в ответ свое имя и послушно отправился к стойке, томимый неприятным предчувствием. Так и есть, меню на стойке объяснило причину странной пустоты внутри заведения и отчаянной толкотни снаружи – цены здесь были о-го-го.

Бармен, кругленький улыбчивый мужик лет пятидесяти, бурно отреагировал на меня и мой заказ:

– Две водки и один кофе мистеру Икс? А где мистер Икс научился так говорить по-русски? Мистер Икс учится у нас в институте?

– Сам ты мистер Хрен! Живу я тут, – грубо оборвал его я, но бармен в ответ лишь довольно рассмеялся. Он быстро отмерил мне две водки, включил кофейную машину, а потом наклонился через стойку:

– Короче, слушай анекдот в тему. Заходят в бар блондинка, негр, адвокат, лесбиянка и гомосексуалист, подходят к стойке, одновременно садятся и смотрят на бармена. Бармен: «Блин, ну и кто из вас первым прочтет мне лекцию о политкорректности?»

Я устало улыбнулся, положил на стойку пятисотенную бумажку и забрал водку. Сдачи мне там полагалось меньше полтинника, так что я без сожалений решил оставить ее веселому бармену.

Николай принял стакан с водкой благосклонным кивком, а когда я уселся напротив, негромко сказал мне:

– Ты ведь про чукчу узнать хотел? Как его там звали…

Я достал из кармана блокнот и прочитал вслух:

– Семен Эргерон, уроженец города Анадырь. Насильно увезен неизвестными из номера гостиницы ЛДМ в пятницу, около 23.00.

– Ага. Так вот, я в ту пятницу не работал. Я в тот вечер дома сидел, телик смотрел. – Николай одним большим глотком отхлебнул всю водку из стакана, положил свой выбритый до синевы подбородок на руки и принялся задумчиво хрустеть льдом, слегка наклонив набок стриженую голову, как будто прислушиваясь к смачному хрусту собственных зубов.

Я помалкивал, пока еще ничем не выдавая своего раздражения. Николай с интересом посмотрел на мое лицо, потом проглотил наконец свой лед, поднял голову и с некоторой долей возмущения спросил:

– А где мой кофе? Ты что, не заказывал?

Я повернулся к стойке, и оттуда немедленно раздался голос бармена:

– Да несу уже, несу.

Бармен действительно принес чашку кофе и пару пакетиков сахара, а уходя, заговорщически подмигнул охраннику и забрал у него пустой стакан из-под водки.

Николай вскрыл оба пакетика с сахаром, высыпал их в чашку и принялся молча мешать.

Я устал молчать, поэтому решил спросить его прямо:

– Ты что, вообще ничего не можешь рассказать о похищении?

Николай торопливо отпил большой глоток кофе, зашипел, обжигаясь, отставил чашку в сторону и наконец ответил:

– Был бы ты белым, хрен бы я чего тебе сказал. Но меня еще в пионерах так задолбали угнетенными американскими неграми, что я до сих пор вашего брата жалею. Да и скучно здесь ужасно. Зато, бывало, сидишь в дежурке, смотришь телик, пиво пьешь и все такое, а тут звонок по телефону. Типа, супруга интересуется: «Ты не забыл, что завтра к теще диван перевозить? А помнишь, что ребенку кимоно срочно нужно? Продукты еще купи, Вася, завтра тетка из Воронежа приезжает!» А ты не Вася, ты Коля! И на душе сразу такой праздник начинается!

Я совершенно растерялся, потерял нить беседы и вообще забыл, зачем пришел в эту третьеразрядную захудалую гостиницу. Николай все прочел на моем лице и предупредительно поднял руку:

– Да ладно, не трепыхайся, все пучком. Короче, давай так: ты нам поможешь, а мы – тебе. Согласен?

В ожидании очередного подвоха я только и смог выдавить из себя ни к чему не обязывающее «ну?», и тогда Николай вытащил из-за пазухи ксерокопии каких-то документов, яростно бросил их на стол, после чего начал свой рассказ:

– У нас ЧОП, скромненький, двадцать человек в штате. Знаешь, что такое ЧОП? Частное охранное предприятие. Брательник мой в этом ЧОПе директор, а я, как видишь, под ним работаю. И так мы жили не тужили с момента основания конторы десять лет назад. Но в прошлом году у кого-то там в Москве с головой случилась беда. Из МВД нам сюда, в Питер, приказ спустили – половину оружия, какое частные охранники используют в работе, заменить на игрушечное. А у нас под охраной, кроме этого клоповника, еще два серьезных склада – там и видеоаппаратура, и компьютеры, и кофе в зернах, и еще кое-что, недешевое. И грабят лихие людишки такие склады с автоматами в руках, так что нам их охранять безоружными никак нельзя. Понимаешь проблему, да?

Я оживился, потому что это было то, что у любого профессионала называется «темой». Это была моя тема, и, приготовившись работать, я вытащил блокнот и диктофон.

– Ты погоди писать, торопыга, – сказал Николай, бросив неодобрительный взгляд на диктофон. – Мы ту проблему кое-как пережили.

– А как ее можно пережить? И что значит «игрушечное оружие»? – У меня было много вопросов, но я замолк, увидев раздражение на лице охранника.

– «Игрушечное» – значит, игрушечное, – процедил он сквозь зубы, потом сунул вдруг руку за пазуху и вытащил пистолет Макарова.

Я опешил, но Николай отрицательно покачал головой и сунул пистолет мне в руки:

– Бери, не ссы. Это ж игрушка.

Я положил тяжелую вещь на ладонь и внимательно осмотрел. Так и есть – это был не «Макаров», а известная пародия на пистолет, так называемое «травматическое изделие», миллионы собратьев которого продавались в стране за немаленькие деньги под видом легального оружия самообороны.

– Впрочем, да и ладно, пусть бы им, – тут же спохватился он. – Мы, говорю, стерпели все это, просто в наряд по объекту стали заходить не меньше чем по двое – один с оружием, второй – с игрушкой. Стремно, конечно, но от одной помпухи хоть какая-то защита есть. Но на прошлой неделе у них в Москве опять заскок случился. Смотри, какую они нам бумагу прислали. Что теперь будет, никто не понимает. И по телику молчок, как будто ничего не происходит.

Он подвинул по столу ко мне мятые листы, и я начал их читать.

Методические рекомендации по осуществлению контроля за оборотом оружия в негосударственных (частных) охранных предприятиях. Подготовлены на основании приказов Министерства внутренних дел Российской Федерации и постановлений Правительства Российской Федерации.

В связи с тем, что группы вооруженных частных охранников, инкассирующих банки и коммерческие организации, а также охраняющих склады и другие помещения, вызывают у значительной части российских граждан обоснованное беспокойство своим видом, напоминая им террористические группы, обязать все частные охранные структуры перекрасить имеющееся у них оружие из черного в светло-розовый цвет.

Покраска должна производиться в соответствии с требованиями ГОСТа только в сертифицированном учреждении ООО „Оружейник Зураб и компаньоны“, расположенном в городе Москва по адресу: улица Стремянная, офис 1 „а“. Стоимость услуги определяется исполнителем. ЧОПы, не исполнившие приказ Управления по приведению оружия в сертифицированный вид, не допускаются к исполнению своих обязанностей и лишаются лицензии.

Начальник Управления

по контролю за оборотом оружия
генерал милиции Леонард Введенов
– Круто, – только и смог сказать я, но Николай показал глазами на другие листы:

– Ты еще не видел, сколько это стоит.

Я посмотрел и поразился еще раз. Согласно прилагаемым к приказу копиям счетов, стоимость покраски у Зураба и его компаньонов составляла 300 долларов за экземпляр оружия, правда, без учета стоимости пересылки и хранения.

– Понимаешь, они в прошлом году нормально денег на продаже игрушек срубили, но уже, наверное, все потратили. Вот и решили по новой нажиться, – объяснил мне Николай.

– А знаешь, что они сделают в следующем году? – спросил я, серьезно глядя на охранника.
– Что? – спросил он, напрягаясь.
–  «В связи с тем, что группы вооруженных частных охранников, инкассирующих банки и коммерческие организации, а также охраняющих склады и другие помещения, вызывают у значительной части российских граждан обоснованное беспокойство своим видом, напоминая им террористические группы, обязать все частные охранные структуры перекрасить губы имеющихся у них охранников в голубой, розовый или фиолетовый цвета. Покраска должна производиться в соответствии с требованиями ГОСТа только в сертифицированном учреждении ООО „Оружейник Зураб и компаньоны “», – процитировал я по памяти, правда, иногда заглядывая в бумажки.

Николай даже не улыбнулся.

– Тебе смешно, а у нас контора накрывается медным тазом.

– Почему? – удивился я. – Ну покрасите, да и хрен с ними. Сколько там у вас оружия, ну 20 единиц. Значит, вы попали на 6 штук долларов. Это что, такие деньги для вас?

– Потому что мы звонили этому Зурабу! И там говорят, что очередь на покраску как минимум до мая, со всей России ведь везут. А без оружия мы не можем выполнять даже заключенные контракты. И тем более не можем заключать новые! – еле сдерживая себя, ответил мне охранник.

Я замолк, размышляя о том, как безнадежно тупы и жадны наши чиновники. Им ведь даже в голову не приходит, что, пытаясь украсть больше денег, чем они могут переварить, они убивают тот самый бизнес, который их же и кормит. Сколько ЧОПов, таких как у Николая, пойдут по миру, не выдержав многомесячного ожидания идиотской покраски? Но нет, раскидать сверхвыгодный заказ по другим мастерским – это ведь делиться сверхприбылью с другими, а разве это можно допустить? Лучше всех в топку.

– Короче, будешь об этом писать? – спросил Николай, жестко глядя мне в глаза.

– Конечно, – ответил я изумленно. – Это ведь роскошная тема для любого криминального журналиста. Я заберу эти бумажки? – Я показал на документы, и Николай кивнул.

– «Роскошная тема», – повторил он за мной рассеянно. – А вот что-то никто из твоих долбаных коллег писать об этом не рискнул.

– А ты обращался? – озабоченно откликнулся я. Еще не хватало, чтобы в городе все газеты вышли с этой темой.

– Брат обращался, – буркнул Николай.

– И что?

– Ничего. В двух местах сказали, что не хотят ссориться с федеральным центром, а во всех остальных заявили, что это реклама и надо за это платить бабки. Мало с нас тянут за покраску, так еще и здесь… – Он неожиданно встал: – Ладно, будем считать, что договорились, мой черный брат по разуму. А насчет чукчей твоих так сделаем. Ты пока сиди здесь. К тебе человек подойдет, который что-то там видел. Расскажет, стало быть, что вспомнит. Бывай, – и он ушел, по ходу с профессиональным вниманием глядя по сторонам.

Я остался сидеть в одиночестве, отхлебывая водку мелкими глотками, как привык еще со времен интерлагеря, – там были вечные проблемы с запивкой, но вот водка или разведенный спирт были у нас всегда.

– Мужчина, вы скучаете?

Я повернулся на голос и увидел перед собой крупную немолодую женщину средних лет с очень ярким макияжем.

– Не настолько, – грубо ответил я ей и отвернулся.

Тем не менее тетка уселась за мой стол и, разместив там свою сумочку и, в придачу, немаленькую грудь, сказала мне с отчетливым осуждением:

– Эх вы, молодой человек. Где ваше чувство такта или хотя бы юмора? В моем возрасте на панели стоять можно только с метлой.

Я снова повернулся к ней, собираясь грубо послать по совершенно однозначному адресу.
– Меня к вам Коля направил. Сказал, что вы вежливый и остроумный собеседник. Развлечете, значит, бедную женщину, а она вам расскажет кое-что.

Оказалось, что эта разговорчивая тетка – портье, дежурная по этажу, откуда в пятницу уперли чукчу Семена Эргерона.

Я облегченно вздохнул – меня уже успела посетить мыслишка, что охранник Коля просто выпил за мой счет, пожаловался на свои проблемы и откланялся. Ан нет, вот передо мной сидит Алевтина Ивановна, старшая дежурная по седьмому этажу, и рассказывает о событиях той самой пятницы:

– Парень этот, чукча, к нам в среду приехал. В субботу должен был отчалить, так что я не удивилась, когда к нему три мужика в гости пришли. Решила, что прощальная пьянка намечается. А утром звонит администратор, говорит, родственники интересуются, почему их мальчик не прилетел к ним в Анадырь положенным рейсом. Я пошла смотреть номер, а там все вещи на месте, а парня нет. А Вася, из охраны, он тогда дежурил, сказал, что видел, как трое мужиков пьяного чукчу в машину усаживали.

– А почему решили, что это было похищение? – удивился я. – Мало ли отчего молодой парень загулять может?

– А мы и не решали ничего такого, – пожала пухлыми плечами Алевтина Ивановна. – Это потом менты нарисовались и сказали, что мол, вроде как похищение у вас было. Ну и вопросы всякие задавали дурацкие.

Она вдруг перевела взгляд на мой стакан, и я спохватился:

– Что будете пить?

– Молоко, блин! – засмеялась она необычайно заразительно, и из-за барной стойки тут же раздался предупредительный голос бармена:

– Алевтина Ивановна обычно пьет у нас дайкири. Верно, Алевтиночка?

– В точку! – снова засмеялась она, тряхнув пергидролевой шевелюрой.

Бармен сам принес коктейль, а я вручил ему вторую пятисотку. Видимо, я провожал ее со столь откровенной грустью, что Алевтина Ивановна это заметила и поспешила меня утешить:

– Не волнуйтесь, юноша. Для персонала у нас скидка, все стоит полцены.

Я оценил размеры скидки, когда бармен принес мне сдачу – две сотни. Я уныло посмотрел на них, прикидывая, во сколько же мне обойдется этот вечер и что из четырех штук гонорара я сегодня донесу до дома.

– Да, цены тут конкретные, – угадала мои мысли Алевтина. – У меня мужик тоже деньги считать любит, такой, блин, жмот, ужас просто, – пожаловалась она мне вдруг. – Думаю, после Восьмого марта уйду от него на фиг, – доверительно наклонившись, сказала мне она.

– Почему после восьмого? – тупо спросил я, но потом понял.

Мы посидели еще с полчаса, и я повыпытывал разных подробностей про похищение Эгерона, но все они оказались совершенно бессмысленными. Поэтому второй дайкири я решил своей собеседнице не заказывать, и Алевтина это поняла.

– Ну ладно, пошла я домой, к своему жмоту, – сказала она, впрочем, не двигаясь с места и пристально наблюдая за моей реакцией.

Она опьянела с одного коктейля и теперь принимала разные позы и делала мне гримасы, призванные, по-видимому, продемонстрировать ее женственность. Со стороны это должно было бы выглядеть ужасно смешно, но мне было не до смеха – отказ во взаимности пьяной женщине по последствиям равносилен дорожно-транспортному происшествию. В том смысле, что все, конечно, может и обойтись, но с большой вероятностью без тяжких телесных повреждений дело не закончится.

Я внутренне подобрался и осторожно спросил:

– Вас до дома проводить? – Впрочем, сказано это было таким тоном, что Алевтина сразу встала.

– Женщин надо доводить до оргазма, до дома они сами дойдут, – обиженно сказала она мне на прощание, с размаху стукнула по стойке сумочкой, бросив бармену «пока!», и вышла.

Несмотря на цены, бар потихоньку заполнялся народом, и, допивая водку, я заметил, что мой стол неожиданно остался последним малонаселенным оазисом среди прочих, забитых почти под завязку. Ко мне не подсаживались, наверное, потому, что я был черным и это как-то настораживало отдыхающих людей.

Впрочем, не успел я как следует обдумать причины такой деликатности, как в бар вошли двое уже нетрезвых парней, одетых в реперские широкие штаны и куртки с капюшонами.

– О, брат! – сказали они хором, разглядев меня за угловым столиком сквозь дымную завесу и полумрак ночного бара.

Они без приглашения уселись ко мне за столик, и, пока один ходил к стойке заказывать кока-колу, второй вынул из-за пазухи бутылку и заправился водкой прямо из горлышка.

Потом второй принес стаканы с колой, и они щедро разбавили колу водкой. Прежде чем я успел что-либо сказать, один из них налил мне в пустой уже стакан на три пальца водки и сказал, искренне улыбаясь:

– Давай, брат, за знакомство. Я Витя, а он – Саня. Будем здоровы!

Деваться было уже некуда, а, покопавшись немного в потемках своего подсознания, я понял, что не очень-то и хочу сейчас уходить. И не узнал ничего толком про своих чукчей, и не развлекся, и вообще, как-то глупо вечер заканчивается.

Я кивнул ребятам и выпил свою порцию залпом. Витя тут же достал из кармана куртки замусоленный донельзя помидор и вручил его мне.

Я покачал головой и решил отшутиться:

– Я после первой не закусываю.

– Дык я тебе не закусывать предлагаю, а занюхивать! – объяснил Витя. – Закусывать им пока никак нельзя, он у нас один!

Ребята оказались студентами из рядом расположенной общаги ЛЭТИ, и беседовать с ними было совсем не тяжело, а наблюдать за ними – даже интересно.

Разговор, как и следовало ожидать, начался с национальной темы, и мне наперебой стали объяснять, чем загадочная русская душа отличается от прочих.

– Русский человек может погибнуть от потери крови из раненой души, – во весь голос кричал Витя, пристально глядя по сторонам в ожидании возражений. Возражать было некому, в том числе и потому, что гвалт в баре давно уже стоял невероятный.

Через минуту к нам за столик подсели две совсем молоденькие девицы. Разглядывая их, я вдруг подумал о Марте. Что бы она сказала мне, глядя на этих девиц, – что они вульгарные и смешные или, напротив, стильные и отвязные? Потом я представил себе Марту в постели с этими девицами и отчетливо понял, что вечер надо заканчивать.

Я выждал паузу в непринужденной болтовне ни о чем и сказал своим собеседникам, что мне пора.

– Ты куда, брат? – немедленно обиделся Витя, и Саня следом тоже сделал грустную гримасу.

– К женщине я еду, – предложил я единственно понятное для них объяснение и встал.

– Пить надо с бабами, чтоб потом к ним не ездить! – наставительно сказал мне Витя, указывая на девушек за нашим столом. Девушки согласно закивали, кокетливо улыбаясь всем, в том числе и мне.

– Ладно, бывай. А мы-то думали, выпьем, поговорим, да и споем с тобой что-нибудь наше, реперское! – с искренним огорчением попрощался Витя.

Когда я уходил, они действительно запели, но, на мой непосвященный взгляд, нечто совсем противоположное репертуару моих африканских братьев. На очень знакомый мотив студенты и примкнувшие к ним девицы достаточно музыкально проорали в четыре глотки:

Дымился, падая, электрик

С высоковольтного столба.

Кто хоть однажды видел это,

Тот не забудет никогда.

Последние две строчки они повторили раза три, с каждым разом все громче, так что их было слышно даже на улице.

До́ма было тихо. Это было хорошо. Вопросов из серии «как дела?» и «что новенького на работе?» я бы сейчас точно не перенес.

С халатом в руках я осторожно вошел в спальню и закрыл дверь. Когда я повернулся к постели, Катька вдруг села на кровати, включила ночник, и я увидел, что у нее опять заплакано лицо.

– У тебя на столе лежит письмо. Там написано, что ты должен заплатить полмиллиона рублей какому-то заводу. Ты что, совсем там с ума сошел, в своей долбаной газете? – зарыдала она, спрятав лицо в ладонях.

Я уронил халат на пол и поплелся к столу.

Там действительно лежал надорванный конверт со штемпелем «Абитражный суд Санкт-Петербурга», а рядом – лист печатного текста с заголовком «Определение».

Я, не читая, как можно небрежнее смяв этот листочек, сказал Катьке:

– Да это же розыгрыш. Мне Васильев уже звонил. Это они там, в убойном отделе, шутки шутят.

– Правда, что ли? – Катька тут же прекратила рыдать и подняла заплаканные глаза на меня. – Так это шутка охламона Васильева?!

Я развел руками и в довершение всего еще и порвал чертов листок пополам.

Что за дурацкая манера присылать людям на дом решения судов первой инстанции. Будет же еще и слушание во второй инстанции, может, мы там отобьемся.

– Ты гонорар домой принес? – совсем уже другим, деловым тоном поинтересовалась супруга.

Я с готовностью показал ей три тысячные бумажки.

Катька не поленилась встать, молча забрала деньги из моих рук и спрятала где-то у себя в сумочке.

Потом она вернулась в кровать и, уже засыпая, сказала:

– Хотела бы я видеть лица судебных приставов, которые явились бы к нам в квартиру в поисках пятисот тысяч рублей.

Я подумал, что уже через пару недель она сможет рассмотреть эти лица как следует, но вслух сказал совсем другое:
– Да дурак он, этот Васильев. И шутки у него дурацкие.

Часть вторая Марта

Глава пятнадцатая

Минувшим утром я испытал одно из самых больших наслаждений в жизни, доступных простому рабочему человеку. Проснувшись около семи, я одним глазом взглянул на будильник, удостоверился, что таки да, еще именно семь, и, поплотнее закутавшись в одеяло, снова сладко заснул, попутно размышляя о том, что подобные моменты и есть то самое счастье, которое столь интенсивно и безрезультатно разыскивают разные философствующие умники все эти тысячи лет, пока существует человечество. Не там они ищут, дураки.

Увы, второй раз я проснулся уже три часа спустя, безнадежно проспав назначенную на десять утра встречу. Встречаться должны были Михаил из «Интершума» и какая-то фифа из Штатов, прибывшая, как анонсировали мне ее визит, исключительно ради покупки прав на тексты из рубрики «Поле чудес». С чего вдруг наших заокеанских друзей так взволновали мои фантастические байки, Миша не объяснил, но намекнул, что, если сделка состоится, мне денег тоже обломится, а посему в моих интересах с мытой шеей прибыть утром в понедельник в редакцию «Интершума» и сидеть там с самым умным видом, на который я способен.

Легкое чувство вины перед Мишей охватило меня уже в ванной, когда первые струи воды заставили мою сонную голову наконец проснуться, а самый пик раскаивания пришелся на визит в туалет, куда я засел надолго и откуда уныло слушал, как надрывается мобильный телефон, оставшийся в кармане пиджака. Вскакивать и нестись вприпрыжку к телефону, даже понимая, что наяривает Миша, я не стал. Только вздохнул печально и уставился в подозрительно желтеющий потолок, размышляя о том, когда Катька начнет полоскать мне мозги про необходимость ремонта сортира – в этом месяце или в следующем.

Впрочем, откапывая потом в прихожей свои туфли среди невероятного бардака, оставленного убегавшими в школу детьми, я придумал себе циничное оправдание – скажу Мише, что приболел младший, а у Катьки срочная работа в магазине, и ее не отпустили, так что сидеть с Тимохой пришлось мне.

Уже одетый, я уловил какую-то несообразность в общем хаосе нашей маленькой, но невероятно захламленной прихожей и, приглядевшись, понял, в чем проблема, – мешок со сменной обувью, принадлежавший, кажется, Тимофею, валялся в углу, а должен был бы сейчас висеть в раздевалке гимназии.

Не раздеваясь, я прошел в комнату к детям и застыл на пороге. Так и есть – Тимофей с бледным до желтизны лицом лежал на втором ярусе своей любимой металлической кровати, и было слышно, как тяжело и прерывисто он дышит.

Можно было и не трогать лоб, и так все ясно, но я потрогал, почувствовав, какой этот лоб влажный и горячий. В ответ на прикосновение Тимофей чуть приоткрыл свои огромные, но сейчас такие печальные глаза.

– Я заболел, пап, – сказал он жалобно, и сердце мое мгновенно стиснула почти физическая боль.

Больной ребенок – это что-то неподвластное моему разуму, я не могу спокойно наблюдать за тем, как веселые, счастливые создания вдруг превращаются в маленьких, несчастных старичков. Мне каждый раз становится страшно – а вдруг это навсегда?

– Мама оставила тебе записку на кухне, – выдавил из себя Тимофей и тут же ушел в тяжелый, горячечный сон. Я поправил одеяло и заметил под ним рыжий хвост, а потом и остальные достойные части Пафнутия – этот кот считал своим долгом лично поддерживать заболевших членов семьи, составляя им компанию в кровати.

Я благодарно погладил кота и пошел на кухню. Там, среди гор невымытой посуды в мойке, бардака на полках и на неприбранном обеденном столе, мною была обнаружена записка:

«Дорогой! Хоть мы с тобой и не разговариваем, но сейчас придется. Тимофей заболел, похоже, грипп. Врача я вызвала, но у меня срочная работа в магазине, поэтому меня не отпустят. Сидеть с Тимохой тебе. Парацетамол я ему уже давала, больше ничего давать не надо, жди врача. Звони, если что. Катя».

Почему мы с Катькой не разговариваем, достоверно я вспомнить не смог – вчера я явился домой не очень трезвый и запросто мог сказать ей что-нибудь вопиюще откровенное.

Я бросил записку в мусорное ведро, вернулся в прихожую, разделся и начал наводить порядок сначала в прихожей, а потом засучил рукава рубашки и принялся мыть посуду на кухне. Я вообще-то люблю это занятие – когда ты моешь посуду, никто из домашних не осмеливается тебя тревожить, чтобы не попасть под раздачу или не быть припаханным к подобной работе, так что в эти минуты ты можешь спокойно обдумать какую-нибудь стоящую мысль, не отвлекаясь на глупости.

Впрочем, ничего достойного обдумать мне не удалось – пришлось отвлечься на глупости. Опять зазвонил телефон, и на этот раз я решил ответить.

Осторожно выуживая мокрыми руками телефон из глубин внутреннего кармана пиджака, я уже приготовил резкую отповедь Мише в ответ на ожидаемые упреки в разгильдяйстве. Но это звонил не Михаил.

– Ваня, тебя где носит? – раздался неожиданно встревоженный голос Марты.

– Я дома. Тимофей заболел, – ответил я лаконично, как и полагается озабоченному отцу больного ребенка.

– А-а-а, – сочувственно протянула Марта. – А то тебя тут Миша с собаками искал, решил, что ты опять скрываешься, пропивая последний аванс.

– Как видишь, это не так, – подчеркнуто сухо сказал я.

Марта помолчала немного, а потом вдруг предложила:

– Слушай, Миша очень убивался, что ты на встрече какой-то нужен, дескать, свои же интересы должен представлять. Хочешь, я за тебя там поприсутствую, раз такое дело? Я просто рядом с «Интершумом» околачиваюсь, у меня в районе съемку отменили…

Мне понравилась эта идея, и я радостно кивнул:

– Давай! А ты знаешь, какие у меня интересы?

– Что тут может быть нового? – в тон мне весело откликнулась Марта. – Денег хочешь побольше, верно?

– Ну да, – согласился я. – Ты уж там постарайся, придуши этих империалистов как следует.

– Империалистов? – удивилась Марта, и я в двух словах рассказал ей про визит фифы из Америки.

– Ну, тогда я с них не слезу, пока они, засранцы, нам Аляску не вернут, – грозно пообещала Марта и отключилась.

Я вернулся на кухню и еще около часа драил там все, на что падал мой взгляд, от посуды до мебели, попутно размышляя о сюжетах для следующей серии «Поля чудес». Потом, разогнавшись, я еще взялся мыть пол, но тут меня вдруг осенило сразу двумя идеями одновременно, и я, бросив тряпку, побежал в спальню к ноутбуку, записывать последствия нежданного визита Музы. Ибо, как показывает моя горькая практика, вовремя не записанная мысль уходит навсегда.

...

«Не стоит выбрасывать дряхлую и грязную стодолларовую бумажку только потому, что в ближайшем банке ее отказались принять. Растворите полстакана стирального порошка в подходящей мисочке (можете отнять у любимого котенка жены) и как следует прополощите купюру в этой жидкости. Затем слейте мыльную воду и прополощите бумажку под краном. Прицепите прищепкой за краешек и повесьте на просушку, а наутро прогладьте утюгом. Все – вы получите новенькую хрустящую купюру, которую с руками оторвут в том же банке, откуда накануне вас изгнали с позором.

Именно на этой нехитрой процедуре зарабатывает около полутора тысяч долларов в месяц москвич Герман Тельман.

Пять уличных ларьков, совладельцем которых он является, производят не очень законные, но весьма актуальные для местных жителей операции – скупку ветхих и грязных американских долларов по слегка заниженному курсу. Стирка грязных (во всех смыслах) денег происходит в специально оборудованном лично Германом помещении, в стиральной машине, параметры работы которой и приемлемый порошок также подбирал он сам.

Выстиранные и отутюженные купюры реализуются через эти же ларьки. Учитывая, что в большинстве обменных пунктов ветхие и грязные купюры просто не принимаются, а в тех немногих, где их принимают, устанавливают смехотворный курс, Герман пока вне конкуренции.

Сегодня он подумывает о расширении своего бизнеса, и вполне вероятно, что уже этой осенью в одном из столичных банков появится целая прачечная, где под руководством Германа будут отстирываться миллионы грязных американских денег».

Сюжет мне понравился, а вот получившийся текст показался слишком лаконичным – если все десять сюжетов будут такими же небольшими, текста не хватит, чтобы закрыть два журнальных разворота. Но сколько я ни думал, развить сюжет какими-нибудь новыми поворотами не получалось, и решил оставить все как есть. В конце концов, краткость должна быть мне сестрой.

Второй сюжет требовал большего времени на реализацию, и я решил прерваться, чтобы размять ноги и встряхнуть мозги. Тут я вспомнил о Тимофее и тихонько, на цыпочках, прошел в детскую.

Тимофей успел проснуться, тихо прошмыгнуть к полкам и письменному столу, помародерствовать там и отволочь к себе на второй этаж кучу книжек и игрушек.

Сейчас он сидел в пижаме поверх одеяла, держа в одной руке плюшевого зайца, а в другой – огромного пластмассового динозавра. При этом Тимоха еще и негромко беседовал за двоих:

– Привет, заяц! Как твои дела?

– Спасибо, динозаврик, все нормально. А как твои дела?

– Плохи мои дела, зайка. Мои-то все вымерли, никого не осталось.

Я сдержанно хихикнул, и Тимофей, увидев меня, отложил игрушки.

– Привет, пап. А у меня уже все хорошо. Можно я на компьютере поиграю?

– Подожди, дай лоб потрогаю.

Поскольку он сидел, чтобы коснуться его лба, мне пришлось залезть на прикроватную лесенку. Лоб у Тимохи оказался совершенно нормальным, и я подумал, что участковая врачиха опять будет делать недовольное лицо, подозревая в симуляции не столько ребенка, сколько родителей. Ведь родителям, как известно, лишь бы оплаченный бюллетень заполучить, а то, что несчастный врач вынужден за грошовую зарплату часами грязь месить по дворам, никого совершенно не касается.

Что интересно, ни Катьке, ни мне бюллетень сроду не был нужен – при всей несносности нашего начальства, на слово своим работникам оно еще верило. Но обиженное лицо врачиха все равно делала, и это было неприятно – как будто и впрямь оторвали ее вздорные бездельники от необычайно важных дел ради своих дурацких пустяков.

– Нет, Тимоха, к компьютеру я тебя пока не пущу, – отказал я, осторожно спускаясь с лесенки. – Скоро врач придет, а ты тут вместо постели играть будешь? Да и нельзя тебе пока, лежи здесь, – строго подытожил я, оказавшись внизу, и тут как раз в дверь позвонили.

– Ура, врач пришел! – завопил Тимоха, понимая, что после проводов врачихи я не смогу отказать ему в удовольствии поиграть.

Действительно, пришла наша врачиха, и, как всегда, она прямиком из прихожей поперлась к больному ребенку, не сняв ботинки и не помыв рук. Я, осторожно подбирая слова, напомнил ей о гигиене, и она, опять же традиционно вздернув костистый подбородок в ответ на замечание, поплелась в ванную, а оттуда уже явилась к Тимохе, таки все ж не сняв ботинок.

– Ну, где больной? – спросила врачиха, оглядывая пустую детскую.

– Мы здесь, – раздалось сверху, со второго яруса.

– Кто это «мы»? – игриво откликнулась врачиха, пытаясь разглядеть среди плюшевых зверей Тимохину физиономию.

– Мы – это я и вирусы, – послышалось в ответ.

– Какой продвинутый ребенок, – поразилась врачиха и уселась за стол заполнять какие-то бумаги.

– Температуру мерили? – спросила она, продолжая, впрочем, строчить ряды нечитаемых закорючек.

– Да нет, не успел – она с утра уже упала. Жена парацетамол утром давала, вот температура и упала, – торопливо объяснил я, но врачиха уже закончила свою писанину и встала.

– Ну все, до свидания, – сказала она и понеслась в прихожую.

– Позвольте, – только и успел пробормотать я, и врачиха на секунду притормозила у дверей.

– Вам что, бюллетень нужен? – спросила она недовольно.

– Да нет, не нужен. Но вы даже не осмотрели ребенка! – удивился я.

– А чего там осматривать? – удивилась в ответ врачиха. – У всех один диагноз – ОРВИ. Его я и поставила. Через неделю придете в поликлинику, за справкой для школы. До свидания! – И она ушла, не дожидаясь моих дальнейших возражений.

Я закрыл за ней дверь, заглянул к Тимохе, дав ему отмашку на пару часов игры за компьютером, а потом вернулся в спальню к своему ноутбуку.

Там я с полчаса не мог заставить себя работать, размышляя о том, что к сонму непрофессионалов, с которыми несчастным российским обывателям постоянно приходится иметь дело, надо добавить не только генеральных директоров, главных редакторов и все разновидности милиционеров, но еще обязательно и врачей. Причем, подумалось мне, чем больше бюджетных денег в профессии, тем менее профессионален ее представитель – поэтому, кстати, государственные врачи или правоохранители в целом столь беспомощны и бесполезны, хотя, конечно, и встречаются еще удивительные исключения. И нечего кивать на зарплату. Вон, Валерке Васильеву плати гроши, а он все равно будет делать свое дело добросовестно и профессионально – потому что ненавидит гопников и бандюков самой искренней и горячей ненавистью и изводит это гнусное племя там, где увидит, хоть в рабочее время, хоть в байдарочном походе. Сам наблюдал и даже иногда участвовал, так что знаю, о чем говорю. А тому же Петру Шмакову можно и сто тысяч ежемесячно отмусоливать, но ничего, кроме хватания баб за круглые попы, на уме у него нет, и потому он даже элементарных своих обязанностей не выполняет и выполнять не будет ни за какие деньги. Хотя человек он, конечно, хороший. Но хороший человек – это не профессия.

От этой нехитрой мысли я перешел к другой, еще попроще, и у меня наконец родилась вводка к рубрике:

...

«Хочешь быть богатым и здоровым – не будь бедным и больным. В нашей эпопее о похождениях российских бизнесменов вы не найдете нытиков и бездарей, дураков или лентяев – они либо вымерли на заре перестройки, либо ушли в политику, где процветают и поныне.

Остались зубастые, глазастые, рукастые и очень хитрые создания, проходящие в справочниках Госкомстата в графе „частные предприниматели“.

Какой умник придумал, что российский мужик туп и ленив?

Откройте глаза пошире и читайте».

Я поставил точку и сбегал на кухню за кофе, стараясь по возвращении не расплескать ни кофе, ни мысли. Это удалось, и, вернувшись, я начал строчить, не прерываясь ни на минуту, – так меня вдруг неудержимо понесло.

...

«В зале самообслуживания большого московского супермаркета раздался истошный вопль, и двое охранников вприпрыжку понеслись к месту событий. Возле кассы кипела битва – худенькая, но отважная продавщица яростно дубасила покупателя пакетом с морожеными креветками. Джентльмен, красный от смущения, уныло отмахивался от девицы и неубедительно оправдывался:

– Да забыл я про них, положил в сумку и забыл, понятно? – Он вытащил из кармана сотенную и швырнул в лицо продавщице.

Десятка два покупателей вокруг стонали от восторга, смакуя редкостное зрелище. Охранники наконец пробились сквозь толпу и, придерживая вора за руки, повели в служебный кабинет.

Девица осталась возмущенно кудахтать и размахивать руками перед подружками.

В кабинете вора ждал управляющий. Строго глядя перед собой, он выложил на стол две бумажки по сто долларов и одобрительно кивнул:

– Удовлетворительно. Но в следующий раз пусть придет женщина или мужчина с женщиной – вы один чересчур солидно смотритесь. Вас жалко, а нам надо, чтобы вас презирали.

– Хорошо, я скажу Николаю Ефимовичу. Кстати, я в зале сто рублей оставил – прикажете получить?

Управляющий снова открыл бумажник и вручил актеру сотенную:

– До встречи через месяц. Вас проводят к служебному выходу.

Николай Ефимович разрабатывает свою золотую жилу третий год, но, по понятным причинам, ему приходится обходиться без открытой рекламы. Сотрудники его фирмы – три штатных актера – еженедельно обходят московские супермаркеты, предлагая свои восхитительные услуги – спектакль с разоблачением вора.

Стандартная акция в супермаркете стоит недорого – $300–500, но фирма также способна предложить целые постановки для любой организации. Например, недавно в одном солидном казино была „разоблачена“ целая группа „мошенников“, которых затем медленно и торжественно сдали на руки „сотрудникам правоохранительных органов“. Жулики натурально рыдали и умоляли пощадить, но администрация была строга и безжалостна. После такого шоу, согласитесь, мало найдется желающих попробовать одурачить казино по-настоящему.

Несмотря на обстоятельный подход и подробные сценарии, случаются накладки и у Николая. Чаще всего так бывает, когда руководство магазинов забывает поставить в известность персонал о предстоящем Празднике поимки вора. Однажды в такой ситуации охранники решили вопрос самостоятельно и очень жестко – сломали актеру пальцы на обеих руках, а затем отвезли в его же квартиру, где изъяли контрибуцию в виде аппаратуры и всех наличных денег.

Больше всех взбесился тогда даже не Николай Ефимович, а его клиент – владелец магазина. Он уволил охранников, предварительно отметелив участников акции возмездия в своем служебном кабинете.

Впрочем, беситься-то он бесился, а счет за лечение актера и временную потерю трудоспособности, присланный Николаем, оплачивать не стал – не было такого форс-мажора в договоре. Типичная акула капитализма, одним словом.

Тем не менее актеры за место держатся – они получают половину от договорных сумм, так что в месяц меньше $3000 у них не бывает. Николай получает остальное и тоже не жалуется – не то что раньше.

Раньше он работал „лабазником“ – карманным вором в магазинах самообслуживания. Усаживаясь за руль новенькой „тойоты“, Николай говорит, что заработанного тогда не всегда хватало даже на бензин, зато риска было с избытком. Сегодня все наоборот, хотя работа та же самая.

Впрочем, такими парадоксами нынче никого уже не удивишь, интересно другое – он в трудовой книжке свою нынешнюю специальность правильно обозначил?

Там должно быть написано – честный вор».

Закончив, я взглянул на часы – было еще около трех часов дня, и я подумал, что успею заехать в родную редакцию – там следовало довести до ума текст про перекраску оружия частных охранников и засылать его в номер, пока Софья не передумала. Помнится, она дала добро на публикацию с таким демонстративно недовольным видом, чтобы я наверняка осознал – за эту любезность мне предстоит не раз и не два ответить любезностью похлеще снятого с полосы материала про памятник дореволюционному металлисту.

Я оделся, второй раз за сегодняшний день, и тут одновременно загудел мой мобильный телефон и позвонили в дверь. Я открыл Антону, у которого как у старшеклассника сегодня было аж семь уроков, и, приветствуя его, еще пытался слушать возбужденный голос Марты:

– Ну что, гиббон ученый, насшибала я тебе денег, – бодро начала она телефонный разговор. – Тебе лично корячится семьдесят тысяч долларов, если все будет сделано, как хочет Мария Камминг.

– Кто хочет? – не расслышал я.

– Баба штатовская, – заорала Марта. – Кстати, она тебе должна понравиться.

– Почему? Слушай, я плохо расслышал – сколько денег они платят?

– Ты все нормально слышал, не тушуйся. Мише – сто, а тебе – семьдесят тысяч долларов. Только не за то, что ты думаешь. Давай уже, тащись в редакцию – расскажу, – подытожила Марта и отключила трубку, услышав мое «хорошо».

Я невидящими глазами смотрел на Антона, который успел раздеться и теперь допрашивал меня на предмет наличия обеда, и думал о том, что Марта только что сказала мне какую-то чушь. Семьдесят тысяч долларов мне никто и никогда не заплатит. Потому что такие деньги всегда, без исключений, достаются только специально тренированным людям, обитающим в другом, параллельном мире, который с моим миром не пересекается ни в одной точке. Конечно, я об этом мире могу писать, могу о нем фантазировать и даже успешно продавать истории о нем, но я никогда, ни при каких обстоятельствах не могу в нем оказаться, поскольку это противоречит элементарным законам человеческой природы. Простому работяге вроде меня, чтобы оказаться в этом мире, не родившись в нем изначально, надо как минимум пристрелить кого-то из тамошних небожителей и таким образом занять его место. Но это мне не по силам, и, значит, мне, слабаку, там совсем не место. Не стоит и пытаться.

Я, действуя на автомате, показал Антону, где лежат ингредиенты для обеда, попросил его приготовить обед на двоих и вообще приглядывать за больным брательником, после чего отправился в редакцию, торопясь так, что всерьез подумывал, не взять ли мне такси.

Глава шестнадцатая

Поднимаясь по эскалатору, я уже заранее высматривал прогалины в плотной толпе пассажиров, чтобы в два прыжка обогнать неторопливую популяцию дневных пользователей метро и, выскочив из вестибюля станции, пересечь Невский проспект и уже через пару минут оказаться в редакции.

Но фокус не удался – у самых дверей станции меня жестом остановил невысокий, но круглый и пузатенький капитан милиции. Он вежливо приложил руку к козырьку фуражки и сказал:

– Кптн Гргргркин. Ваши документы.

Я мысленно чертыхнулся, но спорить не стал и начал лихорадочно рыться в карманах куртки, а потом и пиджака. В куртке ничего найти не удалось, а в пиджаке всегда лежала карточка аккредитации в городской парламент – она была очень хорошо сделана, с цветной фотографией и множеством грозных надписей вроде «Правительство Санкт-Петербурга», «Законодательное собрание Санкт-Петербурга», а также «Пресса». Эту карточку я и вручил капитану, спокойно наблюдавшему за моей суетой.

Карточку он изучил обстоятельно, со всех сторон, но потом, зажав ее в большой ладони, неодобрительно сказал:

– Паспорт почему не носим с собой? Это ж фигня, а не документ. Документ у нас в России один – паспорт.

Я посмотрел ему в лицо и начал медленно выдыхать через нос, мысленно отсчитывая цифры. На счете семь он вернул мне карточку и, снова вежливо приложив руку к козырьку фуражки, попрощался:

– Всего хорошего. Впредь, выходя из дома, не забывайте паспорт.

Я забрал карту аккредитации и молча понесся на выход. У меня, конечно, было несколько мыслей насчет этой идиотской проверки, но реализовывать их было просто некогда.

В свое время я специально изучал статистику ГУВД, чтобы понять, как много смысла в подобных акциях. Выяснилось, что смысла нет вообще – не попадаются в метро террористы, как их ни ищут.

Да и писали об этом мои коллеги тысячу раз. «Впрочем, есть ли вообще смысл хоть что-то писать в этом городе?» – злобно подумал я, встав на краю тротуара и глядя на бесконечную череду автомобилей, пересекающих переход на Невском возле площади Восстания. Пиши не пиши, они будут делать так, как им удобно. Или ничего не делать, потому что им так еще удобнее.

– Давно стоим? – спросил я у мужика с чемоданом, с вожделением поглядывающего на ту сторону проспекта, где располагался, помимо прочего, и Московский вокзал.

– Охренеть, сколько уже стоим! – сам изумился он, повернув ко мне озабоченное лицо. – Сломался небось светофор? – крикнул он в толпу и начал продвигаться к переходу, аккуратно, но твердо раздвигая собравшихся людей.

– Пошли уже! Сколько стоять-то можно! – раздались в толпе нервные выкрики, и вся эта масса людей, не меньше сотни человек, вдруг потекла по переходу, отжимая нервно сигналившие автомашины от пешеходной «зебры».

Я подумал, что здесь мои коллеги телевизионщики могли бы сделать классный сюжет, наглядно продемонстрировав всю тупость руководителей местного ГИБДД. Но ведь никто из телевизионщиков даже не почешется, пока не вернется господин главный редактор с планерки в Смольном, где ему объяснят, как надо правильно освещать открытие очередного навозоперерабатывающего совместного предприятия, которое будет выдавать на-гора миллион сушеных коровьих лепешек в год, обеспечивая все потребности региона в этом продукте. При чем тут безопасность горожан? Ведь про нее на планерке ничего сказано не будет. А своих мозгов у российских тележурналистов, как известно, нет, поэтому они их арендуют в федеральных, а чаще – в региональных администрациях, в ответ расплачиваясь печенью.

Очень кстати получилось, что все эти мысли я обдумывал, двигаясь строго в центре наглой толпы пешеходов, форсирующих на красный свет главный проспект культурной столицы Европы. Потому что в эту толпу на немалой скорости вдруг врезался здоровенный джип, выруливший со Старо-Невского проспекта.

Немедленно поднялся общий крик, люди вокруг засуетились, но, когда я осмотрелся вокруг, понял, как нам всем здорово повезло, – джип только поддел бампером нескольких пешеходов, но наехать на них не успел, затормозив в самый последний момент.

«Молодец водитель», – подумал я, продвигаясь к джипу, чтобы разглядеть того, кто сидел за рулем, но люди вокруг думали иначе:

– Ты что, чурка долбаная, охренел, в натуре? – Крепко сбитый мужик в армейской кожаной куртке, с дипломатом в руках подошел к джипу, положил дипломат на капот машины и потянул за дверцу со стороны водителя. Водитель, темноволосый мужчина лет пятидесяти, молча смотрел на него, ничего не предпринимая.

– Закрылся, сука, – констатировал военный, оглядываясь по сторонам в поисках поддержки. Народ вокруг глухо заворчал:

– Вытащить и грохнуть пидараса!

– Творят, что хотят!

– Охренели вообще, черножопые!

К тому времени на ноги встали все, кого джип коснулся своим бампером. Я посмотрел вокруг, но ни крови, ни, тем более, сломанных конечностей у пострадавших видно не было.

«Повезло», – подумал я, но это было неверное мнение.

– Гаечный ключ бы, – с надеждой сказал военный, повернувшись к людям. – Стекло расфигачить, дальше чуркан сам вылезет, – объяснил он собравшимся свой замысел.

В это время на дороге, небрежно расталкивая людей, показался офицер ГИБДД, выбравшийся из поста, расположенного буквально над злополучным переходом, в жилом доме на той стороне Невского.

– Так, граждане, чего стоим? – спрашивал этот идиот, продвигаясь к джипу.

