Джеймс Паттерсон

Последнее предупреждение

Пролог

Поимка выродков-птиц — задача, по меньшей мере, хлопотная

1

Национальный Виндзорский Лес, Массачусетс

Сссс…

Солдатская броня издает странный свист. Если бы не этот монотонный звук легкого трения металлических пластин, военизированное подразделение двигалось бы по лесу совершенно бесшумно. Оно все ближе и ближе к намеченной цели.

Слабый, чуть слышный, гудок заставляет командира опустить глаза. По закрепленному на запястье мини-экрану бегут красные заглавные буквы:

АТАКА ЧЕРЕЗ 12 СЕКУНД… 11… 10…

Командир нажал на кнопку, и на экран выскочило изображение высокой стройной девочки с копной темных спутанных волос. Ее чумазое лицо в упор уставилось на него, а поверх загорелась надпись: ЦЕЛЬ НОМЕР 1.

… 9… 8…

Наручный экран снова загудел. На нем появился темноволосый черноглазый угрюмый парень. ЦЕЛЬ НОМЕР 2.

И так далее. Семь раз картинка не экране меняется каждые полсекунды. Наконец мелькание прекращается, и последней в камеру удивленно смотрит черная морда потрепанной собачонки.

Значит, цель номер 7 — животное. Это странно. Но понимания от командира отряда не требуется. Единственное, что ему надо знать, это что все семь живых существ, обозначенных словом «цель», должны быть пойманы. Остальное — не его ума дело.

… 3… 2… 1…

Командир издал свист такой высокой частоты, что он слышен только его команде. Впереди за деревьями уже видна окруженная его подразделением маленькая развалюха. Он махнул рукой вперед, и все восемь членов его команды слаженно и синхронно, как автоматы, вскидывают на плечо портативные ракетницы и берут развалюху на прицел.

У-ух — восемь огромных кевларовых[1] сетей вылетают из жерла пушек, разворачиваются в воздухе и с геометрической точностью, практически намертво оплетают хибару.

Командир победоносно улыбается.

2

— Сэр, разрешите доложить, операция проведена успешно. Цель достигнута. Намеченные к захвату объекты пойманы, — рапортует командир на одной ноте. Гордость в его организации не приветствуется.

— На чем, собственно, основано ваше заявление? — елейно спрашивает Обер-директор, существо, составленное из плексигласовых кубов, скрепленных искусственным позвоночником, с подвижно зафиксированной сверху человеческой головой.

— Строение захвачено.

— Вы преувеличиваете, — биомотор, направляющий потоки воздуха к голосовым связкам в гортани Обер-директора, позволяет ему тяжело вздохнуть. — Вы упустили из виду печную трубу и окна на крыше.

Командир сосредоточенно нахмурился:

— По трубе выбраться невозможно, — отвечает он, мгновенно проанализировав информацию, заложенную в его встроенной энциклопедии. На его ручном экране замелькали изображения объектов захвата. Внезапно некая важная деталь бросается ему в глаза, и он застывает на месте. В углу одной из фотографий зафиксировано покрытое перьями крыло. Командир увеличивает изображение детали, прежде ускользнувшей от его внимания. Крыло оказывается частью объекта.

Следовательно, объект является летающим.

Следовательно, он оставил открытыми ходы к отступлению и побегу.

Следовательно, он провалил операцию.

Обер-директор закрывает глаза и посылает мысленный сигнал в нанопроцессор, встроенный в его мозг. Снова открывает глаза как раз в тот момент, как на настенном экране командир вместе со всем подразделением искрит, скрежещет и самоаннигилируется. Секунда — и от девятки захвата остался только тошнотворный запах горелого мяса и машинного масла.

Но телетрансляция до Обер-директора запахов не доносит.

Часть первая

Еще одна составляющая общей картины

3

Еще один лес. Какой — не скажу.

Значит так, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что похороны — дело печальное. Даже если ты, дорогой читатель, не был знаком с умершим. А если был, то и подавно. Скажем, много хуже, чем боль в сломанных ребрах. А теперь представь, что ты к тому же прямо перед смертью узнал, что умерший — твой кровный брат. Каково тебе будет на похоронах? То-то…

Ари. Мой кровный брат. У нас общий отец, Джеб Батчелдер. «Отец» — в данном случае не метафора. Тут мне может поверить даже самый недоверчивый читатель.

Я знала Ари еще ребенком. Маленький симпатичный шкет хвостом ходил за мной по пятам в Школе. Школа — это страшное учреждение, лаборатория-тюряга, в которой я выросла. Потом Джеб помог мне и моей крылатой команде оттуда сбежать, и, сказать по правде, я об Ари и думать забыла.

До тех пор, пока он снова не объявился, ирейзефицированный получеловек-полуволк, семи лет от роду. Насквозь — внешне и внутренне — исковерканный, искусственно накаченный, с генетически модифицированным мозгом. Результаты этих «усовершенствований» были и непредсказуемы, и ужасны. Его попросту превратили в чудовище, специально предназначенное для охоты за нами.

Потом я его убила. В драке в подземном туннеле под Манхэттеном. Вмазала ему по башке, шея у него ударилась о край каменной платформы, и… внезапно он умер. По крайней мере, временно.

Пока я думала, что его укокошила, меня страшно напрягали противоречивые эмоции: с одной стороны, шок, вина, жалость, раскаяние. С другой — облегчение. Живой, он только и делал, что за нами гонялся. Ненавидел и стремился всех нас на тот свет отправить, меня и всю мою великолепную шестерку, семью-стаю. Значит, коли он умер, одним преследователем меньше. Сами понимаете, как тут не вздохнуть с облегчением.

Но все равно я чувствовала себя кошмарно. Быть убийцей, пусть хоть и поневоле, я никому, даже врагу не пожелаю. Видно, такая уж я мягкосердечная.

Короче, мне и без этой эмоциональной сумятицы жить несладко. Представьте себе, дорогие читатели, жизнь четырнадцатилетней девчонки, мало того что бездомной, да еще с крыльями.

Теперь Ари умер по-настоящему. Правда, на сей раз я его не убивала.

— Дайте мне платок, — это наша собака Тотал хлюпает носом и трется о мои ноги, как будто платок спрятан у меня в кроссовках.

Надж прижимается ко мне всем телом и берет меня за руку. А другой закрывает себе рот — старается сдержать рыдания. В ее больших карих глазах стоят слезы.

Я бы сказала, что вообще-то из нас слезы выдавить практически невозможно. Даже шестилетняя Ангел или Газман, которому только восемь, никогда особо не плачут. Надж уже одиннадцать, а мне, Игги и Клыку — по четырнадцать лет. Формально мы по-прежнему дети.

И, как я уже сказала, чтобы вышибить из нас слезу, надо сильно постараться. Очень сильно. Я имею в виду, что когда кости нам в драке ломают, мы и то не плачем. Но сегодня — просто всемирный потоп какой-то. Ной уже, поди, ковчег строит. Только я креплюсь, хотя от непролитых слез у меня все лицо окаменело.

Ангел делает шаг вперед и осторожно бросает горсть земли на простой деревянный короб на дне глубокой ямы. Мы все вместе ее три часа рыли.

— Прощай, Ари, — говорит Ангел, — я тебя недолго знала. А пока знала, большую часть времени очень не любила. Только под конец и узнала, и полюбила. Ты нам помог… Спас… Нам теперь будет тебя не хватать. И мне все равно, есть у тебя клыки или нет…

Голос у нее прерывается, и она отворачивается от могилы и зарывается в меня лицом.

Я глажу ее по голове и проглатываю подступивший к горлу ком.

Следующим к краю ямы подходит Газман. Луч солнца упал на его белокурые волосы, и в лесу словно стало светлее.

— Мне ужасно жалко, что они над тобой так измывались, — тихо шепчет он. — Ты не виноват в том, что они с тобой сделали.

Бросаю быстрый взгляд на Джеба. На скулах у него ходят желваки, а в глазах застыла безысходная боль. Его единственный сын лежит в земле в гробу. Скрыть от самого себя, что в этом есть и его вина, он не может.

Надж храбро подходит к могиле. Старается что-то сказать, но начинает плакать. Притягиваю ее к себе, обняв за плечи.

Перевожу глаза на Игги. Точно почувствовав это, он как-то неловко дергается и говорит осипшим голосом:

— Мне нечего сказать.

Теперь очередь Клыка. Но он отступает назад, знаком пропуская меня вперед. Тотал рыдает у меня в ногах. Осторожно переступаю через него и подхожу к краю могилы. В руках у меня две лилии. Я бросаю их на гроб моего сводного брата. Я в стае главная, и они все ждут моей прощальной речи. Но как я могу высказать все, что чувствую? Ари, однажды убитый мной, в конце концов, стал защищать меня и стаю. Во второй раз он умер прямо у меня на глазах. Я знала его мальчонкой, я знала его здоровенным ирейзером. Я сражалась с ним буквально не на жизнь, а на смерть, а закончила тем, что, в конце концов, предпочла его своему лучшему другу. Я ненавидела в нем абсолютно все, а потом обнаружила, что половина человеческой ДНК у нас общая.

Несмотря на мое всегдашнее красноречие, для всего этого у меня нет слов. Я кому угодно зубы заговорю, но какие, к черту, слова найдутся для прощания навеки с семилетним ребенком, который был обречен с рождения?!

Клык подходит ко мне и легко проводит рукой по моей спине. Пытаюсь хоть что-то прочесть в его черных глазах. Безрезультатно. Он кивает, гладит меня по волосам, делает еще один шаг вперед и бросает на гроб горсть земли.

— Ари, прости. Жаль, что все так печально кончилось, — даже с моим сверхчутким слухом его едва слышно. — Ты был славным малым, а потом настоящим чудовищем. Я не доверял тебе до самого конца. Я тебя не знал и знать не хотел. — Клык останавливается и откидывает со лба упавшие на глаза слишком длинные волосы. — Теперь я об этом очень жалею. Страшнее трагедии, чем твоя жизнь, не представишь!

Что же это получается, наш кремень-парень расчувствовался? Эмоции свои выплеснул? И от этого во мне точно плотину прорвало. Из глаз хлынули слезы. Я даже не пытаюсь их больше сдерживать. Зажав себе рот обеими руками, я только стараюсь не рыдать вслух. Надж и Ангел крепко обнимают меня с двух сторон, и обе чувствуют, как вздрагивают мои плечи. Все мы сбились в одну тесную кучу, все обнялись крепко-крепко. А я кладу голову на плечо Клыку и горько-прегорько плачу.

4

Ты, дорогой читатель, прекрасно знаешь, что покой нам только снится.

Как только наши слезы немного поутихли, как только мы смогли оторваться друг от друга, и когда Ари был, наконец, похоронен, Джеб говорит:

— Нам пора! — Лицо у него бледное и несчастное. — Доктор Мартинез и я уже говорили тебе о поездке в Вашингтон. Нам обоим кажется, что ваше участие в этой встрече имеет чрезвычайное значение.

Он вздыхает и старается не смотреть на свежую могилу.

— Напомни-ка мне, в чем там такая важность? А то я вроде бы запамятовала. — Я очень стараюсь переключиться на насущные вопросы нашей жизни. — Ты говорил, там что-то с правительством связано и все такое?

Джеб зашагал из леса. Я с ним рядом, впереди. Стая настороженно следует за нами по пятам. Клык идет замыкающим.

— После того, что случилось в Германии, — начинает Джеб, — с нами вошли в контакт исключительно влиятельные люди из правительства. Люди, которые понимают всю серьезность положения. Я тебе гарантирую, они на нашей стороне.

Я чуть было не ляпнула: «Какая-такая „наша сторона“? Сам-то ты на чьей?» — но удержалась и промолчала.

— Они с нетерпением ждут встречи с вами, — продолжает Джеб свои уговоры. — Если честно, эти люди могли бы стать могущественными и важными союзниками. Могли бы предложить и поддержку, и защиту. Но они привыкли ничему не верить на слово, привыкли держать все под своим контролем. Поэтому они хотят увидеть чудесных детей-птиц своими глазами, — закончил он с извиняющейся улыбкой.

— Если под «чудесными детьми» ты подразумеваешь невинных младенцев, зачатых в пробирке, у которых спираль ДНК была искусственно развернута и смешана с двумя процентами птичьего генотипа, тогда это мы и есть, — отвечаю я ему. — Поскольку это, действительно, чудо, что мы не совершенные уроды и не мутировали в какие-нибудь полные отходы генетического производства.

Джеб поморщился и коротко кивнул, по всей вероятности, принимая ответственность за ту роль, которую он сыграл в нашей короткой и трудной жизни.

— Значит, ты меня поняла. Они хотят с вами встретиться. Твоя мать, доктор Мартинез, и я настоятельно рекомендуем вам согласиться на эту встречу.

Тем временем мы уже вышли на опушку леса. В чащу царапиной врезается тонкая длинная взлетная полоса. На ней в ожидании застыл индивидуальный самолет обтекаемой формы, а по обе стороны трапа вытянулись по струнке двое секретных агентов-охранников.

Лихорадочно соображая, я замираю на месте в десяти ярдах от самолета. Ничего не поделаешь, привычка никому не доверять берет свое. Но в нас никто не стреляет. Из леса не бегут наперерез ни толпы ирейзеров, ни когорты флайбоев.

— Не знаю, — я озадаченно смотрю на самолет. — Как-то странно, что никто мешки на головы нам не набрасывает.

Клык стоит рядом со мной и усмехается.

Джеб уже ушел вперед и, повернувшись, торопит:

— Макс, мы же с тобой обо всем договорились. Самолетом до Вашингтона много быстрее, чем на собственных крыльях.

Ты, дорогой читатель, может, собираешься спросить, не учимся ли мы в летной школе. Особенно, если ты новенький и еще не знаешь про нас всех подробностей. Пожалуйста, не стесняйся, спрашивай. А я тебе в ответ расскажу про те два процента птичьей ДНК, о которых только что напомнила Джебу: мы на 98 процентов люди, а на два — птицы. У нас у всех есть крылья. И мы умеем летать. А теперь продолжай читать. Скоро тебе все станет совершенно ясно.

— Ага… — Меня по-прежнему гложут сомнения. Больше всего на свете мне хочется сейчас развернуться, побежать и взмыть в небо. Со всепоглощающим чувством свободы ощутить, как меня отрывают от земли мои собственные мощные крылья…

А Джеб вместо этого стремится затолкать нас всех в железную мыльницу, как сардины в банку.

— Макс, — Джеб добавляет нежных тонов в свой регистр, и я автоматически настораживаюсь еще больше. — Ты что, мне не доверяешь?

Шесть пар глаз разом нацелились на него. Если вместе с Тоталом, то семь.

Я мысленно перебираю возможные ответы:

а) сардонически рассмеяться — всегда полезно;

б) закатить глаза и презрительно фыркнуть;

в) бросить саркастическое «ты, дружок, наверное, шутишь».

В данной ситуации любой из подобных ответов будет вполне уместен. Но за последнее время я, кажется, слегка повзрослела. Причины? Отчасти, разбитое сердце. Отчасти, пережитая смерть Ари. Отчасти, обретение родителей. В целом, скажу тебе честно, все это, дорогой читатель, способствует взрослению.

Поэтому я серьезно смотрю на Джеба и говорю:

— Нет, тебе не верю. Но верю своей маме. А она почему-то на тебя полагается. Так что не волнуйся, мы загружаемся в самолет.

Уверенным шагом направляюсь к трапу, но успеваю заметить в глазах у Джеба боль и сожаление. Интересно, смогу я когда-нибудь забыть все его предательства и все несчастья, причиненные им и мне, и всей стае. Пусть у него были причины и оправдания. Пусть он считал, что на стороне наших врагов он мог втихаря нам помочь, пусть думал, что все, что он ни творит, делается во имя благой цели и моей высокой миссии.

Я все равно так легко никого не прощаю.

И никогда никому ничего не забываю.

5

В этом самолете не было обычных рядов сидений. Внутри он был больше похож на жилую комнату, гостиную, с диванами, креслами и журнальными столиками. Там нас встретили еще несколько агентов секретной службы, и, сказать по правде, они меня не на шутку напугали. Пускай мне даже известно, что это те самые люди, которые временами охраняют самого президента, но что-то есть нездоровое в мужиках, одетых в строгие черные костюмы, с солнечными очками на носу и с крошечными переговорными устройствами на лацканах. Лично меня от них передергивает.

Да еще в придачу на меня обрушился приступ неизбежной клаустрофобии, от которой в тесных замкнутых пространствах начинает бешено колотиться сердце. Поэтому я сейчас готова наброситься и разорвать на куски первого, кто приблизится ко мне с разговорами.

Одно утешение, случись с самолетом что рискованное, нас крылья спасут, и мы шестеро явно выйдем сухими из воды.

На триста шестьдесят градусов обозреваю салон самолета. Ангел с Тоталом уже свернулись на одном из диванчиков и мгновенно заснули. Газман и Клык играют в покер, Игги растянулся в шезлонге и слушает подаренный ему моей мамой айпод.

— Здравствуйте, я ваш стюард. Меня зовут Кевин Окум. Хотите содовой? Могу предложить и другие напитки. — Рядом со мной стоит красивый молодой человек и держит в руке уставленный бутылками поднос.

— Спасибо, Кевин. Мне, пожалуйста, диетическую колу. Только чтоб банку прямо при мне открыть.

Осторожность нигде не помешает. Даже в индивидуальном правительственном самолете.

Он протягивает мне закрытую банку и стаканчик со льдом. Надж — она сидит напротив меня — нетерпеливо спрашивает:

— А безалкогольное пиво из кореньев у вас есть? Я его в Новом Орлеане пробовала — та-а-акое вкусное!

— Извините, но пива из кореньев нет.

— Жа-а-аль, — разочарованно тянет Надж, — а хоть Джолт есть?

— Там очень большое содержание кофеина, — пытается возразить ей Кевин.

Мы с Надж переглядываемся:

— Уж конечно, после всего того что мы пережили, высокое содержание кофеина — самая страшная опасность, угрожающая нашим жизням.

Надж развеселилась. Ее смуглое личико точно светится изнутри. Стюард не выдерживает и ставит банку Джолта на столик между нами.

— Спасибо, — вежливо благодарит Надж быстро удаляющегося от нас молодого человека и протягивает за напитком руку. Вдруг банка сама въезжает прямо в ее раскрытую ладонь.

Что бы это значило? Похоже, мы одновременно задаемся одним и тем же вопросом.

— Самолет наклонился, — говорит Надж.

— Ага, наклонился. Но все-таки давай проверим. Просто так, шутки ради. Давай…

Я отбираю от нее банку и ставлю обратно на стол. Протягиваю к ней руку — банка стоит неподвижно.

Надж тянется к банке — банка снова вскакивает ей в пальцы.

Широко раскрытыми от удивления глазами недоуменно смотрим друг на друга.

— Это самолет опять наклонился.

— Ммм… не уверена. — Я еще раз забираю у нее банку и заставляю Надж потянуться к ней с другой стороны. Банка снова подъезжает к ее руке.

— Я магнитная, — шепчет Надж с восторгом и ужасом.

— Надеюсь, ты не начнешь намертво прилипать к холодильникам и разным другим железякам.

— Что происходит? — интересуется Клык. Почуяв новости, он плюхается рядом со мной, а за ним и Газ втискивается в кресло Надж.

— Я намагничена, — отвечает Надж с гордостью. Она, видно, уже освоилась с мыслью о своих новых возможностях.

В ответ Клык удивленно поднял брови, взял металлическую ручку, поднес ее к руке Надж и отпустил. Ручка упала на пол.

Надж нахмурилась. Наклонилась ее поднять — ручка сама прыгнула ей в руку.

Газзи присвистнул:

— Ты, правда, магнитная… местами.

— Нет, не думаю. Тут, Надж, дело не в магните, — размышляет Клык. Скорее, ты можешь притягивать к себе металл. Если захочешь.

Весь остаток полета мы экспериментировали с вновь открытыми способностями Надж и даже не заметили, как на горизонте показался Вашингтон. О его приближении нам возвестило только появление Джеба. Едва он глянул на наши возбужденные лица, как глаза его сразу подозрительно сузились:

— В чем дело? — этот его родительский тон нам хорошо знаком. Мол, я вас и ваши закидоны насквозь вижу, не придуривайтесь. Мы когда-то много лет назад жили с ним в нашем секретном доме в горах в Колорадо. Именно такой голос — и лицо тоже соответствующее — был у него, когда он нашел в туалете лягушек. Я тот случай отлично помню. Только, кажется, что все это происходило давным-давно, в позапрошлой жизни.

Я только открыла рот сказать: «ни в чем», как Надж брякнула:

— Я могу притягивать к себе металлические предметы.

Джеб присел, и она стала демонстрировать ему свои достижения.

— Не знаю, откуда у тебя эти способности, — медленно, точно думает вслух, говорит Джеб. — Сколько я знаю, ничего похожего никогда ни в ком из вас запрограммировано не было. Хотя… хотя, возможно, ребята, что ваши мутации начали развиваться собственными независимыми и незапланированными путями.

6

Вы читаете блог Клыка. Добро пожаловать!

Вы посетитель номер 4792.

Что бы этот счетчик ни насчитал, ваш посетительский номер в действительности много выше. Эта хреновина сломалась, и теперь, когда мы ее, наконец, починили, она начала отсчет по новой, с нуля. Короче, спасибо, что зашли глянуть, что происходит.

С нами — порядок. Правда, мы только что похоронили друга. Кое-кому из вас, наверное, случилось терять родных. Теперь и я понимаю, что это значит. Парня, который умер, я знал давно, но не близко. А последние шесть месяцев — и вовсе ненавидел до смерти. Потом вдруг ненавидеть его перестал. Но тут-то он и умер. Тяжелее, чем сама его смерть, мне было видеть, что эта потеря сделала с нашей стаей. Когда больно Макс или кому-нибудь из наших, я просто не знаю, что делать, и совсем теряю голову. Если они злятся или сердятся, это нормально. Значит, у них все боевые инстинкты на месте. А вот если плачут, жалуются, расстраиваются и тому подобное, это меня просто убивает. К тому же, я знаю, вышибить из Макс слезу труднее, чем вышибить из нее жизнь. Так что судите сами, как тяжело мне видеть ее горе.

Ладно, хватит нытья. Мой блог — не место для чувствительных излияний. Главное, что на данный момент все мы живы-здоровы. Все шестеро. Наша стая — моя семья и моя жизнь. Даже когда Макс превращается в упертую диктаторшу и упрямо настаивает на своих идиотских идеях, мне все равно охота быть с ней заодно. И дело не в том, что спорить с ней — то же самое, что заведомо соглашаться поседеть до времени да помереть от язвы желудка.

Короче, на данный момент ситуация такова: мы в пути на важную секретную встречу. С крупными вашингтонскими шишками. Вот именно. Вчера сражались с ИТАКСОМ не на жизнь, а на смерть, а сегодня прихлебываем прохладительные напитки в навороченном частном правительственном самолете. Кто хочешь свихнется от таких контрастов.

Больше новостей на сегодня нет. Поэтому пока отвечу на вопросы.

Дилан из Омахи спрашивает:

Клево, что вы умеете летать. А есть у вас еще какие суперспособности?

Значит так, Дилан. Суперспособности есть. Игги что хочешь с ходу в уме сложит-перемножит да посчитает. Только надо ему цифры вслух прочесть. Газзи, как Бог, лимонные меренги взбивает. А если всерьез, то пара-тройка трюков у нас за душой имеется. Но раскрыть их я ни тебе, ни кому другому не могу. Чем больше о нас широкой публике известно, тем больше у наших врагов против нас козырей. Не обессудь, кореш. Тут не вопрос личного недоверия.

Клык.

Свитмэри420 из Гайнесвиля пишет:

Ребята, когда вы вырастете, вы будете яйца нести или детей рожать?

Если чуть-чуть повезет, я лично не собираюсь делать ни то, ни другое. Про Макс, Надж и Ангела не знаю. И в ближайшем будущем узнавать не собираюсь.

Клык.

Зероланд из Тупело интересуется:

Мне б с вами, братки, в ту клевую махаловку. Я б там всех разметелил будьте-нате!!!

Приятель, тебе надо срочно переосмыслить понятие «клевой махаловки». Никому не пожелаю ввязываться в наши разборки. Даже самому себе. К несчастью, мне эти свиньи выбора не дают.

Клык.

МелисаБ из Булдера пишет:

Я знаю, что вам часто приходится скрываться. Я туринструктор в горах Колорадо в окрестностях Булдера. Могу помочь в поисках надежного убежища.

Спасибо, МелисаБ. Горы Колорадо мы все любим с детства. Но твоим предложением воспользоваться не можем. Если ты с НИМИ, то это засада. А если ты не с ними, помощь нам ставит тебя под угрозу. Мы твоей жизнью рисковать не имеем права. Но за предложение спасибо.

Клык.

Все. На сегодня конец. Мне пора.

Пока. Клык.

7

С моей мамой, доктором Мартинез, мы расстались всего несколько дней назад. Но увидеть ее снова — большая радость. И всем нашим, и мне особенно.

Элла, моя единокровная сестра, осталась в Аризоне, но мама прилетела в Вашингтон на нашу важную встречу. Сначала я с ней вволю наобнималась, а стая терпеливо ждала своей очереди. Потом мама по очереди обняла Клыка, Надж, Игги, Газа и Ангела. Тотал многозначительно закашлял у ее ног, и она наклонилась и тоже покрепче его стиснула.

Отдохнуть и собраться с мыслями перед ответственной встречей мама и Джеб отвели нас на секретную явочную квартиру. Как они ее назвали, «дом безопасного проживания». Но я в этот «дом безопасного проживания» на фиг не верю. Такая же чухня, как «гигантские креветки». Как креветок гигантских еще Боженька не создал, так и места, где бы мы себя в безопасности чувствовали, еще на земле не появилось. Если только на Марсе, да и то ракеты уже и туда запускать повадились.

Но я брюзжу, а и на этой явочной квартире есть свои радости. Например, восхитительно горячий душ. Я долго и с наслаждением стояла под сильной, чуть не обжигающей, струей. Потом надела все чистое — откуда только мама знает все наши размеры? — распутала и расчесала волосы. Несколько месяцев назад я в Нью-Йорке их коротко остригла. Но они уже снова изрядно отросли. Гляжу не себя в зеркало. Радуюсь, что мое отражение не глазеет на меня рожей ирейзера. К сведению недавно присоединившихся читателей, это прежде случалось со мной пару раз, и у меня тогда совершенно сносило крышу.

Значит так, вернемся к моему отражению в зеркале. Выгляжу я теперь старше. Ребенком меня больше никто не назовет. Подросток, да и только. А если причесаться, то, глядишь, и девушкой звать станут.

— Что ты там делаешь? — орет Игги и колошматит в дверь ванной. — Усы себе фабришь?

Рывком открываю дверь и с силой пихаю его в грудь — не хрен соваться:

— Нет у меня никаких усов, кретин!

Игги хихикает, но на всякий случай поднимает руки защититься, коли мне взбредет в голову его стукнуть. А я ехидно добавляю:

— И у тебя, между прочим, тоже никаких усов нет. Может, года через два появятся, если повезет. Так что ты надейся.

Захлопываю дверь, а он остается в коридоре обеспокоенно ощупывать свою верхнюю губу.

Спустя какое-то время вся стая собралась в гостиной. Противоестественно чистые, ребята сидят принужденно прямо, и лица у всех натянутые и напряженные. Едва я вошла, ко мне с жалобами кинулся Тотал:

— Меня помы-ы-ыли…

Действительно, его черная шерсть сияет и кучерявится.

— Ты прекрасно выглядишь! — я глажу его по спине. — Пушистый и мягкий, тебе очень идет.

Тотал остается раздумывать, польстила я ему или подкалываю. Пока он решает, я от греха подальше отхожу в сторону.

Клык, стоя перед окном, украдкой выглядывает из-за плотной занавески.

— Что там происходит?

Он бегло окидывает меня взглядом и как-то без особого значения пожимает плечами. Потом поворачивается и вперяется в меня широко раскрытыми глазами:

— Что случилось с твоим загаром?

— Это был не загар.

Он поднимает брови. Приходится объяснять прямо:

— Это была грязь.

Он улыбается той улыбкой, от которой земля уходит у меня из-под ног. Будто невольно он протягивает руку и дотрагивается до упавших мне на плечи волос.

— Ты похожа на… девочку. — В голосе у него звучит нескрываемое удивление.

— Этому есть веские причины.

— Да нет, я имею в виду, настоящую… — он, похоже, поймал себя за язык, спохватился и снова уставился в окно.

Я агрессивно уперла руки в боки:

— Настоящую кого? Договаривай! — А про себя думаю: «Ты бы, Клык, поосторожней в выражениях. А то хуже будет!»

Пока он размышляет, как выпутаться из самому себе расставленной ловушки, Надж подлетает ко мне со своим всегдашним тарахтением:

— Макс, Макс, ты смотрелась в зеркало? Ты такая красивая! А кофточка у тебя — класс! Последняя модель! Тебе меньше шестнадцати ни за что не дашь!

Я смущаюсь и сконфуженно бормочу:

— Спасибо.

Мой всегдашний прикид — заляпанные грязью древние джинсы и футболки с неизбежно запекшимися пятнами крови. Так что не мудрено, что они вылупились на мои обновы.

Макс, ты меня слышишь?

Я вздрогнула, заслышав Голос у себя в голове. (У тебя, дорогой читатель, есть в голове посторонний внутренний Голос? Если нет, советую приобрести в супермаркете. Или по Интернету заказать, с доставкой на дом и с установкой).

Эта встреча чрезвычайной важности. Пожалуйста, не вздумай выкинуть никаких фортелей. Помни свою задачу, не зацикливайся на своих страхах, слушай, что они тебе скажут, и будь готова рассмотреть их предложения.

«Как скажешь, Джеб, — думаю я. — Сколько можно одно и то же мне твердить про миссии да спасение мира… бла, бла, бла… Давай, проваливай поскорее».

Я не Джеб, — говорит Голос, — тут ты ошибаешься.

Чего-чего?

Тебе, Макс, известна только часть картины, — продолжает Голос. — Но это далеко не все. Зачастую, когда ты в чем-то абсолютно уверена, это «что-то» оказывается ошибкой. Причем такой, которая все, совершенно все, что тебе известно, переворачивает вверх тормашками.

О Господи, только не это! Мне хочется вопить во все горло. Всю жизнь только два шага сделаю, хоть на один шаг, но опять отступать приходится. Смогу я когда-нибудь двигаться все прямо и прямо?

Не паникуй! Ты на верном пути. Ты уверенно движешься вперед, — успокаивает меня Голос.

В этот момент Джеб входит в комнату. Потирает руки, будто пришел с мороза:

— Пора. Время идти на встречу.

8

Дорогие читатели, надеюсь, вы все видели здание Капитолия в Вашингтоне. Если не на самом деле, то на открытках. Большое, белое, с куполом наверху. Видели? Но не Белый Дом, а другое, ко-лос-саль-но-е!!! Туда-то нас и доставили в черном лимузине, как настоящих знаменитостей. Внутри, после нескончаемой череды коридоров, холлов и лестниц, мы, наконец, оказались в большом конференц-зале с видом на ухоженный сад за огромными окнами.

Человек двадцать, если не больше, расселись за длинным столом заседаний. Некоторые — в военной форме. Когда мы вошли, окруженные агентами секретной службы, все выпрямились, и головы как по команде повернулись в нашу сторону. Пока мама не переплела свои пальцы с моими и не сжала мне ладонь, я даже не подозревала, что мне нужно взять кого-нибудь за руку. Но от ее пожатия внезапно стало легче.

— Добро пожаловать в Капитолий. Спасибо, что пришли. — Высокий мужчина в форме цвета хаки встал из-за стола, подошел к нам и торжественно пожал руки сначала Джебу и маме, а потом всем нам. — Пожалуйста, садитесь. Не хотите ли чаю? Кофе? Содовой? Воды со льдом? О, я вижу вы собаку с собой привели. Очень симпатичный скотти.

Он неуверенно улыбнулся, недоумевая, кто это позволил привести собаку в правительственное здание. Я прикусила губу, опасаясь, что Тотал сейчас возникнет на тему «симпатичного скотти». Но он, по счастью, смолчал. Только едва слышно зашипел и уселся на стул рядом с Ангелом.

Весь следующий час прошел под заголовком: «Обзор жизни летающих детей-мутантов». О нашем детстве, проведенном в собачьих клетках в лаборатории в Школе, у них не было никаких сведений, фотографий или фильмов. Но про последние шесть месяцев — документов хоть отбавляй: съемки наших полетов на разной высоте, документальные репортажи сражений с людьми, с ирейзерами и даже с последним электронным поколением наших преследователей, с флайбоями. Они даже каким-то образом засняли наши забавы у Анны Валкер в ее доме в Северной Вирджинии. Глядя на ее газоны и диваны, я снова психанула и разозлилась.

Напоследок нам прокрутили прерывистую и местами мутную трехминутную хронику недавних событий внутри немецкого главного штаба ИТАКСа. Сначала мое состязание с Омегой, суперусовершенствованным, суперсильным, супербыстрым, суперумным, которого я, несмотря на все его «суперы», сравняла с землей. Потом пошли кадры поднятого клонами восстания и съемки рассерженных подростков, ворвавшихся в замок нам на выручку.

И кадры смерти Ари.

Фильм кончился, притушенные лампочки сами собой загорелись на полную мощность, и автоматически открылись и поднялись жалюзи.

Настроение у меня вконец испортилось. Мало того, что меня разодели в пух и прах, точно я им модель какая-то. Ладно, это бы еще полбеды. Можно перетерпеть. Но они снова заставили меня пережить смерть Ари. Только мне удалось отвлечься немного и хоть на пять минут перестать думать об этом, как они опять на меня все вывалили и кадр за кадром показали, как он умирал у меня на руках. Искоса смотрю на Джеба. Он сидит с белым лицом, уставился в стол и вот-вот сломает карандаш, который судорожно вертит в руке.

— Вы просто удивительная шестерка, — женщина в строгом деловом костюме поднимается со своего места, наливает себе стакан воды и улыбается. Но улыбка только едва трогает ее губы, а глаза как были сосредоточенно недружелюбные, так такими и остались.

— Мы попросили вас всех сюда прийти сегодня, потому что нас очень интересует ваше будущее, — говорит пожилой солидный дядька. — Мы, американское правительство, до недавнего времени не подозревали о вашем существовании. Теперь, когда нам о вас известно, мы хотим взять вас под защиту и изучить возможности взаимовыгодного сотрудничества.

Он, кажись, выложил все карты на стол. Обычно все они начинают распинаться про то, какие мы удивительные да необычайные. Но про истинную подоплеку — как бы заставить нас плясать под их дудку — обычно нет ни слова. А этот взял да и сообщил сразу про «взаимовыгодное сотрудничество».

Таких, как он, мы всегда однозначно готовы послать «к лешему»!

Оглядывая нас одного за другим, дядька остановился в ожидании ответа. Но ответа ни от кого не последовало.

— На наш взгляд, самое лучшее, что мы могли бы для вас сделать, это создать для вас школу, место, где вы могли бы спокойно жить, — моложавая женщина делает вид, что разговаривает с нами, но на самом деле обращается к Джебу и маме. Ей, видно, не слишком хорошо известно, кто принимает у нас решения. — У вас замечательный талант выживания, но в вашем образовании имеются серьезные пробелы. Обучение в специально созданной для вас школе поможет вам полностью реализовать ваш потенциал.

Новая пауза. Правительственные чиновники, похоже, ждут, что мы сейчас начнем скакать от восторга при одной мысли о школе. Они только упустили из виду, что слово «школа» в нашем случае не самое удачное и привлекательное.

— А вам какой прок от нашего «потенциала»? — голос у меня спокойный и ясный. И совсем не дрожит.

— Простите? — только что говорившая женщина оборачивается на меня.

— Что ВЫ с нашего «потенциала» иметь будете? — спрашиваю. — Помимо, конечно, удовольствия от наших сногсшибательных достижений.

— Откровенно говоря, у нас будет возможность вас изучать, — подает голос высокий стройный человек, который, поверь мне, дорогой читатель, на слово, выглядит совершенно как Билл Ней,[2] человек науки. — Вы явление, доселе невиданное и неизученное. Идея детей-птиц — потрясающая, вдохновляющая идея. Пока вы учитесь в школе, мы будем исследовать способности, позволяющие вам летать, и ваши физические и биологические свойства.

— Зачем? — снова спрашиваю я. — Чтобы сделать побольше таких, как мы?

Длинный искренне удивлен:

— Нет, просто, чтобы понять.

Решаю, что он мне нравится. Жаль, что он в этой шайке.

— Ладно, положим, вы будете нас изучать, — я принимаю более сговорчивую позицию. — Но вам надо как-то нас убедить, что процесс изучения не обещает нам никаких кошмаров: что мы не будем вечно привешены к сенсорам и датчикам, что не надо будет повторять по сотне раз одни и те же опыты на беговой дорожке, пока нам измеряют дыхание, давление, сердцебиение и т. д. и т. п. Что не надо будет лезть в аэродинамическую трубу, чтобы вы могли экспериментировать с нашими летательными свойствами. Что вы на это скажете?

Молчание.

9

Следующим вступает седовласый военный с генеральскими звездами:

— Что ты имеешь в виду? Будь любезна, поясни нам свои сомнения.

— Сомнения? Я что-то в толк не возьму, чего вы еще от нас хотите? Ну, изучите вы нас, ну, согреет вас чувство глубокого морального удовлетворения от помощи бедным мутантам с реализацией их потенциала. А еще что?

Умные холодные глаза светятся на румяном холеном лице генерала:

— С чего ты взяла, что должно быть что-то еще?

— Наверное, потому что я не полная идиотка. Потому что еще ни один взрослый не был с нами правдив и откровенен. Потому что я ни на секунду не поверила в то, что вы изложили нам все факты и раскрыли свои намерения. Говорите, ваша цель — изучить наши свойства? Даже наша самая младшая, шестилетка Ангел, в это не поверит. И вы, и я прекрасно знаем, что у вас есть корыстный интерес. Вопрос только в том, когда вы его раскроете.

Правительственные представители остолбенели. Если честно, очень грустно наблюдать, как взрослые теряются, когда дети по первому щелчку не прыгают без вопросов на указанную высоту. Спрашивается, с какими детьми они прежде имели дело?

Немного пережидаю, пока они соберутся с мыслями. Мама под столом украдкой сжимает мне руку. Быстро окидываю взором стаю, встречаюсь глазами с каждым из моих ребят. Клык встревожен. Игги, хоть и слеп, но глаза его прямо устремлены на меня. У Надж на лице написано безграничное доверие. Газман хитренько сощурился, и меня на секунду охватила паника, пока я не поняла, что пронести в Капитолий взрывчатку вряд ли удастся даже нашему Газу. Ангел смотрит на меня спокойно и улыбается. Тотал положил лапы на стол и шумно пьет из стакана воду. Собравшиеся здесь чиновники воззрились на него с нескрываемым ужасом. Вот смехотура!