Я подумал, что было бы очень справедливо, если бы возмущенные граждане набили морду истинному виновнику происшествия. Поэтому я поднял руки вверх, для привлечения внимания, и громко сказал:

– Граждане! Вот этот человек, – я показал на гаишника, чтобы ни у кого не осталось сомнений, – в течение двадцати минут не включал вам зеленый свет, дожидаясь, пока вы своими телами не закроете Невский. Чурка на джипе ехал на зеленый, а вы шли на красный. Так что виноват не чурка, а вот этот козел, – и я еще раз показал на козла в форме, чтобы у собравшихся наступила полная ясность в последовательности событий.

– Ты сам – чурка черножопая, ты чего несешь, падла? – заголосил на меня гаишник, отступая назад, но было поздно. Его обступили возбужденные граждане, и военный в кожанке первым ударил офицера в челюсть – видно было, ему все равно, кого бить, лишь бы бить и чтоб по-взрослому, без лишних предисловий.

Мне тоже вдруг захотелось двинуть гаишнику пару раз, но толпа совершенно закрыла его, сплотившись в плотную колыхающуюся массу, из которой доносились сочные шлепки, отрывистые матерные восклицания экзекуторов и уже даже не крик, а визг гаишника.

Я бросил взгляд на водителя джипа. Тот успел открыть дверцу машины и как раз выбирался наружу, и я увидел перед собой невысокого, но коренастого кавказца в неожиданно строгом деловом костюме и даже в модном галстуке.

– Подожди, люди добрый! Россияне, не спеши! Дай мне тоже этот свинья ударить! – Кавказец умело ввинтился в толпу, и из эпицентра событий тут же послышались уже намного более сочные и увесистые плюхи, а гаишник завизжал с утроенной силой, буквально как поросенок, из которого вздумали сделать окорок.

Я подумал, что буду тут лишним, и торопливо, не оглядываясь, зашагал по переходу через Невский проспект, парализованный толпой наконец-то взбесившихся пешеходов.

Когда я ввалился к себе в кабинет, у меня было такое счастливое лицо, что Марта даже встала со своего кресла, чтобы осмотреть меня со всех сторон и разгадать причины моей неожиданной радости.

То, что потом рассказала мне Марта, подтвердило мои худшие опасения. Американка действительно обещала кучу денег, но вовсе не за тексты, уже опубликованные в журнале. Мадам явилась к нам из какой-то нью-йоркской телекомпании с длинным и потому незапоминающимся названием, и задача, поставленная перед мадам ее собственным начальством, была такова – снять телесериал о новых способах бизнеса, практикующихся нынче в России, а также о невероятных развлечениях бизнес-элиты нашей страны. В качестве основы для сериала было решено взять две рубрики журнала «Интершум»: мои «Поле чудес» и «Отдых», – за что Мише как редактору предполагалась выплата в сто тысяч долларов, мне как автору семьдесят, а самому журналу, чтобы не возникали акционеры, аж тридцать тысяч.

Но все это счастье ожидалось только в одном случае – если на самом деле будет снят сериал, с реальными героями и достоверным антуражем.

– А эта тетка знает, что все истории я выдумал? – первым делом спросил я Марту, когда угнездился за своим столом.

– Ты совсем дурак, что ли? – огорчилась за меня Марта. – Разумеется, нет. Она уверена, что все настоящее. Фантазеров у них и в Голливуде хватает. Ей велено снять документальный сериал. И финансирование она получила под реальные съемки.

Я помолчал, совершенно потерявшись. Марта тоже замолчала, но я не выдержал первым:

– Если ей нужны настоящие истории, как можно вытрясти из нее такие деньги?

Марта выбралась из-за своего стола, не в силах от переполнявших ее эмоций сидеть на месте, потом подошла ко мне вплотную и, выразительно постучав себя по голове сразу двумя руками, сказала:

– За такие деньги мы с Мишей поможем ей снять настоящие истории. По твоим фантастическим рассказкам. А ты поможешь нам. Или ты не хочешь заработать свои семьдесят штук?

Возбуждение Марты передалось и мне. Я тоже встал и подошел к Марте поближе, чтобы можно было взять ее за руку.

– Марта, – нежно сказал я, таки взяв ее левую ладошку в свои ладони и подтянув ее руку поближе к своей груди. – Ты что, правда не понимаешь? Я же придумал все эти истории! Моих персонажей на самом деле нет! Ни в Москве, ни в Хабаровске, ни в Урюпинске! Кого вы с Мишей собираетесь снимать на видео?

Марта вырвала свою руку из моей и с видимым раздражением ответила:

– Мы наймем десяток-другой студентов Театральной академии, арендуем нужные помещения и снимем все как надо. Эта штатовская баба, Мария Камминг, оплачивает расходы, так что мы ничего не теряем. Зато потом, после приемки снятых материалов, мы все получим неплохой куш в качестве гонорара.

До меня вдруг дошло, что Марта тоже решила заработать в этом проекте, и я догадливо завопил:

– A-а, так ты здесь тоже заработаешь!

– Ну да, – небрежно обронила Марта. – Мы с Мишей договорились распилить его долю пополам. Так что из нас троих тебе обломится больше всех. Понял наконец, обезьяна нечесаная?

– Понял я все, понял, – пробормотал я, возвращаясь к себе за стол.

Марта тоже вернулась к себе и уже оттуда небрежно бросила:

– Можешь, кстати, включить телефон. Я из него провод выдернула, очень сегодня доставали твои безумные читатели. Уже ответь им, что ли! В конце концов, сколько можно мучить людей таким откровенным равнодушием к их проблемам?

Я воткнул провод в розетку, и телефон действительно ожил, но звонил вовсе не читатель – это был адвокат, который радостно, как будто выиграл процесс, сообщил мне, что ему удалось перенести заседание суда во второй инстанции аж на две недели.

– А это хорошо? – спросил я недоуменно. – Может, лучше представить суду все наши доказательства?

– Иван Леопольдович, я же вам уже предлагал – несите в суд справку, что никаких торсионных полей нет. Не принесете? Ну вот, а раз так, то лучшей защитой будет затягивание процесса – может, им это надоест и они отвяжутся от нас.

Вспомнив бесцветные глазки наемных убийц из гильдии пельменных адвокатов, я убежденно ответил:

– Эти не отвяжутся.

Адвокат вздохнул и согласился:
– Честно говоря, я и сам так думаю.

Глава семнадцатая

Авария Камминг оказалась высокой и широкоплечей, но при этом симпатичной женщиной, с четкими, выразительными глазами, мягкими, чуть выпирающими скулами и милой улыбкой, единственным недостатком которой было то, что эта улыбка никогда не выключалась.

Еще эта женщина оказалась чернокожей, причем много темнее, чем я, и это обстоятельство при первом знакомстве отчего-то удивило меня больше всего. Впрочем, тетка она оказалась нормальная, и мы с ней сразу поладили, успев даже пару раз за минувшую неделю пропустить по рюмке водки.

– Хелоу, Иван, – улыбаясь точь-в-точь как акула в рекламе зубной пасты, приветствовала меня Мария Камминг, едва я вошел в приемную к Мише Болтянскому на очередное совещание, посвященное дальнейшим съемкам.

Первые две серии «Поля чудес», про самопальную «продажную» газету и про стирку долларов, мы сняли всего за три дня, причем сняли практически без проблем, и я уже было опрометчиво решил, что проблем и в самом деле никогда не будет, а еще до конца года я стану обладателем целой кучи денег, которую еще даже не придумал как потрачу. Макет «продажной газеты» и ее наполнение сочинил я на пару с Жорой Ляпиным, и Жора за сотню долларов согласился сыграть роль редактора-коммерсанта. Это оказалось так просто, что нам почти не понадобились подставные заказчики из числа студентов, пригнанных Мартой на заработки, – к машине, где сидел Жора с рекламой своей самопальной газеты, подходили с реальными заказами совершенно посторонние люди и с восторгом совали деньги, узнав, что в этот выходной в парке ЦПКиО можно не только купить мороженое, но и получить газету с фотографией и историей про себя любимого.

Тема про стирку долларов оказалась еще проще – арендованный на день ларек, как быстро оказалось, и без того являлся точкой нелегального обмена валюты, а заодно и местом скупки краденого, так что нам еще пришлось отбрыкиваться от незамысловатых предложений разных мутных личностей.

Увы, тему третьей серии «Поля чудес» Мария неожиданно отменила и решила отснять пару серий «Отдыха», причем, вместо отобранных нами довольно простеньких для съемок историй о казино и ресторанах, мертвой хваткой вцепилась в сюжет про бизнесмена, который променял свой джип на лошадь, а вторым выбрала историю про кидальщиков видеотехники.

Это были абсолютно нереализуемые желания, но говорить об этом вслух, разумеется, не стоило.

– Иван, я с большим удовольствием знакомиться с вашим текстом про лошадь. Но почему мы второй день не можем снимать про это фильм? – укоряла меня Мария на довольно сносном русском языке. Она, как быстро выяснилось, вообще была полиглотом и помимо русского знала еще с пяток европейских языков и парочку азиатских в придачу.

– Мария, – разводил я в ответ руками. – Этот бизнесмен на лошади не желает участвовать в съемках.

– Вы предлагали ему деньги? Ведь его время будет возмещено. Почему вы не можете убедить этого человека сделать шаги нам навстречу? В конце концов, снимайте скрытой камерой. Или давайте я сама с ним буду разговаривать. Сообщите мне его телефон, и я все улажу. – Мария требовательно постучала по столу тонким коричневым пальцем, и я понял, что никакие возражения больше приниматься не будут.

На этот случай у меня уже был приготовлен мобильный телефон Васильева, которого я не без труда убедил поучаствовать в нашей авантюре. Но у нас еще не было лошади, офиса бизнесмена, целого штата наемных служащих, хотя бы узнающих в лицо своего новоявленного хозяина, а главное – коллег-бизнесменов, непринужденно комментирующих в камеру неожиданную забаву приятеля. И все эти люди должны были соответственно выглядеть и говорить, чего на самом деле было добиться труднее всего. Между нами говоря, все эти студенты Театральной академии на самом деле оказались такими напыщенными и безнадежными идиотами, что я просто диву давался. Любой шимпанзе по сравнению с большинством из них – Эдди Мэрфи.

Телефон Васильева Мария от меня получила и тут же перезвонила по нему, но Валера, как мы и договаривались, на первый контакт сразу не пошел, а перенес встречу на завтрашний день. Мария расстроилась и решила по этому случаю закончить на сегодня с работой, отправившись в отель то ли спать, то пить, – она не очень внятно выразилась, а уточнять я не стал.

Оставшись втроем, мы уставились друг на друга в ожидании гениальных предложений по выходу из пиковой ситуации.

– Если бы кое-кто поменьше бы врал в своих текстах, нам бы не пришлось сейчас мозгами скрипеть, – неожиданно обвинил меня Миша, усевшись на свой огромный редакторский стол сверху и нервно болтая ногами в коричнево-ржавых брюках и ярко-сиреневых туфлях. Как я уже замечал, вкусы в одежде у него были весьма своеобразные.

Я уныло промолчал, а Марта вернула разговор в конструктивное русло:

– Давайте говорить только по делу. Сколько можно вытряхнуть из Камминг на съемку этого сюжета?

– Поверх стандартной штуки? Нисколько, – категорично отрезал Миша, для большей убедительности постучав носком туфли по ножке стола. – Она же смету заранее утвердила, ей нельзя превышать расходы, иначе их потом у нее же из зарплаты вычтут. Это же Америка, там все строго.

Марта повернулась ко мне:

– И какой у нас баланс?

Я достал свой ежедневник, раскрыл его на вчерашнем дне и зачитал безрадостный списочек:

– Аренда офиса с мебелью – не меньше, чем на неделю, – пятьсот баксов. Аренда коттеджа в Озерках – триста за день. Три сотрудника, студенты по пятьдесят баксов в день, итого сто пятьдесят, если уложимся в один день. Лошадь спокойная, со всеми причиндалами – аренда минимум сто баксов в день, причем там, в Сестрорецкой конюшне, еще кочевряжатся и хотят больше, а других конюшен я не знаю. Точки проезда: со скрипом согласились приглядеть за лошадью на парковке только охранники ИКЕА, а нам нужно как минимум еще одно казино, кинотеатр или ресторан. Пока все отказываются, да и в ИКЕА охранники тоже скоро откажутся, если предоплату не занесем – по сто баксов в рыло, а их там четверо. Плюс Валерке я обещал гонорар, двести за все сразу. И, конечно, оператору, Игорю Берутли, сто за съемочный день. Итого: тысяча семьсот пятьдесят долларов, если уложимся в один день. Но в один день такой сюжет мы точно не уложим, даже если все пойдет по плану, а так тоже не бывает, сами знаете. Плюс у Валерки нет приличного костюма, приличной обуви и приличной мобильной трубы. Плюс надо будет оплатить его счета в ресторанах и покупки в магазинах – он же должен будет там хоть что-нибудь купить для реалистичности?

– Кому бы говорить о реалистичности, только не тебе, трепло позорное, – немедленно огрызнулся Миша.

– Миша, – вступилась за меня Маша, – ты радуйся, что Валера у нас на лошади кататься будет. А если бы Ваня в своих фантазиях посадил его на бегемота, каково бы нам сейчас было? Ваня, почем нынче аренда бегемота за день?

– Фантазию про бегемота я бы в печать не пропустил, – сурово отрезал Миша.

Я подумал, что, когда поджимало время, он в печать пропускал и не такое, но вслух ничего говорить не стал, надоело мне с ним ругаться.

Марта забрала у меня еженедельник и, задумчиво поглядывая в мои каракули, принялась куда-то звонить.

– Алло, Ксюша? Привет, родная. У меня к тебе дело. Да нет, не сержусь. Да я уже забыла давно. Нет, говорю же – у меня деловой разговор. Ох, Ксюха, как ты меня утомляешь. Ты сразу скажи, поможешь мне или нет? Вот это другое дело. Мне нужен твой офис на один день. Точнее, в этом офисе надо снять на видео одного мужика, будто он там у вас хозяин. Нет, не псих. Нет, не маньяк. Но приедет на работу на лошади – у тебя там парковка по-прежнему такая же красивая, как и была? Почему псих? Так, я не понимаю – ты мне поможешь? Ну вот и отлично. Умница. Ладно-ладно, сейчас подъеду, все толком расскажу. Чмок.

Марта оторвалась от трубки и некоторое время молча смотрела на нее, а потом несколько раз встряхнула коротко стриженной головой, отгоняя какие-то непрошеные воспоминания.

– Будет у нас офис на халяву, – сказала она гордо. – Вычеркивай пять сотен. А, нет, даже шестьсот пятьдесят вычеркивай – студенты тоже будут не нужны, там Ксюха со своим персоналом поработает.

Я забрал у нее свой еженедельник, чтобы посмотреть, что у нас получится в остатке. Превышение составляло всего сотню, и Миша со вздохом достал ее из своего кармана и с еще более протяжным вздохом отдал ее мне. Тысячу долларов на эту съемку я еще раньше получил у Камминг без всяких сопроводительных звуков.

Марта встала:

– Я поехала договариваться. Если Ксюха скажет «да», давайте сразу завтра все и провернем. Звони своему менту, пусть на завтра день освобождает. Кстати, – она вдруг замерла в дверях, – а у тебя, в твоей экономической эротической фантазии, этот хмырь на лошади, он чем занимался? У Ксюхи туристическая фирма, и изображать что-нибудь другое в своем офисе она точно не позволит.

Чем занимался мой герой, я не помнил совершенно и потому вопросительно посмотрел на Мишу, но тот в ответ тоже недоуменно пожал плечами. Пришлось нам рыться в подшивке журналов, валявшихся на журнальном столике кабинета. Текст мы изучали, стоя плечом к плечу, и все трое одновременно хмыкнули, дочитав до конца. Про конкретный бизнес там, слава богу, не было сказано ни слова, но каждый наверняка подумал о том, как непросто будет снимать сам этот сюжет. Там столько всего наворочено! И чем я думал, когда его писал?

Еще я подумал о том, что лошади, кажется, лягаются. И если нанятое нами животное треснет ножкой хотя бы одну иномарку из тех, что обычно паркуют в центре города, нам придется нелегко.

Потом я представил полковника милиции Васильева, гарцующего на лошади посреди Невского проспекта, и, не удержавшись, начал хихикать, вытирая непрошеные слезы об рукава светлого шерстяного пальто, надетого нынче на Марте по случаю первого осеннего похолодания.

– Не плачь, Иванушка, – пожалела она меня, погладив по головке. – Главное, чтобы твоего мента завтра к работе не припахали.

Представив, как Васильев, опережая дежурный «козелок», прибывает на место происшествия на лошади, я заржал уже в голос, и Миша с Мартой с сочувствием уставились на меня.

– Ты чего это, Иван? – спросили они хором.

– Да вот подумал, что ослик – это было бы еще круче, – ответил я, снова заливаясь идиотским смехом.

Глава восемнадцатая

В этот день я еще успел примчаться в редакцию родного «Петербургского интеллигента», где меня ждала выволочка от Софьи.

– Зарубин, ваш текст про перекраску оружия, конечно, весьма остроумен, но, кроме обычных плоских шуточек, там еще должны быть комментарии федеральных чиновников. Почему их нет? – поносила меня Софья так, что было слышно на всех этажах нашей немаленькой редакции.

– Софья Андреевна, московские чиновники не считают нужным отвечать какой-то питерской газетенке, – скорбно отвечал я. – В тексте об этом написано. А в качестве комментариев с другой стороны есть ответ местных милицейских чинов, так что плюрализм мы соблюли, – отбрехивался я, не понимая, куда клонит мой главный редактор.

– Вот! Вот ответ от федерального министерства! – вдруг страшным голосом закричала Софья, размахивая огромным конвертом, утыканным гербовыми печатями.

Оказывается, эти жирные коты, эти толстозадые генеральские жабы из МВД устно, по телефону, послав меня на хрен, решили-таки отреагировать на мои вопросы письменно, накатав телегу моему начальству.

В письме, подписанном тем самым генералом, Леонардом Введеновым, который и затеял оружейную перекраску, очень подробно и с кошмарными деталями сообщались обстоятельства похищений людей на Северном Кавказе. Про каждый отрубленный палец рассказывалось отдельно и с большим знанием дела. В финале текста делался неожиданный вывод, что такие журналисты, как я, препятствуя мудрой инициативе министерства, льют воду на мельницу международного терроризма, в том числе и на мельницу пресловутой Аль-Кайеды. В связи с этим моему начальству недвусмысленно намекалось на необходимость сделать выводы о моем служебном соответствии.

Дочитав письмо до конца, я поднял глаза на Софью и, уже не сдерживая себя совершенно, тоже принялся орать:

– Вы что, не понимаете, что терроризм здесь ни при чем? Речь идет о банальной коррупции! Эти сволочи стригут деньги с десятков тысяч ЧОПов, вынужденных везти со всей страны оружие в одну фирму, подконтрольную милицейским генералам. При чем тут международный терроризм?! Неужели розовые ружья могут остановить Бен Ладена?!

Впрочем, приглядевшись, я заметил, что Софья улыбается, и до меня дошло, что она просто дразнила меня. Это с ней случается, особенно после того, как в каких-то далеких приемных, на неведомых нам начальственных коврах ей уже самой приходится отбиваться от идиотских претензий чиновничьей элиты.

– Что вы так кричите, Иван? – укоризненно спросила она меня почти шепотом, улыбаясь теперь лишь уголками губ. – Я просто сообщаю, что этот замечательный ответ мы будем вынуждены поставить рядом с вашим текстом. Полагаю, наши читатели в состоянии разобраться, где там международный терроризм, а где доморощенная коррупция. Идите уже, работайте.

Я вышел из кабинета Софьи в приемную, где меня, оказывается, все это время дожидался Вова.

– Ну что, сняли твой гениальный материал? – спросил он равнодушно, листая свой рабочий блокнотик. – Тогда на первую пойдет текст Коли Пасечкина, про маринады из грибов. А ты давай, думай срочно, чем свою полосу закрывать будешь.

Я панибратски похлопал его по плечу, и он поднял на меня удивленное лицо.

– Вова, не хочу тебя расстраивать, но идет мой текст. Мы с Софьей побеседовали, и она согласилась с моими доводами, – сказал я ему торжественно и, расправив плечи, направился к выходу.

– Чего?? Побеседовали? А то я не слышал, как вы там орали друг на друга, – бросил он недоверчиво и добавил мне в спину: – Лучше не ври мне, Зарубин. Я ведь сам сейчас у Софьи спрошу.

Я не стал удостаивать ответом эти вздорные обвинения, а просто, не оборачиваясь, показал ему средний палец и направился к себе в кабинет.

Возле дверей моего кабинета, неловко прислонившись к стене, стояла полноватая немолодая женщина в брезентовой куртке, и, подойдя поближе, я узнал ее – ко мне опять явилась Татьяна Николаевна Выхвын, мать Аманата Выхвына, исчезнувшего в Питере два месяца назад.

– Здравствуйте, – сказал я, погасив неуместную сейчас торжествующую улыбку и пробираясь к дверям кабинета, чтобы отпереть их. Поскольку в редакции с утра до вечера бродил разный неведомый люд, двери своих кабинетов здесь запирали, чтобы потом не разочаровываться в людях лишний раз.

Выхвын молчала, плотно сжав губы и отвернув в сторону свое кирпично-красное лицо, и я подумал, что случилось что-то ужасное вроде обнаружения трупа ее сына-студента.

Я наконец открыл дверь, и Выхвын вошла первой, сразу усевшись на стул для посетителей и вцепившись рукой в спинку второго стула так крепко, будто сейчас я примусь ее выгонять из своего кабинета.

Она не сняла куртку, и я, раздевшись, показал ей на вешалку:

– Можете повесить свою куртку сюда, – сказал я ей максимально любезно, но она лишь отмахнулась, не говоря ни слова.

Усевшись за свой стол, я включил компьютер и некоторое время смотрел, как он загружает операционную систему.

Выхвын тоже молчала, глядя на свои руки, теперь уже сложенные на коленях и нервно сцепленные в замок.

Мне пришлось нарушить молчание первым:

– Что-то случилось?

Она тут же кивнула, расцепила руки, и в них неожиданно оказалась небольшая фотография.

Она бережно передала мне цветной квадратик, и, заметив надписи на обратной стороне, я начал рассматривать документ с них. Ровным школьным почерком и простой шариковой ручкой на фотографии было написано: «Семен Эргерон, Анадырь».

С фотографии на меня смотрел типичный молодой оленевод, одетый, впрочем, весьма респектабельно – длинное манерное пальто, безупречно сидящие брюки, фирменные ботинки, дорогая шелковая рубашка. В общем, парнишка хоть сейчас годился в рекламу каких-нибудь концептуальных нарт с независимой подвеской полозьев.

– Ко мне муж приехал, сюда, в Петербург, – начала рассказывать Татьяна Николаевна. – Сказал, что у нас в Анадыре про похищения все уже знают. Только об этом и говорят. И не одного моего сыночка украли, а почти десять человек в Питере уже пропало!

У нее начали подрагивать губы, и она помолчала, пытаясь справиться с волнением.

Я кивнул ей обнадеживающе и сказал, чтобы просто заполнить неловкую паузу:

– Я знаю о похищении Эргерона. Я был в гостинице, откуда его похитили. Но там мало что видели.

– Я тоже там была, – неожиданно призналась Выхвын. – Мы с мужем нашли одного человека, ну, такой, живет не дома, а в других местах. В общем, такой худой человек…

– Бомж, – подсказал я, и она нехотя согласилась:

– Ну да, как бы бомж. Этот человек сидел там в кустах перед входом. И нам он сказал, что сидит там в кустах каждый день. И все видит, как чайка, когда смотрит за рыбой.

Я с усмешкой покачал головой и поинтересовался:

– Вы платили ему? Тогда он должен был вам рассказать массу интересных подробностей. К сожалению, вымышленных.

Она снова нервно сцепила руки перед собой и покачала головой:

– Нет, он не врал. Я вижу, когда врут. Он был пьяный, это так. Но он не врал нам.

– Ну и что же он вам рассказал? – спросил я нетерпеливо, желая уже закончить эту странную беседу. Смысла в ней никакого не видно, я же не чайка, у меня нет столько свободного времени, чтоб следить за рыбой.

Выхвын засуетилась, полезла в карман куртки, потом в другой и уже из последнего достала сложенный вчетверо лист бумаги:

– Вот что он рассказал.

Я развернул лист: «Трое, все мужчины. Молодые, не больше 22–25 лет. Образованные. Посадили в микроавтобус К 246 TM».

Я поднял брови:

– Почему он решил, что похитители были образованными?

– Этот худой мужчина, ну, бомж, рассказал, что раньше работал преподавателем биологии. И эти юноши употребляли слова из науки. Он узнал эти слова.

Я подумал, что у бомжа довольно бурная фантазия. Потом я вспомнил кое-что и снова спросил:

– Дежурная по этажу сказала, что Эргерона усаживали в такси. А этот ваш ученый бомжара говорит про микроавтобус.

Она развела руками:

– Он так сказал, мы так записали.

– Много вы ему заплатили?

– Нет, деньги не давали. Он попросил купить ему курицу, уже жареную. И водку. Мы купили. Хотите, вам тоже сейчас куплю? – спросила она так бесхитростно, что я даже не улыбнулся.

– Нет, не хочу, – я поднял руки и с нажимом на первое слово спросил: – Еще есть какие-то новости?

– Нет. – Она тут же понятливо встала и пошла к дверям. Я думал, что она что-нибудь скажет перед тем, как закрыть дверь, но она так была погружена в свои невеселые мысли, что даже не попрощалась.

Я загрузил кривую, купленную на нелегальном пиратском рынке, базу данных и поискал там микроавтобус с указанным номером. К моему величайшему удивлению, номер оказался реальным, и я переписал данные человека, за которым эта машина числилась.

В адресной базе я нашел его телефон и перезвонил.

Мне тут же, с первого гудка, ответил мягкий, вежливый мужской голос. Я нагло представился сотрудником ГИБДД, который ищет виновника ДТП, совершенного в минувшую пятницу с участием этого микроавтобуса.

Вежливый мужчина со сдержанным недоумением ответил, что продал свою машину еще два года назад. К сожалению, кому именно, он уже не помнит и телефоны не хранит. Мы расстались практически друзьями, но мой рабочий телефон вежливый автолюбитель все же попросил оставить, и мне пришлось дать ему дежурный номер первого попавшегося в справочнике МРЭО.

Глава девятнадцатая

Оператора Игоря Берутли нашла для Камминг Марта, поэтому подразумевалось, что этот неопрятный волосатый тип с заплетенной косичкой а-ля Стивен Сигал должен будет держать язык за зубами, если в процессе съемок заподозрит неладное. Но полной уверенности у меня в этом не было, а когда я начал с Мартой осторожный разговор о лояльности оператора, она грубо оборвала меня, посоветовав самому поменьше болтать.

Мы с Мартой сидели в микроавтобусе, арендованном Камминг на все время пребывания в Питере, и направлялись в Сестрорецк. На задних сиденьях автобуса расположились Берутли и Васильев и с утра пораньше наливались пивом за дружеской беседой. Они как-то сразу понравились друг другу и любую встречу теперь норовили обмыть как последнюю. Мне это очень не нравилось, но и скандалить на ровном месте тоже не хотелось. Может, наивно надеялся я, все и обойдется.

Марию удалось убедить не присутствовать на этих съемках. Накануне Валера связался с ней по телефону и дал согласие на участие в проекте, выставив единственное условие – минимум персонала в съемочной бригаде. Так что Камминг сейчас сидела у Миши в редакции и слушала его охотничьи рассказы – Болтянский славился своими нетривиальными загулами в самых неожиданных местах и с самыми странными людьми, о чем потом слагал эпические саги от имени вымышленных персонажей и печатал в собственном журнале в рубрике «Их нравы». Миша обещал нам продержаться до вечера, но таким упавшим голосом, что неясно было, почему он уже сейчас не просит прибавки к обговоренному гонорару.

Крнюшня оказалась длинным одноэтажным бараком, спрятанным в глубине хоть и огороженной, но крайне неухоженной территории. От шоссе к конюшне вела единственная дорожка, но по случаю осенней непогоды она оказалась непроходимой, и мы пошли цепочкой по пожухлой траве, по уже натоптанной предыдущими посетителями тропинке, идущей вдоль раскисшей от грязи дороги.

У обшарпанного крыльца нас дожидалась хмурая худощавая женщина в черном кожаном плаще и высоких черных резиновых сапогах. В руках она держала нечто вроде плетки, которой время от времени нервно обмахивала колени и плечи, хотя никаких комаров поблизости не наблюдалось.

Взглянув на меня, эта женщина еще более посуровела лицом, отчего стала похожей на охранницу концлагеря, по крайней мере, какими их изображали в фильмах про войну, и сказала, отрывисто бросая фразы, будто стреляя короткими очередями по цепочке набегавших партизан:

– Опять туристы. Опять мистеры пришли. Чтоб вас поразорвало там. В вашей поганой Америке. Наших лошадок мучить.

Марта подошла первой и, успокаивая странную гражданку, торопливо сказала ей:

– Тут все наши! Не надо так ругаться! Вы – Антонина Ивановна? Мы заказывали у вас аренду лошади на сегодня.

Строгая женщина хлестко ударила себя плеткой по голенищам сапог и, указывая на меня, горько произнесла:

– Ага, все «наши». Особенно вот этот. С пальмы только слез. Нашу лошадь ему подавай!

Я начал было опять свои упражнения с выдыханием воздуха через нос, чтобы сразу не послать матом эту странную тетку, но за меня все неожиданно сказал Берутли:

– Мать, ты тут кого сейчас изображаешь? Фрицев мы еще в сорок пятом отсюда выперли, так что оставь свой тупой расизм там, где взяла! Поняла, глупая женщина? Или нам следует отказаться от заказа, а перед уходом дать тебе в ухо?

«Глупая женщина» вдруг сразу как-то поникла, сгорбилась, и стало видно, что плащ у нее вовсе не эсэсовский, а доморощенного пошива плащ-палатка, да и на китайских сапожках показались непрошеные цветочные вензеля. Настоящей оставалась только плетка, но ее эта женщина поспешила убрать за пазуху.

– Никакой я не расист. Выдумают тоже. Деньги давайте! – сказала она как-то неуверенно, тем не менее с вызовом встав перед самой дверью конюшни, и я, криво улыбаясь, вручил ей зеленую сотенную купюру.

– Антонина Ивановна, нам бы какую-нибудь самую спокойную лошадь, – защебетала Марта, изо всех сил пытаясь разрядить обстановку. – Мы ведь снимаем кино о том, как человек может подружиться с лошадью, как эта дружба несет добро и свет всему миру, – принялась безудержно врать она, одной рукой взяв Антонину Ивановну под локоть, а другой слегка приобняв ее за узкие плечи.

Впрочем, это действительно подействовало – Антонина Ивановна размякла лицом и сказала, обращаясь, преимущественно, ко мне:

– Пошли уже. Получишь лошадь тихую. Хотя по уму тебе, конечно, лучше бы на зебре, – не удержалась она от колкости, ведя нас по длинному коридору конюшни в самый дальний ее закуток.

Самая тихая лошадь оказалась здоровенной каштановой кобылой с нечесаной гривой и огромными скорбными глазами. На лошади уже была надета вся необходимая сбруя, поэтому Антонина Иванова лишь вывела ее под уздцы из стойла и сказала, обращаясь опять ко мне:

– Залезай!

Я покачал головой и указал на Васильева:

– Командовать парадом будет он.

Антонина Ивановна вдруг вылупила на меня глаза, ахнула, прикрыв перчаткой рот, покраснела, а потом пробормотала:

– А ты че, по-русски разговариваешь?

Васильев вышел вперед и, весело сверкая глазами, ответил ей за меня:

– Это ж русский негр. Не слыхала про таких? В Африке недавно нашли, целое племя. Состоит из студентов, отчисленных из советских вузов за каннибальство.

Антонина Ивановна понимающе усмехнулась:

– Каннибальство – это ладно. Лишь бы лошадей не трогали. Чей паспорт мне в залог оставите? – вновь вернулась к строгому тону она.

Паспорт при себе был только у Берутли, и он отдал его с откровенным нежеланием и сомнением. Антонина Ивановна тоже взяла паспорт нашего оператора как бомбу, ежа и как бритву обоюдоострую, листая его потрепанные странички, не снимая перчаток.

– Паспорт гражданина России – самое дорогое, что у меня есть, мать, – доверительно сообщил ей Берутли, тряхнув косичкой.

– Лошадь-то подороже будет, – сухо напомнила Антонина Ивановна, в ответ неожиданно выудив из-под плаща свою длинную русую косу.

– Членами мериться не будем, – признал поражение наш оператор и отошел в сторонку.

Вот тут-то Васильев и полез на лошадь. Сначала он попытался запрыгнуть на нее с разбегу, как, наверное, видел не раз в приключенческих фильмах, но при попытке угнездить туфлю в стремени и навалиться туда затем всем своим телом, чтобы забраться выше, Валера сдвинул всю сбрую, перекосив ее так, что седло съехало на бок несчастной лошади. Тогда Валера обошел лошадь с другой стороны, но с той стороны стремена теперь задрались очень высоко, и поднять ногу туда не было никакой возможности.

– Что-то у вас тут все кривое, – возмущенно сказал Васильев Антонине Ивановне, указывая на перекосившуюся сбрую.

Та, не тронувшись с места, с сочувствием посмотрела на Валеру:

– А мне сказали, что ты целый день на ней ездить должен. В карты, что ли, проигрался?

Васильев благоразумно помалкивал, пока Антонина восстанавливала нанесенные кавалерийским наскоком повреждения, а потом сказал, обращаясь исключительно к Берутли:

– Помоги мне, что ли, умник.

Помогать пришлось и мне, и всем собравшимся тоже. Вчетвером мы кое-как запихали Валеру на лошадь и оставили там сидеть, а тем временем Антонина, сжалившись, наконец заговорила по-человечески, выдавая нам последние напутствия:

– Ксюша – лошадь спокойная, но очень мнительная. Если ей кажется, что туда ехать не надо, значит, не надо туда ехать. Никакого корма ей не давайте, но немножко печенья и сахара из рук седока она получить должна. Вообще, характером она точь-в-точь как ее тезка, ну, та самая телеведущая из шоу. Так что ориентируйтесь на эту бабу, ну и сами, конечно, соображайте.

Она вывела Ксюшу и Валеру из стойла, провела по конюшне, выдав еще парочку советов по управлению лошадью, а потом коридор неожиданно кончился и Валера бодро поскакал куда-то в осеннюю грязь.

Мы тепло попрощались с Антониной и отправились следом.

Надо сказать, что Васильев оказался вполне обучаемым кавалеристом – пока мы добирались до микроавтобуса, он трижды прогарцевал мимо нас, причем с таким видом, будто всю жизнь только на лошадях и ездил. Марта крикнула ему, уже из машины:

– Может, порепетируем здесь немного? – Но Валера, одним движением повода остановив Ксюшу, громко заявил:
– Пусть репетируют бездарности, а гримируются уроды!
У нас было три точки на маршруте, которые следовало снять в обязательном порядке: визит Валеры в супермаркет, посещение офиса и вечер в ресторане.

Первый сюжет решили снимать прямо в Сестрорецке – там обнаружился вполне сносный универсам, а главное, достаточных размеров стоянка при нем.

Валера бодро скакал по шоссе, мы ехали в микроавтобусе сзади, а Берутли из открытого окна делал видеозарисовки. Эта идиллия продолжалась до самого поворота к супермаркету, где нас отловил офицер ГИБДД. Он даже вышел из своей машины, чтобы наверняка остановить Валеру:

– Эй, ты! А ну стой! – закричал гаишник, замахав своей полосатой палкой перед мордой Ксюши.

Валера потянул поводья на себя и встал. Наш микроавтобус обогнал всадника и припарковался чуть впереди, а Берутли выбрался из машины и принялся снимать все происходящее с плеча, бегая, как заведенный, вокруг, в поисках нужного ракурса.

– Слышь, ты, турист, у тебя разрешение тут кататься есть? – спросил гаишнику Валеры, снисходительно оглядывая его стильный вельветовый костюм и замшевую куртку от кутюр, которые мы накануне не без проблем позаимствовали у Миши.

Валера недоуменно посмотрел на офицера сверху вниз и спросил:

– А какое тут еще нужно разрешение? Права, что ли? Так права есть.

– А-а-а, так у тебя нет ветеринарного разрешения? И сертификата соответствия нет? – вскричал гаишник, подбираясь к Валере поближе. – Тогда слезай с транспортного средства! Давай-давай, – начал подгонять Валеру гаишник, заметив, что тот не спешит подчиняться. – Слезай, тебе говорю! Нехай Антонина сама забирает свое животное, а ты дальше пешком пойдешь, в отделение, штраф платить. Или здесь плати, на месте.

– Да за что платить? Есть у меня права!

– Документом, удостоверяющим права гражданина Российской Федерации, является банкнота в 500 рублей, вложенная в любой другой документ, не являющийся документом, удостоверяющим права гражданина Российской Федерации, – на одном дыхании и без единой запинки произнес гаишник, явно гордясь собой.

Валера насупился, полез во внутренний карман куртки и достал оттуда красную книжицу:

– Старший оперуполномоченный уголовного розыска подполковник Васильев! А теперь ты, гуманоид, представься. Хочу знать, кого я в текущем месяце сажать буду за вымогательство на ровном месте.

Гаишник несколько секунд разглядывал удостоверение, меняя выражения лица с крайне изумленного на самое почтительное, а потом вдруг бросился к своей машине, где уселся с самым независимым видом, но, видимо на всякий случай, запер двери и даже поднял стекла. Там он включил рацию, и до нас донеслись обрывки его нервных выкриков:

– Опера верхом работают по трассе… Да, блин, верхом, на лошадях! Откуда я знаю… Пробивают наших… Передай Семену, чтоб держал себя в рамках… С ними телевидение…

«Телевидение», в лице Берутли, успело снять сценку со всех сторон и даже поводить жалом телекамеры в окна милицейской машины, окончательно деморализовав гаишника.

После чего Берутли с камерой вернулся в наш микроавтобус, а Валера, грозно нахмурившись, с очень деловым видом поскакал в супермаркет.

Мы поехали следом.

Удивительно, но на стоянке возле магазина визит Валеры никого не удивил – ни равнодушно суетящихся покупателей, ни парочку частных охранников, лениво слонявшихся по периметру заведения.

Васильев спешился, привязал лошадь к металлической ограде автостоянки и пошел было внутрь, но Берутли заорал, что не успел снять процесс парковки, и Валера, недовольно ворча, опять полез на Ксюшу. На этот раз у него это получилось достаточно ловко, и Берутли, отсняв несколько планов, картинно похлопал Валере. Валера в ответ сделал ему реверанс, помахав воображаемой мушкетерской шляпой, и ушел в магазин.

– Не знаете, что за придурки к нам заехали? – услышал я возле себя и, обернувшись, увидел встревоженное лицо мужчины лет пятидесяти, одетого в фирменную куртку универсама.

– Главный санитарный врач России прибыл, инкогнито. На инспекцию, разумеется, – объяснил я и отвернулся, чтобы спрятать лицо.

– Из Москвы? Сам? Так вот он какой! – поразились у меня за спиной, и тут же послышался удаляющийся топот.

Я повернулся, чтобы повнимательнее рассмотреть моего собеседника, но любопытный мужик уже убежал внутрь зала, и через огромные витрины универсама было видно, как он что-то яростно кричал там, собирая вокруг себя персонал в таких же ярких фирменных курточках и жилетах.

Я вернулся к микроавтобусу, раскрыл его боковую дверцу пошире и уселся в кресло, поглядывая на стоянку и магазин.

Марта, напротив, выбралась наружу и закурила, провожая взглядом Берутли, который с полной амуницией в виде телекамеры и штатива направился к стеклянным дверям.

– Ему там не накостыляют за несанкционированную съемку? – озаботилась Марта. – Может, сходишь с ним?

Сходить, наверное, следовало бы, хотя бы для того, чтобы помочь Берутли таскать здоровенный штатив, но меня внезапно обуяла такая лень, что даже говорить вдруг расхотелось.

– Все будет нормально, – еле выдавил я из себя и стал смотреть на церквушку рядом с универсамом. Там как раз закончилось какое-то мероприятие, и оттуда в большом количестве начал выходить на стоянку народ.

Колоритный мужик в длинном пальто, с бритым затылком, бычьей шеей, золотыми цепями на всех конечностях и прочими аксессуарами типичного братка, вышел из церкви с огромной двадцатилитровой бутылью воды. Он подошел к новехонькому «мерседесу» и принялся деятельно поливать машину водой из этой бутыли, стараясь, чтобы политой оказалась каждая деталь автомобиля.

– О как! – засмеялась Марта, указывая мне на братка.

– Святая вода – она чудеса творит, – убежденно заявил вдруг водитель нашего микроавтобуса, тоже, как оказалось, наблюдавший за этой сценкой. А я еще думал, отчего у него там, где в иномарках обычно красуется метка «airbag», приклеена иконка.

Как следует окропив «мерседес», браток с умилительно одухотворенным лицом бережно закупорил бутыль с остатками воды и уложил ее в багажник. Потом он сел за руль, резко газанул и неожиданно для всех сдал назад, с размаху въехав задним бампером в металлическое ограждение стоянки.

Ксюша громко заржала, топнув копытом по асфальту и повернув к «мерседесу» свои насмешливые карие глаза.

Марта тоже захихикала, слегка прикрыв рот ладошкой, но, напротив, деликатно отвернулась ко мне.

Браток выключил двигатель, медленно вышел из машины, и я увидел, какое у него стало растерянное лицо. С такими лицами обманутые вкладчики таращатся на объявление в арендованном офисе – о том, что фирма «XXX» покинула это помещение навсегда, вместе с деньгами и ушлым руководством.

Горестно осмотрев убитую в хлам фару и смятое в гармошку заднее крыло, браток со второй попытки отрыл багажник и вытащил оттуда бутыль со священной водой. Проорав что-то нечленораздельное, но очень выразительное, он шваркнул бутылью об асфальт, разбив ее в мелкую пыль, и с вызовом огляделся вокруг.

Тут, как специально, из магазина вышел Васильев, сопровождаемый толпой служащих в фирменных жилетиках. Им Валера указал на наш микроавтобус, и те принялись грузить в машину пакеты и коробки, попутно заискивающе улыбаясь мне и Марте.

Сам же Валера одним движением отвязал повод, красиво запрыгнул на Ксюшу и, дождавшись окончания погрузки, скомандовал нам:

– Поехали!

Браток с нескрываемым интересом проследил за манипуляциями Валеры и подошел к нему поближе:

– Слышь, братуха, а тебе так чего, в натуре кайфово или ты просто тачку на сервисе оставил?

Валера снисходительно посмотрел на него сверху вниз и сказал:

– У нас в Москве нормальные пацаны уже с год так катаются. Менты по хрен, пробки по хрен, и опять же бензина не надо. А овес нынче дешев. Так что только на лошадях и ездят теперь.

– Все? – недоверчиво спросил браток, поглядывая то на Васильева, то на Ксюшу.

– Не все, – с грустью ответил Валера. – Те, что покруче, те на боевых слонах зажигают. Но боевой слон – он таких денег стоит, – тут Валера зажмурился, качая головой, и едва не потерял равновесие.

Мне совсем не хотелось разочаровывать братка, ему наверняка хватило и одного недавнего разочарования. К тому же по выражению его лица я догадался, что Валере он не поверил и сейчас будет его бить.

– О величайший из великих санитаров, одной ногой пишущий сертификаты на небе, а другой – на земле. Повели уже трогаться нашему каравану, – прокричал я Валере, загоняя Марту и только что появившегося Берутли с камерой в салон.

– Повелеваю, – крикнул догадливый Васильев, пнул Ксюшу каблуками в толстые бока и поскакал со стоянки на шоссе. Я последним забрался в салон, закрыл дверь и послал на прощание воздушный поцелуй слишком медленно наливавшемуся злобой братку.

Впрочем, тот ничего в ответ делать не стал, лишь выразительно покрутил пальцем у виска и побрел к своей разбитой машине.

Я подумал, что наша, возможно, и впрямь странная компания ничуть не более сумасшедшая, чем сам этот браток, всерьез полагающий, что двадцать литров водопроводной воды могли защитить его авто от неприятностей, но крутить пальцем у виска в ответ не стал.
В конце концов, практика – критерий истины. И он только что в этом воочию убедился.

Глава двадцатая

Съемки «лошадиного» сюжета здорово вымотали именно меня. Валера вписался в свою роль просто на отлично и явно получал удовольствие от каждой сценки со своим участием, Марта спокойно работала, как режиссер, выстраивая высокохудожественные композиции, а Берутли так и вовсе не напрягался, банально отрабатывая суточный гонорар. И только я переживал каждую мелкую нестыковку, каждый конфликт, каждую проблему как личный упрек и бесился по каждому подобному поводу.

Марта тоже заметила это и, когда мы начали обсуждать причины, сказала, что я психую потому, что очень хочу доказать всем, особенно Мише, что мои выдуманные сюжеты имеют право на существование в реальности.

Впрочем, эти съемки закончились вполне удовлетворительно, и Камминг даже смогла быстро, всего в два дубля, записать стендап на фоне гарцующего возле «своего офиса» Валеры и обстоятельное интервью с ним. Насколько я понял, стендапы, то есть видео с корреспондентом в кадре, нужны были Камминг к каждому сюжету в качестве свидетельства ее причастности к съемкам. При этом всю прочую, самую нудную и черновую работу она откровенно свалила на нас, и мне, к примеру, впервые в жизни пришлось расписывать сценарии к собственным сюжетам. Хотя, конечно, за семьдесят тысяч долларов я был готов к фальсификации чего угодно – церемонии захоронения очередных царских останков, прямой трансляции фехтовального поединка между Путиным и Березовским или высадке российского миллиардера на Марсе в поисках офшора, недосягаемого для Генеральной прокуратуры.

Мы закончили работу около пяти часов вечера, и Берутли сам вызвался проводить Валеру с Ксюшей в Сестрорецк и обратно, поэтому мы с Мартой отдали ему микроавтобус с водителем, а сами потащились в редакцию на метро.

В редакции я собирался закончить текст про похищения, где должны были прозвучать новые, так пока и не озвученные подробности событий, а заодно пнуть ГУВД в целом и генерала Демченко в частности. Пнуть главк полагалось не только потому, что мне не нравился ленивый генерал и методы работы его подчиненных, но и за конкретное дело – налицо ведь был не только саботаж работы по раскрытию преступлений, но и очевидные потуги скрыть сам факт похищений. Впрочем, как я заметил, наш брат журналист особо не рвался отписываться по этой теме – за целый месяц в городских газетах вышло едва ли три-четыре заметки, а телевидение вообще помалкивало, хотя на все официальные пресс-конференции съемочные бригады таскались исправно. Надо ли говорить, что, если бы в Питере в течение двух месяцев исчезли десять американских индейцев, а не российских чукчей, в феерической истерике зашлись бы уже все телеканалы, включая федеральные и даже мировые? А уж штатные правозащитники тем временем наверняка бы взяли штурмом Смольный, Зимний и разобрали бы по кирпичику больницу имени Скворцова-Степанова.

Похоже, прав был пьяница-философ, друг Жоры Ляпина, – нет грантов, нет и правозащиты. Но тогда скажите мне, чем отличается деятельность общественного деятеля от нанятого за наличные профессионального адвоката? Если и те, и те работают только за хорошие призовые, а за идею только пьют потом на фуршетах, зачем мне ежеквартально полощут мозги о европейских демократических ценностях на душных журналистских семинарах от имени европейской общественности? Или они не знают, о чем сами ежедневно врут?

Марта поехала со мной. Ей нужно было сдать Жоре Ляпину фотоокно – каждую неделю Марте полагалось делать несколько достаточно банальных снимков, объединенных одной идеей или общим сюжетом вроде прилетевших (улетевших, опоздавших, утонувших и т. п.) грачей, и этими снимками наши редакторы радостно забивали целую полосу. Считалось, что подобная фишка делает наше издание более привлекательным и высокохудожественным, но все мы знали, что на самом деле секретариат просто испытывает жесточайший дефицит качественных текстов и огромные, но банальные фотографии спасают нас от позора белых пятен.

Увы, толком мне поработать в редакции так и не удалось – сначала я почти час потерял на телефонные беседы то с восторженными поклонниками текста про розовые ружья, то с их оппонентами из ГУВД, пока не догадался выключить телефон, к чертовой матери. Но тогда комментаторы начали являться лично, и до меня дошло, что сделать текст сегодня – не судьба.

Марта, с сочувствием поглядывавшая на меня со своего места, после ухода очередного посетителя вдруг предложила:

– Пошли отсюда. Я поменяла пять сотен из тех пяти призовых штук на рубли. Но одной мне надираться скучно.

Я одобрительно кивнул ей, но потом нахмурился и сказал, медленно и аккуратно подбирая слова:

– А разве тебе некому помочь в таком ответственном деле?

Марта отвернулась к окну, пристально изучая вывески на соседнем доме, и с деланным равнодушием ответила:

– Если ты про Ленку, то мы, похоже, поссорились. И потом, я предлагаю стол, а не постель. И вообще, еще один подобный вопрос, и я пойду одна.

Я, подчеркнуто молча, собрался в одну минуту, быстро нашел ключи от кабинета и вывел еще сердитую Марту за руку в коридор. Там, пока я запирал дверь, на меня накинулся очередной посетитель, но Марта, не моргнув глазом, сказала ему, что криминальный корреспондент еженедельника Иван Зарубин только что был госпитализирован с белой горячкой и вернется к своей ответственной работе лишь через три дня, в понедельник. Посетитель на удивление спокойно воспринял это возмутительное сообщение, деловито уточнив, когда можно будет в понедельник явиться к Зарубину – утром или днем. Марта милостиво разрешила являться с утра, причем пораньше, часикам к девяти, и, пока мы спускались с ней в лифте, я возмущенно выговаривал ей за эту гнусную выходку.

Марта только ухмылялась в ответ, а потом вдруг спросила, куда мы направляемся. Я, не раздумывая, брякнул:

– В ЛДМ поедем, – и только потом понял, что это действительно здравая идея. Во-первых, там можно не просто надраться, а еще и поиграть в разные подвижные игры вроде боулинга и бильярда, а во-вторых, мне очень хотелось побеседовать с ученым бомжом, свидетелем похищения. Если тот, конечно, в действительности существует и еще обретается в тамошних кустах. По случаю нашего неслыханного богатства на Петроградскую сторону мы решили ехать на машине, и я начал «голосовать» прямо на Невском. Из потока автомобилей к нам тут же направилось сразу несколько машин, но первой оказалась весьма приличного вида иномарка. Водитель, довольно молодой, спортивного вида парень, с короткой стрижкой темных волос, среди которых я углядел неожиданную седину, открыл нам дверь и задал лишь один вопрос:

– Куда?

Я подробно ответил и потом еще зачем-то бросил дурацкую фразу «деньгами не обижу», которую сам же очень не люблю.

Парень неожиданно улыбнулся на это, но потом снова посерьезнел и нажал на газ. Он ехал быстро, но без грубостей и рывков, заранее мягко притормаживая на красный и уверенно стартуя на зеленый.

У отеля мы оказались спустя пятнадцать минут, что в условиях пятничных пробок было просто потрясающим результатом. Я сказал об этом водителю и протянул ему триста рублей – вполне уместные для такой поездки деньги.

Парень, даже не взглянув на купюры, сказал:

– Не надо денег. Бывай.

Я не понял такого ответа и сначала решил было, что ему мало трех сотен. Но парень, чуть раздражаясь, опять сказал:

– Я не за деньги езжу. Просто подумать надо было. Денег у меня, тьфу-тьфу, хватает. Бывай, – добавил он с нажимом, и я решил не оставлять эти несчастные три сотни на «торпеде», как собирался. Кто его знает, еще драться полезет от неслыханной обиды.

Я вышел сам и помог выбраться Марте, и мы вместе смотрели, как иномарка, весьма престижная и дорогая, как я теперь увидел, легко разворачивается на стоянке перед гостиницей и выезжает оттуда на набережную. Пропуская поток машин, водитель бросил на нас последний взгляд и, улыбаясь совершенно детской, открытой улыбкой, показал мне большой палец да еще и подмигнул.

– Похоже, ты ему понравилась, – с неудовольствием заметил я, тут же взяв Марту под локоть, как будто у меня ее должны были сейчас отобрать.

Марта растянула губы в вялой усмешке и послушно пошла со мной под руку, с подозрительным смирением прижимаясь ко мне своим бедром, теплоту и упругость которого я чувствовал даже сквозь ее джинсы и пальто.

Впрочем, возле самого входа в отель мне пришлось оторваться от Марты. На лавочке, занесенной в кусты неведомыми хулиганами, сидел потертый жизнью мужичок в драном, зато ярко-красном пуховике. Мужичок ужинал пивом и какими-то невнятными кусками то ли пиццы, то ли пирогов.

– Подожди минутку, – бросил я Марте и оставил ее курить под навесом парадного входа, а сам почти побежал к бомжу, на ходу копаясь в карманах в поисках мелких денег.

Мужик не обратил на меня никакого внимания и продолжал трапезу, вдумчиво разглядывая каждый кусок, перед тем как укусить. Я молча смотрел на него, дожидаясь реакции на свой визит в гостиничные кустики.

– Бутылку не жди, самому нужна, – вдруг сказал он мне, с трудом проглатывая очередной кусок. – Или ты, черный брат, поссать сюда пришел? Так ссы, не стесняйся, мне по хрен, – разрешил он, принимаясь за следующий.

Я понял, что с этим типом незачем мудрить, и сказал:

– Ты, говорят, видел, как отсюда чукчу увозили? Неделю назад, в прошлую пятницу.

Бомж отложил недоеденный кусок и, показывая мне опустевшую бутылку, заявил:

– Информация нынче денег стоит, – повторил он киношный штамп. – Чего дашь?

Я вытащил из кармана сто рублей и протянул ему. Бомж быстро взял деньги, убрал их в карман и подвинулся на скамейке:

– Присаживайся, брат.

Я взглянул на эту скамейку и вдруг почувствовал, какой в этих кустах стоит тяжелый, просто убойный сортирный запах.

– Нет, садиться не буду. Ты мне скажи, какие такие ученые слова говорили те парни, которых ты видел?

Бомж ухмыльнулся и сказал:

– Ты таких слов не знаешь. Зачем тебе это?

Я сделал морду пострашнее и как мог грозно сказал ему:

– Ты че, козел, кидать меня надумал? Возвращай сотню, падла! – При этом я сделал шаг к скамейке, стараясь, однако, задержать дыхание, ибо волны невыносимой вони дошли уже не только до моего носа, но и глаз, так что глаза защипало.

Угроза оказалась действенной – бомж тут же вежливо привстал в полупоклоне, отложил свои куски и бутылку на краешек лавки и, торопливо сглотнув, подобострастно спросил:

– Что вам рассказать?

Дальше было просто – он вспомнил только два словосочетания, достоверно услышанные от трех молодых людей, которые сначала, вяло переругиваясь, курили перед входом в ожидании телефонного звонка, а потом зашли в отель и уже молча вывели оттуда молодого чукотского юношу, которого и усадили в микроавтобус.

Пресловутые умные слова я не поленился записать: «рецессивная аллель» и «доминантный самец». Бомж и впрямь оказался бывшим преподавателем биологии.

Выбираясь из поганых кустов, больше всего я боялся не увидеть у входа Марту, но она, по счастью, там еще стояла, уже без сигареты, зато с невесть откуда взявшейся банкой пива в руках. Рядом с ней стояли две совсем молоденькие девушки в вызывающе пошлых нарядах – одна в плюшевом красном платье, не прикрывающем даже трусов, вторая – в шортах, больше похожих на бикини, и майке с нарисованными сосками. Несмотря на нежаркий вечер, девицам было не холодно – во всяком случае, вида они не показывали.

Когда одна из них увидела меня, то не преминула громко высказаться:

– Молодой человек, как вам не стыдно писать возле отеля! А еще гость из дальнего зарубежья! Безобразие!

Вторая тут же подхватила эстафету:

– Неужели вы у себя в Африке так же себя ведете? И куда только смотрит Гаагский трибунал!

Я подошел поближе, намереваясь молча забрать Марту и пойти с ней в один из ресторанов отеля, но она вдруг мягко остановила мою руку и, указав на девиц, сказала:

– Знакомься, Ваня. Вот это – Маша, а это – Даша.

Я кивнул, обеим шлюхам сразу, после чего снова потянул Марту в отель:

– Бросай свое пиво и пошли.

К моему несказанному удивлению, Марта отрицательно покачала головой:

– Мы поедем в гости, – сказала она твердо.

Я молча тянул ее в сторону отеля, стараясь не смотреть на девиц, испепеляющих меня откровенно неприязненными взглядами.

– Марта. – Я наконец обрел дар речи и принялся убеждать ее, лихорадочно подбирая аргументы, но по ее застывшему, холодному лицу уже понимая, что отговорить от этой затеи никого уже не получится. – Какие гости? Ты хоть в паспорта этих клофелинщиц заглядывала? Тебя в этих гостях обнесут и выкинут на помойку, и хорошо, если только этим и ограничатся!

– Ты чего несешь, баклан траурный! – возмутилась Маша.

– Ты сам-то кто? Гиббон замызганный, студентишка дешевый! – заголосила Даша.

Я, не обращая внимания на выкрики местных шлюх, продолжил убеждать Марту:

– Ну, Марта, ну послушай меня, ну на кой черт они тебе сдались?

– А на кой черт тебе сдалась я? – с неожиданной яростью вьжрикнула мне в лицо Марта и, дернув плечом, освободилась от моей руки.

– Поехали уже, – сказала она и повернулась к своим новоявленным подругам. – Где ваша машина?

Ей показали на машину, серебристую «Ладу» из последних моделей, и они пошли туда гуськом: впереди Даша с сиськами на футболке, потом Маша с трусами, торчащими из-под платья, а следом – Марта. Моя Марта.

Я с отчаянием смотрел им вслед, не понимая, что это вдруг на нее нашло, когда Марта вдруг обернулась, сделала пару шагов мне навстречу и, виновато разведя руками где-то в районе своих бедер, негромко сказала:

– Приперло, понимаешь? Нет, ты не поймешь. Ну, все равно, не дуйся, – и, тут же повернувшись, почти побежала к машине.

Я, чуть помедлив, тоже побежал за ней. Женщины успели расположиться в салоне, все трое – на задних сиденьях, но окна были опущены, и я крикнул туда в совершенной истерике:

– Адрес, бляди! Говорите адрес вашего блядского притона! Если что будет не так, я вас там всех на клочки порву!

В ответ я услышал тоже нервный, почти плачущий голос Марты:

– Скажите ему! А то он и впрямь не успокоится.

Одна из девиц, то ли Даша, то ли Маша, хрен их разберет, высунула свою искаженную злобой мордашку из машины и с нескрываемым презрением процедила мне:

– Антоненко, шесть, квартира восемь. И учти, Отелло хренов, для тебя там будет только повышенный тариф – от двухсот пятидесяти за час. Копи деньги, чудило.

Я успел заметить, с каким любопытством посмотрел на меня в зеркало пожилой водитель «Лады», а потом там, в салоне, закричали в три глотки «пошел!», и машина, взвизгнув шинами, рванула со стоянки.

Я, наверное, минут десять тупо смотрел вслед серебристым «Жигулям», пока не услышал за своей спиной осторожную возню. Я обернулся и увидел двух молоденьких девиц, пытающихся прикурить на холодном ветру. Они были вызывающе пошло и потому очень легко для осенней непогоды одеты, но совсем не показывали вида, что им холодно.

– Привет! Меня зовут Маша, – сказала та, что была одета в прозрачную сетку-маечку и юбку с разрезом от пупка.

– А я – Даша, – сказала другая, в блестящем обтягивающем платье, сквозь которое видно было не только выдающуюся грудь девицы, но и каждый небрежно бритый волосок ее промежности.

Фигурки у обеих девушек были еще ничего, но лица казались настолько страшными, что на свидания или съем клиентов им следовало бы ходить со своей водкой.

– Антоненко, дом шесть? – уточнил я на всякий случай.

– Точно, – удивленно кивнула одна из шлюх.

Я порылся в карманах. Со вчерашней съемки у меня остались четыреста долларов, предусмотренных на оплату услуг охранников ИКЕА, которые нам так и не пригодились. Деньги следовало завтра вернуть Мише, но я подумал, что договорюсь с ним в счет ближайшего гонорара за «Поле чудес».

– Что я получу за двести долларов? – спросил я осторожно, памятуя о немаленьких тарифах, озвученных предыдущими девицами.

– Двести долларов? – переспросила одна из девиц с уважением. – За двести долларов, парень, ты поимеешь нас обеих во все дыры. Если, конечно, тебя хватит на двоих.

– Таких, черненьких, хватает и на троих, – озабоченно высказалась вторая. – Лучше скажи, у тебя деньги-то есть?

Я показал им две зеленые бумажки. Тогда первая нежно взяла меня за руку и повела к машине. На этот раз это был видавший виды «опель», но мне было все равно.

Я сел рядом с водителем, хотя обе девицы любезно приглашали меня к себе на задние сиденья. Но я действовал в каком-то совершеннейшем тумане, мне были совсем неинтересны эти вздорные пошлые бляди, при этом меня до дрожи в груди волновало, что сейчас там, на Антоненко, другие бляди делают с Мартой.

Какой-то чужой, весьма рассудительный и чрезвычайно мудрый голос твердил мне, что я делаю невероятную глупость, которая может мне стоить Марты. Но всю дорогу я отгонял этого излишне рассудительного собеседника, думая только об одном – сейчас я приеду в притон и увижу там Марту. Что будет дальше, я еще не придумал, но мне казалось, что дальше все как-то само образуется.

– У вас водка есть? – спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь, перед тем как мы выехали на Исаакиевскую площадь, тем самым оказавшись в минуте езды от цели.

Водила, с недоумением поглядывавший на меня всю дорогу, красноречиво щелкнул пальцами, и я протянул ему то, что нашел у себя в кармане куртки, – рублей триста разными купюрами.

Он на минуту притормозил, прямо на ночной площади, посреди шестиполосной дороги, и принялся считать мои деньги.

– Много дал, – сказал он наконец.

Я вяло взмахнул левой рукой и потом требовательно повернул ее ладонью вверх.

Водила осторожно вложил мне туда бутылку водки, и я тут же открыл ее, глотая прямо из горлышка обжигающую, но такую сладкую сейчас жидкость.

Машина тронулась, и я от неожиданности облился водкой от шеи до коленок.

Мы заехали во двор и встали. Я вышел, и обе девицы, не сговариваясь, взяли меня с двух сторон за руки, тесно прижавшись ко мне своими телами, и повели под этаким потешным конвоем в один из подъездов жилого дома.

Я прислушался к своим ощущениям и совершенно отчетливо осознал, что одно случайное прикосновение Марты возбуждает меня больше, чем все эти, такие смешные и глупые, старания этих несчастных блядей.

Они провели меня по темным, пахнущим болотной тиной и неведомой тухлятиной лестницам трех или четырех этажей, а потом вдруг перед нами открылась огромная дверь, и за ней я увидел просторный светлый холл со множеством дверей, большая часть которых была заперта.

Мои спутницы, не останавливаясь, повели меня к одной из открытых дверей, но я вдруг прервал свое мысленное оцепенение и встал посреди холла, упираясь всем телом осторожным попыткам тащить меня дальше, в один из закутков борделя.

– Ты чего, испугался? – почти шепотом спросила меня одна из девиц и вдруг обняла меня, доверчиво прижавшись всем своим маленьким, практически детским телом к моей бесчувственной груди.

Я с трудом отодрал ее от себя одной левой рукой. В правой я по-прежнему держал початую бутылку водки. Это был сейчас мой якорь, моя точка опоры, с помощью которой я собирался перевернуть здешний мир и отыскать мою пропавшую Марту.

– Где она? – спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь. – Где она?! – заорал я уже во весь голос, заметив, что мои спутницы не собираются мне отвечать, а лишь разинули рты и испуганно смотрят мне в глаза, медленно отступая ко входным дверям.

Сзади хлопнула дверь, и я с надеждой обернулся. Но из распахнутой двери показались два крепких мужика в спортивных костюмах. И костюмы, и мужики казались совершенно одинаковыми. Один из них подошел ко мне на расстояние шага и укоризненно спросил:

– Какие проблемы, братан?

Второй остался стоять на месте, демонстративно поигрывая мощными плечами, всякие бицепсы-трицепсы которых было видно даже под свободной спортивной курткой.

– Где Марта? – тупо спросил я у первого мужика, перехватывая в руке свою бутылку поудобнее, так чтобы можно было успеть треснуть донышком по голове хотя бы одного из этих страшных людей. Остатки водки тут же потекли мне в рукав, и я нетерпеливо стряхнул щекочущие капли на пол.

– Какая еще Марта? – не менее тупо переспросил меня первый мужик.

Второй прекратил показательные выступления, принявшись задумчиво почесывать бугристый затылок и уныло переминаться с ноги на ногу.

Тут как раз открылась еще одна из дверей, и появившаяся там юная мордашка показалась мне очень знакомой:

– Опять этот Отелло! Девчонки, вы гляньте, как самца колбасит! Пшел вон отсюда, фу, фу, мужлан тупорылый!

Меня вдруг больно резануло странное определение «самец», а потом еще добило это обидное собачье «фу», и я, зарычав от переполнявших меня восклицаний, рванул к двери, за которой пряталась уже совершенно раздетая, а потому неопознаваемая шлюха.

Кто из штатных бойцов выключил меня, я так и не понял, но до заветной двери дойти не получилось. В моем правом виске вдруг вспыхнула молния, и мягкая черная тьма приняла меня целиком, без остатка.

Глава двадцать первая

Долгий и мучительный кошмар последовательных провалов в совершенно абсурдные, но при этом потрясающе объемные, реалистичные галлюцинации, из которых мне удавалось вынести даже воспоминания о запахах окружавших меня людей, закончился одним мановением руки, вдруг похлопавшей меня по щеке. Я сразу, каким-то неведомым, звериным чутьем понял, что это рука Марты, и попробовал придержать ее возле себя еще хоть на одну лишнюю секунду. Но рука лишь раз снова хлопнула меня по лицу и исчезла. Чтобы понять, куда она девалась, мне все-таки пришлось открыть глаза, и я увидел Марту, со снисходительной улыбкой склонившуюся надо мной.

– Алкоголик! Маньяк! Дебошир! Пьяница! – перечислила она с плохо скрываемым одобрением.

Я попробовал приподнять голову, но тут же мутная волна зловонного удушья подкатила к самому горлу, а в глазах тревожно замерцали цветные круги. Аккуратно вернув голову на место, я начал водить по сторонам одними глазами, но даже это упражнение доставляло мне физическую боль.

Впрочем, я успел увидеть, что лежу голый, в светлой просторной комнате, на белоснежном белье самой мягкой постели из всех, на которых я когда-либо лежал. Эта постель была какой-то невероятно самодостаточной, и если лежать там недвижимо, чтобы не чувствовать ссадин и синяков, то даже простое ровное дыхание в подобном лежбище погружало в полновесную порнографическую истому.

На стене прямо передо мной красовался огромный плакат из советских времен – суровая девушка с лицом доярки укоризненно тыкала мускулистым пальцем в испуганную девушку с лицом радистки Кэт, а под этой сценкой красовалось набранное огромным шрифтом двустишие:

В поле, в квартире, в общественном месте —

везде надо думать о девичьей чести!

– Ты у меня, Ваня, – объяснила мне Марта, осторожно присаживаясь на краешек кровати. – Пришлось, понимаешь, нанимать специальных людей, чтобы тащить тебя, пьяного бегемота.

Я молча смотрел на нее, с трудом вспоминая подробности минувшей ночи. Марта в ответ так же пристально глядела на меня.

– А ты неплохо смотришься на белых простынях, – сказала она наконец. – Хоть сейчас снимай клип о шоколадном зайце.

Я протянул к ней руку и сказал, до конца еще не веря, что это не очередная галлюцинация:

– Иди ко мне.

Марта покачала головой:

– Ваня, ты же знаешь. Ничего не получится. К тому же у тебя башка разбита. Ты сейчас у нас просто живой труп.

Я приподнялся, усилием воли сдержав рвотные позывы, тут же снова рванувшиеся в горло, и, дотянувшись до нее рукой, потянул к себе.

Она, по-прежнему мягко улыбаясь, послушно подалась вперед, легко встряхнув плечами и сбросив с себя халат, и я увидел голую Марту, сидящую у меня на кровати.

Я оказался не готов к такому зрелищу и кончил, даже не успев толком прикоснуться к ее маленьким упругим мячикам-грудям. Она почувствовала мой финал и счастливо засмеялась:

– Похоже, я тебе слишком сильно нравлюсь, а, Ваня?

Я смог лишь кивнуть, закусив от огорчения губу.

Марта поцеловала меня небрежным сестринским поцелуем куда-то в нос и с видимым облегчением спрыгнула с кровати.

– Ванная свободна, – сказала она. – Вон там, за белой дверью.

Я тоже встал, не обращая больше внимания на тошноту и головокружение. Мне было стыдно и досадно, и я сейчас хотел как можно быстрее спрятаться от смеющейся Марты где угодно, хоть в туалете, хоть на балконе. Ванная воистину была спасением.

Я сразу встал под душ, закрыл глаза, и тут меня так повело, что удержаться на ногах не получилось, и я осел в ванну, сползая голой спиной по влажной холодной стенке. Несколько минут я приходил в себя, пытаясь заставить свое тело встать и вообще вести себя так, как полагается. Потом я подумал, что, если быстро помоюсь, смогу повторить попытку обладания Мартой и на этот раз эта попытка должна стать более удачной.

Выходя из ванной, я схватил самое большое полотенце из всех, вывешенных в ванной на стойке, и, торопливо вытираясь на ходу, вошел в спальню.

Марта стояла возле зеркала, внимательно рассматривая себя со всех сторон.

– Не знаешь, почему так? – спросила она меня, чуть обернувшись, но все-таки не отводя заинтересованного взгляда от зеркала. – Почему, надев кружевной черный лифчик, черные чулки и красные стринги, интеллигентный человек приобретает такой глупый вид? Что интересно, если красные стринги заменить сиреневенькими, вид у того же человека становится пошлым. Что же делать, Ванечка? Кто лучше – пошлая Марта или глупая Марта?

Я подошел к ней поближе и без слов обнял, даже не пытаясь сдерживать себя.

– Нет, Ваня, этого уже хватит! Не мучай себя и меня! Прекрати! – сказала мне Марта так сердито, что я сразу прекратил и взамен, натужно хихикнув, предложил ей:

– Сними стринги и надень очки. Сразу вернешь себе интеллигентный вид и заодно добавишь загадочности.

Марта уперла руки в бока и, возмущенно качая не чесанной с утра головой, ответила:

– Какая же, к черту, может быть загадочность, если стринги уже сняты? Эх ты, дурачина! Ничего-то ты не понимаешь в женской красоте.

Я извинительно развел руками и принялся бродить по спальне, разыскивая свои вещи. Я решил, что больше ни единым движением или словом не покажу Марте, как хочу ее. Не зря же нам два века талдычат – чем меньше женщину мы любим, тем она больше бла-бла-бла, не помню точно, как в оригинале, да и неважно это. Важно, что, согласно этой теории, мне следует демонстрировать свое полное равнодушие к Марте, а я, дурак, кидаюсь на нее, как доминантный самец на свежую самочку. Хватит, надо быть умнее.

Марта указала мне на мои вещи и уже совершенно чужим, деловым тоном сказала:

– Сегодня Камминг должна отбирать сценарии для съемок на понедельник. Ты бы подъехал к Мише, а то она там опять навыбирает, замучаемся выкручиваться. А еще лучше, написал бы ты нам, специально под съемки, парочку эксклюзивных сценариев с простым антуражем и доступными героями. Давай, а? – попросила она, подойдя ко мне поближе.

Я хмуро посмотрел на ее грудь, едва скрытую от меня кружевным лифчиком, на красные стринги, не скрывающие вообще ничего, и, обиженно вытянув губы, буркнул:

– Тебе от меня вечно нужно только Это.

Марта прыснула, заходясь в на редкость жизнерадостном смехе, и осторожно, бочком подойдя ко мне, поцеловала в плечо. Но потом тут же отошла, сообщив на прощание:

– За что я тебя действительно люблю, Ваня, так это за твои шутки. Напиши нам хорошие сценарии, и я тебе отдамся прямо в редакции «Интершума».

– Договорились, – быстро сказал я, на полном серьезе пытаясь поймать ее на слове.

– Шутка, – также быстро парировала она, снисходительно качая головой.

Писать тексты я отправился в редакцию «Петербургского интеллигента» – от квартиры Марты до родной редакции было всего три квартала пути, и я прошел это расстояние пешком, осторожно вышагивая по скользкой от извечной осенней мороси тротуарной плитке, заполонившей с недавних пор весь центр Петербурга.

Я перешагивал лужи и думал о нас с Мартой, а еще о том, что будет, если наша афера со съемками не сложится и я не заработаю всех этих сумасшедших денег, на которые уже совершенно серьезно стал рассчитывать в своих планах. Впрочем, планы не были оригинальными и включали в себя совершенно стандартный, общечеловеческий набор типичных удовольствий – несколько недель абсолютного безделья с любимой женщиной или детьми на фоне моря, солнца и разных тропических радостей. О том, что эти деньги, даже если я их получу, могут пойти на выплаты пельменным вымогателям, я старался не думать.
Зато я снова еще немного подумал о нас с Мартой и пришел к выводу, что самым большим страхом для человека, кроме Страха всех страхов, Страха неизвестности, является Страх перед любовью, на которую нельзя ответить взаимностью. Марта просто боится меня, точнее, боится любого проявления моих чувств, вот в чем все дело. Я еще раз уверил себя в том, что мне следует вести себя как можно более сдержанно, и даже шагать начал соответствующим образом – неторопливо и уверенно. Правда, тут же пару раз чуть не навернулся на скользком граните.
В субботу редакция была пуста – на все три этажа нашего скромного особнячка в центре города приходилась лишь одна живая душа, и та душа принадлежала совершенно невменяемому спросонок охраннику. Сначала я звонил в домофон, во дворе слыша, как надсадно трезвонит сирена на посту охраны. А потом проснувшийся наконец боец никак не хотел понимать, кому и зачем понадобилось идти на работу в субботу, и все норовил отослать меня в соседний с нашим особнячком пункт обмена валюты, отчего-то решив, что я именно туда и направляюсь.

Когда охранник наконец окончательно проснулся и разглядел мою черную физиономию в прицел своей видеокамеры, он озвучил для меня через динамики домофона еще одну причину, по которой не рад меня сегодня видеть:

– Да узнал я вас, Иван Леопольдович. Вас, пожалуй, не узнаешь, ха-ха. Но пускать на выходных теперь велено только тех, кто заранее записался в специальный журнал, – объяснил он, сочувственно вздыхая в микрофон.

– Кем велено? – спросил я у видеокамеры, попутно глупо озираясь в пустынном дворе в поисках то ли сочувствия, то ли помощников по взлому невероятных размеров и толщины металлической двери.

– Новые владельцы об этом приказ написали. Вот приказ, подписан новым генеральным директором Тупченко, – разъяснил мне охранник, но отключаться не стал, ожидая моих возражений.

Я подумал о том, что, если потащусь сейчас домой писать эти чертовы тексты, а потом снова поеду в центр, в редакцию «Интершума», согласовывать сценарии, потеряю не меньше трех часов на одну лишь дорогу. Это было очень не вовремя, и я спросил у охранника:

– А кто может принять решение, кроме Тупченко?

– Главный редактор, – с готовностью откликнулся охранник.

Я достал телефон и набрал номер Софьи. Она ответила не сразу, и голос у нее был очень недовольный.

– Здравствуйте, Софья Андреевна! Очень вы мне сейчас нужны. Простите, что беспокою по работе в субботу, – залебезил я в трубку самым позорным образом.

– Это верно. По субботам на даче – я еврей, – начиная веселиться, откликнулась Софья.

Я хмыкнул и сказал ей уже по-человечески:

– Меня охранник в редакцию не пускает. А мне работать надо. Помогите, а?

– Опять левыми халтурами промышляем, Зарубин? – строго спросила меня Софья, но, судя по голосу, строгость эта была напускной, совсем ненастоящей. Конечно, Софья знала, что всем ее сотрудникам приходилось работать на десятки прочих изданий, чтобы как-то сводить концы с концами.

– Увы, и впрямь промышляем халтурами, но токмо волею пославшей мя жены, – начал было гундосить я, но Софья тут же оборвала меня и спросила:

– Какой там телефон у охраны?

Я переспросил это в видеокамеру, и охранник, с интересом внимающий нашей беседе, тут же продиктовал свой городской телефонный номер. Софья его услышала, сказала, что сейчас перезвонит, но напоследок не удержалась от укола, творчески процитировав самый мой любимый телефильм:

– Зарубин! При всей вашей инфантильности, для детского сада вы уже слишком громоздки! – и немедленно отключилась, оставив меня сочинять остроумные ответы в гулкую пустоту нашего двора-колодца.

Охранник пустил меня внутрь уже через минуту, и я наконец ввалился к себе в кабинет, быстро включая свет, компьютер и электрический чайник.

Только раздевшись, вяло пополоскавшись в раковине туалета и наконец усевшись перед своим рабочим компьютером с чашкой кофе, я осознал, что голова моя пуста и у меня нет ни малейшего шанса сочинить сейчас что-нибудь достойное журнала «Интершум» и, тем более, достойное документального фильма Марии Камминг. Не слышны были в моем мозгу даже шорохи.

Как только я понял это и охватившее меня отчаяние заполонило мое тело от пяток до самой макушки, я вдруг замер, прислушиваясь к скрипам стен и половиц безлюдного сейчас редакционного особняка. Через минуту оцепенение покинуло меня, а взамен явилась идея, которая заставила пальцы лихорадочно стучать по клавишам компьютера.

Еще через час я поставил точку в материале и начал думать о том, действительно ли новый сюжет будет так просто снять на видео, как мне кажется. Я с полчаса обдумывал возможные варианты, но, в конце концов, решил, что это и впрямь будет один из самых простых сценариев. Ведь ничего, кроме стандартного офиса и десятка самых незатейливых артистов, хоть бы и студентов Театральной академии, нам здесь не понадобится.

Потом мне надоело думать ни о чем, и я открыл девственно чистую страничку текстового редактора, в надежде, что меня снова осенит и я сделаю сегодня хотя бы два сюжета.
Увы, на этот раз Муза слонялась где-то слишком далеко от меня. Тогда я вошел в Сеть и начал там лазать наугад, изучая последние новости или знакомясь с чужой перебранкой по разным вздорным поводам. Из свежих российских новостей меня зацепило сообщение о том, что наш многомудрый парламент принял закон, позволяющий религиозным организациям не платить налоги. Я и так и эдак повертел в мыслях эту чудную новость и очень быстро понял, какой простой тут может получиться сюжет.

...

«Напрасно наши бизнесмены клянут российское налоговое законодательство. Если правильно читать его мудрые статьи да еще при этом слегка шевелить извилинами, заработать можно больше, чем на любой пирамиде. Причем законно.

Братья Супрядкины умеют и читать, и шевелить, поэтому на жизнь, и тем паче на законы не жалуются. За последний год они ввезли в Россию умопомрачительное количество спортивных матов, татами и ковровых покрытий, не заплатив таможне ни цента пошлины. Более того, продают свой товар братцы по очень божеской цене, ибо вовсе не платят НДС. А еще у них льготное налогообложение. Понятно, почему бизнес у Супрядкиных уверенно прет в гору?

Потому что они занимаются богоугодным делом. Оформив полтора года назад в Краснодарском управлении юстиции устав религиозной организации под впечатляющим названием „Восточная община“, они законно избежали всех упомянутых государственных поборов. Дело в том, что, согласно уставу, все добро, на котором они специализируются, – татами и ковровые покрытия, – теперь является неотъемлемой частью их абстрактного „восточного культа“. А ни ввоз, ни продажа культовых предметов по российскому закону „О деятельности религиозных организаций“ не может облагаться никакими поборами.

– Я понимаю, что эти умники из „Восточной общины“ никакие не буддисты или кем там они себя называют, – говорит чиновник местной налоговой службы, – но сделать ничего не могу. Пытались цеплять их на продаже уже внутри страны – так они, поганцы, своих покупателей в общину записывают. И все, не подкопаешься – недавно три спортивных союза закупились у них под завязку, потому что дешево, и все представили списки, что являются членами общины. Еще и себе льгот требуют, черт бы их всех побрал со всеми их богами.

По весьма приблизительной оценке этого материалиста-полицейского, не пожелавшего, кстати, представляться, братья Супрядкины уже сэкономили себе не меньше миллиона рублей на таможенных пошлинах и еще около двух миллионов – на льготном налогообложении. Теперь краснодарский материалист искренне опасается, что по правоверным стопам религиозных братьев повалят все местные предприниматели.

А что, закон не запрещает объявлять предметом культа ни автомобили, ни даже компьютеры или баклажанную икру. И если наши крупнейшие поставщики, скажем, импортной электроники объявят какой-нибудь „Интел Пентиум“ своим духовным лидером – по закону их также придется освободить от всех государственных поборов.

Слава Великому Макинтошу и брату его, Святому Пентиуму Калифорнийскому. И чудакам из Госдумы, принявшим мудрый закон, тоже слава.

Аминь».

Этот текст дался мне так легко, что я с разгону решил было навалять еще парочку таких же, но, случайно взглянув на часы, понял, что пора уже бежать к Мише в редакцию – пока Камминг не учудила какой-нибудь вольности, выбирая за нас сюжеты для съемок.

Впрочем, Миша позвонил сам. Он говорил тихо, поскольку Камминг, похоже, находилась где-то неподалеку, и мне приходилось по нескольку раз переспрашивать его:

– Иван, в редакцию вчера вечером звонили какие-то чины из московского налогового управления. Их интересуют координаты столичных фирм, упомянутых в «Поле чудес».

– Что-что их интересует?

– Телефоны, адреса, пароли, явки! – раздражаясь, сорвался на крик Миша. Потом, снова понизив голос, он закончил тревожным шепотом: – В понедельник они обещают прислать своего человека к нам в офис. И что мне прикажешь делать?

– Послать их на хрен, – предложил я легкомысленно.

– Не получится, – тут же ответил Миша. – У нас самих не все очень красиво складывается в местной налоговой, и столичные крысы об этом уже знают. Короче, если ты не найдешь способ объясниться с ними, нам придется туго. Придумай что-нибудь.

– Миш, но ведь мы не обязаны ничего им сообщать. Согласно закону о СМИ, журналист вправе не раскрывать источники своей информации. Только суд может обязать…

– Иди ты в жопу со своими законами! – снова начал орать на меня Миша, разъярившись уже не на шутку. – Они нас не по закону, а по понятиям будут опускать! Ты где живешь, в Нью-Йорке?!

Я подумал немного и решил тоже в ответ поорать на него, для профилактики:

– Миша, бляха-муха! Ты попросил меня надинамить твоих читателей – и я это сделал. Ты захотел, чтобы я обманул американских телезрителей, – о’кей, я делаю и это. Но теперь ты хочешь, чтобы я наколол столичную налоговую! Ты не слишком многого хочешь от меня, а, Миша? Это даже у Ходорковского не получилось. Давай просто скажем налоговикам правду – что я все это придумал, что нет в реальности никаких фирм, и они тут же отвянут. Навсегда.

Миша на удивление безропотно выслушал мою длинную нервную реплику и очень скорбным, сдержанным голосом ответил:

– Я думал об этом. Но столичные мытари не просто так к нам обратились, а по депутатскому запросу какого-то идиота из московской думы. Соответственно, если мы им письменно ответим, что рубрика «Поле чудес» является вымышленной, они передадут этот ответ в местный парламент. А там своя пресс-служба, толпа прикормленных журналистов и все такое прочее. Короче, обязательно поднимется скандальчик, который выплеснется в прессу и Интернет. Потешаться будут не над нами – тоже мне новость, в глянцевом журнале напечатали херню. Потешаться будут над этим депутатом-идиотом, который очевидную херню принял за реальность. А у депутата наверняка есть политические оппоненты или даже личные враги, которые раздуют тему, как сумеют. Тогда этот скандальчик с депутатом могут заметить американские коллеги Камминг – они же по России специализируются, газеты читают, Сеть вычитывают старательно. Ты все понял, или тебе дальше объяснять? – поинтересовался он.

Я подумал, что вероятность такого развития событий все-таки очень невелика, и сказал Мише об этом. Он тут же заявил, что вероятность получения нами десятков тысяч долларов в качестве гонораров тоже невелика, но, если скандал дойдет до Камминг, эта вероятность станет и вовсе нулевой.

Мы договорились, что я сейчас приеду и порадую Мишу какой-нибудь идей.

– Кстати, – сказал он мне язвительно, – письма заберешь.

– Какие письма? – не понял я.

– Читательские. Моя секретарша на прошлой неделе ходила на почту, и ей вручили больше сотни писем, со всех концов нашей необъятной. Все письма – автору рубрик «Поле чудес» и «Отдых».

– Чего пишут? – живо заинтересовался я.

– В основном просят помочь связаться с героями сюжетов, – хихикнул Миша. – Люди хотят наладить такой же бизнес, что ты придумал, в своих городах, и им нужны советы по раскрутке. Ну, чего отвечать будешь – координаты героев дашь или советами ограничишься?

– Миш, ну почему люди такие доверчивые идиоты? – воскликнул я, не надеясь, впрочем, на ответ.

– Потому что мы их такими делаем, – жестко ответил он и повесил трубку.

Глава двадцать вторая

Моя первая неформальная встреча с Камминг оказалась совершенно непохожей на две предыдущие, сугубо официальные беседы, когда мы только знакомились, осторожно нащупывая точки соприкосновения, и когда она уже давала мне задания, жестко очерчивая рамки будущих сценариев, но снисходительно позволяя мне сохранить неполиткорректные, с точки зрения американского менталитета, комментарии главных героев по разным поводам и событиям.

Насколько я понял технологию процесса, от нас требовалось выдать две-три цифровых кассеты видео на каждый сюжет, с качественным исходным материалом, а монтаж, перевод и тем более начитку закадрового текста Камминг собиралась делать у себя в Нью-Йорке. Так что работа, в теории требовавшая месяцев трех-четырех интенсивной творческой активности, свелась к банальной реконструкции наиболее ходовых сюжетов журнальных рубрик «Интершума» да разрешению проистекающих из этой реконструкции достаточно простых житейских проблем.

В этот субботний вечер в редакции «Интершума» Камминг вела себя несколько более своеобразно – она, во-первых, явилась туда в совершенно потрясающем, с моей точки зрения, вечернем платье, а во-вторых, сама, без подсказок, купила по дороге литровую бутылку виски.

Едва я явился в офис, Миша, встретив меня на пороге, посмотрел мне в глаза более чем выразительно, и я, еще не видя Камминг, ее чертового платья и виски, угадал всю последующую диспозицию и тут же сказал Мише все, что думаю:

– Миша, я не собираюсь за ней ухаживать. Если ты всерьез на это рассчитывал, значит, ты самый глупый редактор на свете.

Миша подозрительно легко не обиделся, а только пробухтел в ответ аккуратные фразы про необходимость «не делать резких движений» и помнить, что «ты не один в команде».

Но когда я увидел Марию, все мои возражения остались где-то за порогом редакции. Она уже открыла свою бутылку и сидела в высоком офисном кресле со стаканом виски в тонкой коричневой руке, положив длинные шоколадные ноги друг на дружку так, что мне стали видны возмутительно белые трусики.

Она, со странной улыбкой глядя на меня, пригубила стакан, и до меня вдруг дошло, что передо мной сидит вовсе не заказчик крайне выгодного финансового предприятия, а симпатичная женщина лет тридцати пяти, с профессионально сделанной в тренажерных залах фигурой и угадываемым в каждом движении немалым чувственным опытом.

Разумеется, мне тут же захотелось ее трахнуть. Это было абсолютно искреннее, ничем другим, кроме естественных природных чувств, не обусловленное желание, закономерно возникшее в перегретом мозгу задерганного жизнью репортера-самца. Если бы не Миша, я бы, наверное, так бы и поступил, трахнув ее в этом кресле безо всяких глупых предисловий, и только потом сказал бы ей сакраментальное «здравствуйте».

Но Миша быстро вошел в кабинет следом за мной и принялся надсадно кашлять, обозначив свое присутствие сверх всякой меры.

Поэтому я просто сел в кресло рядом с Камминг и сказал ей:

– Здравствуйте!

Она привычно растянула губы до ушей, улыбаясь мне, как родному, и указала стаканом на бутылку:

– Привет, Иван! Присоединяйтесь. В субботу это возможно, не правда ли?

Это был вопрос человека, до конца не уверенного в том, можно ли в России пить по субботам. Мне показалось очень важным убедить Марию в том, что у нас это действительно возможно, причем именно по субботам, и, конечно, только поэтому я налил себе полный стакан и тут же быстро отхлебнул оттуда, догоняя мою собеседницу.

Миша тут же захлопотал, притащив нам с Камминг столик на колесах, на котором стояла вазочка с крекерами и еще чем-то таким же невнятным, а на обратном пути от кресел к редакционной кухне Миша вдруг ополовинил мой стакан, быстро отлив мой виски в свою кофейную чашку, и пошел себе дальше, как будто ничего и не было. Сомневается, значит, в моих потребительских возможностях.

– Ну что, Иван Леопольдович, – обратилась ко мне Камминг, улыбаясь теперь уже одними лишь уголками губ, – вы готовы представить сценарии по сюжетам десятого номера «Интершума»?

Я начал было всерьез вспоминать, что там такого было наворочено в десятом номере, но Камминг тут же устало махнула мне рукой. Затем она отпила немаленький глоток из своего стакана и сказала вдруг, с умилительно торжественным видом:

– Лайф из лайф, не правда ли? Жизнь – это такая сложная штука.

Я внимательно посмотрел на нее, чуть пригубил в ответ свой виски и на эту банальность решил промолчать. Мне показалось, что Камминг неожиданно быстро надралась сверх всякой меры, но непонятно было, когда она успела это сделать.

Миша снова объявился в кабинете, притащив большую запотевшую бутылку кока-колы и поднос с высокими стаканами. Постояв с минуту посреди своего кабинета, Миша оглядел диспозицию, потом нагло, никого не стесняясь, вымерил шагами расстояние между мною и Камминг и вышел, бросив напоследок на меня укоризненный взгляд.

Камминг ничего этого не видела. Она презрительно прищурилась на кока-колу и уже не проговорила, а промычала мне глубоким сопрано:

– Иван, мы должны обсуждать все вопросы с вашими текстами очень подробно. Надо очень подробно. Очень глубоко. Как можно глубже. Обсуждать все вопросы.

Она встала со своего кресла и нетвердой походкой направилась к моему креслу. Лицо у нее вдруг стало абсолютно бессмысленное, как-то вдруг расплылись брови, губы, даже тело – все, что доселе казалось таким твердым и жестким, будто высеченным из черного мрамора, сейчас оказалось слепленным из мороженого крем-брюле и теперь откровенно таяло прямо на меня, капая каплями виски на мои брюки и рубашку.

Это зрелище оказалось омерзительным. Я быстро встал со своего кресла и, не думая об этикете, такте или тому подобной ерунде, бегом бросился в коридор, где лоб в лоб снова столкнулся с Мишей. Миша направлялся к нам в кабинет с очередной порцией льда.

– Миш, я пошел отсюда, – сказал я ему почему-то шепотом и сделал пару неуверенных шагов к дверям.

– Ты что, охренел? – искренне удивился он, отставив лед в сторону и схватив меня за локоть.

Я виновато смотрел на него и не знал, что говорить. Я и сам не понимал, как так получается, что еще полчаса назад казавшаяся столь желанной и привлекательной женщина вдруг становится отвратительной медузой, от которой хочется немедленно сбежать.

– Миша, она очень надралась, – сказал я так, как будто это все сразу объясняло.

– Ну и что? Так даже проще, – резонно заявил Миша, еще крепче вцепляясь мне в локоть.

– Я пошел, – упрямо сообщил я Мише, деликатно выкручиваясь из его неумелого захвата.

– Иван, ты должен ее трахнуть! – приказал мне главный редактор, сурово нахмурив брови, но оставив попытки удержать меня руками.

– Почему это именно я должен ее трахать? – возмутился я, осторожно продвинувшись еще на пару метров к вожделенным наружным дверям.

– Потому что я расист, – неожиданно признался мне Миша, тяжело вздохнув. – У меня с ней ни за что не получится. Я буду очень переживать за наше неполноценное потомство, – едва не плача, объяснил он, а потом, понизив голос и доверительно положив мне руку на плечо, просто сказал: – Да потому, что презервативов у меня с собой нет, балда!

Тут его качнуло, и я понял, что Миша пьян не меньше, чем Мария. Мне стало весело.

– Да-a, не думал я, что мой редактор окажется таким дремучим ксенофобом! – вскричал я во весь голос, как на митинге в защиту толерантности, но тут в коридоре показалась Камминг, практически снявшая с себя свое роскошное платье.