— Какие у вас еще к нам будут вопросы? — спрашиваю я, решив, что настало время завершить дискуссию.

— Почему вы не хотите нашей защиты? — искренне удивляется очередная женщина. Она, похоже, здесь совсем недавно работает.

— Цена у вашей защиты слишком высока. И условий много поставлено.

— Вы всего-навсего дети, — вступает мужчина в синем костюме. — Разве вам не нужны дом и семья?

— Дом с витаминизированными овсяными хлопьями и образовательными телеканалами? — зрачки у меня расширились от гнева, а голос окреп и зазвенел. — Вы не предложили нам ни дома, ни семьи. Вы предложили нам школу, где нас будут изучать и исследовать. Какие еще вопросы?

— Где ваш патриотизм? Помочь своей стране — честь для каждого гражданина, — твердо заявляет блондинистая тетка.

— Весьма любопытен внезапный переход от вашего интереса изучить наши свойства к нашему желанию помочь Соединенным Штатам. Следующий вопрос?

Тетка краснеет, и я замечаю, что несколько ее коллег посмотрели на нее так, точно она села в лужу.

— Если честно, мы рассматриваем вас как национальный ресурс, — заявляет женщина в военной форме, — если хотите, как национальное достояние. — Она фальшиво улыбается. — Как Декларацию Прав Независимости.

Я вздыхаю:

— Которая хранится за семью замками и вокруг которой выставлена вооруженная охрана. Нет, спасибо. Нам такого не надо. Еще какие вопросы?

Снова заговорил генерал с ледяными глазами:

— Факт остается фактом. Вы несовершеннолетние. И, как несовершеннолетние, должны оставаться под надзором и под опекой взрослых. Таков закон этого государства. Мы предлагаем вам и надзор, и опеку. И вдобавок существенные выгоды и привилегии. Существует много других возможных вариантов, и, смею вас заверить, гораздо менее привлекательных.

Он сел на место с таким довольным видом, будто только что сокрушил вражеский броненосец.

Я часто-часто заморгала и недоуменно огляделась вокруг:

— Вы шутите? Мы сбежали из сверхохраняемой тюрьмы, перенесли физические и нравственные пытки, много лет жили сами по себе, без особого труда обдурили кучу ученых и псевдоученых взрослых, питались в пустыне крысами без соуса, а вы говорите нам, что мы несовершеннолетние и что нам нужна опека?

Я покачала головой и пристально поглядела ему в глаза:

— Послушай, дедок! Я выросла в долбаной клетке; я перевидала, как сотни мутантов, полу-и недо-человеков померли мученической смертью; сколько я себя помню, люди, мутанты и роботы пытались меня убивать двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году без перерыва. A ты думаешь, я трухну от одного упоминания «закона этого государства»? Не спятил ли ты, дружище?

Мой голос гремит по всему конференц-залу. Все замерли и в шоке затихли.

Наконец, дядька, который нас здесь первым приветствовал, смущенно прочистил горло:

— Кхе-кхе… Я думаю, нам всем стоит сейчас сделать перерыв, а завтра возобновить переговоры.

Его слова звучат, словно предложение положить пластырь на разворотившую полчерепа зияющую рану. А завтра посмотреть, зажила ли она.

Как только мы снова оказались в лимузине, мама потрепала меня по руке:

— Хорошенькая у нас вышла встреча!

Я фыркнула, а все наши радостно засмеялись. Как же мне хочется, чтобы так было всегда: мы все вместе и весело смеемся.

Мечты, мечты!

10

В тот вечер, как все нормальные люди, мы решили заказать пиццу.

Мама взяла меню из местного ресторанчика, и каждый из нас шестерых выбрал себе целую здоровенную пиццу. Если еды вволю, я всегда удивляюсь. Мне, наверное, никогда не привыкнуть к изобилию и не поверить, что такое удовольствие может долго продлиться. Так что надо радоваться, пока есть возможность.

Пока мы дожидаемся доставки на дом нашего роскошного заказа, я возвращаюсь к теме переговоров на высшем уровне:

— Вся эта петрушка с программой правительственной защиты как-то мне не слишком нравится.

— Мне было бы спокойнее, если бы у вас была хоть какая-то защита, — озабоченно смотрит на меня мама.

Видишь, дорогой читатель, какая она у меня: ничего не приказывает, не подкалывает. Только носки не разбрасывай, где попало, — и дело в шляпе.

— Их защита — одно название, — резонно возражает ей Газзи, — сплошная фикция. А на самом деле оказывается то ловушкой, то экспериментом, то кошмаром каким-нибудь. Не помните, я заказал себе двойную порцию ананаса?

— Заказал, заказал, не волнуйся, — дружно киваем мы.

— А я к тому же не хочу ни в какую школу, — заявляет Надж, оторвавшись от телика. — Разве что в школу для модельеров или в музыкальную, где рок-звезд готовят. А если математику или орфографию каждый день — ни-за-что!

— Не думаю, что эти люди знают, что они хотят, — по-взрослому размышляет вслух Ангел.

— А чесночные лепешки мы заказали? — беспокоится Тотал, и мы снова дружно киваем, мол, заказали.

— А какие-нибудь мерзости у них на уме есть? Ты ничего не почувствовала? — допытываюсь я у Ангела.

Согласись, дорогой читатель, полезно иметь в своих рядах шестилетку, умеющую проникать людям в черепушки и читать их мысли.

— Кому-нибудь лимонаду подлить? — спрашивает Джеб, открывая новую бутылку.

— Мне, мне, — тянет к нему Газзи кружку.

Но тут Игги вдруг запротестовал:

— Синяя кружка — моя!

Газ подвигает к нему синюю кружку, помедлив, смотрит на него, и тут до всех нас доходит, что никто из нас никаких цветов не упоминал. Игги между тем берет свою синюю кружку и пьет из нее как ни в чем не бывало.

— Игги, кружка темно-синяя или голубая? — осторожно спрашиваю я его.

— Скорее, голубая.

В комнате воцаряется молчание. Наконец, Игги и сам нахмурился:

— Эй, мне кто-нибудь говорил, какого цвета у нас кружки?

— Нет, — тихо отвечаю я ему.

Раздумывая, он уставился в стол. Потом поднял голову и часто-часто заморгал:

— Нет, ни хрена не вижу. Ничегошечки… — Снова протянул руку и дотронулся до чашки. — Но каким-то образом я точно знаю — она голубая.

Газзи пододвинул ему другую кружку:

— А эта?

Игги берет ее в обе руки:

— Эта желтая. Правильно?

— Желтая, — подтверждает Клык. — Ну-ка вот это попробуй, — и он вкладывает в руки Игги меню из пиццерии.

— На ощупь… оно… зеленое.

В ответ никто не проронил ни слова. Сидим, остолбенело переваривая новость.

Вспоминаю, как Джеб предположил недавно, что мы начали мутировать в незапрограммированных направлениях. Надж, кажется, тоже про это думает. Она робко тянет руку к вилке, которая тут же начинает скользить к ней по столу.

— Вы, друзья мои, видно, опять наигрались на свалке токсичных отходов, — притворно сурово рычит Клык.

Надж захихикала:

— Нет, последняя свалка на нашем жизненном пути — та, где мы тачку стянули. Помнишь? А с тех пор — ни-ни.

— Тогда, значит, вас укусил радиоактивный паук. Было? Или молнией ударило? Или коктейля какого-нибудь суперменского наглотались? Живо признавайтесь!

— Нет, нет и еще раз нет, — протестует Игги, ощупывая все подряд. Опустив руку, натыкается на Тотала: — Ты черный!

— Я предпочитаю, чтобы обо мне говорили «canine-American». Когда, в конце концов, пиццу привезут? Я голодный как волк!

— А я какого цвета? — Надж кладет Иггину руку себе на лицо.

Он улыбается:

— Ты цвета кофе с молоком. Или шоколада с молоком. Смотря кому какой напиток больше нравится.

Вот тебе и на! У Игги новые дарования. У Надж новые таланты. Кто следующий? Не может быть, чтобы у Ангела какие-нибудь еще секретные возможности открылись — ей их и так уже с лихвой отмерено.

А мне с Клыком и Газом придется подождать. Там видно будет, на что мы еще окажемся способны.

В этот момент раздается звонок в дверь. Ура! Обед доставлен — кушать подано!

11

Стая притаилась в гостиной — не дай Бог, кто нас заметит, пока Джеб открывает дверь.

В дверном проеме стоит невысокого роста парень в красной рубашке с эмблемой ресторана. На вытянутых руках у него высоченная стопка коробок — девять пицц. Джеб расплачивается, и парень торопливо уходит — у подъезда вовсю тарахтит его мотоцикл, нагруженный целым штабелем таких же коробок. Мама забирает у Джеба пиццы, а он снова тщательно запирает двери на все засовы. Мы выскакиваем из укрытия, и челюсти у нас уже сами собой движутся, точно мы живуны, приплясывающие вокруг доброй волшебницы Глинды.[3]

— Дай-мне, дай-мне, дай-мне, — нетерпеливо подпрыгивает Надж.

Комнату заполнил волшебный аромат пиццы. Мама кладет коробки на стол и открывает верхнюю:

— Кому экстра папперони с грибами?

— Мне, мне, мне! — кричу я, перекрикивая оглушительное бурчание в животе.

Мама уже готова переложить мою пиццу из коробки в тарелку, как вдруг Газзи хватает ее за рукав:

— Подожди!

— Не трогай! Это моя пицца, — нападаю я на него. — Жди своей очереди!

— Да нет же! Смотрите! — На лице у Газзи застыли то ли испуг, то ли удивление. Он показывает на коробку, и, приглядевшись, я вижу торчащий из толстой сицилианской горбушки крошечный хвостик зеленой проволоки.

— В укрытие! — успеваю крикнуть я, и мы все ныряем кто куда.

В следующую секунду глаза слепят белые всполохи, и оглушительный тарарах! чуть не разрывает мне барабанные перепонки.

Закрыв лицо руками, лежу на полу за диваном. Рядом со мной Клык, практически заслонивший меня своим телом. Что-то где-то потрескивает, а потом наступает странная тишина. Такая громкая тишина бывает только после взрыва. В ней кажется громом даже легкое трепетание воздуха от порхающих обрывков бумаги.

— Ты цела? — спрашивает Клык. Уши мне заложило, и голос его звучит, точно сквозь подушку. Я киваю и поднимаюсь на ноги.

— Кто, где? Рапортуйте! — говорю я и мгновенно давлюсь, глотнув пыли. Закашливаюсь, слезы текут ручьем. Каждое дыхание означает очередной глоток пыли и новый приступ кашля.

— Я в порядке, — Надж, спасшаяся в коридоре, выползает оттуда на четвереньках.

— И я цел, — слышу я Иггин голос, но самого его не вижу. Но тут на полу шевелится куча пыли и всяких обломков и превращается в запорошенного, как рождественская елка, Игги.

— Я здесь, — подает голос Газман и тоже заходится кашлем.

— Что это было? — ошарашенно спрашивает мама, а Джеб деловито отряхивает с плеч мусор и бодро оповещает:

— Кажется, все целы!

Поразительно, но все мы, действительно, целы и отделались легкими царапинами, неглубокими порезами и синяками. Тотала словно в сухарях обваляли и вот-вот поджарят. Если бы Газзи вовремя не заметил проволоку, мы бы уже и сами были похожи на плоскую свежеиспеченную пиццу. С большим количеством красного соуса. Только томатного ли?

— Что, что это было? — снова и снова повторяет мама. Она совершенно обалдела и только и делает, что ощупывает нас по очереди, проверяя, целы ли кости.

— Приветственный салют! — отвечаю я, подхватывая на ходу наши скудные манатки. — Стая, ноги в руки, и вперед. Того и гляди, сюда менты нагрянут!

12

Мы разделились. Мама и Джеб какое-то время оставались на нашей «безопасной» явочной квартире, а мы побыстрее смылись. Минут через тридцать встретились в неприметном мотеле на хайвее на подъезде к городу. Они ехали на машине, а мы летели над ними, следя, нет ли за ними хвоста. Но вроде все было тихо — никакого преследования. Думаю, тот, кто подложил нам бомбу, решил, что она взорвалась у нас в руках, и все мы уже уничтожены. Нас уже давненько никто не взрывал и не преследовал. Судя по тому, как мы все среагировали, мы, видно, отвыкли от таких напрягов и расслабились. А напрасно. Пора запомнить: опасность подстерегает за каждым углом.

После того как мы отряхнулись и почистились, так что стало можно показаться людям на глаза, не вызывая лишних вопросов, мама и Джеб сняли два номера рядом. Мы подождали, пока путь был свободен, и вся стая пробралась внутрь. Может, повезет, и хоть здесь мы ненадолго окажемся в безопасности.

В ту ночь, когда все заснули, мы с мамой долго разговаривали в темноте. Я свернулась на диване калачиком у нее под боком и изо всех сил старалась не представлять себе, как прекрасна была бы жизнь, если бы всегда можно было с ней так болтать.

— Как ты думаешь, кто бы мог такое устроить? — она никак не успокоится и все еще здорово нервничает.

Пожимаю плечами:

— Да кто угодно. Любые из наших врагов, любые из наших друзей, которые только притворяются друзьями. Или те, кто работает на одних или на других. А может, правительственной шайке не понравились наши ответы.

Она затрясла головой:

— Вот в это я не верю. Они, конечно, давили и явно ситуацию до конца не понимают, но до такого не опустятся. Уверена, правительство за этим нападением не стоит.

— А Джебу ты абсолютно доверяешь?

— Доверяю… — задумчиво отвечает она. — Но вам все равно надо быть настороже. Всегда и со всеми.

Я киваю:

— Прямо не знаю, что мы теперь после всего этого будем делать?

— А как насчет правительственного предложения определить вас в школу? — улыбается мама. — Может, в свете сегодняшнего происшествия к нему стоит вернуться?

— Нет.

— Я всегда буду рада вам дома. Место найдется, — она берет меня за руку.

Я снова мотаю головой:

— Это рискованно. Зачем же я тебя подставлять буду! И Эллу тоже! То есть, даже если буду, то все же не очень часто. Раз ты нам помогаешь, значит, и ты в опасности. Например, хоть сегодня.

— Но все равно ты знай, что у тебя и у стаи всегда есть приют.

— Ладно, буду знать. Мне бы только хотелось, чтобы мы с тобой почаще вместе были.

— И мне. Мне очень о многом хочется с тобой поговорить. Я ведь так мало о тебе знаю. — Она в нерешительности помедлила. — У тебя с Клыком что-то есть?

Глаза мои округлились, а к щекам прилила кровь, и я неубедительно забормотала:

— Нет… Что ты имеешь в виду?

Мама погладила меня по голове и постаралась стереть с лица беспокойство.

— Ничего. Просто будь осторожна. — Она целует меня в лоб. — Есть всякая боль. И не только от ударов и синяков.

Как будто я этого сама уже не знаю.

13

— Эй, Макс! — Это Клык. Его голос.

Я сразу проснулась и села, натягивая на себя простыню:

— Что? Что случилось?

— Ничего. Пойдем полетаем. — Клык мотнул головой. Я огляделась. Девочки спят в этой комнате с мамой. Наша мужская половина — в соседней. За окном глухая ночь, но от лунного света светло.

— Почему? — шепчу я.

Он неожиданно улыбается, и мое сердце счастливо прыгает в груди.

— Нипочему. Потому что мы можем.

Летать я всегда готова. Особых аргументов или уговоров мне не нужно. Клык выскользнул наружу в едва приоткрытую дверь, а я наспех натягиваю джинсы и куртку. Выйдя вслед за ним, бегу в самый темный угол парковки и прямо с разгона взмываю в небо.

Прорези в куртке крыльев совершенно не стесняют. И крылья раскрываются, сильные и надежные. Набрав высоту, ныряю пару раз вниз, наконец ловлю поток воздуха, и наполненные ветром крылья, как паруса, мощно поднимают меня над крышами тихо спящего вашингтонского предместья. Улыбаюсь, разрезая ночное небо. Клык уже взвился в самое поднебесье. Где-то там, на тысячефутовой высоте, в лунном свете мерцает его очертание. Поднажав, нагоняю его в пару секунд. Меня подхлестывает счастливое возбуждение от свободного полета. Полета без всякой цели, просто для удовольствия, радуясь, что не надо лететь сломя голову, спасаясь от погони.

Молча кружим, обдуваемые прохладным ночным воздухом. Город вскоре остается позади. Под нами залив Чезпик. И совсем близко слышится могучее дыхание океана. Снижаемся широкими кругами. Под нами в воду врезается старая заброшенная пристань. Не сговариваясь, спускаемся все ниже и ниже и, в конце концов, на полной скорости, сжигая подметки, тормозим на самом краю причала.

Даже не запыхавшись, садимся и свешиваем ноги к воде. Распластанные за спинами крылья остывают в ночной прохладе. Но пристань узкая, и правое крыло Клыка сплелось с моим левым.

— Красиво, — тихонько говорю я, болтая ногами в ярде от воды.

— Ага… Спокойно. — Клык смотрит куда угодно, только не на меня. — Мы с тобой вернулись на прежние позиции?

Недоуменно поднимаю на него глаза:

— Какие позиции? Ты о чем?

— Ну… Ты и я… Мы же расстались.

— А… Ты об этом… — я смущенно созерцаю черно-серую рябь залива.

— Я хочу снова быть вместе, — говорит Клык.

— Я тоже.

— Макс…

В темноте по его лицу ничего не понять. Я только чувствую на своем крыле его, горячее, упругое и мягкое. Что он от меня хочет? Почему не может оставить все как есть?

— Что ты от меня хочешь? — вдруг спрашивает он.

— Я хочу? Что ты имеешь в виду? Хочу, чтобы все было как всегда.

Ненавижу подобные разговоры. Всей душой, дорогой читатель, ненавижу все эти обсуждения чувств да эмоций. Если я злая, слова бьют из меня фонтаном. Но чуть дело доходит до сердечных излияний, совсем немею. Просто какой-то тихий ужас.

Он пристально на меня смотрит:

— Послушай, ты ведь страшно разозлилась тогда в Вирджинии, когда меня с той девчонкой в школе увидела.

Это правда. Я его застала целующимся с его рыжим «чудом природы», и у меня тогда случилось настоящее разлитие желчи. Вспоминаю и молчу.

— Я тоже не был в восторге от твоего Сэма. Никакой гарантии нет, что он не был там в Вирджинии подсадной уткой. Я и до сих пор почти уверен, что с ним дело было нечисто.

— Да уж, в Вирджинии было мало хорошего, — соглашаюсь я.

— А теперь скажи-ка ты мне, почему тебе не нравится, когда я с кем-то другим, а мне — когда ты?

Господи помилуй! Куда его несет?! Даже если у нас с ним что-то большее, чем у брата с сестрой, я и себе-то боюсь в этом признаться. А уж ему и подавно.

— Потому что мы мелкие, себялюбивые эгоисты, — начинаю я, надеясь, что он на этом остановится.

Но Клык криво усмехается и берет меня за руку. Ладонь у него жесткая, мозолистая, вся в старых шрамах. А рука сильная и мускулистая. Ночь накрыла нас своим черным одеялом. Слышу, как внизу под досками причала плещется вода. Мы совсем одни.

— Ты такая… — он останавливается, а я замираю. Только сердце колотится где-то в горле. — … Такая поганка.

— Чего?! — пытаюсь возмутиться, но не успеваю, потому что он наклоняется и закрывает мне рот поцелуем. Пробую еще что-то сказать, но Клык, поддерживая мне затылок, не только плотнее прижимает свои губы к моим и целует меня нежно и ласково, но с решимостью, на которую только он один способен.

«Боже! — думаю я рассеянно. — Клык, я и…» Он целует и целует меня, и в голове у меня все идет кругом. Потом я вспоминаю, что надо дышать носом. Это помогает. Туман немного проясняется. Каким-то образом мы теперь тесно прижались друг к другу. Руки Клыка крепко меня обнимают и, нырнув под мои крылья, нежно и осторожно скользят вдоль спины.

Боже! Как мне хорошо. Как мне хорошо с ним. Как я его люблю.

Это чистая катастрофа.

Судорожно хватая ртом воздух, вырываюсь от него:

— Я э-э-э… — Куда только подевалось мое всегдашнее красноречие? Вскакиваю на ноги, едва не столкнув его в воду, несусь вдоль причала и взлетаю стремительно, как ракета.

14

Клык был холоден, Игги трогал все подряд и как сумасшедший выкрикивал цвета, Надж забавлялась с первым попавшимся металлическим предметом, заставляя каждый из них приклеиваться к ее телу. За Ангелом и Газзи всегда глаз да глаз нужен. Одно хорошо, Тотал присмирел и притих, свернувшись на диване калачиком.

Наши вашингтонские приключения отнюдь не закончились. Мама и Джеб все-таки уговорили нас отправиться на новую встречу в Капитолий. На сей раз нас должны были продемонстрировать какому-то специальному комитету Конгресса. Что-то вроде Комитета по делам трудновоспитуемых мутантов.

Короче, все входят, мы рассаживаемся, и давешний седовласый генерал жизнерадостно оповещает:

— У нас замечательная новость! Нам выделены средства на создание для вас специальной школы. Где она будет находиться и будете ли вы учиться вместе с обычными школьниками, пока не определено.

Он сияет, точно только что объявил, что мы выиграли сто миллионов в лотерею.

Я в ответ тяжело вздыхаю.

— Послушайте, господа. Я все-таки не понимаю, почему дети не могут просто спокойно жить под защитой где-нибудь в секретном месте? — вступает мама.

Молодец! Пусть объяснит этим недоумкам все от А до Я.

— Видите ли, мисс Мартинез, — начинает одна из комитетских теток…

— Доктор. Я не мисс, а доктор Мартинез.

— Простите, доктор Мартинез…

— Существуют, например, программы защиты свидетелей. Правительство тратит миллионы долларов, время, ресурсы, силы, защищая свидетелей, которые зачастую сами являются преступниками. Почему вы не можете с той же энергией защитить невинных детей?

Надж сжимает мне руку. Мы все всю жизнь мечтали о настоящих родителях, искали их повсюду, рисковали всем на свете. Пара попыток закончилась, мягко говоря, неудачно. Но, в конце концов, я нашла своих отца и маму. Главное, маму. Она лучшая мама на свете. Правда, по-моему, с «невинными детьми» она сейчас слегка перегнула палку. Не знает она ни про череду спертых нами тачек, ни про опустошенный коттедж, в который мы дважды наведывались непрошеными гостями.

Но я отвлеклась. Слушайте, что случилось дальше.

Пожилая мымра в темно-синем костюме наклоняется вперед:

— Программа защиты свидетелей имеет строго ограниченные рамки и для детей не предназначена. Мы полагаем, что школа-интернат — гораздо более подходящее решение вопроса, обеспечивающее квалифицированных опекунов и педагогов. — Она холодно и надменно улыбнулась. — Уверяю вас, там условия для детей, о которых идет здесь речь, будут гораздо более благоприятными.

A темноволосая тут же добавляет:

— Никто из нас никогда ни в малейшей степени не был связан с ИТАКСом. Но мы глубоко изучили вопрос, положение этих детей и различные реабилитационные системы, приемлемые в данной ситуации. Мы понимаем, что значит детская психика, — у многих из нас есть дети.

— Но вы не их родители, — протестует мама, a Джеб сидит красный как рак. Видать, тетка его ИТАКСОМ здорово достала.

— Смею вам заметить, доктор Мартинез, ни вы, ни Джеб Батчелдер также не являетесь их родителями, — блестит стеклами очков лысеющий дядька. — Генетический компонент вашего участия нам хорошо понятен. Но факт остается фактом: эти дети, по сути дела, выросли в отсутствие человека, который исполнял бы по отношению к ним родительские функции.

Джеб опять заливается краской. Надеюсь, он чувствует себя перед стаей изрядно виноватым.

Всем телом ощущаю, как мама рядом со мной напряглась и выпрямилась.

— Макс, я не могу этого больше терпеть, — звучит у меня в голове голос Ангела. Поворачиваюсь и вижу устремленные на меня ее голубые глаза. А в придачу, поверх ее головы меня буравит взглядом Клык. Незаметно киваю ему — мы, как всегда, понимаем друг друга без слов.

Я поднимаю руку, и на лицах присутствующих чиновников брови удивленно ползут вверх. Чему, спрашивается, удивляются? Давно пора понять, с кем они имеют дело.

— Разрешите мне вам кое-что сказать.

15

— Вы говорите о нас, будто нас здесь нет и в помине. Заседаете, решаете нашу судьбу, а нас самих ни о чем не спрашиваете.

— Максимум, детей зачастую просят высказать свое мнение или рассказать об их предпочтениях, но решения принимают взрослые. Взрослые лучше знают, что нужно детям. У детей нет ни жизненного опыта, ни необходимого образования, чтобы увидеть общую картину и понять, что для них важно, — закончил свою речь седой сенатор и обнадеживающе мне улыбнулся.

Считай, дорогой читатель, что у меня паранойя, но никакой надежды мне ни его речь, ни его улыбка не вселили.

Любой журнал для подростков советует в ситуациях сомнения и неуверенности прислушиваться к своим чувствам. Вот я и прислушалась. И очень даже внимательно. Мои чувства в один голос громко орут, что всем этим чинушам надо срочно дать в морду. Видать, советы подростковых журналов к моей жизни неприменимы.

— Жизненный опыт? — повторяю я за ним звенящим от негодования голосом. — Общая картина мира? Да за мои четырнадцать лет у меня жизненного опыта накопилось больше, чем у вас за ваше 100-летнее безбедное прозябание.

Сенатор краснеет.

— Если кому не хватает жизненного опыта, так это вам. Вы когда-нибудь просыпались с кляпом во рту, не зная, ни где вы, ни куда пропала ваша семья? Живете вы в страхе перед всеми и вся? Приходится вам рыскать за жратвой по помойкам? Спите с открытыми глазами, потому что вас в любой момент может кто-нибудь кокнуть? Вы когда-нибудь открывали коробку с пиццей, чтобы найти в ней бомбу? Нет? Вы, господа, ни хрена в жизни не видели и ни хрена в ней не понимаете.

Некоторые члены комитета мутантов в ужасе прикрыли глаза рукой. Похоже, я пополнила их досье на стаю парой-тройкой доселе неизвестных им пунктов.

— Ангелу всего шесть лет, — продолжаю я, — но ставлю десять баксов, что она смотрела смерти в глаза чаще, чем вы все, вместе взятые. У вас превратные о нас представления. Все ваши фантазии о нашем будущем бесплодны. Дети, для которых вы придумали свою школу, скорее всего, чистые, послушные, благодарные, хорошо воспитанные и всегда со всем согласные. К сожалению, мы не такие.

Стая поднялась со своих мест и сгрудилась у меня за спиной. Догадываюсь, что они там сейчас строят свои самые суровые рожи. Хорошо, что мне не видно, а то я бы со смеху покатилась.

— Нам не нужно никакой вашей реабилитации. Мы созданы, чтобы выживать. Боюсь, что с этим не слишком совместимы хорошие манеры, терпение или страстное желание угодить. Ваша выпендрежная школа, равно как и все остальные ваши планы, не имеет к нам и к нашей жизни никакого отношения. Давайте, продолжайте заседать, если вам это так нравится. Но за нами закройте дверь с той стороны.

Я поднялась и прошествовала вдоль длинного стола и мимо всех сидящих за ним чиновников, заседателей и комитетчиков, стараясь на ходу придумать сногсшибательную заключительную фразу. Так и не найдя ничего подходящего, выскочила за дверь, готовая врезать любому, кто попробовал бы меня остановить. Но никаких попыток меня вернуть не последовало. Мельком оглянувшись, вижу, как за мной торопливо следуют стая, Тотал и мама с Джебом. В конце коридора открыты двери в очередной конференц-зал с огромными приоткрытыми окнами.

Не раздумывая и не планируя никаких эффектов, другими словами, моим всегдашним спонтанным манером, быстро и крепко обняв маму и набросив куртку, выпрыгиваю из окна. Мама вскрикнула, а может, мне только показалось — шум воздуха в резко распахнутых крыльях заглушил все звуки. Поднявшись в небо и удобно устроившись в потоке воздуха, радостно улыбаюсь — меня снова переполняет чувство свободы.

Само собой разумеется, что стая парит рядом. И все они такие же, как я, счастливые и довольные, что вырвались из этого пыльного серого бюрократического мешка.

— Куда мы теперь, Макс? — спрашивает Газзи.

— Какая разница! Главное, мы свободны.

Однако сама я в этом далеко не уверена.

16

— Ой, смотрите, Пентагон! — Газзи махнул рукой вниз, резко свернул влево и взял направление на здание пятиугольной формы. — Мне всегда хотелось посмотреть на него поближе!

— Мне тоже, — саркастически заметил Игги, который всегда следует за Газманом по пятам.

— Ага, потрогай его, убедись в том, какого он цвета.

Мы все повернули за Газом, и всем было хорошо и весело.

— Ныряй! — кричит Газзи, складывая крылья и целя прямо на Пентагон.

— Газ! Стой! Нельзя! Это правительственное здание. У них паранойя еще покруче нашей!

Выкрикивая от счастья всякую несусветицу, Газзи пикирует вниз, делает круг где-то в пятнадцати футах над крышей Пентагона и снова поднимается вверх. Вслед за ним мы все выписываем в воздухе фигуры высшего пилотажа. Большинству этих трюков мы когда-то научились от ястребов и летучих мышей и теперь едва заметным движением крыльев с легкостью перестраиваемся, разворачиваемся, кувыркаемся через голову. Словом, выписываем всевозможные кренделя.

— Все, ребята, хватит. Кончай резвиться, — командую я в конце концов.

Вдруг небо сотрясается от рева моторов. Поворачиваю голову и вижу несущиеся на нас два истребителя. Их острые нацеленные на нас носы не предвещают ничего хорошего.

— Чего они, спятили!? — кричит Надж, подлетая ко мне вплотную.

— Мы, наверное, нарушили воздушное пространство над Пентагоном, — предполагает Клык.

Тотал у него на руках кивает:

— Надо было вас сразу остановить. Тем более, что я-то знал, чем дело кончится.

Истребители ревут уже совсем близко и приближаются с сумасшедшей скоростью.

— Пора тикать! — кричу я, и, развернувшись, мы несемся прочь от Пентагона.

Не знаю, будут они нас преследовать или нет, не знаю, есть ли у них приказ на поражение, не знаю, посланы они кем-то, или это автоматическая реакция на любые объекты, зафиксированные над Пентагоном. А может, это Комитет по делам трудновоспитуемых мутантов решил нас усмирить доступными им методами.

Но болтаться здесь и выяснять все неизвестные в этих уравнениях ни времени, ни желания у нас нет.

— Ребята, давай в лес! — показываю своим на несколько гектаров деревьев, которые и лесом толком не назовешь. Плотно прижав крылья к спине, мы камнем падаем вниз. В кронах деревьев едва заметна пара прогалин — туда-то я и целю. Утонув в кронах деревьев, сразу же раскрываем крылья и на высоте человеческого роста от земли виляем боком между стволов. Здесь с истребителей нас не видно. Если только у них нет приборов инфракрасного видения. Иначе нам крышка.

— Охо-хо! — кряхтит Газман. Лететь боком и ему, и всем нам трудновато. Но в принципе, мы за последние полгода эту технику прилично освоили. Просто давно не практиковались. Истребители тоже летают вертикально боком, я когда-то по телику видела. Но так низко над землей им слабо, и между деревьев им тоже не проскользнуть. Пусть только попробуют — сразу взорвутся здоровущим огненным шаром. Так что считай, дорогой читатель, что здесь у нас преимущество перед наисовременнейшей военной техникой.

Лесок, в котором мы укрылись, такой крошечный, что за двадцать минут мы нарезали по нему кругов двадцать, пока, наконец, не начал стихать рев моторов. Когда он и вовсе заглох, мы осторожно выбрались на опушку и приземлились, найдя укромное место.

— Клево мы их надрали! — подпрыгивает от восторга Газман.

— Ништяк полетик вышел! — Игги победоносно хлопает его по протянутой руке.

Как только он никогда не промажет? Их дурацким восторгам нет конца.

— Все вам, дуракам, «ништяк» да «клево», — ворчу я, стараясь образумить их со свойственной мне рассудительностью. — Подумайте головой, идиотская вышла ситуация. И сами же в ней виноваты. Все. Теперь тихо сидим. Носа не высовываем, голоса не подаем.

— Угу, — мычит Газзи. Ежу понятно, что он не слышал ни одного моего слова. — Здоровски полетали.

Вот тебе, дорогой читатель, причина номер 52, почему Газзи не годится в командиры.

17

Вот так в одно мгновение мы снова стали свободны. Точнее, настолько свободны, насколько могут быть свободны бездомные мутанты.

Через три часа, выискивая себе пристанище, мы уже кружим над Горами Поконо[4] в восьми тысячах миль от Вашингтона. Национальные парки не раз давали нам приют. Парк Поконо спас нас и на этот раз. Огромный зеленый массив выглядит сверху очень заманчиво, и мы с высоты тихо скользнули в него неподалеку от главного въезда. Солнце уже садится, и надо срочно найти место для ночлега. Но у меня остается еще одно важное дело.

Поэтому перво-наперво звоню маме сказать, что все в порядке. Ничего подобного мне раньше даже в голову прийти не могло.

— Макс! Это ты? Как вы там? — ее голос раздался в телефоне, по-моему, еще до того как я позвонила.

— Не волнуйся, все хорошо. — От тоски по ней у меня засосало под ложечкой. Я из другого теста, чем нормальные «будь дома не позже пяти» дочки. Я знаю, мне рядом с ней все время не быть. Но зачем от себя скрывать: этого мне хочется больше всего на свете. — Мы удрали, потому что они были страшные зануды.

— Я понимаю. Они были такие надменные, такие важные. И не думаю, что их планы — это то, что вам нужно. — Она замолчала, и я чувствую, что она из последних сил сдерживается, чтобы не спросить, где мы и куда направляемся. Хорошо, что она не задает лишних вопросов, потому что, как обычно, у меня нет никакого плана. Ответить ей что-нибудь осмысленное я бы все равно не смогла.

— Согласна. В гробу я видала их планы. Обними за меня Эллу.

— Хорошо-хорошо, обниму. Послушай, — говорит мама, — тут Джеб рядом. Он хочет с тобой поговорить.

Я скривилась, и Клык вопросительно поднял брови.

— Макс?

— Я тебя слушаю, — холодно откликаюсь в телефон.

— Вы в безопасности? — его голос звучит тепло и заботливо — настоящий голос отца.

— Да.

— Это хорошо.

— Значит, ты не мой внутренний Голос? — спрашиваю я его. — Мне казалось, что Голос — это ты.

— Я могу быть Голосом, но только могу. Голос — это не я, — темнит Джеб. — Хотя и он, и я — это часть общей картины.

Отлично. Только новых загадок мне не хватало. Хорошо, что отсутствие общей картины моей жизни заводит меня на новые подвиги, а не повергает в беспросветную депрессию.

— Как скажешь, — говорю я, зная, что этот ответ для него все равно, что красная тряпка для быка.

— Послушай, Макс! Доктор Мартинез, твоя мама, и я хотим, чтобы ты знала, что мы тебе доверяем. До сих пор твое чутье и твои инстинкты тебя не подводили. Благодаря им и ты, и стая живы. Нам кажется, мы уверены, что, осознанно или нет, но ты идешь по правильному пути.

Мммм… Комплименты всегда вселяют в меня подозрения.

— И что с того?

— Ты тот, кто должен вести за собой стаю. Для этого ты и была создана. В этом твое призвание. Ты отлично справляешься с ролью лидера. Ты всегда находишь нужные решения. Мы оба верим, что ты и сейчас сделаешь все как надо.

Если бы я ему доверяла, все, что он мне сейчас говорит, согрело бы мне сердце. Если бы… Может, надо, в конце концов, ему поверить? Может, надо забыть про все мои подозрения? В конце концов, мама там с ним рядом. Она слышит, что он мне говорит. И уж ей-то я верю.

— Ладно…

Повисшая в телефоне пауза явно выдает его надежду услышать от меня что-то большее.

— В общем, верь себе и будь осторожна, — он, наконец, снова подает голос. — Звони маме, как будет возможность, а мы здесь, с нашей стороны кое-что тоже попробуем придумать.

— Что вы там еще придумываете?

— Потом, мне пора. Не стоит висеть на телефоне слишком долго — вдруг он прослушивается. Передавай всем привет.

Телефон щелкнул пару раз и заглох.

Поднимаю глаза. Клык в упор смотрит на меня. Мы еще не говорили с ним о событиях прошлой ночи. Надж переминается с ноги на ногу. Она всегда топчется на месте, когда голодная. Тотал отправился в кусты пописать. Все устали, и нам еще надо где-то раздобыть еды.

Джеб сказал, что они с мамой мне доверяют, что я со всем справляюсь. Он сказал, чтобы я верила своим инстинктам.

А, между тем, мои инстинкты ставят его под сомнение.

18

После скудного помоечного обеда мы расположились в ветвях пары высоченных раскидистых деревьев. Ты, дорогой читатель, может, спросишь меня, часто ли мы спим на деревьях? Скажу тебе честно — часто. А часто ли мы с них падаем во сне? Как ни странно, никогда.

Я ужасно устала и по-прежнему голодна. К тому же у меня ни малейшего понятия о том, что принесет завтрашний день. Но прежде чем дать себе расслабиться, все равно надо проверить стаю. Ангел и Тотал, обнявшись, устроились в развилке огромного дуба. Игги и Газзи на том же дубу устроились неподалеку друг от друга. Надж растянулась на толстом суку. Лежит и болтает свесившейся рукой.

Клык…

Оглядываюсь вокруг. Где Клык? Он секунду назад был вот здесь, прямо передо мной. А теперь пропал.

— Ребята, вы не видели, куда Клык запропастился? — стараюсь как могу скрыть тревогу. Паника — последнее дело. Но пропавшие члены стаи — мой вечный кошмар, и от этого постоянного страха, мне, видно, уже никогда не избавиться.

Ангел и Газзи внимательно обшаривают глазами дерево. И тут Клык удивленно откликается:

— Я здесь!

Он и вправду здесь. Сидит верхом на ветке, прислонившись спиной к стволу.

Я моргаю:

— Я смотрела — тебя здесь не было.

— Не говори глупостей, был.

— Не было, — поддерживает меня Надж. — Я тоже там смотрела. Прятался, наверно, за стволом. Дуришь нас, что ли?

— Я все время сидел здесь. И пальцем не пошевелил, — настаивает Клык.

— Я тебя тоже не видал, — с серьезным лицом вступает Игги.

На что я скорчила рожу и сказала:

— Игги, я скорчила тебе рожу.

— Короче, — говорит Клык, пожимая плечами. — Хватит препираться. Я тут все время был.

Через пять минут он снова исчез.

— Клык! Клык, ты где? — Я вглядываюсь в темноту.