Она протянула к нам свои тонкие шоколадные руки, но мы оба смотрели не на руки, а на вывалившуюся из платья грудь и полоску белых стрингов. Это выглядело неплохо, но тут я перевел взгляд на ее лицо и немедленно пожалел об этом – невыносимо приторная, омерзительно сладкая гримаса, предназначенная для выражения страсти, на самом деле выражала последнюю степень опьянения упившейся в хлам самки, еще недавно бывшей весьма желанной и аппетитной женщиной. Камминг, похоже, сейчас вообще себя не контролировала – из уголков ее губ стекало по струйке коричневой слюны, подкрашенной колой или виски, тушь под глазами размазалась по ставшим вдруг неожиданно заметными скулам, а запах перегара от нее валил такой, что я без звука отпер дверь, выскочил в коридор и, захлопнув ее с той стороны, для надежности еще и привалился на пару минут спиной к холодной стали – отойти от ужасного зрелища и выиграть себе пару минут для дальнейшего бегства.

Из-за двери вдруг донеслись страшные крики Миши. Я подумал, что этот вечер будет для него серьезным испытанием, и искренне пожелал ему стойкости, мужества, а также случайно завалявшегося в кармане презерватива. После чего в три прыжка пересек коридор, выскочил на лестничную площадку и влетел в гостеприимно открытый лифт.
Выбираясь на улицу, я еще и телефон отключил, чтобы окончательно вычеркнуть этот вечер из своей жизни.

Глава двадцать третья

Бывают дни, похожие надень расплаты за всю халяву, что на тебя однажды сваливалась с небес, – за все заветные удачи, когда работа спорилась сама, идеи приходили косяками, а темы воплощались в материал простым сложением новостного повода, читательского письма и комментария неумного, а потому излишне откровенного чиновника. Причем эти случайные, по сути, материалы затем вдруг покупали за наличные сразу две газеты, три журнала и один глупый, зато богатый телевизионный продюсер, и ты потом неделю мог не работать, а лениво слоняться по Сети, изучая новости и сплетни.

Дни Расплаты в этом смысле проходят ровно наоборот – каждая минута такого дня наполнена безумной беготней, невероятной ответственностью и сотнями строк, «с колес» отправляющихся по десяткам адресатов. В этот день тебе вдруг звонят все те люди, от которых ты месяцами безуспешно и даже со скандалами добивался комментариев, в твой кабинет с усталыми, но довольными лицами являются объявленные в международный розыск негодяи, знакомые и незнакомые политики вдруг выдают именно тебе сенсационные подробности по проблемам, о существовании которых ты даже не подозревал, а по радио сообщают о присуждении тебе безденежной, зато почетной премии от имени горластой международной организации, которую ты вообще-то четырежды предал анафеме на страницах своей газеты.

Еще в День Расплаты не платят вознаграждений. Никаких – ни в рублях, ни в валюте. Даже сдачи с пива может не обломиться. В такие дни ты работаешь исключительно на будущее, наивно полагая, что оно у тебя есть.

В этом году День Расплаты случился у меня в понедельник. Я сразу об этом догадался, едва продрал глаза, ибо в этих глазах отнюдь не немым, а очень даже громким укором показалась Катя. Она была уже одета и накрашена, а значит, я опять проспал главное, что может проспать в этой жизни беспечный отец, – ежеутренние проводы детей в школу.

– Ты, конечно, можешь спать и дальше. Мне не привыкать, – горько сказала Катька, нервным движением поправляя высокую копну крашенных в нечто лиловое волос.

Я сел на кровати, смиренно сложив руки на одеяле, и даже показательно прочистил уши пальцем, чтобы Катька не подумала, что я загодя напихал туда берушей.

– Сегодня на завтрак дети доели последний кусочек ветчины, – сообщила мне жена, и я ужаснулся открывшейся мне картинке воспоминаний из какого-то документального телерепортажа: голодающие дети Африки бродят среди саванны в поисках съедобных корешков. Я тут же подумал, что ни Тимофей, ни, тем более, старший, Антоха, никаких подобных корешков сроду не найдут. Опять ведь мне придется искать.

– А еще, дорогой, – сказала Катька с откровенным нажимом, – у меня нет ни рубля, чтобы сделать пирсинг. У нас все в офисе уже сделали! Все, кроме меня! И это не смешно!

– Что же делать? – по-прежнему смиренно полюбопытствовал я, мысленно прикидывая ожидаемую стоимость услуги. Кажется, Марта однажды что-то говорила про сто евро за деталь, если я все помню правильно.

Но у меня в карманах было пусто – слава Второму закону Ньютона, четыре сотни с прошлой съемки я в борделе не посеял, и не профукал, и даже никому не подарил. Поэтому я их вернул изумленному донельзя Михаилу уже на следующий день. А вот аванс он мне, зараза, в ответ на мою идиотскую честность не выдал, ибо завернул три сюжета из десяти, и мы договорились, что я к вечеру понедельника заново сочиню эти чертовы три сюжета с учетом его пожеланий. И только тогда получу свой аванс – вшивых сто долларов. Не евро, что интересно, а долларов. И не на пирсинг – это точно. Я тоже люблю яичницу с ветчиной по утрам. И вообще, сколько можно тянуть из меня деньги? Я, к примеру, женился не ради денег, а ради жизни на Земле.

– Боже, почему мне так не повезло? – спросила Катька у потолка. – Почему именно мой муж не в состоянии оплатить своей жене какой-то вшивый пирсинг? Не говоря уже о том, что завтра детям нечего будет есть.

– А на сегодня-то пожрать осталось? – вдруг озаботился я, выбираясь наконец из-под одеяла.

– В морозилке лежит пачка котлет, – любезно сообщила мне Катька и тут же торопливо продолжила, как будто завершая выгодную сделку: – Так ты мне дашь сейчас шесть восемьсот на пирсинг? Учти, это с учетом скидок, я ведь даже сэкономила!

Я слез с кровати, добрел голым до брюк, лежавших на кресле возле компьютера, и порыскал там в карманах. Нашлось шесть мятых десяток и немного мелочи. Я сложил все это в красивую кучку и торжественно понес жене, но она, судя по всему, в моих брюках уже осмотрелась, поэтому тут же, не глядя, громко фыркнула, как обиженный пони, и вышла прочь.

В пустой квартире незачем и не с кем церемониться, поэтому я не стал одеваться, совершая утренний моцион, а одевался уже потом, после ванны, задумчиво глядя в окно, откуда видно было нашу тихую, скромную улочку Петроградской стороны да несколько отчего-то ярко горящих в утренней дымке фонарей. Интересно, если средь бела дня зажигают фонари, значит, это кому-нибудь нужно? Неужели и здесь можно украсть килограмм-другой зеленых бумажек? Я некоторое время всерьез раздумывал, в чем тут может быть фокус, но так ничего и не придумал.

Впрочем, возможно, здесь как раз никто ничего не воровал, а просто случайно залипли контакты на некачественно сделанных реле. Хотя стоп, – кто-то из городских чиновников ведь наверняка проталкивал контракт на закупку именно этих реле, видимо, очень поганых, в смысле качества, зато весьма удобных по цене. Я недолго повертел в голове эту мысль, но быстро понял, что Миша сочтет ее банальной и отвергнет любой сюжет на ее основе.

Зажужжал мобильный телефон, и я выудил его из кармана брюк и только потом уже полез в них, путаясь в штанинах и балансируя на одной ноге. Утренние звонки – самые важные, на них обязательно надо отвечать, если хочешь успевать потом весь этот день.

– Алло, Иван Леопольдович? Вас беспокоит Петр Дурындин, пресс-секретарь ГУВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.

– О! Здорово, Петюня! Чего хотел?

– Здравствуйте, уважаемый Иван Леопольдович! Вас хочет видеть Александр Мокроусов, начальник службы «02». В главке принято решение рассказать горожанам о работе этой важной службы, чтобы избавить прессу от навязчивых и ошибочных стереотипов.

– О как! Может, ты меня заодно избавишь от другого стереотипа, вроде опасности пешеходного перехода на Невском?

– Без комментариев, – сказал Петюня очень важно.

– Нет, не избавишь? А как насчет навязчивого стереотипа о нераскрытых похищениях представителей северных народов?

– Без комментариев, – сказал Петюня еще важнее, хотя и так уже пафоса было больше некуда.

– Тоже никак? Ну ладно, а за избавлением от стереотипа номер «02» мне куда являться?

– В десять утра мы со всеми городскими журналистами встречаемся в главке, на Суворовском, а там уже сами доставим всех по назначению. До свидания, Иван Леопольдович.

Он повесил трубку, не дожидаясь моих дальнейших расспросов, и я в ответ только задумчиво пожал плечами. Избавители от стереотипов, твою мать. Сколько дурака ни бей – умнее он не будет. Он станет опытнее. Что они там у себя в главке могут придумать, если и противотанковому ежу понятно, что без серьезных финансовых вливаний службу «02» к жизни не вернуть, а в этом году никакого финансирования им уже не обломится?

Размышляя об этом, я прошел на кухню и засунулся было в холодильник, но там, как и обещала Катька, лежало не много. Меня вдруг охватило раздражение к самому себе, никчемному нищему бумагомарателю, не способному заработать даже себе на завтрак, и я, видимо в знак протеста, решил сегодня не завтракать вовсе.

Тут, очень вовремя, снова ожил мой мобильный телефон, и я услышал строгий женский голос:

– Иван Зарубин? С вами сейчас будет говорить начальник второго отдела Главного следственного управления советник юстиции Олег Коломин.

– Алло, Иван Леопольдович? До меня тут ветром надуло, что вы занимаетесь темой чукотских «потеряшек». Приглашаю к себе на беседу.

– Спасибо. – Я буквально потерял дар речи от такого подарка, лихорадочно думая о том, есть ли у меня батарейки в диктофоне, заряжен ли аккумулятор в фотоаппарате и тому подобной чепухе.

– Вы чего молчите, Иван Леопольдович? – поинтересовался насмешливый голос, и я тут же испуганно отозвался:

– Я готов приехать. Когда и куда?

– Давайте не откладывать, а прямо сейчас, к десяти часикам, к нам на Лиговку?

Я едва не сказал «да», но тут же вспомнил про брифинг ГУВД, назначенный на то же время:

– Мне очень интересно будет с вами встретиться, но можно это будет сделать часом позже?

Голос в трубке в ответ посуровел:

– Я слышал, что четвертая власть любит поспать, но не до такой же степени! – возмутился советник юстиции.

Я объяснился, и, хотя мне, похоже, не поверили, встречу в ГСУ согласились перенести на час позже.

Одеваясь в прихожей, я мельком взглянул на монитор телефона и разглядел там свое неминуемое опоздание к развозке на Суворовском. Поэтому, выбегая из дома, я уже заранее махал свободной рукой, выискивая свободную машину. И только когда возле меня притормозили видавшие виды «Жигули», я вспомнил, что в моих карманах лежит шесть десяток с мелочью, не больше.

– Мне на Суворовский, – сказал я, приготовившись услышать заинтересованное «сколько?», ответить и бежать себе дальше, поскольку за шестьдесят рублей в Питере могут дать только хорошего пинка для скорости.

Но водитель сказал нечто совсем неожиданное:

– Пятьдесят рублей.

Я опешил, но у меня не было времени думать, и я просто сел в машину, уточняя у водителя еще раз:

– Вы везете меня на Суворовский, а я плачу вам пятьдесят рублей?

– Да, брат, все верно. Цены божеские, как в твоей Африке, верно? – спросил меня немолодой черноволосый мужчина в линялой до белесых разводов джинсовой курточке и спортивных штанах с классическими пузырями на коленках.

Он включил передачу, и мы рванули с места, скрываясь от неведомого, но очень проворного и злобного преследователя. Когда на очередном повороте меня чуть не выбросило из «копейки» наружу, я, прикрывая поплотнее ржавую дверь, вежливо попросил:

– Мы можем так не торопиться, приятель. Я никуда не опаздываю. Все в порядке.

Водила обернулся ко мне всем корпусом и скривил в горькой усмешке рот:

– Брат, это ты можешь не торопиться. Это у тебя все в порядке. А вот мне сегодня надо успеть двадцать клиентов развезти!

Я помедлил, подсчитывая в уме, а потом спросил:

– А почему тебе так строго нужна штука в день?

Водила снова повернулся ко мне всем корпусом, и я подумал, что больше не буду задавать ему никаких вопросов, – он же вообще не видит дороги, когда разговаривает!

– У меня семья, жена, трое детей и четверо стариков в Кишиневе. Все есть хотят, – объяснил он, бросая рулевое колесо и возмущенно поднимая руки к небесам.

Этот ответ спровоцировал массу новых вопросов, но тут нас вынесло на мост, и водитель снова цепко схватился за руль, втопив акселератор под сотню, чтобы успеть проскочить на мигающий зеленый. Я стиснул зубы, чтобы не заорать от страха, и, замерев, смотрел теперь строго перед собой. Молдаванин, не замечая моего оцепенения, опять открыл рот, отвернулся от дороги и спросил с восхитительным простодушием:

– А у вас в Африке сколько денег нужно, чтобы месяц семье нормально жить?

– Да как везде, – выдавил я, глядя на неумолимо приближающуюся кабину трамвая. Сейчас мы гнали аккурат по рельсам, объезжая таким образом пробку на мосту, и я не понимал, куда собирается деваться дальше мой сумасшедший водитель.

– Что значит «как везде»? Везде ведь по-разному, – сообщил мне он, опять повернувшись и пристально разглядывая мое покрывшееся холодной испариной лицо.

Тут мы как раз вышли в лоб трамваю, и я разглядел вытаращенные в ужасе глаза упитанной тети в оранжевой жилетке, нервно дергающей в своей кабине какие-то непослушные рычаги. «Копейка», ничуть не снижая скорости, вдруг рванула еще левее и обогнала встречный трамвай с левого борта, после чего вернулась на рельсы попутного движения.

– Анекдот хочешь? – спросил он как ни в чем не бывало и продолжил, не дожидаясь ответа: – Купил нелегал для себя литр водки. А тут менты. И понял – не для себя.

Я кивнул, соглашаясь с озвученной моралью, но водителю этого было недостаточно, и он уточнил:

– Тебя-то менты часто тормозят?

– Да нет, – соврал я зачем-то. – А тебя?

– Меня раньше не трогали, а сейчас почти каждый месяц приходится платить, – пожаловался он, уже выруливая на Суворовский.

– За что платить? – удивился я.

– Ну, за все, – пожал плечами он. – За права, страховку, техосмотр и все такое.

Я уставился на него в немом восхищении, а он тем временем нагло парковался прямо под знаком «остановка запрещена», едва не задев бампером двух вооруженных автоматами гаишников, постоянно дежуривших у главка.

– У тебя нет прав? – наконец смог вымолвить я.

– Да ничего у меня нет. Прописки, страховки… Карты этой, как ее? А, миграционной. Ни-че-го нет. Полтинник давай, земеля, мне сваливать отсюда надо, – после небольшой паузы попросил он, с интересом разглядывая вывеску «ГУВД» за моей спиной.

Я быстро отсчитал ему пять мятых десяток и вышел из машины. «Копейка» тут же рванула вперед, потом, не снижая скорости, развернулась через две сплошные полосы Суворовского проспекта и с визгом подкатила к голосовавшей на противоположной стороне парочке.

Я взглянул на гаишников. Они даже голов не повернули в ту сторону.

Огромная парадная дверь главка, как всегда, поддалась мне лишь со второй попытки – толкая ручку первый раз, я заставил дверь лишь слегка дрогнуть, зато потом, вспомнив прошлые упражнения, как следует рванул медную ручку на себя и неожиданно принял в свои объятия сразу нескольких девушек. Девушки, похоже, давно и безуспешно толкали дверь с той стороны, поэтому ко мне на грудь падали с довольно чувствительным ускорением. После полагающегося в такой ситуации визга и последующих кокетливых смешков, выяснилось, что этот чудесный выводок представляет собой глянцевую прессу Петербурга, которую Петюня тоже решил вдруг пригласить на оздоровительную процедуру избавления журналистов от навязчивых и ошибочных стереотипов. Девушки объяснили, что ждать надо на улице, и я послушно встал там, прислонившись к шершавой стенке здания управления и сонно щурясь по сторонам.

Сам Петюня минуту спустя объявился в автобусе, подъехавшем прямо к парадному входу здания. Высунувшись в окно, пресс-секретарь выкрикнул что-то очень бодрое, сделал нам ручкой и пригласил в машину. В автобусе уже сидело несколько телевизионных бригад, причем операторы, все как один, спали в задней части салона, нежно обняв свои драгоценные камеры и кофры с аксессуарами.

Репортеры заняли середину салона и галдели совершенно развязно, как дети на экскурсии, обмениваясь шуточками в адрес неизвестных мне персонажей или комментариями к событиям, о которых я ничего не знал.

Среди этой разнузданной толпы выделялась молчаливая худощавая девушка в темной куртке с поднятым капюшоном. Она сидела одна, и возле нее было свободное место. Разумеется, я туда уселся, но, едва я это сделал, она повернула ко мне неожиданно сердитое лицо, и я узнал Ленку.

– Зарубин, тебе что, больше негде разместить свою толстую задницу? – сказала она мне вместо «здравствуйте», и я сразу встал, чтобы пересесть. Увы, к тому времени накурились на улице гламурные девицы и, ввалившись в салон, заняли все видимые мне свободные места.

Я еще довольно долго стоял, выискивая себе другое местечко, пока автобус не тронулся и Петюня, кисло улыбаясь, не сказал мне:

– Иван Леопольдович, пожалуйста, не нарушайте правила дорожного движения. Сядьте. А то стукнетесь головой и напишете потом у себя очередную кляузу на ГУВД.

Я сел, и Ленка тут же разочарованно отвернулась к окну. Потом она на минутку обернулась:

– Знаешь, Вань, ты мне очень Пушкина напоминаешь.

Я поднял брови и потрясенно выдохнул:

– Э-э, экстерьером, что ли?

– Да нет. Просто тоже пристрелить тебя хочется, – объяснила Ленка и возвратилась к созерцанию своего мокрого окна.

Я сделал глубокий вдох и потом начал медленно выдыхать воздух через нос, отсчитывая секунды. На счете девять я решил Ленке не отвечать и тоже демонстративно отвернулся от нее.

Несмотря на утро, к тому же весьма раннее, по меркам журналистской братии, разговоры в салоне как всегда сместились к вечной теме халявной выпивки.

– Если тебе предложили выпить, а ты отказался, то, сколько потом ни пей, ты все равно выпьешь на один раз меньше… – услышал я тоненький голосок сзади и даже обернулся, чтобы разглядеть этого доморощенного философа.

Философствовал известный в Питере бутербродный журналист Пашка Виноградов, внештатный сотрудник питерского представительства какой-то европейской экологической организации и штатный сотрудник тухлой газетенки «Петербургское качество», живущей банальным вымогательством рекламы у местных коммерсантов. Коммерсанты послушно давали совершенно немыслимые деньги в гнилую малотиражную газетку, потому что в противном случае их ждали согласованные с местными службами СЭС инспекции городских чиновников. Это был очень простой и доходный бизнес, но деньги доставались исключительно главному редактору, а журналисты там работали без зарплаты, как чиновники в петровской России – на самокормлении. Поэтому писать Виноградов не умел, здесь Бог его обидел и поступил совершенно правильно. Зато Пашка умел очень грамотно и обстоятельно осваивать все городские мероприятия с фуршетами. Наличие Виноградова в журналистском пуле со стопроцентной вероятностью означало, что мероприятие оплачено богатыми спонсорами и обязательно закончится прикормом шакалов ротационных машин ресторанными деликатесами и вручением как бы ни к чему не обязывающих подарков.

У окна, рядом с Виноградовым, сидел Андрей Иванов и, понимающе подмигивая окружающим, подначивал своего туповатого собеседника на дальнейшие публичные откровения:

– А вот скажи, Паш, ты, когда тухлую котлету в ресторане унюхаешь, ты ее ешь, официанту в морду кидаешь или взятку берешь? А, может, тут ты принципиальный становишься, зарплату отрабатываешь и немедленно в СЭС звонишь, крысам своим лабораторным?

Паша негодующе вскидывал на Андрея свои круглые, тесно посаженные свинячьи глазки, всплескивал пухленькими ручками и отвечал:

– Андрюшенька, чем меньше зарплата, тем сильнее она тянет тебя на дно. Взятки – это лишь сотая доля того, что нам с тобой недоплачивают капиталисты. Так что запомни на всю жизнь – если тебе вдруг дали в левую руку, срочно подставь правую. А тухлую котлету, я, конечно, сам не съем. Если мы с персоналом договорились и я получаю компенсацию на месте, то эту котлету я в специальный пакетик аккуратно заворачиваю и уношу. Рядом ведь обязательно найдется другое бистро или ресторан. Андрюшенька, если все правильно сделать, на одной тухлой котлетке можно такой бизнес соорудить, Абрамовичу и не снилось!

Лично меня откровения Виноградова ничуть не веселили – напротив, заслышав его мерзкий голосок, закипала во мне где-то возле самых печенок ярость благородная и появлялось желание бить этого урода ногами, потому что руками трогать его тупую сальную физиономию было противно.

Но коллеги вокруг неудержимо веселились, встречая каждую реплику этой крысы, этого откровенного торговца профессией громким смехом или даже аплодисментами. Молодые совсем ребята, они еще не понимают, что ровно такие же крысы уже засели совсем рядом с ними, в руководящих креслах генеральных директоров и председателей, и очень скоро проявят себя точно такими же речами, а главное, аналогичными действиями – пусть несколько крупнее по масштабам, зато идентичными по смыслу.

Я уныло смотрел в окно на залитые вечным дождем питерские улицы и думал о том, какая же это поразительная и унизительная ситуация – когда честные и умные обязаны исполнять команды продажных и тупых. Впрочем, очень может быть, что это есть главный закон природы. Если это так, то нам, конечно, всем кирдык – комета уже летит на Землю, и ничто ее не остановит.

Тут как раз мое автобусное путешествие закончилось, и Петюня погнал нас всех наружу, к стеклянному подъезду огромного офисного здания, совсем недавно построенного, судя по шеренгам строительной техники на тротуаре и запахам краски внутри.

В блестящем от ярких неоновых ламп и полированного гранита холле нас встречала шеренга девушек модельной внешности, одетых в одинаковые белые блузки и черные мини-юбки. Каждая девушка держала в руках несколько пакетиков с вензелем в виде огромной буквы «А». Пакетики всучивались входящим журналистам, строго по одному в одни руки, но, когда я, следом за толпой коллег, прошел в следующий зал, первое, что я увидел, это был озабоченный донельзя Виноградов сразу с тремя пакетами в руках, которые он теперь лихорадочно пытался впихнуть друг в друга.

– Нельзя впихнуть невпихуемое, Паша, – укоризненно заметил какой-то оператор, пробегая мимо с уже включенной камерой на плече, но Виноградов даже не обернулся, занятый сейчас самым важным делом на свете.

В следующем зале, где, собственно, и должно было пройти мероприятие, нас встретил мягкий полумрак стандартного крупного офисного центра, нарушаемый резкими лучами софитов телевизионных бригад, уже оккупировавших большую часть этой еще не исследованной журналистами территории.

В самом светлом пятне в центре зала стоял невысокий усатый мужичок в форме полковника милиции, а вокруг расположилось десятка два кабинок, в которых сидели женщины совсем не модельной внешности, озабоченно переговаривающиеся с десятками невидимых собеседников.

Усатый полковник поднял руку, привлекая внимание к себе, и, надсаживаясь, закричал, перебивая мерный гул зала:

– Добрый день, уважаемые журналисты! Я, Александр Мокроусов, начальник службы «02», рад приветствовать вас в новом помещении службы. Надеюсь, теперь все проблемы со службой «02», упоминаемые в ваших публикациях, исчезнут навсегда. Вы сами видите, в каких замечательных условиях теперь работают наши сотрудники. Хочу сразу поблагодарить нашего партнера, фирму «Акран», которая любезно обеспечила нас всем необходимым.

Из тени за спиной полковника тут же вышел на свет высокий худощавый мужик в деловом костюме и сделал нам всем ручкой, уделяя особое внимание телекамерам. Мужик получил микрофон из рук подбежавшей черно-белой модели и открыл было рот, но я, сам удивляясь внезапному порыву, успел опередить его намерения и крикнул:

– Вопрос! Почему городская администрация не финансирует службу «02» – ведь в казне полно денег? Почему ГУВД вынуждено клянчить деньги у частных лиц и что эти лица получают взамен?

Мужик в деловом костюме тотчас отступил в тень, как будто его тут и не было.

Полковник с минуту нервно озирался вокруг себя, но, видимо, желающих отвечать не нашлось, и он протяжно вздохнул в микрофон.

К тому времени все пространство вокруг него было занято журналистами, руки у большей часть которых были заняты белыми пакетами с вензелем «А». Кроме меня, отказались от подачек лишь трое коллег, двоих из которых я знал лично – Андрюха да Ленка.

Полковник еще раз протяжно вздохнул, и тут, расталкивая толпу журналистов, показался Петюня. Он забрал микрофон у полковника и, бледно улыбнувшись, сказал, глядя на меня с нескрываемой ненавистью:

– Фирма «Акран» возместит свои расходы из городского бюджета в следующем году. ГУВД не делает этой фирме никаких преференций. Мы просто благодарны ей за создание благоприятных условий для работы службы «02», которую вы же, журналисты, зачастую необоснованно ругаете.

К Петюне шагнул опомнившийся полковник и забрал у него микрофон:

– Зато сейчас у нас все в порядке, и мы получаем десятки благодарностей от горожан за своевременную реакцию на происшествия. Вот перед вами табло, на котором видна максимальная задержка на любой телефонный звонок в нашу службу, – торжественно указал он.

На табло при этом красовались три цифры «0,15», что должно было, по-видимому, символизировать пятнадцатисекундную задержку.

Журналисты недоверчиво хмыкнули, на что полковник всерьез достал увесистую пачку бумаги и начал зачитывать какие-то фантастические тексты якобы от имени тех самых благодарных горожан.

Я протолкнулся к полковнику поближе и, показав ему свой потертый мобильный телефон, набрал «02». Потом я прислушался к ответу – там раздавались длинные гудки.

– Еще вопросы есть? – нервно спросил Петюня, стараясь не смотреть в мою сторону.

– Какова статистика преступлений в нашем городе? – задала идиотский вопрос девушка из сервильной городской газеты «Петербургские ведомости». Вообще-то эта статистика лежит в открытом доступе на тысячах сайтов в Сети, и для того, чтобы узнать ее, вовсе не надо лично беседовать с милицейским начальством.

Петюня очень обрадовался такому вопросу, достал из папки заготовленный листочек и передал его полковнику. Полковник тоже расцвел, приободрился и начал зачитывать собравшимся сводную таблицу происшествий за прошлый год, давным-давно опубликованную в том числе и в «Ведомостях».

Девушка из официозной газеты с ужасно озабоченным видом черкала маркером в блокноте после каждой фразы полковника и иногда, быстро оглядываясь на телекамеры, поправляла прическу.

Тем временем я слушал гудки в своем телефоне. Прошло уже семь минут, но на табло службы «02» по-прежнему красовались неизменные пятнадцать секунд задержки. Когда я собрался было нарушить идиллию ментального соития обеих ветвей официоза, из толпы журналистов раздался неожиданно резкий возглас Ленки:

– Уважаемый Александр Иванович! Я набрала номер вашей службы и вот уже шесть минут выслушиваю длинные гудки. За это время ваша сводная таблица происшествий может здорово измениться. В чем дело?

Полковник сделал вид, что не услышал вопроса, а официозная девка откровенно подыграла ему, тут же переспросив пару каких-то идиотских чисел.

Тогда рот открыл я, но мой выкрик потонул в общем выдохе еще десятка глоток:

– Мы сделали то же самое, и нам не отвечают!

Не услышать такой вопль было уже невозможно.

Полковник растерянно опустил руки с бумажками и обернулся назад, в поисках долговязого коммерческого партнера. Партнер отчего-то не торопился снова выходить на свет, но тут, похоже, ему натурально всадили увесистый пинок под зад, и он буквально вылетел к журналистам, едва не растянувшись на скользком гранитном полу.

Петюня тут же протянул ему микрофон, и долговязый послушно взял его, глядя на нас нервно моргающими вороватыми глазками:

– Уважаемые друзья! Научно-технический прогресс – это не простое сложение инновационных технологий современной науки с финансовыми возможностями рынка. Это сложный комплексный процесс…

Тут в зале раздался нервный смех, и я узнал Андрюху:

– Лично у меня в трубке уже двенадцать минут, как ваш комплексный процесс ни хрена не работает! Мне так и написать потом?

Долговязый совсем увял и, виновато потупив глазки, тихо произнес:

– Дело в том, что наша система еще проходит тестовые испытания.

– В смысле, в реальности она вообще не подключена? – спросил я, не веря своим ушам.

– Увы. К сожалению, мы отключили старый офис, а к новому еще не подведен полноценный кабель. Там требуются согласования с федеральными службами, а они очень медленно решают вопросы. Поэтому есть некоторые сложности…

Я вспомнил, что про какой-то странный переезд технических милицейских служб мне прошлой зимой рассказывал Васильев.

– Я правильно понял, что речь идет о периоде длиной как минимум в восемь месяцев? – выкрикнул я, сам поражаясь своему открытию.

Долговязый только кивнул и тут же убрался в спасительную тень, отдав микрофон Петюне.

– Что?! – заорали догадливые коллеги. – Служба «02» в Петербурге на самом деле почти год просто не работает?!

Поднялся страшный гвалт, и Петюня сделал было мужественную попытку притушить страсти:

– Коллеги, не надо поддаваться на провокации отдельных граждан. Кроме службы «02», в городе ведь есть дежурные телефоны РУВД в каждом районе. Там все нормально работает. А с «02» у нас временная проблема, к зиме мы ее точно решим.

Пока все орали друг на друга, я подошел к ближайшей кабинке и нагло наклонился к самым наушникам сидевшей там женщины.

«Нет, вы не поняли, – услышал я спокойный мужской голос. – Мне нужен такой магазин, чтобы линолеум за ту же цену еще и сами настилали. Есть у вас такие адреса?»

«Сейчас поищу, минутку», – ответила женщина в кабинке и принялась щелкать компьютерной мышкой, глядя на свой монитор в поисках ответа.

При этом на операторе была надета милицейская форма, а на плечах красовались погоны прапорщика.

Мне показалось, что я схожу с ума, а вся эта пресс-конференция, операционный зал, представитель фирмы «Акран» – все это банальный розыгрыш. Сейчас выйдет конферансье и сообщит, что нас снимала скрытая камера.

– Уважаемые журналисты! – раздался резкий властный голос, усиленный местной системой громкоговорителей. – Сейчас в главном холле нашего офиса состоится небольшой фуршет, на котором вы сможете задать все остальные вопросы представителям фирмы «Акран». По окончании фуршета самым позитивным журналистам будут вручены скромные, но ценные подарки. Итак, проходим в главный холл! Не задерживаемся в операционном зале, не задерживаемся!

Стадо журналистов с озабоченным блеянием неожиданно послушно потащилось за высокой офисной женщиной с радиомикрофоном в руках. Рядом с нею я увидел Пашку Виноградова, который в угодливом полупоклоне одной рукой отстраненно обнимал свою собеседницу, а второй уже с откровенной натугой волочил по полу немыслимых размеров сумку, из которой торчали десятки пакетов, все с вензелями «А» на пластиковых ручках.

Чтобы выйти из этого здания, мне тоже обязательно пришлось бы пройти через главный холл, и это обстоятельство делало меня невольным соучастником наблюдаемого сейчас акта проституции.

Поэтому я стоял, тупо глядя в спины вдруг необычайно засуетившихся коллег, не понимая, что мне следует сейчас предпринять, чтобы обозначить свое несогласие с этаким блядством, но ничего, кроме идиотской идеи сорвать погоны с ближайшей милицейской тетки, засевшей в кабинке от имени городской службы «02», в голову мне не приходило.

Тут я почувствовал увесистый толчок в задницу и злобно обернулся, готовый убить на месте неуклюжего коллегу. Но передо мной стоял улыбающийся Иванов и, ехидно скалясь, интересовался:

– А ты чего это сегодня без пакетика?
У Андрюхи никаких пакетов руках также не было, и я вдруг почувствовал к нему совершенно искреннюю симпатию, не обусловленную ничем, кроме гордости за не вымирающую, несмотря ни на что, популяцию порядочных коллег.

– Мне пакеты не нужны. Блевануть я и на пол могу, – сообщил я ему, криво улыбаясь в ответ. – Мне и так сейчас выдадут ценный приз за самый позитивный вопрос.

Он понимающе хмыкнул, и мы пошли вместе на выход, не считая нужным даже обсуждать последние события.

Иванова перед входом дожидалась редакционная машина («Вечерний подхалим» мог себе позволить развозку персонала), и он показал мне на нее, предложив подбросить хотя бы до метро, но это одолжение мне показалось излишним.

Пожимая на прощание мне руку, Андрей неожиданно спросил:

– Говорят, ты недавно грандиозный дебош учинил, в борделе на Антоненко? Рассказывают, приехал туда на лошади и прямо на ней на третий этаж вломился, в будуары…

– Кто рассказывает?

Он пожал плечами и оглянулся, как бы в поисках источника информации:

– Ну, Ленка сегодня говорила. Вроде ты там на пару с Мартой зажигал. На лошади в бордель – это круто, уважаю!

Я равнодушно пожал ему руку в ответ и буркнул:

– Это была не лошадь. Они все перепутали. Я приехал туда верхом на телеведущей от партии «Единая Россия».

Он прыснул и хотел было еще что-то сказать, но я отвернулся и пошел прочь по улице, полной каких-то неуклюжих, неспешных и неповоротливых прохожих, которых было легче перепрыгнуть, чем обойти.

Вымеряя шагами очередной квартал, я додумался посмотреть на часы и увидел там одиннадцать часов. Вспомнив про приглашение в ГСУ на Лиговку, я собрался было звонить следователю, предупреждать о неминуемом опоздании, но потом передумал. Подождет, никуда не денется.

Так оно и вышло. Начальник второго отдела Главного следственного управления советник юстиции Олег Коломин ожидал меня в своем просторном кабинете целых двадцать минут, как с негодованием сообщила мне его коротконогая, но довольно миловидная секретарша. Сначала, правда, она вообще не хотела верить мне и моей журналистской аккредитации, удивленно таращась то на мою черную физиономию, то на фотографию в карте, а потом еще засунулась в кабинет к своему боссу и минут пять шептала там что-то невнятное.

Впрочем, разговор с советником у нас не заладился вовсе не из-за моего возмутительного опоздания и не из-за моей обрыдлой чернокожести. Просто Олег Васильевич начал беседу с вопросов, от которых я едва не сел мимо стула:

– Гражданин Зарубин? Так, будьте любезны, сообщите нам, на каком основании вы опрашиваете граждан, подавших в прокуратуру заявления о пропаже своих близких? Может быть, у вас есть разрешение на проведение оперативно-розыскной деятельности? Покажите его нам!

Мимо стула я все-таки не сел, но, угнездившись, решил держаться за него покрепче, чтобы не упасть. Как оказалось, это было нелишним.

– Что вы молчите, гражданин Зарубин? В газетке своей вы молчать не думаете, пишете разную херню, про какие-то похищения сочиняете! К нам вот из Москвы обращаются, из министерства уважаемые люди вынуждены отвлекаться от работы! Что это такое, я вас спрашиваю?!

Олег Васильевич, пожилой и безнадежно лысый крепыш в синем форменном мундире, завелся совершенно искренне и даже начал хлопать ладонью по столу в такт своим воспитательным сентенциям:

– Будоражите город и думаете, вам это с рук сойдет? Да мы прямо сейчас уголовное дело возбудим, за клевету, за незаконное предпринимательство, за экстремизм наконец! Вы что, думаете, у нас на вас управы нет? Прошли те времена! Управимся, не сомневайтесь!

Я бы, конечно, по доброй воле выслушивать подобные нотации не стал, но одна фраза в яростном потоке обвинений насторожила меня, и я молчал, терпеливо дожидаясь момента, когда можно будет вставить свое словечко.

Когда советник юстиции на секунду заткнулся, переводя дух, я спросил его:

– Вы сказали, что я сочиняю статьи про какие-то похищения. Я правильно вас понимаю, что вы до сих пор не возбудили уголовные дела по фактам обращений потерпевших? То есть третий месяц футболите законопослушных граждан?

Олег Васильевич не ожидал подобной реплики. По его ощущениям, я явно должен был уже находиться где-то в колонии под Магаданом, в лучшем случае, в зале суда молить о прощении непреклонного государственного обвинителя. Но на самом деле этот старый хрыч совершенно меня не напугал – он показался мне глупым, а потому неопасным.

С минуту советник смотрел на меня стеклянными глазами, и я повторил вопрос, чтобы ему стало полегче. Когда смысл дошел до его заплесневелого мозга, Олег Васильевич вдруг как-то скукожился, уменьшившись в размерах едва ли не наполовину, и совсем другим, ровным официальным тоном ответил:

– Мы ни в чем не нарушили закон. Просто пока, я подчеркиваю – «пока» – следствие не усматривает признаков похищения или иных преступлений в отношении родственников заявителей.

– Я полагаю, что у руководства Генеральной прокуратуры в Москве найдется время подробно рассказать вашим сотрудникам, какие инструкции и законы они нарушили, необоснованно отказывая в возбуждении уголовных дел, – торжественно сказал я, фальшиво улыбаясь. Потом я встал и направился к выходу – понятно ведь было, что ничего интересного мне тут не расскажут.

– Куда вы, – всполошился советник. – Я вас еще не отпускал! Что вы там говорите про Генеральную? Вы что, и туда успели написать?

Я повернулся к нему вполоборота и ответил, зловеще прищурив левый глаз:

– Вам позвонят уважаемые люди. Крепитесь, – и вышел, постаравшись хлопнуть дверью с максимальным шумовым эффектом. Увы, дверь была правильная, с гидроприводом, поэтому закрылась она тихо и плавно, как после ухода образцово-показательного клерка.
На самом деле советник правильную мысль подал, подумалось мне. Надо писать жалобу в Генеральную прокуратуру. Здесь, в Питере, без увесистого пинка из федерального центра никто работать не будет.

Глава двадцать четвертая

Когда я добрался до родной редакции, было всего двенадцать часов, и я подумал, что этот проклятый день никогда уже не кончится.

Впрочем, редакция была еще пуста – начальство обычно являлось ближе к вечеру, соответственно и коллеги показывались на работе не раньше трех часов пополудни.

Я взял ключ у заспанного охранника, поднялся к себе на этаж, а, выходя из лифта, наткнулся на Вову, выскочившего на шум в холл из пустой редакторской приемной.

Вова явно скучал, а потому был со мной приветлив и крайне словоохотлив:

– Здорово, Зарубин! Свою полосу сегодня сдашь или будешь тянуть резину до вторника? – достаточно миролюбиво поинтересовался он и замер в дверном проеме, ожидая моей реакции – буркну ли я нечто нечленораздельное и пойду себе дальше, как обычно, или подойду к нему, пожму уже протянутую ко мне руку, и мы усядемся на диван в холле поболтать обо всем, как это бывало в старые добрые времена.

Я буркнул ему нечто нечленораздельное и пошел себе дальше. Он не обиделся и даже прокричал мне вслед последние финансовые новости:

– Гонорары дают. Но ты уже их получил. А зарплату сегодня давать не будут. Говорят, технические проблемы. Зато к концу года обещают всем зарплату прибавить!

Я пожал в ответ плечами, но оборачиваться не стал. Это невозможно объяснить, это можно только понять, проработав с человеком бок о бок несколько жарких газетных лет. Проработав с Вовой бок о бок все эти годы, я осознал, что Вова – вовсе не человек, а функция. Не путать с фикцией.

Вова не просто ответственный секретарь (согласно штатному расписанию) или адъютант главного редактора (согласно фактически исполняемым поручениям). Вова – это смазка, которую вносят в опасно трущиеся механизмы редакционной машины, чтобы эта машина не сломалась раньше отведенного ей природой времени. И когда Вова просовывает свою лысую башку в очередной редакционный кабинет, сообщая благую весть или взывая к совести трудового коллектива, на самом деле он деятельно, как пчела матку, увлажняет петли дверей нашего трудового энтузиазма своей медовой амброзией, чтоб мы не сильно скрипели.

Думаете, эк я загнул? Да нет, все действительно так и есть. К примеру, когда с деньгами в редакции наступает откровенная беда, а случается это пару раз в год обязательно, именно Вова вдруг открывает закрома как бы своих карманов и ссуживает всех нуждающихся «сотней до получки», выдавая, впрочем, и три, и даже пять сотен американских тугриков тем деталькам механизма редакции, без которых редакционная машина встанет намертво. Разумеется, деньги на это благое дело дает Вове главный акционер, который не может ссудить коллег официально, но функция Вовы не только передаточная. Он должен размазать системную проблему, придать ей вид случайной и помочь забыть ее как можно быстрее. Иначе персонал может задуматься и возроптать – отчего столь простой и несложный в управлении бизнес, имеющий к тому же существенную финансовую поддержку со стороны, испытывает регулярные кризисы по самым разным, но, как правило, вздорным поводам. Где тот эффективный менеджмент, своими мудрыми решениями ведущий нас к финансовым олимпам?

– Может, одолжить тебе сотню? – услышал я Вову перед тем, как открыл кабинет.

– Спасибо, не надо, – чуть более дружелюбно, чем обычно, буркнул я в его сторону и вошел к себе, нечаянно захлопнув дверь сильнее, чем следовало. Это прозвучало грубовато, но не извиняться же перед смазочным механизмом?

Кстати, деньги бы мне сейчас не помешали. Дома опять было шаром покати, и дело вовсе не в Катьке, безуспешно догоняющей своих гламурных подруг по части наружного блеска и внутреннего лоска. Моих доходов катастрофически не хватало на самые жизненные наши потребности, включающие не только содержимое холодильника или банальную квартплату, но и оплату дополнительных занятий для детей, без которых они вырастут тупоголовыми ленивыми гамадрилами. Английский, физика – для обоих; самбо для младшего и тренажерный зал для старшего; какие-то еженедельные школьные вымогательства от имени сумасшедшего родительского комитета и масса не менее странных поборов со стороны администрации школы; горящая на пацанах одежда, Интернет, мобильная связь для каждого – все эти мелочи, взятые вместе, составляли в итоге совершенно непосильную для меня сумму. Получается, что я просто не мог содержать свою семью, при этом зарабатывая, по меркам нашего провинциального городка, совсем неплохо. И непонятно было, где я делаю ошибку. Наверное, ошибка была заложена изначально, в самом выборе профессии.

Я включил свой компьютер и, пока загружалась операционная система, решил позвонить Мише – он обещал заплатить за четвертую серию «Поля чудес» до выхода журнала, и эти две сотни мне сейчас нужны были позарез.

Но телефон зазвонил сам. Судя по нервному треньканью, это был внутренний звонок. Так оно и оказалось. Звонила некая мадам, возглавившая, согласно новому штатному расписанию нового генерального директора, рекламную службу нашей газеты. Она сообщила, что на мою полосу планируется рекламный текст, и хотела знать, как много места я смогу освободить под эту рекламу.

Я решил спуститься в рекламный отдел – познакомиться. Это оказалось очень правильным решением – на столе у Светланы Олеговны, как попросила именовать себя эта совсем юная, лет двадцати трех, девушка, лежала рекламная листовка фирмы «Акран».

Светлана Олеговна протянула мне листовку и, изо всех сил строго хмуря тонкие брови, чтобы казаться более взрослой и серьезной, чем она есть, приказала:

– Будьте любезны сделать из этого материала рекламный текст на четверть полосы. Мы уговорили рекламодателя на хороший объем, но текст пойдет без рамки, просто под вашей подписью.

Я взглянул на листовку. Это был официальный пресс-релиз об открытии нового помещения для городской службы «02». Сообщалось, что теперь горожанам стало намного легче дозвониться до правоохранителей, причем, благодаря участию фирмы «Акран» в техническом оснащении структур ГУВД, «время дозвона до специальных служб сократилось с 3 минут до 30 секунд». Были там еще и разные технические подробности, которые я читать не стал.

– Не хотелось бы вас огорчать, но у меня на полосе запланирован текст обратного содержания, – сказал я Светлане Олеговне, радушно улыбаясь.

– Значит, ваш текст не пойдет, а пойдет вот этот, – сказала она, недоуменно пожимая плечами, как будто удивляясь, что тут можно еще обсуждать.

– Да нет, этот текст не может пойти в нашей газете, тем более без знака, обозначающего рекламу. У нас приличная газета, а этот текст не соответствует действительности. А что на самом деле происходит в службе «02», объясняется в моем тексте, который будет заслан на полосу через час, – терпеливо и сдержанно пояснил я, разглядывая озадаченную мордашку новой начальницы.

– Иван Леопольдович, что неясного я вам сказала? – строго спросила меня Светлана Олеговна, поднимаясь из-за стола от переполнявшего ее возмущения. – Мы размещаем рекламу, потому что это наш бизнес. Вы делаете из этой рекламы удобочитаемый текст, потому что это ваша работа. Вот и все. Идите, вы свободны.

Я понял, что передо мной стоит типичный представитель известного в России с недавних пор племени эффективных газонефтяных менеджеров – очень тупой, но очень уверенный в себе гражданин со столичной протекцией. Спорить с таким не о чем, но мне бы не хотелось, чтобы у новой начальницы оставались какие-либо иллюзии в отношении меня. Поэтому я взял рекламу «Акрана» и неторопливо порвал ее на максимально мелкие кусочки, бросая их ей на стол, хотя хотелось, конечно, кидать бумажки прямо в ее холеную загорелую морду. Но я же не зверь какой-нибудь.

– До вашего появления здесь, мадам, у нас была приличная, хотя и скучная, на мой взгляд, газета, – сказал я ей достаточно ровным голосом, все еще надеясь на понимание. – Если вы будете у нас заниматься подобной херней, мы потерям читателя раньше, чем ваши высокопоставленные друзья найдут вам новое место работы. Вам-то все равно, а нам потом восстанавливать доверие тридцати тысяч горожан – если верить тиражному сертификату. Присаживайтесь и подумайте над своим поведением.

Она вытаращила на меня округлившиеся в блюдца глаза и послушно села за свой стол, озадаченно перебирая тонкими пальцами кусочки рекламной листовки. Теперь она не знала, что говорить и, тем более, что делать.

Я понимал ее состояние. Если она и работала раньше еще где бы то ни было, так только в типичных офисных конторах. Там ей противостоял крайне податливый материал, так называемый «офисный планктон» – люди весьма зависимые и потому безответные. Ими можно помыкать, и они сами готовы к помыканию. У них это называется карьерный рост.

С пишущей братией (не путать с телевизионной) ситуация совсем иная – мне, как и тысячам моих коллег, совсем нетрудно послать на хрен любого из своих многочисленных начальников, после чего я буду легко принят на работу в любую иную редакцию. Кстати, что весьма вероятно, примут меня со значительной прибавкой к жалованью.

Причин, по которой газетные журналисты не делают подобных жестов десять раз в году, ровно две. Первая – чтобы журналист покинул привычное место работы, его надо очень сильно разозлить. Вторая причина еще банальней – обыкновенная лень. Люди, даже самые творческие, по своей природе все-таки весьма консервативны.

Я уже собрался попрощаться, как в кабинет без стука зашел молодой человек с жизнерадостной улыбкой на ухоженной и опять же загорелой физиономии и прокричал, не обращая на меня никакого внимания:

– Светка, лавэ поперло, откуда не ждали! Минпечати выдало этим долбаным писакам целевой грант, типа, на развитие патриотизма, прикинь? Два лимона деревом! Если правильно отработать, все получаем зеленью по семь с половиной штук в рыло…

Тут он взглянул наконец на меня и осекся. Я тоже с интересом смотрел на Гену, которому, помнится, всего только раз и сунул в рыло, и то в бухгалтерии, где особо и не развернешься. Необычайно острое желание дать ему в рыло так, чтобы он уже никогда не смог бы улыбаться всеми своими новейшими керамическими имплантатами, охватило меня уже не на шутку. Совершенно не осознавая себя, я пошел на Гену, приговаривая какую-то нервную чушь и делая ему идиотские успокоительные пассы руками, чтобы он сразу не убежал:

– Подожди, дружок, хочу спросить тебя, как ты жил без меня так долго…

Потом я одним решительным прыжком отрезал ему пути к отступлению, встав у двери кабинета, но тут Гена с неожиданной ловкостью метнулся к столу Светланы Олеговны, спрятался у нее за спиной и заверещал оттуда сочным, красивым баритоном:

– А-а-а, блядь! Охрана! Охрана!! Сюда, быстро, охрана!

Я не двигался, просто рассматривал двух этих представителей рода человеческого и потихонечку приходил в себя, пока дверь не открылась и к нам в гости не явился по-прежнему заспанный охранник. Что он ночью делает, не понимаю – если спит, то почему не высыпается? А если не спит, то что ему мешает спать? Неужели баб таскает? Вроде пожилой уже человек…

– Чего за шум, а драки нет? – вяло поинтересовался он, отчего-то дружелюбно улыбаясь мне, а потом переводя посуровевший взгляд на парочку за столом.

– Я не знаю, я только у этих про совесть спросить зашел, а они сразу орать, – пожал я плечами и вышел, аккуратно протиснувшись между дверью и охранником.

Лифт был занят, и к себе я поднимался пешком. По дороге я встретил Вову и слегка удивился его расстроенному лицу.

– Вань, может, по сто? – предложил он мне, стеснительно улыбнувшись, и я кивнул с таким энтузиазмом, что хрустнула шея.

Мы зашли в мой кабинет, и я достал заначку еще с отпускных запасов. Едва я разлил водку по стаканам, Вова, растерянно водя глазами по полу, сказал:

– Ты представляешь, Семеновна, наш старый бухгалтер, сегодня окончательно сдала дела, но, по старой привычке, порылась в новых документах. Так оказалось, что новый генеральный и два его зама получили в счет нашей ноябрьской зарплаты премию. Сто тысяч рублей каждому! Нам, прикинь, вшивых десяти тысяч выдать не могут, мол, денег нет, а себе, значит, не только зарплату выдали, а еще и премии начислили охрененные! Причем, за что премии, вообще непонятно, у нас ведь финансовые дела, сам знаешь, неважные.

Я ничуть не удивился этой новости, только чокнулся стаканом с Вовой да выпил, морщась от отсутствия закуси, но у Вовы все было сложнее. В его мозгу, судя по внешнему виду, происходила глобальная перестройка, в ходе которой Вове должна была открыться истина – как жить дальше с такими редкими моральными уродами, как наш новый эффективный менеджмент.

– Может, в Москву позвонить, в «Медиагазнефть», настучать, как эти гады тут хозяйствуют? – спросил меня Вова, подставляя второй стакан.

Я налил ему и себе, но ответить не успел – в кабинет вошла Софья, и лицо у нее было такое, что мы с Вовой, не сговариваясь, встали по стойке смирно.

Она смотрела на нас с какой-то странной гримасой смешанного любопытства и осуждения, и я рефлекторно убрал бутылку с видного места за системный блок компьютера.

Но Софья села на стул для посетителей и сказала:

– Налей-ка и мне, Иван, стопарик.

Вова метнулся к окну, где у меня стояла чистая посуда, и приволок оттуда фужер. Я вернул бутылку на место и плеснул Софье на пару пальцев водки.

Она требовательно тряхнула своим фужером и устало попросила:

– Лей давай, не стесняйся.

Тогда я налил ей еще столько же, и Софья стала пить эту водку сразу, без всяких предисловий и ритуальных манипуляций с чоканьем и тостами. Потом она отдала пустой фужер Вове и спросила меня:

– Где текст про службу «02»?

– Еще не написан, – ответил я, разводя руками.

– Почему он еще до сих пор не написан? – спросила Софья с каким-то неестественным надрывом в голосе.

– Дык ведь только пресс-конференция закончилась… – пробормотал я, совершенно потерявшись и показывая на часы.

– Пишите побыстрее, Зарубин, и сразу ставим в номер. Фото есть?

Я кивнул, и Софья продолжила, нервно покусывая бледные некрашеные губы:

– Это хорошо. Фото ставим так, чтобы вся полоса была занята. Вы поняли, Владимир? – повернулась она к Вове, и тот кивнул аж три раза подряд. – И чтоб никакого дерьма от рекламного отдела на верстке больше не принимали! – закричала она на Вову так, как будто именно он провинился в чем-то невиданно низком и ужасном.

Потом Софья встала и, стоя в дверях, сказала мне:

– И не думайте, пожалуйста, Иван, что вы один тут в белом… Герой, блин… Ко мне явились сейчас все эти наши новые, э-э, менеджеры, из рекламного отдела, с генеральным, э-э, менеджером во главе. Рассказали про ваше поведение… Кстати, потребовали вас немедленно уволить.

Вова даже привстал от любопытства, укоризненно качая лысой башкой в такт редакторским речам.

– Так вот, я послала их в жопу. Они сейчас там находятся и проводят совещание, как им жить дальше. А мы тем временем должны вовремя сдать газету в типографию. Вы поняли, Зарубин?

Я сказал «да», восхищенно глядя ей в глаза, и она тут же вышла, зачем-то хлопнув моей дверью.

Мы с Вовой вопросительно посмотрели друг на друга, и я опять поднял бутылку. Но тут в кабинет вошла Аня Шумилова и, без спросу усевшись на стул рядом с Вовой, сказала мне вместо «здравствуй»:

– Наливай. А я такое расскажу!

Вова подал ей рюмку, я разлил на троих остатки водки, и Аня, выпив, рассказала:

– Софью снимать собираются. Я к генеральному зашла, ну там, кофе в приемной попросить, сахару и, вообще, ушами потереться. А тут Сам идет. И говорит мне: «A-а, отдел культуры! Надо бы вам зарплату прибавить. За счет главного редактора!» и смеется так, заразительно. А следом за ним толпа новых мальчиков и девочек идет, все к нему в кабинет. Совещание сейчас там у них, час уже длится. Вот такие дела…

– Они не смогут уволить Софью, да и Зарубина тоже, – покачал головой Вова. – Не сами же эффективные менеджеры, в самом деле, вместо них работать будут.

Тут я посмотрел на часы и, сурово нахмурясь, сказал своим собутыльникам:

– Кстати, о работе! Пятнадцать ноль-нуль! Идите уже отсюда, товарищи алкоголики.

Товарищи алкоголики посмотрели на пустую бутылку, сделали мне ручкой и послушно вышли, а я начал торопливо стучать по клавишам, даже не заглядывая в блокнот, заполненный моими неровными каракулями три часа назад, на пресс-конференции. Я помнил все и без подсказок, описывая ситуацию нарочито ровными, гладкими предложениями, без всякого намека на эмоции, переполнявшие меня с самого утра. Я решил, что такой текст будет наиболее адекватным ответом всем эффективным менеджерам города Питера, от милицейского начальства до моего собственного.

Конечно, едва я начал работать, принялся звонить телефон, но эту проблему я решил по-простому, вынув штекер из телефонного гнезда.

К тому времени, когда в редакцию ввалилась Марта, я не только заслал текст на редакционный сервер, но даже сочинил одноименный сюжет для Миши. В кои-то веки абсолютно правдивый – как разные позорные жулики делают деньги на петербургских обывателях и даже на ГУВД.

Но что-то мне подсказывало, что именно этот сюжет Миша обязательно завернет.

Часть третья Иван да Марта

Глава двадцать пятая

– Потомственный маг в седьмом поколении, прямой потомок американских шаманов вуду… – читал Миша вслух, небрежно облокотившись одной рукой на полуголые плечи Марии Камминг, а другой нагло задирая юбку и поглаживая голые коленки своей соседки.

Миша и Мария сидели на диване в гримерке Выборгского дворца культуры, а я, Марта и Берутли сидели напротив, каждый в своем кресле. Надо сказать, что мы вели себя намного более приличней, чем наше начальство, – по крайней мере я не хватал Марту за коленки, а Берутли так и вовсе сидел паинькой, ибо ему лапать было просто некого. Поэтому он задумчиво теребил клапаны потрепанной буденовки, обнаруженной им среди разного хлама за кулисами.

– Подожди, Майк! – фамильярно остановила Мария нашего главреда. – Шаманы вуду – это в Африке, а не в Америке!

Миша повернулся ко мне и укоризненно покачал головой:

– Зарубин, опять двадцать пять? Ты и про шаманов врешь как сивый мерин!

Я даже смотреть в его сторону не стал, так он мне надоел. За меня ответила Марта:

– Это же объявление от имени неграмотных потребителей мистики. Ну, шутка в шутке, – объяснила она.

Мария непонимающе уставилась на Марту, потом на Мишу, а потом на меня. Я вздохнул и принялся объяснять все по пятому разу.

Камминг понравился мой сюжет из «Отдыха», про сугубо интеллектуальное развлечение российских коммерсантов из числа материалистов. Суть там такая: несколько веселых бизнесменов арендуют зал в каком-нибудь городском ДК, дают объявления о бесплатном сеансе магиотерапии и лечебном энергоинформационном излучении, а потом выходят на сцену от имени знахарей-экстрасенсов и потешаются над собравшимся народом, как хотят.

На бумаге это выглядело гладко, но Мария захотела присутствовать на съемках. В журнальном варианте сюжета я поселил своих героев в Новосибирске, но мы уверили Камминг, что развлечение реально устроить и в Питере, причем для нас самих как частных лиц. Камминг согласилась, хотя и ворчала, что это не совсем этично – снимать документальный фильм с участием самих авторов. «Ну один разик!» – соврали мы ей, как могли убедительно, и она махнула на нас рукой.

А вот теперь ей приспичило наблюдать за съемками лично.

Зал был арендован в Выборгском ДК, где такого рода зрелища оказались отнюдь не экзотикой. Оформляя заказ, нас даже попросили убрать за собой «грязную ауру» и «не допускать протыкания энергоинформационных оболочек посетителей», чтобы следующие арендаторы не жаловались на «биоинформационное загрязнение».

Мы побожились, что не подкачаем, но слов оказалось недостаточно – нам вручили бланк расписки, где пришлось заверять этот бред личными подписями.

Представление должно было начаться через час, и Берутли отправился в зал, ставить свет, звук и, вообще, посмотреть за натурой. Мне пришло в голову помочь ему – в гримерке сидеть было скучно и душно. Но Берутли не дал мне выйти на сцену – оказалось, что зал уже был забит почти под завязку. Я с ужасом глядел в щель между портьерами на этих безумных людей и чувствовал неуверенность не то что в завтрашнем дне – в следующей минуте. Все ж таки одно дело – обманывать читателей, пользуясь относительной недосягаемостью автора, и совсем другое – врать конкретным людям в лицо. Мне показалось, что я не смогу делать это так убедительно, как это делают профессиональные мошенники из наглого племени магов и религиозных проповедников.

В зале сидели отнюдь не бабушки с авоськами, как я легкомысленно предполагал в своих журнальных фантазиях, – первые три-четыре ряда вообще занимали представительные мужчины среднего возраста вперемежку с хорошо одетыми женщинами, и только дальше, начиная с середины и до самого конца зала места занимали традиционные для этих мероприятий сухопарые бабульки с острыми, нервными лицами, или расплывшиеся во все стороны крашеные матроны неопределенного возраста, или прочие перманентно больные граждане.
Я вернулся в гримерку и еще раз взглянул на афишу. Текст там был совершенно банальный для стандартной аудитории средней степени шизанутости, и я не понимал, отчего мог случиться подобный аншлаг:
«Потомственный маг, прямой потомок американских шаманов Вуду, Великий Хранитель Печати Гос-знака и Король пигмеев Евроазиатского Союза молодежи, лауреат международной премии „За высшую нравственность и экологическую безупречность“, „Человек тысячелетия“, по версии Министерства внутренних дел Албании, академик двенадцати международных академий Джон Бойнтон Пристли и два его верных ученика дают единственный БЕСПЛАТНЫЙ сеансмагиотерапии в ДК „Выборгский“. Великий Хранитель обязуется восстановить все ваши девять энергоинформационных оболочек и гарантирует всем посетителям удачу на три года вперед. Внимание, только у нас: особый заговор на карьеру в партии „Единая Россия“!»

Я дочитал до конца, и до меня дошло, что за люди заняли лучшие места в зале.

– Про партийную карьеру кто добавил? – спросил я со сдержанным негодованием в голосе.

– Ну я, – пожала плечами Марта. – А что?

– Теперь иди, глянь в зал, остроумная ты моя, – сказал я, раздражаясь уже не на шутку.

Марта тут же встала и ушла.

Миша с Марией ворковали на диване, не отвлекаясь на постороннюю суету, но, когда Марта вернулась в гримерку, Миша даже привстал с дивана, испуганно глядя на ее перекошенное лицо, которое Марта старательно прикрывала ладошкой:

– Ты чего, Марта?

Марта перестала сдерживаться и засмеялась в голос, отняв от лица руки:

– У нас там партсобрание намечается. Ползала партийных карьеристов дожидаются сеанса уринотерапии.

Миша улыбаться в ответ не стал, а, напротив, испугался:

– А я говорил, что с этими долдонами не шутят. Долдоны все, что касается партийной карьеры, воспринимают очень серьезно. Иван, может, ну его на фиг? Скандальчик может получиться.

За меня ответила Марта:

– Скандал может получится только в одном случае – если его осветит пресса. А здесь, кроме нас, никого из коллег нет. Да если бы и были – кто это поставит в номер?

Тут как раз вернулся из разведки Берутли, очень довольный и воодушевленный:

– Я столько дураков разом еще никогда в жизни не видел, – сообщил он, потрясенно выкатывая на меня покрасневшие глазки. От него вдруг пахнуло коньяком, но держался наш оператор спокойно, и я подумал, что мне показалось.

– Пожалуй, эту пленочку можно будет потом неплохо запродать… – задумчиво почесывая грязный нечесаный загривок, продолжил Берутли.

– Как это – «запродать»? Нет-нет, ничего нельзя «запродать»! – встрепенулась Камминг. – Я оплачиваю съемку, значит, запись принадлежит моей телекомпании.

В дверном проеме показался мужик в строительной спецовке:

– Хозяева! Куда антураж ставить?

Марта пошла указывать диспозицию рабочему сцены, а я отвел Берутли в уголок и, прижав там его как следует, выторговал себе пару больших глотков коньяка прямо из теплой фляжки, которую этот алкоголик прятал в батарейном отсеке телекамеры.

Тут мне, конечно, все стало совсем не страшно, а, напротив, крайне интересно, и, облачаясь в роскошный бухарский халат, одолженный из Мишиных закромов специально для этих съемок, я уже почти не волновался.

Марта, я и Миша вышли на сцену и расселись за большим столом, который сейчас как раз заканчивали сервировать двое невозмутимых официантов из соседнего с ДК ресторана. Услуга, кстати, оказалась поразительно дешевой – всего пятьдесят долларов к счету за доставку, зато сколько комфорта!

Я восседал ровно посередине стола и, когда официанты, закончив работу, отошли в сторону, громко скомандовал:

– Занавес!

Неторопливо поднялся видавший виды занавес, и я еще раз увидел сотни завороженных лиц, разглядывающих сцену в предвкушении оптового прощения грехов и вознесения к карьерным вершинам.

Марта уверенным движением взяла со стола радиомикрофон и заорала с узнаваемыми интонациями конферансье боксерского матча:

– И-и-ита-а-ак! Пе-е-ре-ед ва-ами-и са-а-ам Ве-е-еликий Хранитель Печати Госзнака! Король пигмеев Евроазиатского Союза молодежи! Джо-о-он! Бо-о-ойн-тон! При-и-и-и-истли!!!

Она почти не подглядывала в бумажку, лежавшую на столе, но вот я совершенно забыл свой текст. А когда Марта ткнула мне микрофон в руку, одновременно потерял дар речи и стеснялся подсмотреть текст из бумажки на столе. Мне показалось, что все увидят, как я подсматриваю.

Идиотскую паузу удачно заполнил Берутли, уронивший штатив со сцены прямо в зал, и, пока все таращились на первую жертву сеанса магиотерапии, какого-то хмурого мужика в деловом костюме, которому штативом отдавило ноги, Марта ткнула меня локтем в бок и возмущенно прошипела:

– Да не смотри ты в текст, дубина. Говори от балды! Ты кем себя возомнил, Станиславским? Ты же, бля, Король пигмеев! Давай уже, рожай!

В голове у меня что-то щелкнуло, и я встал. Я больше не видел в зале лиц – передо мной была колыхающаяся биомасса, толпа законченных кретинов, которых не исправит даже могила, потому что могила не исправляет, а подытоживает.

Мне подумалось, что будет правильным и крайне своевременным, если я сразу покажу этим людям, что считаю их идиотами. Я отодвинул заготовленный текст в сторону, взял со стола литровую бутылку водки и со звонким щелчком открыл ее.

В зале стояла гробовая тишина, я слышал даже характерный рваный ритм дыхания взволнованной Камминг, устроившейся на приставном сиденье в первом ряду. В руках Мария держала фляжку виски, и это обстоятельство совсем успокоило меня.

Я налил себе полстакана водки и тут же выпил ее всю, без остатка. Зал шумно сглотнул вслед за мной, вздохнул и немедленно затих в ожидании следующего чуда.

– Вы все – придурки! – бросил я в зал совершенно искренне.

– Чудо, чудо! Я могу ходить! – заорал мне в ответ сидевший в первом ряду Петр Шмаков, припершийся сюда прямо в форме капитана милиции, хотя мы специально договаривались, что он переоденется в цивильное.

Петр встал, повернулся к залу лицом и еще раз сказал, разводя руками:

– Великое чудо, граждане.

Он еще раз показал руками, как показывают рыбаки, какое это было большое чудо, после чего полез на сцену напрямик, хотя ступеньки были от него в двух шагах.

Вскарабкавшись, Петр прошел вдоль стола, присматриваясь к закускам, и сел слева от меня, поближе к красной рыбе и икре.

Пока он накладывал себе на тарелку закуску и примерялся к бутылке водки, прибившейся к моей тарелке, голос вновь подала Марта, успевшая пропустить стаканчик-другой мартини из огромной пятилитровой канистры, установленной посреди нашего стола:

– Респектабельный энурез! – страстно закричала она, отобрав у меня микрофон. – Когнитивный диссонанс! Рюмки прочь от нетрадиционной медицины!

Зал потрясенно молчал, только старушки на задних рядах принялись озабоченно перешептываться.

Берутли начал было делать панораму по залу, медленно поворачивая камеру от стенки к стенке, но опять внезапно оступился и рухнул со сцены, на этот раз не только со штативом, но и с камерой. Надо было все-таки отобрать у него фляжку, подумалось мне.

Мне также показалось, что хмурый мужик в деловом костюме, на которого сейчас рухнул Берутли, однажды уже побывал в подобной переделке, но ни этот деловой мужик, ни даже Берутли не издали ни звука в напряженной тишине огромного зала, и я решил, что ошибся.

– Либералам и инвалидам – быть! – вскричал вдруг я, сам себе удивляясь.

Марта тут же передала мне микрофон, и я заорал от души:

– Нет Минздраву, амнезии и паркингу! Щуплые рабочие сопла – в бюрократов России!

Петр наконец забрал у меня водку и налил себе, но заодно честно плеснул и в мой стакан. Я благодарно кивнул ему, взял свой стакан и отхлебнул оттуда пару глотков.

– Шире чакры, товарищи! – воззвал я затем, внимательно оглядывая первые ряды, – дальше я просто ничего не видел.

Несколько человек, сидящих возле самой сцены, раскрыли блокноты и теперь деятельно записывали там неведомые тексты, время от времени озабоченно поглядывая на меня.

– А-а-а-а-а-аИ – вдруг донеслось отчаянное из середины зала, и я увидел Васильева, спасибо хоть в гражданской, в вытертой до белесых полос кожаной крутке и мятых милицейских брюках с красным кантиком по бокам. Валера стоял посреди зала и кричал в потолок:

– Заебало родное правительство! Как же оно заебало, граждане! Где наши пайковые?!

– Долой самодержавие! – потом неожиданно продолжил он, пробираясь поближе к сцене.

Я увидел, как бабки из задних рядов достали из объемистых сумок бутыли с водой и тоже направились к сцене – заряжать положительной энергией, не иначе. Некоторые, помимо бутылей, несли еще какие-то скульптурные композиции и даже иконы.

Васильев явился к нам на сцену, забравшись, как положено, по лесенке. Он по-хозяйски передвинул свободный стул с конца стола в самую середину и уселся рядом со мной, тепло мне улыбаясь.

Петр немедленно плеснул ему в пустой стакан, и Васильев на автомате поднял его, заорав во всю глотку:

– За что пьем, мужики?

В зале поднялось осторожное, но внятное гудение. Марта, на мой взгляд уже вполне набравшаяся, вдруг встала, деятельно постукивая вилкой по стакану. Потом она нашла микрофон, взяла его в другую руку и проникновенно сказала в пространство:

– Господа! Вы энергоинформационные звери, господа! – после чего залпом выпила свою водку, села и закусила красной икрой.

Следом за Мартой выпили все, кто сидел за столом. Я тоже выпил и посмотрел направо. Там я увидел Мишу, который с бессмысленной улыбкой делал ручкой Камминг загадочные пассы. Потом Миша встал, протянул раскрытую ладонь, выпрашивая микрофон, и получил его от Васильева.

– Вот вы тут сидите, как жабы, – укоризненно сказал Миша в зал. – А Ходорковскому сейчас макароны дают!

По первым, партийным рядам тут же прошла едва видимая рябь, но затем все опять успокоилось.

– Чудо, бля! Экстраверты и лесбиянки оплодотворили партию власти! – закричала Марта, кидая обглоданную рыбью кость прямо в робко возроптавшие первые ряды. Однако второй подобный жест вдруг погасил весь ропот до уровня едва слышимого гула.

Воистину, этих людей ничем было не пронять.

– Чудо, чудо, – вдруг подозрительно фальшиво согласился с Мартой какой-то незнакомый нам мужик с первых рядов, после чего неожиданно бодро полез на сцену. На него смотрели достаточно равнодушно, но, когда он забрался, наконец, наверх и начал ходить вдоль нашего стола, высматривая свободный стакан, Васильев встал со своего стула и пошел к мужику навстречу, жестко вопрошая:

– Ты чьих будешь, холоп?!

Тот поднял руки вверх и улыбнулся нам так жалобно, что из-за стола выбрался даже Миша с лишним стаканом в руках и вилкой с нанизанным на ней куском рыбы.

– Сеанс исцеления торсионными полями начинается! – торжественно заорал Миша в зал, передавая водку с рыбой незнакомому мужику.

– Да, сейчас уже все будет, – довольно невнятно пробормотал этот мужик, тут же выпивая и закусывая. Потом он снова поднял руки вверх и послушно спустился в зал, вернувшись на свое место.

Ропот в зале нарастал и сейчас снова стал совсем уже неприлично громким, и я подумал, что все эти люди вокруг вовсе не такие придурки, как кажутся на первый взгляд.

Но тут я увидел Берутли, и мне стало грустно сразу за все человечество вместе взятое. Берутли уложил свою камеру на левое плечо и ходил вдоль рядов с бутафорской буденовкой в вытянутой правой руке. При этом он приговаривал:

– Граждане, подайте юродивому! А вам воздастся! Ей-ей, воздастся! Экзосфера уже распрямляет ваши чакры! Подайте юродивому! Энергетическая блокада уже прорвана! Хули ты смотришь! Сюда кидай, кретин!

При этом ему действительно кидали деньги, и, судя по цвету купюр, отнюдь не только мелкие.

Я налил себе еще водки и огляделся вокруг. Марта подняла бокал и смотрела на меня сквозь свой мартини, таинственно улыбаясь. Миша изумленно крякал, наблюдая, как суетятся под сценой бабки с бутылями заряженной воды. Васильев достал боевой пистолет и, решительно сжав челюсти, злобно щелкал затвором у себя над головой, выбрасывая на гулкий деревянный пол сцены строго подотчетные патроны. Петр был готов с двух стаканов водки и теперь классически спал, сидя за столом, уложив голову в фуражке аккурат в блюдо с мясным салатом.

Но дальше всех, на мой взгляд, пошла Камминг. Она забралась на сцену, отобрала у Миши микрофон и принялась мычать гимн Америки, одновременно ловко раздеваясь под собственный аккомпанемент и швыряя детали туалета в зал, и тут ничуть не удивленный феерическими поворотами нашего представления.

Тогда я встал, прошел к Марии и после недолгой борьбы отобрал у нее микрофон. Камминг была уже совершенно голая и, судя по выражению лица, абсолютно счастливая. Она повисла на мне, размахивая своими трусами, как знаменем, но я только отодвигал ее подальше от микрофона, чтобы не слышно было неприличных английских ругательств, мешающих мне сейчас сосредоточиться.

– Что вы чувствуете, люди? – вскричал я, обозревая ряды совершенно одинаковых, напряженных донельзя, но ничего не выражающих лиц. – Чего вам надобно, люди? – кричал я в пьяном исступлении, но зал молчал в ответ, разве что громче ругались женщины с бутылями, толкаясь в партере возле самых моих ног.

Через всю сцену ко мне шел аккуратный молодой человек в темно-серых брюках со стрелками, в коричневом пуловере и необычайно блестящих ботинках. Впрочем, больше меня поразил не его аккуратный внешний вид, а удивительное, несоразмерное обстановке спокойное выражение лица. Он донес до меня свои бледные тонкие губы, и сквозь пьяный туман я услышал:

– Господа арендаторы! У вас в 17.00 заканчивается оплаченное время. Или вы даете нам еще сотню, или завершаете свое представление и валите отсюда, на хрен.

Я запахнул поглубже полы своего бухарского халата и понуро пошел за кулисы. У меня не было сотни долларов. Но, если бы была, я бы, конечно, обязательно продолжил. Потому что мне хотелось бы верить в этих людей не меньше, чем они верили в меня, точнее, в Короля пигмеев, и хотя бы поэтому стоило дать им еще один шанс на починку их заклинивших мозгов.

Впрочем, мои друзья считали иначе – сотню никто не достал, а все дружно встали, растолкали Петра и потянулись со сцены за кулисы. И тут же поднялся весь зал, со спокойным жужжанием растекаясь к светлым пятнышкам раскрывшихся на улицу дверей.
Последней точкой стали крики «браво!» и «спасибо!», раздававшиеся нам в спину от небольшой кучки энергичных женщин, собирающих под сценой свои заряженные бутыли, амулеты и иконы.

Глава двадцать шестая

На последней планерке в этот четверг нам было обещано официальное знакомство с новым генеральным, поэтому к одиннадцати утра в редакцию явились все, даже Анечка Шумилова, раньше трех на работу обычно не захаживавшая.

В сравнительно большом кабинете главного редактора были заняты все сидячие места, и даже сама Софья демократично уселась на подоконнике, освободив свое кресло для дорогого гостя.

Я, как всегда, опоздал, но ненамного – представление еще не началось, и собравшийся в кабинете народ вполголоса обсуждал события последних дней.

– В парламент внесли новый закон, насчет воинской службы студентов, – озабоченно щебетала Жанка из секретариата, у которой было аж трое сыновей школьного возраста. – А мотивация у Министерства обороны такая – мол, низкий образовательный уровень у солдат надо повысить за счет умных студентов.

– О, какая богатая мысль! – обрадовался Вова. – В тюрьмах ведь тоже образовательный уровень не блещет. Теперь надо, чтоб Министерство юстиции подсуетилось – чтоб студенты, по окончании вузов, не только послужили, но и посидели. Ну, для повышения среднего образовательного уровня контингента.

В распахнутую дверь кабинета размашистым шагом вошел невысокий тучный человечек в стандартном сереньком костюме и уверенно занял место за столом редактора. Гомон в кабинете стих, и два десятка пар глаз уставились на серенького гражданина.

– Значит, так, – по-хозяйски положил он локти стол и приосанился. – Меня зовут Владимир Тупченков, я новый генеральный директор, назначенный к вам вашим новым собственником, концерном «Медиагаз-нефть».

Он помолчал, оглядывая собравшихся каким-то бычьим, тяжелым, но ничего не выражающим взглядом маленьких бесцветных глазок, спрятавшихся под низким лбом и выдающимися надбровными дугами.

Впрочем, когда бесцветные глазки уперлись в меня, они ожили. В них появилось сначала недоумение, потом беспокойство и наконец раздражение. Директор дернул носом и перевел взгляд на Софью.

– И вот еще что я хотел бы сказать, – сообщил он, глядя теперь уже только на Софью. – Ваше издание, как всем известно, является убыточным. Предыдущие владельцы создали для вас тепличные условия, в которых вы могли себе позволить писать все что угодно и при этом не нести никаких обязательств ни перед акционерами, ни перед местной администрацией, ни даже перед федеральной властью. Сейчас у вас другой владелец и другие правила игры. Вы должны зарабатывать деньги для издания, а не тешить свое самолюбие или надувать щеки перед знакомыми, прости господи, интеллигентами. Меня пригласили сюда, чтобы сделать проект под названием «Петербургский интеллигент» прибыльным, и я сделаю это, даже если мне придется кое-кого уволить.

Софья криво усмехнулась и сказала в потолок, достаточно громко, чтобы услышали все:

– Для начала не мешало бы выплатить зарплату журналистам. Хотя бы за прошлый месяц. Концерн деньги давно перечислил. Увы, ваши эффективные менеджеры не спешат их выдавать.

Генеральный услышал ее и возмущенно затряс коротко стриженной головой, одновременно тыча коротеньким толстым пальцем в меня:

– При чем тут мои менеджеры? Вот человек, из-за которого вы до сих пор не получили зарплату! Вместо того чтобы поставить согласованный с рекламной службой текст, за который рекламодатель перечислил отличные деньги, этот тип устроил балаган, дешевую истерику, прямо нарушил распоряжение начальника рекламной службы Светланы Лещевой, и в результате был опубликован бессмысленно скандальный материал, за который нам еще к тому же предстоит отвечать в суде.

Софья с какой-то тоскливой печатью безнадежности на усталом лице парировала:

– Решения о публикации, согласно уставу газеты и закону о СМИ, принимает главный редактор издания, а не какая-то девочка из рекламной службы.

– Это вам не девочка! – снова затряс головой Тупченко, еще и стуча по столу обеими ладошками, видимо, для пущей убедительности. – Светлана Лещева уже руководила крупным газетным проектом в Москве!

– И где же этот проект, не подскажете? – подняла брови на генерального Софья.

– В пизде, – срифмовала Марта из угла совершенно ровным, светским голосом. – Проект назывался «Российские регионы», имел федеральное финансирование и умер всего за десять месяцев – после того как украли все деньги, до последней копеечки. А газету, кстати, так и не выпустили – ни одного экземпляра. Я это знаю, потому что они мне фотки заказывали и кинули потом, разумеется. Лично Светлана Лещева и кинула, коза драная.

Тупченко хмуро посмотрел в сторону Марты, но возражать ей не стал. Тогда слово взял я:

– Хотел бы подчеркнуть два важных обстоятельства. Во-первых, вы ошибаетесь, полагая, что журналист должен зарабатывать деньги для своего издания. Журналист этого делать как раз не должен. У журналиста совсем иные функции – нести читателю информацию, по возможности, объективную. А во-вторых, судиться с фирмой «Акран» будете не вы, а лично я и редакция. И именно я, из своего кармана, и редакция, из редакционного фонда, будем платить по иску, доведись нам проиграть это дело. А вы тем временем спокойно выпишете себе еще штук на триста премий – вот и все ваши заботы по этому поводу. Так что оставьте свой гнилой пафос для акционеров концерна – они вам, может, и поверят, а мы – нет.

Тупченко вскинул голову и резко сказал:

– Я не думаю, что вы уполномочены говорить от имени всего журналистского коллектива. А я хотел бы выслушать всех.

Впрочем, коллеги благоразумно помалкивали, и тогда генеральный сам указал на следующего комментатора:

– Мне хотелось бы узнать мнение Анны Шумиловой, возглавляющей отдел культуры.

Анечка тут же покраснела, нервно заерзав на своем стуле, но, пожевав с полминуты губами и поправив прическу из коротких черных волос, все-таки выдавила из себя:

– Мне действительно кажется, что не следует начинать эту встречу с конфронтации. Наши новые руководители, я уверена, хотят нам всем финансового благополучия, поэтому мы не должны им мешать. И вообще, Иван, насчет денег ты неправ. Деньги, на самом деле, в жизни очень важны. А ты вечно строишь из себя бессребреника, а сам халтуришь за большие бабки в глянце. Халтуришь-халтуришь, я точно знаю!

Анечка замолкла, но эстафету тут же подхватил Коля Пасечкин:

– Тут такое дело, – сказал он авторитетным басом. – Если платят за рекламу, то, конечно, надо брать.

А если не платят, то, конечно, можно и критиковать, особенно если есть за что. Вот, к примеру, был я на выставке «Российский фермер», а денег там за рекламу давать не стали. Ну я и написал, как там все плохо было организовано, и лужи между павильонами сфотографировал. Зато на следующий год они сами прибежали к нам с рекламой. Вот так примерно, я считаю, нам и следует работать, – подытожил он, задумчиво глядя на нового босса.

Софья скривилась, как от зубной боли:

– Пасечкин, вы бы хоть головой думали, когда этот наш позор в пример приводите. Деньги от «Фермера» мы взяли, чтобы долг по бумаге перед типографией закрыть, а не от большого желания лизать им задницу. Кстати, в прошлом году вы мне ничего не говорили, что критикуете их за отказ оплатить рекламу. Я еще думала: надо же, какой честный материал Коля принес…

Коля покачал головой:

– Да нет же! Как же так, я же говорил вам все насчет фермеров, неужели вы забыли?

Софья поморщилась еще раз и отвернулась к окну, демонстративно вытащив телефон и названивая неведомому абоненту.

Тупченко некоторое время с едкой, понимающей ухмылкой смотрел на Софью, потом раскрыл какую-то папку и достал оттуда сложенный вчетверо лист ватмана.

– Хочу показать всем проект нового дизайна газеты, который мы заказали известному петербургскому дизайнеру Геннадию Кормильцеву.

Тупченко расправил лист и выставил его перед собой.

Судя по всему, нам демонстрировалась первая полоса издания – в верхней части листа красовался логотип с нашим названием, потом шел огромный, буквально аршинный заголовок «Бульдозеристы рвутся к власти!», а ниже, совсем уже невероятных размеров, с половину листа, размещалась цветная фотография, на которой был изображен бульдозер с уснувшим за рулем работягой.

Это было все. Ничего другого, хоть бы еще слова или знака, на листе изображено не было.

– Это что, все? – выразил общее недоумение главный художник Жора Ляпин, щурясь на проект со своего места.

– А что вам еще нужно? – удивился генеральный.

– Вообще-то у нас шестнадцать полос, – обернулась от окна Софья, с грустью разглядывая ватман.

– Кормильцев разработал концепцию, – строго сказал Тупченко. – А ваш художник, на ее основе, сделает все остальное.

– Ага, ща, – неожиданно злобно огрызнулся Жора. – Гене, значит, сунули две штуки за эту херню, а я должен бесплатно вам концепт придумывать да еще по каждой полосе его раскладывать. Не дождетесь!

– Во-первых, не сунули, а заплатили, в рамках официального договора, – всполошился вдруг генеральный. – А во-вторых, не две, а пять тысяч.

– Сколько-сколько? – выдохнули все, включая Софью.

– Пять тысяч долларов, – пожал плечами Тупченко, снова выставляя перед собой, как щит, лист ватмана с бульдозеристом.

– Охренеть! Дайте две! – откликнулась Марта, пристально изучая не столько ватман в руках директора, сколько часы у него на запястье.

– Да что вам тут не нравится? – вроде бы совершенно искренне удивился генеральный.

– Если это и концепт, то пивного постера, а не общеполитической городской газеты, – вежливо объяснила ему Марта. – Газетные макеты выглядят несколько иначе. Если бы вы хоть немного подучились, прежде чем являться к нам руководить, вы бы это наверняка узнали.

– Значит, так. – Тупченко встал, окончательно разозлившись. – Мне совершенно не интересно ни ваше мнение, ни мнение любого другого неудачника из вашей богадельни. Если мне понадобится мнение профессионалов, я их найду и заплачу им за профессиональный совет, а не за ваше тупое бабское нытье.

– Заплатит он, – пробурчал Жора в спину уходящему генеральному. – Кормильцеву! Нашел профессионала, удод.

– Насчет неудачника вы погорячились, – возмущенно крикнул в пустой уже коридор Вова. – Марта вообще-то лауреат «Золотой миски»!

Последний аргумент прозвучал как-то особенно жалко.

Тут же поднялся общий гомон, тон в котором задала Анечка. Она недоуменно всплескивала ручками и говорила, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Пять тысяч долларов за такую хню?! Ну почему, почему он не попросил меня?! У меня столько знакомых голодных дизайнеров, они бы за сотню долларов с десяток проектов на выбор принесли бы!

– Потому и не обратился, что твои за сотню сделают! – пояснил Жора, пробираясь мимо Анечки к выходу. – Одно дело – пилить пять штук, другое дело – вшивую сотню.

– Но мы могли бы поделить и пять штук, – продолжала вслух недоумевать Анечка. – Просто за эти деньги он получил бы реальную работу, конкретный результат, а не этот детский прикол.

Софья вернулась к себе за стол и негромко, как будто самой себе, сказала:

– Анна, вы что, всерьез полагаете, что этим людям нужен какой-нибудь результат, кроме личного обогащения? Это же типичные временщики, их уже вся страна только такими и знает. Эффективные газонефтяные менеджеры, сокращенно ЭГМ. Они приходят, сжирают все, до чего могут дотянуться, и уходят на новое пастбище. При чем тут профессиональный дизайн или журналистика? Это же несъедобно и потому неинтересно.

Я поймал взгляд Софьи, и меня просто обожгло едва сдерживаемой яростью, которая мутной фосфоресцирующей взвесью колыхалась в ее коричневых глазах.

Я подошел к ней поближе и негромко поинтересовался, наклонив голову к самому столу:

– Вы что, уходить собрались?

Софья выпрямилась в кресле, стиснула зубы до белых желваков на выступивших скулах и процедила:

– Я устала. Я больше не могу. Вы не представляете, что себе позволяют эти люди. Они украли даже пианино с чердака редакции! Представляете? Пианино! С чердака!! Это не люди, это саранча.

У нее затряслись губы, и я не захотел смотреть на это. Я пошел к себе в кабинет. Там уже курила Марта, стряхивая пепел прямо на свой ноутбук.

– Нет, ну скажи, каков ублюдок, – нервно сказала она, не оборачиваясь. – Он назвал меня неудачником!

– Насколько я понимаю физиологию эффективных менеджеров, с их точки зрения все, кто не умеет воровать, – неудачники, – с готовностью объяснил я, усаживаясь за стол и включая свой компьютер.

– Ты так спокоен, потому что он сказал это не тебе, – начала заводиться Марта.

Я вздохнул, потом медленно выдохнул, досчитав до десяти, и в итоге решил промолчать. Это оказалось самым верным решением – Марта утихомирилась, включила свой ноутбук и ушла в Сеть.

У меня тоже не было ни малейшего желания работать. На столе рядом с клавиатурой лежала стопка свежих читательских писем, которые с утра приволок Вова, и я решил хотя бы просмотреть почту, чтобы этот день не прошел совсем зря. Но письма оказались совершенно бессмысленными, безадресными и бессодержательными, хотя адресованы были совершенно конкретно – в криминальный отдел еженедельника или даже лично Ивану Зарубину.

Несколько писем содержали абстрактные жалобы на несовершенство мира, и здесь я был бессилен. В самом деле, что можно ответить человеку, который упрекает российских чиновников во взяточничестве? Хоть бы фамилии называли, так нет – укоряют «кормило власти» в целом. А что мне это кормило? Кормило власти ведь не управляет, оно кормит.

Вскрыв еще пару конвертов, я ознакомился с упреками журналистскому сообществу от имени либеральной общественности. Оба письма были написаны разными людьми, одно от школьной учительницы, другое от стоматолога частной клиники. Но содержание этих писем было настолько схожим, что я не поленился сличить обратный адрес на конвертах. Адреса оказались разными, но это обстоятельство да еще почерк – вот и все, что различало эти свидетельства эпохи.

Люди, называвшие себя либералами, мыслили точно под копирку, используя не только одинаковые мысли, аргументы и слова, – даже последовательность изложения этих аргументов совпадала с точностью до буквы, даже ругательства повторяли друг друга. «Кровавый режим», «душители демократии», «толерантность против бездуховности», «чекистские застенки», «власти скрывают» и т. п. «Не сомневаюсь, что вы не осмелитесь опубликовать мое письмо, потому что его содержание развенчивает идеологические мифы режима и угрожает самому его существованию», – эта концовка тоже совпадала, причем дословно, в обоих письмах. И только попробуй ответить, что содержание письма является типичной демагогией, на которую просто жалко тратить газетную площадь, – сразу зачислят в слуги кровавого режима.

Впрочем, оппоненты у либералов тоже не подарок. Сегодня от них писем, как ни странно, не было, но звуки шарманки с той стороны мне также были хорошо известны: «державность и соборность», «жидомасонский заговор», «империалистическая камарилья» и т. п.

Как представишь, что обе эти палаты нашего дурдома исправно бегают на выборы всех уровней, начинаешь искренне, без шуток, сомневаться в разумности демократических процедур. Ведь демократические процедуры подразумевают такую технологию управления государством, в ходе реализации которой умные люди вынуждены не только выслушивать мнение дураков, но и считаться с ним. Зачем мне это счастье?

Последнее письмо из стопки прислал мне московский непризнанный поэт, из андеграунда, где обретается большинство непризнанных гениев. Слава богу, в письме он обошелся без стихов – три страницы печатного текста, набранного самым мелким восьмым кеглем, были посвящены критике современного столичного панк-рока. Поэт укорял коллег за «тусклость мыслей», «бездарность рифмы» и общий упадок духа.

Мне было так неохота работать, что я решил ответить поэту. Я написал, что столичным панк-рокерам сейчас и впрямь должно быть нелегко. Лет тридцать назад они могли с ненавистью петь о грязных подъездах, раздолбанных дорогах, «железном занавесе», дефиците туалетной бумаги и прочих безобразиях, сопровождающих советского человека всю его трудную жизнь. Но сейчас в Москве панкам приходится проклинать евроремонт, роскошные восьмиполосные автомобильные трассы и среднюю зарплату в полторы тысячи евро. Это ведь действительно непросто – петь с ненавистью о хорошей ровной дороге или стеклопакете, из-под которого не дует.

Бедные-бедные панки! Раньше они пели безобразно о безобразном, а скоро будут петь безобразно о банальном. Это, разумеется, совершенно лишает смысла существования панк-рок как таковой, но я не осмелился предлагать поэту «убить себя об стену» – он ведь мог понять меня буквально. Поэтому я просто предложил московским панкам перебраться в Питер – ведь здесь оставались нетронутыми самые любимые и безобразные объекты панковской Музы, столь основательно и безжалостно истребленные в гламурной столице. Ведь у нас, в Питере, в отличие от Москвы, по-прежнему не работают уличные фонари и светофоры, у нас разбиты дороги и помойки наполнены дерьмом кучами выше Смольного. В общем, у нас еще есть где разгуляться панкам – спасибо городскому правительству и лично его превосходительству.

Я распечатал свой ответ, нашел в столе конверт и подписал его. Оставалось отдать письмо Вове, когда он в очередной раз засунет к нам в кабинет свою голову. Но Вова что-то не заходил, Марта не думала отрываться от своего ноутбука, и я тоже решил полазать по Сети.

В процессе веб-серфинга я пару раз использовал поисковые сервисы, поэтому, когда в редакцию позвонила Татьяна Выхвын, чтобы в пятый раз за последние три дня узнать у меня про отсутствие новостей, мне оставалось лишь стукнуть себя по лбу и повесить трубку. Идея была настолько очевидной, что было неловко за мой заиндевевший мозг.

Я достал ежедневник и нашел те самые слова, озвученные бомжом и бережно выписанные мною на обложку: «рецессивная аллель» и «доминантный самец». Я набрал их в поисковой строке и добавил еще только одно слово – чукча.

В качестве результата поиска на экран вывалилось больше тысячи ссылок, но учебники и научные журналы меня не интересовали. Я искал сетевые форумы, где в обсуждениях пользователи использовали бы именно эти термины.

Пятой по счету ссылкой оказалась та, что мне и была нужна. Форум назывался «Российские веганисты-антифашисты» и был закрыт для посторонних. Однако поисковые машины сохранили опубликованные там тексты в кэше, и среди этих сохраненных текстов я сразу нашел несколько подтверждений своим безумным догадкам.

Ерзая на стуле от нетерпения, я жадно читал обрывки фраз, выуженные поисковой машиной на всеобщее обозрение, и в моей голове постепенно складывалась хотя и поразительная, но вполне логичная и внутренне не противоречивая картина происходящего:

...

…в том числе представители коренных малочисленных народов Севера – чукчи, эскимосы, эвены, коряки, чуванцы, юкагиры, эвенки, ненцы, ламуты и другие…Впрочем, среди коренных народов Севера преобладают именно чукчи… Зачем эти вопросы, Семен? Чукчи должны отвечать за то, что ежедневно проделывают со своей фауной……Доминантный самец из большой семьи арктических тюленей……Проблема ущемления прав животных… Марат прислал данные на очередного живодера… животных ловят с помощью стальных капканов (заметьте, запрещённых в Европе, но разрешенных на Чукотке), которые не убивают животное, но фиксируют и причиняют невыносимую боль… исчезающие биологические ресурсы Северного Ледовитого океана… Популяция китов под угрозой истребления… рецессивная аллель вышла в гомозиготу… Пусть убийцы сами попробуют это на своей шкуре.