Темно. Тут, дорогой читатель, против фактов не попрешь. Но у меня острое птичье зрение. Мы все довольно хорошо видим, даже ночью. Все члены стаи на месте. Я вижу их не хуже, чем при дневном свете.

— Я здесь, — откликается Клык.

Там, откуда доносится его голос, ничего нет.

— Ты что, за деревом? — раздраженно спрашиваю я.

— Слепая ты, что ли? Вот он я, здесь, прямо перед тобой!

И он возник из темноты прямо у меня под носом. Он и его благоприобретенное новое дарование.

Давай, дорогой читатель, отнесем его за счет спонтанных мутаций.

19

Нет, собственно говоря, Клык не мог сделаться полностью невидимым. Скорее, как бы это объяснить?.. Он темный, волосы черные, крылья черные, одежду носит только черную. Теперь прибавьте-ка к этому его врожденную неподвижность. Получается, что если он не шевелится, то полностью сливается с тем, что вокруг. Стоит ему снова пошевелиться, и вы его снова видите. Замрет снова — хоть час его ищи, прямо под носом взгляд будет скользить по нему, как по пустому месту.

— Я тоже так хочу попробовать, — говорит Газзи и замирает, даже не дышит.

— Ничего у тебя не выходит, — трясет головой Надж. — Ты как колонна на пустой площади торчишь.

— А я? — интересуется Игги, складывает крылья и встает в позу статуи.

— Не, тебя тоже видно, — говорю я ему.

— Меня не видно, — настаивает он.

Бросаю в него большущую шишку. Она с громким стуком ударяется ему в грудь, и он вопит от боли.

— Ну что, могла бы я в тебя попасть, если бы не видела, где ты стоишь? — не знаю, что убедительнее, мои резоны или синяк от шишки.

— Вы что, серьезно, меня не видите? — Клык явно собой доволен.

— Сказано же тебе, если ты молчишь и не шевелишься, не видим, — в сотый раз повторяю я ему.

Он улыбается во весь рот. Ему весело, а нам жутко: на фоне шершавой коры сияют его белоснежные зубы. И больше ни-че-го. Он потряс головой — бам — снова весь Клык. У меня закрадывается подозрение, что эти его новоявленные таланты будут меня здорово раздражать.

— Совсем забыла, мне надо пару вещей вам сказать, пока мы все спать не легли, — я вдруг вспомнила о наших неотложных вопросах. Слышу, что Тотал начал что-то недовольно бормотать. Фиг с ним, пусть бормочет.

Игги притворился, что спит, и нарочито громко захрапел. Швыряю в него еще одной шишкой.

— Хватит меня тиранить, — он трет руку.

— Зато ты теперь можешь к нам присоединиться. Теперь послушайте все. Мы с вами снова в пути. Ирейзеров больше не существует, и флайбоев мы тоже давненько не видели. Но не мне вам говорить, что остатки ИТАКСа перегруппировываются и собирают силы для новой войны. К тому же кто-то пытался нас взорвать. Поэтому не будут лишними пара правил, так сказать, руководство к действию. Во-первых, нам больше двух дней на одном месте оставаться нельзя. Сорок восемь часов — максимальная продолжительность одной стоянки. Движение — залог нашей безопасности.

— Угу, — согласно бормочет Тотал, сонно уткнувшись Ангелу в колени.

— Правило номер два, — продолжаю я, загибая пальцы. — Никаких дружб с людьми не заводим. По крайней мере, до окончания Апокалипсиса.

— А что такое Апокалипсис? — интересуется Газман.

— Главным образом, полное разрушение мира, каким мы его знаем. А доверять людям не будем даже и после Апокалипсиса.

Как же так, Макс! Ты сама человек… по большей части, — говорит Голос.

Ирейзеры тоже были «по большей части» людьми, что не помешало им быть ирейзерами. К тому же, ты знаешь, что я имею в виду.

— Однако, — продолжаю я свое капитанское обращение к стае, — нельзя не отдать должное тому доброму и хорошему, что встречается нам на пути. Например, моя мама. И Элла. И домашние пирожки. Нельзя позволить нашим врагам превратить нас в злобных, подозрительных, угрюмых человеконенавистников.

Делаю паузу в ожидании, что стая сейчас заклеймит меня позором за лозунги и директивы.

— Раз, два — левой! Раз, два — правой, — многозначительно скандирует Клык, а Игги добавляет:

— Тебя что, подменили?

— Ха-ха, — не смутившись, продолжаю я. — Давайте по очереди назовем три хороших, положительных, жизнеутверждающих момента сегодняшнего дня. С кого начнем?

Молчание.

— Надж?

— Ммм…

— Ну-у… Обед был пальчики оближешь, — говорит Тотал. Оставшись в живых после моего испепеляющего взгляда, он примирительно добавляет: — Ладно, ладно, нас сегодня никто убить не пытался.

— Молодец, это, действительно, положительный момент.

— И мы все вместе, — продолжает Тотал.

— Два. У тебя прекрасный, оптимистичный взгляд на мир. Давай, Тотал, продолжай.

— У меня нет блох.

Я опешила:

— Ээээ… Наверное, это и вправду хорошо. Не буду отрицать, что это еще один плюс.

Тотал, довольный собой, гордо выпятил грудь.

— У меня тоже нет блох, — заявляет Игги.

— Спорим, у тебя есть, — встревает Газзи.

Я вздыхаю. Тема блохи вырастает до размеров слона, и дискуссия переходит в острые формы. Завтра снова попробую провести жизнеутверждающую пятиминутку. Лидерство это у меня уже в печенках сидит.

20

Подземное

Соляной купол, находящийся на четверть мили под землей, с легкостью вместил бы несколько футбольных полей. Подобные геологические образования встречаются в разных местах на планете. Но это находится под некоей страной средней Европы. Во время первой и второй мировых войн здесь сберегли от бомбежек союзников многие национальные сокровища. В наши дни речь идет о превращении этой гигантской системы подземных пещер и туннелей, многие из которых шириной в четырехполосное шоссе, в герметически закупоренное хранилище радиоактивных отходов.

— Нельзя сказать, чтобы это была такая уж нелепая идея. Тем более, что идиоты-люди продолжают производить атомную энергию без малейшей мысли о том, что делать потом с отравляющими среду побочными продуктами, — бурчит себе под нос Обер-директор.

Его маленькое моторизированное кресло бесшумно движется по каменному полу. Возможно, когда этот подземный мир будет в конце концов продан, ему, Обер-директору придется переносить свою штаб-квартиру в какое-то новое место. Но пока это исключительно удобный, исключительно надежный и безопасный центр его операций.

Толстенные кишки кабеля, некоторые чуть ли не с фут диаметром, змеятся с поверхности земли вниз по сводам. Они несут свежий воздух, воду и электричество. К тому же здесь установлены воздухоочистители, непрерывно поглощающие углекислый газ и выделяющие кислород. Они чуть слышно гудят, переезжая из помещения в помещение. Доедут до барьера, повернут и продолжают движение в другом направлении.

Самому Обер-директору кислород особенно не нужен — только 23 процента его организма зависят от поглощения кислорода. Но затхлый воздух неприятен и плохо пахнет.

Конференц-зал Обер-директора расположен в стороне от центрального туннеля. Он примыкает к директорскому кабинету, со столом розового дерева и стеной, покрытой двадцатью экранами, по четыре в высоту и по пять в длину.

— Сэр? — Ассистент-человек остановился на почтительном расстоянии и уважительно склонил голову.

— Вы закончили все приготовления? — спрашивает Обер-директор.

— Да, сэр, все готово. Предаукционный показ может начаться по вашему сигналу.

— Отлично. Все интересующие нас участники приняли приглашение?

Ассистент гордо выпрямился:

— Да, сэр, абсолютно все, до единого.

— Тогда начнем.

21

Подземное

Электронные реле четко отреагировали на сигналы, поданные Обер-директором глазами. Загорелись плазменные экраны, и на каждом появилось лицо лидера страны или крупной международной корпорации. Поняв, что трансляция включена, мужчины и женщины на экранах слегка заерзали и поправили установленные перед ними крошечные микрофоны. Даже если кто-нибудь из них и был поражен необычной и, попросту скажем, гротескной внешностью Обер-директора, виду никто не подал. Всех их заранее информировали и подготовили.

— Приветствую вас, — открыл заседание Обер-директор странным механическим голосом.

Он быстро прервал доносящиеся со всех экранов ответные приветствия.

— Хочу для начала пояснить наши сегодняшние цели и задачи. Поэтому позвольте мне осветить некоторые существенные пункты. — Он слегка развернул свое кресло и глянул на большой экран справа от него. Экран загорелся, и на нем ожили изображения шести оборванных тощих детей.

— Это экспонаты нашего аукциона. Они продаются в комплекте. Теоретически комплект можно разбить и продать их поодиночке. Но я не рекомендую вам это делать, поскольку с уверенностью могу сказать, что подобное решение подорвет успех вашей миссии.

— Поясните в деталях, что именно нам показывают, — настойчиво прерывает Обер-директора диктатор, недавно провозглашенный Си-Эн-Эн одним из десяти худших нарушителей прав человека. — До сих пор вся информация о них ограничивалась только слухами.

— Перед вами шесть образцов, полученных в результате экспериментов рекомбинантной генетики. Данным образцам была сделана прививка птичьей ДНК на человеческую. Из всех привитых данные образцы оказались наиболее жизнестойкими. Прививка птичьих генов наделила образцы способностью летать, как птицы.

Обер-директор моргнул дважды, и на экране за его спиной пошел короткий фильм — съемки шестерых летающих детей. Хоть и не показав виду, Обер-директор остался доволен реакцией — восхищенные ахи, вздохи и восклицания донеслись до него с каждого экрана.

— Все они отлично летают, — продолжил он. — У них удивительное чувство направления. Их ткани обладают редкостной регенеративной способностью, и раны у них заживают исключительно быстро. У них хорошо развитый интеллект, они быстро соображают и устойчивы к трудным условиям.

— Ваши слова звучат так, словно вы ими восхищаетесь, — наклоняется вперед женщина, прозванная «железная леди силиконовой долины».[5]

— Восхищаюсь? — переспрашивает Обер-директор. — Отнюдь. Я ими не восхищаюсь. На мой взгляд, они генетическая случайность или даже ошибка.

Никто не посмел упомянуть его собственную, мягко говоря, странную форму.

— Но я не так глуп, чтобы недооценить их, как недооценили мои предшественники.

В последовавшие за этим несколько секунд молчания клиенты оценивали как Обер-директора, так и возможности выставленного им на продажу продукта. Потом Обер-директор моргнул, и экран за ним погас.

— Каждому из вас выдан пакет с полной информацией, — оповестил он потенциальных покупателей. — Больше ни на какие вопросы я отвечать не буду. Я извещу вас, когда и где будут происходить торги. Примите во внимание, что стартовая цена — пятьсот миллионов долларов.

Экранизированная стена перед Обер-директором зашелестела неясным бормотанием «собравшихся».

Обер-директор соизволил слегка улыбнуться:

— Но, в конце концов, трудно назначить цену за возможность править миром.

22

Надземное

— Все готово к демонстрации, сэр. — Ассистент, как всегда, стоит с опущенной головой, с трудом удерживаясь от того, чтобы не сказать «Мой господин» или даже «Ваше Преосвященство». Что поделаешь с этими людишками: ими правят эмоции, и запугать их ничего не стоит. В новой жизни им места не будет.

Едва моргнув глазом, Обер-директор дал знак начинать.

На высоте десяти ярдов над его головой легкая тень выдавала наличие пещеры. По сведениям его шпионов, дети-птицы часто выбирают пещеры под свои привалы. И Обер-директор надеялся, что настоящая демонстрация будет успешнее предыдущей.

— Почему они не начи… — грозно начал он, но в тот же момент его глаза зафиксировали едва уловимое движение сверху на скале. Он пристально уставился на отвесную каменную стену, но ничего не заметил. Нет, вон там что-то движется. Отличный камуфляж. Солдат, как краб, движется по скале вбок, на нем чуть заметно одно-единственное крошечное пятно кожи. Только полностью сосредоточившись и в четыре раза увеличив масштаб изображения в своих встроенных внутренних рецепторах, Обер-директор замечает, что тьма-тьмущая солдат движется по скале ко входу в пещеру.

Один из них набрасывает на входное отверстие тонкую, почти невидимую сеть. Обер-директор улыбается. Даже с таким увеличением ему надо изо всех сил вглядываться, чтобы различить на скале какое-либо движение. А его ассистент хмурится, щурится и вообще ничего не видит. Глазу обыкновенного человека просто-напросто не под силу заметить солдат-хамелеонов со встроенным в клетки кожи механизмом мимикрии и камуфляжа.

Размышляя об этих новейших изобретениях, их внедрении и массовом применении, Обер-директор подключился к каналу прослушивания закодированных сообщений, которыми обмениваются солдаты группы захвата. Это новое поколение, поколение Джей, снабжено способностью мыслить и только рудиментарными эмоциональными способностями. Но опыт показывает, что на практике применение заложенных в них возможностей проходит гораздо эффективнее, чем у предшествующих поколений.

Их легче контролировать, чем ирейзеров и летающих роботов. Но при этом мыслительные способности позволяют им анализировать приказы и принимать решения соответственно обстоятельствам. Роботы были в состоянии только механически исполнять приказы. У них полностью отсутствовали механизмы размышления, независимых действий и адаптации к меняющимся обстоятельствам.

У следующей за роботами модели Джей обнаружились свои минусы. И главный из них — эмоциональность: с одной стороны, кровожадность делала их полностью неконтролируемыми, чуть только они выходили на след добычи. Но с другой, если что-то вызывало их сочувствие, никто не был в состоянии заставить их перешагнуть через себя и убить намеченную жертву.

Так что на данный момент новое поколение Джей — самое эффективное.

Солдаты на стене на мгновение остановились, повинуясь единому импульсу, исходящему из всеобщей команды. Потом, быстро подняв сеть над входом, все, как один, ринулись в пещеру. Кто бы там ни сидел, слаженные действия группы захвата полностью исключали возможность побега.

Несколько подразделений высунулись из темного жерла пещеры и швырнули с высоты шесть набитых гамбургерами манекенов. Ни один гамбургер не был съеден. Солдаты в точности выполнили приказ по захвату цели и теперь победоносно вскинули руки.

Обер-директор моргнул ассистенту, завороженно, с явным отвращением смотрящему на манекены.

— Слушаю вас, сэр? — ассистент открывает маленький черный чемодан с высокоэффективным электрическим генератором.

Обер-директор посылает солдатам шифровку, и они стремительно слезают со скалы, легко и уверенно, как пауки, точно попадая ногами в выбоины и незаметные глазу щербины и даже не помогая себе руками.

Ассистент их боится, но хорошо понимает, что показывать страх нельзя. Солдаты окружают его. Ни единой эмоции не отражается на их лицах.

— Подходите сюда, — нервно бормочет ассистент.

Первый солдат делает шаг вперед и поворачивается вполоборота, подставляя ассистенту плечо. Ассистент дрожащими руками прикрепляет идущие от генератора провода и включает ток. От быстрого и сильного разряда солдат заметно дергается, напрягается, потом расслабляется. Лицо его обмякает. Следующий солдат делает шаг вперед.

Наркотическое действие электрического разряда на поколение Джей хорошо известно: он их одновременно и стимулирует, и успокаивает. Использование электричества в качестве поощрения усугубляет наркотическую зависимость. Солдаты его жаждут. Не получающие электростимуляции становятся непредсказуемыми и агрессивными. Это безусловный недостаток дизайна.

Но над ним уже работают.

23

— Макс, куда мы теперь направляемся? — Надж аккуратно переворачивает сосиску над небольшим костерком.

Именно об этом я думала сегодня весь день.

— Может, в Чили? — чисто обструганной палкой помешиваю содержимое консервной банки, пристроенной на горячих углях.

Газзи достает из огня свою сосиску и бухает на нее перец чили. Сейчас начнет кашлять и плакать.

— Давайте полетим обратно во Францию, — просит Надж. — Мне там ужасно понравилось.

— Ага, во Франции было хорошо, — соглашаюсь я. — Но четыре французских отделения ИТАКСа несколько портят дело.

Мы недавно совершили стремительное путешествие по Европе. В нашем туристическом фокусе были различные места заключения и нарушения человеческих прав и свобод, управляемые психованными дядьками и тетками под эгидой Корпорации ИТАКСИКОН. Дополнительно мы уделяли внимание кондитерским выпечным изделиям и последним достижениям европейской моды. Согласись, дорогой читатель, наша жизнь куда как эклектична.

— А может, подадимся в Канаду? — предлагает Игги. — Канада вроде здоровское местечко.

— Хммм… Не знаю.

Сказать по правде, я еще не решила, куда нам податься. Мне хочется уйти подальше от всех и вся. Но, похоже, нам нигде нет укрытия от всех тех, кто задался целью нас или уничтожить, или использовать в своих целях. Всюду нас поджидает то Школа, то Институт, то какое-нибудь безликое, но не менее злонамеренное заведение.

Игги шарит по земле руками в поисках мусора. Собирает его и заталкивает в пластиковый мешок. Мне слышно, как, дотрагиваясь до разных оберток, бутылок и банок, он бормочет:

— Белый. Коричневый. О-о-о… Странно… прозрачный. Опять коричневый… Голубой…

— Как ты думаешь, что я хочу тебе сказать? — Ангел только что откусила здоровущий кусок сосиски, и понять, что она хочет сказать с набитым ртом, у меня нет никакой надежды. Но зато есть нехорошее подозрение, что она сейчас заявит что-нибудь типа: «У меня открылась новая способность». Так и есть:

— У меня открылась новая способность.

Клык и я с отвращением переглядываемся через ее голову.

— Ты имеешь в виду что-то новенькое? Помимо способности разговаривать с рыбами?

Она кивает.

Господи, спаси и помоги… Надеюсь, запускать глазами молнии она пока не научилась.

— И что же это такое? — интересно, упаду я в обморок от ее ответа, или все-таки выдержу?

— Смотрите. — Она поднимает голову и смотрит мне в лицо. Вся стая заинтригованно придвинулась ближе. Я пристально вглядываюсь в Ангела в надежде, что рога не отрастут у нее на голове прямо у нас на глазах. Рога не отрастают, и я уже готова спросить, что именно за способность она в себе обнаружила.

И тут все становится ясно.

— Видишь? — Она вопросительно поднимает брови.

— Вижу, — отвечаю я, вперившись в ее темную кожу, карие глаза, прямые каштановые волосы…

— Я могу менять свою внешность, — вдается Ангел в ненужные объяснения.

— Я не слепая…

— Покажи им девочку-птицу, — говорит Тотал. — По-моему, она у тебя самая клевая.

Мы ждем, затаив дыхание. Ангел улыбается и снова начинает меняться. Спустя две минуты перед нами стоит райская птица с глазами ангела. Точнее, тело ее по-прежнему сохраняет человеческую форму, но голова и лицо покрыты нежными бирюзовыми перышками и два восхитительных длинных пера поднимаются вверх. Ничего более странного я в жизни не видала. А уж ты поверь мне, дорогой читатель, я на своем веку странностей навидалась изрядно.

Она вытянула тонкие покрытые перьями руки и пошевелила пальцами.

— Ну ничего себе! Во ты даешь! — восхищенно выдыхает Надж.

Ангел смеется и снова быстро превращается в саму себя:

— Я пока только в этих двух могу превращаться. Но, наверное, если потренироваться, я еще кого-нибудь освою.

— Ох-ох-ох, — грехи наши тяжкие… — я только тяжело вздыхаю.

— Интересно, как это получается, что она может делать то, чего я не могу, — Газман не то восхищается, не то возмущается способностями сестры.

— Вы же не двойняшки, а просто брат и сестра, — объясняю я, мысленно благодаря Бога, что подобных сюрпризов можно ждать только от Ангела. Двое для моей ранимой психики был бы уже явный перебор.

— Мне кажется, что в последнее время мы все сильно меняемся, — в голосе у Надж звучит тревога. — Они такие перемены не планировали и в наш генотип не закладывали.

— Ага, — веселится Игги. — В конце недели мы станем головастиками.

— Игги, перестань, — обрывает его Надж, — я серьезно говорю. Откуда нам знать, что с нами может случиться.

Оглядываю стаю. Клык, как всегда, сдержан, но все остальные, каждый по-своему, нервничают. Пора исполнять мои командирские обязанности.

— Послушайте меня, — говорю я спокойно и уверенно. С моим актерским дарованием мне бы на Бродвее выступать. — Это правда, что мы меняемся. И меняемся непредсказуемым образом. Это правда, мы не знаем, что с нами дальше случится. Но знаете что? Предвидеть будущее не может никто. Хоть в этом мы ничем не отличаемся от обычных людей. Никому никогда не известно, что случится завтра. Люди все время меняются. Когда дети нормальных людей растут, никто не знает, чем все это закончится. Одни будут высокими, другие вырастут толстыми. Одни смогут играть на пианино, другие — нет. У кого-то окажутся материнские глаза, а у кого-то нос отца или дядькина лысина. Конечный результат — всегда загадка. Неизвестность — единственная константа в мире. Везде и для всех. С нами все так же. Только еще интересней, клевее, чем у всех остальных!

Ну что, дорогой читатель, как тебе моя взвешенная и убедительная речуга? Давай-давай, не стесняйся, хвали меня напропалую.

Похвалишь ты меня или нет, но стая, похоже, успокоилась. Ребята согласно закивали и заулыбались.

— Ладно, хватит трепаться. Пора спать. — Я выбросила кулак под нашу ритуальную пирамиду. Один за другим ребята построили сверху свои кулаки — прощание на ночь. А потом все разлетелись по своим ветвям и заснули сном невинных младенцев.

Про невинных я, конечно, для красного словца загнула, но то, что моей стае угрызения совести спать не мешают, это точно.

24

Вы читаете блог Клыка. Добро пожаловать!

Вы посетитель номер 98345.

Приветствую вас, верные читатели моего блога.

На этом блоге перебывали больше 600 000 человек. Что совершенно невероятно. Я не бросаю ментос в бутылку с колой — здесь нет никаких трюков. Я просто пишу о нас. Поэтому вдвойне спасибо, что вы заходите на мою страницу.

Главная сегодняшняя новость — мы решили осесть на одном месте и пойти в нормальную школу. А студия Фокс будет делать о нас реалити-шоу по телику. Они уже даже название придумали «Дом детей-птиц». Они расставят повсюду сотни камер и будут снимать, как Игги готовит, как Ангел выкидывает свои штучки, а Тотал слушает i-pod.

А Макс нами руководит.

Ха-ха! Шутка! Поверили? Никакого реалити-шоу не будет. По-моему, наши жизни чересчур реальны — по телику такая близость к действительности непопулярна. Но если кто из Фокса читает мой блог, не стесняйтесь, выдвигайте предложения — мы их с удовольствием рассмотрим.

Не знаю, что дальше с нами случится. После сюрреальной встречи в Вашингтоне нам нужно больше свежего воздуха и меньше государственных чиновников. Но я все больше начинаю думать, что стае было бы неплохо заняться чем-то полезным, помимо ежедневной заботы о пропитании. Долгое время нашей путеводной звездой был поиск родителей. Сами знаете, чем все закончилось. Короче, поиск родителей остался в прошлом. Теперь никаких целей нет, и, по-моему, без них скучновато. Я имею в виду, если нам не воевать против всяких психов, стремящихся уничтожить мир, какой тогда смысл наших жизней? Что мы в ней делаем?

Не могу не признать, что при том, сколько людей стремятся нас кокнуть или даже хуже, имеющийся у нас выбор осмысленных занятий, в общем и целом, ограничен. Плюс, сколько мне известно, все эти занудные законы о детском трудоустройстве тоже ставят у нас на пути всяческие препоны и рогатки. К тому же, если по-честному, хоть мы и способны на всяческие классные штучки, квалификации или там профподготовки у нас ни-ка-кой. Соответственно, делать что бы то ни было, для чего необходимо мало-мальское образование, мы не можем. Остается индустрия развлечений.

Вот я и думаю… Может, нам стать спикерами? Или мутантами-ораторами? Пропагандировать разумное, доброе, вечное — во всех его ипостасях. Например, мы можем быть «лицом кампании» за права детей и одновременно «лицом кампании» против нарушения прав животных.

Если у вас есть ответы на мои сомнения и вопросы, прошу, черкните пару слов.

Клык

Часть вторая

Снежные королевы и короли

25

Макс, лети на эти координаты.

Протираю глаза в надежде, что это сон. Голос еще не закончил со своими инструкциями, а топографическая карта уже мелькает у меня перед глазами. Мысленно стенаю — может, Голос услышит мои жалобы. Конец нашей расслабухе. Я наблюдаю за просыпающейся стаей, а Голос продолжает давать мне свои ценные руководящие указания.

В заключение он говорит нечто совершенно поразительное:

Тебя там ждет твоя мама.

— Значит, так! Стая, подъем! — Я хлопаю в ладоши. — Проснись и пой, приветствуя новый день!

— Я есть хочу, — зевая, нудит Надж. — Знаете, от чего бы я сейчас не отказалась? От сардельки пожирнее, типа Мак-Инфаркт. И печенья побольше. Например, штук восемь я бы легко съела. — Она встала и балансирует на ветке, вытирая руки о джинсы, давно перешедшие за грань «кризиса сальности».

— Поедим где-нибудь по дороге, — оповещаю я стаю. — Голос говорит, что мы должны куда-то лететь встречаться с моей мамой.

— Может, это ловушка? — беспокоится Ангел.

— Ловушка, моя милая, может быть на каждом шагу, — бросаю я ей, уже набирая высоту.

Ловушка-бомбушка, а счастье полета остается счастьем полета. Сегодняшнее утро холодное, сверкающее, залитое солнцем. Летим над облаками почти час. Один только раз остановились по-быстрому на заправку в фастфуд-ресторане. Была бы я мультимиллионершей, я бы открыла такую цепочку ресторанов фастфуд, где бы кормили здоровой и вкусной едой. Всякие там фруктовые коктейли, пельмени домашние, сырники какие-нибудь…

Но я отвлеклась.

Утро сегодня такое красивое, что мы забываем все волнения о подстерегающих нас ловушках или о нестиранной одежде. Здесь и сейчас нет ничего, кроме нас и неба. Мы парим и, подхваченные ветром, катаемся на воздушных потоках. Пусть на короткое мгновение, но нам сейчас кажется, что все рваные куски пазла под названием «наша жизнь» здесь и сейчас сошлись, нашли свое место и составили общую прекрасную картинку.

Вы сошли с курса. Возьми на три градуса на юго-запад.

Слегка меняю угол наклона крыла и поправляю курс. Стая следует за мной. Проходит еще час — и мы на указанном месте с заданными Голосом координатами.

Похоже, Голос послал нас на очередную частную взлетно-посадочную полосу, вырезанную в густой чащобе неподалеку от Питсбурга. На ней одиноко поблескивает маленький белый блестящий самолетик. Двое мужчин в оранжевых комбинезонах с желтыми флагами, зажатыми под мышкой, передвигают пластиковые конусы указателей движения. Короче, картинка выглядит подозрительно знакомой.

Сколько таких взлетно-посадочных полос разбросано по укромным местам по всей Америке. Кто-нибудь их сосчитал и учел? Почему бы не последить, что на них делается, кто взлетает, кто приземляется?

Останавливаюсь в воздухе и повисаю, готовая развернуться на сто восемьдесят градусов. Зрачки сужаются от гнева. Но потом вижу маму. Она выходит из самолета и смотрит в небо, прикрыв глаза от солнца.

— Не очень на ловушку похоже, — резонно замечает Надж.

— Не очень. Но все равно расслабляться не стоит, — осторожничает Клык.

Киваю, складываю крылья вдоль спины и резко теряю высоту. Не знаю, что нас ждет на земле. Но это скоро выяснится.

26

— Макс!

Никогда не привыкну к маминой радости меня видеть. Каждый раз думаю, за что мне такое счастье.

— Что происходит? Мне казалось, мы с тобой теперь какое-то время не увидимся.

— Мне тоже. Но мы с Джебом сочинили для вас кое-что необычное, и нам нужно спросить вас, что вы на эту тему думаете.

— В каком смысле «необычное»? — допытывается у нее Клык.

— Ну, что-то типа научного путешествия. Вы будете работать с учеными в некоем отдаленном месте. По-моему, вам должно быть интересно. Плюс, ученым поможете. Плюс, место это такое далекое, что я думаю, там вам будет безопаснее, чем где бы то ни было.

— Хммм…

Идея ничего себе, интересная. Только было я озаботилась, что нам дальше делать, а тут на тебе, на блюдечке с голубой каемочкой решение предлагают. Да не кто-то, а мама. И если ее не подменили клоном, что, хотя и возможно, но маловероятно, то значит, скорее всего, предложение это хорошее.

— А где это отдаленное место? — продолжает допрашивать ее Клык.

Мама улыбается:

— Я бы лучше оставила это в тайне до тех пор, пока вы там не окажетесь. Или почти что там. Чтобы у вас не возникло никаких предубеждений. А сейчас я с удовольствием представлю вам одного из ученых.

Мама повернулась и показала рукой на девушку, стоящую у самого входа в самолет. Она чуть ниже меня ростом, белокурая, длинная коса свешивается вдоль спины. Она не улыбается, и ее глаза жадно и беспокойно рассматривают нас: дети-птицы, ненормальные мутанты — такого ей еще видеть не доводилось. Игги наклонился и поставил Тотала на землю. Она заморгала, и у меня возникло впечатление, что она не знает, чего от нас ожидать.

Но если вдуматься, кого мы ни встретим, никто не знает. Так что она не исключение.

— Меня зовут доктор Бриджит Двайер, — девушка шагнула вперед и протянула руку. По-моему, для доктора она еще совсем желторотая.

— А я Макс, — я пожимаю ее протянутую руку. Клянусь, она при этом смотрит на меня, как ребенок на сахарную вату. Но моя рука оказывается самой обыкновенной мозолистой рукой, и восхищение в ее глазах гаснет. — А что это за научное путешествие?

Она кивнула на самолет:

— Я вам в полете все расскажу.

Э-э-э. Так не пойдет.

— Нельзя ли рассказать ДО полета, — вежливо прошу я. Конечно, мамины рекомендации и все такое, но это отнюдь не значит, что у меня началось размягчение мозгов и я на все согласна без вопросов.

Поскольку это наше первое общение с доктором Двайер, даю ей время немного попривыкнуть к тому, с кем ей пришлось иметь дело.

— А то мы можем здесь и расстаться.

— Доктор Мартинез, — она кивнула в мамину сторону, — порекомендовала вас для участия в спасательной операции.

— Пожалуйста, поясните, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как за моей спиной стая внимательно сканирует территорию на предмет неожиданных опасностей и нападений. — Что или кого мы с вами будем спасать?

— Мир.

27

Не знаю, дорогие мои читатели, кто из вас летал когда-нибудь на частном самолете. Клянусь вам, частный самолет — редкостная роскошь.

— Это самолет-младенец, — шепчет мне на ухо Ангел, едва мы вошли внутрь. Здесь и вправду все похоже на кукольный дом. — Когда он вырастет, он станет боингом семьсот сорок семь.

Маленький-то он маленький, но ужасно комфортабельный. Здесь все так же удобно, как и в том самолете, в котором нас доставили в Вашингтон. Большой, плоский телеэкран, мягкие диваны и кресла, под ногами пушистый ковер, на окнах настоящие занавески. Никакого сравнения с нашей обычной «средой обитания».

Мама осталась на земле. Прощаться с ней снова было трудно. Никак мне не привыкнуть к нашим расставаниям.

Клык сперва вошел в салон, все проверил и дал мне знать:

— Заходите. Полный порядок.

Газ и Игги рванули вперед и первым делом ринулись в кабину пилота. Открыли дверь показать мне ошеломленных капитана, его помощника и штурмана. Ни один из них не показался мне подозрительным. Тотал забегал вокруг, обнюхивая все подряд. Считай, дорогой читатель, меня полной идиоткой, но мне от этого на душе стало спокойнее.

Макс, не психуй, — говорит Голос, — все это часть общей картины мира. Вас будут использовать. Но на сей раз во имя доброго дела.

«Раз „во имя доброго“, это меняет ситуацию, — думаю я саркастически. — Быть использованной во имя доброго дела, несомненно, много лучше, чем во имя злого. Беда только, что центральное словосочетание „быть использованной“ остается без изменений».

На это Голос молчит, оставляя мой сарказм без внимания.

— Пожалуйста, садитесь, располагайтесь, — говорит доктор Двайер. Как будто можно остаться стоять на взлете. — Пристегните привязные ремни. Но только на время взлета. Как только мы наберем высоту, можно будет поесть.

Стая пристегивается. Так же пристегивается и доктор Двайер.

— А чей это самолет? — спрашиваю я.

Она поднимает глаза:

— Нино Пиерпонта.

Я присвистнула. Всем известно, что Нино Пиерпонт — самый богатый человек на свете, богаче, чем многие страны, чем любая компания-корпорация, чем любая другая семья в мире. А значит, мы или в хороших руках, или в полной ж… Третьего не дано. Ладно, теперь отступать некуда, а дальше — время покажет. Надеюсь, мама знала, во что она нас впутывает.

Тотал прыгнул на диван, и Ангел пристегнула на нем ремень. Доктор Двайер внимательно за ней наблюдает, и я вижу, что глаза ее остановились на оттопыренной на спине куртке Ангела. Точно она надеется, что крылья ее вот-вот распахнутся.

— Ну и куда же мы направляемся? — осторожно интересуюсь я. — Пожалуйста, скажите, что в теплые края. За последнюю зиму холода нам хватило на всю оставшуюся жизнь.

— В Южную Америку, — отвечает доктор Двайер, старательно отводя от меня глаза. — В Аргентину.

— В джунгли? — гадаю я. — В Аргентине, по-моему, тепло?

Вот где немного образования, пусть даже и самого среднего, вполне могло бы мне пригодиться. Как-то мне в последнее время все чаще становится неуютно от моего невежества.

— Нет, — говорит доктор Двайер. — В Аргентине мы пересядем на корабль.

— На корабль? И дальше куда? — ошарашенно спрашивает Клык.

— Как насчет пообедать? — не отвечая, она отстегивает ремень и поднимается на ноги.

Мы с Клыком переглядываемся и согласно друг другу киваем.

Внимание. Надо быть настороже.

28

— Мы что, уже прилетели? — брюзжит Тотал, когда я беру его на руки.

В Аргентине ночь. Запереть на много часов шестерых детей-птиц в крошечном самолетике было большой ошибкой. С каждым следующим часом этого длинного перелета все мы дергаемся и психуем все больше и больше. Наконец, едва только мы опустились в Сан Джулиане, как Газзи так дернул через запасной выход, что надувной трап пришел в действие, а все сирены заорали как сумасшедшие.

Потом мы всячески противились тому, чтобы нас снова запихали в машину. Хоть мы и подписались спасать мир, это совершенно не значит, что мы готовы провести лишний час в замкнутом пространстве.

Поэтому мы договорились лететь над джипом доктора Двайер, держась в стороне от редких автомобилистов на извилистой узкой дороге. Было темно, холодно и ветрено. Может быть, где-нибудь на севере Аргентины и будет тепло, но здесь, на самом южном ее окончании, ужасный холод. Только этого мне и не хватало.

Полет наш был совсем недолгий. Минут десять — и мы оказались на берегу океана. Того же самого океана, в котором мы купались на восточном побережье Америки. Но то был Северный Атлантический океан, а это — Южный. В Южном Атлантическом океане плавают здоровенные глыбы льда. Я скрипнула зубами: теперь понятно, почему мама держала от меня в секрете место нашего назначения.

Доктор Двайер завела свой джип в широкий док. На самом конце его пришвартован то ли очень большой катер, то ли средних размеров корабль. Джип останавливается, доктор Двайер выходит и смотрит в небо — нас ищет. А мы, в свою очередь, ищем любые приметы возможной опасности и кружим высоко над землей. Но все вокруг спокойно, и мы, наконец, приземляемся от нее футах в тридцати. Тотал немедленно прыгает на землю и начинает обнюхивать док, джип и все на свете.

— А вы и вправду летаете, — замечает доктор Двайер чуть слышно, точно сама с собой разговаривает.

Я встряхиваю крыльями, чувствуя, как они разогрелись от полета:

— А разве мы кого-нибудь когда-нибудь обманывали?

— Это очень… красиво, — говорит она и, похоже, сама удивляется сказанному. — Вы простите меня. Я знаю, вы не выбирали умение летать, и мне немного известно, что вам пришлось из-за этого пережить. Но я — человек со стороны. Все, что я вижу, — это то, как прекрасен ваш полет. И мне даже… завидно.

Такого нам еще никто никогда не говорил. Я растерялась и не знаю, что ей ответить. В двух словах у нее уместились и плюсы и минусы нашей мутантской жизни. А их не то что высказать, а даже понять мало кто может.

Тряхнув косой и улыбаясь, она, наконец, направляется к лодке:

— Добро пожаловать на наше научно-исследовательское судно. Мы из Международного Фонда Научного Изучения Земли.

Честно говоря, «научно-исследовательское судно» — это громко сказано. Как рублевое имя для копеечной посудины. Корабль был большим, наверное, футов сто пятьдесят в длину, но старым и видавшим виды. Огромные ржавые пятна расползлись по его голубым бокам. И даже съели чуток от имени: «Венди К». Сзади у него кран, а спереди кабина-надстройка с тьмой разномастных антенн на крыше.

Интересно, где был Нино Пиерпонт, когда требовалось профинансировать оснащенный по последнему слову техники научно-исследовательский корабль?

— Мы купили списанный рыбацкий траулер и переделали его для своих целей, — объясняет доктор Двайер. Между тем, на палубу выходит человек и машет нам рукой. — Привет, Майкл.

— Хелло, Бриджит! — кричит он, улыбается, и я чувствую, что он разглядывает нас с нетерпеливым возбужденным любопытством.

— Мы оборудовали эту посудину в основном на средства спонсоров, и теперь это одна из лучших исследовательских плавучих станций.

Доктор Двайер подошла к краю дока, вытащила легкую металлическую лестницу и перекинула ее на борт «Венди К». Она полезла по ней на корабль. Уверена, когда она долезет наверх, руки у нее будут все в ржавчине.

— Идите сюда, не бойтесь. Трап абсолютно надежный, — бросает она нам через плечо.

Ага… значит, лестница называется трапом.

— Может, и безопасная, — пробормотал Газзи, встряхнул крыльями, подпрыгнул и взлетел на палубу, поднявшись у нас над головами футов на восемнадцать.

Доктор Двайер и Майкл уставились на него, потом переглянулись и радостно заулыбались, точно только что обнаружили доселе неведомую науке форму жизни.

Тотал прыгнул мне на руки, и все мы один за другим перелетели на палубу.

— Вот это да! — восхищается Майкл. — Выходит, все правда!

— Они никого никогда не обманывали, — говорит доктор Двайер. — Майкл, знакомься, это Макс, Клык, Игги, Газман, Надж и Ангел. Ребята, знакомьтесь, Майкл Папа, один из наших ведущих ученых.