Мне почти все было уже понятно, кроме одного, самого главного, – где, собственно, искать «потеряшек»? Физически форум «веганистов-антифашистов» располагался в Калифорнии, и я принялся сочинять письмо тамошнему провайдеру, спотыкаясь почти на каждом английском слове. Все-таки одно дело – кое-как говорить по-английски и совсем другое – писать.

Глава двадцать седьмая

Этому вечеру в редакции не суждено было закончиться спокойно – где-то ближе к семи он взорвался телефонными звонками, а потом и включенными на всех этажах телевизорами. Все местные, а потом и федеральные телеканалы передавали срочное сообщение о похищении в Петербурге неизвестными лицами депутата Государственной думы Виктора Тотошкина.

Софья вызвала меня к себе и попросила отработать эту тему в номер к понедельнику.

– Я понимаю, что настроение у вас не самое рабочее, но мы должны думать о будущем. Наше будущее – это наши читатели. Вы уже отписывались про похищения. Думаю, теперь есть смысл пристегнуть к ним и этого Тотошкина. Хотя, он ведь не чукча, так? – спросила она с неожиданным любопытством.

Я покачал головой – не знаю, как там с генотипом, а фенотип у Тотошкина был самый русофильский. Румянец во всю широченную морду, представительное брюшко и нечесаные патлы по плечи. Такими чукчей мир еще не видывал.

На сайтах информационных агентств обстоятельства похищения освещались достаточно подробно – Тотошкина забрали ранним утром, прямо из теплой постели пригородного дома, трое неизвестных граждан в масках и увезли в неведомом направлении на белом микроавтобусе. В теплой постели находилась также и жена Тотошкина, Юлия Ивановна, известная правозащитница, но она похитителей не заинтересовала, что, кстати, вызвало бурю саркастических комментариев среди коллег. Тотошкиной припомнили ежемесячные истерики, в ходе которых общественность пытались уверить в кознях неведомых врагов, желающих погубить бескорыстную и талантливую журналистку. Враги ни разу не назывались поименно, но из контекста обличительных статей Юлии Ивановны неизменно следовало, что речь идет о людях из окружения президента или, на худой конец, лидера правящей партии. Правда, наблюдатели называли более точный адрес недругов – конкурирующих с Тотошкиным предпринимателей, безуспешно претендующих хотя бы на часть его невероятно выгодных государственных заказов на поставки продуктов питания в армию.

Оставленная в одиночестве Тотошкина теперь давала одну пресс-конференцию за другой в режиме нон-стоп, причем, судя по картинкам в телевизоре, успевала в один день показаться как в Петербурге, так и в Москве. В перерывах между пресс-конференциями безутешная женщина нашла время для посещения парикмахерской, где сделала прелестный «готический» макияж, который теперь живо обсуждали на всех гламурных сетевых порталах страны. Еще обсуждали черную шляпку с вуалью и потрясающие серьги с черными бриллиантами, которые Юлии Ивановне очень шли, да вот повода надеть, увы, раньше не находилось.

Я уже совсем было собрался идти домой, как в питерских новостях начали трансляцию последней пресс-конференции Тотошкиной, на которую она сумела затащить все руководство главка ГУВД, и я присел на минуточку в редакционном холле. Вел конференцию Петюня, и виду него был донельзя расстроенный. Я увидел в кадре Андрюху Иванова, который бросал в лицо Петюне напрашивающийся вопрос:

– Чем занималось ГУВД все эти три месяца, пока в городе регулярно похищали этнических чукчей, и почему оно признало проблему лишь сейчас?

Петюня разводил руками и отвечал, видимо, с бодуна, совершенно искренне:

– Мы возбудили уголовное дело, потому что похитили депутата федерального парламента. Как же мы могли его не возбудить, это же депутат, а не бомж какой-нибудь!

Меня удивила отвага телевизионных редакторов, пустивших такой сюжет в эфир, но потом я вспомнил про финансовые возможности Юлии Ивановны и решил, что дело не в отваге, а банальной «джинсе», случайно совпавшей с интересами общества.

Впрочем, потом кто-то задал вопрос Юлии Ивановне, и я усомнился в заказушности этого сюжета. Незнакомая мне девица спросила Тотошкину:

– Почему вы только сейчас требуете от ГУВД активизации работы по поиску похищенных граждан? Ведь похищения начались три месяца назад.

– Я ничего не знала об этом, – развела руками Юлия Ивановна. – Власти скрывали! Режим творил свои грязные делишки под покровом секретности.

Девица не отступилась, а вдруг достала номер «Петербургского интеллигента» с моим текстом на первой полосе:

– Какая секретность?! Вот, ваши же местные коллеги уже писали об этом.

– Какие это коллеги! Это бомжи от журналистики, – презрительно гавкнула Юлия в микрофон, на минутку потеряв лицо. – Ни денег, ни влияния – одни дешевые понты. А как они одеваются, вы бы видели! Впрочем, – тут же поправилась она, – мы как раз у себя в «Новой планете» собирались писать о похищениях, но не успели закончить расследование.

Девица ухмыльнулась и потянула Юлию за язык:

– Ах вы начали проводить собственное расследование? И каковы же его результаты?

Тотошкина откровенно замялась, растерянно хлопая огромными черными ресницами.

– Это информация пока не для печати, – наконец выдавила она из себя.

Репортаж закончился панорамой по бриллиантовым сережкам Юлии Ивановны, и я мысленно поаплодировал ребятам из местной телекомпании – все было сделано на «пять с плюсом». Зарплату им, что ли, прибавили или редактора умного наконец нашли?

– Какие у нее классные брюлики! – услышал я тяжелый вздох возле самого уха и, повернувшись, обнаружил рядом с собой Марту.

Марта тоже собралась домой и тоже не дошла до выхода, остановленная телевизионным репортажем.

– Хочешь, подарю тебе такие же, когда закончим работу с Камминг? – щедро предложил я, улыбаясь ей снизу вверх.

– Ни черта ты не понимаешь в бриллиантах, дурачок! – осадила меня Марта. – На такие камни тебе лет пять надо будет корячиться у трех Камминг кряду. Эти вещи не из твоей жизни, Ваня.

Я тут же встал и направился к выходу.

– Подожди! Да не дуйся ты! Ваня!! – закричала она мне вслед, но я решил обидеться, поэтому спустился вниз почти бегом, бросил ключ охраннику и, выйдя на Невский, сразу свернул на Лиговку, чтобы наверняка, даже случайно, не пересечься с Мартой.

Конечно, Марта наверняка была права насчет немереной цены того бриллиантового гарнитура, но мне не нравилось, когда кто-то, хоть бы и Марта, указывает мне на потолок, выше которого я якобы никогда не вырасту.

«Не из твоей жизни, Ваня». Можно подумать, эта гламурная жаба Тотошкина спустилась к нам прямо с Олимпа. Тьфу.

На Лиговке я сразу наткнулся на пустую маршрутку с гостеприимно распахнутой дверью, на которой было написано: «До Петроградской, 15 рублей». Я тут же забрался в микроавтобус, отдал водителю два червонца и уселся в самом конце салона, чтоб не возиться потом с чужой мелочью.

Маршрутка заполнилась пассажирами быстрее, чем я думал, и водитель, типичный темноволосый гастарбайтер с просторов СНГ, вскорости рванул с места, даже не дожидаясь момента, пока народ рассядется по местам.

Глядя, как ловко он распоряжается деньгами, принимая плату и отсчитывая сдачу с самых неожиданных купюр, одновременно дерзко лавируя среди напряженного трафика Литовского проспекта, я подумал, что скоро в процессе эволюции у водителей питерских маршруток на спине должны вырасти третий глаз и третья рука.

Не доезжая Марсова поля, наша машина вдруг свернула в сторону от моста, и в салоне немедленно поднялся яростный гомон:

– Что такое! Мы должны ехать прямо! – тревожно вскричала немолодая полная женщина с переднего сиденья.

– Командир, ты чего, охренел! – строго спросил усатый мужик в кожаной куртке, небрежно наброшенной поверх тельняшки.

– Мы неправильно едем! – вставил свои пять копеек наркоманского вида типаж в джинсовой куртке и брючках дудочкой.

Водила чуть сбросил скорость и обернулся в салон:

– Граждане пассажиры! Простите меня! Здесь, за поворотом, девушка у меня живет. Любовница. Я только повидаться к ней заскочу, и сразу назад! Позволяете, нет?

Салон замер, гомон прекратился. Люди вопросительно смотрели друг на друга, и их лица светлели на глазах.

– Ну, если ненадолго, то давай! – разрешил вдруг громила в тельнике.

– Да что там мужику, много ли надо – две минуты, и орел, – кивнула толстушка с переднего сиденья. – Ты уж там не части, постарайся как надо! – напутствовала она его, похоже, за всех неудовлетворенных питерских женщин сразу.

И даже гнусный тип процедил:

– Ну если ты к бабе, то я не против. Только чтоб в темпе. И не пей там много. Я тоже к бабе тороплюсь.

Водила тут же прибавил газу и после пары поворотов вырулил на соседний мост.

– Да ремонт на том мосту идет, граждане! – объяснил он отклонение от маршрута, снова весело скалясь в салон. – А за доверие спасибо. Душевный у вас в Питере народ, скажу я вам! У нас в Одессе хрен бы так ответили! Злые там все стали, недобрые.

В салон вернулся гомон – все вспоминали, кто как жил в Союзе, и сколько раз бывал в Одессе, и какие там были девушки, копченая рыба, и какова была дружба народов в целом. Толстушка с переднего сиденья покачала головой:

– Эк вон, сколько лет прошло, а люди Союз только добром поминают! – Потом она посмотрела на меня: – И негров тогда в городе не убивали. Наоборот, помню, мы их подкармливали. – Она вдруг достала из потертой хозяйственной сумки батон сервелата и решительным жестом сунула его мне: – Эй, камрад! Студент небось? Голодный, да? На, возьми!

В ответ я рефлекторно протянул руку и взял колбасу, глупо улыбаясь.

– Да, черных сейчас реально мочат, – озабоченно сказал мужик в тельняшке и, порывшись у себя за пазухой, достал мерзавчик «Столичной». – На, френд! – закричал он мне со всей дури, хотя я сидел в шаге от него. – Держи! Выпьешь там, в общаге своей вонючей, за дружбу народов!

Он сунул мне шкалик в ноги и оставил между коленками. Я, чувствуя себя полным идиотом, с любопытством естествоиспытателя повернулся посмотреть еще и на реакцию гнусного типа и, как выяснилось, не зря.

– И от меня тоже – на вот, братуха африканская! Бабе моей и так нормально будет, – он протянул мне здоровенную шоколадку, но мне нечем уже было ее брать, и тогда он аккуратным, но точным движением засунул ее в карман моей куртки.

Теперь все пассажиры маршрутки смотрели на меня умильными глазами и вслух переживали за разгул расизма и ксенофобии в культурной столице Европы. Я понял, что если скажу сейчас хоть слово без акцента, если признаю, что я такой же, как они, то разрушу какую-то очень существенную, важную, доселе невидимую деталь их советской души, помещенную жестокими обстоятельствами в современные реалии, похороненную там, казалось бы, почти навечно, но вот вам, не потерянную окончательно, живую и воистину бесценную.

Называлась ли эта деталь общественного характера модным, но глупым термином толерантность или это было просто банальное следование за настроениями коллектива, меня уже не волновало. Я не хотел это ломать, мне показалось крайне важным оставить это в людях без царапин буффонады и дешевого гротеска.

Поэтому я только сдержанно кивнул, по-доброму улыбнулся им всем и сказал:

– Руссланд – карошо! Пушкин и Гагарин – карошо! Я есть тут выходить. Я говорить вам спасибо, россияне!

Россияне тепло улыбались мне в ответ, пока я выходил, но, когда дверь за мной закрылась, мне показалось, что их лица снова ожесточились. Во всяком случае, сквозь окно я увидел, что тип в джинсовой куртке немедленно приобрел свой первоначальный гнусный вид наркомана, ожидающего долгожданный «приход», а толстая тетка с грустью уставилась в свою сумку, где теперь не хватало целой палки сервелата.

Поскольку я вышел из маршрутки на пару кварталов раньше, чем следовало, то направился к дому напрямик, через тесные жилые дворики Петроградской стороны, заполненные сейчас галдящей детворой, болтливыми мамашами и группами «соображающих на троих» мужиков и подростков, еще вполне миролюбивых, поскольку речь идет о раннем вечере – времени, когда предвкушение праздника только начинается, а выпивка еще не заканчивается, а значит, для конфликтов нет причин.

Посреди одного из таких двориков я едва не споткнулся об смешного цыганенка, отставшего от разноцветной толпы своих собратьев, потому что он засмотрелся на меня. Замечу, что к цыганам у меня отношение сугубо неполиткорректное, ибо негр для питерских цыган – всегда либо бесплатная кормушка, либо объект для насмешек.

Но этот цыганенок не проявлял нездорового любопытства к содержимому моих карманов – о содержимом я вспомнил сам, нащупав шоколадку, подаренную гнусным типом.

Я достал ее и вручил пацану. Он послушно взял шоколадку, по-прежнему больше рассматривая меня, чем неожиданный презент, и тогда одна из смуглых женщин, остановившихся неподалеку, приподняла свой огромный цветной платок и строго сказала оттуда на безукоризненном русском языке:

– Что надо сказать дяде, Руслан? Что следует ответить?

Руслан весело стрельнул черными глазами по сторонам и громко ответил, указывая грязной рукой себе за спину, где как раз расположилась компания выпивающих мужиков:

– Партизаны вон там, штандартенфюрер!

Я прыснул, поражаясь невероятному абсурду ситуации, а цыганка, кокетливо закатив очи к свинцовому питерскому небу, сказала мне:

– Вы извините, ради бога! Руслан у нас такой шутник.

Я примирительно поднял руки, соглашаясь с этой оценкой, но всю дорогу, пока шел до дома, всхлипывал от неожиданных приступов смеха, нападавших на меня всякий раз, когда я видел во дворах обособленные компании, сгрудившиеся вокруг бутылки.

Партизаны, блин. Ой, не могу!

Глава двадцать восьмая

Ответ от калифорнийского провайдера дожидался меня в редакции уже утром следующего дня. В сугубо деловом письме не содержалось никаких лишних вопросов, зато были любезно указаны все подробные координаты некоего Антона Ершова, питерского веб-дизайнера, нарисовавшего шаблон и зарегистрировавшего форум «Российских веганистов-антифашистов» в американской части Сети.

Я подумал, что негоже влезать в такое болото одному, и тут же перезвонил Валере в убойный отдел – он как раз высиживал там очередное суточное дежурство.

Валера меня внимательно выслушал, а потом пошел советоваться с вышестоящим начальством.

Утро этого дня, надо сказать, в телевизоре выглядело еще более истерично, чем вчерашний вечер. К Юлии Тотошкиной, донельзя утомившей телезрителей еще накануне, присоединилась тьма крайне нервных барышень и юношей, взывающих к правительству и президенту от имени самых невозможных общественных организаций, включая общество «Легальной политической эвтаназии» и «Коммунистов Северного Чертаново».

Госдума тоже добавила драйва в телевизионные выпуски, на открытом заседании обсудив все грани необычайной, как выяснилось, личности Виктора Тотошкина. Оказалось, что профессиональный эколог не только отравил несколько тысяч гектаров территории вокруг своих заводов, но и собственноручно изничтожал редких зверюшек, каждые выходные отправляясь с друзьями на охоту по российским заповедникам. Эта любопытная информация, сопровожденная фото– и видеодокументами, была прислана неизвестными не только в парламент, но и во многие редакции СМИ. В мой электронный почтовый ящик тоже напихали подобного добра, и я изучил его с любопытством, но так и не понял, чьих рук это дело, – похитители ли развенчивают экологические лавры депутата Тотошкина, или пользуются моментом конкуренты коммерсанта Тотошкина.

Потом мне позвонил ужасно недовольный Васильев и сказал, что начальство будет думать до вечера. Я было предложил ему вдвоем проведать веб-дизайнера Ершова, но Валера так рявкнул на меня, что у него, мол, и без того забот по горло, что мне оставалось только одно – послать его в баню и обиженно повесить трубку.

Тут отворилась дверь моего кабинета, и вошел незнакомый, но очень жизнерадостный мужик. Судя по профессиональной улыбке до ушей, это был коммивояжер, которого прохлопала охрана на входе. Впрочем, в руках у него было пусто.

Мужик стоял в дверях, наклонив аккуратно стриженную голову, и пристально смотрел на меня, меняя натяжение улыбки от «робкой ухмылки» до стадии «осмотр у дантиста».

У него явно было больше свободного времени, чем у меня, поэтому я спросил первым:

– Вы коммивояжер? Я ничего не покупаю. До свиданья!

Улыбка чуть померкла, но все-таки осталась тлеть на гладковыбритом лице.

– Я не продаю вещи, – с достоинством ответил визитер. – Я продаю свое умение, – добавил он довольно загадочно и достал из кармана футляр с какими-то инструментами.

Тут дверь раскрылась пошире, и я увидел лысину Вовы:

– Здорово, Зарубин! У нас тут проблема небольшая.

Я показал Вове на своего гостя и сказал:

– Смотри кто пришел.

– Кто? – переспросил Володя, равнодушно разглядывая мужика.

– Продавец умения, – сказал я торжественно. – Он умеет делать все, даже работу ответственного секретаря.

– Нет-нет, – испуганно запротестовал мой гость. – Этого я не утверждал!

– Чего же вы утверждаете? – так же вяло спросил Вова, пробираясь ко мне в кабинет и усаживаясь на стул для посетителей.

– Я парикмахер. Я могу вас всех недорого постричь, – сказал гость, совершенно одинаково глядя то на меня, кучерявого орангутанга, то на совершенно лысую голову Вовы.

– Какая смешная шутка, – сказал мне с нехорошей интонацией Вова, демонстративно не глядя на коммивояжера.

– Я предлагаю компромисс, – миролюбиво начал я. – Сначала ты, Вова, стрижешь этого молодца, а потом молодец стрижет тебя. Я снимаю все это на видео и продаю знакомым порнографам. Денежки пополам. Согласны?

Молодец посмотрел на меня с откровенным недоумением и бочком выдвинулся из кабинета.

– У нас проблема, – напомнил мне Вова, проводив гостя неодобрительным взглядом. – Рекламная вкладка почти готова, сегодня сдавать надо, а от согласованной рекламы на четверть полосы рекламодатель вдруг взял и отказался. Такая, понимаешь, сволочь.

– А я что могу?

– А ты, Зарубин, придумай что-нибудь. Мне ведь буквально через час вкладку надо в типографию везти.

– Может, ты хочешь, чтоб я туда криминальную хронику поставил? «Убийство рекламодателя за отказ от рекламы! Читайте на третьей полосе!»

Вова тяжело вздохнул:

– Хорошо бы. Но, увы, не получится. Ты должен быстро сбацать какой-нибудь смешной текстик, которым мы не просто заткнем дыру, но и привлечем читателей с рекламодателями.

Надо сказать, что писать фельетоны или просто прикалываться над читателями мне всегда нравилось. Но приколы не писались на заказ, они появлялись случайно, из совершенно неведомого мне сора. Я выкладывал их в открытый доступ в местной сети, и над ними угорали коллеги, а потом я с гордостью тащил эти тексты главному редактору. «Не смешно!» – говорила мне в таких случаях Софья и выразительно морщила нос, как будто я принес ей дохлую крысу. После такой реакции мне действительно хотелось отнести ей парочку крыс, но ловить, а потом еще и душить их – задача не для моего темперамента.

И вот тебе на – они сами предлагают написать мне смешной текст!

Для порядка я поломался, задав сакраментальный вопрос:

– Сколько заплатит родная редакция?

– Двойной гонорар, – торжественно ответил Вова.

Двойной гонорар у нас – это половина среднего по городу, но я все равно кивнул, радостно соглашаясь. У меня уже была идея, и я попросил Вову принести тот самый рекламный текст, который отказались оплачивать.

Вова быстро метнулся к себе и принес мне рекламу какого-то шоколадного австрийского печенья, которое взялся продавать в Питере некий жадный местный дистрибьютор.

– Я подожду здесь? – Вова извинительно показал на часы, напоминая, что у меня совсем немного времени.

Я согласился, но в обмен велел сделать мне кофе, и Вова тут же захлопотал вокруг чайника и грязных кофейных чашек, которые перед использованием еще следовало помыть.

Текст я действительно навалял минут за двадцать и еще около десяти минут просто правил его, подчищая мелкие ошибки и в десятый раз перечитывая свой маленький шедевр.

...

«НАСТОЯЩИЕ ////////// МОЖНО НЕ ТОЛЬКО ////////А НО И ЕСТЬ!

Долгими зимними вечерами, когда дома делать совершенно нечего, а на улице или даже на работе – тем более, многие горожане невыразительно спят. И разве только во сне доведется этим соням встретиться с изумительными ////////// фирмы ////// /////. Впрочем, есть еще одно место – это магазин /////////, недавно открывшийся на углу ///////// и ///////// проспекта.

Признаемся честно, сразу этот замечательный магазин нам найти не удалось. И поначалу за изумительными /////////// мы, было, отправились в город ///////// страны Австрии, в котором якобы полно вполне приличных ///////////, производимых аборигенами по лицензии. Но провидение вмешалось, как всегда, кстати. Генеральный директор фирмы /////////, случайно прогуливавшийся возле редакции, остановил нашу репортерскую группу простым, но таким своевременным вопросом:

– Вы, наверно, в Австрию, за ////////? Ну-ну, – и заразительно расхохотался, обнажая свою широкую натуру. Натура то и дело выпадала, пока директор не догадался застегнуть кобуру.

В ходе обстоятельной беседы нам стало все совершенно ясно: не надо вам больше, дорогие читатели, мотаться в Австрию и обратно, рискуя попасться в лапы свирепых ///////// це-це или пулковских //////////.

/////////// уже в Петербурге! И все это – благодаря //// ///// Ивановичу /////////ову, который возглавляет не только ///////, но и /////////, и даже //////////. А недавно он чудом попал в ///////// думу, где и остался на второй срок.

Итак, //////// Иванович предупреждает: в ///////// и //////// районах города, и даже в губернаторской столовой (отдел бакалея), сотрудниками СЭС, МВД и АЧХ обнаружена подозрительная продукция, совсем не похожая на настоящие ///////////.

Как же выявить подделку? Прежде всего, тщательно осмотрите упаковку – у настоящих ////////// коробка выполнена из /////////, а сбоку привязан бантик. Но главное – настоящие ///////// /////////// и поэтому ///////////, а подделки – наоборот!

Мы надеемся, что вы, дорогие читатели, уже поняли разницу между /////////// и \\\\\\\\\\\\, по-вынимали свои кошелечки, портмонешечки и кредит-карточки, выстраиваясь в очередь за настоящими //////////////. Напоминаем адрес магазина – Петербург, //// /////, улица Матроса ///////////, дом ////. Вас там ждут не дождутся.

Когда верстался номер. К сожалению, господин ////////хам Иванович ////////боров в последний момент отказался платить за рекламу своих поганых //////////, вонючих ////////// и отвратительных ///. Рекламный отдел газеты был вынужден внести свою корректуру».

Вова проглядел мой текст мельком, как будто заранее знал, что там будет написано. Потом он кивнул и, так и не говоря ни слова, убежал на верстку с зажатым в руках листочком.

Я остался сидеть один, тупо таращась в монитор своего компьютера. Как это обычно бывает после быстро и хорошо сделанной работы, меня охватили необычайная апатия и лень. Не хотелось двигаться или говорить, но еще меньше хотелось о чем-либо думать.

Я на минутку прикрыл глаза, откидываясь на спинку кресла в блаженной истоме, и тут же без стука отворилась дверь. По стремительности движения и четкому уверенному стуку каблучков я, не поднимая век, понял, что на работу явилась Марта.

Она повозилась возле своего стола, раздеваясь, а потом я услышал осторожные шаги, замеревшие возле моего кресла.

– Ты еще дуешься? – спросила она тихим, даже робким голосом.

Я покачал головой, не открывая глаз. Я и впрямь остыл после вчерашней размолвки. Да и на что мне было обижаться – на правду?

Зазвонил телефон, и мне все-таки пришлось открыть глаза, чтобы взять трубку.

Звонил Васильев. Ему наконец дали добро на отработку моей информации, и он предлагал мне и Марте немедленно явиться к зданию управления, чтобы оттуда двинуться к Ершову. Мы были нужны доблестным операм исключительно в качестве понятых, о чем Валера не замедлил напомнить:

– Рты в машине сильно не разевайте, себя как журналистов не раскрывайте.

Марта с энтузиазмом откликнулась на мое предложение, захватив самую маленькую фотокамеру, чтобы не дразнить оперов.

Увы, когда кавалькада из трех милицейских машин прибыла по адресу, указанному в качестве рабочего места дизайнера Антона Ершова, мы обнаружили там котлован, который с необычайным рвением заливали бетоном смуглые рабочие в грязных оранжевых жилетках.

– Да, стоял тут клоповник шестиэтажный, офисы-фигофисы там были, – рассказал словоохотливый мужичок из местных жителей. – А сейчас вона какой домина строить взялись, – и мужик указал на грандиозный цветной плакат на заборе. Судя по проекту, дом и впрямь ожидался немаленький, этажей под сорок. Привет местному высотному регламенту в общем и архитектурной инспекции ЮНЕСКО в частности.

– В адрес поехали, – скомандовал Васильев, потрясая распечаткой из базы данных ЦАБ.

Но и по домашнему адресу Ершова нас ожидало жестокое разочарование – милая улыбчивая супруга дизайнера показала нам несколько фотографий сухощавого молодого человека, босого и голого, в одних только шортах, позирующего на фоне морских волн.

– В Майами мой Антошенька, на заработках, – объяснила эта женщина спокойно, внешне ничуть не выдавая беспокойства по поводу неожиданного визита целой оравы милиционеров.

– О, а у меня тоже кент знакомый в Америку подался, в Нью-Йорке сейчас живет, – откликнулся один из сержантов сопровождения, обводя присутствующих весьма реалистичным придурочным взглядом. – Звонил тут на днях. Говорит, в Америке столько идиотов развелось, что для них в каждом городе теперь резервации делают. Так и называются – даунтауны.

Я не понял, говорил ли это нам сержант всерьез или это была старая шутка из репертуара постсоветского КВН. Судя по усталым улыбкам его коллег, скорее второе.

Пока Валера по всем правилам заполнял протокол допроса свидетельницы Ершовой, я присмотрел на рабочем столе веб-дизайнера стопку визиток с латинским шрифтом. Визитки были одинаковыми, на имя Mr. Anton Ershov, websiter. Еще там был указан электронный адрес Ершова, американский, судя по окончанию адресной строки. Одну визитку я тихонечко присвоил, аккуратно зажав ее в своей ладони.

Дожидаться завершения всех формальностей мы не стали – Валера показал нам с Мартой, где следует расписаться, а затем мы откланялись.

На улице уже стемнело до ночной черноты, хотя было никак не больше шести часов вечера. Еще одну примету питерской осени – огромные лужи, непринужденно раскинувшиеся на большей части тротуаров и дорог, – нам удавалось преодолеть без особых потерь. Марта, указывая на отдельные, особо выдающиеся водоемы, возмутилась:

– Такое ощущение, что в Питере дороги проектируют ландшафтные дизайнеры. Эта лужа не просто была заложена в проекте – здесь еще где-то должны быть и лебеди, только их, похоже, как всегда, украли.

Совсем уже неподалеку от вожделенной станции метро пронесшийся по очередной рукотворной луже автомобиль окатил нас буквально с ног до головы. Лично мне вода попала даже за шиворот, и, обсыхая в вестибюле станции, мы с Мартой ругались, как футбольные фанаты после проигрыша любимой команды – злобно и бессодержательно. Все-таки ничто так не делит людей на первый и второй сорт, как брызги проезжающего мимо автомобиля, – огорчает не столько грязь, сколько вопиющая небрежность, с которой тебя публично помещают на полку с надписью «низший сорт».

– Получу от Камминг деньги, первым делом куплю машину, – сказала мне Марта, яростно стряхивая на мраморный пол вестибюля капли грязи с перчаток, сумочки и даже с самой своей коротко стриженной макушки.

Я согласно кивнул ей – сам собирался податься в автовладельцы, только мне, в отличие от Марты, еще надо было получить права.

– Хотела предложить тебе пропустить стаканчик в каком-нибудь кабачке. А куда я теперь пойду в таком виде? – расстроенно спросила меня Марта, с омерзением оглядывая серые пятна грязи на своем недавно бежевом пальто и покрытые сплошной серой коркой некогда блестящие лакированные сапожки.

– У меня денег нет, – ответил я ей, не задумываясь, после чего оставил безнадежные попытки отчиститься и просто стоял, разглядывая ее голые блестящие коленки, очень трогательно выглядывающие из-под грязного пальто.

Марта еще раз яростно тряхнула головой, разбрасывая вокруг комочки грязи, выпрямилась и расправила грудь, как солдат на параде, и, упрямо сжав губы, заявила мне:

– Мы все равно идем в кабак! А денег у меня куча – я еще пять сотен поменяла.

Я отрицательно покачал головой:

– Марта, у меня всего штука рублей, а еще надо домой купить всякой ерунды. В следующий раз, ладно?

Марта была хорошо осведомлена о существовании у меня довольно неудобного в жизни психологического комплекса – везде и всегда я оплачивал счета за двоих, если был с женщиной. Это шло еще со студенческих времен, когда с деньгами было, мягко говоря, по-разному, и имело совершенно неясную этиологию – то ли я перед окружающими выкобенивался, то ли себе что-то доказывал, но правило было незыблемым и не подлежало обсуждению.

Впрочем, даже зная о моих дурацких комплексах, Марта любила меня дразнить – то ли на прочность испытывала, то ли просто развлекалась. Вот и сейчас она лишь ухмыльнулась и, скользнув рукой во внутренний карман пальто, вытащила оттуда увесистую пачку пятисотенных купюр:

– Ваня, пожалуйста, не лишай меня последних радостей жизни, – попросила она и, нагло глядя мне в глаза, подчеркнуто сексуально облизнула свои сочные, чувственные губы.

– Дрянь ты последняя, девка ты распутная, да еще и пьяница горькая, – укоризненно сказал я Марте, и она тут же радостно кивнула, легко соглашаясь с каждым моим ужасным определением.

Я задумчиво посмотрел по сторонам, вспоминая, что в этом городском районе есть недорогого и приличного, но из этого набора вспомнилась мне только круглосуточная пиццерия в двух остановках метро отсюда. Кстати, до дома Марты от той пиццерии – два шага.

– Так и быть, – сказал я строго. – Мы сейчас проедем в одно заведение. Но плачу все равно я. Поэтому пьем мы из расчета пятьсот рублей на все про все. Еще пятьсот я оставляю детям. Понятно?

Марта кивнула в ответ с таким энтузиазмом, что на меня полетело еще несколько комочков грязи. Я цепко взял ее за руку и повел в подземку, бережно прикрывая от кошмарных метрополитеновских дверей и осатанело толкающихся вечерних пассажиров часа пик.

На входе, а особенно на эскалаторе уже было видно, что в сегодняшний темный, холодный ноябрьский вечер все петербуржцы решили воспользоваться именно этой станцией метро, – народу было столько, что, когда эскалатор вынес нас на перрон, я не сразу нашел место, куда можно поставить ногу.

Через минуту плотный и жесткий поток пассажиров внес нас с Мартой в вагон метро и угнездил у дверей с противоположной стороны, где можно было стоять недвижимо, не отвлекаясь на пропускание пробивающихся к выходу пассажиров.

Марту я установил в самом углу вагона, закрыв ее своим телом от пассажиров, а она обняла меня за талию и положила голову мне на плечо.

– Папа, а почему мне дядя место не уступит? – послышался вдруг бодрый детский голосок, и я с любопытством повернул голову назад.

Совсем рядом с нами стояла девчонка лет пяти, держась за папу – молодого человека лет тридцати, при обязательной кожаной барсетке, а также в золоченых очках и аккуратном, даже манерном кашемировом пальто.

– Папа, ну почему же этот дядя не уступает место ребенку? – гневно повторила свой вопрос девчонка, быстро окинув взглядом пассажиров рядом в поисках поддержки.

Вагон настороженно замер, разглядывая коротко стриженного парня, сидящего точно напротив девочки. Парень грыз семечки, деликатно сплевывая себе в руку, а потом непринужденно выбрасывал шкурки куда-то под ноги пассажирам.

– Наверное, этот мужчина не джентльмен! – решительно сказал очкарик, глядя мимо стриженого парня на стенку вагона с рекламным постером какого-то телевизионного боевика. Там симпатичный мачо одним ударом ноги размазывал об асфальт сразу двух противных негодяев.

Пассажиры вокруг, судя по лицам, напряглись в ожидании неминуемой развязки. Мне тоже показалось, что очкарику кранты, – уж больно отмороженным и тупым выглядел рассевшийся на сиденье парень.

– Этот мужчина не джентльмен, – повторил очкарик и закусил губу, переведя взгляд на сиденье перед собой, откуда на его блестящие, идеально вычищенные туфли снова высыпалось немного кожуры от семечек.

– Дядя не джентльмен? А по-моему, этот дядя просто охуел! – отозвалась девочка и тяжело вздохнула, строго глядя в глаза сидящему напротив отморозку.

Парень подавился очередной семечкой и тут же гулко закашлялся, сложившись надвое. Потом он встал, и я увидел, какое у него стало красное лицо.

– Да садись ты уже, коза! Задолбала, понимаешь, тут галдеть! – сказал он девочке расстроенно и пошел толкаться к выходу, пряча глаза от пассажиров.

Вагон в ответ грохнул неожиданным и дружным смехом, и в нем сразу стало как-то свободнее и легче.

Марта с видимым удовольствием досмотрела сценку из-за моего плеча, потом обняла меня покрепче и сказала, мечтательно улыбаясь:

– Какие прикольные бывают девчонки, да?

Я с недоумением таращился на нее, осторожно растягивая губы в вежливой гримасе ответной улыбки.

Дети действительно бывают очень интересными, но при чем тут Марта, хотел бы я знать?

Глава двадцать девятая

Каким образом Татьяна Выхвын раздобыла мой номер мобильного телефона, я так и не понял, но она позвонила мне на мобильный в шесть утра и сказала, взволнованно сопя в микрофон:

– Мы хотим украсть еще несколько депутатов. Не подскажете, какие сейчас самые ценные? Нам говорят, что коммунисты дороже всех, потому что независимые, но как мы можем это проверить?

Я аккуратно сполз на пол с низкой кровати, стараясь не задеть мирно сопящую рядом Катьку. Потом я накинул на плечи один из двух зеленых халатов, валявшихся на полу, и опять, в который уже раз, не угадал – это оказался Катькин халат, который мне ровно по пупок.

Впрочем, разглядывать мои шоколадные гениталии в столь ранний час все равно было некому. Я прошел на кухню, стараясь не хлопать дверьми и не наступать на разный хлам вроде ботинок или радиоуправляемых джипов, разбросанный на пути от спальни до кухни.

– Татьяна, мнэ-э, Николаевна. Еще раз скажите мне, кого вы там собрались украсть? – спросил я уже во весь голос, усевшись голым задом на холодный с ночи стул.

– Да депутата мы хотим украсть, одного или двух, – деловито продолжила Выхвын, попутно бормоча в сторону невидимых мне собеседников какие-то невнятные комментарии.

– А зачем вам депутат? – спросил я, искренне недоумевая.

– Как это зачем? Депутаты очень полезными бывают! – захлопотала в трубке Выхвын. – Вот смотрите, Тотошкина украли, и сразу в прессе кричать стали про обнаглевший криминал. Про наших пропавших деток так не кричали. Поэтому мы тут посоветовались и решили, что, если еще одного депутата украсть, будут уже не только кричать. Наверное, искать тоже начнут. Как вы думаете? – спросила она, сделав осторожную паузу.

– Надеюсь, Тотошкина не вы украли? – спросил я прямо, решив не тратить время на осторожные подходы издалека.

– Не мы, – ответила Выхвын огорченно. – Но если моего сыночка не найдут, я не только депутата, я президента украду, – решительно сказала она, но тут же неожиданно всхлипнула.

Я помолчал немного, а потом, сам от себя не ожидая, начал не ругаться по поводу раннего звонка, а оправдываться перед ней:

– Татьяна Николаевна, я ведь тоже не сижу тут сложа руки. И даже кое-что нашел. Потерпите немного, ладно? Поверьте, все будет хорошо. Я уверен, что скоро ваши дети будут найдены.

Зачем я врал ей, сам не понимаю. Возможно, я просто хотел спать. Но она мне поверила и повесила трубку, сказав лишь на прощание, что верит не в милицию, а только в меня.

Это было напрасно – теперь, вместо того чтобы пойти досыпать, я принялся мучиться совестью.

Я включил чайник и сел за стол, озадаченно почесываясь.

Неожиданно открылась дверь детской, и оттуда вышел, кутаясь в халат, мой старший сын, Антон. Он, сонно моргая, зашел в туалет, но потом, выходя оттуда, пошел не к себе в спальню, а завернул на кухню.

Я налил себе кофе и даже предложил его Тошке, но тот лишь небрежно отмахнулся в ответ, усевшись, впрочем, за кухонный стол ровно напротив меня.

– Ты чего не спишь? – шепотом спросил я, задумчиво разглядывая сына.

– Да вот, чего-то не спится, – ответил Тошка, глядя мне в глаза неожиданно ясными прозрачными очами.

– Говори уже, что случилось, – сказал я ему строго и еле заметно вздохнул, ожидая понятных и давно ожидаемых детских откровений из серии: «Папа, что такое поллюции?»

– Папа, у тебя есть другая женщина, кроме мамы? – вдруг спросил Тошка, и я, мысленно охнув, осел за столом, пряча глаза за кофейником и коробкой мюсли.

Прошло не меньше минуты, и все это время Тошка молча сидел и смотрел на меня, почти не мигая.

– Это ты с чего решил? – пробормотал я, осторожно выбираясь локтями на поверхность лакированного кухонного стола и так же неспешно собираясь с мыслями.

– Да ни с чего. Я так просто спросил, – пробормотал Тошка и пошел к себе в спальню. Мне показалось, что он так и не проснулся.

Некоторое время я тупо смотрел ему вслед, размышляя о том, можно ли назвать Марту «другой женщиной».

И решил, что нельзя. Что там, во-первых, увы, очевидно. А во-вторых, никакая она не «другая» – ни первая, ни вторая, ни третья. Она единственная. По сути, Марта мой первый и единственный в жизни настоящий товарищ. Чудно, конечно, что настоящим товарищем для меня, никогда не испытывавшего недостатка в собутыльниках, приятелях и друзьях, стала женщина, но я не думаю, что это обстоятельство характеризует именно меня. Скорее, это лишняя характеристика уникальности Марты. Я тут ни при чем. Мне просто повезло ее встретить.

Стараясь производить поменьше шума, я отправился совершать утренний моцион. Визиты в туалет и ванную заняли не больше пятнадцати минут, но, когда я вернулся на кухню, там уже хозяйничали дети и ошпаренной кошкой металась по квартире заполошная Катька, у которой по четвергам первым, самым ранним сеансом был назначен солярий, а потом визит к визажисту. Лично я после такого напряженного утреннего графика смог бы добраться только до дивана, а она героически топала на работу в свой постылый магазин, торгующий и поныне неведомым мне, каким-то крайне специфическим, сугубо женским ассортиментом, – нечто дорогое и бессмысленное, но чрезвычайно востребованное и потому актуальное. Короче говоря, неземной там был ассортимент.

Я понаблюдал за женой с минуту, размышляя, чем и почему идеология гламура мне так неприятна, но не вспомнил ничего, кроме горделивого вида Катьки, когда она, в компании таких же лакированных тетенек, рассказывала о своем визите в бутик с непроизносимым названием, где купила сумочку-из-тех-что-носят-те-самые-что-в-телевизоре, но всего за двести долларов, а не за десять тысяч.

Тут мне пришло в голову, что в гламуре и раздражает, похоже, именно это – не столько суть, сколько тон. Горделивая интонация счастливого потребителя, который гордится самим фактом того, что он что-то потребляет. Но разве можно гордиться актом потребления? Даже не заработанными деньгами, не положением в обществе, а сугубо тем фактом, что купил дорогую сумочку? Это ведь сродни гордости обезьяны, вызывающе довольной тем, что она употребила банан, – то есть гордящейся пустотой. Наверное, вот это и раздражает в гламуре – пустота, которую надсадно выдают за достижение. Похоже, пустота и понты – слова однокоренные.

У Катьки было дурное настроение, и мы с детьми, не сговариваясь, удрали из квартиры первыми, чтобы лишний раз не ругаться с самого утра. Тимофей шел, тесно прижавшись ко мне скрипучим китайским плащом, и вдобавок держал меня за руку, а Тошка, как большой и независимый, вышагивал чуть впереди, небрежно помахивая скромным портфельчиком, в котором, на мой взгляд, было никак не больше двух-трех учебников. А ведь у него сегодня семь уроков.

Впрочем, спрашивать, собрал ли он портфель, подготовился ли к занятиям и т. п., я зарекся еще три года назад. Тогда Тошка, в ответ на очередную серию дежурных вопросов, принес мне свой дневник, где, кроме пятерок и четверок, не было ничего примечательного, и выдал мне поразительно взрослый, лаконичный и мудрый текст:

– Если тебя это устраивает, значит, я все делаю правильно. Согласен?

Мне оставалось только развести руками. С тех пор я только это и делаю.

Мы остановились на перекрестке – дальше детям следовало идти прямо, к школе, а мне полагалось повернуть направо, к станции метро.

Но я всегда здесь останавливался и смотрел, как ребята переходят проспект. Судя по сводкам ГИБДД, этот переход был самым опасным местом в России – сразу после площади Минутка в Грозном. И то – на Минутке уже лет пять как не убивают, а здесь по-прежнему убивали или калечили с интервалом два-три человека в неделю. И где, спрашивается, безумные правозащитники, не менее безумные декларации, гранты, конференции, обращения в Госдеп США или ПАСЕ? Где-где – в рифме, где еще.

Дети без потерь перешли проспект, причем сегодня водители вели себя на удивление корректно – всего только один урод, на тонированной «девятке» с тщательно залепленным грязью номером, проехал на красный, разгоняя сигналом и дальним светом фар упрямо идущих на зеленый пешеходов. Все остальные водители культурно ждали разрешающего сигнала светофора, ограничиваясь яростными сигналами клаксонов слишком неторопливым, по их мнению, пешеходам, среди которых дети составляли большинство.
Неужели я тоже стану таким же ублюдком, как только сяду за руль? Мне казалось это совершенно невозможным, но я догадывался, как это бывает с людьми. Люди ведь очень изменчивые животные и к тому же умеют находить убедительные оправдания самым невозможным и гнусным своим поступкам. К примеру, тот тип на «девятке» мог торопиться в больницу к своему больному несчастному ребенку – и какое ему дело до других, пока еще здоровых и счастливых детей?
Судя по журналу на посту охраны, я опять явился в редакцию первым – кроме меня, охранника да автоматического факса, в этом здании еще никто не работал. Даже лифт, зараза, бастовал – кнопка вызова нажималась, что-то там в шахте жужжало, но на этом все представление и заканчивалось.

Я пешком добрался до кабинета, включил компьютер и порылся в карманах пиджака. Американская визитка Антона Ершова лежала на месте, и, едва на экране монитора показался рабочий стол с иконкой аутлука, я послал сообщение начинавшему утомлять своей неуловимостью веб-дизайнеру.

Я написал ему правду, потому что был уверен, что он непричастен к деятельности безумных веганистов. Самое ужасное преступление, которое он мог совершить, – не заплатил налоги, получив наличными за сайт, сделанный для этих психов. Но, главное, как я давно заметил, – сидя в Америке или еще в каком далеком от родины месте, человек вдруг становится нечеловечески честным и принципиальным. Это загадочное свойство русскоязычной души я не раз наблюдал в действии еще лет десять назад, на примере своих однокурсников и позже, уже на работе в редакции. К примеру, приятель, убивший в России три года жизни на дележ с разведенной супругой сарая типа «дача» и ржавого гаража, отбыв на ПМЖ в Америку, вдруг, спустя всего два года, возвращает ей (по почте, разумеется) ранее замыленную видеотехнику, назначенную судом супруге. Заметим, пересылка стоит ровно в двадцать раз дороже стоимости присланного хлама, но ведь принципиальность совсем не случайно обходится нам дороже всего на свете. Красивые жесты не могут стоить дешево, иначе из разряда красивых они немедленно перемещаются в пошлые.
У меня вдруг начало портиться настроение, но тут очень удачно позвонил на городской телефон Валерка Васильев, рассказавший довольно познавательную историю про мошенников из своей текущей практики. Я поболтал с ним пару минут, а потом включил текстовый редактор и начал лихорадочно лупить по клавиатуре, опасаясь, что не успею сделать этот сюжет до визита какого-нибудь бездельника. Для очередной рубрики «Поля чудес» мне оставалось сделать всего два сюжета из десяти, и Миша, уже второй день подряд, то ныл, что я ломаю ему верстку, то грозился удвоить гонорары. Я решил уродить два сюжета немедленно, после чего бегом отправиться в «Интершум» за гонораром – вокруг домашнего холодильника опять сгущались тучи.

Закончив писанину, я несколько минут всерьез раздумывал, как мы будем снимать ее на видео, если Камминг приспичит взять в свой фильм именно эту историю, но потом вспомнил, что Мария не любит рассказы про откровенных жуликов – ей подавай игру ума, а не банальное кидалово.

С игрой ума было довольно сложно – честных, но при этом оригинальных способов зарабатывания денег мне давно в голову не приходило. Я обхватил свою глупую башку обеими руками и начал мычать что-то бодротанцевальное, задумчиво разглядывая то грязную клавиатуру, то еще более грязный потолок.

Тут в кабинет вошла Марта и, раздеваясь у своего стола, ехидно спросила:

– «Поле чудес» рожаешь?

– Угу, – ответил я уныло и продолжил медитацию. Марта хмыкнула, стаскивая непослушные сапоги, а переобувшись, подошла ко мне и протянула флешку:

– Посмотри, чем народ на набережной забавляется. Для тебя сюжет. Дарю.

Она присела на краешек стола и смотрела, как я открываю флеш-карту и изучаю свежие фотографии каких-то странных типов в телогрейках и высоких резиновых сапогах, позирующих возле переносного столика с установленным на нем загадочным устройством – то ли кофемолкой, то ли кофеваркой.

– Это миксер. Они живую рыбу в фарш рубают, – начала было объяснять Марта, но тут, на очередной фотке, я заметил огромное объявление «Спаси животное за пятьдесят рублей!» и все немедленно понял.

– Вещь! – признал я, благодарно целуя Марте руку.

– Бери. Сам-то небось до такого бы хрен додумался, – небрежно кивнула мне Марта, отправляясь к себе за стол.

Я опять начал стучать по клавишам, сочиняя десятый, последний сюжет.

...

«Знаете, почему бухгалтеры в основном – женщины? Потому что их подвесить не за что. А вот бывшего слесаря Металлического завода Максима Рагозина привлечь к аналогичному ответу за практикуемое безобразие можно и нужно. Но пока, увы, сверхоригинальному бизнесу Рагозина никто не мешает.

На набережной Красного Флота, в самом центре Питера, ежедневно появляется неброско одетый гражданин со складным столиком, на который устанавливается прозрачное пластиковое ведерко.

В ведерке плавают три-четыре рыбки, выловленных тут же из Невы. А еще на столе располагается обычный кухонный миксер, работающий от аккумуляторных батареек.

Аттракцион Рагозина называется лаконично и броско: „Спасите жизнь Божьим тварям или отправьте их на небеса!“

Всего за пятьдесят рублей любой желающий может нажать большую красную кнопку, запустив миксер, или, если он отъявленный гуманист, выбросить рыбок обратно в Неву. Народ вокруг толпится десятками, и шелест купюр ласкает слух извращенца ежеминутно.

Для пресечения возможных инцидентов рядом с Максимом дежурит его брательник размером с двухстворчатый шкаф. Он же работает несгораемым сейфом, укладывая деньги в карманы драной телогрейки.

Впрочем, по признанию затейников, серьезных проблем с рукоприкладством у них еще не было:

– Что ты пялишься на нас, как Ленин на буржуазию? – поначалу гневаются братцы. – Гуманист? Так плати полтинник и спасай животину. А за бесплатно иди, тараканов жалей у себя дома.

Скормив душегубам две бутылки пива и пообещав добавки, я получаю исчерпывающее интервью, в ходе которого нараспашку обнажается трепетная и ранимая душа пролетариев, вынужденных подрабатывать таким дьявольским способом исключительно по вине жуликоватого руководства завода, лишившего зарплаты честных работяг.

– Нам с августа должны, понял? А дома дети малые, жрать хотят. Так хоть какую копейку в семью принесем.

Однако, потолкавшись рядом с пару часиков, я пришел к выводу, что жрать малые дети должны, как рота студентов после мешка анаши, – в среднем за час миксер срабатывал раз двадцать. Еще пару раз на набережной раздавалось бульканье, свидетельствующее о неизбывной жалостливости отдельных загадочных русских душ.

Итого 1100 рублей в час, или $300 за световой день! Минус пару сотен деревом за рыбок, которые братцы покупают тут же у местных рыболовов.

Как говаривал Маркс, нет такой Божьей твари, которую не засунет в миксер типичный капиталист за 300 % прибыли.

А у братцев – не меньше 1000 %. На месте бомжей-рыболовов я бы поостерегся там прохаживаться».

Я поставил точку и немедленно позвонил Мише – меня интересовало только одно: есть ли у него сейчас деньги в кассе.

Но Миша озадачил меня совершенно другой коллизией. Он сказал, что в редакции «Интершума» сейчас полно налоговых инспекторов, которые на полном серь-езе пытают его ранимую душу на предмет фамилий и адресов героев наших сюжетов.

Я сказал «ой» и повесил трубку. Ведь совсем забыл про эту дурацкую проблему и так и не придумал ее решения.

– Чего там еще? – спросила Марта, на минутку повернув ко мне встревоженное лицо от экрана своего ноутбука.

Меня вдруг осенило:

– Где твои кретины напыщенные, студенты-театралы? Давай, вызванивай их сюда.

– Для Камминг? – спросила Марта, удивленно подняв брови.

– Да нет. Для столичной налоговой! – ответил я гордо, сам поражаясь буйной наглости своей фантазии.

Глава тридцатая

В субботу Камминг устроила потрясающую истерику – настоящую, по всем правилам, с разбиванием редакционного сервиза и метанием туфель крокодиловой кожи в ставшего необычайно подвижным главного редактора.

Я как раз получал у него гонорар, расположившись в кресле возле бара, и, уложив свои две законные сотни в нагрудный карман пиджака, намеревался просить Мишу открыть заветные дверцы и испить какой-нибудь амброзии. Но я не успел ничего сказать, ибо в кабинет главного редактора «Интершума» влетела Мария, чрезвычайно эффектная в своем черном бархатном платье, обтягивающем ее фигуру столь тщательно, что возникала мысль о напылении, полировке или еще каком-нибудь тюнинге, но никак не банальной одежде.

– Ты обманул меня, белая задница! – выкрикнула первое обвинение Мария, взявши Мишу обеими руками за ворот его цветастой шелковой рубашки и накручивая этот ворот себе на руки так, что Мише ничего не оставалось, как доверчиво приблизить к Марии свое лицо и уныло хлопать пышными ресницами в ожидании неминуемого. – Ты обманул меня! – снова закричала Камминг и с размаху влепила Мише пощечину, от которой тот ушел в реальный нокдаун. Я знаю, что говорю, – удар получился килограммов под сто, таким не то что Мишу, Тайсона свалить можно.

Мне показалось, что я там стал совершенно лишним, поэтому я подскочил в своем кресле и направился к выходу, чувствуя себя настоящим либералом. Как раз накануне Миша говорил мне, критикуя наших доморощенных демократов, что российский либерал – это тот, кто выходит из комнаты, когда там начинается драка.

Вот я и пошел к выходу, ощущая себя от пяток до ушей натуральным, без консервативных примесей и маргинальных пятнышек, либералом.

– Эй, а ты куда, черножопый ублюдок?

Надо сказать, что трезвая Камминг ругается крайне однообразно, развивая исключительно тему задниц подходящих собеседнику цветов. Миша объяснял, что это, скорее всего, связано с ее нескрываемой симпатией к анальному сексу, в чем они с Мишей, кстати, нашли друг друга. Миша жаловался, что ему еще ни разу не удавалось заснуть с ней раньше трех ночи, но, когда он говорил мне все это, робкая тень усталости вдруг покидала его чело, зато появлялось в глазах некое беспокойное оживление, которое сначала вело его к телефону, а потом он и вовсе исчезал, не прощаясь.

– Стой, дрянь! – Камминг, не отпуская Мишин воротник, сделала рывок ко мне, и Мише тоже пришлось сделать несколько шагов, чтобы не лишиться дорогой рубашки.

Я с готовностью поднял руки вверх и ласково улыбнулся им обоим:

– Э-э, Мария, э-э, Миша. Мне кажется, вы решите свои личные проблемы без меня.

Я сделал осторожный шаг к дверям, но Камминг покачала головой и ловким движением фокусника вытащила из ниоткуда листок бумаги с каким-то скучным казенным шрифтом. Потом она отпустила на минутку Мишу, скомкала листок и швырнула его мне в лицо.

Я поймал комок бумаги на лету, развернул, отметив краешком глаз, что Миша тоже с большим интересом следит за моими движениями.

«Сюжет „Магия чисел“, „Интершум N 21“.

Александр Григозуб, Семен Фальштмахер, ООО „Эполет“. Санкт-Петербург.

ЦАБ – нет данных.

ИЦ – нет данных.

ФНС – нет данных».

Я поднял изумленные глаза на Марию – вот тебе и тупая американка из стада тучных нью-йоркских продюсеров. Она, оказывается, проверяет все то, что доступно проверке, – питерских героев моих рубрик. С ума можно сойти! Джеймс Бонд в юбке, Мать Тереза в ревизионной комиссии, Анатолий Чубайс на собрании акционеров.

– Что же ты молчишь, чернозадый гамадрил, не способный оплодотворить даже мертвую макаку? – вычурно обругала меня Мария, обходя кресло так, чтобы перекрыть мне дорогу к дверям.

Я подумал, что и живую макаку оплодотворить вряд ли способен, но, глядя на дрожащие в еле сдерживаемом бешенстве ноздри Марии, признаваться в этом не стал. Вместо этого я сделал озабоченное лицо и сказал:

– Мария! К сожалению, именно эти люди категорически отказались называть свои подлинные имена, и мне, к величайшему сожалению, пришлось их выдумать. Но сюжет настоящий, это правда!

– Пришлось. Выдумать. Имена, – раздельно произнесла Мария, медленно качая головой. – Выдумать имена. Для документального фильма. Для документального фильма телекомпании «Нью-Йорк вижн контекст продакшн энд инкорпорейтид», – добавила она с таким нажимом, что я понял – будет бить.

Поэтому-то я и прыгнул прямо через кресло к вожделенной двери и, пока Мария обегала стол и стойку с дисками, успел открыть дверь и вторым мощным рывком пересек приемную, добравшись до металлической двери офисного коридора, которая один раз в аналогичной ситуации меня уже спасала.

Так что про туфли крокодиловой кожи и летающий сервиз я сам не видел – это мне рассказал Миша несколько часов спустя, когда Камминг ушла, надругавшись над Мишей в самых разнообразных формах, о чем он, впрочем, не стал подробно распространяться.

Мы встретились на квартире у Марты – я, Миша и Берутли. Все очень озабоченные, потому что, по словам Миши, Камминг прямо заявила, что не заплатит нам ни цента, если буквально завтра не увидит этот мой чертов сюжет в Санкт-Петербурге, в реальном воплощении, с реальными персонажами, которые будут совать моим героям настоящие деньги. Она до смерти боялась, что у нее в конторе догадаются о том, что и без того было ясно всем ежам, и русским, и американским, – сюжеты вымышленные, и она знает, что они вымышленные. И вот теперь Камминг хочет увидеть репетицию проверки – для собственного спокойствия, или, что вернее, для видеоотчета, доказывающего, что она невиноватая.

– Что хоть за сюжет? – озабоченно спросила меня Марта, но я только развел руками – столько их было придумано за последние недели, разве все упомнишь. А архива под рукой не было.

– Я помню, – сказал взъерошенный Миша, нервно допивая третий коктейль за последние полчаса. – Там двое мужиков обрабатывают квартиры и машины специальной антисглазной пленкой.

– Какой-какой пленкой? – не поняла Марта.

– Антисглазной, – повторил Миша и с раздражением посмотрел на меня. – Как же ты достал наших читателей своим тупым враньем, Зарубин!

Тут и я вспомнил этот сюжет. Заодно я вспомнил, как Миша хвалил меня за него, называя тогда гениальной фантазией то, что сейчас обозвал тупым враньем.

Камминг дала нам только один шанс выкрутиться – завтра утром она лично прибывает к жилому дому, адрес которого назовет нам по телефону, а затем и мы туда явимся и отработаем тему. В случае неуспеха Камминг отбывает на родину, расплатившись только с акционерами журнала, – их, по каким-то причинам, кинуть было никак нельзя.

Зато в случае удачи нас ожидало, во-первых, завершение съемок и праздничный банкет, а во-вторых, что было много существенней любого банкета, – расплата наличными.

В качестве героев последнего сюжета Камминг назначила Берутли и Мишу – Берутли потому, что только он еще не попадал в кадр собственных съемок, а Мише роль досталась, как я понял, в качестве наказания. Снимать предполагалось скрытыми камерами, которые Берутли уже примерил на меня и на Марту.

Больше всего на свете я боялся увидеть в это утро дождь, но этакой подлости от небес сегодня не случилось – небо было обычным, питерским, то есть в меру пасмурным, но без излишней активности.

Камминг позвонила мне в девять утра и замогильным голосом сказала:

– Гуд монин, Иван. Ваш дом находится на Попова-стрит, 15. Я там буду в 11 часов сидеть в нашем микроавтобусе. Желаю удачи.

Спустя час подъезды этого стандартного многоквартирного дома посетили двое молодых людей. Один из них был одет в ослепительно-белый комбинезон, который Марта лично приволокла из химубежища Театральной академии, второй гражданин был одет банально – в костюме и при галстуке. Впрочем, длинная косичка из грязных сальных волос несколько смазывала первое, благоприятное, впечатление от его внешнего вида.

Молодые люди расклеили свои объявления на дверях всех шести подъездов жилого дома, а затем вернулись к первому подъезду, где несколько местных бабушек, сбившись в стайку, уже обсуждали содержание свежей прокламации.

– Сынки, вы тут пишете, что первый клиент бесплатно?

– Где мы такое пишем?! – возмутился было Берутли, тряхнув на бабок грязной косичкой. – A-а, да, действительно, пишем. Но это касается только инвалидов и ветеранов, так что извиняйте.

Бабки заголосили разом:

– …тридцать лет беспорочного стажу!

– …инвалидность оформлена на все органы…

– …дед Казань брал!

Последнее утверждение показалось мне сомнительным. Мы с Мартой околачивались возле первого подъезда, создавая массовку, но, главное, выбирая для наших скрытых камер ракурсы поинтереснее.

– Ко мне пойдемте, – вдруг заявила молчавшая доселе женщина в соломенной шляпке, украшенной вялыми цветочками по всему периметру.

Женщина сняла эту шляпку, перевернула и показала Берутли:

– Вот чем от порчи укрываться приходится. Но это ж не дело? – спросила она, демонстрируя выложенную фольгой изнанку.

Берутли взял шляпку в руки, вдумчиво ее осмотрел, не дрогнув на лице ни единым мускулом, потом вернул, авторитетно заявив:

– От космических лучей и биполярной порчи это кое-как защищает, но от когерентного сглаза – никак.

– Вот-вот, – с готовностью согласилась несчастная женщина. – Я же чувствую, заедает меня сглаз, а что делать, не знаю.

– Мы знаем, – сообщил Берутли, обводя суровым взглядом всех собравшихся. – Согласно результатам исследований ученых Международной психофизической академии, ваш дом находится в зоне повышенного метафизического риска. Покажи карту, – попросил он Мишу, которого на почве нервного смеха уже начала разбирать икота, слышимая даже из-под стерильной маски.

Миша, не глядя, запустил руку в рюкзак за спиной и выудил оттуда пачку листов формата A4, на каждом из которых в четырех цветах был отпечатан план микрорайона. Дом 15 по улице Попова находился в самом центре угрожающе багрового пятна, покрывавшего также еще несколько соседних домов.

Каждая женщина взяла по листочку, а женщина в соломенной шляпке взяла два.

– Зятю покажу, он, Фома неверующий, меня никогда не слушает, – объяснила она.

– Ну так что, хозяйки, где работать будем? – напомнил Берутли о главном.

Из толпы вдруг вынырнул незаметный доселе невысокий мужичок в спортивном костюме и тапочках на босу ногу:

– Слышь, братва, а ксивы у вас верные? Светани-ка мне свою лицензию, а то, чую я, гоните вы тут оба.

Миша немедленно излечился от икоты, заметно покраснел даже под маской и начал тихонько отступать в сторону, к микроавтобусу. Берутли тоже посерьезнел лицом, но устоял на месте. Он достал из внутреннего кармана пиджака еще одну разноцветную бумажку и даже сделал шаг навстречу мужику:

– В руки не даю, читай так, – с нажимом сказал он, развернув листок.

– Патент номер 15—7-666F, – прочитал вслух мужик, уставившись в бумагу. – Министерство экологии РФ удостоверяет… порчеотражательная пленка… эффективность 85 %… А чего это так хило, только 85 %? – начал придираться он, хотя видно было, что эта бумага человека убедила.

– Мы не фармазонщики какие, не лохов дербаним, – объяснил Берутли на понятном мужику языке, складывая бумажку вчетверо и бережно убирая в карман. – Короче, кому первому делать защиту? Первому бесплатно, – напомнил он.

Мужик цепко взял Берутли за локоть и повел в подъезд:

– Первому – мне.

Толпа заголосила, послышались неодобрительные возгласы:

– Да какой Степаныч инвалид?

– Опять ветеранов кинули!

– Мы губернатору жаловаться будем!

Миша зашевелился, подвинулся поближе к Сашке и, приспустив маску, обратился к народу:

– Граждане! Бесплатно только кошки родятся. Пленка нам стоит сто рублей за квадратный метр, мы накидываем лишь НДС. Сами понимаете, на всех не напасешься.

Мужик, по-прежнему придерживая Берутли за руку, дослушал выступление Михаила, после чего прихватил за локоть и его тоже:

– За базар отвечаем, нет? Я первый, значит, мне – бесплатно. Пошли, я тут недалеко, на третьем этаже обретаюсь.

С этим блатным мужичком провозились часа два, то есть до обеда. Во-первых, квартира оказалась немаленькой: три комнаты, коридор, два балкона. А во-вторых, мужик оказался владельцем старенького «опеля», который тоже нуждался в обработке «Антисглазом Фальштмахера».

В свою квартиру мужик никого, кроме Миши и Берутли, не пустил, так что все это время мы с Мартой пережидали в микроавтобусе, под бдительным оком Марии. Мария с огромным любопытством таращилась во двор сквозь приспущенные окна машины, жадно слушая обывательские комментарии и внимательно наблюдая за развитием сюжета.

Обрабатывать «опель» Берутли с Мишей вышли часов около трех, когда двор уже заполнился возвращавшимся с работы народом. Там же, во дворе, околачивались все те же бабульки.

Под пристальными взглядами аборигенов Миша извлек из рюкзака стандартных размеров баллон, тщательно замотанный цветным лейкопластырем.

– Отойдите, опасно! Заденет ауру, никакой Кашпировский не поможет! – принялся отгонять зевак Берутли. Потом он прошел вокруг автомашины, сверяясь с какой-то непростой разноцветной схемой.

Я, стоя со своего места в толпе бабулек, не видел ни кусочка этой схемы, но достоверно знал, что она описывает – «Ареал расселения европейского кролика по Австралийскому континенту в период пандемии 1898–1910 годов».

Дело в том, что накануне Берутли попросил меня найти у себя дома «что-нибудь научное и красивое», а ничего красивее этой схемы у себя дома я так и не нашел. Эту схему мне как-то подарила одна серьезно обиженная на меня студентка Политеха. Боже, как давно это было…

Михаил бросил мимолетный взгляд на схему и тут же зашелся в яростном кашле. Берутли мягко подтолкнул его к машине и сказал, указывая на листок:

– Работаем строго по точкам, товарищ. Никакой самодеятельности. Качество – превыше всего.

Михаил кивнул, поправил сползающие рукава защитного комбинезона, снял колпачок с распылителя и наконец начал опрыскивать автомобиль.

– Ух ты, смотри – охотники за привидениями! – послышались восторженные детские голоса рядом.

У Михаила опять случился приступ кашля, и Берутли, уже не на шутку рассердившись, гаркнул на детей:

– А ну, отвалили в сторону, быстро!

Во дворе опять показалась женщина в соломенной шляпке. Она прошла к «опелю», с минуту понаблюдала за работой Миши, а потом лицо ее исказилось злобной гримасой, и она закричала во весь голос:

– Ты что делаешь! Ты что делаешь, нехристь!

Миша поправил маску и невозмутимо продолжил опыление, обойдя автомобиль с другой стороны, подальше от вредной тетки.

Тетка повернулась к Берутли и ткнула в него пальцем:

– Ты мне что сказал? Повтори, что ты мне сказал! – Она подошла поближе к своим соседкам и стала тыкать рукой куда-то вверх: – У Степаныча квартира на третьем. Я над ним, ты, Валька, точно под Степанычем. Антонина справа. Это что же теперь будет, знаете?

Собравшиеся озадаченно молчали, и за них ответил Берутли:

– Мы сразу сказали, что наша пленка отражает порчу.

– Вот именно! – торжествующе закричала злобная тетка. – Отражает! А куда она будет отражать, а?

Берутли развел руками:

– Тут наука бессильна – отражаться все будет согласно Третьему закону сэра Исаака Ньютона. Э-э, угол падения будет равен углу отражения. Ничего не сделаешь, такова се ля ви.

– Ептыть! – раздался рядом встревоженный возглас. Из припаркованной неподалеку иномарки вылез здоровенный небритый мужик, в окно наблюдавший за происходящим. – Это что значит, порча от Степаныча на нас попрет? Я свою «бомбу» возле его ведра ставлю, а теперь что?

Берутли опять развел руками и, виновато потупясь, признал:

– Теперь лучше ставить подальше. Вероятность несчастных случаев возрастет, э-э, – тут он сверился со схемкой распространения пассионарных кроликов по Австралии, – в одну целую семь десятых раза. Почти вдвое, короче говоря, – перевел он для самых непонятливых.

– Господи, – пискнула одна из соседок. – Надо срочно батюшку вызвать, дом освящать!

– Не поможет, – замотал головой Берутли. – Наоборот, последний заказ у нас был как раз на обработку церкви. У нашей пленки коэффициент отражения темной энергии в семь раз выше, чем у святой воды. Вот результаты измерений Государственного физико-технического института имени Святого Иоффе, – помахал он очередной бумагой, но на эту бумагу никто уже не смотрел.

Все загалдели разом, а небритый мужик подошел к Мише и негромко бросил:

– Слышь, ты, в балахоне! Чип и Дейл, бля! Закончишь с этим ведром, начнешь работать по моей ласточке!

Берутли с готовностью поднял руки:

– Сто двадцать рублей за квадратный метр – и работаем!

Мужик всем корпусом повернулся к Бертули и смерил его тяжелым взглядом:

– Это сколько?

– Пять квадратных метров у вас, значит, шестьсот рублей.

Мужик изумленно взглянул на свою машину:

– Ты где здесь пять метров увидал, жучила?

– А снизу обрабатывать не будем? – парировал Берутли, деловито заглядывая под колеса. – Гвозди, открытые люки, гранаты, фугасы наконец нас не волнуют? Тогда ладно, работаем за половину.

Мужик замолчал минуты на три. Все вокруг напряженно ждали его решения, только Миша продолжал опрыскивать облезлый «опель», негромко напевая себе под нос известный мотивчик из «Охотников за привидениями».

Марта уже дважды толкала его в плечо, но Миша упрямо не умолкал.

– Хрен с вами, умники, шестьсот рублей не деньги, – вынес наконец свой вердикт небритый мужик. – Но если что, я вас из-под земли достану.

– Из-под земли не надо – мы же рядышком тут работаем, вон у нас офис, в Институте мозга, уважаемое учреждение, там академики, как известно, до сих пор на обезьянах порчу и сглаз изучают, а еще молятся за всех нас, – затараторил Берутли, попутно ухмыляясь мне и Марте.

Миша тут же прекратил мычать и поднял округлившиеся глаза на Берутли, но тот отвернулся, подхватил мужика под руку и повел к иномарке – заключать письменный договор.

В этот вечер наши охотники за привидениями успели обработать еще только одну квартиру – владельца «бумера», и заключить четыре договора на следующие выходные дни. Предоплату брать не стали – это уже был бы чистый криминал.

А владельца «BMW» раскрутили по полной программе – после уплаты шестисот рублей за машину он сразу повел обоих борцов с темной энергией в соседний подъезд, на оценку стоимости обработки своей немаленькой, в шесть комнат, квартиры. Там он собственноручно промерил площадь всех своих стен, пола и потолка, после чего отмусолил Берутли, как главному, двадцать восемь тысяч рублей.

Миша и Берутли вышли из подъезда лишь к одиннадцати, когда темень вокруг стояла такая, что мы не видели друг друга, сидя в холодном салоне микроавтобуса.

Когда Берутли показал Марии пять письменных договоров, а потом еще выложил на сиденье перед ней 28 тысяч рублей пятисотенными купюрами, Камминг нащупала во мраке салона мою руку и, нервно пожав ее пару раз, спросила свистящим шепотом:

– Иван, что это за мистика? Что вы сделали с этими людьми?

Водитель микроавтобуса включил свет, и я прокашлялся, торжествующе глядя на Камминг сверху вниз. Потом я протянул к Мише свободную руку и достал у него из кармана комбинезона наполовину пустой баллон.
– Мистика, да. Это лак для волос «Мистика», – я отодрал от баллона цветной лейкопластырь, показал Марии название и продолжил, извинительно пожимая плечами: – Но это не потому, что тут дело в какой-то мистике. Просто этот лак для волос самый дешевый – в любой питерской галантерее стоит всего сорок рублей за баллон. Есть еще лак «Агностика», но он в три раза дороже. Понимаете, почему, да?

Глава тридцать первая

Камминг не обманула, и этот факт поразил не только меня, но и Марту, и Мишу, и даже Берутли, которому все равно ничего, кроме жалких посуточных гонораров, не полагалось.

Но и Берутли удивился, увидев наши счастливые рожи в понедельник вечером, сразу после недолгих проводов Марии в холодных и скучных залах «Пулково».

Потом мы сидели у Миши в кабинете, а до этого по очереди бегали в общий офисный холл, где стояли штук пять банкоматов разных банков, и дрессировали каждый из них, проверяя, как много денег лежит на карточках, выданных нам Марией на прощание.

На моей карточке действительно лежало «70 000.00 USD», как уже удостоверили все пять банкоматов, и я даже, не удержавшись, снял для пробы пару сотен долларов наличными, впервые в жизни получив такие деньги не после трудной и напряженной работы, а после нажатия пары кнопок на равнодушном железном ящике.

Потом Берутли ушел, торопясь на какую-то очередную халтуру, и мы остались втроем, глядя друг на друга счастливыми пьяными глазами, и рассуждали вслух о мировых достопримечательностях. Миша полагал, что нет ничего лучше средиземноморских курортов, а Марта настаивала на островах Карибского бассейна. Мне, дальше Болгарии сроду не бывавшему, говорить было не о чем, поэтому я просто молчал, вполуха выслушивая аргументы вяло противоборствующих сторон.

Потом я почувствовал, как вибрирует мой телефон, и полез в карман, ожидая увидеть на экране трубки имя Катьки – она еще не знала, что в моей родной газетной редакции опять перенесли назначенные на понедельник выплаты гонораров, и наверняка хотела уточнить, как много денег я сегодня донесу до дома.

Но на экране высветился совершенно незнакомый номер, и я заранее поморщился, предполагая услышать какую-нибудь гадость.

Однако это оказался неуловимый веб-дизайнер Антон Ершов:

– Здравствуйте, Иван Леопольдович! Это Ершов из Майами вас беспокоит, – услышал я обеспокоенный мужской голос и тут же отставил свой коньяк.

– Я получил ваше электронное письмо. Хочу сразу сказать, что я никоим образом не причастен к деятельности людей, по заказу которых я делал сайт веганистов, – сообщил он мне таким напряженным и официальным тоном, что я сразу встал с кресла по стойке смирно, почуяв недоброе.

– Э-э-э-э, – ответил я Ершову, пытаясь собрать безнадежно расплывшиеся в коньяке мысли. От резкого подъема меня немного повело, и я схватился за спинку кресла свободной рукой, чтобы устоять на ногах.

– Скажите, вы фиксируете этот разговор? – железным голосом спросил Ершов.

Я мысленно сказал себе «о!» и нажал специальную кнопочку на своем телефоне, включив цифровую запись, а потом ответил в трубку:

– Нет, не пишу. А надо?

– Надо, – строго приказал Ершов. – Возьмите тогда ручку и бумагу.

Я с облегчением сел, нащупал на Мишином столе какой-то лист бумаги, получил из рук насторожившейся, обеспокоенной Марты шариковую ручку и приготовился писать.

– Сначала пароль. Большая «g», потом «h», потом «2», «d», «7», «s», «г», «t», «у», «к», «9», «s». Потом логин: «s», «г», «t», «7», «s».

Я записал и вслух повторил написанное, почти не запинаясь.

– Все верно, – откликнулся Ершов. – Вы получили пароль и логин для полного доступа на сайт этих граждан, к которым я, повторяю, не имею никакого отношения. Я не знаю их имен, адресов и тому подобных вещей. И вообще, последний раз я имел с ними дело четыре года назад.

Он замолчал и молчал так, пока я не спросил его:

– А что мне делать дальше?

– Как что? – тут же откликнулся он. – Дальше вы уже сами обращайтесь в полицию, или прокуратуру, или в сумасшедший дом, мне все равно. Я тут ни при чем. До свидания, – и он действительно отключился, оставив меня в полном недоумении.

Меньше всего мне сейчас хотелось составлять какие-то запросы для милиции или прокуратуры. Я вообще за несколько часов этого феерического понедельника успел забыть о существовании такого загадочного полиграфического феномена, как еженедельник «Петербургский интеллигент».

Кстати, а почему я должен что-то делать для читателей этого недоразумения? В котором, к тому же, мне уже на месяц задерживают выплату зарплаты и на две недели – выплату гонораров.

Тут я еще вспомнил Тупченкова, его эффективных жуликов и гнусных рекламных теток, и мне стало физически плохо, буквально затошнило от воспоминаний. Я понял, что не хочу идти в редакцию, потому что мне придется сидеть в одном здании с этими уродами, от которых воняет подлостью и гнилью. Софья права – это не люди, это саранча.

Почему же я должен своими руками создавать вывеску для этой мерзости? Ведь без меня и без моих коллег эффективные жулики не смогут воровать денежки концерна – деньги-то дают под газету, под наше, некогда чистое, честное имя. Значит, если я уйду и если уйдут все остальные, кормушка прикроется.

Хотя, с точки зрения профилактики, это ничего не изменит – для этих паразитов тут же подберут другую кормушку, а наша газета умрет, повторив путь десятков печатных динозавров.

Я почувствовал толчок в плечо и поднял глаза – Марта, усевшись на стол передо мной, заглядывала мне в лицо, а Миша стоял рядом и укоризненно качал головой.

– Ты чего, Вань? – Марта еще раз толкнула меня в плечо.

– Первый раз вижу тебя таким пьяным, – с удивлением прокомментировал ситуацию Миша.

Я протяжно вздохнул и спросил, обращаясь преимущественно к Марте:

– Объясните мне, господа, такой удивительный парадокс: почему за честные, объективные и востребованные обществом публикации мне не только ни хрена не платят, но еще и проблемы сочиняют вроде гнилых судебных исков или головомоек от начальства. А вот за абсолютное, стопроцентное вранье в гламуре я получаю кучу денег безо всяких проблем? Как же это получается?

Миша возмущенно фыркнул, но комментировать ничего не стал, а Марта прогулялась к бару и поставила на стол очередную бутылку чего-то крепкого:

– Это у него не с перепоя, а от недосыпа. Надо выпить поскорее, а то он теперь до утра философствовать будет. Никакого спасения, понимаешь, нету – справедливость ему каждый день подавай, идиоту. Ну скажи, Миш, вот я попала, да?

– Запивать нечем, – озабоченно откликнулся на это Миша, оглядывая свой захламленный стол.

Я тоже поводил глазами по сторонам, после чего вскочил на ноги и быстро направился к журнальному столику, на котором стоял раскрытый ноутбук.

– Эй, Ваня! Ваня! – всполошился Миша. – Блевать пожалуйте в сортир!

Я молча включил редакторский ноутбук и вернулся на минутку к Мишиному столу – за листком с паролем и логином. Потом я снова уселся за журнальный столик и вошел в Сеть.

Я почувствовал, как Марта села рядом, прямо на пол, положив правый локоть мне на колени. Миша приволок для себя стул, а также бутылку и стаканы для всех нас.

Пока грузился сайт и пока я набирал заковыристый пароль, Миша разлил крепкое по стаканам, сунул один мне и спросил:

– Ну, за что пьем? За справедливость, да?

– Сейчас увидишь, – отмахнулся я, не отрывая завороженного взгляда от экрана.

Сайт веганистов грузился медленно, поскольку оказался переполнен громоздкими картинками, видеофайлами с прямыми ссылками и огромным количеством рекламных баннеров, призывающих зайти на сайты вегетарианцев, защитников животных и адептов прочих любопытных идей.

Среди мельтешения изображений разных зверюшек, анимированных лозунгов на английском и немецком языках и каких-то совсем уже дурацких всплывающих окошек с номерами банковских счетов, я заметил невзрачную рубрику с русским названием «Враги Живого». Я нажал ссылку, и на экран загрузилась та самая страница – то, что я искал все эти дни.

Несколько окошек, расположенных в ряд, с фотографиями больших помещений, в которых не было никакой мебели, окон или дверей, зато стояли деревья – голые, без листьев и коры, но весьма ветвистые.

На ветках в непринужденных позах сидели люди.

Под каждой фотографией был номер и мелкий текст, вглядевшись в который, я понял, что это вовсе не фото, а видео, просто сделанное лайф-камерой. Я прошел по одной из ссылок на случайно выбранную живую камеру, и изображение неожиданно стало меняться, а из динамиков ноутбука полился сочный баритон русскоязычного комментатора:

– …Содержание в неволе Врагов Живого не следует воспринимать как акт наказания или возмездия. Это всего лишь способ наиболее выпукло, достоверно и зримо донести до наших кровавых оппонентов ошибочность их представлений и действий. Поэтому мы, веганисты-антифашисты, в отличие от многих наших соратников из дружественных организаций, не практикуем прямое насилие над воспитуемыми Врагами Живого. Никаких капканов, гарпунов или крупнокалиберной картечи – только инструкции по содержанию зверей в неволе, от имени Всего Живого примененные к их пользователям!

Тут камера сделала панораму по помещению, и я понял, что трансляция идет в записи, причем после откровенного монтажа – стандартные видеопереходы, предваряющие каждую смену плана, выдавали рукотворный, искусственный характер этих видеодокументов.

Я увидел, как на видео, кстати, довольно отвратительного качества, несколько голых разновозрастных мужчин и женщин сидели рядком на толстой ветке и ели бананы, бросая шкурки на пол, и без того покрытый толстым слоем мусора и какой-то слизи. Один из мужчин одновременно ел банан и мочился на пол, ловко удерживая свое тело на ветке одними лишь босыми ногами. Соседи смотрели на него одобрительно, если не с завистью.

Снова включился сочный баритон комментатора:

– Выбирая место для содержания Врага Живого, следует учитывать, какие условия содержания вы сможете ему предоставить, как будут организованы его кормление, уход, обучение. Как правило, кабинетных работников, вроде служащих ветеринарных служб или разных негодяев, именующих себя учеными-зоологами, лучше всего содержать в открытых помещениях. Там они хорошо приспосабливаются даже к холодам, обрастая подшерстком, хотя в сильные морозы худеют из-за большой теплоотдачи.

Тут камера показала большой открытый вольер, в котором бродили из угла в угол несколько дикого вида людей в невероятных обносках. Большинство персонажей были в очках, и эта деталь придавала изображению какой-то сюрреалистический оттенок. Так могло выглядеть подпольное собрание либеральных демократов в Лондоне, после победы там очередной исламской революции.

– Но если речь идет об охотниках или представителях тех этносов, где охота является национальным трендом, содержать Врагов Живого следует исключительно в закрытых помещениях – в будках или вольерах, – снова включился в эфир комментатор. – При этом желательно, чтобы будка или вольер имели навес, под которым Враги Живого могли бы укрыться от солнца. Кроме того, грунт в вольере должен быть приподнят, вымощен щебнем или присыпан песком. Нельзя допускать загрязнения вольера или площадки около будки экскрементами, следует своевременно убирать их и посыпать вольер свежим песком. При наличии хорошо оборудованного вольера нет необходимости держать Врага Живого на цепи. Напротив, свободное содержание – залог правильного физического развития вашего оппонента.

Камера прошлась по новому помещению – огромной клетке со вкопанными там сооружениями навроде шведских стенок, где сидели несколько голых, но заросших волосами мужчин и женщин. Похоже, что пол в клетке был завален нечистотами и мусором, поэтому к нему обитатели вольера не приближались, оставаясь на брусьях.

Впрочем, один представитель человеческого рода сидел прямо на полу, среди невнятного хлама и омерзительного вида луж.

Камера наехала на его лицо, и я вдруг узнал Виктора Тотошкина, депутата федерального парламента, известного эколога и производителя генетически безупречных, немодифицированных пельменей.

Тотошкин, устроившись в углу вольера, сосредоточенно ел нечто мелкое и подвижное – его руки были в постоянном движении, с трудом удерживая это нечто возле рта.

Камера наехала еще ближе, и я наконец увидел, что именно там ел Тотошкин. Это был, безусловно, естественный продукт, ничуть не модифицированный возомнившими о себе человеками. Можно честно сказать – натуральный продукт.

Я немедленно встал и бегом направился в сортир.

Впрочем, меня там так и не вырвало. Я просто посидел пару минут в обнимку с унитазом, потом быстро умылся в раковине роскошного туалета редакции «Интершум» и вернулся в кабинет. Едва я открыл дверь туалета, как туда, толкаясь узкими бедрами, влетели Марта с Мишей.

– Ты – в раковину, а я – в унитаз, – успел скомандовать Миша, и они оба тут же начали дружно блевать по указанным адресам, не обращая на меня никакого внимания.

Я вернулся к ноутбуку, по дороге задумчиво вытирая покрывшееся испариной лицо носовым платком.

«Где же именно сумасшедшие борцы за справедливость содержат своих арестантов?» – раздумывал я, лазая курсором по бесчисленным ссылкам удивительного сайта.

В рубрике «Друзья Живого» я нашел картинную галерею борцов за права животных. Две картины из этой галереи особенно поразили меня: одна, сугубо футуристическая, изображающая мятущееся черно-синее пятно с серыми искорками по сторонам, называлась сюрреалистически: «Браконьеры насилуют самку кита», – а вторая, напротив, очень реалистичная, изображала то, что и значилось в подписи под ней, – «Русалка делает минет проплывающему мимо водолазу».

Я еще не меньше часа рылся в фотографиях, видео и текстах сайта веганистов, пока Миша с Мартой не заорали на меня, что, мол, нормальный человек давно бы уже позвонил в милицию, а «не зырил бы этакую порнуху».

Кстати, о порнухе – этого добра там действительно было в избытке. Лично мне запала в душу сцена с самкой главного ветеринара Карельской республики, которая, исходя из подписи к видеофайлу, самозабвенно отдавалась в вольере сразу двум самцам, мажоритарным акционерам Всероссийского пушного аукциона.

Просмотрев поучительную сценку раза три, я, конечно, возразил Мише с Мартой – в том смысле, что нормальным человеком криминальный репортер быть не может, но потом-таки снял трубку городского телефона и позвонил Валере.

А кому еще? Не дежурному же ГУВД звонить с душераздирающим рассказом о вольерах, в которых кормятся бананами, трахаются или нарушают экологический баланс граждане Российской Федерации?

Реакция Васильева поразила меня в самое сердце. Он равнодушно переспросил электронный адрес сайта и сказал мне, разочарованно хмыкнув:

– Ваня, про этот сайт мы уже месяц как все знаем. Да, Тотошкин. А что Тотошкин? Ну Тотошкин. И что? Пусть посидит, гаденыш, подумает, как ему жить дальше. Он, между прочим, у бюджета страны украл семь миллиардов на юридических фокусах. Так что мне его не жалко, если ты об этом. Хотя смотреть, конечно, и впрямь неприятно – ты не поверишь, но у нас даже некоторые офицеры натурально блевали, как барышни. Короче, я пошел – у меня тут насильник не колется, придется физкультурой заниматься. Бывай, дружище! Звони, если что.

Я, конечно, тут же снова перезвонил, но Валера оказался очень занят, а поэтому груб. Он лишь добавил, что место содержания большей части «Врагов Живого» ГУВД известно – это петербургский зоопарк, территория которого вот уже два года якобы реконструируется неким ООО «Звезда». А ООО, в свою очередь, полностью контролируется общественными организациями вроде «Гринписа» и «Современных вегетарианцев».

– Ваня, как пойдем на штурм, мы тебе позвоним, не переживай! А пока извини, я занят. И вечером тоже буду занят – мне перед главком отсчитываться надо, так что не мешай. Я тебе потом перезвоню, – успокоил меня Васильев и опять отключил трубку, на этот раз вместе с аккумулятором.

Чтоб, значит, я его не доставал.

Глава тридцать вторая

Три пары бесцветных глаз таращились на меня с одинаково фальшивым вниманием, при этом одна пара рук совала мне под нос лист бумаги, а другая пара, уже челюстей, равномерно вращаясь, заодно сообщала мне диспозицию на ближайшее будущее:

– Уважаемый Иван Леопольдович! В благодарность за ваше участие в вызволении учредителя ООО «Петербургский пельменный завод» из рук радикальных экологических экстремистов юридический отдел компании получил указание согласовать мировое соглашение с вами и вашим изданием. Ознакомьтесь и подпишите, если не возражаете.

Я хмуро глядел в бледно напечатанный текст и не видел там ничего, кроме фразы: «стороны претензий друг к другу не имеют, а также не имеют намерения выдвигать претензии в будущем».

– Русскими словами расскажите! – заорал я в полной растерянности. – Деньги вам, жабам, платить придется или обошлось?

– Ну, если применить вашу терминологию, то – обошлось, – тактично дыша в сторону, сообщил мне один из пельменных киллеров от юриспруденции.

Я быстро расписался на этом листочке, и мне немедленно подсунули следующий. Я расписался и на нем тоже, но тогда передо мной выложили еще сразу три. Я в растерянности посмотрел по сторонам, но рядом не нашлось ни единого человеческого существа из плоти и крови – только три человекообразных андроида, обряженные в безукоризненно выглаженные костюмы и равномерно кивающие головами, как китайские болванчики.

– Бляха-муха, из чего вы пельмени-то свои поганые делаете, если сами по уши деревянные? – спросил я у них задумчиво.

Один из андроидов коротко вздохнул и спросил меня уже совершенно человеческим голосом:

– Иван Леопольдович, вы никак опять за свое? Вы же ведь только что расписались в том, что не сомневаетесь в высоком качестве наших пельменей.

– Да ну? – удивился я, изучая последний лист, где поставил подпись, но ловкие руки уже утянули лист к себе поближе и немедля погрузили в кожаную папку.

– Да, – торжественно и хором ответили мне отутюженные андроиды и дружно встали.

– Не хотелось бы вас разочаровывать, господа, – сказал я им, тоже вставая. – Но если я узнаю, что вы опять какой-то там фигней маетесь, я прямо так об этом и напишу.

Андроиды поклонились мне и вышли, а последний, на мгновение замерев в дверях, вдруг сообщил:

– Ничего ты, мудак черножопый, про нас уже не напишешь. Твой главный рекламный босс, Светлана Лещева, подписала с нами контракт на три года вперед. И в конвертике свое тоже получила, наличными. Так что отныне и во веки веков ты, мудак, будешь нас только воспевать. Мотив тебе напомнить?

И он вышел, действительно напевая какой-то мотив из заезженного по всем телеканалам рекламного ролика.

К своему позору, в ответ я не сделал ничего. Не кинул в него стулом, не ударил ногой в челюсть и даже не расчленил андроида на составные части.

Я только очень удивился тому, что андроиды могут говорить тексты вне заложенной в них программы, и минут десять просто тупо молчал, глядя в облупленную дверь своего кабинета и обдумывая услышанное.

Потом я выхватил из пачки лист чистой бумаги, нашел на захламленном письмами столе ручку и написал на бумаге:

Газообразному генеральному директору

ООО „Петербургский интеллигент“

Владимиру Тупченкову
и газообразной жабе его, Светлане Лещевой
Заявление

Прошу вас обоих немедленно удавиться.

Также прошу удавиться всех ваших эффективных менеджеров и отдел рекламы всем составом.
Об исполнении необходимо доложить читателям на первой полосе еженедельника.
Ни разу не ваш специальный корреспондент Иван Зарубин

Я накинул куртку, забрал листок и быстро пошел по коридору в приемную.

По счастью, Вова в приемной еще сидел, и он был практически трезвый. Я отдал свое заявление и помахал ему сразу обеими руками:

– Будь здоров, не кашляй!

Вова мельком взглянул на листок и кивнул:

– Все-таки уволился. Думаешь небось – ай да Зарубин, ай да сукин сын? Хрен тебе! Новых наберем. Таких же идиотов.

– Набирайте, – кивнул я ему и вышел прочь, вдыхая воздух полной грудью. Впрочем, воздух свободы отчетливо пах растворимой лапшой и кислым пивом, а вовсе не амброзией.

Я стоял во дворе, размышляя, куда же мне сейчас деваться, когда мой телефон вдруг ожил, и на его экране показалось долгожданное имя. Она позвонила сама, и я счастливо улыбнулся вечно хмурому питерскому небу.
– Еду, – только и сказал я в трубку и действительно отправился на Невский проспект ловить машину.

* * *

– Иди сюда, глупая черная обезьяна. Я же люблю тебя! Как же ты до сих пор не увидел этого, кретин?

– Ага, знаем мы эти штучки. Здесь любим, там – не любим. Это мы уже двадцать раз проходили, – ответил я, настороженно заглядывая в ее сияющие изумрудом глаза в поисках очередного подвоха.

– Мы сейчас тебя везде любим, дубина. Иди сюда, тебе говорят! – закричала на меня Марта, топнув босой ножкой в пол посреди своей спальни и сверкнув глазищами так, что я действительно поверил.

И пошел.

И меня действительно любили везде.

Но вот об этом я не напишу ни строчки. Потому что не ваше это собачье дело, уважаемые читатели.

И уходите уже отсюда, дайте нам наконец побыть одним.

Люди, если бы вы только знали, как же вы все нам надоели!

Идите уже к своим любимым и любите их так, как сможете.

А сюда больше не приходите. Здесь нет никого.

Мы с Мартой ушли рожать девочку.
Я так решил.

Часть четвертая Убить менеджера

Глава тридцать третья

Двигатели, доселе лишь размеренно и даже вкрадчиво гудевшие, вдруг зарычали страшными голосами, и самолет дернулся, как, бывает, дергается поезд под управлением неопытного машиниста.

Марта вцепилась в мою ладонь и сказала:

– Ох.

Самолет еще раз дрогнул, и его вдруг неудержимо понесло вперед.

– Поехали! – энергично проорал мне в ухо Берутли с заднего сиденья, а Миша вяло поддакнул в другое ухо:

– Да, уже поехали наконец.

Самолет тряхнуло на бетонке, потом еще раз, а потом бетонка кончилась, и мы полетели.

Марта отпустила мою ладонь и, отворачиваясь к окну, разочарованно сказала:

– Чурбан бесчувственный.

Я попробовал найти ее руки, но она уселась спиной ко мне и каждый раз, когда я касался ее, двигала мне локтем в бок. После третьего-четвертого удара я сложил руки на груди и тихонько сказал:

– Кто бы мог подумать, что ты можешь чего-то бояться.

Марта тут же гневно обернулась, сверкнула зелеными молниями глаз и треснула меня в многострадальный бок уже прицельно, кулаком:

– Я ничего не боюсь. Мне просто неохота помирать молодой и красивой.

Пользуясь моментом, я жадно схватил ее кулак и потянул к своим губам. Она, все еще немного хмурясь, позволила поцеловать свои пальцы, а потом обняла меня сама, прислонившись ко мне всем телом и приглушив яростно бьющее из-под ресниц зеленое сияние.

– Я, когда на Рен-ТВ работал, у меня в корреспондентах Гоша Сафонов был, креативный такой малый, – понесло вдруг сзади воспоминаниями от Берутли. – И вот, помню, приехали мы на место падения частного самолетика. Под Левашово он упал. А мы, так вышло, первыми приехали. И вот Гоша стендап придумал, закачаешься. Я, короче, снимаю панораму места падения, а там самолетик, развалившийся надвое, лежит и три трупа рядышком. А потом я укрупняюсь на трупах, и один из них вдруг встает с микрофоном в руках и начинает вещать: «Уважаемые телезрители, мы находимся на месте падения… и прочее бла-бла-бла». С одного раза сняли, без дублей. Зато что потом, после первого эфира творилось!