Тотал сердито заворчал, и Бриджит быстро спохватилась:

— Ой, это Тотал, их собака.

Тотал презрительно отвернулся.

— Очень рад, что вы приехали, — сказал просто доктор Папа и по очереди пожал нам всем руки. Очень официально, но в то же время очень тепло, искренне и по-дружески. Совершенно не похоже, чтобы у него было желание запереть нас в клетку и натолкать в нас побольше иголок.

— Мы все еще не знаем, зачем мы здесь, — напоминаю я ему, что нам бы хотелось получить несколько немаловажных ответов на наши вопросы.

— Что же вам Бриджит не сказала? — удивляется Майкл. — Вы здесь, чтобы помочь нам собрать данные для нашего исследовательского проекта о глобальном потеплении и его влиянии на Антарктику. — Он улыбнулся, и зубы его сверкнули в темноте. — Вы здесь, чтобы помочь спасти мир.

29

— Это же настоящий Моби Дик,[6] — хлопает в ладоши Надж, подпрыгивая на своей узкой койке, которая здесь называется «банкой». — Там был рыбацкий корабль — и у нас рыбацкий корабль. Только там был деревянный, а наш железный. И на нашем парусов нет. Зато всякие компьютеры-локаторы есть. А еще здесь есть матросы настоящие, банки — я уже знаю, что койка банкой называется. Я еще много новых слов выучила: мы едим в кубрике, а ванна — это гальюн по-тутошнему. И вообще, здесь все, как на настоящем корабле.

— Доктор Двайер и доктор Папа, похоже, хорошие, — задумчиво говорит Ангел, выглядывая в иллюминатор у нас над головами.

Если хорошенько по нему стукнуть, думаю, можно стекло разбить и в дырку эту круглую просочиться. Но это я так, к слову. На всякий случай, пути к отступлению примечаю.

— По-моему, они честные, и что думают, то и говорят, — все более уверенно заканчивает Ангел.

От рокота корабельных моторов пол дрожит у нас под ногами.

— Мы направляемся к Южному полюсу, — Газзи уже тут как тут. Мальчишек поселили по соседству, но Газзи перепрыгнул низкий порожек нашей каюты и принес свежие новости. — Это так далеко на юг, что, считай, там самое дно мира.

Стараюсь сдержать стон: я не-на-ви-жу холод. И сто одежек натягивать на себя тоже ненавижу. Мне бы лучше пляжи и солнышко.

— Какое дно? — рассудительно замечает Надж. — Если земля круглая, значит у нее нет ни дна, ни верхушки. Переверни все вверх тормашками, вот и получится, что Южный полюс окажется крышей мира.

— Не трави душу, — жалобно скулит Тотал.

Вслед за Газзи входят Игги с Клыком. Игги осторожно дотрагивается до каждой поверхности, запоминая окружающие его новые предметы, ощупывает мебель, внимательно пересчитывает ступеньки — осваивается с новой средой обитания и недовольно бухтит:

— Здесь тесно, как в подводной лодке. Можно, я буду спать в гамаке на палубе?

— Там слишком холодно. — Надеюсь, что мой неизменно жизнеутверждающий тон перевесит очевидные минусы тесноты и холода.

— Честно говоря, я бы лучше на Гавайи отправился, — зудит Тотал, и я мысленно не могу с ним не согласиться. (Повторяю, только мысленно). — Попробуй, уговори свой Голос нас на Гавайи заслать. Там можно на пляже лежать и коктейли из соломинки посасывать. Не то что здесь дрожжи продавать. А чем нас кормить здесь будут, это еще посмотреть надо. — Он неодобрительно трясет головой. — Не нравятся мне эти планы. Так и знайте, не нравятся.

И вдруг с выпученными глазами он замирает на полуслове.

Доктор Папа — согласись, мой смешливый читатель, хорошенькое у него имечко — стоит в дверях, а рядом с ним белоснежная маламутка[7] обмеривает нас привычным оценивающим взглядом сторожевой собаки.

Лишившийся дара речи Тотал остолбенело не может оторвать от нее глаз.

— Я знаю, это не Хилтон, но, поверьте мне, здесь совсем не так плохо, — говорит доктор Папа с улыбкой. — Мы вас поудобнее устроим, со всяческим комфортом, как почетных гостей. А теперь, коли вы разместились, пошли со мной в конференц-зал. Познакомитесь со всеми, а мы на ваши вопросы ответим. — Доктор Папа почесал маламутку за маленьким, торчком стоящим треугольным ухом. — Это Акела, наша ангел-хранитель и официальный член нашей комнады, собака-спасатель.

Тотал по-прежнему стоит с отвисшей челюстью.

— А она говорить умеет? — задает Ангел вполне резонный вопрос.

Теперь остолбенеть настала очередь доктора Папы.

— Ммм… Нет, не умеет, а что? — Он неуверенно посмотрел на Ангела и заторопился. — Пошли-пошли. Нам наверх, на палубу, а там в люк в носовой кабине.

Он быстро вышел, и Акела послушно потрусила за ним.

— Заметили, какая она хорошенькая, — говорит Ангел, — как белый медвежонок.

— Сама ты «хорошенькая». Скажешь тоже. Она богиня! — восхищенно сипит Тотал, потерявший от восторга голос.

— Тотал, у тебя слюни текут прямо Ангелу на кровать, — укоряет его Газ, у которого вдруг проснулась неожиданная для него любовь к гигиене.

Тотал судорожно сглотнул:

— Боже… Да она само совершенство! Вы видели ее высокие скулы? А ее мех? Он сияет ярче солнца.

Игги закатил глаза, а я пробую урезонить нашего разошедшегося скотти:

— Тотал, она очень симпатичная, но, видишь ли, это обыкновенная собака, и…

Он подпрыгнул до потолка:

— Обыкновенная собака? Да что ты в этом понимаешь?! Не смей называть ее «обыкновенной»! Я не позволю! Скажи еще, что Венера Милосская обыкновенная статуя. Или Мона Лиза — обыкновенная картина. Или что Лувр — обыкновенный музей!

— Наш Тотал не на шутку раздухорился, — констатирует Надж прискорбный и совершенно очевидный факт, и я тяжело вздыхаю.

Пора быстро замять для ясности тему новоявленной Венеры Милосской:

— Ладно, успокойся. Пошли пока выясним, чего они от нас хотят. Может, повезет чуть-чуть, мы быстренько мир спасем и еще в Нью-Мексико успеем на фестиваль воздушных шаров. Мне туда всегда хотелось.

«К тому же в Нью-Мексико теплее», — заканчиваю я про себя.

— Стая, вперед, — махнул рукой Клык, и мы отправились узнавать, какая нам предназначена миссия.

30

Увы, «Венди К» — не туристический лайнер. Но, думаю, мой смышленый читатель, ты уже и без меня догадался, что здесь нет ни казино, ни бассейна, ни первоклассных магазинов, где все стоит втридорога. Поэтому не буду перечислять, чего еще здесь нет. Лучше скажу, что есть: маленькая, выкрашенная в серый цвет кухня-столовая, маленькая, выкрашенная в серый цвет гостиная с парой колченогих диванов, и маленький, выкрашенный в… белый цвет конференц-зал с несколькими щерблеными столами, доской на стене и с книжными полками, в которых книги закреплены перекладинами, чтобы не слетали в шторм. Залом ЭТО, конечно, назвать трудно, но все так называют.

Все — это семь взрослых, которые уже здесь собрались и с любопытством нас поджидают.

— Добро пожаловать, — приглашает нас рассаживаться доктор Папа. Акела спокойно возлежит у его стула. Тотал на секунду остановился у входа, выпятил грудь и прошествовал по комнате, будто он, по меньшей мере, русская борзая. Надо будет ему объяснить при случае, что маленький черный скотти на крупные породы, увы, не тянет.

Пристальное внимание взрослых слегка раздражает, но, в общем, мы к такой реакции на нас привыкли.

— Пожалуйста, садитесь, — повторяет Майкл свое приглашение. — Мы уже познакомились. Я доктор Майкл Папа, но вы зовите меня просто Майкл. Доктора Бриджит Двайер…

— А можно звать вас просто Бриджит? — перебивает его Надж. — Бриджит — классное имя.

— Конечно, можно, — улыбается Бриджит. — Мы здесь обходимся без формальностей.

— Я Мелани Боун, — представляется еще одна женщина. — Я специалист по связи, или попросту связистка.

Лицо и руки у нее загорелые и обветренные, как у человека, который много времени проводит на улице.

Остальные четверо — это Брайен Карей, водолаз-аквалангист, Эмили Робертсон, эко-палеонтолог,[8] Сью-Энн Вонг, специалист по льду (интересно, что бы это могло значить), и Поль Карей, капитан, брат Брайена, штурман и эксперт по вопросам животного мира Южного полюса. Все они кажутся вполне славными ребятами, но все с жадным научным любопытством буравят нас глазами, как будто ходят сделать из нас швейцарский сыр.

— Значит так. — Я встаю и прикидываю на глаз размеры комнаты. Футов пятнадцать будет. Только-только. — Давайте сразу проясним ситуацию.

Оглядываюсь, хватит ли мне сзади места, повожу плечами и медленно разворачиваю крылья, стараясь никого случайно не звездануть по башке. Ученый народ с замиранием сердца наблюдает, как мои крылья раскрываются все больше и больше. Надж, едва увернувшись, быстро пригнулась, когда, наконец, — во весь размах — они заполнили комнату на все четырнадцать футов.

Нельзя не сказать, хоть, вполне возможно, я уже хвасталась — крылья у меня очень хороши, коричневые, чуть светлее, чем мои волосы, но не такие светлые, как у Надж. Главные, самые большие перья по нижнему внешнему краю словно обрызганы черной и белой краской; те, что поменьше и потоньше, — с белыми и темно-коричневыми кончиками. А основное крыло блестящее, сильное, с шоколадного цвета перьями, покрывающими внутренние, так сказать, потайные перышки цвета слоновой кости. Короче, закачаешься!

— Выходит, они не соединены у тебя с руками? — глупо переспрашивает Мелани Боун.

— Нет, считайте, что у нас шесть конечностей.

— Как у драконов, — подсказывает Надж.

Я не выдерживаю и хихикаю.

— Или у насекомых, — вторит ей Газман.

— Они такие большие… — восхищается Эмили Робертсон, — и такие красивые!

— Спасибо, — она меня здорово смутила, и я торопливо объясняю, — они должны быть большими, соразмерно тому, что мы и больше, и тяжелее птиц.

— А сколько вы весите? — Поль Карей вот-вот вытащит блокнот и начнет заносить в него данные. — Ой, простите, я не сдержался.

— Чуть меньше ста фунтов, — терпеливо объясняю я. — Никто из нас не похож на скелет, потому что наши кости и мышцы имеют иную консистенцию, чем у людей. Поэтому, хоть росту во мне пять футов и восемь инчей, при весе в девяносто семь фунтов я выгляжу просто стройной, а не уродливо тощей.

Они кивают.

— А ты считаешь себя человеком или птицей? — спрашивает Бриджит.

Такого вопроса мне еще не задавали. Начинаю отвечать и думаю на ходу:

— Не знаю. Когда я смотрю на себя в зеркало, то вижу девочку, с руками и ногами. А когда я в воздухе и земля далеко внизу, я чувствую, как работают крылья, и знаю, что могу дышать в разреженном высотном воздухе… то это… как-то не очень по-человечески.

Что, интересно, меня за язык дернуло так разоткровенничаться. В жизни ни с кем в такие излияния не пускалась, а тут как прорвало. Складываю крылья, покраснев до корней волос. Дура набитая. Надо было язык за зубами держать. С пылающими щеками, ни на кого не глядя, плюхаюсь на свое место.

— А я, по-моему, больше человек, чем птица, — радостно заявляет Надж. — Мне нравится одежда модная, прически… Вообще, что людям и детям нравится, то и мне. Музыку слушать, кино смотреть, книжки читать. А гнезд никаких вить совершенно не хочется.

Все рассмеялись, а я вздохнула с облегчением. В кои веки раз мне от Наджевой болтовни полегчало.

Вдруг Ангел говорит, задумчиво глядя в потолок:

— А я себя человеком совсем не чувствую.

Клык пихнул меня ногой под столом, мол, кто бы мог подумать!

— Я даже не знаю, кого я в зеркале вижу, — продолжает наша младшенькая. Забывчивым читателям напомню, ей всего шесть лет. — Я, когда о себе думаю, то не как о человеке и даже не как о птице. Я для себя — существо с крыльями. Я знаю, я не как все. Таких, как я, больше нет, и мне не с кем играть. Кроме нашей стаи, конечно. Но они не в счет. Я знаю, мне нигде нет места. — Она повернулась к Майклу, который пристально на нее смотрит. — И вообще, этот мир для таких, как мы, не создан. — Она обводит глазами стаю. — Для нас ничто не приспособлено. Нам везде неудобно. Надо нам это или не надо, мы всегда выделяемся. Нас все или использовать хотят, или убить. Но и тем, и другим неважно, кто мы. Они только видят, что мы — другие. Мне от этого плохо.

В комнате наступила гробовая тишина. Взрослые сидят с понурыми лицами. Похоже, она их здорово проняла. Но, если подумать, дорогой читатель, как не пронять-то. Ужасно грустно, что у маленького ребенка такие безрадостные мысли.

Вот никто и не знает, что теперь сказать.

Никто, кроме Тотала:

— Не хочу, уважаемые господа, ни на чем настаивать, но скажите, пожалуйста, на милость, здесь чем-нибудь кормят? Я страшно проголодался.

31

Оказывается, полученные ими инструкции не содержали никакой информации о говорящей собаке. Поэтому даже Акела оторопело подняла голову и уставилась на Тотала.

Мы-то привычные — к несчастью, он постоянно трындит нам всякую чепуху. Поэтому мы просто сидим и наблюдаем за происходящим.

В конце концов, Надж не выдерживает и нарушает молчание:

— Бутербродик какой-нибудь точно не помешает.

— Конечно-конечно, — Мелани Боун кое-как оправилась от шока.

Спустя двадцать минут мы с энтузиазмом поглощаем бутерброды и слушаем коллективный иллюстрированный доклад про глобальное потепление.

— Глобальное потепление — это одна из главных катастроф современного общества, — начинает Сью-Энн Вонг.

— Не видела она сапог на платформе, которые в этом сезоне в моде. Вот где катастрофа, — бухтит Тотал, и я втихаря пихаю его локтем.

— Если человечество будет продолжать потреблять энергию на нынешнем уровне, велика вероятность, что в течение следующего столетия уровень моря поднимется на двадцать футов, — добавляет Эмили Робертсон.

— Получается, что тогда все будут жить в пляжных хатках на сваях? — любопытствует Газ. — Клево! Я бы не отказался.

Пол Карей энергично замотал головой:

— Ничего клевого тут нет. Многие страны потеряют большую часть своих прибрежных территорий. Плюс, в этих затопленных районах будет уничтожен растительный и животный мир. Нарушится экосистема. Многие страны станут меньше. США лишатся значительной части Флориды, Луизианы, Техаса и многих земель на Восточном побережье. Все они окажутся под водой. Людям придется переселяться в глубь континента. Миллионы потеряют жилье и работу.

Ничего себе! Неужто дела обстоят так плохо? Может, они все-таки преувеличивают? Ну что, правда, плохого в том, что земля станет на один градус теплее? Может, тогда весь мир будет, как Гавайи или Багамы. Вот где хорошо-то! И потом, если будет теплее, можно будет больше еды выращивать. Может, в Сибири пшеница будет расти?

— А что, собственно, такое, это глобальное потепление? — интересуется Игги.

— Если обобщить, то это аккумуляция в атмосфере определенных газов, например углекислого газа, — объясняет Мелани. — Они скапливаются вокруг земли и окутывают ее, как одеялом. От этого средняя температура воды в океане и воздуха в атмосфере медленно поднимается.

— Газовое одеяло? Тебе, Газ, такое явление, поди, хорошо знакомо? — среагировал на полученную информацию Игги.

Газ усмехнулся, но нисколечки не смутился:

— А по-моему, было бы очень неплохо, если бы на свете стало потеплее. Ненавижу холод! И курток зимних больше было бы не нужно, никаких обморожений ни у кого бы не было, машины бы на обледенелых дорогах не разбивались. Люди бы деньги экономили на отоплении, а мы могли бы носить всегда только шорты. Вот сколько преимуществ!

Если бы меня кто спросил, я бы сказала, что устами младенца глаголет истина. Но меня никто не спрашивает, а, наоборот, Эмили ему возражает:

— Если бы все было так, как ты описываешь, — она улыбается, — все было бы отнюдь не так плохо. Хотя лично я люблю зиму и кататься на лыжах. Но проблема в том, что даже маленькая перемена в температуре не происходит сама по себе. За ней сразу начинаются другие. Видели когда-нибудь, как падают выстроенные в ряд кости домино? Одна упадет, и все по цепочке валятся. Так и называется: эффект домино.

— Вот и получается, — вступает Поль, — что, помимо катастрофической потери суши, даже небольшое повышение температуры вызывает экстремальные погодные явления. Уже и сейчас ураганы, цунами, землетрясения, ливни случаются много чаще, чем раньше. А все потому, что за последние сто лет температура поднялась чуть больше, чем на один градус. И засухи тоже случаются чаще, и лесные пожары.

На экране замелькали кадры, снятые в Индонезии после цунами, побережья Луизианы и Миссисипи после урагана Катрина. Нам показали фотографии пустыни, где раньше были поля, животных, умерших от того, что пересохли реки. Но, по-моему, такое случается в каждом веке. В конце концов, земля никогда не была тихой и спокойной. Испокон веку людям угрожали ураганы, наводнения и засухи. Еще до всех этих новоявленных глобальных потеплений.

— Повышение температуры повсюду влияет на растения и на урожаи, — продолжает Бриджит Двайер. — Семена всходят в среднем на десять дней раньше, цветение тоже начинается до срока. Растения, которым нужны более умеренные условия, постепенно передвигаются на север. А те, которым нужна жара, размножаются все быстрее и вытесняют остальные виды.

Я снова не вижу большой проблемы: десять дней — не бог весть какой срок. Ну и что с того?

— И что плохого в том, что?..

Тут Тотал положил лапы на стол:

— Дайте-ка мне какой-нибудь колы.

— Не давайте ему ничего газированного, — я быстро перебиваю его. — Он потом всю ночь икать будет.

— А мы никакой газировки вообще не держим, — улыбается Майкл с извиняющимся видом, — у нас только вода, молоко, чай и кофе.

— Проблема в том, что растения влияют на животных, животные в свою очередь влияют на растения, и вся мировая экосистема идет наперекосяк, — возвращается Мелани к разговору о глобальном потеплении.

— Крутится-вертится шар голубо-о-ой, — пропел Игги.

Но никто не замечает его ехидных выпадов, и Сью-Энн подхватывает вслед за Мелани:

— По оценкам ученых, по меньшей мере, двести шестьдесят видов животного и растительного мира уже начали реагировать на климатические перемены изменением миграционных ритмов и ритмов воспроизводства. Даже сегодня трудно недооценить, какой урон терпит от этого наша планета.

Клык, который все это время внимательно молча слушал, вдруг подает голос:

— Хорошо, даже если все это так, как вы говорите, какое отношение это имеет к НАМ?

Молодец, попал в самую точку. При чем тут мы?

32

Бриджит первой решилась ответить на этот заданный в лоб вопрос:

— Если честно, у вас имеются уникальные способности. Антарктика — непредсказуемое и опасное место. Но тот, кто может летать, может продвинуться дальше и рисковать больше, потому что ему легче выбраться.

— Но мы ничего не смыслим в вашей науке, — я слабо пытаюсь ей возразить. — Компьютер хакернуть — это пожалуйста. Вмазать кому хорошенько — это тоже по нашей части. Но об Антарктике мы ничего не знаем. И о глобальном потеплении тоже. И все, чему учат в школе, — тоже для нас тайна за семью замками.

Бриджит улыбается, и я опять думаю, что она больно молодо выглядит. Тоже мне, ученый! Когда она только доктором наук стать успела?

— Ничего страшного, — говорит она. — Никто не просит вас стать экспертами в одночасье. У нас есть целый ряд специальных задач и заданий, которые мы научим вас выполнять.

— Но это не единственная причина, почему вы здесь оказались. — Браен Карей до сих пор молчал и сейчас заговорил в первый раз. — Дело в том, ребята, что за вами следит пресса. Чуть только о вас где-нибудь заходит речь, люди сразу навостряют уши: читают, смотрят, следят. Если о наших исследованиях заговорите вы, все услышат.

— И что же вы хотите, что бы мы сказали? — тихо спрашивает Клык, глядя на Бриджит.

Она прямо смотрит ему в глаза:

— Что правительство должно всерьез воспринять проблему глобального потепления. Что необходимо немедленно начать развивать альтернативные источники топлива и выработать меры по сокращению выбросов газов, вызывающих парниковый эффект. Что надо предпринять все возможное, чтобы замедлить вымирание более миллиона видов животных, насекомых и растений.

— А что, если мы во все это не верим? — спрашиваю я, и Мелани от неожиданности отшатывается и часто-часто моргает. Не читала, что ли, в моей характеристике никаких замечаний про мой «трудный характер»?

— Мы никогда не попросим вас говорить ни о чем, во что вы не верите, — с жаром заявляет она. — Если вы, поработав с нами, решите, что не согласны с нашими идеями, насильно вас держать никто не будет.

— Если хотите, вы вообще можете в любой момент улететь, — торопливо добавляет Бриджит. — Единственное, почему мы решили с вами работать, это потому, что вас рекомендовала доктор Валенсия Мартинез. Я училась у нее, когда писала докторскую диссертацию. Мы после этого поддерживали контакт. И несколько дней назад она мне насчёт вас позвонила.

Теперь понятно. От каждого напоминания о маме мне становится теплее. Как это можно спокойно слышать ее имя и считать, что нет ничего особенного в том, что я ее дочка!

— Ладно, — говорю. — Нам надо подумать и обо всем переговорить. Я имею в виду, теперь всей стае решать, что нам делать.

— Конечно, подумайте. Дайте нам знать, нужна ли вам еще какая-нибудь информация. А теперь скажите-ка лучше, вы еще есть хотите? — широко улыбается Майкл.

— Мы всегда есть хотим, — честно признается Надж, а я объясняю:

— Нам нужно от трех до четырех тысяч калорий в день. И это когда тепло.

Должна сказать прямо, ученым не удалось скрыть удивление.

— Дайте подумать… Сейчас что-нибудь быстренько соорудим, — Бриджит встает и направляется к кухне.

— Спасибо, — неожиданно рассыпается Клык в благодарностях.

Смотрю, как он провожает ее до двери, возвышаясь над ней минимум на голову. Она оборачивается и весело ему улыбается. Тут-то у меня мурашки по спине и побежали.

33

Должна тебе сказать, мой все понимающий читатель, что в крошечной кухне было так тесно, что Клык едва-едва протиснулся на лавку рядом с Бриджит. В итоге они чуть не на коленях друг у друга уселись. По-моему, это уже слишком.

Надж и Газзи громко и возбужденно о чем-то болтают, но я их не слышу, потому что помимо воли прислушиваюсь к «давай-знакомиться» воркотне тех двоих голубков.

— Как это ты такая молодая, а уже доктор наук? — заглядывает ей в глаза Клык, жуя четвертый бутерброд.

С каких это, интересно, пор они перешли «на ты»?

— Мне двадцать один год. Я очень быстро кончила ЭМАЙТИ, два года за один проходила. А потом написала диссертацию в Аризонском университете. — Она задумчиво остановилась. — Я в какой-то степени понимаю, как трудно быть белой вороной. Я кончила школу в двенадцать лет. Представляешь, каково было учиться в последних классах, где все на шесть лет тебя старше. — Бриджит смущено хихикнула. — Все меня за какого-то выродка принимали. Даже родители не знали, что со мной делать.

— Да… видать, трудновато тебе приходилось, — сочувственно качает головой Клык, а мои глаза расширяются все больше и больше.

— Макс? — Мелани протягивает мне пакет с молоком. — Молока хочешь?

— Какое, к черту, молоко? — автоматически вырывается у меня. — Ой, извините… Я хотела сказать, нет, спасибо. Может, Газзи хочет — он молоко любит.

— А тебе сколько лет? — спрашивает Бриджит Клыка.

Я чуть не подавилась своей картофелиной.

— Думаю, четырнадцать. Никто из нас своего дня рождения точно не знает. Но нам кажется, что Макс, Игги и мне — примерно четырнадцать.

— А ты старше выглядишь, — пробормотала Бриджит.

Не в силах сносить это ни минутой дольше, вскакиваю на ноги. Пулей вылетаю за дверь, ухитрившись на ходу из себя выдавить:

— Мне не хватает воздуха. Пойду подышу.

Все удивленно уставились на мои лихорадочные телодвижения, и тринадцать пар глаз, включая Тотала и Акелу, не отрываются от меня до тех пор, пока я не скрываюсь из виду, выскочив по трапу на палубу.

— Макс, что случилось? — кричит мне вдогонку Сью-Энн.

Но я ее игнорирую. Несусь по палубе, дрожащей у меня под ногами от работающих внизу моторов. Едва не врезавшись в перила, в последний момент вскакиваю на узкий стальной парапет и прыгаю. В метре от воды раскрываю крылья. Отчаянно работая ими — вверх-вниз, вверх-вниз — уношусь в холодное ночное небо. Десять-двадцать секунд, и «Венди К» превращается в крошечную точку с белым завитком пара на черной поверхности океана. Становится легче. По крайней мере, хоть дышать можно.

Макс, Макс, послушай. Что происходит? В кои веки раз голос внутри моей головы — мой собственный внутренний голос. Но я себе не отвечаю. Только ловлю потоки воздуха и, оседлав их, качу на автопилоте. Глубоко дышу и думаю про глобальное потепление и про то, что делают ученые, про Клыка и Бриджит, про Клыка и про меня, про меня и про стаю.

Я даже совсем потеряла бдительность. Почти совсем.

Где-то с месяц назад мама сделала мне операцию (Она ветеринар. Согласитесь, очень уместная профессия для мамы человека-птицы). И вынула у меня из руки вживленный туда в детстве чип отслеживания. Обезумев от анестезии, я наболтала Клыку всякой ерунды. Он после этой ерундой мне пару раз в нос тыкал. Потом пару раз поцеловал. Убей меня Бог, не пойму, к чему он клонил. У меня от всего этого голова шла кругом: с одной стороны, хотелось дать волю своим эмоциям, будь что будет. Пусть бы все шло, как идет, а там видно будет. С другой — всего боюсь: с ним плохо, а без него еще хуже.

А он теперь еще строит глазки этой ученой докторше, которая на семь лет его старше.

И еще кое-что всплыло в моем сознании, пока я устало, все сокращающимися кругами возвращалась вниз, на корабль: Клык никогда, ни разу не сказал мне того, что я наговорила ему под наркозом.

34

Когда я вернулась на корабль, на палубе меня ждали все семеро ученых. У троих в руках зажаты наведенные на меня бинокли ночного наблюдения. Короткая пробежка, и я торможу на корме. Подхожу к ним. Крылья пока остывают и еще раскрыты.

— Что случилось? — спрашиваю со внезапно сжавшимся от недоброго предчувствия сердцем.

Без меня что-то произошло? Корабль атаковали? Стая? Кто-то заболел? Ранен? Я вроде старалась не выпускать их из виду, но так ушла в мысли о своей мыльной опере, что вполне могла не заметить даже выпрыгнувшего из воды на корабль громадного кита-убийцу.

— Мы просто… смотрели, — спокойно объясняет Поль Карей.

— Я вас спрашиваю, со стаей все в порядке?

— Да ничего не случилось, успокойся. Просто мы никогда не видели, чтобы кто-то летал.

— Еще бы, конечно, не видели.

— А это… приятно? — любопытствует Мелани.

Опять они пристают со своими вопросами. Еще немного и опять нос не в свои дела сунут. Я уже насторожилась и готова ощетиниться, но пока способна ответить им по-человечески:

— Очень. Лучше, чем летать, ничего в жизни нет.

Может, это, конечно, только в нашей жизни. Но мне и думать не приходится, у нас сильно ограниченное поле для сравнения: расти в собачьей конуре, подвергаться кошмарным экспериментам, удирать от погонь, быть атакованными всюду, куда не приткнешься.

— Хотела бы я… — Бриджит остановилась на полуслове и покачала головой.

— Что?

Она сильно смутилась.

— Я зоолог, как Поль. Я здесь изучаю животный мир Южного полюса. Как ученый я ужасно хочу задать тебе сотню вопросов, чтобы понять, что отличает тебя от человека. Но как человек я понимаю, как тяжело тебе будет эти вопросы слышать, не говоря о том, чтобы на них отвечать.

Я прикусила язык, чтоб не нахамить и не сказать ей что-нибудь вроде: «Почему бы тебе не спросить Клыка?»

А она, между тем, продолжает:

— Ты человек, разумный, смелый, глубоко чувствующий. Я не могу спросить птицу, что она чувствует в полете. А тебя могу. Но сам факт того, что ты можешь ответить, проанализировать свои чувства, означает, что мои вопросы будут ужасно бестактны, что я могу причинить ими боль. Так что ты прости меня заранее, а я постараюсь попридержать свое естественнонаучное любопытство.

— Желаю успеха, — усмехается Поль. — Коли ты ученый, любопытство у тебя в крови. Сомневаюсь, что его «попридержать» можно. У таких, как ты, оно все равно прорвется, придерживай его или нет.

Бриджит кивает, но по глазам видно: ей стыдно.

С такими людьми я еще не встречалась. Ученые, с которыми нас до сих пор сводила жизнь, все хотели засадить нас в клетки и понавтыкать в нас иголок. А эти, хотя и нисколько не менее любопытны, чем остальные, — совсем другие. С любопытством у них соседствует уважение к нам, они признают в каждом из нас человека и знают, что у нас, как у каждого, есть своя больная мозоль. По крайней мере, пока… Интересно, как долго это продлится?

— Я пошла в трюм, — коротко бросаю я Бриджит и направляюсь к кормовому трапу. (Заметь, мой внимательный читатель, я уже и словечки морские подцепила: «трап», «корма».)

Едва занеся ногу на первую ступеньку — лестницы здесь, надо сказать, все крутые, а ступеньки узкие, — замечаю, что Клык поджидает меня внизу.

— Что с тобой происходит? Унеслась как ошпаренная…

Он что, думает, я ему все сейчас как на духу выложу? Держи карман шире!

— Подышать захотелось, — я стараюсь протиснуться мимо него. Но он берет меня за обе руки и не дает двинуться с места. Начинать драку неохота. Поэтому я спускаю на тормозах.

— А ну говори, чего ты с ума сходишь, — он наклонился ко мне вплотную и чуть не упирается в меня лбом.

— Кто тебе сказал? Говорю же, ничего не происходит. Отстань от меня, пожалуйста.

Уж кому-кому, а Клыку пора помнить про мое упрямство.

— Макс, если бы ты мне что-нибудь объяснила…

— Что мне тебе объяснять? Про нас? Какое такое «нас», когда ты гоняешься за каждой юбкой?! — идиотка, что я такое опять ему смолола? Глаза у Клыка расширились. Какого хрена я себя выдала! К тому же Бриджит Двайер не носит юбки.

Вырываю от него руки и чувствую, что щеки у меня пылают. Мне тошно, и в голове у меня полная неразбериха. Самое любимое мое состояние.

— Макс, ты не права. — Голос у Клыка низкий и теплый, такой, от которого у меня всегда бегают мурашки. — «Ты и я», «мы», «нас» — это прочно и нерушимо, что бы ты ни думала и ни говорила.

С силой его оттолкнув, протискиваюсь мимо него и стараюсь не побежать в комнату, которую мы делим с Надж и Ангелом.

35

— Макс!

Только я переступила порог, на меня набросились взбудораженные крылатые дети. Игги и Газзи сидят на моей банке. Кроме меня и Клыка, все в сборе. Наша кабина точно бурлит энергией — хоть моторы к ней подсоединяй.

— Ну что вам? — стараюсь унять свои разгулявшиеся нервы.

— Макс, — елозит на месте Надж. — Здесь классно! Это лучше, чем ходить в школу. И уж точно лучше, чем вечно удирать от кого-то. И есть чем заняться, и занятие это интересное, и защитить нас есть кому, кормят, крыша над головой есть. Все вместе. Одним словом, здесь клево.

— Еда и крыша — это, точно, большой плюс, — соглашаюсь я.

— И дело у нас есть! Важное дело, — добавляет Газзи. — У тебя-то всегда была цель в жизни. А теперь у нас тоже будет цель. По-моему, они правильное дело делают, нужное.

— Ты думаешь? — я оглядываюсь, куда бы пристроиться. Единственное свободное место — колченогий стул у крошечного встроенного стола. Тотал растянулся на койке Ангела. Спать не спит, только время от времени тяжело вздыхает.

— Уверен!

— Мне тоже здесь нравится, — соглашается с ним Игги. — Хоть мы и набиты здесь как сельди в бочке, а все равно хорошо. И все, что они говорят, похоже, имеет смысл. К тому же мне хочется делать что-то полезное, а не просто всяких гадов молотить все время.

— Он что, заболел? — я махнула рукой в сторону Тотала.

Ангел потрепала его по черной грустно склоненной голове и сочувственно прошептала мне в ухо:

— Кажись, это все из-за Акелы.

Вдруг чувствую, что щеки у меня опять запылали — Клык входит, и я изо всех сил стараюсь не смотреть в его сторону. Но злюсь ужасно — когда только я научусь скрывать свои эмоции.

— Женщины, точнее, суки, — сама жестокость, — стонет Тотал.

— Она отказывается с ним разговаривать, — объясняет мне Газман.

— Тотал, подумай, она же вообще не разговаривает, — урезониваю я его.

— Она не только по-человечески не хочет. По-собачьи тоже не желает. И даже на универсальном языке жестов не соизволит. Она меня иг-но-о-о-ри-ру-ет!

— Любовь — это болезнь, — словно сам себе говорит Клык.

— А тебе бы лучше вообще заткнуться, — срываюсь я.

Все пять голов разом поворачиваются в мою сторону, и мне хочется провалиться сквозь землю.

— Давайте лучше о чем-нибудь интересном поговорим, — предлагаю я, делая многозначительное ударение на «интересном».

Лично я могу предложить следующий выбор тем:

a) Клык плюс Бриджит равно «болезненная заноза»;

б) Клык плюс я равно «полное недоумение» плюс «страх» плюс «болезненная заноза»;

в) миссия по спасению человечества — страшная, непонятная, трудновыполнимая и, скорее всего, важная и необходимая.

Эти, пожалуй, обсуждать пока не стоит.

д) Тотал, влюбленный в Маламутку. Это еще туда-сюда.

— Какие проблемы, Тотал?

— Она на меня не смотрит, — жалуется пес. — Я даже ее понять могу. Посмотрите, она чистопородная красавица, важная, изысканная, высокая. А я коротышка беспаспортная. Вечно в бегах, со всякими сомнительными элементами якшаюсь…

— Эй, попридержи язык! — рыкнула я на него.

— Вы сперли три тачки, — напоминает Тотал. — В чужие дома вламывались. Это на моих глазах. Про то, чего не видел, я не говорю. Плюс, нападения на…

— Ладно, хватит, — я раздраженно прерываю его перечень наших прегрешений. — Ты, главное, дружище, скажи, когда больше наших преступлений выносить не сможешь, мы тебя сразу…

Ангел обвила его шею руками, а он гордо выпятил грудь:

— Что, предлагаешь мне вас бросить на произвол судьбы? Я не предатель! Я вам еще пригожусь.

Я уже готова отбрехнуться, мол, зачем ты нам нужен. Но Надж меня перебила:

— Тотал, ты, главное, не воображай перед Акелой. Будь самим собой, но только внимательным и вежливым. Будь настоящим псом, знаешь, таким сильным и молчаливым.

Тотал, похоже, внял ее советам и задумчиво закивал.

— А теперь о деле, — Надж решительно возвращается к старой теме разговора. — Мне эти люди нравятся. И занятие их тоже нравится. Здесь, конечно, холодновато, но мое мнение такое, что надо остаться, по крайней мере, на время.

— Согласен! — орет Газ.

Они все смотрят на меня и ждут, как я на это отреагирую.

Спорить с ними о присоединении к рядам борцов с мировым потеплением мне не хочется. Да и какая разница. Крыша над головой есть, кормежка есть, и на том спасибо.

— Ладно, — говорю, — остаемся.

Они разражаются счастливыми воплями.

— Пока остаемся. А там видно будет.

36

— Тебе нужна куртка, — говорю я Тоталу на следующий день. Мы стоим на верхней палубе, и он дрожит от холода. Для нас у ученых была вся экипировка — парки, носки, сапоги, перчатки. Они даже не возражали, чтобы мы на спине сделали в куртках длинные прорези для крыльев.

Тотал печально смотрит слезящимися от ветра глазами на бескрайнее море.

— Акела не носит куртку, — говорит он, стуча зубами.

— Тогда иди вниз, пока не пришлось сбивать у тебя с носа сосульки.

С достоинством повернувшись, он неторопливо трусит к трапу и… прыгает вниз через три ступеньки.

— Никак не могу привыкнуть к вашей говорящей собаке. — Ко мне подходит Мелани. — И даже к тому, что вы летаете.

Она дружелюбно улыбается и возвращается к своему журналу наблюдений.

— Что это у тебя?

— Запись ежедневных метеонаблюдений. Температура воздуха, атмосферное давление, температура воды. Направление и скорость ветра. Волнение моря.

Она листает журнал, показывая мне месяц за месяцем тщательные записи и старательно расчерченные графики погодных условий. Хорошо, конечно, что кто-то за всем этим следит, но меня бы на четвертый день можно было бы выносить.

— Ты бы посмотрела на их компьютеры, — подбегает Надж. — Классные. Просто ништяк! Там можно посмотреть, какой станет Земля через пятьдесят лет. Или что случится, если будет землетрясение. Газзи только что смоделировал цунами в Лос-Анджелесе.

— Здорово! А что делают Клык с Игги?

— Обыгрывают Брайена и Бриджит в покер, — отвечает Надж, как будто резаться в покер — самое нормальное дело на исследовательском судне в Антарктике.

Но у Мелани брови лезут вверх.

— А Ангел?

— Она уже тридцать баксов выиграла.

Прошу принять во внимание небольшую подсказочку: не стоит играть в покер с ребенком, который умеет читать мысли. Ничего, проиграют ей пару раз и быстро научатся.

— А ты здесь давно? — спрашиваю я Мелани от скуки.

Вообще-то, обычно я к людям с вопросами не особенно лезу, потому что а) не слишком им доверяю, б) мы обычно слишком быстро сматываемся, чтобы тратить время на расспросы и в) они чаще всего стараются нас укокошить. Так что чего с ними разговаривать? Единственные люди, которых я люблю, это моя мама и моя сводная сестра Элла.

— Пять лет. Я стала членом этой Антарктической команды пять лет назад. — Зажав маленькую пластиковую бутылку в железной клешне, Мелани опускает ее на веревке за борт. — Но только не постоянно. У нас частное финансирование. Случается, что деньги кончаются, и приходится выкручиваться.

Теперь ее очередь расспрашивать:

— А вы давно в бегах? Доктор Мартинез предупреждала, что надо быть особенно осторожными и следить за вашей безопасностью.

Решаю, что не будет особого греха, если я скажу ей всю правду:

— Мы живем сами по себе уже два года. А бегаем от преследования… где-то месяцев шесть… Не знаю точно, кажется, что уже сто лет.

Она сочувственно качает головой.

В этот момент на палубу вылезает Ангел, распихивая по карманам пачку купюр:

— Смотрите, киты!

37

— Чего?

Ангел кивает на океан:

— Киты! Мне всегда хотелось на них посмотреть.

Мелани достает образец воды:

— Ага, думаю, они тут могут скоро появиться. В этом регионе восемь различных разновидностей китов.

— Не скоро, а сейчас. Мы их сейчас увидим! — Ангел перевешивается через перила.

Мелани улыбается:

— Потерпи, они обязательно скоро появятся.

— Да нет же. Они уже здесь, — показывает Ангел на воду. — Им любопытно, что такое наш корабль. И еще они думают, что он ужасно воняет.

— Что… — не успевает спросить Мелани, как из воды выпрыгивает громадина, какой я в жизни не видала.

От неожиданности я ойкнула. Передо мной близко-близко, может, футов сорок от корабля, встала серо-черная кожистая стена, практически полностью закрывшая мне горизонт. Тело кита выросло из воды где-то на две трети и тут же плюхнулось обратно в океан со страшным плеском, чуть не перевернувшим нашу посудину.

Ангел улыбнулась.

— Это был горбатый кит. Горбатые киты — самые энергичные из китов. Они акробаты — ужасно любят попрыгать. Значит, ты думаешь, он любопытствует, кто мы такие?

— Это ОНА. — Ангел рассеянно поправляет Мелани. — ЕЙ любопытно. Но их там в глубине много.

Поль Карей сходит с капитанского мостика:

— Вокруг нас стая горбатых китов. Я только что засек их эхолотом.

Ангел с сожалением на него посмотрела, но промолчала.

— Как-то не верится, что они такие огромные. Сколько же их там? — спрашиваю я ее.

— Трудно сказать, — она задумалась. — Они все думают одновременно. Может быть, двадцать пять.

Мелани недоверчиво морщит лоб, а Поль только пожимает плечами.

— Там есть маленькие китята, — говорит Ангел. — Они хотят подплыть поближе, но их мамы не пускают. Взрослые киты знают, что кораблю здесь не место, потому что он сделанный, а не природный. Но они не сердятся. Им просто любопытно.

Поль посмотрел на Ангела:

— Ты любишь придумывать истории о том, что видишь? — Голос у него дружелюбный, и он совсем не пытается ее обидеть.

Ангел серьезно на него смотрит:

— Я ничего не придумываю. Ой! — Она поворачивается, и две секунды спустя еще один кит выпрыгивает из воды, даже выше и ближе предыдущего. И снова плюхается в воду. Смотреть на это ужасно интересно.

— Он перед нами воображает, — комментирует Ангел. — Настоящий подросток.

Мелани трогает ее за плечо:

— Похоже, мы чего-то не понимаем.

— Я не просто странная маленькая девочка, — говорит Ангел Полю, у которого слегка отвисла челюсть. — Вернее, я и есть странная девочка, но совсем не в том смысле, в котором вы думаете.

— Я не думаю, — начинает было Поль, но Ангел его останавливает.

— Вам должны были сказать или в каких-нибудь моих файлах должно было быть написано, что я слышу, что люди вокруг меня думают.

Ангел с сожалением похлопала себя по карману с выигранными в покер деньгами. Видимо, ей стало или совестно, или жалко, что больше покерный трюк с этой командой не пройдет.

— И не только люди, звери тоже. Я услышала, что думают киты, и вышла на них посмотреть.

Поль и Мелани потеряли дар речи.

Пора привыкать, с кем имеете дело, уважаемые коллеги.

38

Плыть три дня на «Венди К» из Аргентины в Антарктику было трудно. Сами на крыльях мы бы долетели часов за пять. Пару раз в день мы отправлялись в долгие полеты над океаном. Воздух был холодным, но не холоднее, чем на высоте в двадцать пять тысяч футов. Там тоже много ниже нуля. Оказалось, что холод в полете нам нипочем. А вот стоять на палубе — мороз до костей пробирает.

Тотал в конце концов сломался и согласился на маленькую пуховую куртку. Акела, когда была щенком, носила ее в холода ниже восьмидесяти градусов по Фаренгейту.

— Вижу землю! — вопит Газман с пятисотфутовой высоты. Там вдали, куда он показывает, виден как будто плывущий в океане белый остров.

Майкл Папа прищурился, вглядываясь за горизонт:

— Его скоро должно стать видно. Здесь воздух чистый и видимость отличная.

— Нам он уже и сейчас виден, — объясняю я ему. — У нас очень хорошее зрение, по-настоящему орлиное.

Он кивает, переваривая новую информацию, и я снова замечаю тот почти что завистливый взгляд, который время от времени бросают на нас все ученые. Раньше нашим способностям никто не завидовал. Оказывается, это даже приятно. Наверное, примерно так чувствует себя капитан победившей футбольной команды или королева красоты.

— Только почему-то мне кажется, что он серый. Странно, я думала, что все покрыто снегом? — спрашиваю я Майкла.

— Практически все. Но вдоль берега и на некоторых островах в океане есть тонкие полосы голых скал — там ледник оторвался от основной массы. А потом здесь ведь сейчас лето — в Южном полушарии все наоборот — поэтому льда и снега не так много, как обычно зимой.

— Я еще вижу красные дома.

— А я пока ничегошечки не вижу, — с сожалением качает головой Майкл. — Но ты права. Дома здесь обычно красят в красный или в ярко-зеленый цвет, чтобы они выделялись как можно больше.

— Чтобы их в снегопад, что ли, можно было заметить?

— Примерно так. Только снегопад здесь — это когда ураганный ветер носит по земле снег и лед. А новый снег здесь почти никогда не выпадает.

— Ужасно странно.

— Что странно? — спрашивает Клык, и я подпрыгиваю, неожиданно услышав его голос. Я обычно всегда слышу его шаги, а тут совсем не заметила, как он подошел. Последние два дня я его избегала. Держусь от него подальше и только со стороны наблюдаю, как он и Бриджит Двайер создают свое «общество взаимного восхищения». Если честно, она с ним не кокетничает, но они все время что-то делают вместе, и я только и вижу, как они то перед компьютером вместе усядутся, то над одной картой наклонились. И от этих идиллических картинок у меня в животе начинаются колики и сжимаются зубы и кулаки.

— Странно то, что здесь не идет снег, — спокойно отвечаю я ему, — и вообще мало осадков.

Клык кивает:

— Бриджит говорит, что здесь очень сухой воздух. Что практически нигде на земле суше не бывает.

— А как вам понравится предложение сойти с корабля? — спрашивает вдруг Майкл. — Рады, наверно, будете? Те красные дома — это станция Лусир. Мы там собираемся сделать остановку. К ним даже туристы каждый год приезжают.

— Я не знала, что нам еще с кем-то придется встречаться. — Не скажу, что совсем расслабилась на «Венди К» с нашими учеными, но я уже к ним привыкла. Думаю, что более спокойно я ни с кем и нигде себя чувствовать не буду. Поэтому начинать все по новой с какими-то новыми людьми мне совершенно не хочется. Особенно после взрывной пиццы в Вашингтоне.

— На Лусире постоянно живут и работают двенадцать семей, — успокаивает меня Майкл. — Всего сорок человек.

Мы с Клыком переглядываемся. Пора снова быть настороже.

39

Стихотворение, написанное Максимум Райд

Белый цвет — цвет маленьких кроликов

с розовыми носами;

Белый — цвет облаков в голубом небе;

Белый цвет — цвет мороженого в вафельной трубочке

И цвет ангельских крыльев и крыльев Ангела.

Белый цвет — цвет новых носков,

никем никогда не надеванных,

Только что вынутых из упаковки;

Белый — цвет хрустящих простынь в дорогущем отеле.

Белый цвет — цвет всего, что только видит глаз

на необъятные мили вокруг,

Если ты оказался случайно в Антарктике, спасая мир,

но не уверен, что справишься с этим.

Потому что, если увидеть еще хоть что-нибудь белое —

даже белый хлеб или чужое белье на веревке,

или даже счастливую белозубую улыбку,

то совершенно лишишься рассудка и начнешь

вечно толкать по Нью-Йорку тележку из супермаркета,

полную пустых консервных банок,

тихо что-то себе под нос напевая.

Это мое первое в жизни стихотворение.

Не Шекспир, конечно, но лично мне нравится.

Мы причалили на станции Лусир рядом с несколькими другими кораблями и буксирами. Прямо перед пристанью красные металлические здания на сваях.

— Они нас ждут, — говорит Сью-Энн, показывая на ближайшую конструкцию. — Пошли, познакомимся, и они покажут нам гостевые комнаты.

— Ладно, пошли, — я скрипнула зубами, и хлынувший в кровь адреналин запускает в душе и теле боевую готовность.

Здесь никакой зелени: ни деревьев, ни кустов, ни травы, ни сорняков. Здесь нет ни тротуаров, ни мусора, ни небоскребов, никаких машин. Этот населенный пункт совершенно не такой, как те людские поселения, которые мы видели когда-либо прежде. Внезапно выражение «полярная противоположность» обретает новый смысл.

— Здесь все равно что на Луне, — восхищенно говорит Надж. — Так чисто, просто стерильно.

— Мы исследователи! Мы увидим то, чего никто никогда не видел!

Что приводит Газзи в такой восторг, и что он надеется здесь увидеть — ума не приложу.

Гляжу на свою стаю. Все они немножко нервничают и сильно возбуждены. На корабле с командой ученых они чувствуют, что в их жизни есть настоящая цель. Важнее и нужнее, чем убирать свою комнату, нести дозор или добывать пропитание. И не важно, сочинили ученые эту цель, чтобы посеять у населения ненужную панику, или нет. Мои ребята считали, что они могут помочь человечеству. Совершенно очевидно, им необходимо навсегда забыть, что еще три недели назад мы сражались за свои жизни. Не понимаю, почему дети хотят ТАКОЕ забыть?

И вот еще, что меня беспокоит: если им здесь так хорошо, очень-очень хорошо, пойдут они снова за мной, когда придет время улетать? Потому что, что бы здесь ни происходило, как бы мы ни были здесь полезны, нам, в конце концов, все равно придется улетать. Мы всегда отовсюду улетаем.

Такой вот, дорогой читатель, у Макс трезвый взгляд на мир. Нравится тебе он или не нравится, это другое дело.

Игги с Клыком отвернулись от станции и смотрят на бесконечное белое пространство. На фоне белого снега Клык похож на статую, высеченную из черного мрамора. Он поворачивается и подзывает меня кивком головы.

— Господи, все совсем белое, куда ни глянь, — я прыгаю на месте, стараясь согреться.

— Ага, — откликается Игги странным голосом.

— Твоя слепота, Иг, здесь большого значения не имеет, — говорю я ему. — Здесь смотреть все равно не на что. Все белое — сплошные острые белые зубцы.

Клык дотронулся до моей руки, я гляжу на него, а он кивает на Игги.

— Я знаю, — говорит Игги. — Я вижу.

40

Смотрите, у меня есть теория. Может, это, конечно, абсолютная ерунда, но мне кажется, что полное отсутствие цвета имеет какое-то отношение к тому, что слепой парень вдруг стал видеть.

То, что он видит, это точно. Я помахала рукой у него перед носом, и он заморгал и дернулся назад.

— Ты что, спятила? — накинулся он на меня.

Челюсть у меня отвисла. Я недоуменно перевожу глаза с него на Клыка и обратно — с Клыка на него. Потом вижу, как Иг улыбается как никогда широко, от уха до уха. Мне хочется запрыгать от радости, взвиться в воздух и закружиться балериной, чего — уверяю тебя, дорогой читатель, — я никогда не делаю.

— Что происходит? Какие новости? — к нам подруливает Газзи.

— Игги видит, — говорю я, сама не веря своим словам.

Игги радостно поворачивается посмотреть на Газмана, мгновенно нахмурившись, замирает и как сумасшедший начинает тереть глаза.

— Прошло… Ушло… — признается он упавшим голосом.

— Что?

— Ты мог видеть? — спрашивает Газ.

С низко опущенной головой Игги отворачивается. Тяжело вздыхает и тут же выпрямляется:

— Нет! Я опять вижу! Я снова вижу белые горы!

Вот и получается, что Игги может видеть БЕЛИЗНУ. Очертания утесов и льдин, редкие серые скалы, торчащие из-под снега. Линию горизонта, где белая земля сливается с небом. А когда он поворачивается к серому океану и скалистому берегу — все разом исчезает.

Так мы стоим и глазеем, как Игги смотрит на белое пространство. В конце концов я совершенно окоченела:

— Мне холодно. Пошли внутрь.

Станция Лусир — это примерно пятнадцать металлических строений на стальных сваях. Некоторые из них, те, что один за другим взбираются на прибрежный холм, соединены друг с другом, как ступени гигантской лестницы. Другие поодиночке стоят на отшибе. Почти под каждым припаркованы мотосани и снегоходы.

Взбираемся по лестнице, и Игги снова приходится держаться за край моей куртки и сосредоточенно прислушиваться к звуку шагов и малейшему шороху вокруг. Я спиной чувствую его разочарование.

Входная дверь этого строения ведет в предбанник, или сени. Там мы снимаем куртки и только тогда проходим дальше в следующие двери, ведущие в саму станцию.

Знакомимся с новыми учеными, которые здесь живут и работают. На их любопытные взгляды и немые вопросы стараемся не обращать никакого внимания.

Нам показали гостевое помещение. Оно в отдельном строении. Маленьком, но удобном и уютном. В одной комнате сплошные койки в четыре этажа, крошечная гостиная, кухня, еще меньше, и ванна.

— Эй, — Бриджит стучит в нашу дверь. — Хотите посмотреть на пингвинов?

— Мы-то, конечно, хотим, — с горечью откликается Игги. — Только скажи им, пусть встанут на белом фоне.

Мы с Клыком переглядываемся. У нас почти у всех недавно проявились новые способности. Может, настала очередь Игги? Может, вернувшееся зрение будет его новой способностью?

И еще один вопросик: Когда начнется наше хваленое спасение мира?

41

Ассистент Обер-директора отрывается от компьютерного монитора:

— Мутанты прибыли на станцию. Все идет по плану.

Обер-директор кивнуть не может — вместо этого он моргает:

— Они все вместе? Вы уверены, что никто из них не остался на корабле?

— Никто, сэр. — Ассистент показывает на экран и нажимает кнопку. На мониторе тут же появляется несколько мутное изображение шестерых крылатых детей, гуськом марширующих по ледяной равнине к домикам станции Лусир. Потом экран разделяется пополам и на второй половине возникает фотография, снятая в камбузе «Венди К». Ассистент быстро увеличивает изображение детей, идущих к станции, и сравнивает их с лицами на фотографии. Совпадение стопроцентное.

— Все шестеро на месте, сэр.

— Прекрасно, — говорит Обер-директор. — Пошлите сообщение нашему резиденту, чтобы действовал согласно существующим указаниям.

— Слушаюсь, сэр. Будет исполнено. — Ассистент поворачивается обратно к компьютеру.

Обер-директор посылает мысленный приказ, и мгновение спустя открывается дверь. В кабинет вваливается колоссальное существо, чуть ли не семи футов ростом и трехсот пудов весом.

— Это ты, Гозен? — спрашивает Обер-директор.

Ассистент в своем кресле одеревенел от страха. Если от присутствия солдат его просто мутило, то этот монстр неизменно приводит его в содрогание. Он не только нечеловечески огромен, его человеческое лицо приляпано на тело Франкенштейна. Сияющая изогнутая металлическая пластина покрывает верхушку голого черепа там, где не удалось нарастить кожу. Одна рука на фут длиннее другой, а в пальцы на ней вставлены стальные шипы. Другая рука, серо-зелено-синяя, как будто в нее никогда как следует не поступала кровь, неимоверно жилистая и мускулистая — результат введения гормона человеческого роста прямо в мышечную ткань.

Лицо у него вполне человеческое, но стоит только этому чудищу заговорить, как на челюстях под кожей четко проступают винты и болты. Всего пару дней назад ассистент видел, как Гозен схватил на лету птицу, свернул ей шею, просто так, от нечего делать, и отбросил прочь легкое, пестрое тельце. Совершенно непонятно, есть ли у него какое-нибудь, пусть хоть слабое, понятие о добре и зле. Кажется, единственное, чем он наделен, это неимоверной силой. Больше ничего в него не заложили и не запрограммировали.

— Гозен, — чудовище подходит к креслу, внимательно и почтительно внимает словам Обер-директора. — Пора готовить твои отряды. Подходит время начинать операцию захвата.

— Есть, мой повелитель, — откликается Гозен, не двигаясь с места, голосом диктофона, у которого садятся батарейки.

Ассистента бросает в холод.

42

Как выяснилось, спасение мира началось сразу на следующий день.

Если ты, дорогой читатель, сомневаешься, что игра с пингвинами может иметь какое-то отношение к предотвращению апокалипсиса, нестрашно. Я тебе сейчас все объясню.

— Смотрите, смотрите! Я пингвин, — кричит Ангел. Валится на живот и стремительно несется вниз по крутому снежному склону. Внизу ее поджидают двадцать хлопающих крыльями императорских пингвинов.

— Теперь я! — Газзи не дожидается, когда Ангел отойдет в сторону, и с безумным кудахтаньем бросается съезжать с горы. Врезается в Ангела, Ангел врезается в пингвинов, которым, конечно же, следовало бы быть повнимательнее. Две большие тяжелые птицы валятся как подкошенные, и одна из них наваливается прямо на Газзи. Из него мигом вышибает дух — мне слышно это даже там, где я делаю записи моих научных наблюдений.

Приведу здесь, к слову, образец моего вклада в науку.

Место: Станция Лусир, Антарктика.

Дата: Напомните мне заполнить эту графу позже.

Время: Трудно сказать. Здесь сейчас полярный день, солнце не заходит, а свои часы я сто лет назад отдала в заклад.

Объект наблюдения: императорские пингвины.

Количество: Двадцать семь взрослых птиц. Самцов от самок на глаз не отличишь, а брюшные складки у них рассматривать я не полезу. Двенадцать здоровых активных птенцов. Пять детей породы Авиан-Американ.

Размер: Пингвины на удивление большие, высотой примерно четыре фута. Плотные и, судя по тому как Газзи крякнул, когда один из них на него шлепнулся, тяжелые. На мой взгляд, взрослые крупные птицы весят пудов шестьдесят.

Состояние птиц: Здоровые и здоровенные. Крупные и тяжелые. Им-то, точно, холод не страшен — жирненькие.

Занятия и активность: Катаются с горок, развлекаются. Время от времени ныряют в ледяную воду и выпрыгивают, как хлеб из тостера. Вынырнув, пахнут рыбой. Один отрыгнул кусок кальмара прямо на Иггин ботинок. Хорошо, что Игги пока опять не видит. А меня чуть не стошнило.

— Как продвигаются записи? — интересуется Брайен Карей, подъехав к нам на мотосанях. Сегодня ужасно холодно, и он и Сью-Энн собирали данные экстремальных метеоусловий. Кстати о холоде, спасибо, мамуля, удружила.

Сью-Энн смотрит на выпрыгивающих из воды пингвинов и хохочет — один за другим вся стая, как по команде, солдатиками навытяжку стремительно выскакивает из воды.

Внезапно из-под воды вылезает огромное существо, хватает Сью-Энн за щиколотку и снова, вместе с ней, ныряет в ледяные глубины.

43

— Морской леопард! — кричит Брайен, побросав журнал и все свои измерительные инструменты, он рванулся к воде. — Бегите за помощью! Ведите Поля и остальных! Скорей!

Голова Сью-Энн на мгновение показалась над водой, дикий крик, как ножом, резанул морозную тишину, но леопард тут же уволок ее обратно под воду. Тюлень был огромный — одна голова размером с арбуз. А голова у морских леопардов, по сравнению с телом, просто крошечная. Челюсти с острющими зубами намертво ухватили ногу Сью-Энн.

— Ну-ка, быстро, бегом! — командую я Газзи. Он в оцепенении уставился в воду. Там внизу барахтается что-то темное, а ледяные края проруби медленно розовеют.

Я еще раз кричу:

— Не зевать! Бегом, все вместе, быстро на станцию!

Немедленно, без разговоров, Газзи хватает Игги, и вместе с Надж и Ангелом они припускают на станцию, скользя и спотыкаясь на снегу. Мне слышно, как Газзи отчаянно зовет на помощь.

— Он будет ее молотить под водой об лед, пока она не умрет, — в отчаянии говорит Брайен, наклоняясь над острым краем проруби.

— Сью, держись! — кричит он ей, когда в следующий раз она показывается над водой, судорожно глотая воздух.

Брайен беспомощно оглядывается на станцию и тут же принимается орать и махать руками на снова всплывшего морского леопарда. Самому ему прыгать в прорубь на выручку бесполезно. Его или безвозвратно затянет под лед, или тюлень прикончит вместе со Сью-Энн.

— Клык, давай вверх! — Я разбегаюсь и раскрываю крылья. Клык у меня за спиной, и мы зависаем над водой, стараясь поймать нужный момент. По темной, почти десятифутовой тени определяем, что тюлень пока еще близко к поверхности.

— Хватай ее, как только она снова покажется над водой, — кричу я Клыку, и он решительно кивает в ответ.

Готовые в любой момент броситься вниз, кружим в шести футах над прорубью. Спасательная команда — во главе Поль с гарпуном — уже несется на выручку.

— Давай! — показываю вниз. Тень становится темнее, и тюлень всплывает на поверхность. Сью-Энн у него в зубах. Глаза у нее закрыты, а тело обмякло. Мы с Клыком обрушиваемся на прорубь.

Клык изо всех сил поддает тюленю ногой по змееобразной голове, а я обеими ногами пинаю его гладкую выгнутую спину. Он в удивлении распрямляется и задирает голову глянуть, велика ли опасность сверху. На секунду разжав челюсти, морское чудище издает громоподобный рев. Воспользовавшись моментом, мы с Клыком, один за мокрую куртку, другой за руку, подхватываем Сью-Энн и отчаянно бьем крыльями, стараясь подняться с ней в воздух. Тюлень снова ревет и щелкает зубами в инче от моей ноги. Поздно — опоздал.

Мы уже вне опасности. Под нами земля. Крепко держим Сью-Энн, проносимся над головами ошеломленных спасателей и летим на станцию, прямо к зданию станционной больнички. При посадке неуклюже скользим по снегу. Куртка Сью-Энн уже заледенела и обросла сосульками. Ее рваные брюки насквозь пропитаны кровью. Не знаю, жива ли она, или мы вырвали у морского леопарда только ее мертвое тело.

Двое мужчин бегут к нам из больнички с носилками и опускают их на лед рядом со Сью-Энн. Один из них, нащупывая пульс, прикладывает палец к ее шее. Другой готовится переложить ее на носилки. Вдруг он хмурится:

— Что? Что это?

Тем временем часть команды уже собралась вокруг. Один из санитаров осторожно дотрагивается до ноги Сью-Энн там, где ее разодрал тюлень, и отодвигает в сторону лохмотья штанины. Поль с сипом судорожно заглатывает воздух, а мои зрачки сужаются. Из рваной окровавленной раны торчит путаница вживленных глубоко в мышцы тончайших проводов.

— Что это такое, может мне кто-нибудь сказать или нет? — настойчиво допытывается Поль. — Кто-нибудь что-нибудь об этом знает?

Второй санитар поднимает голову:

— Командир, у нее пропал пульс. Я констатирую смерть.

С криками: «Она жива? Жива?» — подбегает остальная команда, и все благодарят нас на разные голоса:

— Вы просто герои!

— Молодцы!

— Даже не верится, что вы вырвали ее от тюленя!

— Спасибо вам!

Но, глядя на наши лица, все постепенно затихают. Мы с Клыком отступаем на шаг, чтобы всем было видно Сью-Энн. В глазах у каждого шок и недоумение. Вряд ли они тут все первоклассные актеры. А значит, никто из них не подозревал, что Сью-Энн — подсадная утка. Здесь все думали, что она — одна из нас. А оказалось — одна из ТЕХ.

Поль виновато смотрит на нас и в негодовании приказывает своей команде:

— Брайен, немедленно просмотреть компьютер Сью-Энн. Все файлы. Обыщите ее комнату.

Слезы текут по щекам у Мелани.

— А вы все, — поворачивается к нам Поль, — быстро в дом и подальше от чужих взоров. Остальным обыскать гостевые помещения на станции и «Венди К» прочесать до нитки. Смотреть, где могут быть установлены скрытые видеокамеры. В наших рядах был предатель.

44

Как и предполагалось, добавка антифриза к смазке суставов оказалась эффективной. Гозен просигналил своему подразделению команду «на выход», одновременно включая внутренний счетчик, определяющий наличие каждого солдата.

Один за другим по металлическому скату, приставленному к брюху самолета, солдаты мерным шагом сошли на плотно утрамбованный ветром и временем снег. Их ноги мгновенно акклиматизировались в условиях новой поверхности — пружины и балансировочные грузы автоматически скомпенсировали скользкое и проседающее покрытие.

Все подразделения в наличии.

Перво-наперво следует построить укрытие. Команда самолета сбросила на снег их снаряжение, сходни убрали, люк закрылся, и моторы взревели, готовые поднять самолет в обратный перелет.

— Немедленно найти тент-укрытие, — командует Гозен трем солдатам. — Идентифицировать среди снаряжения и установить в надлежащем месте.

Подразделение беспрекословно повинуется и мгновенно определяет большой ящик, накрепко обвязанный пластиковой веревкой. Развязав его, солдаты достают из него самонадувающуюся теплоизолированную палатку. Дергают за пару веревок, и вместительная полярная палатка вырастает как из-под земли.

Беззвучно солдаты находят трехфутовые болты, чтобы закрепить конструкцию ко льду. Так ее не снесет даже ураганными порывами ветра. Внутри ни обогревателя, ни коек. Но это не проблема. Все равно солдаты — не только не люди, но даже не являются живыми организмами.

Первое задание выполнено.

Следующая пара солдат готовится отрапортовать.

— Да? — Голос Гозена гораздо менее механический, чем у его предшественников из предыдущего поколения. Запрограммированные человеческие интонации сильно его смягчили.

— Командир, возникла проблема. За последние пять часов от одной из связных не поступило ни одного сигнала. Камеры наблюдения показывают, что она была атакована. Считаем, что связная демонтирована и погибла.

Гозен остановился и включил внутренний анализатор. Результат анализа показал:

а) операция может продолжаться на основе уже имеющейся информации;

б) необходимо доложить Обер-директору обо всем, что известно о данной связной;

в) следующие шаги определятся согласно новым возможностям.

Проявление новых возможностей, очевидно, не заставит себя долго ждать.

Его задача — уничтожить опасных мутантов. Обер-директор не пояснил, ни как именно, ни каковы временные рамки задания, ни должно ли выполнение задания доставить ему удовольствие.

Иначе говоря, задание поставлено максимально широко.

— Немедленно всем в укрытие! — командует Гозен солдатам.

Теперь надо только ждать.

45

Вы читаете блог Клыка. Добро пожаловать!

Вы посетитель номер 545,422.

Сегодняшняя тема — странности мира внизу.

Вы все знаете про странности нашей жизни: крылья, побеги-погони и все такое прочее. Поэтому, думаю, вам трудно представить себе, что в ней еще может найтись место чему-то удивительному. Мы и сами не перестаем дивиться происходящему.

Вот короткий перечень всяких недавних любопытных явлений и событий.

1) Игги может видеть. Точнее, то может, то нет. Он видит только, когда все нормальные люди слепнут от снега. Макс решила на всякий случай причесываться почаще, а то он увидел ее и ругался.

2) Мы летали со снежными куропатками. Это очень красивые белые птицы, размером не больше голубя. Их здесь очень много. Они сама чистота (не смейтесь, я не впал в пафосный тон). Если бы Ангел была стопроцентной птицей, она была бы такой снежной куропаткой. А Газман был бы страусом эму.

3) Забавные столкновения с пингвинами произошли во время катания со снежных гор на пузе. Известно ли вам, что, если пингвина внезапно напугать, он начинает рыгать. Мне теперь известно. И еще мне известно, как отвратительно выглядят и воняют наполовину переваренная в пингвиньем желудке рыба, криль и кальмары.

4) Макс и я совершили рискованную спасательную операцию. К несчастью, спасенный человек оказался подсадной уткой. Не перепутайте с утками, ни с дикими, ни с домашними. Во-первых, они здесь не водятся, а во-вторых, обидите птичек, причислив к ним шпиона. По всей вероятности, он висел у нас на хвосте всю последнюю неделю. Так что теперь мы находимся в смертельной опасности. Как и всегда.

К счастью, спасенный шпион не выжил. Думаю, что теперь доносы его прекратились. Но пока что, если кто строит против нас свои зловредные козни, знайте, вы за это еще поплатитесь.

Теперь хочу вам сказать, что мы в Антарктике. Работаем с учеными, ведем наблюдения за признаками глобального потепления. Если «глобальное потепление» звучит для вас обнадеживающе, мол, пальто больше носить не надо, то вы ошибаетесь. Земле и всему живому на ней абсолютно необходимо, чтобы климат не изменялся. Иначе — кранты. Придется смиряться с неизбежными потопами и наводнениями, цунами, вымиранием животных и растений в неслыханных масштабах, засухами, голодом и другими неимоверными бедами.

Однако, если вы предпочитаете, чтобы все это происходило пореже, очевидно, что мы должны что-то делать, изменить наши привычки, нашу зависимость от нефти, газа, угля и от мясных продуктов тоже.

Какие вопросы?

Али, Ю-ю, Ариель и Робин Бернстейн из Палм-Бич пишут:

Чего плохого в мясе? Что, гамбургеры тоже нельзя?

Значит так, Али, Ю-ю, Ариель и Робин Бернстейн. Спасибо, что спросили. Вопрос хороший.

Лично я обеими руками голосую за гамбургеры. И за стейк, и кебаб, и тушенку. Говядины мне всегда давай да побольше.

Но вот что рассказала мне одна очень клевая ученая, и даже доктор наук Бриджит Двайер. Она говорит, что скот наносит климату даже больший урон, чем машины. Во-первых, скот выделяет огромное количество метана и других газов, вызывающих парниковый эффект. Даже больше, чем наш Газман. А это, согласитесь, что-то. Плюс, для производства одного пуда мяса требуется скормить скоту примерно четырнадцать пудов зерна. Это энергетически невыгодно. Не говоря уже о вырубке лесов под пастбища, про воду и т. д. и т. п. Пожалуй, если все это сложить вместе, придется задуматься про гамбургеры и стейки. Что скажете на это, Али, Ю-ю, Ариель и Робин Бернстейн?

Клык

БиттерГамми из Хоншу пишет:

Кончай проповеди, мужик. Если мне охота лекцию послушать, я пойду в школу.

Похоже, БиттерГамми, тебе срочно надо в школу. Постарайся там не спать.

Клык

МинкиПудин из Сиднея пишет:

Клык, я очень скучаю в пресе пра вас давно нечаво нет я даже валнуюсь. Ваш поклонник номер 1.

МинкиПудин, за нас не волнуйся. У нас все хорошо. На самом деле, так хорошо давно не было.

Клык

Скромная девчонка из Сиэтла пишет:

Дорогой Клык,

Я писала тебе в прошлом месяце. У тебя есть подружка?

Скромная девчонка, советую тебе обращать внимание на представителей одного с тобой биологического вида. Но все равно спасибо.

Клык

На сегодня все. Мне пора. Меня ждут документы о глобальных катастрофах, беседы с учеными и обед. Не думаю, что из говядины.

Клык

46

— А куда мы теперь направляемся? — спрашивает Надж.

Мы летим, разрезая чистый холодный воздух.

— Никуда. Просто посмотреть на местность, — объясняю я. — Получить, так сказать, общую картину.

С тех пор как оказалось, что Сью-Энн шпионка и предательница, я снова стала экстраосторожной. Вот и решила оглядеться да посмотреть, не окажется ли где рядом трейлер с надписью «Гады» на крыше.

Клык молчит. Летит немного в стороне, сам по себе. Слегка накреняю крыло и подруливаю к нему поближе. Отношения наши теперь странные. Мне жалко тех прошедших дней, когда все было просто, когда мы друг друга поддерживали без оглядки, без вопросов и споров. Когда все между нами было понятно без обсуждений.

— Надо полагать, что Сью-Энн посылала кому надо донесения о нашем местонахождении?

Он согласно кивает:

— Бриджит старается залезть в ее компьютер за более подробной информацией.

Опять эта Бриджит. Сколько можно.

— Лучше бы Надж попробовала. — Я стараюсь не показывать раздражения.

— Ага, если у Бриджит не получится, попросим Надж.

— Давайте полетим вон там, над островами, — кричит на лету Газзи. — Там на одном острове вулкан в середине. Вообще-то весь остров — вулкан.

— Давайте.

Мы плавно заворачиваем по большому кругу налево и оставляем позади огромную ледяную пустыню континента. Снова размять крылья и вдохнуть свежий морозный воздух — настоящее блаженство.

— Я опять ничего не вижу, — огорченно жалуется Игги, и Тотал нервно заелозил у него на руках:

— Может, мне лучше с Клыком лететь?

— Чего ты паникуешь? — раздражается Иг. — Я летаю не хуже, а направление чувствую даже получше, чем некоторые.

— Смотрите, как вон там классно! — показывает Газман вниз, на остров под нами.

Материк остался позади. Теперь мы над круглым островом. Кажется, что у него посередине дырка, а сбоку маленький надрез бухты. Начинаем серию витков на снижение. Я, конечно, не теряю бдительности, но, похоже, там никого.

— Там в середине вода. Это где вулкан извергался, — объясняет Газзи.

Спускаемся все ниже и ниже. Никакой опасности не видно. По крайней мере, здесь не опасней, чем где бы то ни было в другом месте.

— Термальные воды! — я влетаю в столб теплого плотного воздуха. Представьте себе, оазис летнего блаженства среди антарктической стужи.

— Там внизу что-то булькает, — смотрит вниз Ангел.

— Айда проверим, — предлагаю я как настоящий лидер-исследователь.

Спускаемся ниже — никого — и, наконец, приземляемся в лунном пейзаже серой гальки, маленьких камушков, пары каких-то оставленных человеческой цивилизацией знаков и каким-то странным полем, покрытым обломками чего-то, похожего на бочки. Ничего подобного я до сих пор не видала.

А скоро все это может вообще исчезнуть.

«Ага, значит, ты не пропал, — думаю я Голосу в ответ. — Рада, что ты к нам, наконец, присоединился. Ну, положим, „рада“ — не то слово, но…»

Макс, смотри внимательно. Запоминай, что ты видишь. Это место может скоро исчезнуть.

Получается, что мой Голос заодно со всей нашей ученой командой и против глобального потепления.

— Ребята, осторожно. Смотрите, не ошпарьтесь в каком-нибудь гейзере, — предупреждаю я стаю на всякий случай.

— Здесь нет никаких гейзеров, — говорит Надж, — просто пар булькает в воде.

— Сюда, видно, тьма людей приезжает. — Клык стоит перед одним из знаков на восьми языках, призывающих нас вместе с населением всего земного шара быть осторожными, смотреть под ноги, не уничтожать мох, не мусорить и так далее, и тому подобное. Другой знак оповещает нас, что этот остров охраняется «Группой управления Обманного Острова».

Я улыбаюсь:

— «Обманный остров» — какое смешное название. Очень для нас подходящее. Нам бы тут и поселиться, на Обманном острове. — Оглядываюсь вокруг на сюрреальный неземной пейзаж. — Если, конечно, нам охота жить на голой пустынной земле.

— Она не голая и не пустынная, — горячо возражает мне Ангел, а Надж тем временем скидывает ботинки.

— Ты что делаешь?

Она показывает на воду, от которой поднимается вверх густой белый пар:

— Собираюсь принять горячую ванну. Душ на станции по капле капает — никакого проку с него нет.

— Смотрите, — Ангел показывает вверх. Прежде чем их увидеть, я их услышала. Где-то примерно в четверти мили с утеса слетела стая больших сильных птиц. С такими я еще не встречалась.

— Это кто?

— Альбатросы, — откликается Надж, которая уже успела сбросить куртку, шарф и свитер и теперь сдирает с себя последние слои нашей многослойной одежды. — Есть такая морская легенда, что в альбатросов переселяются души утонувших моряков. О-о-о!!! Здесь кайфово. — Она медленно погружается в воду, совершенно утопая в клубах белого пара.

— Осторожно, смотри, сваришься ненароком.

— Я тоже пойду искупаюсь. — Тотал бодро семенит в воду.

Альбатросы кружат над нами. У самых крупных размах крыльев больше, чем у Ангела, футов, наверное, девять. Смотреть на них — с ума сойти можно. Они вообще крыльями не шевелят — точно лежат и греются на теплой воздушной подушке. У нас так, скорее всего, не получится — слишком велика масса тела. Крылья не удержат, и нас вниз потянет.

— Боже мой, — кажись, Надж что-то встревожило.

Я крутанулась на месте, быстро окидывая глазами остров:

— Что? Где? В чем дело?

Позади меня Клык сканирует небо, море и землю — откуда ждать нападения? В два прыжка оказываюсь у кромки воды и торможу, разбрызгивая вокруг себя гальку.

— Что случилось?

Надж показывает на Тотала. Он лежит в воде по самый нос. Таким счастливым, по-моему, он еще никогда нигде не был. Черная шерсть блестит и колышется на серой воде. Внимательно всматриваюсь туда, куда показывает Надж.

— Что вы на меня уставились, — сонно бормочет Тотал, совершенно расслабившись в теплой ванне. — Рай! Настоящий рай земной. Лапы… Мои лапы блаженствуют. Хоть сейчас отогреются от этого вечного холода. Мне бы ботиночки…

Все мы теперь собрались у края воды и вылупились на Тотала. Он вяло моргает:

— Попробуйте сами. Кайф! Мне бы сейчас только мартини. И тогда можно остаться здесь навечно…

И тут до меня, в конце концов, доходит, что именно я вижу. Непонятно только, почему мне потребовалось на это столько времени — я же сотни раз все это видела. И не у нас одних. Поди, я просто не ожидала, что такое произойдет и с ним.

У Клыка тоже глаза на лбу.

— Что? Да что с вами со всеми такое? — Тотал, наконец, выходит из своей нирваны, и я собираюсь с духом:

— Тотал, у тебя прорезались крылья.

Я всегда знал, что с этим псом что-то неладно, — гудит у меня в голове Голос.

47

— Значит так, — говорит наутро Майкл Папа. — Давайте обсудим пару вопросов.

Мы обеспокоенно оторвались от завтрака. Мне все время было немного неловко за то, сколько мы едим. Пока комендант станции не сообщил между делом, что они выделяют по четыре-пять тысяч калорий на человека в день. Столько-де нужно человеку в полярных условиях Антарктиды. Наше потребление калорий из-за холода не увеличилось. Получается, мы здесь с людьми и сравнялись. Но все, что дают, как всегда, съедаем в один присест.

Однако самое удивительное вот что. Тотал попросил положить ему завтрак в миску. И поставить ее на пол, рядом с миской Акелы. Правда, вопрос о том, чтобы дать ему специально калорийную Акелину собачью еду, не стоял. Он все равно соглашался есть только картофельные вафли с сиропом и беконом и потом еще миску кофе с молоком и сахаром.

— Несмотря на предательство Сью-Энн, нам надо продолжать работу, — начал Майкл. — Сегодня вы, ребята, пойдете на разведочное задание с нашими учеными. Но, прошу вас, будьте предельно бдительны.

Я киваю.

— Прежде чем морской леопард атаковал Сью-Энн, вы фиксировали состояние местной колонии пингвинов. Сегодня пойдете с Эмили и Бриджит делать замеры разных слоев льда. Концентрация химических веществ во льду — важный показатель истории состава атмосферы в данном регионе.

Майкл закончил, и Бриджит подхватывает инструктаж:

— Но прежде, чем мы двинемся, давайте пройдемся по пунктам техники безопасности.

Стараюсь не смотреть на Клыка, но это невозможно.

Он не отрывает глаз от Бриджит. А лицо у него при этом мягкое и спокойное. Чувствую, что желудок у меня завязывается в узел. И злюсь на себя больше, чем на него.

— Сами понимаете, мы находимся в экстремальных условиях, — продолжает Бриджит, — и сами видите, что здесь опасно. Сколько глаз хватает, зрительные ориентиры практически отсутствуют. Поэтому заблудиться здесь проще пареной репы. Скажите, что вы будете делать, если поймете, что заблудились?

— Взлечу вверх, пока не увижу станцию. Туда и поверну, — отвечаю я.

Ученые смотрят на меня ошарашенно. Такого решения проблемы они, очевидно, не ожидали.

— Ладно, — соглашается Бриджит, медленно кивая. — Пожалуй, это решит проблему. Следующая опасность — трещины и пропасти в залежах снега. Их немного, но те, что есть, очень опасны. Что будете делать, если упадете в такую снежную расщелину?

— Вылечу из нее вверх.

— Мммм… Возможно, — Бриджит героически переходит к новым задачам. — Вы знаете, что пингвины не опасны и что крупные хищные птицы здесь не водятся. Однако, пожалуйста, помните, что к гнездам подходить нельзя. Следующий пункт — хищники. Здесь нет полярных медведей.

Мы киваем, хотя понятно, что отсутствием белых медведей Надж, Ангел и я страшно разочарованы.

— Зато вы видели, что морской леопард может порой оказаться агрессивным. Не рекомендуем подходить к ним ближе, чем на двадцать метров. Но если вы снова окажетесь под угрозой нападения со стороны тюленя, совету…

— Улететь от него подальше. — Мне даже неловко за ее дурацкую технику безопасности.

— Перейдем к пурге, — гнет свое Бриджит. — Ураганные ветры, случается, превышают восемьдесят миль в час. Они несут частицы льда, и ветер буквально режет лицо. — Она помедлила, словно ждала, как я сейчас скажу, что вылечу из пурги.

Чего я, понятное дело, не говорю. Только полный кретин будет летать в такой ветер. Бриджит вздыхает с облегчением. Наконец-то она может дать дельный совет:

— Не старайтесь никуда идти одни. Окопайтесь и ждите помощи. Выкопайте себе нору в снегу. Держитесь вместе. Даже если хотите пить, не ешьте снег. От этого температура вашего тела упадет еще больше. Главное, не теряйте уверенности, что вас найдут.

В завершение Бриджит обнадеживающе улыбнулась, и мы пошли собираться. Брайен Карей наблюдает, как мы увязываем снаряжение. Сам он остается на станции печатать какие-то отчеты.

Прежде Сью-Энн анализировала образцы льда, которые мы ей приносили. Теперь это делает Мелани. Она следит за концентрацией во льду углекислого газа и других химических веществ. Оказывается, лед здесь такой старый, что можно увидеть изменения в нем от века к веку. Ты, мой образованный читатель, думаю, удивишься, если я скажу тебе, что концентрация углекислого газа в верхних современных слоях льда во много-много раз больше, чем она была за последние восемьсот тысяч лет. Но что ж тут удивительного: углекислый газ — побочный продукт сжигания растительного топлива. А топлива-то этого мы сколько теперь жжем?

48

Стоим на льду на коленях и помогаем Мелани и Бриджит управиться с тяжелым непослушным буром, чтобы взять ледяные пробы.

— Ужасно, конечно, что на свете есть компании-кровопийцы, которые готовы потратить несусветные миллиарды долларов, чтобы уничтожить летающих детей-мутантов, но все-таки еще ужасней, что на свете есть компании-кровопийцы, готовые сознательно уничтожить нашу планету, только чтобы сделать новые несусветные миллиарды долларов, — сокрушенно вздыхает Надж.

Согласна, эти гнусные корпорации совсем загадили землю. С этим я спорить не буду. Но я по-прежнему не уверена ни в том, что мировое потепление — это их вина, ни в том, что подъем температуры на пару градусов — такое уж непоправимое несчастье.

— Я вообще не пойму, зачем им нужны эти миллионы.

Это правда. Зачем? Получается, деньги дают контроль над миром, странами, армиями и правительствами, а контроль над миром дает возможность делать новые деньги, чтобы контролировать мир, армии и т. д. Дурацкий заколдованный круг какой-то. Как тебе моя логика, дорогой читатель?

Я никому не судья и приговоров никому выносить не хочу. Но кто же скажет правду? Кто вынесет приговор этим хапугам и дуболомам? Даже если я в мировом потеплении сомневаюсь, совершенно не значит, что я против загрязнения планеты не выступлю. Выступлю, да еще как! Без колебаний и сомнений. Только держись!

— Ма-а-акс! — дергает меня за рукав Ангел. — Я хочу пингвиненка.

Мои экологические размышления как ветром сдуло.

— Нет, — говорю, еще даже не поняв хорошенько, чего она такого хочет.

На лице у нее проступает то упрямое выражение, которое всегда приводит меня в содрогание.

— Нет, — в голосе у меня зазвенел металл. — Хватит с тебя Селесты и Тотала. А пингвинов за собой таскать мы не можем. Особенно потому, что эти пушистые малыши вырастают в мясистые тушки ростом и весом с упитанного третьеклассника.

Ангел обиженно выпятила губу:

— Они такие хорошенькие… И ужасно смешно чирикают. Смотри, их здесь сколько. И денег никаких тратить не надо. Мы можем просто…

— Ангел! Ты видела, чем родители кормят своих пингвинят? Прожуют рыбу и всякий криль, проглотят, попереваривают, а потом все это прямо в клюв птенцам отрыгнут. Ты что, хочешь все время жевать сырую рыбу и в клювик своему пингвиненку каждый час сплевывать?

Ай да я! Нашла-таки правильные аргументы. Ангел поджала губы, гордо расправила плечи и, отвернувшись от меня, отошла в сторону.

А я избежала очередных неприятностей.

Будто мало мне Клык со своей ненаглядной Бриджит нервы треплет.

Смотрю искоса, как они идут рядком, головы друг к другу склоняют, наклоняются вместе и в снегу ковыряются. В какой-то момент эта умница ученая не может отвинтить крышку своей специальной камеры и протягивает ее Клыку. Ты, мол, такой сильный, помоги мне, крылатый парнишка. И уж как ему улыбается, ослепительней сверкающего на солнце снега.

Но тут, к счастью, от дальнейших наблюдений меня отвлекает Акела. Она торопится туда, где работает Майкл, а за ней вприпрыжку чешет запыхавшийся Тотал. Он так пыхтит, что я едва разбираю, как он перед ней выкаблучивается:

— Меня восхищают целеустремленные женщины! Я в этом отношении, видите ли, очень современный. Сильная женщина — это моя мечта…

Вдруг волосы у меня на затылке сами собой зашевелились. Быстро встаю. Оглядываюсь, заслоняя глаза рукой от слепящего солнца. Снег и лед отражают солнце, и оно от этого здесь в сто раз ярче. Так что без темных очков в два счета ослепнешь. Мы их вообще не снимаем. Даже Игги постоянно носит.

— Макс! Возьми, проверь этот образец, — ко мне бегут Надж и Газман.

— Подождите… — я настороженно поднимаю руку.

Что-то здесь не так. Горизонт абсолютно чист. Небо вокруг и над нами совершенно пустынно. Даже с моей птичьей зоркостью ничего не могу заметить. Нигде никакого движения. Снова и снова вглядываюсь в океан, в небо, в снежную равнину вокруг. Здесь любое движение, любое существо за три версты в глаза бросятся.

Нет, все тихо. Ни-че-го-шеч-ки.

А все-таки что-то не так, и я каждой клеткой чую опасность.

Теперь уже то, что я насторожилась, заметно всей стае. Даже Клык отвлекся от своей зазнобы, торопливо поднялся на ноги и заозирался по сторонам. Игги инстинктивно подошел к нам поближе, безошибочно минуя ледяные глыбы.

Клык, похоже, тоже ничего не заметил, повернулся ко мне и вопросительно поднял брови. Я пожимаю плечами. Мы оба замерли, напряженно оценивая ситуацию.

— Клык, — позвала его Бриджит.

Он еще раз бросил на меня взгляд, подумал и снова вернулся к ней.

Может, мне показалось? Стараюсь отвлечься и сосредоточиться на обледенелых раковинах, принесенных Надж и Газманом.

Но внутренняя тревога не отпускает. Нас явно подстерегает какая-то опасность. И рано или поздно нам придется повстречаться с ней лицом к лицу.

49

Вы читаете блог Клыка. Добро пожаловать!

Вы посетитель номер 723989.

Приветствую моих верных читателей! Я уже здесь писал про свою детскую мечту не жить в собачьей конуре. Видать, не больно-то многого мне тогда хотелось. Среди вас наверняка есть такие, у кого мечты покруче будут. А для тех, у кого амбиции еще не проснулись, я вот что надумал. Как насчет того, чтобы стать ученым?

Знаю-знаю, сейчас кто-нибудь скривится и скажет, что в гробу видал всяких Биллов Найев. Скажите еще, что Маппет доктор Бунсен Бурнер[9] тоже вас не слишком вдохновляет. Но, поверьте мне, быть ученым, не психом-генетиком, с которыми мы раньше дело имели, а нормальным, человеческим — просто классно. Я точно знаю, потому что недавно повстречал совершенно здоровских ученых.

Мы сейчас с ними работаем, и они ничего не боятся: ни корпораций, ни правительства. А все потому, что в дело свое верят и хотят спасти нашу планету. А еще у них есть одна девчонка — закачаешься. Хоть всего немного меня старше, а уже доктор наук. Умная — ужасно, но совсем не зануда и не зазнается. Я вам честно должен признаться, когда встретится такая суперкрошка, и суперумная, и суперсмелая, которая хочет и людям помочь, и мир спасти, — устоять совершенно невозможно.

Так что, коли у вас мозги шевелятся, подумайте, может, решите в ученые податься. И нам ваша помощь здорово пригодится: планету спасать — дело сложное. Помните, я раньше список полезных профессий в блоге вывесил. Там было много профессий, для будущего полезных. Прошу вас, оставьте свои гитары, хватит о модельном подиуме мечтать. Посмотрите еще разок в мой список. Глядишь, приглянется вам какая дельная работа!

Слимфан3 из Джаксонвиля пишет:

А что там с теми, которые за вами вечно гонялись?

Не знаю точно, Слимфан3, или они нас пока не нашли, или их уже всех стерли с лица земли. Но так или иначе, последнюю неделю мы блаженствуем — считай, что у нас каникулы. Только очень зимние.

Клык

МиссЛоло ис Талсы пишет:

Вы с Макс скоро собираетесь пожениться? (я краснею)

МиссЛоло, подумай головой. Нам по четырнадцать лет. По крайней мере, нам так кажется. Кто знает, сколько мы еще проживем и куда нас еще занесет. Мы больше чем на день вперед не планируем.

Клык

Гуглеблоб из Холи Оук, что в Калифорнии, пишет:

Клычище,

Мужик, ты крутой. Мне охота, чтоб у меня на спине были крылья, как у тебя.

А широка ли у тебя, Гуглеблоб, спина? Развивай плечи, а то крыльям места не будет.

Клык. Просто Клык.

С. Хаартер из Йоханесбурга пишет:

Пиши больше про вашу работу по спасению планеты. Ты мой идеал. Посылаю тебе свою фотку (фотка стерта). Я слежу за твоим блогом для занятий по биологии и географии. И еще у меня сочинение по экологии. Пиши.

Поклонник номер 1.

50

— «Клычище», — хихикнула я.

Сердито зыркнув на меня, он продолжает зашнуровывать ботинки-снегоступы.

Как он мог! Как он посмел целый блог изливать восторги по поводу своей ученой красотки и ее экологических подвигов во имя спасения мира! Не запамятовал ли он, кто здесь мир спасает последние полгода? Сдается мне, что я. А пишет он обо мне восхищенные излияния? Нет. Кто Омегу вчистую вышиб в Германии? Ученая красотка? Ничуть не бывало.

— Ты просто злишься, что я написал про Бриджит, — говорит он, затягивая шнурки потуже.

Я подпрыгиваю как ужаленная.

— Я? Спятил, что ли? Я твой блог вообще не читаю. Больно он мне сдался. О чем хочешь, о том и пиши себе на здоровье.

— Макс, когда ты, наконец, поймешь, что и рыбку скушать, и радио послушать у тебя не выйдет. Ты сначала отпихиваешь меня что есть силы, а потом с ума сходишь, когда я с кем-то другим разговариваю.

— Я не… — с жаром начинаю я, но тут-то до меня доходит, что именно это я и делаю. Залившись краской, я затыкаюсь. Не понимаю, чего мы вообще все время отношения выясняем.

— Ты так говоришь, будто я преступница какая-то.

— Я тебе сказал однажды, что мы никогда не расстанемся, — тон его не предвещает ничего хорошего. Я его слушаю, и сердце у меня замирает от ужаса. — И я тебе еще раз это повторяю. Никогда. Чтобы выжить, стая должна быть вместе. Но, Бога ради, дай мне, в конце концов, покой.

Чувствую, что он опять на меня долго и пронзительно смотрит, но сама поднять глаза на него боюсь — мне, которая никогда ничего не боится, страшно того, что я могу прочитать не его лице.

Он постоял-постоял, развернулся и уже готов нырнуть в низкую дверь на выход, как на него налетает запыхавшийся Газман:

— Ангел пропала! — захлебывается он. — Я ее ищу-ищу, а ее нигде нет.

— Она, наверное, пошла полетать, — я пытаюсь его успокоить.

— Да нет же! Она бы обязательно кому-нибудь сказала. И Тотала тоже нет. Может, они пошли пройтись, но ты послушай, какой ветер свистит. Там пурга совсем разбушевалась.

Газ махнул рукой на окно, и я вдруг понимаю, что снаружи настоящая буря. А мне-то казалось, что это от паники-истерики у меня свистит в ушах и гудит в голове.

— Акела! Акела! — доносится из коридора озабоченный голос Майкла, и секунду спустя он просовывает голову в нашу дверь: — Акела случайно не у вас? Я последний раз ее видел на улице с Ангелом и Тоталом. Но это было уже с час назад. Ангел ничего не сказала вам про свои планы?

Все наши ссоры и «личные» дрязги мигом улетучились, и мы с Клыком встревоженно переглядываемся.

— Зови наших, — коротко бросаю я ему, — и скажи, чтоб теплее одевались.

51

— Да… Крутая непруха вышла… — жалобно вздыхает Тотал.

На сей раз с ним не поспоришь. Ангел проглатывает вставший в горле ком и старается успокоиться.

— Если бы Макс была на моем месте, что бы она сделала? — Ангел всхлипнула. — Макс бы на моем месте никогда не оказалась.

— Не бойся, — тихо шепчет Тотал Акеле, — нас обязательно спасут. Или мы сами спасемся. — Он поворачивает голову к Ангелу. — Скажи ей, что все будет хорошо. Скажи.

Ангел мысленно передает Акеле слова Тотала. Она чувствует ее страх и смятение. Но вместе с тем Акела излучает решимость бороться. Здесь умирать она не собирается и сделает все, чтобы выбраться.

— Мы тоже на все готовы, — мысленно говорит ей Ангел. — Все обойдется. Мы выберемся. Макс придет на помощь. Макс нас всех всегда выручает.

Про себя Ангел думает: «Когда же я, наконец, перестану попадать в переплеты, из которых одной без Макс мне не выбраться».

Акела немного успокоилась и, по крайней мере, перестала судорожно перебирать лапами по снегу.

От станции Лусир они отошли не больше чем на милю. Ангел хорошо помнила каждый их шаг и с воздуха с легкостью бы определила точку, в которой они находятся. Ничто не предвещало никаких злоключений. До захода солнца было еще далеко, Тотал и Акела шли с ней рядом по четкому следу пингвиньей стаи. Все, чего Ангелу хотелось, это подойти поближе к какому-нибудь пингвиненку. Может быть, даже погладить. Не будут же взрослые пингвины возражать, если она их уверит, что ни она, ни собаки малышей не обидят. Они только погладят и сразу быстро уйдут.

Пингвиньи следы вели их по снегу и льду. Птицы даже дорожку протоптали. Так что идти за ними было совсем нетрудно. До тех пор, пока вместе с собаками Ангел не провалилась в запорошенную снегом расщелину. Как пингвины ее проскочили, непонятно. Взрослые птицы много тяжелее Ангела. Но они прошли, а Ангел, чуть только ступила, снег просел, и она ухнула в пропасть. Крылья у нее сами собой раскрылись, но они не спасли, а только больно-пребольно задрались вверх. Вслед за Ангелом полетели вниз Тотал с Акелой. Как они ни барахтались, отчаянно стараясь удержаться на поверхности, расселина засосала и их.

Теперь все втроем они застряли в узком горлышке воронки изо льда и из спрессованного в камень снега. Крылья у Ангела, казалось, выдирают с мясом. И от боли хотелось плакать. Она попыталась было их сложить, но ни единым пером пошевелить не могла — крылья застряли намертво. А страшнее всего было то, что одна нога у нее угодила в дырку бутылочного горла и болтается теперь там в ледяной пустоте. Получается, что дальше внизу расщелина снова расходится и под ними бездонная пропасть. Может, сама Ангел еще как-нибудь бы выкарабкалась. Но спасти Тотала и Акелу ей ни за что не удастся. Это она знает точно.

— Сколько же мы пролетели? — спрашивает Тотал.

Ангел задирает голову:

— Мммм… футов, наверное, восемнадцать. Или двадцать.

— Как ты думаешь, если я растяну лапы и упрусь в разные стороны, смогу я вскарабкаться вверх? Нет, пожалуй, наверху лап не хватит — слишком широко. Вот черт!

Его загоревшиеся было надеждой черные круглые глаза мгновенно потухли.

— Это все из-за меня, — Ангел и так-то чуть не плачет, а чувство вины окончательно приводит ее в отчаяние. Надо попробовать телепатировать Макс, вдруг она поймет, где их искать? Нет, не поймет. На большом расстоянии внушать мысли у Ангела никогда не получается.

Акела опять заскулила и начала царапать лапами снег, стараясь зацепиться лапами за лед и вскарабкаться повыше. Увы, все бесполезно — она только срывается глубже вниз, всей тяжестью обрушивается на Ангела и сталкивает ее еще глубже в пропасть. Застрявшие крылья рвут Ангелу спину еще сильнее, а нога уходит в пустоту все дальше.

— Акела, пожалуйста, перестань. Постарайся успокоиться и не шевелиться, — мысленно внушает Ангел маламутке. — Сейчас главное не суетиться, а собраться с мыслями.

Акела вздыхает, и Ангел чувствует, что она дрожит всем телом.

Хуже всего то, что их не увидеть с воздуха. При одной мысли об этом у Ангела кровь застыла в жилах. А может, это от неподвижности и ужасного холода, который уже проник ей под парку и хватает под брюками за колени? Глянув на Тотала и Акелу, она со страхом видит, что от инея у них поседели морды. Вдруг они уже оледенели?

Нет, нет, только не это. Но и сама она совсем перестала чувствовать в варежках свои пальцы. Наверное, они уже превратились в ледышки. Нет, они не могут замерзнуть тут насмерть. Макс обязательно их разыщет. Надо только во что бы то ни стало ее дождаться. И пока Макс их ищет, надо держаться до последнего. Только как? Что можно поделать в этой ледяной ловушке? Никакие ее способности и таланты здесь не применимы. Что толку от ее силы, если они намертво застряли и как она ни старается, крылья не шевелятся — они совершенно окоченели. Какой прок от ее возможности развить сумасшедшую скорость? Способность читать мысли, пожалуй, немножко помогла успокоить Акелу. Но спасти их это все равно не спасет. На что еще она способна? Менять свою внешность? А вдруг, если она превратится в птицу, она станет такой маленькой, что сможет оттуда вылететь наружу?

Ангел закрыла глаза и сконцентрировалась. Ей стало теплее и она снова ощутила свои руки, ноги и крылья. Их кололо тысячью крошечных раскаленных иголок. На лице и руках отрастают перья — она чувствует их шевеление. Ей ужасно нравится быть голубой райской птицей. Она даже не против остаться ею навсегда. Но такие превращения — дело непростое, они требуют максимальной сосредоточенности и огромных усилий.

— О-о-о! Какая красота, — Тотал от восхищения очнулся из своего полуобморока, но Акела, похоже, только испугалась неожиданной метаморфозы. Пришлось Ангелу ее опять успокаивать:

— Не бойся, не бойся. Это я, просто я немножко изменилась.

Она снова подтянулась на руках, но, хотя ее покрытое перьями тело стало чуть-чуть меньше, это нисколько не помогло. Во-первых, лед под ногами может начать крошиться, и тогда она рухнет в страшную дыру, в которой уже болтается ее нога. А во-вторых, на нее по-прежнему давит Акела.

Вот и получается, что от способности превращаться в птицу тоже нет никакого толку. А значит, эта ледяная щель похоронит их заживо. Сколько бы раз Макс ни спасала ее прежде, теперь даже она бессильна. И это она, Ангел, сама во всем виновата. Нечего было гоняться за дурацкими пингвинами. Слезы навернулись ей на глаза, но, едва скатившись, замерзли на щеках.

Вот и все. Это конец.

52

В конце концов, как они ни сопротивлялись, мне удалось уломать Игги и Газмана остаться на станции. «Уломать» — это, пожалуй, самое правильное слово. «Будете спорить, убью» — таков был мой последний решающий аргумент, сломивший их ожесточенные протесты. Они останутся с учеными и будут прочесывать окрестности станции. На случай, если Ангел и собаки вернулись на «Венди К», Надж с Майклом и Бриджит направятся обыскать корабль.

— Не надо бы вам лететь в такую бурю, — беспокоится Поль Карей. — Сейчас еще ничего, но ветер крепчает и скоро станет совсем опасно. Боюсь, придется потом разыскивать и вас тоже.

Натягиваю вторую пару носков и заталкиваю ноги в ботинки, а Клык закидывает на плечо моток спасательной альпинистской веревки.

— Макс, — пытается остановить меня Брайен. — Не смей никуда двигаться. Я приказываю тебе остаться.

Голос его звучит так сурово, что я невольно поднимаю на него глаза. Он, бедняга, даже посерел от страха.

— Послушайте, бесполезно меня уговаривать, — говорю я ему, застегивая молнию на парке и надевая капюшон. — Я умру, а свою семью в беде не брошу.

Поль скрестил на груди руки и вспоминает, что он капитан корабля:

— Макс, я приказываю тебе и Клыку не покидать пределы станции в такой шторм.

Не сдержавшись, я рассмеялась ему в лицо. Резко разворачиваюсь. Мы с Клыком уже готовы выйти наружу, как вдруг Брайен встает у нас на пути:

— Макс, ты не понимаешь…

Это уже слишком. Придется его утихомирить. Слегка поддаю ему и посылаю в нокаут.

Ошеломленный, он валяется на полу. Одной рукой трет скулу, растерянно таращится, явно не понимая, что произошло.

По крайней мере, так мне кажется. Выяснять подробности недосуг — мы с Клыком быстро перешагиваем через Брайена и хлопаем за собой дверью.

53

Сильный ветер в полете может быть настоящей радостью: подставил крылья ветру, меняй слегка угол разворота, чтобы не потерять воздушного потока, и пари себе на здоровье. Все равно что виндсерфинг на волнах. Только ни волн не нужно, ни пляжа, ни доски.

А теперь, мой внимательный читатель, обрати внимание на маленькое словечко «может». Потому что именно в нем — главная заковыка. «Может», если время не поджимает, если дел никаких срочных и если у тебя других забот нет, кроме как слиться с матерью-природой. А если тебе срочно требуется лететь против ветра, тогда кранты.

У нас с Клыком сила, считай, богатырская, а крылья… как бы это правильное слово найти… не суперменские, а суперавианские. Но что наша сила, если ветер сейчас такой умопомрачительной скорости, что сносит все подчистую. А вдобавок еще чертовски холодно. Имей в виду, дорогой читатель, что все слова в этом абзаце тщательно подобраны, чтобы только, не дай Бог, для малолеток редактировать не пришлось.

Короче, Клык и я из последних сил боремся с ветром. Попробовали взлететь над бурей, но поняли, что с такой высоты даже с нашим орлиным зрением ничего не увидим. Пришлось снова пойти на снижение. Держимся друг к другу поближе, от холода зуб на зуб не попадает, ветер вышибает из глаз слезы. Выписываем круги, все шире и шире, все дальше и дальше от станции. Но ничего не видим. Ничего, кроме белой пустыни. Льда. Валунов. Снега. Может, глобальное потепление все-таки не такая уж плохая перспектива?

— Гипотермия! — Клык перекрикивает ветер, я киваю и нервно кусаю себе губы. Одно дело, нам бороться с холодом. На лету и в движении это еще возможно. Но застрянь где-то, где не пошевелиться, тогда совсем труба. Упаси Господи, Ангел попала куда-нибудь в ледяную щель или ее занесло снегом — часа не пройдет, как насмерть замерзнет. А Тотал маленький, ему вообще получаса хватит.

Кружим-кружим — ни Ангела, ни собак, ни следов никаких. До меня доходит, что, скорее всего, все следы уже давно занесло снегом. Одно хорошо, Клык рядом, и мы с ним в одной связке. Смотрю на его внимательное, сосредоточенное лицо и чувствую укол в сердце. А от чего, не знаю. Наверно, от тоски по нем? Или от жалости к себе…

Он ощущает на себе мой взгляд и тоже глядит на меня. Я знаю, он видит меня насквозь, все мои мысли и чувства. Ничего я от него не могу скрыть. А уж свое смятение и подавно. Вдруг лицо у него стало мягче, он улыбается мне своей чуть удивленной, но, как всегда, кривой «Клыковой» улыбкой, и горести мои улетучиваются. Остается только одно и самое главное: найти Ангела.

— Не бойся, мы ее разыщем, — успокаивает меня Клык. — Мы ведь всегда ее, в конце концов, находим.

В воздух мы поднялись всего каких-то пятнадцать минут назад, но от холода, ветра и ужасной тревоги за Ангела кажется, что с тех пор как я врезала Брайену, прошла, по крайней мере, неделя.

И вдруг… Что там?.. Я даже больно себя ущипнула, дабы убедиться, что не брежу.

— Смотри, смотри! Вон там, видишь вон те следы? — прямо под нами слабый сероватый намек на утоптанную в снегу дорожку.

— Похоже, это пингвинья тропа, — предполагает Клык.

Ее заносит ветром прямо у нас на глазах. Прочерчиваю взглядом по снегу линию следов, и действительно, где-то в полумиле глаз упирается в черно-белую кучку плотно сбившихся вместе пингвинов.

— Правда, пингвины… — от разочарования хочется плакать.

И тут меня осеняет: пингвины…

— Пингвины! — ору я Клыку во все горло. Во рту от волнения пересохло.

— Что ты орешь. Я тебе и говорю, что пингвины, — ветер уносит его слова, и хотя он летит прямо надо мной, мне его едва слышно.

— Ангел хотела пингвина, — кричу я ему в ответ в сложенные рупором ладони. — Иду на посадку.

Он дает знак, что понял. Оба синхронно наклоняем крылья, и земля несется нам навстречу.

Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы Ангел оказалась в центре этой теплой пингвиньей сутолоки.

54

Гибель основного информанта — весьма прискорбное и усложняющее задачу событие. Ho, по крайней мере, она успела установить на каждой цели отслеживающие устройства. Гозен смотрит, как на его наручном экране движутся по снежной равнине зеленые маячки-сигналы. Он и его команда уже готовы были отправиться на розыски объекта, чей сигнал вдруг остановился и почти погас, как вдруг на снегу замелькали еще пять зеленых огней. Значит, все намеченные к захвату мутанты покинули станцию. Он дождется, когда они остановятся, и тогда выйдет к ним навстречу.

Наклонив голову к могучему плечу, Гозен прислушивается к ветру. Буря крепчает. По счастью, ни ему, ни его солдатам она нипочем. Вьюга им даже на руку.

Он поворачивается к отряду:

— К захвату готовьсь!

55

Нет, найти Ангела среди пингвинов было бы слишком просто.

Едва мы с Клыком приземлились, нас практически сбило с ног. Быстро складываю крылья и, наклонившись вперед всем телом, стараюсь преодолеть ветер. Лицо будто кто наждаком трет, и кажется, что со щек уже заживо содрали кожу.

Встаем на колени и ползком движемся по исчезающему пингвиньему следу. Чуть ли ни обнюхиваем на снегу каждую метку. Кажется, вот тот отпечаток похож на след маленького ботинка. Но собачьих лап что-то не видно. Хотя что-либо точно сказать вообще невозможно. Ветер и снег спутали все карты. Решаю, что пойду по пингвиньей тропе, пока не дойду до стаи. Зачем, сама не знаю, не для того же, чтобы их про Ангела и собак расспрашивать.

Я махнула Клыку рукой, и он, как всегда, с легкостью прочитал мои мысли. Не так, как Ангел обычно их читает, точно я ей письмо подробное написала, а по-своему, по-клыковски, типа того что «я-то-тебя-милочку-как-облупленную-знаю». Поднимаясь на ноги, он споткнулся, и я схватила его за руку поддержать. Да так, пока мы за пингвинами шли, и не отпустила.

Взявшись за руки, мы ковыляем против ветра, нагнувшись вперед и разрезая головами воздух. Нормальный человек нашего возраста, даже взрослый, ни шагу сделать не сможет — сразу снесет. А чтоб не снесло, надо лечь и ползти. Но тогда поземкой заносит. Ветер режет глаза, и видеть становится все трудней и трудней. Заблудиться я не боюсь — наш внутренний навигатор нас всегда и всюду выведет, даже в кромешной тьме. Но как мы найдем Ангела?

Сколько же мы ее уже ищем? Кажется, много часов. Я окоченела насквозь, дрожу так, что стучат зубы. Откуда-то из глубины живота поднимается волна паники, и уже кажется, что все наши усилия бесполезны. Как вдруг, прямо на ровном месте, моя правая нога проваливается под землю. Я вскрикнула и осела. Хорошо, что Клык держал мою руку. Ухватив покрепче, он изо всех сил дернул меня вверх, вытащил и снова поставил на ноги.

— Помогите!

— Ангел! — кричу я, не понимая, откуда доносится ее голос. Оглядываюсь, но вокруг ни бугорка, ни сугроба, который мог бы спрятать даже Тотала.

— Макс! Где ты? Спасай!

— Мы здесь! Сейчас! — Клык держит меня двумя руками, а я пытаюсь перекричать ветер, сложив ладони рупором. — Где ты?

— Здесь, внизу. Ты только что на меня снегу насыпала.

Мы с Клыком ложимся на животы и осторожно ползем вперед к дыре, пробитой моей ногой. Слегка разгребаю вокруг нее снег, и дыра быстро превращается в здоровенную щель.

— Ты нас снегом посыпаешь, — кричит Ангел.

— Прости. Надо же вас отыскать сначала. Нам даже не понять, где вы и как провалились.

Наконец мы разрыли снег. Под ним глубокая трещина во льду. На поверхности она шириной примерно в ярд, но видно, что, уходя отвесно вниз, она быстро сужается. Теперь понятно: вылететь оттуда Ангел не могла и не сможет. И нам тоже туда залететь не получится. Вспоминаю мой нахальный ответ Бриджит, когда она про расщелину спросила, а я гордо брякнула, что оттуда вылечу. Какая же я все-таки была идиотка! Там такая теснота, что хорошо, если руку поднять можно, не то что крылья расправить.

— Давай веревку, — говорю я Клыку. Но он уже ее и сам развернул. — Ангел, мы тебе бросим веревку. Ты держись за нее, и мы тебя вытянем.

— М-м-м… — Голос у нее усталый и слабый.

— Что такое? — беспокоится Клык.

— У меня нога застряла. — Она явно испугана. — И со мной здесь еще Тотал и Акела. Они за веревку держаться не могут.

56

Кабы не Ангел, я бы выругалась сейчас по-черному. Но приходится воздержаться — вдруг она прочитает мои мысли.

Мы с Клыком переглянулись:

— Этого нам только не хватало.

Лежим плашмя на жестком спрессованном годами снегу. Глаза, рот, нос, уши забивает ледяным крошевом.

— Это все я. Я во всем виновата, — чуть не плачет внизу Ангел.

— Не бойся, все обойдется. — За годы утешительного вранья я так поднаторела в убедительности, что даже сама удивляюсь, как уверенно звучит мой голос. — Держись. Потерпи еще чуточку.

План… Надо придумать план.

— Мне холодно… А Тотал и Акела заснули и не просыпаются.

На это мне остается только мысленно чертыхнуться.

— Ангел, — кричу я, — собак можно вытащить, только если ты обвяжешь их веревкой, и мы сначала вытянем их. Тебе придется какое-то время побыть там внизу одной. Но мы тебя обязательно тоже достанем.

— Значит, сначала их?.. — по голосу слышно, что остаться там в ледяном одиночестве ей страшно.

— Ты сама сказала, что они за веревку не могут держаться. Но тогда тебе придется подождать. С другой стороны, если ты больше терпеть не можешь, мы можем сразу тянуть тебя… — Даже решившись сказать ей про оба варианта, я не могу докончить. Но Ангел не маленькая. Она не может сама не понять, что случится с Тоталом и Акелой, если мы ее вытянем, а их оставим. Если они еще живы, то мы оставим их на верную смерть.

Ангел молчит недолго:

— Я сначала обвяжу Тотала, — откликается она, и мое сердце переполняет гордость.

Тотал легкий. Вытянуть его наружу совсем нетрудно. Когда мы поставили его на ноги под жестокие порывы ветра, он недоуменно заморгал и слегка встряхнулся. Клык быстро затолкал его к себе под парку и наглухо застегнул молнию. Вот молодец! Он и сам-то дрожит от холода, а еще сосульку эту себе за пазуху запихнул.

Бросаем веревку в пропасть по второму разу. На сей раз пришлось изрядно подождать, пока Ангел обвяжет ее вокруг большущей Акелы.

— Акела очень тяжелая, — кричит, наконец, снизу Ангел. — Я как могла крепко узел завязала.

Вдвоем мы с Клыком потянули и без труда вытащили наружу сорокакилограммовую собаку. Так же, как и Тотала, ледяной ветер привел ее в чувство. Пока Клык снова закидывает веревку в расщелину, растираю Акеле бока и спину, чтоб разогнать ей кровь.

Из-под куртки Клыка доносится сонный голос Тотала:

— Ангел… Акела…

— Давай-давай, грейся. С ними все в порядке, — успокаивает его Клык.

— Ангел! Собаки живые. Не волнуйся, мое солнышко. Я тобой так горжусь. Теперь сама держись крепко-крепко. Еще минутка, и мы тебя вытянем.

— Я держусь. Только ногу мне не вытянуть. Она застряла. Мне отсюда не выбраться.

В ужасе смотрю на Клыка. Гипотермия — наша главная опасность. Мы вот-вот все замерзнем. На меня уже накатывает сонливость, и мне странно тепло. А голос у Ангела все слабее и слабее. К тому же, даже если мы вытянем Ангела, как мы до станции доберемся? А вдруг она лететь не сможет? А Акела? Как мы ее понесем в воздухе, если весу в ней не меньше, чем во мне?

57

— Но у меня…

— Я знаю, моя девочка. Все знаю. Ты веревку под мышками обвяжи вокруг груди. Попробовать все равно надо.

У нас с Клыком достанет силы тянуть так, что ее щиколотка сломается. Хоть не целой и не невредимой, но зато мы ее вытащим. При такой боли удержать веревку она не сможет. Потому я и попросила Ангела обвязать веревку вокруг туловища. Хотя сказать я ей об этом не смогла. Зачем ребенка пугать — ей и так страшно.

Про то, как домой добираться, думать будем после.

— Я готова, — раздается снизу ее слабый голос.

Клык и я согласно кивнули друг другу и на счет три резко потянули веревку. Слышу, как Ангел вскрикнула от боли, но веревка, если и поддалась, то совсем немного. Продолжаем тянуть, сильнее, еще сильнее. Внезапно Ангел закричала, и мы чуть не упали от того, что веревка резко ослабла.

— Ангел?

— Нога выскочила, — откликается она страдальческим голосом.

Не прошло и минуты, как мы оба одновременно кинулись ее обнимать.

Ангел смотрит на меня. Лицо у нее белее снега:

— Нам не вернуться на станцию. В такую пургу туда ни дойти, ни долететь.

— Она права, — Клык задумчиво оглядывается по сторонам. — Надо выкопать в снегу яму, зарыться в нее и там переждать, пока пурга стихнет.

Меня долго убеждать не пришлось — я и сама об этом думала. Тщательно нащупывая снег перед каждым шагом, осторожно отходим от трещины. Где бы теперь укрыться? Ярдах в десяти из снега выступают верхушки обледенелых каменных глыб. Медленно, с трудом, шаг за шагом продвигаемся к ним, крепко держа Ангела за руку и Акелу на коротком поводке.

Ангел и собаки сели на снег, пока мы с Клыком торопливо выкапываем пещеру между камнями. Руки у нас давно превратились в ледышки, мы их совершенно не чувствуем, и дело продвигается медленно. Наконец пещера достаточно глубока: тесно прижавшись друг к другу, мы все можем туда поместиться. С трудом, но все-таки можем. Хватаем Ангела, Тотала и Акелу и буквально запихиваем их поглубже в укрытие. Сами садимся спиной к выходу. Не проходит и пяти минут, как его заметает пургой, и мы оказываемся закупоренными в «снежном карцере» без окон и без дверей. Свист ветра не проходит через снежную стену, и на нас вдруг обрушивается оглушающая тишина.

Теперь есть время осмотреться и проверить мою команду. Ангел по-прежнему бледная как смерть. Ее колотит от холода. Клык изо всех сил старается сдержать озноб, но и ему явно не по себе. Тотал пытается встать на ноги, однако ему это не удается. Акела боязливо прижимается к задней стене пещеры. Она вся в снегу и в сосульках, и я обеими руками быстро их с нее стряхиваю.

— Ангел, как твоя щиколотка? — спрашиваю я.

— Болит. Но, кажется, не сломана. Хотя точно я не знаю. Болит. — Видно, что она с трудом выдавливает из себя каждое слово.

— Ребята, не кукситесь. Быстро разотрите себе руки, а потом хлопайте ими по груди и по ногам, — я отдаю свои руководящие указания, а сама изо всех сил борюсь с желанием свернуться на боку калачиком и уснуть. Здесь так тихо, почти что уютно и даже, по-моему, тепло. Хотя, может, это мне только кажется. — Все время шевелитесь. Не засыпайте.

Дотянувшись до Тотала, растираю ему спину:

— Что, замерз?

— Я бы полжизни отдал за тот горячий источник на острове. Помнишь? — голос у него дрожит и то и дело прерывается.

— Еще бы не помнить. Конечно, помню.

Глянула на Клыка:

— Жаль, что с нами нет Бриджит. Она бы знала, что делать.

Я это вполне искренно говорю… на 40 процентов.

Клык даже глазом не моргнул:

— Уверен, она рано или поздно найдет наши замерзшие тела.

— Вы что, думаете, мы тут до смерти замерзнем? — вдруг расплакалась Ангел. — Правда, умрем?

Я тут же жалею, что и здесь не сдержалась и начала подкалывать Клыка. Но что я могу с собой поделать? Как разозлюсь, так мне теплее от злости становится.

— Ну что ты, моя девочка. Как мы можем замерзнуть, если мы друг друга греем и у нас вон какое теперь укрытие надежное. Мы переждем, когда пурга кончится, и скоро вернемся на станцию.

А еще я думаю про то, что с остальными случилось? Где их снежная буря застала? Больше никого спасать у меня сил нет.

58

Хочешь, дорогой читатель, я дам тебе один совет? Если ты когда-нибудь застрянешь в ледяной пещере с двумя крылатыми мутантами и двумя собаками, одной говорящей, а другой обыкновенной, хоть и очень симпатичной, сделай одолжение, не забудь прихватить с собой книжку. Не обязательно эту, бери любую. Потому что, как только вы поймете, что не умрете, в следующую минуту тебе неизбежно станет ужасно скучно. Лично я уже готова выбросить Тотала обратно в пургу, если он еще хоть раз запоет какую-нибудь песню из «Моей Прекрасной Леди».

— Мне холодно, — жалуется Ангел, но ей тут же становится стыдно за свою плаксивость, она выпрямляется и быстро поправляется. — Уже не очень.

Такой вот она у меня стойкий солдатик.

— И нога у меня совсем не сильно болит. Так холодно, что я совсем боли не чувствую. — Она даже находит в себе силы улыбнуться.

Надо бы поскорее доставить ее на станцию, чтобы ей там щиколотку посмотрели. У нас хоть и заживает все необычайно быстро, но если кость сломана и срастется неправильно, ее снова ломать придется.

Если приложить ухо к снежной стенке и прислушаться, слышно, что ветер снаружи по-прежнему ревет и стонет. Мы набились в наше укрытие как селедки в бочку, но почему-то даже в такой тесноте друг друга не согреваем. А вот двигаться, чтобы согреться, абсолютно невозможно. В пещере стало совсем темно. Наверное, это потому, что пургой намело вокруг здоровенные сугробы. Меня опять клонит в сон — верный признак гипотермии.

Применяю свой испытанный прием: надо разогнать кровь гневными мыслями и хорошенько разозлиться. Но гнев требует слишком много энергии, а ее у меня нет.

— Это конец, — говорит Тотал.

— Что ты мелешь? Какой конец? — Мне хочется сказать длинную речь о том, что надежда умирает последней, но говорить трудно. — Конец наступит тогда, когда Я скажу, что это конец. — Язык во рту опух и совсем не шевелится. Помнится, Бриджит говорила, что если хочется пить, снег все равно есть нельзя. Но меня мучает жажда и страшно подмывает пососать ледышку.

— Не бери на себя слишком много, Макс. Взять под контроль смерть даже тебе не под силу, — говорит Клык. Ангел сонно привалилась к нему, и он нежно гладит ее волосы.

Прав он или не прав, мы еще посмотрим.

— Мне выпала большая честь служить с вами миру, — мрачно заявляет Тотал. Я пытаюсь его перебить, но он поднимает лапу. — Не мешай мне. Есть вещи, которые надо сказать вслух. Я всегда хотел встретить смерть с достоинством.

— Врешь! Ты всегда хотел сражаться с ней до последнего. Я помню, ты хвалился, что сойдешь в могилу только с разодранным противником в пасти.

В ответ Тотал хмурится и продолжает, не обращая на меня никакого внимания:

— Жизнь мимолетна, как первый проблеск зари. Мой жизненный путь был и странен и краток. Я был чем-то большим, чем простая собака. — Он с любовью смотрит на Акелу. — И так же, как ты, моя красавица, моя королева, служил высшей благородной цели.

Оказывается, у меня еще достаточно сил, чтобы скорчить страшную рожу.

— А теперь конец застанет меня здесь, — Тотал обводит лапой нашу тесную темную пещеру. — У меня было столько мечтаний и столько надежд. Мир так велик. Я хотел стать космонавтом, а теперь мне даже не удастся испытать мои крылья.

В тусклом свете пещеры мне видно, как подрагивают его крошечные крылышки, и ком застревает у меня в горле. Думаю, это из-за гипотермии и близкой смерти.

— Скольких вин мне не довелось попробовать! — вздыхает Тотал. — Скольких я не увидел прекрасных городов! А Великая Китайская стена? А пирамиды Египта? А меловые утесы старушки Англии? Все это навсегда для меня потеряно.

— Скорей бы настал конец, — бормочет про себя Клык, — и его причитаниям, и моим мучениям.

Кислород! — меня внезапно осеняет, что нам не хватает кислорода. Мы наглухо закупорены в маленьком пространстве и уже использовали весь кислород. Потому-то мы такие квелые. Разворачиваюсь и изо всех сил бью кулаком в снежную стену. Рука так онемела, что кажется орудовать ею все равно что палкой. Порыв свежего ледяного воздуха врывается в нашу нору и заполняет нам легкие.

— Что, буря уже кончилась? — бормочет Ангел.

— Не кончилась, — доносится до нас снаружи низкий странный голос.

Глаза у меня вылезают из орбит. И у Клыка тоже. Была бы я в нормальном состоянии, от подобных неожиданностей адреналин бы стремительно хлынул в кровь, мгновенно приведя меня в полную боевую готовность. Но сейчас я с трудом могу руку поднять.

— Настоящая буря только начинается, — низкий зловещий хохот сотрясает снежную стену, и секунду спустя она обрушивается нам на головы.

59

Это духи. Снежные духи, — вяло реагирует мой заледенелый мозг.

Только каким образом духи могут вытащить нас на мороз? Даже полумертвые от холода, мы с Клыком умудряемся собрать оставшиеся силы и, схватив Ангела за руки, мгновенно подняться в воздух.

— Ой! — Тонкая сеть хлестнула меня по лицу с такой силой, что я снова брякнулась о землю, да так, что перехватило дыхание.

— Макс! — испуганно кричит Ангел.

Приподнявшись на окоченелых руках, лихорадочно соображаю, как нам выбраться и кто наши враги. Пурга немного стихла, так что, хоть и с трудом, но на пару футов вокруг можно что-то рассмотреть. Выглядываю из-под сети и вижу, что мы в плену у каких-то роботов. Они слегка напоминают усовершенствованных флайбоев, но только без крыльев. К тому же никто не позаботился придать им хотя бы отчасти человекообразный вид.

Эти гады никак не могут оставить нас в покое.

Разогревая мне кровь, ярость придает силы. Оскаливаюсь и стараюсь подняться на ноги. Но сеть только плотнее опутывает нас и снова валит меня на снег.

До меня доносится злобный хохот, и я верчу головой: кого это тут так развеселило наше новое несчастье?

Взявшие нас в плен существа росточком всего фута четыре, не больше. Но одно возвышается над ними, как гора.

— Не трогайте их, — трубит он низким мрачным голосом. — Еще раз напоминаю: наша задача взять и доставить их Обер-директору живьем.

— Ты, свинья, — я в очередной раз пытаюсь встать на ноги, — «доставить живьем» — означает заживо отдать нас на растерзание. Немедленно отпустите нас.

Существо снова заржало. Смотреть на него жутко: смеется он или нет, его лицо не меняет выражения и остается неподвижным. Прищуриваюсь, стараясь разглядеть его получше. Боже! Он настоящий Франкенштейн! Огромный, футов семь ростом, тяжеленный. Руки, толщиной с рею на корабле, да к тому же неимоверной длины — чуть не до колен болтаются, а в концы пальцев вместо ногтей вставлены металлические шипы. Его как будто составили из несовместимых друг с другом кусков каких-то инопланетных существ, так что приставные крылья Ари по сравнению с ними — просто детские игрушки.

— Мы вас спасаем. Мы вас спасаем не от пурги. Мы вас спасаем от дальнейшего развития событий, — говорит он металлическим голосом автоответчика.

— Отлично. Наконец-то мы нашли лучшую гарантию от всех неприятностей, — шепчет Клык мне на ухо.

Что-то дернуло сеть, и мы повисли в ней в футе над землей. Ангел в шоке, заледенела и до смерти испугана. Тотал старается взять себя в руки, а Акела грозно рычит, несмотря на то что не может подняться на ноги.

— Я Гозен, — трубит громадина. — Я не хочу, чтобы вы замерзли насмерть в этой ледяной пустыне. Я хочу видеть, как вы будете потом умирать под рукоплескания толпы.

— Найди себе другое развлечение, — рычу я ему в ответ.

— Вечно за нами идет охота. Не одни, так другие, — ворчит Тотал.

— Убивать — это не развлечение, — монотонно отвечает Гозен, и мне кажется, если бы он мог, он бы улыбнулся. — Это моя жизнь. Меня для этого создали. Я могу убивать тысячью разных способов.

Вот ужас! Его запрограммировали получать удовольствие от убийства. Даже по голосу слышно — он об убийстве говорит, как ребенок о кондитерской лавке.

— Мы тоже умеем убивать множеством разных способов, — говорю я, добавляя в голос побольше металла на случай, если он запрограммирован реагировать на тон непоколебимой уверенности. — Например, мы горазды ломать механические предметы.

Я перевожу взгляд на ближайшего солдата. Если мы все разом бросимся в его сторону, может, мне удастся ударом ноги из-под сети снести ему голову.

— Значит, у нас есть общие интересы. — Я и глазом не успела моргнуть, как Гозен выбросил вперед свою клешню и схватил Ангела за руку. — Вы так ломать любите?

Леденящий кровь хруст и душераздирающий крик Ангела не оставили ни у кого никаких сомнений — он сломал ей руку. Сердце у меня зашлось, и я кинулась на Гозена. Но, напоровшись на его стальное тело, отлетаю назад с вывихнутым плечом.

Гозен отпускает Ангела и я стремительно хватаю ее, прижимаю к груди, чувствую, как она дрожит, всхлипывает и пытается сдержать слезы. Мы продолжаем болтаться в воздухе, и ледяной ветер по-прежнему бьет нам в лицо и рвет наши парки.

— Несите их, — командует Гозен.

Не знаю, какая сила перемещает нас, но чувствую, что мы начинаем медленно двигаться по льду. Мне кажется, что с рождения я знаю только стужу и что ветер всю мою жизнь воет мне в уши. Гляжу в черные глаза Клыка — единственные две черные точки в бесконечной кружащейся снежной белизне.

— Подожди, — кажется, хочет сказать мне Клык. — Подожди, наступит и на нашей улице праздник. Надо только его дождаться.

Часть третья

Луна над Майами, или что-то вроде того

60

Оказаться опутанными металлической сетью — все равно что снова очутиться запертыми в собачьей конуре. Разницы, считай, никакой. Мы можем слегка сдвинуть сеть своим весом, но это, пожалуй, и все. Короче, мы снова абсолютно беспомощны.

Немного спустя перестаем дрожать и на нас опять наваливается гипотермическая дремота. Я уже начинаю дебатировать сама с собой о преимуществах смерти от холода перед растерзанием заживо. Потом наша сеть опускается и волочится по заснеженной земле. Глаза жжет, на ресницах нарос иней, и я усиленно моргаю и прищуриваюсь. Нас затянули в какое-то… здание. Большое круглое белое строение.

Внутри массивный тяжелый военный грузовой самолет для перевозки военных, танков, пушек и всего такого прочего. Значит, нас сейчас снова куда-то повезут.

— Макс…

Что это за голос такой знакомый?

Нас с размаху вытряхивают из сети на пол. Ангел охнула, но, по счастью, она и так уже почти без сознания, так что новой боли почти не заметила.

Вскакиваю на ноги, стряхивая с себя отмороженную сонливость и приходя в сознание. Люк захлопнулся, и в тусклом свете ничего рассмотреть невозможно. После яркого снега я почти ослепла.

— Макс!

Душа у меня ушла в пятки. Из полумрака мне навстречу ползет Газзи.

61

Через полчаса мы оттаяли, воссоединились со стаей, снова могли видеть и страшно разозлились на то, что в очередной раз попали в плен. Одним словом, наша жизнь вернулась в свое обычное русло.

— Куда нас теперь волокут? — спрашивает Игги. — Есть у вас какое-нибудь представление?

— Нет, нету. — Я оглядываю грузовой отсек самолета. Здесь ни одного иллюминатора. Зачем? Коробам да ящикам по фене, куда их переправляют. Хорошо хоть топят немного. И на том спасибо.

— А что там за громила такой был здоровенный, вы поняли? — Надж обхватила руками колени и положила на них голову.

Всех наших одного за другим изловили на станции. Кое-кто из ученых пытался их защищать. Они расплатились за это изрядными увечьями, а некоторые были даже опасно ранены. Я им сочувствую. Связались с нами себе на голову и ни за что ни про что впутались в историю.

— Не знаю, Франкенштейн какой-то. — Поначалу я в самолете была на стреме. Но теперь адреналин мой угомонился и я впала в унылую прострацию.

— Эти… существа… такие странные, — тянет Газзи.

Все солдаты, которые нас изловили, и еще несколько им подобных сидят здесь же с нами в грузовом отсеке. Когда люк захлопнулся, громила отдал им приказ построиться. Солдаты вытянулись в три ряда вдоль стенки да так и остались стоять как вкопанные. Не пойму, им питание отключили или что?

Газзи попробовал до одного из них дотронуться, и его так шибануло током, что он отлетел в сторону фута на полтора. Пара-тройка солдат вокруг снова ожили, повернулись в нашу сторону, направили на нас свои сенсоры и сделали шаг вперед. Мы замерли на месте.

— Назад! Газзи, медленно-медленно отходи назад к стене и постепенно опускайся на пол.

Потирая ударенную током руку, Газ начинает тихонько пятиться и вдруг подпрыгивает — внезапно нацеленный на него лазерный луч прожигает дыру в его ботинках.

— Ничего себе!

— Тебя задело? — я не спускаю с солдат глаз.

— Не, только дыру прожгло. Даже пальцы не задело. Хорошо, что мне ботинки великоваты.

— Все, братва. Сидим смирно, — приказываю я. — Никаких резких движений. А то эти обломы не только ботинки продырявят, но и кое-что поважнее. Например, головы.

Через пятнадцать минут становится ясно, что сидеть без движения никто из нас не в состоянии. Но, с другой стороны, если двигаться плавно и не приближаться к солдатам, шевелиться все-таки можно.

— Ладно, я понимаю, что я с вами заодно. Но за что они Акелу-то изловили? — в сотый раз повторяет Тотал. — Она-то им что плохого сделала?

— Послушай, — я в сотый раз готова его задушить, — если бы они ее вместе с нами не поймали, она бы уже давно околела от холода.

— Хммм, — по всему видно, что я не слишком убедила Тотала в благополучном исходе дела для Акелы. Я, конечно, рада видеть, что его возлюбленная цела и невредима, но меня страшно раздражает его подход к делу. Почему это он считает, что для нас плен, побои и вся эта канитель — нормальное явление, а для маламутки в плену наступит конец света.

Ладно, Бог с ним. Я и сама не живодерка. И собак люблю, особенно тех, которых генетики модифицировать не успели.

Пододвигаюсь пересесть поближе к Клыку. Где он? С минуту растерянно его ищу — он опять слился со стеной и, кажется, совершенно исчез. По своей ученой красавице, что ли, тоскует? Мне тут же становится стыдно, что я и здесь не могу избавиться от ревности. К тому же Надж рассказала мне, как храбро Бриджит сражалась на станции с этими Гоботами.

Ангел, наконец, заснула, положив голову Клыку на колени. Мы привязали ей сломанную руку шарфом, чтобы не шевелила. Но все-таки неплохо будет, если кто-нибудь как следует наложит ей гипс. И хорошо бы, этот «кто-нибудь» была бы моя мама.

Железная дверь грузового отсека открывается, и к нам вваливается тот здоровый амбал. По его тяжелым шагам я определяю, что весит он примерно триста пудов, а ростом будет все семь футов.

На секунду отвлекаюсь, представив себе, как он проглатывает одну из Газмановых бомб, но быстро собираюсь, готовая воспользоваться первым же удобным случаем выбраться из этой западни.

Как только нас заперли, мы первым делом пробовали открыть люк самолета — всех бы тогда вместе с нами выбросило наружу. Нас бы это вполне устроило. Увы, мы потерпели неудачу. Люк был плотно задраен и нам не поддался. Так что надо дожидаться следующей подходящей возможности.

— Ты кто? — храбро спрашивает Надж.

— Я Гозен.

Нос у Надж смешливо сморщился:

— Как японские пельмени, что ли?

62

— Японские пельмени называются гедза, — шипит Клык.

— Откуда ты такой взялся, Гозен? — во мне поднимается новый приступ ярости за то, что он сделал с Ангелом. — На кого ты работаешь? Кто тебя в наемные убийцы нанял?

Гозен повернул в мою сторону свою огромную голову и посмотрел на меня своими нечеловеческими, сияющими голубым светом глазами:

— Я Гозен. Я командир. Ты сиди тихо. Ты молчи.

— Давай, давай приказывай ей, — бурчит себе под нос Игги.

— Мы приземлимся через четырнадцать часов тридцать девять минут, — объявляет Гозен.

Так… Что у нас в пятнадцати часах лету от Антарктики? Увы, большая часть мира. Не Канада и не северная Европа. И не Арктика. Но в остальном, можно в любое место карты тыкать.

— Куда мы летим? — я пробую расспросить нашего тюремщика.

— Не твое дело.

— Как же так, не мое, ваше тролльство. Очень даже мое. Мы беспокоимся. У нас дела. Нас люди ждут. Говори немедленно, куда вы нас везете?

С быстротой молнии, быстрее, чем я смогла засечь даже с моим орлиным зрением и стремительной реакцией, он пинком вышиб у меня из-под ног землю.

Только я оперлась на руки, как он обрушил на меня новый удар и чуть душу из меня не вытряс, оставив меня валяться на полу с исключительно привлекательным видом вынутой из воды рыбы.

Кроме Ангела, вся стая вскочила было на ноги, но я жестом приказала им сидеть. И вовремя — потому что солдаты уже двинулись вперед. Медленно втягивая в себя воздух и лелея надежду, что они не начнут сейчас лазарить все вокруг направо и налево, осторожно произвожу перечень нанесенных мне увечий: ноги — целы, ребра — сильный ушиб или даже перелом. Боже, больно-то как! Видать, с непривычки. Давненько мне не ломали кости. Пора освежить бойцовские навыки.

— Ты здесь приказаний не отдаешь, — говорит Гозен странным, почти человеческим — но только почти — голосом. — Ты здесь повинуешься МОИМ приказаниям.

Прикусываю себе язык, так что мне удается удержаться и не сказать ему, чтоб подавился своими приказаниями. Оказывается, его раздражает, если ему нахамить. С такими, как Гозен, мы еще не встречались. Он не просто больше, и реакция у него не просто быстрее, чем у всех его предшественников. В нем даже есть какие-то свойственные человеку эмоции. Но он — робот, и главное, чего у него нет, — это совести. А еще я про него думаю, что он слишком тяжел и ему не поднять свою тушу в воздух.

Подбираю под себя ноги и упрямо не разрешаю себе морщиться от боли. Не спуская глаз с Гозена, осторожно поднимаюсь и жестами показываю своим, чтобы держались у меня за спиной, подальше от его длинных рук. Хотя это, конечно, не спасет, если он в состоянии палить из глаз, как из пушки. С него и такое станется.

— Мы против глобального потепления, — ни с того ни с сего монотонно сообщает вдруг Гозен.

Это что, утверждение или вопрос? И, может, все-таки можно уточнить, кто такие «мы»?

— Ага, — я пячусь назад, подальше от него. — Это хорошо.

— Поэтому мы против вас, — продолжает Гозен.

Совсем нехорошо.

Я быстро понимаю, что глобальное потепление — абсолютная реальность.

— Но мы тоже против глобального потепления. Мы потому и оказались в Антарктике, чтобы помочь его остановить. — Я внимательно смотрю, куда нацелены его ботинки-трансформаторы.

— Нет. Эту проблему создали люди. Люди уничтожают землю. Вы уничтожаете жизнь.

— Гозен, послушай, ты допускаешь много ошибок. Во-первых, мы не совсем люди. Ты что, наших крыльев не видел? Плюс, я же тебе сказала, что мы против, на все сто процентов против глобального потепления.

— Конечно, против, — говорит у меня из-за спины Газзи. — Мы хотим спасти мир. Это наша высокая миссия.

Гозен медленно поворачивается в его сторону, и сердце у меня замирает, когда глаза его останавливаются на Газзи. Немного передвигаюсь, чтобы заслонить его своим телом.

— Вы часть проблемы, — талдычит свое Гозен с той жесткой механической логикой, которая никогда не срабатывает, потому что в заданных условиях какой-нибудь один существенный компонент обязательно отсутствует. — Я буду рад видеть, как вы умрете.

И с этими словами он выходит в дверь в начале грузового отсека. Надо было бы попробовать проскочить туда, если выдастся такая возможность.

Но зловещее клацанье замка явственно возвещает нам, что возможность упущена.

— У этого амбала напрочь отсутствует чувство юмора, — замечает Клык.

— Полностью, — соглашаюсь я, сажусь и с величайшими предосторожностями прислоняюсь к стене, чтобы поберечь свои ребра. — Но есть еще кое-что похуже отсутствия у него чувства юмора.

— Что? — интересуется Надж.

— Нам лететь еще четырнадцать часов. И сомневаюсь, что на борту этого самолета можно ждать горячих обедов или бесплатных развлечений.

63

Значит так, давай, дорогой читатель, обобщим вкратце: нас похитили из Антарктики. Там был холод собачий, не в обиду нашим собакам будет сказано. Сплошной снег, лед и ветер. Никаких фруктов. Купальник ни к черту не нужен. Телика нет. Кофе выпить негде.

А куда нас теперь эти поганцы доставили?

В Майами.

Любой нормальный человек решит, что, если хотеть напакостить, логичнее было бы делать наоборот. Перенести нас из Майами в Антарктику. Там, как в Сибири, только с пингвинами.

Ан нет.

Эти денежные мешки и всемогущие психи делают, что их задней ноге захочется. А нам остается только просить: мы к золотой молодежи никакого отношения не имеем, так что, пожалуйста, не тащите нас из ледяной Антарктики в развлекаловку богатеев и знаменитостей.

Почему? Да потому, что в Антарктике у нас свобода и полная смысла работа, которой мы можем гордиться. А на Майами мы пленники, охраняемые бездушными роботами-убийцами.

Согласись, дорогой читатель, ситуация — обхохочешься.

Не буду утомлять тебя описанием извечных деталей наших многочисленных похищений: скрученные липкой лентой руки и ноги, связанные крылья, запихнутые в черные пластиковые мешки для мусора, и так далее, и тому подобное. Короче, старая история, такая надоевшая, что у меня даже не хватает энтузиазма сопротивляться в полную силу. В результате, помимо ребра, сломанного в самолете, единственные последствия — фонарь под глазом да вывихнутая кисть.

Даже скучно.

Когда они развязали наши мешки и сорвали липкую ленту, которой мы были повязаны, выяснилось, что нас притащили на последний этаж высоченного здания. Вокруг целый лес таких же небоскребов. Внизу один из пляжей Флориды: белый мягкий песочек и океан. Я бы полжизни отдала, чтобы туда нырнуть. Правда, не сейчас, а когда прекратится этот страшенный ливень. Но сейчас все небо в тяжелых серых облаках и из них хлещет, как из брандспойта. Даже слышно, как дребезжит стекло под напором.

Я поначалу удивилась. В комнате полно окон, а они нас развязали. Не знают, что ли, про нашу привычку выпрыгивать из них при первой попавшейся возможности. Но Гозен быстро разъяснил причины такой беспечности:

— Эти окна выдерживают ураган силой до ста двадцати миль в час.

Он подошел к одному из окон и, с размаху навалившись всей тушей, поддал в стекло плечом. Мы было решили, что под страшный звон вот-вот с ним распрощаемся, но он только отлетел в сторону, а стекло даже не треснуло. «Черт побери!» — думаю я про себя. На самом деле, то, что я думаю, в печати не пропустят, поэтому условно давай, дорогой читатель, считать, что «черт побери» примерно отражает суть моей реакции на его наглядную демонстрацию.

— Через час начало аукциона, — оповещает нас Гозен. — Вас накормят.

Он выходит, и я не могу не выразить восхищение его пониманием наших срочных потребностей.

— О каком таком аукционе он мелет? — интересуется Газзи.

— Понятия не имею.

Я обхожу комнату. На двойных стальных дверях полно замков и запоров. Они явно считают, что лишние меры предосторожности с нами не помешают. Горжусь нашей репутацией. Но, с другой стороны, как из-под запоров вырваться, совершенно не понимаю.

— И что теперь? — Ангел, бледная и несчастная, с черными кругами под глазами, едва стоит на ногах. Держу ее под мышки и тащу к одному из стульев, расставленных вокруг стола.

— Поди сюда, пожалуйста, — прошу Игги. Он подходит и поразительно чутко и внимательно легкими движениями ощупывает ее руку. — Ты можешь что-нибудь сделать?

— Рука сильно распухла, но, похоже, перелом чистый. Ни осколков, ни смещений. — Он на секунду остановился. — Дай-ка я еще подумаю. — Нежно и аккуратно он поворачивает ей руку.

Лицо у Ангела сереет, но она не издает ни звука. Ласково, но крепко держу ее за плечи и стараюсь мысленно успокоить. Вдруг раздается какой-то скрежет и щелчок, и Ангел облегченно вздыхает:

— Теперь, кажется, отпустило. Болит, конечно, но стало полегче. Спасибо, Игги.

Игги гордо улыбается. Он у нас в стае настоящий костоправ. И, видит Бог, без его способности жизнь наша была бы много труднее. Снимаю парку и отрываю от нее подкладку — парка во Флориде мне вряд ли понадобится — и крепко прибинтовываю Ангелу руку.

— И что теперь? — повторяет Газзи ее вопрос.

— Проверьте стены по всему периметру. Нет ли каких скрытых отверстий?

Через пять минут все рапортуют, что ни дыр, ни потайных лазов нигде не обнаружено. В вентиляционные отверстия не пролезть даже кошке. Про замки на единственной двери я уже упоминала, не говоря о демонстрации прочности стекол.

— Дайте-ка мне попробовать, — Надж садится на корточки перед дверью. Подносит руку к одному из замков и закрывает глаза. — Если я смогу сдвинуть болты…

— Ты моя умница, — я опускаюсь на пол рядом с ней. — Что? Ты их чувствуешь?

— Мне кажется, чувствую. Если мой магнетизм… Ой! — Дверь искрит, и Надж отбрасывает от нее почти что на фут. Она валяется на спине на полу, потирая ударенную током руку, а у меня на голове от остаточного электрического разряда волосы поднимаются дыбом. — Мне с этими замками ничего не сделать, — говорит Надж.

Значит, никакие наши способности, ни новые, ни старые, здесь ни к черту не годятся. Что бы Надж и Ангел ни умели, все бесполезно.

— А я и вовсе снова ослеп, потому что никакого снега здесь нет и в помине, — горько шепчет Игги, но вдруг веселеет. — Зато я знаю, что здесь красивый ковер, бежевый с шоколадной полоской по краю.

Гляжу на Клыка — в ярком свете на светлой стене — ему никуда не деться. Он только пожимает плечами.

— Значит, пока надо переждать, — подытоживаю я ситуацию.

Думаю, ты, дорогой читатель, прекрасно знаешь, что ждать и терпеть — мои самые главные способности.

64

Сидеть на последнем этаже небоскреба оказалось неожиданно интересно: вроде высоко, а не летим. Снаружи дикая буря. Ха-ха! Из одной бури в другую попали. Никакой разницы. Только там окопались, а здесь вознеслись. Оглушительные раскаты грома и молнии через все небо — вот тебе и солнечный штат. Сумасшедшие порывы ветра разбиваются о стену небоскреба. Поверь мне, мой недоверчивый читатель, я не преувеличу, если скажу, что здание раскачивается.

— Хорошо, хоть он сказал, что небоскребы здесь ураганоустойчивы, — Надж нервозно выглядывает из окна. — А то вон как задувает.

Нас накормили. Я надеялась, что еду принесут настоящие люди. Люди слабее и на них напасть легче. Если только они не вооружены, мы бы с ними справились одной левой.

Но мечты мои так и остались мечтами. Обед принесли роботы, да еще под бдительным лазерным оком Гозена. Подали нам всякой всячины: сэндвичей, овсянку, хлеб, полную чашку собачьего корма, которую Тотал подтолкнул Акеле и…

— Батюшки светы, — заверещала Надж, подняв крышку с одной из мисок. — Мама дорогая!

— Что? Что там? — подскакиваю я, надеясь на шоколад.

Никакого шоколада нет и в помине. Передо мной полная миска… птичьего корма.

— Семечки для птиц! — констатирует Надж. — Даже не мюсли. Самые настоящие семечки, какими птиц кормят.

Мы с минуту переглядываемся и вдруг все разом заходимся хохотом.

Я только за ребра хватаюсь:

— Перестаньте вы! Я не могу смеяться.

— Вкуснотища! — Газзи обмакивает палец в семечки. — Можно мне еще червей в придачу?

— Хватит, хватит, не смешите меня, — умоляю я стаю.

Даже Клык, от которого, как всем известно, максимум что кривой усмешки дождешься, и тот ржет как конь, согнувшись и уперши руки в колени.

— Что, семечки нам поклевать принесли? — Игги ощупывает содержимое миски. — О птичках позаботились!

От смеха слезы катятся у меня по щекам:

— А на десерт сейчас гусениц притащат.

И мы заливаемся по новой.

— А бутербродики, между прочим, очень хороши, — кладет Тотал лапы на стол. Пока мы тут веселимся, он, видно, времени не теряет.

— А перышек и соломинок что же не дали — мы бы тут гнездышко свили, — Газзи по-новому освещает тему, и мы снова катаемся от смеха по полу. Ангел даже чуть на больную руку не упала.

Тут дверь открывается. Мы стараемся принять позицию «к бою», но терпим полную неудачу. Если нашим врагам чего никогда не удастся, так это задушить наше чувство юмора. Я с трудом подавила хихиканье. Остальные продолжают задушенно фыркать. Только Акела немедленно вскочила на ноги, прижала уши, опустила голову и грозно зарычала.

Гозен стоит в дверях, наставив на нас голубые лампочки глаз:

— Следуйте за мной. Вряд ли вы сохраните свою жизнерадостность при дальнейшем развитии событий. Сейчас начнется аукцион. И ураган.

Мы с Клыком переглядываемся. Какой еще ураган?

— Можно один вопросик? — я поднимаю руку. — О каком аукционе идет речь? И что за ураган был сейчас упомянут?

Гозен, который уже готов отворить дверь, поворачивается к нам:

— Обер-директор продает вас с аукциона. Кто больше предложит, тому вы и достанетесь. Обер-директор ожидает, что за вас заплатят изрядный куш.

— Это очень лестно. А как покупатели собираются нас использовать?

— Как им в голову придет, так и будут.

Ладно, посмотрим, что у них получится.

— А что там с ураганом? Какой сейчас ураган, если сезон ураганов кончается в ноябре?

— На Майами вот-вот обрушится ураган четвертой категории, — ровным голосом отвечает Гозен. И я прихожу к выводу, что беспокойство в его программу намеренно не введено.

— А-а-а… Кого-нибудь это вообще беспокоит? Четвертая категория — вроде по силе и разрушительности предпоследняя. Так ведь?

— Город уже эвакуировали.

— А нас оставили?

— Чего вас-то эвакуировать? Кому вы нужны! — Гозен открывает дверь и жестом велит нам выходить.

Клык идет первым, остальные за ним следом, а я выхожу замыкающей. Уже занеся ногу через порог, я снова вижу миску с птичьим кормом и снова начинаю смеяться вслух.

65

Хоть я и не самый молодой на свете генеральный директор, я на своем веку перевидала изрядное количество конференц-залов, особенно за последнее время. Все они более или менее одинаковые: большие окна, громадные, во всю комнату, столы, овальные или прямоугольные пальмы в горшках, толстый ковер, кресла на колесиках.

А здесь еще в придачу стена плоских телеэкранов. И нечто, чего я доселе не видала. Прозрачное существо, со всеми внутренними органами, разложенными по плексигласовым кубам, к верхнему из которых прикреплена голова, насаженная на практически голый позвоночник. Существо сидит в специальном кресле. Точнее будет сказать, в специальном кресле сложены одна на другую его плексигласовые коробки.

Приглядевшись, замечаю, что все его внутренности присоединены проводами и трубочками к электронным насосам. Редкостно мерзостная картинка, скажу я тебе, дорогой читатель. Если бы я в своей жизни не насмотрелась на тысячи разных мерзостей, меня бы сразу стошнило.

Увидев, что мы на него вылупились, нечто бесшумно подъезжает к нам по мягкому ковру.

— Я Обер-директор, — его голос похож на голос Гозена, те же странные, слегка нечеловеческие интонации и едва различимые механические обертоны. Интонации эти не оставляют сомнения, что я лицезрею Наполеона нового поколения, которого распирает мания величия. Как только от нее его короба не взорвутся?

Мы молчим. Ни тебе притворно радушных улыбок, ни протянутых для пожатия рук. Видно, нас плохо воспитали. Выдержав паузу, плексигласовый Обер-директор продолжает:

— Ваше существование меня изрядно беспокоит. С научной точки зрения я нахожу вас весьма любопытным явлением.

— Вот-вот, я и сама страдаю от излишней научной любознательности. Скажи мне на милость, как они коробки твои чистят? Как аквариумы, что ли?

Он, оказывается, наделен многочисленными способностями. В том числе улыбаться и хмуриться. Или даже краснеть от злости. Поэтому его восковые щеки покрываются противными синеватыми пятнами, которые теперь на всю жизнь отвратят меня от соблазна даже мельком глянуть на сливовый пирог.

Плексигласовый воззрился на Гозена. Гозен делает ко мне несколько шагов, поднимая свою колоссальную ручищу. Вскакиваю на стол, готовая подняться к потолку и повиснуть там, как летучая мышь. Снаружи страшный ветрило бьет в окна, и за потоками дождя уже не видно даже соседних небоскребов. Громыхает каждую минуту, и молнии то и дело разрезают черное небо. Настоящий ураган.

Гозен замер на месте.

Обер-директор смотрит на меня со смесью негодования и… жадного желания сожрать на месте.

— Что с тобой, ОД? Можно, я буду звать тебя ОД? — перевожу взгляд на Гозена. — Что с ним? Ему что, какой-нибудь питательный раствор нужен?

Гозен подался вперед, но, наученная опытом, я стремительно отпрыгиваю. Его увесистый кулачина обрушивается на стол, и меня слегка подбрасывает вверх. Стол трещит, а я заблаговременно перемещаюсь на дальний край. Я знаю, что стая настороже и у меня есть время оглянуться на плексигласового. Голова у него свесилась набок, как будто он устал. Были бы у него руки, уверена, он бы начал растирать себе переносицу.

— Гозен, перестань, — мягко говорит плексигласовый.

Гозен вытягивается по струнке и пятится назад к стене. Вот бы Газман и Игги меня так слушались.

— А ты слезай со стола, живо! — приказывает мне ОД. — Пора начинать аукцион. Как только включатся мониторы, не смейте подавать голос.

Слышу, как Газзи придушенно хихикает.

ОД переводит глаза на меня:

— Ты хочешь что-нибудь сказать, пока мы не вышли в живой эфир?

— Ага, хочу. Тебе звонил хомяк. Велел передать, что он просит вернуть дома, и ему, и его родичам.

66

Кто бы этой игрой ни заправлял, надо отдать им должное, догадались-таки обходиться без людей. Людей мы всегда обхитрим и обыграем. Потому-то нам и достались на сей раз этот плексигласовый, амбал с лазерными глазами да куча солдат-роботов.

С легким электронным потрескиванием на стене оживают экраны телевизоров. Один за другим на них появляются мужчины и женщины в самых разнообразных интерьерах. Единственное, чем они все похожи, это выражением сознания собственного могущества и власти. Очевидно, перед каждым из них тоже стоит экран — я вижу, как все они метнули на ОД слегка брезгливый взгляд и сразу перевели глаза на нас.

— Что ж ты через Интернет-магазин нас продать не хочешь? Думаешь, так больше дадут? — шиплю я плексигласовому.

Если бы он мог представить себе кривую рожу Игги, ему бы и в голову не пришло вытащить его перед камерой. Ничего, век живи — век учись.

— Вам здесь представлены объекты, выставленные на аукцион, — голос у ОД, на удивление, сильный и не терпящий возражений. — Все в относительно хорошей форме. Легкие временные повреждения у одного экземпляра.

Это он о сломанной руке Ангела. Меня снова захлестывает злоба.

— У них есть какие-нибудь… вредные привычки? — спрашивает черноволосая черноглазая женщина в строгом темно-синем костюме.

— Помимо нашего ужасного вкуса в одежде? — вклиниваюсь я прежде, чем ОД успел открыть рот.

Лица на каждом экране вытянулись от неожиданности. Никто не ждал, что мы подадим голос.

— Или полного отсутствия навыков личной гигиены?

— Замолчишь ты, наконец, или нет! — шипит на меня ОД.

Но, поскольку Гозен не движется с места, я его особо всерьез не воспринимаю.

Поднимаю брови и гляжу прямо в глаза экранным покупателям:

— Все зависит от того, считаете ли вы вредной привычкой полную неспособность подчиняться приказам.

— Молчать! — уже громче говорит ОД, а экранные люди принимаются перешептываться со своими закадровыми партнерами. — Как видите, они стопроцентно функциональны, с ограниченным, но исключительно практическим мышлением.

— Это у нас ограниченное мышление? — я по-настоящему возмущена. — Кто бы говорил об ограничениях, но только не ты. По крайней мере, я и плавать могу, и летать, и пищу самостоятельно переваривать.

— Ага, а как насчет вот этого? — Газман взрывается… своим новым талантом. Я-то все думала, когда и какое именно у него новое умение прорежется. Мысли читать, как Ангел? Летать, как я, на сверхзвуковой скорости? Цвета на ощупь различать, как Игги? Предсказать это было невозможно.

Так ли уж невозможно, в этом я теперь сомневаюсь.

Клянусь вам, из него буквально вырвалось зеленое грибообразное облако. У Газа всегда было неладно с пищеварением. Хотя многие мальчишки в состоянии довести до совершенства способность пукнуть по команде, но окажитесь вы с Газзи в маленькой комнате — у вас быстро слезы из глаз потекут.

Но ЭТО было совсем из другой оперы.

Вижу, что глаза на экранах расширились. ОД, повернувшись, видит, как стая быстро пятится подальше от Газмана, который окутан облаком ядовитого желто-зеленого газа.

— Лучше снаружи, чем внутри, — усмехается виновник нового развлекательного аттракциона.

— Пресвятая Дева Богородица, — хрипит Тотал и пулей бросается под стол.

— Чем ты таким наелся? — давлюсь я. — Криптонитом[10] или ядерными отходами?

— Что это? Кто это сделал? Что это значит? — наперебой вопрошают экранные голоса. А ОД, если бы мог, от злости на месте испепелил бы Газзи взглядом.

Прижимаю ладонь к носу и рту и продолжаю отодвигаться от Газмана в самый дальний угол. Подойдя чуть не вплотную к экранам, говорю, не отнимая руки от лица:

— Понимаете теперь, как широко понятие вредных привычек.

— Это мой новый талант! — Газ явно горд достигнутым.

— Мама дорогая, — причитает Надж, — почему здесь окна не открываются!

— Ну ты, мужик, даешь! — Игги восхищенно хлопает Газа по плечу. — Настоящий крутняк.

Тон аукциону задан что надо.

Игги ковыряет в носу, Клык сливается с висящим на стене абстрактным художеством черных подтеков на черном фоне. Надж без умолку треплется о преимуществах зеленого лака для ногтей над темно-вишневым и об уместности блесток на повседневной одежде. Однако голос ее все сильнее заглушают завывания урагана за окном.

Считайте меня паникершей, но то, что я вижу снаружи, мне ОЧЕНЬ не нравится. Ураган четвертой категории с обязательной эвакуацией не представляется мне наиболее вдохновляющей картинкой. Нам доводилось летать в достаточно экстремальных условиях. Но окажись мы сейчас за окном, нас, как мух, расплющит о первую же стенку.

В прочности этих окон у меня нет оснований сомневаться, но все равно свист ветра вселяет в меня изрядное беспокойство. Знаками велю нашим отойти от окон подальше. Так, на всякий случай.

— Внимание! — физиономия плексигласового опять покрылась яркими сливового цвета пятнами. — Давайте, господа, вернемся к делу. Первая ставка пятьсот миллионов долларов. Повышаем до трех четвертей миллиарда.

Правда, почему бы и не повысить. Пятьсот миллионов в последнее время значительно обесценились. Глядишь, недостаток средств обнаружится.

— Подождите! — я повышаю голос, чтобы меня лучше было слышно экранникам. — У нас у всех есть срок годности. Коли вы нас покупаете, вам должно быть известно, что берете товар одноразового действия.

— Одноразовое действие, — это ровно то, что от вас требуется, — елейно заявляет Обер-директор и возвращается к торгам.

В этот самый момент суперустойчивые, урагано-прочные, испытанные амбалом Гозеном окна взрываются миллионом осколков.

67

Коли вы не знаете, должна вам сказать, что закаленное стекло бьется не хуже обычного. Только разваливается не на иглообразные осколки, такие, что не дотронься, a на осколки-кубики. Согласись, дорогой читатель, полезная информация.

В разбитые окна в конференц-зал ворвался ураганный ветер, и нас всех разметало по стенам.

— Гозен! — орет ОД. Интересно, у него имеется кнопка регуляции звука или он может сам повышать голос? Как бы там ни было, Гозен ухитрился подобраться к директорской каталке и, заградив ОД, подставил ветру свою необъятную спину.

— Стая, — командую я. — Ложись! Быстрей!

Наши кубарем закатились под стол. Я кинулась за ними, ухватив Акелу за ошейник. Стулья уже все завертело и повыкидывало из окон.

— Может, мы сможем отсюда вылететь? — Газзи пытается перекричать ураган.

Мы с Клыком только отрицательно качаем головами, и Клык предлагает:

— Ветер слишком силен. Но надо попробовать выбраться в коридор.

Ангел выглядывает из-под стола и на что-то смотрит. Пульт управления одного из теликов закружился в воздухе и стукнулся об пол. В результате экран переключился на другой канал.

— Ангел, что там?

— Там про ураган докладывают. Говорят, что он почти достиг пятой категории. Говорят, вызван глобальным потеплением.

Опять это глобальное потепление на мою голову.

— Ураганы всегда были.

— Но не в это время года. К тому же они участились, стали сильнее и разрушительнее, — образовывает меня Клык.

— Ладно, уговорил. Глобальное потепление — это мировое зло.

Скорчив мне в ответ назидательную рожу, он продолжает лекцию:

— При урагане пятой категории ветер достигает скорости в сто пятьдесят пять миль в час. Другими словами, в клочки разорвет все, что ни попадется ему на пути, включая нас.

— Кончай пугать. Договорились же. Ползем в коридор. А там посмотрим, где переждать, пока он стихнет. Присмотри лучше за Акелой.

— Мы ведь ее не бросим? — забеспокоился Тотал.

— Конечно, не бросим. Газзи, Надж, Ангел, Игги, беритесь за руки и держитесь поближе ко мне. Готовы?

Вижу их полные решимости глаза.

— Где наше не пропадало. На счет три — вперед!

68

План у нас был такой: выкатиться из-под стола и проползти к дверям, по возможности избежав Гозена и ОД. Пока я препиралась с покупателями, Клык и Игги времени не теряли. Разодрали пару наших антарктических парок и связали из них длинные веревки. Теперь Клык одной из них привязал за ошейник Акелу, а Игги обмотал другую вокруг живота Тотала. Тот было запротестовал, но я грозно на него прикрикнула:

— Это не поводок. Не ной! Улететь захотелось?

В конференц-зале давно отключилось электричество. Экраны на стенке разбиты вдребезги. Половину стульев вынесло ураганом в окно, а обломки оставшихся швыряет по комнате от стенки к стенке.

— Гозен! — орет плексигласовый. — Приказываю тебе задержать мутантов!

Гозен неуклюже двинулся в нашу сторону. С его весом не совладать даже ураганному ветру. Но как только он отпустил кресло-каталку ОД, ее вихрем завертело по полу. Была бы я на месте плексигласового, я бы с ума сошла от страха, что мои кубики сейчас рассыпятся и расплескают драгоценное содержимое.

— Раз, два, три — вперед! — крикнула я, и мы поползли к дверям. Понятия не имею, как мы их откроем.

Как выяснилось, мать-природа пришла к нам на помощь. Только помощь все же весьма сомнительная. С матерью-природой всегда так. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Когда мы подползли к дверям футов на семь, ураганом вышибло дверную раму. Полностью. Мгновение — и мы в воздухе, даже не раскрыв крыльев.

В нормальной ситуации поток воздуха из окна в дверь назовут сквозняком. Но в нашем случае я не знаю слова для той страшной силы, которая подняла нас кверху и распластала по потолку. Зато Гозену нас не достать. К тому же у него теперь другая забота. Он навис над ОД и судорожно держит его кресло, несмотря на то что взлетевший горшок с пальмой здорово треснул его по башке. Из раскроенного черепа вылезла омерзительная мешанина проводов, блоков питания и чего-то похожего на человеческий мозг.

Но заглядываться на эту гадость нам недосуг. Надо отсюда выбираться.

— Плывем по течению! — я перекрикиваю бурю, вспомнив давнишние наставления Голоса сливаться с природой.

Я намертво прижала к себе Тотала, а Клык хватает Акелу. Ему намного труднее будет совладать с тяжелой, крупной маламуткой.

Убедившись, что все наши на месте, слегка расправляю крылья, и у-у-у-ух! Ветрило подхватил меня и реактивной ракетой понес по коридору.

— Ой! Ай! О черт! — Меня бросает как щепку от стенке к стенке, и я сметаю на своем пути светильники, доски объявлений и таблички указателей и кабинетов.

Вслед за мной всю стаю вынесло в коридор, но, оглянувшись, вижу, что ни Гозена, ни Обер-директора, ни даже его кресла нет и в помине.

— Плывем по течению! — снова ору стае и тут вижу, куда нас сейчас это самое течение вынесет. Коридор упирается прямо в балкон. А перед ним стекло во всю стену. Закаленное. Урагано-устойчивое. И нас вот-вот раздавит как мошкару о ветровое стекло.

— Отставить течение! Все назад! — Я отчаянно пытаюсь во что-нибудь упереться.

Поздно!

69

Надеюсь, плексигласовый не заплатил пока строительной фирме. Потому что его надрали. По крайней мере, хваленые урагано-упорные окна оказались полной чухней. Так что, коли он уже по счетам расплатился, пусть теперь требует гарантийного ремонта и неустойку.

Короче. Ни о какое стекло нас не сплющило — прямо на наших глазах оно разлетелось вдребезги. И в зияющую дыру нас выбросило наружу на растерзание бушующей стихии.

Нас крутит и вертит в воздухе вместе с корзинами для мусора, цветочными горшками, стульями, компьютерами и даже письменными столами. Будто Господь затолкал всякого хлама в колоссальную стиральную машину и включил ее на отжим на полные обороты. Прижимаю к себе Тотала. Нас так спрессовало ветром, что ни охнуть, ни вздохнуть. Вымокли до нитки — в секунду. И вдобавок еще град во всю силу лупит, точно кто крупнокалиберной дробью палит не переставая. Плотно прижимаю к спине крылья. Раскрой я их в полный размах — тут же с мясом вырвет. Поэтому, если и выпускаю их, то только чуть-чуть, в тщетных попытках хоть немножко лавировать среди летающего особо крупногабаритного хлама.

Оглядываюсь назад — все пятеро наших упрямо сражаются с ураганом. Клык и Игги вдвоем держат Акелу. Надж, Газзи и Ангел летят в одной связке. Молодцы, это они здорово придумали обвязать себя вокруг пояса одной веревкой. Только, наверное, веревка им в животы и в бока больно врезается.

— Хреново дело, — шепчет мне в самое ухо Тотал.

Не уверена, что его утверждение требует ответа. Удивляюсь только, что впервые в жизни Тотал так сильно постеснялся в выражениях. А еще удивительнее, что мы до сих пор живы. Вряд ли кто в этой катавасии уцелеть может. У нас что, какие-то очередные суперспособности прорезались? Но, с другой стороны, удивляться пока рано — пропасть мы еще сто раз успеем.

Я почти без сознания, кожу с лица и рук, похоже, содрало уже полностью. Вдруг в уши ударила полная тишина. Внезапно все стихло, ветер больше никуда не волочит, и я резко ухожу вниз. Челюсть отвисает от удивления — вверху голубое небо и легкие белые облачка, никакого тебе дождя или града. Меня все еще несет по громадному кругу. Но это даже приятно — все равно что на аттракционах.

— Мы падаем, — между делом замечает Тотал.

И правда, падаем. Осторожно расправляю крылья, постепенно подставляя их ветру. Поймав поток, поднимаюсь в высоту и вижу, как один за другим вся моя стая выныривает из стены черного облака.

— Мы попали в глаз урагана,[11] — кричу я и показываю ребятам вниз.

Не знаю, велик ли он, может, пару десятков миль. Но случаем нельзя не воспользоваться. Внимательно слежу за небом, за ветром, звуком, светом — за всем, за чем только можно следить, стараясь не попасть в очередную передрягу. Иду на снижение и приземляюсь на разрушенный мост над хайвеем. Оба конца моста затоплены. Как глубоко — одному Богу известно.

Прикрывая глаза от солнца, смотрю, как, потрепанные и измученные, снижаются Ангел, Надж и Газзи. Наконец, они нескладно плюхаются рядом, и Ангел, защищая сломанную руку, падает на колени.

Бросаюсь к ним, распутываю на них веревку, ощупываю, целы ли, и крепко-крепко обнимаю.

Вскоре приземляются Клык и Игги.

— Где? — я открываю было рот, но тут вижу лицо Клыка. Поворачиваюсь к Игги — он стоит с тем же потерянным и безнадежным видом. Акела оказалась слишком тяжелой, и удержать ее у них не хватило сил.

Сердце у меня горько сжалось. Что же мы скажем Тоталу? Он в обмороке лежит на траве и тяжело дышит. Но, более или менее, с ним все в порядке, он сейчас очухается и тут же поймет, что любовь всей его жизни безвозвратно пропала. Боже… он этого не переживет.

— Гозен! — Клык выбросил руку вверх, и я автоматически задираю голову. Высоко-высоко над нами Гозен и Обер-директор крутятся в безумном вихре прямо на самой кромке глаза. Внезапно меня захлестывает ярость — за смерть Акелы, за сломанную руку Ангела, за аукционные торги и за все те мерзости, которые они и им подобные когда-либо учинили над нами. Не буду приводить тебе, дорогой читатель, этого длинного списка. Скажу только, что в ту же секунду я уже была в воздухе.

70

Гозен обеими руками обхватил Обер-директора, прижал его к себе как родного, и всем телом поддерживал его и сверху, и снизу, и сбоку, и где только мог. Иначе плексигласовый бы точно рассыпался на части. Но даже издали нетрудно заметить, что Гозену и самому скоро придется хреново. Их кружит по самой бровке стены урагана. За свистом ветра голосов не разобрать, но вижу, как ОД кричит:

— Не отпускай!

Но ничего изменить он уже не в силах. Гозен здорово изувечен. Видно, его изрядно поколотило о стены на вылете и побило летающим в воздухе хламом. Пальцы его то и дело соскальзывают и разжимаются, и, по всему видать, долго он не продержится.

Подлетаю поближе, и глаза наши встречаются:

— Помоги мне.

— С какой стати!

И я пинаю его ногой в руку. Не сильно, но чтобы помнил сломанное предплечье Ангела. Гозен выпускает плексигласового. На лице его застывает единственно свойственное ему выражение — выражение ужаса, и он валится вниз.

Гозен отпал. Теперь за кресло плексигласового уцепилась я. Все его короба текут, а человеческие глаза на человеческом лице по-человечески напуганы:

— Мне подвластно больше, чем ты можешь себе представить. Я могу осыпать тебя миллионами. Я возьму тебя под свою защиту. Будешь жить в довольстве и безопасности. Только спаси меня.

Будь он человеком, я бы заколебалась. Ты меня, дорогой читатель, знаешь. Я намеренно никого никогда не убивала. Я не убийца. Но он машина, созданная какими-то извращенцами. К тому же он и сам полный извращенец.

— Тебе нет места в этом мире, — выношу я ему свой приговор и отпускаю кресло.

Вслед ему я не смотрю — неинтересно видеть, как рассыпаются его короба и как смерч крутит обломки. Обер-директор исчезает навеки.

Выбираюсь из смерча обратно в центр глаза, подальше от ливня и града. Надо как-то отсюда сматываться, прежде чем на нас не обрушилась противоположная стена. Лечу вниз и с высоты вижу, как стая сгрудилась вокруг Тотала. Я еще не приземлилась, а уже слышу его рыдания и стоны. Ангел плачет и гладит его здоровой рукой. Его маленькие черные крылышки, еще не изведавшие полета, но подрастающие с каждым днем, жалобно подрагивают.

И вот я уже на земле. Встаю на ноги. Все еще не верится, что я избавилась от Гозена и ОД. Несчастная Акела. Бедный Тотал. Как же мне его жалко. Ангел глянула вверх:

— Акела!

— Я все понимаю, моя девочка. Не плачь.

— Да нет же! Смотри, Акела, — Ангел показывает на небо.

— Что? — больше я ничего сказать не успеваю. Восьмидесятипудовая маламутка свалилась прямо на меня, сбив с ног и повалив на мою не слишком-то мягкую задницу. Я уже устала считать, который раз за сегодняшний день меня сплющивает в лепешку.

— А-а-а-кела, — я судорожно хватаю ртом воздух.

Ребята разом нависли над нами. Клык раздвигает ей веки и прикладывает ухо к боку — проверяет, реагируют ли зрачки и бьется ли сердце.

— Жива! — по-клыковски коротко констатирует он и… расплывается в счастливой улыбке.

Ho все мы уже и сами видим, что подружка Тотала приходит в себя, моргает и слабо пытается стряхнуть с себя грязь, хотя пошевелиться она пока не в силах.

Мне кажется, что меня придавило теплым, мягким, мохнатым… мешком цемента, и я задушенно прошу:

— Она меня совсем раздавила. Снимите ее с меня, пожалуйста.

— Акела!!!! — вопит обезумевший Тотал. — Любовь моя! Я думал, я навеки тебя потерял.

Он истово лижет ее в морду. При виде его шершавого мокрого языка меня передергивает. Но ей, похоже, нравится, и она поворачивает голову подставить ему другую щеку.

Другими словами, мы снова все вместе. В полном составе.

71

Передвигаясь вместе с ураганом, мы ухитрились оставаться внутри его глаза до тех пор, пока он не ослабел и пока не стало безопасно подняться в воздух. Пролетая над искореженной, развороченной землей, разрушенными домами и вывернутыми с корнями деревьями, я, наконец, поняла, что несет миру глобальное потепление.

— Ты был прав, — говорю я Клыку. — Надо помочь остановить эту мировую катастрофу.

Он подлетает ко мне вплотную и прикладывает рупором руку к уху:

— Что ты там сказала? Я не расслышал. Повтори-ка еще разок хорошенько.

Кисло смотрю на него:

— На фиг ты выкаблучиваешься. Что сказала, то и сказала. Но возвращаться в Антарктику мне не светит. Чем там, лучше жить в морозильнике.

— А я думаю… надо бы найти чего-нибудь поесть, а потом позвонить доктору Мартинез.

Такой вот у нас нелепый разговор: кто в лес — кто по дрова. Я улыбаюсь ему первой настоящей улыбкой за много-много дней:

— Это ты здорово придумал.

72

Вашингтон

— Меня сейчас стошнит, — шепчу я Клыку, вытирая о джинсы потные ладони.

— Ничего с тобой не случится. Ты всегда отовсюду сухой из воды выйдешь. Не дрейфь.

Но я продолжаю стонать:

— Я сейчас умру-у-у.

— Хватит ныть, не умрешь. Тебя ничем не пронять. Ты у нас из породы пуленепробиваемых.

— Но мне никогда ничего труднее делать не доводилось!

Если ты, мой строгий читатель, думаешь, что я разнюнилась, ты ошибаешься. Я просто не боюсь продемонстрировать свои слабости. Потому что это — показатель силы.

— Макс! — мама стоит в дверях и ласково и ободряюще на меня смотрит. Одетая с иголочки, накрашенная. Такая красивая — глаз не отвести. Вот бы мне вырасти и стать такой же. Хотя не думаю, что мне это светит — слишком уж я не люблю всякие «дамские штучки».

Оглядываю свою чистую футболку и джинсы. Я даже сейчас не смогла себя пересилить. Мама — она всегда обо всем заранее подумает — принесла мне платье. Очень даже красивое. Все в один голос разохались, как, мол, оно мне идет. Даже Клык… Но я его надела — точно меня в смирительную рубашку запихнули. Двигаться — и то толком не могу. А уж о том, чтоб драться, и речи быть не может. У нас у всех, как видите, свои проблемы.

Ничего. По крайней мере, на мне все чистое. А что на футболке реклама Мексиканского ресторана в Остине — не страшно. К тому же поверх я надела свою всегдашнюю ветровку, на три размера больше — незачем всему американскому Конгрессу на мои крылья пялиться.

Да-да, Конгрессу. Ты, дорогой читатель, не ослышался. Просто такая уж у меня жизнь нескладная. То убить меня стараются, то продать незнамо кому и незнамо с какими целями. То на следующий день, будь любезна, давай Американскому Конгрессу речь о глобальном потеплении толкай. Нет, чтобы рамки какие-нибудь соблюдать. Или одно, или другое.

— Макс, ты не забыла заметки к своему выступлению? — Бриджит Двайер стряхивает у меня с плеча пылинку. Будто пылинка сейчас что-нибудь изменит.

— Не забыла. — Я помахала у нее перед носом стопкой исписанной бумаги.

Речь мне помогали составить все ученые с «Венди К»: Бриджит, Майкл и все остальные. Кроме Брайена. Оказалось, он тоже за нами шпионил, и теперь его посадили. Без паршивой овцы нигде не обходится. Только на «Венди К» их двое было. На мой взгляд, две паршивые овцы — это уже перебор.

— Макс! Тебя, кажется, уже зовут. — Мама показывает мне на открывшуюся дверь.

До меня доносится гул голосов, и я думаю, что хорошо бы у здания Капитолия не было крыши. Тогда, в случае чего, можно было бы удрать через верх.

— Вот она, твоя миссия, — Джеб хлопает меня по плечу и широко улыбается. — Здесь и сейчас ты исполнишь свое предназначение.

Я киваю, глубоко втягиваю в себя воздух и бросаю последний взгляд на свою стаю.

Все наши, с до блеска намытыми шеями, стоят вдоль стенки и смотрят по сторонам восторженно и немного растерянно. Ангел напутственно машет мне рукой, и я, решительно тряхнув головой, вхожу в зал Конгресса.

Представление начинается.

73

Руки у меня дрожат. На меня вот-вот упадет микрофон. По-моему, он слишком велик. Только я рот открыла первое слово сказать — он заверещал как резаный. Оказывается, от него надо держаться подальше.

Я откашлялась и уткнулась носом в свои бумажки.

— Спасибо за приглашение выступить здесь перед вами. — Я не узнаю своего голоса. — Я хочу рассказать вам о том, что я видела и что пережила на собственном опыте. Человек сегодня могущественнее, чем когда бы то ни было. Мы полетели на Луну. Мы сделали растения устойчивыми к вредителям и болезням. Научились останавливать и снова запускать сердце. Мы вырабатываем огромное количество энергии, чтобы освещать ночь и летать на трансатлантических самолетах. Человек даже научился создавать новых людей, таких, как я. Но даром ничто не дается. За все, созданное людьми, нам всем придется дорого расплачиваться.

Слышу, как в зале кашляют, как начинают скрипеть стулья и шуршать по полу ботинки. Все маленькие черные слова на странице поплыли и слились в одно большое пятно. Мне с моей речью не совладать. Надо что-то делать…

Откладываю свои записки, беру микрофон в руки и выхожу вперед к краю сцены:

— Послушайте, я могу привести вам кучу официальных цифр и цитат. Но какой в них толк? Все, что вам надо знать, это то, что мы губим нашу планету. Что грядущая катастрофа — наших рук дело. Что мы сами роем себе могилу и даже не думаем о последствиях. Я хочу вам сказать, что я видела наш мир, видела его с земли и с неба. Он прекрасен. Горы и водопады, горячие источники в снегу и во льду, желтые пустыни и зеленые леса, сколько хватает глаз. Белые, как сахарные, песчаные пляжи на побережьях. Цветущие луга на мили и мили вокруг. Океан, разбивающийся о скалы сегодня, как разбивался многие тысячи лет до нас. А еще я видела серые бетонные города, где нет ни травинки. Реки, переливающиеся радужной пленкой вылитой в них нефти. Вымирающих зверей. Я только что сама пережила ураган, сильнее которого человечество вряд ли помнит. И знаете что, не говорите мне, что ураганы были всегда. В это время года ураганов никогда прежде не случалось. Этот ураган мы сотворили сами, потому что мы, люди, — причина климатических изменений.

Внезапно и не по делу вспоминаю песенку из детского мультика, который всегда крутили по субботам. Того самого, из которого мелкотня впервые узнает про Конституцию. Из которой в песенку хитро вплели вступительные слова:

— Мы, народ Соединенных Штатов, дабы образовать более совершенный Союз, установить правосудие, гарантировать внутреннее спокойствие, обеспечить совместную оборону, содействовать общему благоденствию и закрепить блага свободы за нами и потомством нашим, провозглашаем и учреждаем настоящую Конституцию для Соединенных Штатов Америки.

Зал молчит. Слышно, как пролетит муха. Останавливаюсь и обвожу взглядом чуть не каждого здесь сидящего.

— О каком совершенном Союзе можно говорить, если громадные корпорации делают, что им захочется, там, где им выгодно, в то время, как люди живут в туннелях подземки? Где и какую вы видите в этом справедливость? Здесь, в Америке, дети каждую ночь ложатся спать голодными, тогда как кто-то проводит бесконечные часы в салонах, чтоб их подстригли за полтыщи баксов. О каком содействии общему благоденствию идет здесь речь? Где оно, «общее благоденствие» при нынешних масштабах открытой добычи угля, уровне использования пестицидов, сливания в реки и озера индустриальных растворителей? Мы же этим уничтожаем весь мир подчистую! Тут вот еще о спокойствии упомянуто. А вы когда-нибудь рядом с лесоповалом заснуть пытались? Я вам скажу, что я пыталась. Так вот не только там не заснешь, рев пил многие месяцы потом мозг сотрясает. И никуда от него не деться. В Конституции, конечно, все слова правильные. В теории. На практике я только в одном не сомневаюсь: «в благах свободы и нам, и потомству нашему». Потому что мне, действительно, дана свобода слова, одна из самых главных свобод. И поскольку эта свобода у меня есть, я здесь и сейчас стою перед вами, которые издают в нашей стране законы. Стою, чтобы сказать вам, что дом, в котором вы живете, и дети, которым на ночь подтыкаете одеяла, находятся в неминуемой смертельной опасности.

Перевожу дыхание и дотрагиваюсь рукой до своих пылающих щек. Рядом со мной стоит стая. Мама и Джеб — в стороне чуть поодаль. Глянула на маму и вижу, как в глазах ее сияет гордость. Надеюсь, наши не выкинут мне в Конгрессе никаких штучек. Лучше бы сейчас обойтись без Ангеловых птичьих голов или летающих к Надж металлических предметов. И уж, упаси Господи, от демонстрации новых Газзиных талантов.

— Подумайте про выхлопные газы ваших автомобилей. Подумайте про фабрики и заводы, двадцать четыре часа в сутки плюющие в атмосферу токсичные отходы. Подумайте о вырубленных тропических лесах Амазонки. И о том, что там, где был лес, дожди теперь смывают почву. А значит, гибнут растения и звери, возникают пожары и наводнения, разрушается береговая линия. От всех наших новшеств и изобретений повысилась температура в атмосфере. Но у нас только одна атмосфера. Что мы будем делать, когда сами же ее и уничтожим? Перестанем дышать до тех пор, пока не образуется новая?

Ответа от них не последовало.

— Перед нами стоит неотложная проблема. Решать ее надо прямо сейчас. Девять из десяти зарегистрированных самых жарких летних сезонов выпали на мою жизнь. А мне всего четырнадцать. Плюс-минус. На моем веку уже случились самые сильные смерчи, ураганы и тайфуны, засухи, лесные пожары и цунами. Мы разогреваем планету. Из-за нас тает ледниковый покров Арктики и Антарктики. Если он сократится наполовину, бесчисленное число рек сначала выйдет из берегов, а потом пересохнет. Сотни тысяч людей погибнут от болезней и голода. Уровень воды в океане поднимется от четырех до двадцати футов. Куда вы тогда будете в отпуск ездить, коли ваши любимые курорты затопит? А города? Что с ними станет? На лодке будете макушку Эйфелевой башни осматривать? Вы, поди, из тех, кто дач себе на побережьях понастроили? Что с ними будет, подумайте! Придется вам с ними проститься. И не через двести лет — скоро, совсем скоро. Двадцать-тридцать лет — и конец вашей летней недвижимости.

Остановилась перевести дух. Вот бы мне сейчас антарктическую сосульку за шиворот!

— Нам этой катастрофы уже не предотвратить. Даже если мы сейчас всем миром навалимся. Чего, согласитесь, тоже не случится. Малая часть людей будет что-то делать. А большинство зароют голову в песок, притворяясь, что проблемы не существует и что на их век планеты хватит, а там — хоть потоп. Но кое-что все-таки можно предпринять. И, уверяю вас, польза от этого будет большая. США может ратифицировать Киотский протокол.[12] Его ратифицировали практически все страны мира, кроме нас и Австралии. Почему, скажите на милость, мы такие упертые? Ладно, не отвечайте. А то времени на дебаты нам здесь не отпущено. Необходимо в целом думать, что мы покупаем и у кого? Использовать флюоресцентные лампочки. Если каждый откажется от обыкновенных, это будет все равно, что сократить на миллион число автомобилей. И что, скажите, разве это так трудно сделать? Даже я посчитать могу, сколько мы этим энергии сбережем. А я и в школу-то никогда не ходила.

Теперь давайте посмотрим, есть ли альтернативные источники энергии. Ветряные и водяные мельницы? Солнечные батареи? Корпорации тратят миллиарды долларов на то, чтобы избежать штрафов за загрязнение окружающей среды. Пусть бы хоть маленький процент от этих миллиардов потратили на создание и внедрение новых источников энергии.

Подумайте, как мир видит нашу страну? Недальновидная, упертая, агрессивная, жадная, грязная. А Швеция, наоборот, прогрессивная и чистая. Где ваша национальная гордость? Почему МЫ не можем стать прогрессивными и чистыми? И показать пример всему миру, как очистить воду и воздух. Почему нельзя перестать тратить государственные деньги на войны и не пустить эти средства на создание экологически чистых источников энергии?

Я только подросток. Я даже не нормальный подросток. Но если мне доступно понимание этих проблем, почему вы не хотите их понять? Ждете, когда вода у вас здесь в зале заседаний заплещется?

Я резко остановилась. Сказать по правде, я могла бы еще продолжать и продолжать. Могла бы весь день поливать их цифрами и фактами. Но зачем? Надеюсь, хоть малая часть всего уже сказанного застрянет в их правительственных головах. Заставит их хоть немножко задуматься.

Вот все, что я могла сделать для спасения человечества.

Эпилог

Что может быть хуже

74

— Боже! Очередная выпендрежная школа в Северной Вирджинии, — бурчит Игги. — Что может быть хуже.

— Уверяю тебя, ничего ужасного с нами здесь не случится. И жизни нашей ничто здесь не угрожает.

Как ты думаешь, дорогой читатель, с чего это я такая доверчивая стала?

Мы прибыли в Академию Традиционного Обучения Мутантов и Нормальных Учеников. Для краткости — в АТОМНУ. Вскоре после моей триумфальной речи в Конгрессе мама сказала, что какие-то важные шишки создали для нас школу. Если честно, мы бы с большим удовольствием расслабились где-нибудь на пляже, где ни ураганов, ни Гозенов. Но мама и Джеб уговорили-таки нас сдаться в школу.

Там, конечно, развели церемонии и торжественные открытия. Ленточки разрезать, речи толкать и все такое прочее. Правительственных лимузинов понаехало, шишек всяких понабежало, журналистов. Выходит, нам почет оказывают и уважение.

К тому же мама, моя сестра сводная — Элла, Джеб и ученые с «Венди К» тоже на открытие школы приехали. Кто руки нам жмет, кто целует, кто обнимает. Короче, суета.

Уж не знаю, кто эту школу придумал, но по-настоящему она называется «Школа Лернера для Одаренных Детей». Ни про какого Лернера я никогда слыхом не слыхивала. Вроде, говорят, толстосум какой-то, который на школу раскошелился. К тому же, как и кому могло прийти в голову, что мы на одном месте долго задержимся, ума не приложу. Но попытка — не пытка. Почему бы разочек и это заведение не попробовать? Тем более что мы здесь в полном составе.

Рука у Ангела заживает. Акела совершенно поправилась. К несчастью, она как весила восемьдесят пудов, так и весит. Так что таскать ее за собой по небу — удовольствие ниже среднего. Между тем крылья у Тотала подрастают. И вчера он уже оторвал от земли передние лапы.

Я почти что скучаю по… Антарктиде. Не по холоду, конечно, а по ее пустынной белизне. По чувству безопасности (пока нас не изловили, мы вполне вольготно себя там чувствовали) и по сознанию смысла и цели в работе и в жизни. И по пингвинам я тоже скучаю. А вот по морским леопардам — не очень.

Мы все намыты до блеска. Я потому только про это говорю, что такая чистота и постоянная гигиена — для нас в новинку. Вокруг нас то и дело щелкают камеры. Нашему старому правилу «сиди тихо и не высовывайся», похоже, настал конец.

Накануне я отлично съездила к маме и повидала Эллу. И последняя моя радость: Клык со мной, здесь, в школе, а Бриджит остается в Антарктике. Узнав про это, я вздохнула с облегчением. Только ты не говори об этом никому, мой верный читатель.

Интересно, соберут они сюда других мутантов? Тех, с которыми пересеклись наши пути в Институте и в ИТАКСе? Мне всегда было их жалко. Одинокие они какие-то. У них ведь ни стаи нет, ни семьи, ни смысла в жизни.

— Позвольте мне без долгих речей торжественно открыть двери новой школы. Школы Лернера для Одаренных Детей! — мэр здешнего маленького городка перерезает большущими ножницами ленточку, натянутую через дверной проем. Под всеобщие аплодисменты широкая лента красиво падает на пол, и камеры щелкают с новой силой.

Макс?

Я какое-то время не обращаю внимания. Но вдруг до меня доходит, что это мой Голос. Тот, что сидит у меня в голове. Ты, дорогой читатель, уже привык к такому его описанию, или оно по-прежнему звучит для тебя диковато?

Что тебе?

Я понимаю, что ты занята, что у тебя тут дела. Мне бы очень не хотелось тебя отрывать. Но у меня для тебя есть новая миссия.

Опять ты за свое? О чем ты, собственно, говоришь? Я только что выполнила свою миссию и пару раз чуть в ящик при этом не сыграла.

Макс, Макс, Макс!

До чего же меня раздражает его вечная манера максать.

Мир еще далеко не спасен. Тебе еще многое надо сделать. Давай, сматывай отсюда удочки. Я назову тебе координаты, куда лететь.

В общем, я взвешиваю все «за» и «против». С одной стороны, незнамо какая миссия, скорее всего, опасная, наверняка трудная. Куда лететь — непонятно, что надо делать — неизвестно. А с другой — сияющее здание школы, новенькие парты, Макинтошей в каждом классе понаставлено.

Но никто еще никогда не сказал, что Максимум Райд уклоняется от своих обязанностей.

— Ребята! Пора! Мир еще не спасен. А учебники от нас никогда не убегут.

Надж вздыхает с облегчением, а Газзи не выдерживает и кричит:

— Ура! Свобода!

— Макс? — поворачивается ко мне мама.

Наскоро ее обнимаю и целую. И Эллу тоже.

— Простите. Труба зовет! Я дам знать, где мы. Спасибо за все.

— Помни, что я тебя люблю, — говорит на прощание моя лучшая мама на всем свете.

Камеры просто посходили с ума, когда мы шестеро, подхватив Тотала и Акелу, которую я наградила титулом Самой Тяжелой Маламутки, разбегаемся, разворачиваем крылья и взмываем в воздух.

Сердце мое переполняет свобода. Как оно только не разорвется!

Спасите Мир

Крылья не требуются

Знаете ли вы, что:

1. Каждые три месяца американцы выбрасывают на помойку столько алюминия, что из него можно заново построить все американские самолеты.

2. Каждую секунду американцы выбрасывают 700 пластиковых бутылок. Из них можно каждый день сделать 2 миллиона свитеров.

3. Кран, из которого течет вода по капле в секунду, за месяц истратит без толку 825 литров воды.

4. Энергии, сэкономленной от переработки одной алюминиевой банки, достаточно, чтобы ваш телевизор работал три часа.

5. Пластиковые мешки запрещены в нескольких странах мира. Американцы используют почти сто биллионов пластиковых мешков в год.

Чего вы ждете?

Макс

Примечания

1

Кевлар (англ. Kevlar) — торговая марка искусственного волокна, выпускаемого фирмой «DuPont». Кевлар обладает высокой прочностью (в пять раз прочнее стали). Используется для армирования автомобильных шин и средств индивидуальной бронезащиты — бронежилетов и бронешлемов.

2

Билл Ней — Вильям Санфорд Ней, известный как Билл Ней, Человек Науки, — современный американский популяризатор науки, актер, телеведущий, писатель и ученый.

3

Живуны, Глинда — персонажи романа для детей Фрэнка Баума «Удивительный Волшебник из Страны Оз». У нас известен в переложении А. М. Волкова под названием «Волшебник Изумрудного города».

4

Горы Поконо — горный район в Пенсильвании. Территория объявлена национальным парком.

5

Силиконовая долина (англ. Silicon Valley) — юго-западная часть Сан-Франциско в штате Калифорния (США), отличающаяся большой плотностью высокотехнологичных компаний, связанных с разработкой и производством компьютеров и их составляющих.

6

«Моби Дик, или Белый кит» (англ. Moby-Dick, or The Whale, 1851) — роман американского писателя Германа Мелвилла.

7

Маламут — порода северных ездовых собак.

8

Палеонтология — наука об ископаемых останках растений и животных.

9

Доктор Бунсен — герой мультфильмов о Маппетах, лысый очкастый ученый в лабораторном халате. Он работает в Маппет-лаборатории, «кузнице завтрашнего дня».

10

Криптонит (англ. Kryptonite) — вымышленное кристаллическое радиоактивное вещество, возникшее в результате разрушения планеты Криптон.

11

«Глазом урагана» называют область диаметром в 20–50 км, находящуюся в центре урагана, где небо ясное, ветер слабый, а давление — самое низкое.

12

Киотский протокол — первое международное соглашение об охране окружающей среды в глобальном масштабе. Принято в Киото (Япония) в декабре 1997 года.

Content

Джеймс Паттерсон
Последнее предупреждение

Пролог Поимка выродков-птиц — задача, по меньшей мере, хлопотная

1

2

Часть первая Еще одна составляющая общей картины

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть вторая Снежные королевы и короли

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

Часть третья Луна над Майами, или что-то вроде того

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

Эпилог Что может быть хуже

74

Примечания