Марта проснулась и полезла через сиденье взглянуть на Берутли:

– Врешь! Такое даже на Рен-ТВ в эфир не пустили бы.

– Да чтоб меня Ктулху оттрахал всеми щупальцами! Этот сюжет у нас потом весь день по новостям гоняли, начальство только к вечеру проснулось и давай истерить, – побожился Берутли, и Марта уселась к себе на место, потрясенно качая рыжими кудрями.

– Мы как-то в журнале разворот делали, про городской морг, – начал рассказывать Миша. – Так у нас фотограф отчудил – на всех семи картинках, где трупы видно было, один, самый заметный, со вскрытой грудной клеткой, позы менял. То, понимаешь, руки раскинет, то голову об локоть обопрет, а то и «фак» в объектив покажет. Но все реалистично было сделано, без пошлости…

– О-о-о!

Третье место в нашем с Мартой ряду оказалось свободно, но вот такое же место сзади, рядом с Берутли и Мишей, было занято грузной круглолицей теткой, которая, возмущенно застонав, разразилась негодующей речью:

– Послал Бог попутчиков! Кроме как о трупах, вам поговорить не о чем?

Я спиной почувствовал, как зачесался язык у Берутли, – его пивом не корми, дай кого-нибудь подразнить.

– Берутли, молчать! – хором выкрикнули мы все трое, не сговариваясь, и сзади донеслось обиженное сопение:

– Да я и не собирался ничего говорить. Просто, важно что, – тут же продолжил Берутли, явственно ухмыляясь. – Если наша «тушка» брякнется еще в районе Ленобласти, то Гоша к нам на стендап успевает.

– Боюсь, в этом случае Гошу будет ждать разочарование. Испортим мы ему картинку, – не выдержал я. – Только он уляжется среди наших теплых тел, как эти тела зашевелятся и из последних сил начнут передавать в камеру приветы маме…

– О-о-о-о! – зарычала тетка сзади, и я почувствовал, как она тяжело встает и выбирается в проход. – С вами до Туниса я живой точно не долечу, – забормотала она, забирая вещи и отправляясь к свободным местам в хвост салона.

Марта посмотрела на меня укоризненно, но ее глаза улыбались, и я тоже ухмыльнулся ей в ответ. Тогда она прыснула:

– Представила себе, как Миша надсадно передает в камеру привет Камминг, а та вдруг прилетает, в голубом вертолете…

Наш самолет вдруг нервно задрожал и камнем ухнул вниз.

У меня замерло сердце и затрепетал в коленках какой-то неизвестный доселе механизм. Марта, оборвав себя на полуслове, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Я с тревогой посмотрел в иллюминатор. Мы действительно падали.

По салону, из хвоста в пилотскую кабину, пробежала стюардесса с бледным, вытянутым лицом, и я понял, что шутки кончились.

Мы еще падали, когда стюардесса пошла назад, и я увидел у нее в руках початую бутылку водки. Возле нашего ряда стюардессу качнуло – и вовсе не потому, что дрогнул самолет. Самолет как раз прекратил падение, снова принявшись жужжать двигателями, как ни в чем не бывало.

Я посмотрел стюардессе в лицо и увидел, что она совершенно пьяна.

– Да-а-а, – с явным осуждением протянул сзади Берутли и заорал уже на весь салон: – Летайте, граждане, самолетами «Аэрофлота».

Стюардесса, конечно, услышала, закусила губу, выпрямилась и решительно шагнула вперед. Я, повинуясь первому порыву, вынул бутылку у нее из рук, но она, похоже, этого даже не заметила, неуверенно, но споро вышагивая дальше в хвостовую часть салона.

Когда она скрылась за занавесками, я гордо показал друзьям свой трофей – пол бутылки «Столичной».

– Я так понял, она с пилотами бухала, – уже спокойно резюмировал Берутли, и Марта закатила глаза к потолку:

– Чтоб я еще хоть раз полетела российской авиакомпанией!

– Можно подумать, бухают только в России, – вступился вдруг за родину Миша.

– За штурвалом, думаю, пьют только у нас, – не согласилась Марта.

– А знаешь почему? – спросил я, внезапно разозлившись. – Потому что они уверены, что все будет шито-крыто. Даже если сейчас Берутли достанет камеру и снимет весь этот бардак, ни один телеканал и ни одна российская газета об этом не расскажут. Потому что знают – следом явятся адвокаты компании и засудят насмерть.

– Да ладно, – недоверчиво отозвался сзади Миша. – Пленку можно будет в суд представить…

Я повернулся к нему лицом:

– Миш, я последние два месяца из суда не вылезал. Уверяю, если судья не захочет, он просто не станет приобщать твою пленку к материалам дела. Скажет, к примеру, что, по его мнению, это несущественно. И все, трендец – ты платишь им столько, сколько они напишут в иске, и потом еще подробно каешься во всех грехах, что тебе перечислят. Они сочинили такие законы, что об российских журналистов можно ноги вытирать.

При этом, суки, сами же возмущаются – почему, дескать, пресса у нас такая сервильная.

– А кто это – «они»? Кто это все придумал? – спросила Марта, внимательно глядя на меня.

Я пожал плечами:

– Ну, законы у нас в стране депутаты федерального парламента сочиняют. Значит, это их работа.

– Опять двадцать пять, – раздалось спереди, и к нам с переднего ряда повернулось одутловатое и отчаянно розовое мужское лицо:

– Вы, господа, ошибаетесь! Законы у нас замечательные! А вот практика их исполнения – действительно отвратительная.

Мужик сладко улыбнулся мне и особенно сладко – Марте, но я только нахмурился в ответ, и он продолжил:

– Позвольте представиться – депутат Государственной думы Петр Квашенниников собственной персоной. Заметьте, я как раз тот, кто выступает за либерализацию законодательства, а не за его ужесточение.

Я вгляделся в него и понял, что вижу эту физиономию по телевизору не реже одного раза в день, но имитировать радость от встречи не стал – я хорошо помнил, что именно законопроекты этого человека привели к тому, что в России, к примеру, перестали отправлять за решетку карманников, укравших у своих жертв меньше тысячи рублей. А еще именно с его подачи отменили наказание за бегство с места ДТП, и теперь в России все пьяницы и неосторожные убийцы безнаказанно смываются с места аварии.

Я, как мог холодно, улыбнулся депутату и сказал:

– Вам большой привет от сотрудников убойного отдела Петербурга. Они в восторге от ваших законопроектов, особенно в части лоббирования массовых амнистий.

Очень надеюсь, что однажды жертвой амнистированного гражданина станете наконец и вы лично. Или, может, вас переедет какой-нибудь алкоголик и смоется с места ДТП.

– Вы мне угрожаете? – коротко взвизгнув, осведомился он.

– Да нет, конечно! Он вас поздравляет, – объяснила ему Марта и демонстративно зевнула, похлопав себя по грубо накрашенному рту.

Депутат убрал свое скорбное розовое рыло на место, и они с соседом впереди тут же принялись о чем-то ожесточенно бубнить.

– Вань, а чего ты, собственно, вскидываешься? – понизив голос, спросила меня Марта. – Ты же уволился. Ты теперь свободный человек.

Я посмотрел в ее удивленные глаза, подумал немного и согласился – а чего я, в самом деле, вскидываюсь? Я же уволился. Я свободный человек.

Поэтому я отвинтил пробку у бутылки и начал хлестать трофейную водку прямо из горлышка.

Нормальная такая водка оказалась. Забирает с трех глотков.

Глава тридцать четвертая

Солнце било сквозь двухслойные портьеры, просвечивая, как рентгеном, все комнаты нашего номера люкс.

Я еще раз, напоследок, благодарно поцеловал Марту и спросил:

– Кто теперь первый в душ?

Она сладко потянулась, зажмурившись, а потом сказала:

– Пошли вместе. Заодно сделаешь мне там кое-что.

Я поцеловал ее в голый живот и сказал:

– Да можно и здесь.

Впрочем, едва я поцеловал ее чуть ниже, она мягко убрала мою голову оттуда и сказала:

– Нет, Вань, не так. Ты меня прости, но мужики этого делать не умеют совершенно.

Я протяжно вздохнул, преданно глядя ей в глаза, но она тут же встала, глядя мимо меня, и, еще раз сладко потянувшись возле портьер, ушла в ванную и закрылась там на щеколду.

Этот клацающий, ненавистный, режущий душу звук преследовал меня утром и вечером – я знал, что он означает, и Марта, уверен, тоже знала, что я знаю.

Человека не переделаешь – вот о чем скрипела мне эта поганая щеколда с утра до вечера.

Видимо, осознавая это, Марта категорически воспротивилась моей готовности немедленно развестись с прошлой жизнью.

– Не делай этого, Вань, пожалуйста. Не надо резких движений. Давай ты просто исчезнешь на месяц. А там видно будет, – убедила меня она, и я послушно не стал делать никаких резких движений. Я просто однажды явился домой с пачкой долларов, сунул Катьке десять штук разом и озвучил этот жест замогильным голосом:

– Мне обещают еще столько же, если я через месяц представлю один важный текст. Правда, придется на месяц исчезнуть.

Катька цепко схватила пачку обеими руками и смогла в ответ только кивнуть:

– Исчезай! А мы пока сделаем ремонт в ванной, и еще на мебель останется.

Что на самом деле я получил в красивой обертке, на которой было написано «Марта», я так и не понял. Сколько я ни присматривался, вроде бы это была та самая, яркая, резкая, отважная и, уж конечно, любимая Марта, с которой я плечо к плечу провоевал три года на площади в два миллиона газетных экземпляров среди пяти миллионов безумных, подлых, трусливых или равнодушных людей.

С другой стороны, я видел, как ее иногда тяготили мои поцелуи и прочие демонстрации страсти. Не говоря уже о том, что все чаще Марта спала со мной, только как следует зажмурившись, и, кого она себе при этом представляла, я мог лишь догадываться.

Это был точно не Пушкин, не Роман Абрамович и даже не Владимир Путин. Скорее всего, это все-таки была Ленка – потому что несколько раз, глубокой ночью, Марта во сне произносила ее имя, и тогда я немедленно просыпался, тревожно оглядываясь по сторонам.

На кухоньке нашего номера я успел сделать ее любимый шопский салат и даже собрать ее пляжную сумку, упаковав туда купальник, полотенце, три банки пива и одну из монографий Эриха Фромма, на которого Марта подсела в последнее время. Взвесив все «за» и «против», сегодня я сунул в пляжную сумку Марты монографию под названием «Иметь или быть?». Впрочем, в содержание этого текста я не углублялся, так что понятия не имел, насколько его название совпадало с моим ощущением ее содержания.

Марта вышла из ванной совершенно умиротворенная, быстро слопала свой салат, набросила на плечи майку, обернула бедра юбкой и, подняв за ремешок пляжную сумку, сказала:

– Пошли уже, Ваня! Сколько же можно тебя дожидаться!

Я тут же послушно оторвался от мытья посуды и пошел, да нет, побежал за ней, улыбаясь самому факту обращения внимания к своей нелепой кандидатуре.

Мы пошли с Мартой по узкой, пыльной улочке, выбеленной беспощадным африканским солнцем, и снова, как повелось здесь с нашего приезда, на улицу высыпали улыбаться и делать мне ручками девушки из окрестных заведений, совершенно однозначно воспринимающих меня как местного парня, просто ненадолго удравшего за пределы своей родины, но уже одумавшегося и, конечно, окончательно вернувшегося в родное лоно.

Кстати, возможность того, что мой папа был родом из Туниса, никто никогда не отвергал. Моя мамаша, помнится, называла три вероятные территории планеты Земля – Америка, Азия и, внимание, – Африка.

Марте тоже, конечно, тут улыбались, но совсем иначе. Марте здесь улыбались, как всюду на курортах планеты улыбаются белой женщине, – ровно, дозировано и неискренне. Мне мои улыбки нравились много больше. Уже на второй день Марта это заметила и, помнится, сказала, с некоторым удивлением в голосе:

– Я смотрю, тебя тут всем городом любят. Может, воспользуешься? Я не обижусь.

Но мне совсем не хотелось пользоваться такой простодушной, хотя и пылкой любовью.

Мы явились на пляж, и, пока я хлопотал вокруг зонтика, раскрывая его, а потом расстилая подстилку и пряча наши сумки в тень, Марта сбросила прямо на песок юбку и маечку и отправилась купаться.

Я украдкой полюбовался ее точеной фигуркой и уверенной резкостью в движениях, когда она входила в воду. Плавала она, как русалка, – то есть даже не плавала, а жила в воде.

Тоже, кстати, одно из недоступных мне удовольствий – от открытых водоемов я, по возможности, пытаюсь держаться подальше, а уж плавать там – это сущее наказание для меня. Похоже, мой папаша и прочие неведомые родственнички по африканской линии обретались исключительно в пустынях, а в морях-океанах их только топили работорговцы или конкуренты из соседнего племени. Иначе откуда у меня такая явная, но безотчетная тревога при виде любого открытого водного пространства?

Я лежал на подстилке и лениво фантазировал по поводу своих черномазых генов уже больше часа, но Марта и не думала выбираться из воды – с берега я видел, как она доплыла до зоны аквабайков и гоняла там сейчас на одном из водных мотоциклов, взлетая на волнах к самому солнцу.

Я лениво потянулся в сумку за банкой пива, приподнявшись на локте, и вдруг услышал за спиной русскую речь:

– Господа, пьянству – бой! Так выпьем перед боем!

Метрах в десяти от нашего зонтика расположилась группа бледнолицых молодых людей, и среди них я сначала увидел Андрюху Иванова, а потом я увидел ее и тут же вжался в песок, совершенно обалдев от самого факта этой встречи, но отчетливо понимая, что мой медовый месяц закончился и больше ничего подобного у меня уже никогда в жизни не будет.

Скрипя зубами от бессилия, я молча смотрел на них, думая о вопиющей несправедливости этого мира. Ну почему из двухсот стран на планете она выбрала именно Тунис? И почему из всех возможных городков на побережье она выбрала именно этот?

Да нет, не бывает таких случайностей – она пришла за ней.

Потом Ленка стала раздеваться, обнажая свои бледные щуплые, невзрачные бедра, и я подумал, что смогу пойти за ней к морю и там незаметно утопить ее, к чертовой бабушке.

Я тут же оглянулся на море и понял, что незаметно утопить в этом гадючнике невозможно даже медузу – спасатели торчали в своих фанерных скворечниках через каждые сто метров пляжа, принимая вычурные позы и демонстративно зыркая в бинокли.

Тогда я позорно сдался, лег навзничь и закрыл голову руками. Я стал думать о том, как сейчас добегу до Марты, схвачу ее за руку, сдерну с этого чертового аквабайка и потащу в отель за вещами, сочиняя по дороге разные идиотские версии грядущих апокалипсических катастроф.

Но даже если я дотащу Марту до аэропорта и мы удерем в какую-нибудь соседнюю страну, через пару недель нам все равно предстоит возвращение в Питер. И там спрятать Марту у меня все равно не получится. Они найдут ее и заберут, потому что она не моя – она принадлежит им, и все мы знаем это.

Кто я такой? Гнусный наглый, вонючий самец, осмелившийся отобрать трепетную женскую душу у благородного лесбийского сообщества города Санкт-Петербурга. И за меньшее преступление карают высшей мерой.

– Ваня! Ты не представляешь, кого я сейчас встретила!

Мне очень хотелось сразу встать и уйти – в отель, в кабак, в бордель, – но меня не оставляла жалкая надежда, что Марта может отозваться об этой встрече как о какой-нибудь несущественной ерунде, и тогда все вернется, и Марта снова станет моей. Не вся, конечно, но хотя бы частично, хотя бы на время. А что будет потом, мне плевать. Я хочу Марту, а не время.

– Ваня, я встретила ЛЕНКУ! Здесь!! Ты представляешь?!

Мне пришлось отлипнуть от песка и сесть на покрывало, чтобы рассмотреть ее лицо.

Определенно, она была счастлива. Она просто светилась изнутри, ее распирало от предвкушения следующей встречи, уже наверняка назначенной на этот вечер, и я окончательно понял, что мне не следует больше мечтать. Это было бы просто неразумно.

Я вежливо растянул губы в своей фирменной ослепительной улыбке и сказал ей:

– Как здорово, что все мы тут сегодня собрались.

– Да, это действительно так здорово!

Она, моя чуткая, тонкая Марта, даже не почувствовала иронии, из которой состояло каждое слово моего обращения к ней.

Я понял, что проиграл. И тогда я встал на колени, поднял руки к небу и закричал, как, наверное, кричали мои чернокожие предки, когда попадали в засаду к другим, диким, безжалостным хищникам африканских джунглей:

– Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!

Весь пляж, весь, без преувеличения, вздрогнул. То там то сям от множества мелких групп людей отделялись мужчины – они вставали, расправляли могучие плечи и поворачивали свои встревоженные и укоризненные лица ко мне.

Тогда я еще раз поднял сжатые кулаки к небу и снова закричал, уже так громко, как только смог:

– Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!

После этого, второго честного предупреждения, я встал на ноги и пошел убивать Ленку.
А что еще мне оставалось делать?

Глава тридцать пятая

– Мусик, ну ты же знаешь! Кошечке никогда не бывает скучно! У меня всегда лето! У меня всегда позитив! Фруктовое настроение гарантирую!

Она щебетала еще что-то подобное, но я закрылся одеялом с головой, и мне стало тихо и относительно спокойно.

Тогда я осторожно открыл один глаз и посмотрел по сторонам через щелки в одеяле. Слева я увидел сонную морду Берутли, обернутую вечно грязной косичкой сальных волос.

Сонная морда вяло подрагивала губами и даже отчетливо сопела носом, но глаза не открывала.

– Берутли, жаба, просыпайся уже! – тихонько попросил я, снова осторожно приподнимая голову над кроватью.

Впрочем, голая и бесконечно пошлая в каждом своем слове, в каждом своем движении девушка так и не заметила моего пробуждения, продолжая бодро щебетать по телефону. Она даже отвернулась к балкону, чтобы лучше видеть линию побережья с зонтиками и мелкими фигурками людей на пляже.

– Где я? Кто эти люди вокруг? – вяло возмутился я в потолок, и тогда блондинка торопливо забормотала в телефон:

– Слушай, Мусик, я тебе потом перезвоню. Щас они меня потрахают немного, а потом я перезвоню.

Блондинка бережно положила свой модный, в стразах и желтых брызгах, сотовый телефон на пол и встала на четвереньки, сладко потянувшись в направлении моря. Я почувствовал теплую волну желания только от одного ее первого движения и тут же услышал торопливый шепот Берутли:

– Ванька, ты спереди, я – сзади. Да куда ты, эфиоп, лезешь, это я – сзади!

Я не стал спорить, поскольку мне было все равно – важно было побыстрее избавиться от утреннего напряжения, сладострастно представляя себе при этом Марту во всем ее королевском величии.

Впрочем, иллюзии были развеяны немедленно. Блондинка с комфортом устроилась делать мне минет, уложив на мой живот «Космо» и перелистывая страницу каждый раз, когда Берутли слишком активно начинал двигаться с той стороны. Я глянул было, что за текст она там попутно читает, но глаза быстро устали косить, и тогда я, мягко отодвинув ладонью от себя ее крашеный рот, встал с постели и направился в ванную.

Я вспомнил, что Марта исчезла десять дней назад и что Ленка исчезла вместе с ней. А я ждал ее каждый вечер, и каждый этот вечер ко мне в номер приходил Берутли и, бодро улыбаясь, спрашивал:

– Вань, ты долго еще будешь кочевряжиться?

На самом деле, я и впрямь недолго кочевряжился. С некоторых пор каждое утро мы с Игорем брали канистру местного вина и шли по отелю, собирая в отдельное компактное стадо русскоязычных девиц, имевших желание весело провести этот день. Мы гнали этих телок на пляж, загорали их там во всех местах, а потом возвращали в отель и уже там вдумчиво проверяли, как они загорели.

Чудо, конечно, но ни я, ни Берутли за эту неделю ничего, кроме похмелья, не подцепили. Миша, кстати, тоже, хотя он вдруг, неожиданно для всех нас, пошел по другой части – к нам в номер теперь постоянно заходили жизнерадостные молодые люди, спрашивающие Мишу на всех языках, кроме русского. Однажды Берутли, шутки ради, намекнул по-английски, что даст координаты Миши только за деньги, и очередной улыбчивый мулат, явившийся к нам в отель, тут же достал двадцать евро, гордо демонстрируя новенькую купюру то мне, то Берутли.

Так мы доподлинно поняли, что навсегда потеряли товарища, но мне к тому времени уже было все равно, а Берутли и вовсе нырнул в пучину разврата так глубоко, что отвлекаться на подобные глупости ему тоже было бы довольно несвоевременно – девушки ждали, причем многие даже нетерпеливо сучили стройными ножками, выгуливаясь напротив нашего окна.

Надо ли отдельно объяснять, что причиной подобного успеха была не какая-нибудь абстрактная чудодейственная харизма, моя или Берутли? Что дело было в конкретных деньгах, которые водились у нас в неприлично большом для безработных петербургских журналистов количестве?

Когда я вылез из ванной, небрежно обтираясь полотенцем, в комнате сидели уже две блондинки, причем одетые, и Берутли, сам, казалось, в некотором изумлении, указывал мне на них:

– Знакомься, Ваня. Это Ирена, а это – Анжела.

Я ухмыльнулся ему в лицо и нагло сказал:

– Очень приятно. А ты кто такой?

У Берутли отвисла челюсть, но потом его лицо просветлело:

– Допился, значит, хронь?

– Не имею чести знать вас, сударь, – злобно сказал я Берутли и строго посмотрел на девиц. – Эти девушки мне также незнакомы. Я попрошу всех покинуть мой номер, пока не случилось непоправимого. Мне, отцу русской словесности, сейчас требуются тишина и покой. Я буду писать сонет про блядей.

Они, все трое, недоуменно таращили на меня глаза, и тогда я быстро содрал с себя полотенце, завязал на одном из его концов огромный узел и огрел им по голове ближайшую ко мне девушку.

Та пискнула, подскочила с дивана и понеслась к дверям, а Берутли ловко метнул в меня подушку и заорал:

– Ну все, кранты тебе, пьяная обезьяна!

Тут как раз открылась дверь, и в номер вошла Марта, за эти две недели загоревшая, как такса.

Марта проводила заинтересованным взглядом убегающую худосочную девушку, одобрительно посмотрела на меня, голого идиота, стоявшего посреди номера с полотенцем в руках, и сказала:

– Ваня, я пришла забрать кое-какие свои вещички. Ты ведь позволишь?

Я потрясенно развел руками, но опустились только руки. Все прочее страстно хотело Марту, и я стыдливо начал заматываться в полотенце, заодно развязывая узел на нем.

Марта ухмыльнулась мне одними глазами и прошла мимо меня в гостиную, нашла там свой редакционный пластиковый кофр, со всех сторон помеченный логотипами «Петербургского интеллигента», и принялась складывать туда вещички.

Когда я наконец замотался в полотенце, как подобает приличному джентльмену, Марта уже собралась и встала напротив меня, весело глядя то на меня, то на Берутли.

– Пока, мои дорогие алкоголики! Я улетаю сегодня вечером.

– Куда? – спросил я, впрочем, понимая бессмысленность этого вопроса.

Марта подошла ко мне поближе, аккуратно, по-сестрински, поцеловала в лоб, тут же отпрыгнула назад и только потом ответила:

– В Питер. Но потом мы еще немного попутешествуем. Я буду тебе звонить, Вань. Не обижайся. Ты хороший. Я тебя люблю.

Она уже пошла к дверям, и только тогда я сломался. Я побежал за ней, захлебываясь в умоляющем, унизительном крике:

– Не уходи, не надо! Марта, не уходи! Не уходи! Марта!

Ей, наверное, стало неловко, и она вышла очень быстро, почти выбежала из номера, а я стоял в дверях и слушал, как четко стучат ее босоножки по паркету гостиничного коридора.

– Че за шмара беспонтовая? – раздался равнодушный голос из гостиной, и я, сжав свои кулаки в огромные черные кувалды, повернулся к оставшейся там блондинке с одним намерением – вбить эти кулаки в ее поганый, спозаранку накрашенный красным рот.

Берутли тут же предупредительно поднял свои вздорные бледные ложноручки и задорно закричал мне:

– Спокойно, Ваня! Мы сейчас отомстим! Ты спереди, я сзади! И смотри не перепутай!

Глава тридцать шестая

Открывать глаза не было никакой возможности, поэтому я нашаривал надсадно звенящий телефон на ощупь, проводя рукой под кроватью, там, где обычно ночевали наши с Берутли мобильные телефоны.

– Алло? Алло? Я могу поговорить с Иваном Зарубиным? Алло? – В телефоне безобразно громко и даже несколько истерично кричала незнакомая мне женщина, которая безостановочно называла мое имя, как будто это имя является пропуском на бесплатное пивное пати или даже сразу в рай.

– Я слушаю. Это я. Зарубин слушает, – пробормотал наконец я, на самом деле так еще и не проснувшись.

– Иван Леопольдович Зарубин?! – заорала тетка так громко и торжественно, что я немедленно проснулся.

– Да, бля, Зарубин, – матюгнулся я, чтобы немного сбить эту неуместную и потому раздражающую торжественность.

– С вами сейчас будет говорить сам Главный Редактор Телекомпании, – уже суховатым голоском отозвалась неизвестная тетка, и в динамиках тут же раздался когда-то знакомый бас:

– Здорово, Зарубин! Это Сергей Хорьков, из «ТВР».

Я, сам себе удивляясь, вдруг вспомнил этого Сергея Хорькова – важного, солидного дядечку, который, несмотря на всю свою солидность, легко поучаствовал в последнем нашем проекте с Камминг – перегонке и монтаже отснятых в России телематериалов на технической базе той самой крутой телекомпании «ТВР». Помнится, каждый час монтажа обошелся нам в двести евро, из которых сто пятьдесят шло в карман этому самому Сергею. А монтировались мы почти четверо суток.

Для непонятливых перевожу: пятнадцать тысяч евро в одно гладкое, лоснящееся рыло и еще немного на пиво тем, кто, собственно, и работал – непосредственно самим монтажерам.

– Привет и вам, Сергей Иванович! – откликнулся я, мучительно продирая глаза. Вокруг тут же зашевелились в невнятном полусумраке обнаженные тела боевых подруг, и я осторожно поднялся с дивана, чтобы не тревожить людей понапрасну.

– Мне сказали, ты – в Тунисе, – рассказал мне Сергей Иванович, зачем-то еще хмыкнув при этом, как будто Тунис – это то же самое, что педофильские Филиппины. А ведь эти страны расположены в разных концах нашей необъятной планеты. К чему эти неуместные намеки?

– Да, я в Тунисе, – признался я, тупо уставившись в фосфоресцирующее табло телефона.

Пять утра, е-мое!

– Слушай, брат, – так фривольно начал Сергей Иванович, что я сразу понял, что ему позарез что-то от меня надо.

– У тебя там самолет ночью гикнулся, – продолжил он все так же жизнерадостно. – А еще у тебя Берутли рядом, он же всегда с камерой таскается. А вот у меня в этом вашем сомнительном Тунисе, как назло, никого нет. Сделай мне, пожалуйста, два-три сюжета и парочку синхронов от местных шишек, а? А я тебе – все что угодно, разумеется, с поправкой на НДС и социальный налог.

– Это сколько? – тупо переспросил я, ничего еще не понимая.

– Значит, по деньгам так будет. За каждый новостной сюжет мы тебе перечислим по пять сотен, а если сделаешь нам прямое включение с места трагедии – еще две штуки. Ну и Берутли сунем штуку за все, чтобы не жужжал там у тебя под ухом. Ну как, нормально? Это в евро, ты не думай. Как тебе предложение?

– Нормально, – ответил я, так и не проснувшись. Я подумал, что через пару секунд этот Сергей Иванович наконец заткнется, я выключу телефон и лягу спать дальше.

– Тогда сейчас тебе перезвонит один фраер из местного российского консульства, тоже Ваней зовут, кстати, он и поможет все организовать. Бывай! Спасибо!

– Да пожалуйста! Бывай! – легко откликнулся я, бросая телефон обратно на пол.

Я вернулся к дивану, лег на него плашмя, с отвращением вжимаясь в теплую простыню и даже еще накрываясь сверху подушкой, чтобы больше не слышать этих идиотских звонков.

Увы, телефон перезвонил почти сразу, и тогда вдруг до меня дошло – этот самый главный редактор самого главного в нашей стране телеканала только что сказал, что у нас упал самолет. Самолет!

Я немедленно вскочил на ноги и нашел на полу истерично подрагивающий телефон:

– Алло? Иван Зарубин?

– Да!

– Это Иван Козырев вас беспокоит. Я из местного российского консульства. Должен буду организовать технику, спутник, проезд в зону «Б» и все такое. В общем, к вам сейчас машина приедет, и дальше будем работать по плану. Просыпайтесь, короче говоря, сами, и оператора своего тоже будите. Работать надо.

Вертолет завис над морем, равномерно, но все равно противно подрагивая корпусом, пока я высовывал свою небритую морду наружу, в распахнутую дверь, чтобы увидеть там хоть что-нибудь.

Море было спокойно – его поверхность слегка волновал только поток воздуха от винтов нашего вертолета.

– Видишь что-нибудь? – спросил меня Берутли, хотя сам стоял плечом к плечу со мной и смотрел туда же, в блестящую и равнодушную водную гладь.

Я молчал, тупо щурясь на искорки света, то спокойно поблескивающие в морской глубине, то вдруг неожиданно бьющие прямо в глаз.

– Мне нужен хоть какой-нибудь объект на поверхности, – начал мне объяснять Берутли. – Просто море не подойдет. Зрителю нужно обозначить место катастрофы, понимаешь?

Пилот вдруг заорал на всю кабину что-то по-арабски, и консул тут же перевел, глядя на нас с Берутли:

– Он видит место!

Вертолет сильно накренился и, бодро затарахтев движком, полетел куда-то вправо.

Берутли швырнуло об борт машины, и я едва успел схватить своего оператора свободной рукой за шиворот, удерживая его от окончательного падения.

– Да отцепись ты, мешаешь ведь! – вместо благодарности буркнул мне Берутли, и я отпустил его рубашку.

На море, под самым бирюзовым горизонтом, колыхалось какое-то невнятное разноцветное пятно. Я вгляделся в него, и у меня как-то сразу онемели губы.

Мы летели прямо на пятно, и я попытался зажмуриться, но глаза тоже уже не слушались, и я просто стоял по стойке смирно и смотрел, не мигая, туда, где она умирала.

В моем наушнике что-то щелкнуло, и уверенный женский голос произнес:

– Иван, вы в эфире. Танечка из студии задаст вам вопрос, и вы сразу начинайте свой комментарий. Не забудьте потом войти в кадр и выдать нам пару фраз на фоне места аварии. Потом пусть Игоречек сбацает нам концовочку с панорамочкой по всему морю, и это будет финал. Ну все как обычно полагается. Давайте, Иван, уже работаем!

Я тронул Берутли за плечо и показал сначала на свое ухо, а потом на потолок. Он все понял, сделал шаг назад и присел для устойчивости, чтобы потом одним движением перевести камеру с моря на меня и обратно. Это, между прочим, непросто – там еще и фокус надо перестраивать.

В наушнике опять щелкнуло, и я услышал другой женский голос – неожиданно мягкий, даже ласковый голос ведущей:

– А сейчас журналист Иван Зарубин специально для нашей программы расскажет вам, что удалось узнать непосредственно на месте трагедии. Итак, Иван, что известно на сегодняшний момент?

Я отвернулся от гнусного моря, посмотрел прямо в бархатную черноту объектива и начал свой рассказ:

– Самолет «Ту-154» российской авиакомпании потерпел крушение в пятнадцати километрах от береговой линии. На борту самолета находилось восемьдесят пять пассажиров и семь членов экипажа. Погибли все.

У Берутли вдруг округлились глаза, и я проследил его взгляд от объектива камеры до морской поверхности.

Сначала я не понял, что это, но вертолет начал снижение по спирали, и уже через пару секунд я увидел хорошо известный дорожный кофр Марты. Рядом плавал еще какой-то мусор, среди которого мне почудилась бутылка «Столичной», видимо, уже полностью опустошенная, иначе бы она утонула.

В ушах назойливо гудело, и я мысленно отмахивался от этого гудения, пока наконец вдруг не вслушался в него:

– Иван, ответьте! Иван! Дорогие телезрители, кажется, у нас пропал звук. Иван, вы слышите меня?

– Слышу, – отозвался я, не отрывая взгляда от бутылки.

– Что вы можете рассказать нашим телезрителям о причинах этой трагедии?

Я перевел взгляд с моря на камеру, и Берутли тут же начал фокусироваться на мне. Впрочем, мне это было неважно – я вдруг в реальности почувствовал, как сотни фраз выстроились у меня в голове в пулеметную очередь, которой я был просто обязан сейчас расстрелять всех ублюдков разом.

– Я знаю, почему произошла эта трагедия. Но сначала я расскажу вам про Марту, – начал я, и меня накрыла горячая волна бессвязных воспоминаний.

– Она была красивой и умела быть нежной, – я сказал это внятно и отчетливо и тут же сам поразился, зачем я это говорю и кому это может быть нужно. Но потом я сжал казенный микрофон посильнее и упрямо продолжил: – Я любил Марту, а она взяла и погибла. Никто из вас ее не знал, поэтому вам, конечно, плевать на нее. А вот ей было больно за вас. Она была сильной женщиной и поплатилась за это любовью – ведь сильными должны быть мужчины.

– Иван, мы вас не понимаем! Что вы можете сказать о причинах трагедии? – всполошилась ведущая, пока еще мягко, по-дружески укоряя меня за отступление от привычного порядка вещей.

– Даже когда я целовал ее спящую, я чувствовал эту силу, исходящую от нее. Мужчины не прощают своим женщинам мужественность, которой сами не обладают, но я любил Марту, и мне было все равно. Но даже самая сильная женщина в мире не может сделать ничего, когда доверяет себя техногенной катастрофе, за штурвалом которой сидит человеческий фактор. У штурвалов по всей нашей стране расселись продажные, некомпетентные и ленивые твари, тупые, но самодовольные ничтожества, всерьез возомнившие себя профессионалами только потому, что настоящие профессионалы вынуждены работать на них…

– Иван, мы вас не понимаем! О чем вы говорите?

У меня в наушниках раздался резкий мужской голос:

– Седьмая, вырубайте Зарубина и давайте архив. Седьмая, вы слышите меня? Я Александр Сенкевич, директор региональной трансляции. Вы меня слышите, нет?

– Седьмая слышит, – отозвался знакомый уверенный женский голос из технической службы.

– Так вырубайте его, на хрен, что вы там возитесь?! – заорал директор так, что в ушах у меня зазвенело.

– Слышь, ты, директор. Да пошел ты в жопу, директор! Не до тебя сейчас, – вдруг сказала ему в ответ уверенная в себе женщина.

Я воспринял эту перебранку каким-то самым дальним краем своего сознания, но улыбнулся ей и потом улыбнулся еще раз, услышав комментарий все той же женщины из технической службы:

– Эй, Зарубин! Давай, шпарь, чего хочешь. Я знала Марту. В общем, мы все будем держать тебя в эфире сколько надо. А работу мы себе еще найдем, не переживай. Не работа и была.

Я подумал, что и тут, в прямом эфире, не обошлось без мужественных женщин, которых безответственные мужчины вынудили изменить своей природе, но не стал развивать эту тему и перешел к главному:

– Нами управляют непрофессионалы, и в этом причина наших бед. Пилотов в эту авиакомпанию набирали эффективные менеджеры, а не специалисты. И так теперь происходит всюду. Нашу страну захватило племя заводных болванчиков, только и умеющих, что пилить бюджеты и делиться с начальством…

– Иван, наши телезрители хотят подробностей конкретной трагедии, а не банальностей насчет мировых проблем, – раздался в наушниках другой голос. Это был резко поскучневший, но все еще мягкий, профессионально ровный голос ведущей.

Женщина из технической службы молчала.

Я откашлялся и бросил взгляд на шпаргалку в руках:
– Из трех обнаруженных к этому часу тел экипажа «Ту-154» в крови двух обнаружен алкоголь. Алкоголь стал причиной трагедии, но системная причина, по которой пьяный экипаж два года спокойно перевозил пассажиров по этому маршруту, – это некомпетентные менеджеры авиакомпании, не способные управлять своим персоналом. – Я даже потряс в кадре ксерокопией результатов анализа крови, которую мне утром передали из местной полиции, но Берутли повернул свою камеру в море, выискивая там наиболее интересные, с точки зрения оператора, предметы, вроде детских игрушек или плавающих в море документов с фотографиями.
Я подумал, что и впрямь говорю унылые банальности, и замолчал, тупо разглядывая ксерокопию анализов. Все это было бесполезно.

– Иван, вам есть что еще сказать нашим телезрителям? – раздался у меня в наушниках мягкий упрек ведущей, и я подумал, что и впрямь мне уже пора закругляться.

– Когда самолет падает, никто не может управлять собою, – сказал я, злобно комкая ненавистную ксерокопию и выбрасывая ее в море. – Перегрузка ломает вам позвоночник, ваши дети у вас на глазах разбивают свои нежные лица о стойки полок для ручной клади, ваша любимая женщина горит заживо в керосиновом мареве и кричит «Помоги!», а вы ничего не можете сделать, потому что уже поздно. Раньше надо было что-то делать! Мы все опоздали, дорогие россияне. Наша Марта погибла. Ее больше нет. Нашей Марты больше нет.

В наушниках у меня снова резко щелкнуло, и уверенный женский голос сказал:

– Вань, ты уже говори, чего хотел, и закругляйся, а то к нам тут уже охрана ломится. Мы, конечно, врукопашную сейчас пойдем, но народ вокруг спрашивает, за что, дескать, боролись?

Вертолет развернуло, и солнце стало лупить прямо мне в глаза. Я прикрыл лицо свободной рукой, и Берутли тут же откликнулся на это движение, с еле сдерживаемым нетерпением спросив меня одними губами:

– Все?

Ему было все равно. Им всем было все равно. На самом деле им всем было наплевать и на Марту, и на меня, и даже на себя.

Ненависть к этому постылому, животному равнодушию вдруг захватила меня целиком.

– Нет, не все! Сейчас вы узнаете, что значит – все! Все – это когда все! А сейчас еще не все! – принялся бормотать глупости я, лишь бы задержать оператора, но Берутли, горько скривившись, все-таки щелкнул выключателем, снял камеру с плеча и сел у меня в ногах, прямо на мерно подрагивающий пол кабины.
Я подумал, что еще никогда не испытывал такого цейтнота, – даже когда Миша требовал представить разворот для журнала на следующий день, у меня оставалась в запасе целая ночь. Сейчас у меня не было и пяти минут, а сказать следовало о многом, чего все они так и не поняли и, наверное, уже никогда не поймут.
Хотя как же можно не понимать очевидного, как можно не видеть таких простых вещей, ведь когда ты прощаешься с любимыми, ты становишься виноватым во всех несчастьях, которые потом с ними происходят, а ты разве думаешь об этом, когда уходишь от них, ты думаешь, что это на день-два, а потом проходит год, а ты не помнишь, как ее звали, ту, рыжую, с изумрудными глазами, и другую, тоже симпатичную, она только подмигнула тебе и тут же ушла, а ты до сих пор это помнишь, дурашка, она же развлекалась, а ты решил, что это чувство – нет, даже Чувство, но на самом деле это была даже не похоть, а так, душевная мастурбация, даже не кокетство, а имитация внимания, а зачем тебе нужно это внимание, ты что, обделен вниманием, да ведь нет, конечно, но всегда хочется чего-то большего, чем у тебя есть сейчас, хотя что значит – есть сейчас, сегодня есть, а завтра нет, ведь Марта еще вчера была, а сегодня я даже не знаю, где она, куда она подевалась, Берутли, ты не видел Марту, она же где-то рядом, я помню, мы же только что видели ее, и вот она опять удрала, дрянь девчонка, почему я должен бегать за ней, делать мне больше нечего, мне работать надо, черт, опять надо работать, как же мне надоело работать, пишешь-пишешь эти тексты, а зачем, для кого ты все это делаешь, кто это читает, твои нудные журналистские расследования, а даже если прочитает, что это изменит, людей не переделаешь, они всегда будут делать подлости, если никто не видит, зато, когда их видят, когда камеры смотрят им в лицо, люди становятся такими героями, что тошно смотреть, кстати, а это что за камера смотрит мне в лицо, ты кто такой, мужик, что ты тут разорался, не ори так на меня, не люблю, я вообще много чего не люблю, когда врут, не люблю и, когда правду-матку режут, тоже не всегда приятно, и еще детей жалко, особенно неродившихся, но и родившихся тоже жаль, дети так доверяют взрослым, а взрослые в ответ вытворяют такое, что тошно делается, а когда читаешь эти подлые сводки ГУВД, хочется убивать всех голыми руками, а мне нельзя убивать, я же не умею останавливаться, мне тогда придется всех убить, а это не по правилам, кто-то должен остаться, кто-то должен любить, целовать, прижимать к сердцу, гладить твои волосы, иногда плакать у тебя на груди и спрашивать «Ты меня любишь?», а ты в ответ вечно делал козью морду и хмурился, хотя всего-то надо было поцеловать, но разве ты сделаешь это, это ведь «телячьи нежности», а ты у нас суровый мачо, ты поставил себе удар левой, чтобы крушить морды этим поганым бонам, но, когда ты готов, они никогда не появятся, они приходят, когда ты расслаблен, когда ты улыбаешься или мечтаешь об отпуске, и тут вдруг кто-то принимается орать у тебя под ухом, и начинается драка, и ты с тоской понимаешь, что надо вмешиваться, потому что есть такое слово, а потом весь день насмарку, болит рука и ноет челюсть, хорошо бы обошлось без перелома, потому что в обычной поликлинике всегда очередь, а в платной две тысячи за прием, а денег нет, куда они только деваются, ведь ты работаешь с утра до вечера, даже ночью, даже когда разговариваешь с ней, все равно что-то сочиняешь, обдумываешь, а она видит это и злится, потому что чувствует невнимание, она же у нас чуткая, кстати, куда она подевалась, сколько уже можно ждать, я начинаю волноваться, вот каждый раз так, ей что, трудно позвонить и сказать, что она задерживается, ведь это невыносимая мука, ждать и не думать, что может страшного с нею случиться, а у нас все что угодно может случиться, мы же в России живем, тут не забалуешь, тут не живут, а выживают сильнейшие, они потом тренинги проводят, а что толку, разве можно этому научить, это инстинкт, как хватательный рефлекс у газпромовских менеджеров, вот ведь сучье племя, откуда они взялись на нашу голову, ведь раньше не было, с Луны они, что ли, свалились на нас, хуже них только их подчиненные, трусливые жалкие лемминги, все делают по команде, а без команды даже глаз на тебя не поднимут, сделают вид, что не понимают, хотя все уже ясно, валить отсюда надо, куда угодно, вон в Болгарии можно жить на пятьсот долларов в месяц, но Марте там не понравится, она любит, чтоб вокруг жизнь бурлила, чтоб можно было ночью пройти квартал новостроек и погонять гопников или зайти к начальству и потребовать премию, давно обещанную, а еще на брифинге можно встать и сказать этой напыщенной жабе: «Вы обманываете людей, которые вам верят!» – но тогда все камеры как одна тут же отвернулись, а потом в двух изданиях отказались сотрудничать, а деньги были нужны до позарезу, пришлось поступаться принципами, потому что нельзя всю жизнь переть на рожон, да и толку все равно никакого, а еще нужно думать о тех, кто от тебя зависит, о тех, от кого ты зависишь, сколько раз тебе говорили, что нельзя же со всеми ссориться, ты потом приходишь к этим людям, а они дергаются от твоего взгляда, как от удара, и ты думаешь, что напрасно так вчера, не нужно было, но уже поздно, ничего нельзя изменить, можно только сделать вид, что ничего не было, но с Мартой этот номер не пройдет, с ней каждый день как кирпичик с клеймом, особенный, целый фундамент таких кирпичиков, но дальше фундамента дело не пошло, непонятно, что строим, но уже разломали все вокруг, и, как жить теперь, как мне жить теперь, непонятно, мы что, опять поссорились, она всегда пропадает, если мы ссоримся, но приходит мириться первая, я так не умею, а она умница, она придет и скажет: «Ты полосу сверстал, бездельник?» – и я пойму, что мы снова вместе, и улыбнусь ей и скажу: «Да» – да, да, да, да, на все вопросы «да», ну давай же, приходи скорее, я уже кричу тебе это «да», почему ты меня не слышишь, Марта?!

Издательство «Астрель-СПб» представляет книгу Евгения Зубарева

2012
Хроники Смутного времени
Вы живете сегодняшним днем и не замечаете признаков надвигающейся катастрофы, которая уничтожит не только ваш привычный уклад жизни, но и всю вашу страну. Неожиданные и беспощадные социальные потрясения, описанные от лица обычного российского студента, волею обстоятельств вынужденного пересечь европейскую часть России в самый разгар Великой смуты, изложены так достоверно и убедительно, что поневоле начинаешь вздрагивать, когда в реальных новостях дикторы вдруг озвучивают цитаты из этого романа. Будем надеяться, эти события так и останутся вымышленными. Но если все же авторский прогноз подтвердится, вы узнаете, что делать, вместе с главными героями романа – троицей обыкновенных питерских парней, победивших там, где отступило целое государство. Впрочем, победа ценой психического здоровья – слишком высокая цена, не правда ли?

«Фантастическая история, пугающая своей достоверностью, – бунт черни, штурм Москвы бандами мародеров, вакханалия насилия, распространившаяся по всему миру. Никто не в силах остановить гражданскую войну, этнические чистки, религиозные конфликты. Никто, кроме самих обывателей, – тех, кто больше всего устал от насилия и страдает от него. Поучительный и убедительный рассказ для тех политиков, кто готов разрушать, не будучи готовым к созиданию». ИА «Росбалт»

ЧИТАТЕЛИ – ПИСАТЕЛЯМ

Издательство ACT и писатели российского ПЕН-центра открывают благотворительную Программу помощи писателям, находящимся в тяжелом, а подчас и бедственном положении.
Среди них авторы известных стихов, пьес, прозы – писатели – участники Великой Отечественной войны, люди, выжившие в лагерях уничтожения, нуждающиеся в лечении.
ИМ ОЧЕНЬ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ!

Content

Зубарев Евгений Я убью тебя, менеджер

Евгений Зубарев Я убью тебя, менеджер

Часть первая Иван

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Часть вторая Марта

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Часть третья Иван да Марта

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Часть четвертая Убить менеджера

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая