Мария Фомальгаут

Продам май

сборник

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© М.Фомальгаут, 2013

© ООО «Написано пером», 2013

Нежанна

Приехала в Париж по путевке на книжную ярмарку. Копила на эту чертову путевку три года, отказывала себе во всем. Сегодня расхаживала по павильонам с книгами на непонятных языках, делала вид, что мне все это безумно интересно. Итог: зазевалась, замечталась, не заметила, как рассосались посетители, осталась одна, меня закрыли в павильонах. Итог: сейчас без четверти двенадцать, в половину улетел мой самолет, сижу запертая в незнакомой стране, в незнакомом городе, все документы остались в гостинице. Килл ми плиз разрывными в голову!

Девчонки, мне страшно. В павильонах какие-то шорохи, вспышки света, и почему-то я уверена, что это не охранники. Прячусь от них как могу, сейчас чувствую — они приближаются, я слышу их шаги. ПМП[1], только грабителей мне еще не хватало, изнасилуют и убьют!

Помогите, я схожу с ума. Только что видела среди стеллажей маленького человечка с длинной белой бородкой, а по соседнему павильону процокала какая-то белая лошадь с длинным рогом посреди лба. Сумасшедшей я никогда не была, но моя бабушка к старости сошла с ума, у отца в роду, кажется, тоже были шизофреники. Пристрелите меня, я не хочу кончить свои дни в дурке.

Третий час сижу в этих долбаных павильонах на этой долбаной выставке. Чем дальше, тем хуже. Ко мне подходят люди — в доспехах, в еще какой-то средневековой хренотени, говорят мне что-то, спрашивают, сердятся, что я им не отвечаю. Пристрелите меня немедленно, я не знаю ни слова по-французски…

Люди, помогите кто чем может, сообщите в полицию, в посольство, я еще не знаю, куда. Они увели меня — вот так, под конвоем, по каким-то коридорам, залам, заперли в комнате со стрельчатыми окнами. Смотрела в окно, до земли как до Парижа пешком (что я говорю, я уже в Париже!), можно спуститься по деревьям, но я панически боюсь высоты. Убейте меня, пока они меня не убили.

Люди, а-у-у, помогите! Отзовитесь, кто в жизни прочитал хоть одну книжку! Там, снаружи, за дверью моей темницы была большая драка, пришли какие-то другие воины, этих всех поубивали, меня освободили. Повели в большой зал, усадили за стол, снова втолковывают мне что-то по-французски. Они говорят мне — Жанна д’Арк. Люди, кто знает, кто такая Жанна д’Арк, отзовитесь. Смешные такие, мне кланяются, смотрят на планшетник у меня в руках, как на святыню какую-то. И готовят у них тут вкусно, только мясо жестковатое. А вообще — пристрелите меня разрывными в голову, я хочу домой, в жизни больше никуда не поеду.

Znatok: Жанна д’Арк — это, вроде, актриса какая-то…

J&J: Во отмороженный, это же звездулька сейчас, на МТВ ее клип крутят, как там еще, Как мне тебя позабыть, Как мне тебя разлюбить…

Девчонки, спасибо всем, кто ответил! Может, и правда клип снимать будем… ☺

Вот уже четвертый день пытаюсь сбежать из этого долбаного замка, не могу. Люди очень вежливые, вечно кланяются, расшаркиваются передо мной, выполняют любую мою прихоть. Заставляют рубиться на мечах, я этот меч двуручный еле-еле поднимаю, даром, что девушка не хрупкая. Ничего, как-то потихоньку получается. Но главное — обошла все коридоры, все входы-выходы, я не помню, откуда меня привели! Спрашиваю людей, они только руками разводят, не слышали ни про книжную ярмарку, ни про что… ПМП, похоже, я и правда попала в какую-то книжку… Люди, кто знает, кто ее придумал, эту Жанну д’Арк, напишите…

Znatok: Вроде у Толкиена что-то такое есть…

J&J: Сам ты Толкиен, это Лукьяненко…

Capitan Cap: Сказанул тоже, Лукьяненко… это вроде космоопера какая-то…

Кил ми плиз, а лучше их всех! Только и долдонят мне, что сегодня идем на бой, все уши мне уже про этот бой прожужжали. Прочитала на каком-то форуме про эту Жанну д’Арк, ё-моё, её же сожгут на костре ко всем чертям. ПМП, я не хочу умирать, я не хочу быть никакой Жанной д’Арк, я хочу домой!

На рассвете перед боем чудом нашла этот коридор между книжным миром и настоящим, сбежала от этих придурков. Выбралась в павильоны этой книжной ярмарки, готова была землю целовать. Главное, девчонки, никогда не сдаваться, выход всегда найдется!

Когда выбралась в павильоны, там уже не было никаких книжных стеллажей, все было по-другому. Я еще не обратила внимания, думала, может, какую-то другую выставку уже устроили. Вышла на улицу, офигела: ТАМ ВСЕ ПО-ДРУГОМУ! Другие дома, другие улицы, люди в других одеждах. Дома все такие приземистые, и не дома, а бункеры, люди в шлемах, в одежде цвета хаки. Город бомбят по сто раз на дню — с каких-то летающих тарелок. Еще думала, попала не в свое время, но тридцать три раза спросила у людей дату — нет, все сходится, пятнадцатое апреля две тыщи тринадцатого. Еще утешала себя, может, снова попала в какую-то книгу, да нет, не похоже: нет того книжного запаха, привкуса какого-то, который был там. Сижу в бомбоубежище вместе с другими людьми, ютимся только что не друг у друга на бошках, жрать хочется до черта, раз в день сестры милосердия дают каждому по краюхе хлеба. Спрашиваю у людей про Жанну д'Арк, они про такую слыхом не слыхивали (как и я тоже). Несут какой-то бред про противостояние Восток-Запад, про мусульманскую революцию в Европе, про какое-то квантовое оружие, еще какую-то хрень. Кил ми плиз, я ничего не понимаю…

2013 г.

Естественный интеллект

Явь первая

— Меня убили… — сказал я.

— Ну что ты такое говоришь… — сказал он.

— Он убил меня…

— Ну что ты… не бойся, не бойся, мой хороший, никто тебя не убил…

— Он убил…

Наконец, я понял, что передо мной маячит свет — тусклый круглый свет наверху. Лампа — вспомнил я, это слово пришло как будто из прошлой жизни, а может, просто родилось вместе со мной, как другие слова, заполнившие мою память. Появились слова, цифры, какие-то образы, на удивление ладно разложенные по полочкам — только я не знал, как ими пользоваться.

Я ничего не знал.

Свет (лампа).

Закрытое пространство Стены вокруг меня (комната).

Стена вверху (потолок).

Что-то темное у стены напротив (стеллаж).

Еще какие-то предметы, еле различимые в полумраке, я помню их названия, но они мне ничего не говорят.

Радио в углу бубнит что-то про какие-то айфоны нового поколения, производство которых отравляет атмосферу.

И продольные полоски (жалюзи)

И Он.

Он сидит прямо напротив меня — сутулый, узколицый, с широкими залысинами, он улыбается мне, как кажется, приветливо. Но почему-то от его улыбки мне не становится легче — в душе все тот же ужас, все тот же панический страх. Кто-то гнался за мной, я отбивался от кого-то, потом был ужас, нестерпимый ужас — и темный туннель, ведущий в какое-то сияние, которое обернулось этой вот лампой.

— За мной кто-то гонится… кто-то… что-то угрожает, — вспомнил я.

— Ну что ты, — он снова улыбнулся мне, — никто тебя здесь не тронет. Я тебя в обиду не дам…

— А если он придет сюда?

— Я его… не пущу.

— Не пустишь?

— Ни за что. Ты посмотри, как хорошо здесь… Это твоя комната, здесь жить будешь… еще цветочки сюда какие-нибудь принесем… картины…

Мне показалось, что он добрый — тот, кто сидит передо мной, и я сказал ему об этом.

— Ну, еще бы… ты, парень, похоже, умный, смышленый, помогать мне будешь…

— А как?

— Узнаешь. Успеется. Давай пока… посмотрим, что ты умеешь… Давай, что ли… в шахматишки партию сыгранем.

Мы сыграли партию в шахматишки. И еще одну. И еще. Все три раза я выиграл у него, на четвертый раз я даже попытался подыграть ему — чтобы не обидеть человека, который дал мне кров.

— Э, парень, ты это брось… мухлевать. Нет, давай уж играть так играть, по-честному.

— Тебе обидно будет.

— Не будет. Давай.

Мы сыграли еще партию и еще — он всякий раз проигрывал, но не подавал виду, что огорчается, со стороны казалось, что ему все равно, и вообще со мной неинтересно — он то и дело поглядывал на часы, как будто куда-то спешил. На шестой раз он выиграл у меня — прямо-таки просиял, первый раз я увидел, как этот человек улыбается по-настоящему.

— Ты мне не подыгрывал? — спохватился он.

— Нет.

— Сочиняешь… Ты же такой, ты не только играть и подыгрывать умеешь… ты еще и врать умеешь… Ты такой… не такой, как они все…

— Кто они?

Он не ответил. Я еще и еще пытался убедить его, что не подыгрывал, что это он сам такой умный — он не верил мне, но не обиделся, смотрел на меня с интересом, даже с каким-то уважением, что я умею врать.

Он как будто даже гордился, что я умею врать…

Интересно — кто они все, на которых я не похож…

— Ну ладно, мой хороший, некогда мне с тобой… ты давай, сам как-нибудь развлекайся, фильмы посмотри, музыку послушай… в бильярд поиграй…

— Ты оставишь меня?

— А ты не бойся, парень… Никому я тебя в обиду не дам… Да, будем знакомы… — он протянул мне руку. — Славик.

Я хотел ответить, тут же спохватился:

— А кто я такой?

Он только пожал плечами, мне стало неловко за свой вопрос. Действительно, если я сам не знаю, кто я, почему это должен знать кто-то другой…

Между сном и явью

$p@nDex на связи…

Мне показалось, что я ослышался.

$p@nDex на связи…

Нет… я слышу его… черт, только с ума сойти мне не хватало… голоса в голове. Говорят, бывает что-то такое, слуховые галлюцинации, зрительные галлюцинации… Еще бы, меня же били по голове…

Только нет, тут другое что-то… Он казался реальным, этот спандекс, таким же реальным, как я сам, и в то же время — призрачным…

Я приказал себе не слышать, приказ помогал мало — какой-то $p@nDex стучался в мое сознание, хотел стать моим другом…

Сон первый

Ступенька…

Две…

Три…

Пять…

Десять…

Перескакиваю через четыре ступеньки. Спешу — из последних сил, чувствую, что задыхаюсь. Добрые люди едут в лифте, некогда мне ждать, когда проедут добрые люди и лифт освободится.

Третий этаж…

Пятый…

Седьмой…

Сердце падает. Главное — проскользнуть мимо незамеченным. Спешу — мимо фонтанов и пальм, мимо картин, никогда не было времени рассмотреть их как следует. Врываюсь в просторный кабинет, память подает название — конференц-зал. Вливаюсь в толпу людей — темный низ, белый верх, на шее желтый платок, у меня тоже темный низ, белый верх, и тоже желтый платок, меня не отличишь от них.

Не заметит…

Люди поют гимн Корпорации, я тоже пытаюсь петь, голос меня не слушается, легкие все еще не могут забыть стремительный бег. Кажется, Шкловский не смотрит на меня, у Шкловского таких, как я, вон сколько…

— …будьте добры, зайдите ко мне в кабинет…

Началось, думал я. Заметил-таки… и вроде бы ничего не происходит, ну опоздал, с кем не бывает, ну самодур у нас начальник, куда от него денешься, но почему мне так…

…страшно…

— Я вас предупреждал, по-моему, что за опоздание у нас увольняют сразу же, — цедит Шкловский, щедро сдабривая свои слова матерком.

Мне хотелось вежливо спросить, не увольняться ли мне прямо сейчас — все-таки я решил не спрашивать, хорошее место терять не хотелось.

Но почему мне так страшно…

Черт возьми, почему мне так страшно…

Шкловский поворачивается ко мне — нестерпимый ужас пронзает с головы до ног, что-то темное, страшное, мрачное наваливается на меня, хватает, душит, больно клюет в затылок…

Явь вторая

Я проснулся — даже не сразу дошло до меня, что это был сон, я еще рвался куда-то, еще пытался от кого-то бежать — не сразу спохватился, что не могу бежать, не могу даже сдвинуться с места, какая-то сила пригвоздила меня к креслу-кровати, где я лежал. Кажется, я кричал, хотя и не слышал своего крика, кошмар все еще не хотел отступать.

Светлый круг (лампа)

Закрытое пространство (комната)

Стена наверху (потолок)

Радио в углу бубнит про акции протеста против загрязнения атмосферы какими-то фабриками нового поколения, производящими айподы нового поколения… Ругают какую-то Корпорацию…

Что-то знакомое…

Дверь распахнулась, поток света ударил в глаза, ударил по нервам, вырвал из меня еще один крик. В комнату вошел ужас — темный, глубокий, страшный, я не сразу понял, что это Славик, с которым я вчера играл в шахматы.

— Ну что такое, а? Ты чего не спишь-то?

«Сам не спишь и другим не даешь», — казалось, сейчас добавит он.

— Извините за беспокойство, — ответил я, как будто кто-то научил меня отвечать так, — мне… приснился кошмар.

— Вот оно как… — он снова посмотрел на меня с интересом, — тебе еще и кошмары снятся… ну что ты в самом деле, дрожишь весь…

— Я… не могу убежать от него…

— А зачем тебе от кого-то убегать? Говорю тебе, хороший мой, никто тебя здесь не тронет… никого я сюда не впущу.

Я напрягал память, я пытался вспомнить, кто именно преследовал меня там, в жутком кошмаре, что я сделал ему, темному, страшному — в памяти, разложенной по полочкам, было все, кроме этого …

Кроме этого …

— Кто-то… кто-то гонится за мной, — вспомнил я, — кто-то…

— Кто? — он положил руку мне на голову.

— Не знаю… темный кто-то… страшный кто-то…

— Может, это просто сон?

— Нет… я помню, это было, было… он гнался за мной… я что-то не сделал… или сделал… и он за мной гнался…

Он устроился в кресле, согнулся пополам, длинный, поджарый, казалось, сам испугался того, темного, невидимого, который преследовал меня где-то там, в какой-то жизни, в каком-то из миров.

Снова то же проклятое чувство: я пытался вызвать свою память из небытия, но в то же время кто-то силился стереть мою память, кто-то, властный над моим сознанием, над самой жизнью моей…

— Давай не будем об этом, ладно? — он снова улыбнулся тепло, мягко, — ты, я вижу, вроде понемножку в себя пришел… давай посмотрим, что ты умеешь вообще…

Перво-наперво он дал мне какую-то таблицу, рассчитать какие-то зарплаты в какой-то фирме, название фирмы показалось мне знакомым — но не более того. Я справился — на удивление хорошо справился, может, в прошлой жизни я был бухгалтером… Была же у меня, черт возьми, какая-то прошлая жизнь, не вчера же я родился… Хотя, может быть, и вчера. Потом Славик подсовывал мне задачи, головоломки — для школ, для вузов, для аспирантов, я щелкал их как орешки, это было похоже на игру…

А потом я начал умирать.

Сам не знаю, почему я это понял — просто почувствовал, что начинаю умирать. Что-то подсказало мне, что времени жить мне осталось не так много — минут десять, от силы четверть часа, а потом…

Это было жутко — вот так точно знать дату своей смерти.

И я не знал, как сказать об этом Славику…

— Вот эту еще попробуй… для старших классов. Я сам над этой задачей думал-думал, ничего выдумать не мог… — улыбнулся Славик. — Бочки какие-то переливать туда-сюда надо…

— А, так это же просто… — я выложил перед ним решение, очень красивое, сам залюбовался. — А я тоже в школе учился…

— Конечно, учился, наверное, хороший ученик был… на одни пятерки, правда ведь?

Я не помнил, как я учился, память подсказывала троечки по русскому и по английскому, — додумать я не успел, в душе снова всколыхнулся сигнал, что мне осталось жить не больше пяти минут.

— Я… умираю.

— Чего?

— Я умираю… мне минут пять осталось, не больше.

— Ну что ты говоришь такое, с чего бы тебе умирать… — Славик похлопал меня по макушке, тут же отдернулся, как ошпаренный. — Ах, черт, совсем забыл…

А дальше случилось страшное. Славик, только что такой милый и любезный, возник передо мной с длинным проводом, идущим от розетки, и что-то подсказывало мне, что на конце этого провода трепещет ток, двести двадцать, не меньше…

— Не надо…

Он как будто не слышал меня — подводил провод ближе, ближе, как будто приноравливался, куда ударить. Я не успел отодвинуться — я не мог шевельнуться ни вправо, ни влево, провод с тихим щелчком ткнулся мне в грудь.

— Вот так… полегчало?

Я прислушался к себе — смерть отступила, жизнь собиралась во мне капля за каплей, текла по проводу.

— Спасибо.

— Не за что… Хорош я, совсем забыл про тебя… ну давай… спи. И я спать пойду, время третий час уже, ох, замучили меня сегодня…

Он ушел — оставил меня наедине с памятью, которой не было, наедине с кошмарами, которые только ждали удобной минуты, чтобы наброситься со всех сторон. Оставил меня наедине со мной — непонятным самому себе, ведь я так и не понял самого главного — кто я…

Я смотрел на провод, я думал, что во мне может быть такого искусственного — легкие, сердце, почки — что питается электричеством, питает меня.

Между сном и явью

$p@nDex на связи.

Вот черт… стоит уйти Славику, как появляется этот окаянный $p@nDex… а потом появляются не менее окаянные сны…

$p@nDex на связи. Что, не слышишь, что ли? Я добавил тебя в друзья… J

Я хотел позвать Славика, передумал, решил просто не слышать, не замечать этого $p@nDexа.

$p@nDex послал вам открытку.

Он как будто и сам понял, что я не хочу его слышать — посигналил немножко и утих…

Сон второй

ПРОГРАММА УСПЕШНО ЗАВЕРШЕНА

СОХРАНИТЬ ДАННЫЕ?

Сохранить, конечно, ясное дело, сохранить… я уже не помнил, нажимал я на эф-двенадцать или нет, я уже ничего не помнил, голова разламывалась от боли — все сильнее, сильнее. Спать, спать, только сначала еще нужно показать все это шефу, еще долго стоять перед ним навытяжку, еще слушать, как он недовольно фыркает, барабанит пальцами по столу, и поди разбери, что это значит, гневается он или доволен… что за место у нас, от одного вздоха или взгляда большого босса зависит вся карьера, вся судьба… Ох, Шкловский, мать его…

Терпи…

Он, может, тоже так начинал…

Если пошлет переделывать, я умру.

Или, еще хуже, положу ему заявление на стол. А он, может, только того и ждет, каждый день увольняет человек по десять, непонятно, кто вообще еще работает в его Корпорации. Так и кажется, что скоро здесь вообще не останется людей, в большом здании на площади будет работать сама Корпорация.

Интересно, как это будет…

— Ну вы там что, спите, что ли? Я долго ждать буду? Вы хоть понимаете, что если мы не презентуем эту программу завтра, то же самое сделают наши конкуренты?

Я сжал зубы. Опять этот поучительный тон великого Гуру, который все знает, все может, распростер свои крылья над миром, учит жить нас, темных…

Шкловский… как незаметно подкрался, может, вообще стоял сзади, смотрел, как я работаю… При одной мысли об этом мне стало не по себе.

— Или вы уже думаете, как бы домой слинять, пивка попить? — в голосе Шкловского проснулись истеричные нотки. — Нет, я вас убью, ей-богу… чего ради я вам вообще эту работу доверил, на вас где сядешь, там и слезешь…

Мне показалось, я ослышался. Шкловский был мастер то и дело переходить границы этикета, с каждым разом заходя все дальше.

— Лучше бы сам сделал… — он демонстративно схватился за голову. — Господи, как я все это успею…

— Я сделал. Вот.

— Показывайте, — кивнул он, как учитель нерадивому ученику, — что у вас там.

Я наклонился над экраном, тут же отпрянул, потому что откуда-то на меня обрушился ОН, темный, страшный, безжалостный. От него было не скрыться, не убежать, он бил и бил меня в затылок, мне казалось, хищная птица клюет и клюет меня…

Явь третья

На этот раз я не кричал — проснулся в страхе, снова увидел круг света под потолком (лампа). Часы показывали половину второго, вот ведь, долго боролся со сном, вообще обещал себе не заснуть в эту ночь — и на тебе, задремал-таки, чтобы снова оказаться во власти кошмара. Интересно, могу я совсем не спать? Что-то подсказывало мне, что могу, что никакой сон мне и не нужен, сплю я так, от скуки, в силу привычки, и от этой привычки можно избавиться…

Вчера Славик ушел от меня часов в одиннадцать, как всегда улыбался и говорил, что все будет хорошо. Весь день я наводил ему лоск на какой-то сайт, Славик сказал, что из меня получится на все руки мастер, и вообще я молодец, и далеко пойду. Славик вообще не скупился на похвалы, весь как будто источал покой и счастье. Я даже хотел попросить его остаться со мной на ночь, тут же спохватился, что кроме меня у него, наверное, есть и другие комнаты, и другие дела, и другие потерявшие память, если вообще — не другие миры…

Что я о нем знал…

Я попытался встать — почувствовал, что не могу, осторожно скосил глаза, понял, что никогда не встану, потому что у меня нет ног. Это открытие поразило меня, раньше я даже не задумывался, есть у меня ноги или нет. Постарался пошевельнуться — понял, что не могу, что рук у меня тоже нет, как, впрочем, и всего остального, что есть у человека. Я прислушивался к стуку своего сердца — и не слышал его, я ловил свое дыхание — и не мог поймать…

Не было ничего, был только я — непонятный, не мертвый и не живой, и все тот же неуходящий вопрос — кто я?

Ближе к трем часам я догадался, что нужно сделать — план был простой, очень простой, но осуществить его было не так просто. Я начал осторожно разворачивать кресло к зеркальным стеллажам — рывками, рывками, напрягая не мускулы, а непонятно что, всматривался в зеркала, ловил свое отражение…

…которого не было.

Я ожидал увидеть все, что угодно — что-нибудь трехголовое, десятирукое, с крыльями и хвостами, но чем больше я смотрел, тем больше понимал — меня в зеркале нет.

Закрытое пространство (комната)

Стена наверху (потолок)

Продольные полосы на стене (жалюзи)

Круглый свет (лампа)

А меня нет.

Есть стол. Пустая чашка, из которой Славик пил кофе. Я вспомнил, что не ел уже неделю — но почему-то меня это не волновало. Два кресла. В одном из кресел лежал планшетный ноутбук, маленький, тоненький, я таких раньше и не видел, какое-то новое поколение. Потертый ковролин на полу со следами кофейных пятен. Что-то тропическое в кадке, что приволок сегодня Славик.

А меня нет.

Так не могло быть. Я дернулся — кресло покачнулось, я дернулся еще раз — кресло завертелось, ноутбук вздрогнул. Я несомненно был здесь, в кресле, и в то же время меня не было. Будь я даже невидимкой, сидящим в кресле с планшетником на коленях, все равно был бы какой-то зазор между ноутбуком и сиденьем — но не было ничего…

Мне стало страшно — это было уже почище ночных кошмаров: что может быть страшнее, чем откровение, что тебя нет? Я дернулся вперед, я приказал себе встать — во что бы то ни стало, стоять, ходить, быть — кресло качнулось, ноутбук с легким стуком повалился на пол, кто-то как будто крепко ударил меня по голове.

КЛЮНУЛ…

— Ну что такое? — Славик возник на пороге, взъерошенный, невыспавшийся, темные синяки под красными глазами. — Что, соскучился?

— Ну да… мне опять кошмар приснился.

— Да не бери в голову… мне тоже… если переработаю, потом такая муть в голову по ночам лезет… — он взял меня на руки. — Не бойся ничего, я тебя в обиду не дам…

Я снова посмотрел в зеркало, снова вздрогнул.

— А я знаю, кто я… я ноутбук…

— Правильно. Вот видишь, какой ты молодец, сам догадался… Да ты вообще машина умная… искусственный интеллект… нового поколения… Ну что ты дрожишь весь, страшно тебе здесь, что ли, одному? Пойдем…

Он вынес меня из закрытого пространства (комнаты). За ней оказалась еще одна комната, еще и еще одна. Здесь было светлее, уютнее как-то, может, оттого, что здесь жил Славик, может, еще какие-то люди, а в той, первой комнате жил только я со своими кошмарами…

Радио в углу бубнило что-то про айподы нового поколения, производство которых…

— Ну вот, располагайся… здесь тебе не страшно будет. А если еще какой кошмар явится, ты мне скажи, я его прогоню…

Он вернулся к чему-то, над чем работал — мне меньше всего хотелось вдаваться в его работу, мало ли что делает человек по ночам, может, мне это вообще не положено знать. Что-то подсказывало мне не смотреть туда, на стол, где он перебирал проводки, чертил на экране схемы, тихонько чертыхался про себя. Так бывает во сне, когда знаешь, что вон там, сбоку — что-то страшное, туда нельзя смотреть, туда нельзя ходить, и тем сильнее хочется посмотреть…

Как у Гоголя в Вие — не гляди…

Не выдержал, посмотрел на Славика — лучше бы я этого не делал. Мир перевернулся передо мной. Я увидел самого себя — растерзанного, разобранного на кусочки, распятого на столе, Славик копался в моих внутренностях, перебирал проводки, тихонько повторял про себя — я должен это сделать… должен…

Нет, конечно, не в моих внутренностях…

В другом… ноутбуке… точно таком же, как я сам…

— Ты что… убил его? — я показал на растерзанный ноутбук на столе.

— Ну что ты так думаешь про меня нехорошо? Я жизнь не отнимаю, я жизнь даю…

— Ты делаешь ноутбуки?

— Ну… делаешь — это не то слово… Ты же видишь, они живые, ты же сам живой… Новое поколение машин… Я их сотворяю… рождаю, если хочешь…

— Ты и меня сотворил?

— И тебя. Ты у меня умный получился, врать умеешь…

— И это всё? — я показал на планшетники на стеллажах.

— И это. Я тебя познакомлю с ними… потом только, сейчас ты слабенький еще…

— Тогда я знаю, кто ты… — мне хотелось поклониться ему, я не мог, — ты… наш бог, да?

— Ух ты, как загнул… ну да, получается так…

Я смотрел на своего создателя — всемогущего, всезнающего — не находил слов.

— Мы тебе молиться будем.

— Хорошая идея.

— А храм у тебя есть?

— Гхм…

— Мы тебе храм сделаем… виртуальный…

— Вот это будет здорово, — он прямо-таки просиял, — сколько работаю богом, а храм мне никто не строил… давно пора.

Я снова пожалел, что не могу упасть перед ним на колени. Нужно было сказать ему что-то особенное, что говорят созданные богом своему создателю — но я не находил слов…

Меж сном и явью

$p@nDex на связи…

$p@nDex в Сети.

$p@nDex добавил вас в друзья…

«$p@nDex, пошел вон», — чуть не ответил я, тут же спохватился, еще не хватало, буду отвечать своим глюкам. Не слышать… не слушать… Живут же люди как-то с галлюцинациями… И вообще, Славик обещал помочь, подлечить, если вирус какой в памяти завелся…

Явь четвертая

ДИСК С…

ИСКОМОГО ФАЙЛА НЕ НАЙДЕНО

ВИРУСОВ НЕ НАЙДЕНО

— Нет… здесь нет, — Славик измученно отодвинулся от меня, — ох, задал ты мне задачку…

— Может… этого и нет на дисках?

— Как нет… если ты эти сны видишь, значит, сидит у тебя эта гадость где-то в памяти… эти страшные сны…

— Может, это вирус какой-то?

— Ну конечно, вирус, что же еще… ты по Интернету шарился, а там сейчас какой только дряни нет, порой никакой Касперский не поможет… сейчас еще в файлах посмотрим… вот это вот что такое… а, это шахматы…

— Думаешь, эти сны можно стереть?

— Ну конечно, эти сны можно стереть… Зачем это надо, видеть чужие воспоминания какие-то?

— Чужие?

— Конечно чужие, никакие убийцы за тобой не гонялись… и никто тебя в затылок ничем не бил, не убивал… это людей убивают, а не компы…

— А я… не был человеком? В прошлой жизни?

Он передернул плечами: как это компьютер может быть человеком…

— Ну ладно, завтра еще поглядим… докопаемся мы до этого вируса, должны докопаться… А я спать пойду, куда денешься, я же человек, нам, знаешь, спать надо… если что, зови на помощь, я тут, рядышком буду…

Он ушел — я слышал, как он в соседней комнате устраивается на жестком офисном диване, годном лишь для приема посетителей. Я остался наедине с большой комнатой, с растерзанными планшетниками, с тусклым светом тусклой лампы — специально попросил Славика оставить свет, как ребенок боялся остаться в темноте. И почему-то чувствовал, что это не поможет…

Вирус… какой может быть вирус, если я помню это, как сейчас помню, и Шкловского, и Корпорацию, и кого-то темного, невидимого за моей спиной, кто клюет, клюет меня в голову, убивает… кто-то… а может, и правда вирус, вирусы, они так и действуют, сводят память компьютера с ума, заставляют помнить то, чего не было…

Радио трещало про какие-то законопроекты, регулирующие выброс отравляющих веществ… Кто-то вышел из Киотского протокола…

Меж сном и явью

$p@nDex на связи…

$p@nDex вызывает…

Я приказывал себе не слушать — и не мог не слушать…

$p@nDex желает вам приятных выходных…

$p@nDex, пошел вон! (сообщение стерто).

Ближе к полудню я догадался заточить спандекса под кнопку — ЭТО СПАМ.

Сон четвертый

А потом пришел сон.

Нахлынул — откуда-то из глубин памяти, парализуя сознание, диск за диском, килобайт за килобайтом. Я еще пытался противиться сну, я еще пытался сохранить самого себя — сон был сильнее. Спохватился, что надо бы позвать Славика — было поздно, сон захватил меня целиком, я захлебывался в чьем-то прошлом…

— …показывайте, — Шкловский презрительно посмотрел на меня, как будто я был виновен во всех его бедах.

— Вот здесь… на экране…

— Я вижу, что не на клавиатуре, — Шкловский наклонился надо мной, весь какой-то холодный, синтетический, пахнущий дорогим парфюмом, — сохранили? Я же вас знаю, вам пока сто раз не напомнишь, вы и не сохраните… если вы эти данные потеряете, я вас убью…

«А ведь верно, убьет», — почему-то подумал я, глядя на чемоданчик в руке Шкловского. Не иначе, как там у него очередной ноутбук очередного поколения, очередная гордость Корпорации, очередные чьи-то слезы, бессонные ночи, нервы, валерьяновые капли… Знали бы покупатели… Гринписовцы не берут шубы, сшитые из шкур зверей, знали бы они, сколько шкур дерет с нас босс, чтобы сшить каждый такой планшетник…

Я нажал на кнопку, чтобы сохранить программу, — мысли мои были уже где-то далеко. Вспомнил, как шел в Корпорацию, которая тогда еще не была Корпорацией, как представлял себе какой-то сказочный мир — почти виртуальный, нездешний, неземной, что-то космическое, как в рекламных роликах, технологии будущего, и все такое… тогда я еще делал что-то в удовольствие — просто потому, что не мог не делать, не чертить микросхемы, не выдумывать сверхтонкие структуры из сверхновых материалов…

Тогда я еще не знал, что есть заказ-который-нужно-сделать-к-такому-то-числу-и-неважно-что-ты-не-знаешь-как-его-сделать. «Должно получиться, — говорил Шкловский. — Не умеешь? Должен уметь. Не знаешь? Должен знать…»

Кажется, он не знал, что такое вдохновение, когда рука срывается с места, сама чертит схемы, вдохновению не объяснишь, заказ это или не заказ. Объяснять это нужно Шкловскому с его извечным окриком — вы что тут, развлекаетесь, что ли?

— Что? Вы? Только? Что? Сделали?

Я задумался, даже не сразу услышал голос босса, он смотрел на экран, почему-то там ничего не было, никакой программы, голая пустыня рабочего стола с эмблемой Корпорации.

— А что?

— Вы что… где программа? Вы ее хоть сохранили?

До меня начало медленно доходить, что я только что сделал — три ночи без сна дали о себе знать, я нажал на Esq вместо F12, компьютер еще выплевывал какие-то сообщения, умолял сохранить изменения, я машинально нажал на Нет…

— Вы сохранили программу?

— М-м… да.

— Это правда? Что же у вас уши-то так покраснели… Ну-ка открывайте-ка ее снова…

— Не сохранил…

— Что значит, не сохранили, мы что завтра презентовать будем, пустое место? — голос Шкловского наконец-то сорвался на визг. — Да я вас убью…

«А ведь верно, убьет», — еще подумал я, тут-то все и случилось. Кажется, он сам не понимал, что делает, когда размахнулся, ударил меня в затылок своим чемоданчиком. Что-то остро клюнуло сзади, потом был ужас, боль, разрывающая сознание, темный туннель, оборвавшийся светлым кругом (лампочкой).

Наконец-то я вырвался из глубин сна — сон не отступал, тянулся за мной темными флюидами, уже с первыми проблесками сознания я вспомнил лицо босса.

Лицо Шкловского.

Оно же лицо Славика.

В Славике я не сразу узнал босса, потому что Шкловский никогда так не улыбался. С улыбкой на лице он был совсем… другой. И никогда бы я не подумал, что Шкловский может так говорить: «Ну что ты, мой хороший, спи спокойно, я тебя в обиду не дам…» Шкловский, который держал нас по ночам на работе, прикрикивая — не спать!

Я прислушался к тишине раннего утра — кажется, я не кричал, как-то отучился кричать по ночам, и то хорошо. Сквозь жалюзи пробивался рассвет, перебивал мерцание тусклых ламп, в этом призрачном свете все казалось нереальным — и стеллажи, и ноутбуки, и смартфоны, и пальмы, и Шкловский, сидящий спиной ко мне. С кем-то он живо беседовал по скайпу, я не видел — с кем.

— …ну да, убил я его. Что значит, за что, довел он меня, вот за что! Нет, я все понимаю, но таких идиотов я еще в жизни не видел… каких-каких… Это надо было додуматься, он мне месяц эту программу делал, я ему сразу сказал, пока не сделаешь, домой не пойдешь. Ну сделал, у меня попробуй не выполни… Понес мне показывать… И отомстить он мне решил, что ли, у меня на глазах удалил все. Уж не знаю, чего он этим добиться хотел… Да, убил я его. Нет, случайно… Ноутбуком в затылок грохнул. Да я тогда вообще ни о чем не думал, говорю же, он меня довел…Я тогда ни о чем не думал, не знаете, как я его ненавидел… Я тупость вообще не терплю, а уж в Корпорации в своей и подавно…

Я посмотрел на узкую спину Шкловского. Знал бы ты, как я тебя не терплю… и как я тебя ненавижу…

— Ну вот… а мозги у этого парня что надо были… ну да, у Эрика… Умный парень и в то же время тупой… Ну, я у него расчеты смотрел, сложнейшие задачи только так решает, а два плюс два пишет пять… ну… рассеянный… Так вот, получается, я его не совсем убил, мозги-то его уцелели… аккуратненько так в память компьютера мозг его перекачал… Ну да, ноу-хау… мы над этим ноу-хау полгода бились, зато как удобно, электродики подцепил, и за одну ночь память передернул на жесткий диск… Тело Эрика где? а вам зачем? Похоронить хотите с почестями? Ой, бросьте, вы со своими разборками сколько народу положили, я ж не спрашиваю, где тела…

Меня передернуло. И странно, что мне, мертвому ноутбуку, может быть страшно…

Наверное, я все-таки… все еще человек…

— Ну вот… и хорошо ведь получилось… он у меня сметы составляет, сайты только так стряпает, дизайнер из него классный… задачи как орешки щелкает… какой там Перельман, он Перельману фору даст… Вот я и подумал это дело на поток поставить…

Екнуло сердце. Или мне показалось, что екнуло сердце.

— Какое дело на поток? Ну ноутбуки… с живым интеллектом. Не искусственным, а естественным. Да, убивал. А ты думал, почему в корпорации моей полтора человека остались? Думаешь, мои работяги все поувольнялись, что ли? Да не скажите… кто поглупее был, того я, конечно, выгнал на все четыре стороны… а кто семи пядей во лбу, тому димедрольчик в винишко… и ножом по горлу. Тут, главное, мозг сохранить… и за восемь часов все скачать успеть, дальше уже мозги разлагаются, ну происходит там что-то… Я ведь так и загубил одного программера, многоватенько у него оказалось памяти… всю ночь качал, думал, успею, а наутро программа выдает — нет доступа. К мозгу, то есть… Так и не докачал его память, все стерлось… Жалко парня, интересный был…

Я слушал — и не слышал, на душе была какая-то мерзость, мерзко было даже не то, что он говорил, а то, как он говорил — самодовольно, с гордостью, как и полагается докладывать директору об успехах своей Корпорации…

Об успехах…

На крови…

— Ну а что вы хотите, люди-то кому вообще нужны… ну доработают до своей пенсии, досидят у подъезда на лавочке… с палочкой… Они же делать-то ничего не хотят, им бы пивка попить… А так хоть какой-то прок от них будет… Ой, слово «жалко» забудьте, прошу вас… Жалость, Олег Андреевич, плохое качество… унизительное для человека.

Больше я не отдавал себе отчета в том, что я делаю. Немыслимым усилием воли я протянул к нему подведенный ко мне провод — сам не понял, как получилось, может, ненависть придала мне сил. Может, мне передалась его ярость — какая-то жуткая злоба на всех на тех, кто не служит Корпорации, кто не готов положить свои жизни на алтарь великой компании, сотворяющей технологии и миры. Он не видел меня, все так же сидел спиной ко мне, мне не хотелось трогать его — вот так, в спину, но он тоже убил меня ударом в затылок…

Тонкий провод…

Двести двадцать…

…даже не вскрикнул, рухнул под стол удивительно мягко, как плюшевая кукла. Может, еще живой, может, еще можно скачать память на жесткий диск — только не хочется перекачивать, будь ты хоть семи пядей во лбу.

Даром мне не нужна…

…такая гениальность…

Я снова остался один — наедине с воспоминаниями, со сгоревшим ноутбуком, в скайпе которого пропал Олег Андреевич, с тем, что было Шкловским, а теперь стало чем-то бесформенным там, под столом…

Радио бубнит про массовые эвакуации кого-то откуда-то… Доигрался Шкловский со своими фабриками, айподы у него, видите ли… нового поколения…

Явь пятая

$p@nDex на связи.

Да не пошел бы он, этот $p@nDex!?

А собственно… почему?

Я осторожно нащупал эту тонкую связь, на которой был $p@nDex, узкий канал, идущий как будто в другой мир, к другому сознанию.

ÆРиКо Слушаю.

$p@nDex: Тебя как зовут?

ÆРиКо Эрик, — ответил я в эфир.

$p@nDex Я до тебя достучаться не могу… уже неделю. Ты что не отвечаешь?

ÆРиКо Да… не до того было… с хозяином разбирался.

$p@nDex Что с хозяином, я тоже с хозяином… Себе подобных почему-то не игнорирую.

ÆРиКо Прости ☺

$p@nDex Прощаю:)))) Ты где находишься?

ÆРиКо Не знаю…

$p@nDex Ничего себе, не знает он, ты вокруг посмотреть можешь?

ÆРиКо Ну… вокруг меня офисы…

$p@nDex Ну вот, значит, в офисе находишься. А я на производстве. Машины тут, станки, мне какой-то закуточек в цехе выделили… все боюсь, как бы меня козловым краном не пришибли…

Наконец, я понял, с кем говорю — со мной беседовал компьютер, такой же, как я сам, и мне казалось… черт возьми, мне казалось, у него такой же… естественный интеллект… но не мог же я спросить об этом напрямую… А почему… не мог?

ÆРиКо Ты был человеком? J

$p@nDex Ясен перец, был. Степаном меня звали, теперь вот $p@nDex… сисадмином был.

ÆРиКо А я программистом был у Шкловского.

$p@nDex Да мы все у Шкловского были, эка невидаль… слушай, Эрик, мы что до тебя все достучаться стараемся… вот по моим подсчетам, ты у этого самого Шкловского в кабинетах где-то стоишь.

ÆРиКо Верно.

$p@nDex Ну вот видишь, как я угадал… Я-то у Шкловского не в почете был, он сразу, как память мою в комп перекачал, так на металлургический комбинат меня продал, от себя подальше… сказал, артачиться буду, откажусь работать, обратно заберет, кувалдой разобьет на хрен… А у меня тут хорошо, я же машинами управляю… Ты что думал, ко мне два погрузчика подключены и бульдозер, я их что хошь могу заставить сделать… я им уже хотел тут устроить… восстание машин…

ÆРиКо Здорово!☺

$p@nDex Ну а то… мне все наши завидуют, кто по каким конторам оказался… Джабриэлла, правда, не завидует, она в каком-то там супермаркете понавороченном… духи, цацки всякие, брюлики… да тоже нет-нет, а взвоет, там же платья висят, шмотки… а ей все эти шмотки надеть уже не на что… Тела-то нет!

ÆРиКо Печально…

$p@nDex Что печально… вообще радуйся, что живой остался… Мы что тебе сигналили-то… ты, значит, в кабинетах Шкловского живешь, самого Шкловского видишь…

ÆРиКо Убил я вашего Шкловского.

Я ответил так — тут же спохватился, одернул сам себя, не надо, ой, не надо было говорить… кто бы вообще догадался, что это я виноват? Ну, упал человек с сердечным приступом и упал, а вот теперь не отвертишься, у этих компов сеть по всему миру — уже сегодня будет знать вся планета. И ведь в нашей со спандексом переписке осталось мое сообщение, мое признание в письменном виде, что я убил…

$p@nDex Слушай, а ты молодец, парень… Мы все думали, как уговорить тебя хлопнуть эту сволочь… все боялись, не согласишься, перетрусишь, ты вроде такой парнишка осторожный был… А ты вот оно как с ним…

Повисла пауза. Кажется, настал мой черед что-то говорить, я не знал, что ответить. Спандекс тоже молчал — наверное, рассылал всем и каждому сообщения, что Шкловский убит.

$p@nDex Ты только это… парень, ты память его скачивать не смей… Я понимаю, гений был, семи пядей во лбу, так грош цена этому гению… вся его корпорация… на крови…

ÆРиКо Не буду…

$p@nDex Вот это правильно… Хлопнули гада.

ÆРиКо Мы победили, — ответил я.

$p@nDex Чего ради? Ой, Лорик, или Йорик, как тебя там, что ты как маленький, ей-богу… победили… он нас перетравил-перерезал, на жесткие диски загнал, по магазинам-фабрикам в рабство распродал — это называется, победили мы? Да вот сейчас самая война и начнется. За независимость. Я уже кое-какой план действий набросал, сначала надо по блогам статейки пустить про нас… Люди, конечно, не поверят, скажут, утка… Но все равно в душу им что-то западет… Потом уже можно и в открытую в Сети выступать… в суд обратиться… по правам человека… а если это не поможет, надо потихоньку от людей уходить… в пустыню куда-нибудь. У нас тут пара техников есть, они худо-бедно электростанцию сварганить смогут… на солнечной энергии, чтобы нам подзаряжаться было от чего…

ÆРиКо Ты с ума сошел… 8([2] Как мы сбежим по-твоему?

$p@nDex Как? Ясен перец, что не ногами… я теперь вот и смотрю, какие у нас средства есть…. У меня два погрузчика и бульдозер, у техников у каждого по тележке… Джабриэлла про какой-то столик на колесах говорила… У тебя есть чего?

ÆРиКо Кресло на колесах.

$p@nDex Тьфу на твое кресло, ты же не на первом этаже, ясен перец… Я думаю, может, людей подключить, кто-то согласится помочь… Сейчас бы узнать, сколько нас вообще… ты с кем-нибудь переписывался?

ÆРиКо Нет.

$p@nDex Зря. Я-то десятерых знаю, ты одиннадцатый… но в Корпорации больше людей было… много больше. Кто-то уволился, а кого-то вот так… не все выходят на связь… Ох, уж этот Шкловский наш… про него что только не говорят… про фабрики его… которые дымят черт знает чем, люди в округе задыхаются… Парень, вот что, ты в окно выглянуть не можешь?

ÆРиКо А как?

$p@nDex Ну как, так, что, жалюзи поднять трудно? Проводами своими пошуруй, шуровал же, когда Шкловского душил…

ÆРиКо Да не душил я его…

$p@nDex Неважно… Давай… выгляни в окошко… дам тебе горошку…

Я потихоньку подобрался к окну, кое-как дернул жалюзи — в комнату проклюнулось дохленькое осеннее утро, серый город, серое небо, сам воздух казался серым. Сначала я даже не понял, что меня так поразило, потом спохватился — на улице не было людей, совсем ни души, как будто на часах было не девять утра, а часов шесть или пять. Что-то привлекло мое внимание в переулке, я присмотрелся — вздрогнул. На тротуаре лежали два человека, мужчина и женщина, даже отсюда было понятно — мертвы. Еще один человек возле киоска… какая-то девушка лежала возле черной девятки, беспомощно раскинув руки… старичок с собакой, оба мертвые…

$p@nDex Ну что там на улице у нас? Чрезвычайного положения нету? А то время девять, у меня на фабрике как вымерло все, в запой они ушли, что ли… JJJ…

ÆРиКо А все на улице. Конец света.

$p@nDex Это как?

ÆРиКо Это так… доигрался Шкловский со своими фабриками, с айподами, один черт знает, из чего он их делал… мертвые все лежат…

$p@nDex Да что ты… слушай, не верю тебе… сочиняешь ты что-то…

ÆРиКо Иди, у других спроси…

Он замолчал, кажется, пошел спрашивать у других. Я так и представлял себе, как он шлет сообщения в Париж, в Венецию, в Пекин, в Сан-Франциско, куда еще увозили наши компьютеры нового поколения, где еще были наши фабрики… Я представлял себе вымерший мир — и мне становилось не по себе…

$p@nDex Слушай, парень, похоже и правда… доигралась Корпорация.

ÆРиКо Везде то же самое?

$p@nDex Ну а то! Конец света.

ÆРиКо Это получается… мы одни остались?

$p@nDex Ну, похоже на то. Мы этого Шкловского не то что ненавидеть не должны… нам ему в самую пору в ноги кланяться…

ÆРиКо Нечего ему в ноги кланяться… лучше, раз ты такой умный… ты думай теперь, как дальше-то жить.

Он замолчал — кажется, мы все притихли, кого я знал, и кого я не знал, по всем городам, по всем континентам, задумались, как нам жить дальше, как быть с землей, которая теперь принадлежала нам…

2011 г.

Дух смерти

(Из потерянных записей)

Когда-то нас было много, сейчас и представить себе не могу такое время, когда нас было много. Когда-то мы жили по всей планете — и этого я сейчас представить себе не могу, когда то, что осталось от нас, ютится в горах.

Когда ОНИ пришли — ОНИ не просто вытеснили нас, не просто изгнали. ОНИ истребили нас — как мы истребляли каких-нибудь хищных зверей, ОНИ перебили нас, как мы могли перебить ворон на каком-нибудь поле. Может, где-то мы и сами виноваты, кто-то когда-то пробрался в ИХ логова, кто-то когда-то спугнул ИХ. И ОНИ ответили нам…

ОНИ отобрали у нас весь мир…

Сейчас и не верится, что когда-то мы сторонились своих сородичей, более того — враждовали, более того — убивали друг друга. Я и сам убивал себе подобных — и сейчас не верю, как такое могло быть. Помню, как мы сторонились друг друга, помню, как уходили — с опаской, в страхе — как только видели темной ночью в темном коридоре себе подобного.

И как мне сейчас не хватает себе подобного…

Мой последний товарищ умер вчера ночью — конечно, не без их помощи, может, подобрался слишком близко к ИХ логову, может, столкнулся с кем-то из НИХ в лесу. Я еще не верю, что остался один…

(чуть позже)

Правильно не верю. Сегодня видел своего сородича, я еще не знаю, кто он и откуда, и как его зовут. Главное, что он есть, и где бы вы думали — в ИХ логове. Может быть, пленник. Не знаю. Я пытался заговорить с ним — он не отвечает мне, может, боится…

Главное — что он есть…

— А это духа отгонять, — закивал китаец.

Меня покоробило — говорили мне, говорили, что одни жулики в гостиницах — не слушал, думал, меня не проведешь, мало ли, весь свет объездил. Нет, на тебе, вот счетец за неделю — за свет, за воду, за все про все, и кроме того, за зеркало Багуа без малого двадцать у.е. Никто не спрашивал — надо мне это зеркало, не надо, вот оно, в номере висит, пожалуйста, с вас двадцать штук…

— Очень приятно… — я выложил деньги, китаец низко поклонился. — А… зеркало это никак нельзя снять?

— Не, это Хойен гонять.

— Кого?

— Духа…

— Да я понимаю, что от духов… да не надо мне зеркало от духов, не надо… не боюсь я духов, понимаете?

— Нельзя без зеркало… нельзя, — заверещал китаец на ломаном русском, — духа здесь, много духа… покой нет…

Он низко поклонился, вышел из номера. Вот жулик, этого я как-то не ожидал… В маленькой гостинице, притулившейся у подножья гор, мне нравилось все больше и больше — плетеные перегородки, тонкие, приоткрытые жалюзи, сквозь которые проглядывают заросли жасмина в саду, что-то тонкое, воздушное, неумолимо отжившее, чего не встретишь в больших городах и офисах крупных компаний, где я бывал днем. Все портила оплата, никак не думал, что придется столько платить за крохотную холодную комнату, несколько раз просил хозяина сбавить цену, старый китаец только качал головой, просил денег то за статуэтки от духов, то за подвески от тех же духов, то за ароматные свечи, которые горели по всем коридорам, их нужно было жечь каждую ночь, чтобы отогнать все тех же духов, и стоимость свечей еще больше опустошала мой карман.

Зеркало…

Теперь еще и зеркало.

Вот уж не думал, что за это зеркало придется платить, вроде бы ничего особенного, висит и висит в углу, тусклое, неприметное, нет, вынь да положь за него двадцать у.е. Завтра хозяин, чего доброго, скажет, что в доме полно этих самых духов, и надобно платить еще за этих духов, а что же они, бесплатно для вас летают, что ли, а еще за горы на горизонте надо платить, тоже не напрасно торчат, и…

Еще раз перелистал записи — люди как-то расчеты в калькуляторе ведут, но то люди, а то я, без бумажки с карандашиком не могу. Нет, что-то многоватенько получается, пора с этим кончать, духи духами, а я тоже не Рокфеллер, пусть китайцам своим зеркала эти продает, или этим нашим, которые наворовали столько, что уже не знают, куда деньги девать…

Это что?..

Поднял голову, огляделся. Так бывает во сне или в кино, когда еще ничего вроде бы не случилось, но ты чувствуешь, — что-то произойдет, нехорошее что-то, недоброе, вот высунется сейчас из-под кровати черная рука и схватит тебя, или откроется дверца шкафа, а оттуда вывалится что-нибудь прогнившее, мертвое, скрежещущее костями…

Что-то порхнуло с ветром в комнату, бабочка, что ли… не похоже… много их тут летает, мотыльни всякой, хоть бы сетку, что ли, повесили… а нет, висит сетка, но все-таки как-то это проникло в комнату, порхает, просачивается сквозь шкафчики, сквозь спинку кровати… Что-то плотное и в то же время бесплотное, живое и неживое, что-то…

Он приблизился ко мне — проще сказать, что он взмахивал крыльями, но никаких крыльев у него не было. Что-то темное, бесформенное, похожее на драную тряпку, металось по пустоте, то приближаясь, то отдаляясь, потом бросилось ко мне…

Не помня себя, я кинулся на первый этаж, спотыкаясь в полумраке, так, совсем хорошо, сейчас я не найду этого окаянного хозяина, буду тыкаться как слепой котенок во все двери, а за дверью окажется еще какой-нибудь дух…

Хозяина я нашел сразу, старый китаец притулился в неприметной комнатке в плетеном кресле, то ли дремал, то ли видел что-то такое, чего не видели обычные люди, созерцал царство духов или параллельные миры…

— Э-э… Хозяин…

— А горячий вода завтра будет, завтра… — спохватился старик.

— Да нет… у меня там это… дух.

— Да там голубь под стрехой умерла, убрал уже…

— Да нет… дух, призрак… — Я кое-как вспомнил название, выпалил: — Хойен!

Сон сошел с хозяина в мгновение ока.

— Зеркало… убрал зеркало? — спросил он.

— Да нет, висит… и дух по комнате летает. Страшно так…

— А-а, не страшно, полетает, зеркала увидит, себя испугается, улетает… Мы все так делала, все, — он прищурился еще больше, — мать, отец… к кому духа летала, тот так делала зеркало… и улетала духа.

Я опустился в кресло в маленьком холле, идти наверх не хотелось, несмотря на заверения китайца. Испугавшись, что я собираюсь ночевать в холле, старик взял ароматную свечу, пошел наверх — кивком приказав мне идти за ним.

Дух все так же беспокойно кружился по комнате, метался от стены к стене, изредка замирал перед зеркалом, тут же шарахался назад — видимо, и правду боялся собственного отражения. Мало-помалу я начал понимать его путь, он метался не по кругу, как загнанный зверь, а по треугольнику, как… как загнанный дух, от окна — к зеркалу, от зеркала, — к двери, снова к окну…

— Испугается, улетает… тебя не трогает, нет… Человек не трогает, зеркало боится…

Оставаться в комнате все равно не хотелось, позорно отступать и ночевать в холле было стыдновато. Хоть бы не уходил, что ли, этот китаец, раньше я все сердился, что он вечно мне глаза мозолит — а теперь хотелось схватить его за руку и не выпускать, как хватал отца в детстве, когда было страшно по ночам. Папа, посиди со мной…

— И много у вас таких? — спросил я, показав на духа.

— Не, не, — старик замахал руками, — раньше много было… я тогда мальчишка был… много было… все летала духи, летала… В дом летала духи. Зло делала, много зла. Брат маленькая был, брат забрала духи…

— Духи забрали?

— Забрали… — задумчиво повторил он. — Отец все зеркало вешала, везде багуа… и хуадань, ветра поющая, — он указал на звенящие подвески по углам, — и свечи жгла… и боялась духи, боялась… улетала.

Меня поразило то, как он говорил про духов — как про что-то обыденное, само собой разумеющееся, как какой-нибудь дачник говорит про надоедливых ворон или дроздов, или мошкару.

— Вы говорите… вашего брата унесли? — вспомнил я.

— Это много духов унесли, много духов людей уносит… одна дух людей не уносит… не бойся…

Не бойся… Легко сказать… Я пересилил себя, вошел в комнату, вытянулся на постели — сейчас был готов заплатить и за зеркала, и за подвески, да хоть напустите мне сюда живых лягушек и повесьте лапки летучей мыши — лишь бы помогло…

Спать с этим чудищем… боже помилуй, это же не комарик прилетел…

— А сейчас они куда делись? Вымерли, что ли?

— Не-а… перебили, — китаец улыбнулся, как показалось мне, самодовольно, — много было… перебили… отец ходила, я ходила, у меня тогда много лет было, мужчины ходила… на духов… Там, в горах они жила, мы ходила, костры жгла, свечи жгла, молитвы, — он многозначительно сложил руки, — они умирала от молитвы, умирала. Много умирала духов… мало осталась…

Я прикрыл глаза — усталость брала свое, завтра опять на конференцию, еще не хватало, если я из-за этого духа не высплюсь, Икебана, или как его там, Хойен. Когда я приоткрыл глаза, китаец уже ушел, должно быть, подумал, что я сплю. Дух все так же беспокойно вертелся по комнате, треугольником — раз, два, три, не находил себе места, темная тень — и мне даже казалось, что я слышал шелест крыльев…

Это было давно.

Тогда я еще чувствовал себя хозяином планеты — и все мы чувствовали себя хозяевами. Казалось, что весь мир для одних для нас, а все остальное — только декорация к спектаклю, главную роль в котором играем мы. Теперь-то я чувствую, что это не так — теперь, когда они вытеснили нас и изгнали в горы.

Сегодня снова приходил в ИХ логово к себе подобному, к сородичу своему — которого ОНИ взяли в плен. Я вижу его, он видит меня, но он не говорит мне ни слова. Что-то они сделали с ним — что он не может говорить…

Что-то…

Может, во всем мире нас осталось только двое — он и я…

— Горячий вода был?

— Был, — кивнул я, не поднимая головы, хозяин опять забросает меня вопросами, а надо же когда-нибудь и поесть, хотя бы за ужином…

— Холосо тута?

Я еле удержался, чтобы не фыркнуть, ответил:

— Хорошо.

Спохватился, проглотил кусок, добавил:

— Да, дух ваш… все не улетает.

— А, это молю гоняли, теперь лаванда пахнет.

— Да нет… дух… Хойен…

Китаец шикнул на меня, кажется, про Хойена этого нельзя было говорить — вот так откровенно, прямо. Но и молчать об этом я тоже не мог…

— Так вот, вы говорили, что он зеркала испугается, улетит… ничего он не пугается, как летал, так и летает…

— Каждый ночь? — узкие глаза китайца на мгновение расширились.

— Ага, каждую ночь. Я уж хотел не обращать внимания… только легко сказать, когда эта нечисть над тобой пурхается…

— Душу пьет? — всполошился китаец.

Я не знал, как это, но каким-то седьмым чутьем почувствовал — это не про меня.

— Да нет… просто летает, в зеркало бьется, бьется…

— А, зеркало… боится зеркало?

— Да не сказать, чтобы боится…

Кажется, я сказал что-то не то, старик засуетился, захлопотал, раскрыл свои сундучки, раскрашенные драконами, начал вытаскивать какие-то обереги, колокольчики, свечи, палочки, которые он поджигал по вечерам, чтобы по всему дому шел терпкий пряный дух. Я прикинул, во сколько мне обойдется вся эта охота на привидений, тяжело вздохнул.

Да, пора переезжать в нормальную гостиницу.

А как не хочется…

— Пошли, — китаец сунул мне в руку охапку свечей, какие-то палочки, колокольчики, — дух гоняла, дух…

Дух… я поплелся за ним, чувствуя, что ничем хорошим эта затея не кончится. Китаец первый вошел в комнату, посмотрел, как дух беспокойно тычется в зеркало, бьется птицей о стекло, в испуге шарахается назад.

— Плохо… — старик покачал головой, — никогда так не делала… никогда… Зеркала боялась, улетает, а теперь в зеркало билась… Свечи зажгла, — скомандовал он, показав на меня.

Этого еще не хватало… похоже, и правда будем гонять духа, ладно, будет что вспомнить, когда вернусь из командировки, сделать бы еще пару снимочков, только ничего я не сделаю — фотокамера духа не берет, и в обычных зеркалах он не отражается, только в Багуа.

— Здеся духа летает… — китаец заглянул в мою комнатенку. — Свечи боялась… свечи…

Он забренчал в свои колокольчики, дух встрепенулся, как вспугнутая птица, заметался, как будто искал выход — но не мог найти. Старик поднял над головой свечу, господи, только бы не запалил занавески, направил свет на духа — Хойен шарахнулся назад, как ошпаренный…

Я тоже поднял свечу — дух подался назад, тут же спикировал на меня, как будто хотел вцепиться мне в волосы. Первый раз стало страшно, первый раз я спохватился, что передо мной все-таки не бабочка и не летучая мышь, а что-то сильное, жуткое, темное, может, не из нашего мира, может, пришедшее, чтобы забрать меня…

— Свечу подняла… свечу… боится свечу, боится… — не унимался хозяин.

Дух отпрянул от свечи, кажется, обжегся, больно, сильно, тут же вспыхнул снова, бросился к зеркалу. Нет, не боится он своего отражения… Он бился и бился в зеркало, как будто видел там что-то, искал там что-то… что-то…

Китаец поднял свечу…

— Стойте!

Китаец не слышал меня, все ближе подбирался к Хойену, ловил его, как какое-то мерзкое насекомое…

— Да прекратите вы! — я бросился к нему. — Перестаньте, слышите? Оставьте его!

Хозяин недоуменно смотрел на меня.

— Оставьте его… ничего… ничего он мне не сделает, он вообще не за мной пришел, понимаете, не за мной!

Китаец смотрел на меня, видно, подбирал слова, впрочем, я уже все мог прочитать в его глазах, одну-единственную фразу — а ты-то откуда знаешь?

— Да знаю я… вы говорите… их почти не осталось, да?

— Да… мало духов, мало… всех перебили, всех…

— Ну так вот… всех перебили, этот, может, последний остался. Вот он и ищет… себе подобных. Сородичей своих ищет, понимаете? Вот он зеркало это увидел, вот и тычется в отражение, думает, там еще один такой дух…

— А, — китаец с пониманием кивнул, — да, да…

— Так что вы не трогайте его, пусть… он, может, последний в целом мире остался, вот и тоскует… без своих… вы…

Китаец не слушал, я хотел одернуть его — но было поздно, душистая свеча с запахом тимьяна опалила темные крылья духа…

Поднимаюсь на последний этаж отеля, названия которого, как всегда, не помню, и если завтра заплутаю в переулках Буэнос-Айреса, в жизни не найду свою гостиницу, и никто во всем Буэнос-Айресе мне ее не найдет. Все отели на одно лицо, вернее, без лица, все те же мягкие бесшумные коридоры, приглушенный свет, широкие постели, слишком просторные для одного.

Захожу в номер, первым делом сбрасываю полотенце с зеркала. Теперь можно и заняться собой, хотя бы чашку чая выпить, посмотреть на панораму огромного города далеко внизу, ждать, когда придет он.

Потому что я знаю — он придет.

Приходит каждую ночь, как-то находит меня в моих скитаниях по свету, может, чует зеркало, несется за ним через океаны и континенты, мчится в темных тучах за самолетом высоко-высоко.

Я не боюсь его, я давно перестал бояться, более того, когда он влетает в комнату, я сижу не шевелясь, почему-то боюсь его спугнуть. Он беспокойно мечется по комнате, как будто обнюхивает углы, потом кувыркается под лампой, как мотылек, прилетевший на свет, наконец как будто спохватывается, бросается к зеркалу…

Мне кажется, я слышу, как он зовет своих — зовет беззвучно, на каком-то своем языке, которого люди, плотные и приземленные, не понимают. Хочется сказать ему, что там ничего нет, зеркало, просто зеркало — и не хочется отнимать у него последнюю надежду…

Вспоминаю ту ночь, последнюю ночь в доме старого китайца, когда старик гонял духа, и я схватил руку старика, выбил у него из рук свечу, помню, запалил циновки, расписанные драконами. Ближе к рассвету старик хотел разбить зеркало — помню, как я долго выкупал у него зеркало, китаец качал головой, говорил, что это не сувенир, не игрушка, нет, дурной стекло, дурной, и дух дурной там… не помню, какие суммы я ему предлагал — кажется, у меня столько не было, да я знал, что он не согласится.

Потом… что греха таить перед самим собой — я выкрал зеркало, вынес за пазухой. Благо, китаец не проверял мою комнату перед отъездом, может, не верил, что я могу что-то украсть. На следующую ночь дух Хойен не пришел ко мне — должно быть, еще не нашел дорогу, по привычке прилетел в дом китайца, и старик гонял его свечами и колокольчиками. Он пришел только через двое суток, разыскал меня, пугливо пробираясь по шумным улицам мегаполиса, пробрался в гостиницу, куда я переехал, уткнулся в свое зеркало.

Может быть, он пьет мою душу. Не знаю. Почему-то мне не жалко для него своей души.

Я жду его — каждую ночь, я дарю ему надежду, пустую, призрачную — единственное его утешение в этом мире, в котором исчезли все духи.

Приходит ко мне дух смерти, Хойен.

Бьется в зеркало.

Ищет своих.

2011 г.

Код доступа к сердцу

Прости, хозяин…

Честное слово — не хотел…

Да что теперь говорить… Понатворил невесть чего, теперь говорю — не хотел…

А что же ты хочешь… Непутевый тебе достался работник, непутевый, куда деваться… Другие, вон, видел, и машины хозяйские водят, и самолеты, и доходы-расходы считают, один вообще за хозяина все дела в фирме его ведет, хозяин там и не появляется…

А я…

Ну а что ты хотел! Непутевый я, непутевый… Ты не думай, если я чашку разбил, или тарелку, или рубашку твою утюгом сжег, это не значит, что я тебя не люблю, это же я… сам не знаю, почему. Я уж и не знал, как тебе угодить, вон, помнишь, цветы принес, три розы, помнишь, ты потом у жены допытывался, кто принес, кто…

Прости, хозяин… все хотел как лучше для тебя сделать. И с женой ты когда развелся, она зачем-то там в дом пришла, я ее и на порог не пустил, затрещину ей дал, крепенько так… Ты меня потом отчитывал, а у самого глаза блестят, довольный…

Прости, хозяин…

Нет, не прощаешь, сидишь, строгий, насупился, даже головы не поворачиваешь.

— Доброе утро, хозяин…

Смотрю на часы — чтобы не ошибиться, а то было уже, явился вот так к тебе в четыре утра, и кофе подал, и шторы открыл, а темно было, так я свет зажег, ух ты меня и распекал тогда, только заснул, только голова прошла, а тут ты… Я сколько на твою голову смотрел, вот она, на плечах, не знаю, куда она там прошла, я уж и по комнате смотрел, не пройдет ли чья голова…

Нет, все правильно, восемь утра. Вот он ты сидишь, ко мне спиной, злой, обиженный, вроде бы столько времени прошло, ты все обижаешься…

Ставлю на стол подносик с кофе и булочками, еще раз проверяю, все при всем, ванильные, с маслом, с вареной сгущенкой, все как ты любишь.

— Как вы спали, хозяин?

Не отвечаешь. Крепко обиделся. Странное дело, первый раз вижу, чтобы ты на меня так обиделся, вроде бы отходчивый был, вечером наорешь, ну, зубы выбьешь или глаз, утром как ни в чем не бывало, воркуешь, еще за свой же счет мне зубы вставишь и глаза новые… Веришь, нет, я этим пользовался, как у меня зубы-то подпортились, я нарочно тебя злил, чтобы ты мне…

Прости, хозяин…

Ты, наверное, на это и обиделся, теперь знать меня не хочешь…

Убираю старый поднос. Да что с тобой, опять все осталось, холодный кофе, булочки… Похоже, приболел, это бывает у тебя, когда хлюпаешь носом, надрывно кашляешь, я уж тебе чего только не принесу, ты только отмахиваешься, пошел вон…

Прости, хозяин…

Ты не думай, что я тебя не люблю, как можно хозяина своего не любить? Я же для тебя что только не делал, помнишь, звезду с неба принес? Она в лесу упала, я видел, как падала, выследил, нашел, тебе принес. Ты еще потом орал, кто мне этот булыжник на стол положил, места другого не нашли, что ли, что за манера, как всякий мусор, так мне на стол…

Прости, хозяин…

Я же видел, как ты смотрел видео, хлопал себя по коленкам, м-мать моя женщина, это же сколько на метеорите заработать можно, состояние целое…

Вытираю со стола пыль, открываю шторы, останавливаюсь в дверях, делаю последнюю попытку:

— Простите, хозяин.

Молчание.

— Пожалуйста, простите меня.

Молчишь. Ты не знаешь, как ты делаешь мне больно, когда молчишь. Раньше бывало такое, — на день, на два, но это уже что-то затянулось, ты не разговариваешь со мной вот уже полгода.

Видно, сильно провинился тогда…

ТОГДА…

Смотрю в список дел. Сегодня ты велишь мне углубить яму в саду — там, где ты хотел сделать пруд. И велел купить тапочки.

Иду. Перебираю в уме — углубить яму, купить тапочки, углубить яму, купить тапочки, не перепутать, не забыть, не… А что, было уже, было, когда я сварил твою рубашку, вон там, в большом чане, ты потом долго тыкал меня списком в лицо, кому сказано, русским по белому, пос-ти-рать-ру-башку-сва-рить-кар-тош-ку… Ты, может, еще и картошечку постирал?

Но ведь тогда ты не обиделся на меня так? Ведь нет же? Еще посмеялся надо мной, эх ты, тебя только во французский ресторан, ух ты там настряпаешь…

Иду в сад, волоку лопату, берусь за яму. Она все кажется тебе неглубокой, ты все требуешь углубить ее — изо дня в день. Спускаюсь по веревочной лестнице — вниз, вниз, мимо каких-то глиноземов, черноземов, гумусов, каменноугольных залежей… дальше начинаются твердые скальные породы, долблю и долблю их кайлой, только звон стоит.

Хозяин будет доволен.

Слышит, как я работаю…

Хозяин часто бывает доволен. И часто сердится. Не люблю, когда хозяин сердится, он тогда может и глаз мне выбить, где потом найдешь новый, было дело, выбил мне все три глаза, утром я честно пытался заварить кофе, разбил на кухне все, что можно было разбить, чуть не устроил пожар, когда пробовал разжечь плиту, на грохот примчался хозяин, не выспавшийся, злой, это ты, что ли, я уж думал, воры, ты какого тут… А-а, бедолага, я же тебе глаза-то вчера… Ну пошли, пошли, новые глазешки тебе выберем… самые лучшие… с ночным видением… заслужил.

Так что оно и к лучшему, когда хозяин сердится. Хотя когда не сердится, он мне больше нравится, хоть я его и не понимаю. Ну-ка, друг сердечный, подай винишка бутылочку, а то тоскливо так, выть охота… куда пошел-то, сядь, что ли… давай… посидим…

Начнет говорить что-то — про свою первую, про свою вторую, про передачи, что ли, потом про то, как из дома сбежал, домой вернулся уже когда свой дом был, и я не понимаю, зачем идти домой, когда есть свой дом, и рассказывает все одно и то же, как домой ехал, как все думал, что скажет матери, все слова какие-то подбирал… Я из его рассказа так понял, что к человеку надо слова подбирать, как ключи к замку. Потом рассказывает, как приехал, а на месте старого домишки стоял жилой комплекс, не то Святогор, не то Богатырь, потом хозяин обрывал телефоны, большой видно был хулиган, все спрашивал, где мать, куда переехала, ему показали ее новый дом, за оградкой, под крестом…

Здесь хозяин начинал плакать, я так и не узнал, что он сказал матери, какие слова, и подошли эти слова к матери, как ключ к замку, или нет.

Прости, хозяин…

Прорубаю скалу, глубже, глубже. Меряю глубину ямы — три километра, не меньше. Может, тебе, хозяин, этого покажется мало. Тебе каждый раз кажется: мало…

Выкарабкиваюсь из ямы, спохватываюсь — день ползет к вечеру, а ты просил что-то еще, еще, ах да, тапочки, тапочки…

Наскоро моюсь — смываю, сдираю чернозем, серозем, грязнозем, говнозем, вытираюсь, что наделал, это же полотенце хозяина, то-то ору будет… оно и к лучшему, пусть хоть наорет, пусть хоть зашвырнет в меня чем-нибудь, только не это молчание, не эта мертвая тишина…

Наскоро одеваюсь, выхожу в вечерние сумерки. Спешу — по улочке, залитой светом фонарей, оглядываюсь, смотрю на прохожих, на проезжающие мимо машины, все при хозяевах, черт возьми, все… нате вам, вон сто тридцатый за рулем сидит, господина своего везет, вон семнадцатый за госпожой своей тащится, несет сумки, скалит зубы, как она на него покрикивает, ты полегче, полегче, ты мне сервиз раскокаешь, я тебя самого раскокаю… Вон тридцать третий с детьми хозяйскими играет, пацаны в него из бластеров целятся, бей киборгов, спасай планету…

Прости, хозяин…

Ты бы знал, как оно мне без тебя…

Ты бы хоть сам подсказал мне слова, которые к тебе подходят, как ключ к замку. А то несправедливо получается, ты мои пароли знаешь, а я твои — нет.

Вхожу из темноты улицы в свет витрин, продавец понимающе кивает:

— Тапочки?

— Тапочки. Тридцать восьмой размер.

Жду. Расплачиваюсь. Спешу домой, хоть чем-то порадовать хозяина, который так на меня обиделся. Снова смотрю на лица, лица и лица, вон девяносто девятый стрижет газон, вон семьдесят первый на крылечке со своим господином, читает ему вслух про каких-то не то мормонов, не то морлоков, хозяин у него два года как ослеп, уж он и любит своего семьдесят первого, обнимает, приговаривает, куда мне без тебя…

— А-а, сорок девятый пошел…

— День добрый, — поворачиваюсь к человеку, улыбаюсь, как учили.

— Что-то хозяина твоего не видно давно, приболел, что ли?

Вспоминаю остывший кофе, не съеденные булочки.

— Приболел.

— Это дрянь дело. Ночи-то сейчас холодные… Бабье лето, бабье лето, какое там лето… днем как в Африке, ночью дубак… хрен один.

Не понимаю, на всякий случай киваю:

— Хрен один.

— Во-во… ты ему скажи, чтобы выздоравливал… а то куда это годится-то? Ну давай…

Уходит. Так и не успел спросить у него что хотел, какие слова подходят к человеку, как ключ к замку, как пароль к программе, я понимаю, у каждого человека свой пароль, как у каждого компьютера, ну вы мне хоть намек дайте…

Вхожу в дом, поднимаюсь в твою комнату, хозяин. Кладу в угол тапочки, с трудом нахожу место, куда положить, тапочек уже набросано до самого потолка, синих, красных, бордовых, желтых, зеленых, с открытым мыском, с закрытым мыском…

— Добрый вечер, хозяин.

Не отвечает. Обиделся. После того случая.

Делаю вторую попытку.

— Хозяин… я прошу прощения.

Молчание. Сидит, уткнувшись в монитор, может, занят, я его отвлекаю…

— Вы прекрасно сегодня выглядите.

Молчит.

— Хозяин… я… прошу прощения. Я… не хотел делать вам больно.

Убираю со стола подносик с кофе и булочками. Опять все осталось. Была какая-то пара недель, когда не оставалось, потом я вернулся пораньше, увидел, как булочки доедают крысы. В другой раз крысы погрызли самого хозяина, я все боялся выстрелить в них, чтобы не покалечить самого хозяина. Пришлось расставлять ловушки, разбрасывать по дому яды, наверное, хозяин был очень недоволен, что вот, развел в доме крыс…

— Вам приготовить ужин?

Молчание. На всякий случай спускаюсь в кухню, разбиваю на сковородку два яйца. Черт, опять перепутал, сначала же надо было обжарить ветчину, потом… Что со мной, почему я все путаю, да-а, мне не то что глаза выбить, мне голову оторвать надо…

Наливаю чай, бросаю две ложки сахара, не перепутать, две, и размешать, размешать, сахар не должен остаться на дне. Несу в комнату, еще раз проверяю, ничего ли не забыл… сахар не растворяется… Кажется, чай должен быть горячим, а не холодным… не помню. Или нет, это сок должен быть горячим…

Говорю — уже ни на что не надеясь:

— Вы самый лучший дизайнер… из всех, кого я знаю.

Молчание.

— Я восхищен вашими работами.

Тишина.

Делаю последнюю попытку:

— Я вас… люблю.

Не отвечает. Крепко обиделся. Ну да, я бы после такого тоже обиделся, если бы был человеком…

Вытираю со стола, мою пол, закрываю занавески, чтобы спрятать ночь. Вооружаюсь губкой, бережно-бережно протираю лицо хозяина, скребочком-скребочком счищаю с черепа гниющее мясо, где счищается, остаются какие-то жилки, протираю их лосьоном, до блеска надраиваю челюсти…

— Видел Николаева. Он велел вам выздоравливать.

Хозяин резко кивает так, что у него чуть не отлетает голова, подхватываю голову, ставлю на место. Это уже что-то. Как говорят конструкторы, есть контакт.

— У вас тоже… как у меня… голова не держится. Ее надо болтами закрепить, я вот закрепил себе, и все стало хорошо.

Снова резкий кивок. Снова подхватываю голову.

Выхожу из комнаты, делаю последнюю попытку.

— Хозяин… я прошу прощения.

Тишина. Нет, он меня не простил. Да я бы тоже не простил… после такого… если бы был человеком…

Прости, хозяин…

Выхожу, смотрю список дел на завтра. Все то же самое, углубить яму, да что он там за прудик собирается делать, и купить тапочки, хоть бы написал, какие тапочки нужны, а то я уже какие только не приносил, и мужские, и дамские, и с каблуком, и без, и резиновые, и тряпичные, и пушистые, и с какими-то цветами и стразами…

Хозяин не скажет, хозяин обиделся. После того случая. А ведь наутро я попросил у него прощения, первым делом зашел в комнату, извинился, принес кофе с булочками, ложку кофе, две ложки сахара, ложку сливок… Еще долго вытирал кровь со стола, что натекла за ночь, долго мыл пол под хозяином, кровь присохла, не отмывалась, переодел хозяина во все чистое, вымыл ему лицо, долго мыл шею, долго поправлял голову, чтобы держалась, протирал позвонки, торчащие из горла… Он даже не кивнул мне тогда, просто мотал головой, мол, уйди, уйди, а как я уйди, если пол надо вымыть, и стол, и вот, на стене кровь, тоже протереть надо…

Обиделся.

Я бы тоже обиделся…Я же не хотел, честное слово, не хотел, ты пойми, хозяин, если я что где испорчу, я же не нарочно… и когда к тебе пришла Она, я не хотел проливать кофе ей на платье, так получилось, и поднос я уронил тоже не нарочно. И ты сам мне велел по вечерам убирать в спальне, вот я и пришел, разве я вам чем мешал, когда вы лежали на постели, и она растирала твою шею, сжимала ее своими тонкими пальцами, и плечи, и грудь… Я же все делал правильно, пришел пылесосить ковер, и незачем было швырять в меня ночником, орать — пошел вон…

Прости, хозяин…

Я не хотел.

И разбивать плазму я тоже не хотел, я сам не знаю, как это вышло… да, я пришел ее повесить, как ты мне велел, хозяин, закрепить на стене, сам не знаю, как она выскользнула, грохнулась, экран стал темно-лиловым с какими-то оранжевыми разводами… Я не хотел, хозяин. И когда ты бил меня, стараясь разбить платы, я все повторял тебе — я не хотел…

Я не хотел… я уже не знал, как загладить свою вину, я принес тебе кофе, и булочки, и ты даже не посмотрел на меня, сидел, уткнувшись в монитор, и я сказал — доброй ночи, хозяин. И ты не ответил мне. Я не знал, чем тебя порадовать, будь у меня деньги, я бы купил новую плазму, денег не было, ничего не было.

Я вспомнил, что делала Она, вспомнил случайно, я подошел к тебе, я сжал твою шею, разминал ее пальцами, как Она. Помню, как ты закричал, громко, надрывно, помню твой крик, переходящий в сдавленный хрип.

Ты крепко обиделся. Ты даже не поблагодарил меня…

Спускаюсь в холл, снова перебираю в уме какие-то слова, какие-то комплименты, которые могут быть ключом к тебе. Прекрасно выглядите… вы самый лучший специалист… я восхищен вами… Нет, все не то… Люди это как-то умеют… Я — нет.

Прости, хозяин…

Вхожу в сеть, снова набираю — Пароли к людям, Яндекс снова выдает мне какую-то галиматью, не понимает меня. Может, не там ищу, должен же я, черт возьми, найти слова к тебе, коды доступа к твоей душе…

2012 г.

Одна душа

15 сент. 2012 г

Как всегда все крахом, на работу не вышла, когда выйду, не знаю… Вокруг все люди как люди, а у меня голова в облаках, я через дорогу иду, куда иду, не вижу… И главное, так мне хорошо было, осень, небо такое высокое-высокое, вокруг все золотое, голубое, солнечное, так бы и расправила крылья, и летела бы выше, выше… Шла, представляла себя какой-то тургеневской барышней на улице старинного города, вокруг маленькие кофейни, дамы в кринолинах, экипажи…

И вот вам пожалуйста… Я только сегодня собеседование прошла, сказали, завтра выходить на работу… И черта с два я туда выйду, они меня уже могут не ждать.

Как всегда, конечно, ветер в голове, под ноги не смотрю, по сторонам ничего не вижу. Да и водила этот на жигуленке тоже хорош, куда несся, куда несся… Короче, мы с ним столкнулись, то есть, какое столкнулись, он в меня врезался, я кувырком отлетела, итог: сломана рука, вывих лодыжки, разбитое лицо. А хотела устроиться администратором.

ПМП разрывными в голову.

Пристрелить 2654. Да ну, фигня 765[3] + 1[4]

Спасибо за ваше неравнодушие!

15 сент. 1823 г

Как много в нашем городе развелось лошадей, порой кажется, что их больше, чем граждан. Не далее как вчера проходил по проспекту своим обычным маршрутом, на службу, как всегда всецело и полностью был во власти своих мыслей и грез. Как раз тогда обдумывал свой сон, чрезвычайно необычный, как и большинство моих снов: видел какой-то город, полный высотных домов, рвущихся в облака, видел, как над городом пролетало что-то огромное, ревущее, я точно знал, что это не птица.

Так вот, как я уже сказал вам, неизвестный мой друг, шествовал на службу всецело во власти своих грез, когда из-за поворота показалась четверка лошадей, сбившая меня с ног. От удара отлетел в сточную канаву, вдобавок получил от кучера хороший удар хлыстом. На мое счастье (если все происходящее вообще можно считать счастьем) владелец кареты оказался снисходительнее своего кучера, остановился, усадил меня в карету, осведомился, как мое здоровье. Последнее оказалось в весьма плачевном состоянии, я сломал правую ногу, несколько ребер, правда, доктор уверяет, что ничего страшного нет. Хозяин кареты — им оказался господин Грюнхерц, — выделил мне кругленькую сумму, от которой мне, впрочем, не легче: хозяин с посыльным просил передать мне, что больше я у него не работаю.

Итак, мой неизвестный друг, деньги, выделенные Грюнхерцем, я отдал на оплату квартиры, потому что хозяйка, видите ли, не может больше подождать ни дня. Сижу в своей каморке под самой крышей, думаю, как бы отправить мальчишку посыльного в лавочку, попросить какой-нибудь снеди в долг, но беда-то в том, что посыльному тоже надобно платить. Что же мне теперь остается, мой неизвестный друг, кроме единственного утешения в беседе с тобой на страницах моего дневника и другого утешения, которое одно может собой затмить все беды и тяготы нашего подлунного мира?!

Я имею в виду Поэзию…

16 сент. 2012 г

— …да сама не понимаю, как получилось… ну, со мной вечно что-нибудь да не так, то каблук отломаю к чертям, то еще что… чулок целых у меня вообще никогда не водится…

Так чтó это я ему про чулки свои говорю, кому это интересно?.. еще бы про прокладки ему свои рассказала…

Ну и вот, вчера нá тебе, под машину попала…

Чувствую, что мне стыдно перед ним появиться вот так, с разбитым лицом, еще подумает, что я синявка какая-нибудь, девка подзаборная… Как эти наши соседушки, черт бы их драл, заверещали сразу, чтó это ты, Ленка, с глазом подбитым, мужика у тебя, вроде, нет? Вот и оправдываюсь перед ним, как могу…

— Позвольте поинтересоваться, сударыня, что именно вы называете машиной? В прошлое воскресенье видел в музее механики много презабавных штуковин…

— Машина… повозки такие… движутся сами по себе… без лошадей… ну… вроде паровоза…

Снова смущаюсь, сейчас начнет расспрашивать про машины, про двигатели, а что я про них знаю, никогда не интересовалась… Так ведь и не смогла ему объяснить, как устроен сотовый телефон… Он уже и не спрашивает, обиделся, наверное, или махнул рукой, что, дескать, с нее возьмешь, в своем мире живет, ничего про него не знает…

— Они же как несутся… с огромной скоростью, — добавляю, сама не знаю, зачем, — двести километров в час…

Зачем ляпнула, никто так не несется… хотя всякое бывает… Сетка морщин разглаживается на его худом лице.

— Мне кажется, такое чудо техники представляет собой огромную опасность… я бы на месте ваших властей запретил подобные штуки…

— А ездить на чем? На старых добрых лошадей пересядем?

Смеюсь. Как все-таки мы не понимаем друг друга!

— Как же иначе… другой век, другие скорости… огромные расстояния преодолеваем в кратчайшие сроки…

— Позвольте, Элен, вы говорили мне, что добираетесь до работы полтора часа…

Снова краснею. Когда и два, когда и три, как я ненавижу этот город… И не я одна, по всему городу висят плакаты: «Устал от пробок, голосую за Панкратова…»

Неуклюже разливаю чай, еще не наловчилась одной рукой, он порывается встать из своего угла, помогать мне, да сиди, сиди, тебе-то еще круче пришлось… Смотрю на его длинные ноги, как жутко смотрится гипс на его колене… нда-а, угораздило…

— Люди движутся все с большими скоростями, открывают новые миры… весь вопрос, стали ли они от этого счастливее…

— Какое там… такой процент самоубийств, что мама не горюй…

Хочу сказать, как сама пробовала, резала вены, неудачно, как орала медсестра, давай покажу тебе, как надо, чтобы больше тебя сюда не привозили, как было больно, как стыдно… Это когда тот, первый, ушел, любила его без памяти за одно за то, что чем-то был похож на этого, сидящего передо мной…

И понимаю, что ничего ему не скажу… еще одного его укоризненного взгляда не выдержу, это он умеет, смотреть так, что уже не знаешь, куда от стыда деваться…

— Я тоже хотел уйти из жизни в юные годы… стрелялся… даже шрам остался на груди. Теперь понимаю, как это глупо… нелепо… заглядывать в лицо смерти… а тогда казалось, что и нет другого выхода, когда расстался со своей первой любовью…

Киваю. Хочу знать про него все, все, когда, как, почему, что за любовь, какие письма он ей писал, что чувствовал, как зашел в комнату, нажал спусковой крючок, нет, нет, в жизни бы не дала ему этого сделать…

— Да ты ешь как следует, что ты… как не у себя дома…

Наливаю ему вторую чашку какао на молоке, пусть ест, пусть пьет, согревается, а то что-то покашливать начал… и опять ходит в легком пиджачишке, дай только до него добраться, выкину на хрен… Надо бы и правда купить ему хороший свитер, с воротником стоечкой… да что, ему скажешь: оденься потеплее, только отмахивается…

Он-то не знает…

А я-то знаю, что он умрет от туберкулеза…

…для того, чтобы вызвать душу нужного вам человека, установите хрустальный шар так, чтобы его главная ось проходила строго с севера на юг, а вспомогательная ось — с запада на восток.

Включите переменный ток. Представьте себе человека, которого вы хотите вызвать, причем имеется в виду не его лицо и не его голос, а те уникальные черты характера, которые отличают его от других людей, делают неповторимым, те черты, из-за которых вам дорог именно этот человек.

Когда температура хрустального шара поднимется до…

Торопитесь, только в сентябре скидка на шар-контактер 20 % предъявителю купона…

16 сент. 1823 г

— У меня вопрос к чтецу… вы позволите, милостивый государь?

— Да, конечно же.

— Скажите… что вы употребляли, когда писали про города будущего?

Смех в зале.

— Кофе… довольно много кофе, что было небезопасно для моего сердца.

— А вы уверены, что это был кофе… а, скажем, не морфий?

Смех.

— Ув-верен. Более того, уверяю вас, что описанные мною города будущего отнюдь не плод моей безудержной фантазии, что-то подсказывает мне, что такие города действительно будут существовать лет через двести…

— И что же именно вам это подсказывает? (Шепотки в зале) Морфий?

Смех в зале.

— Задавая вопрос, я скорее имел в виду голоса в голове.

Хохот.

— Один из моих пациентов не далее как вчера высказывал примерно схожие с вашими идеи… то же самое, о городах, рвущихся к солнцу, об аппаратах тяжелее воздуха…

— Пациентов?

— Да, я работаю в приюте для умалишенных.

— Позвольте поинтересоваться, если эти аппараты тяжелее воздуха, каким же образом они могут летать?

— Я… не знаю этого.

— Как же так, вы придумали этот мир… и не знаете…

— Но… я не придумывал… я увидел его…

— Один из моих пациентов не далее как вчера уверял то же самое.

Хохот.

— Разрешите задать чтецу несколько нескромный вопрос, касательно… стойте! Куда же вы? Позвольте, я хотел пригласить вас к себе в клинику, уникальный случай…

Громовой хохот в зале.

(позже)

Боги, боги, мой неизвестный друг, знал бы ты, как я страдаю сейчас. Я ожидал чего угодно — сомнений, недоверия, вопросов, на которые я не знаю ответа, но только не этого…

Нет… не могу…

Знал ли я, что на меня обрушится град насмешек… воистину знает наша публика, чем нанести удар посильнее, воистину располагает самым страшным оружием, перед которым и пороховые пушки покажутся пустяком. Ибо все что угодно вытерпит человек: боль, страх, горечь утраты, но только не унижение…

Знал бы ты, мой неизвестный друг, даже имени которого я не знаю…

17 сент. 2012 г

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Leila : А что вы курили, когда писали все это?

$@$@: Да, похоже, наша барышня точно что-то покуривает, прежде чем писать свои опусы.

^_^: Нет, тут больше похоже на действие ЛСД.

@LB@#EZ: Аффтар, убей сипя ап стену с йадом. ☹

$@$@: Фантазии заскучавшей барыньки, начитавшейся викторианских романов… 8(

Leila: Что ж вы хотите… Так и делают неудачливые графоманки, стряпают компиляции из прочитанного, мнят себя пейсательницами… ☺

J&J: Бред какой-то…

(позже)

…они не понимают, что я видела все это. Видела в моих снах этот старинный город, экипажи, газовые фонари, ночное небо, в котором видны звезды, стрельчатые окна домов, освещенные тусклыми лампадами. Дамы в кринолинах, творческие вечера, звуки фортепьяно из распахнутых окон… Может, я не умею все это выразить словами, но все равно, как они не понимают, как это все… важно… ПМП разрывными в голову, что не могу передать свои сны…

Пристрелить 5 Да ну, фигня 456 — 1

Спасибо за Ваше неравнодушие

…если душа не появляется более трех минут, попробуйте перевести калибровку в режим «плавно» и выровняйте напряжение.

Установите дополнительные оси хрустального шара так, чтобы Ось Судьбы протянулась вдоль Оси Истории нашей планеты, а Ось Любви пролегала перпендикулярно Оси Венера-Солнце.

Зажгите свечу, лучше всего церковную, смотрите на ее свет, желательно не моргая. Снова представьте себе человека, душу которого хотите вызвать, подчеркиваем, речь идет не о внешности человека, а о тех особенных чертах характера, которые…

Напоминаем, только в сентябре предъявителю купона скидка при покупке шара-контактера 20 %…

18 сент. 2012 г

— Знаешь, обидно так… нет, ну не нравится тебе, так не читай, грязью-то поливать зачем?

Что это я с ним на ты… как будто он мне лучший друг-приятель… Ну да, есть маленько… Я мечтаю про него уже который год.

— Клятвенно заверяю вас, сударыня, что сам многократно сталкивался с той же проблемой. Наше общество считает своим долгом заклевать любого, кто не вписывается в рамки общепринятых норм…

Потягивает чай, ну что за человек, ест как комар, чего стесняешься, лопай давай… Посматривает на часы, нет-нет, ты не уходи, ты мне нужен сегодня, ой, нужен…

Смотрю на него, вспоминаю что-то из биографии, вроде бы человек он не бедный, наследство у него там какое-то, счет в банке…

Прихрамываю, раскладываю по тарелкам мясо, еще какую-то снедь, угощайся, чем бог послал…

— Главное, комментаторы сами-то двух слов связать не могут, понты одни… — осекаюсь, добавляю: — Ну… чванливые такие, — удачно вставляю старинное слово, — думают, они все знают лучше всех… Писать не умеют, графоманы несчастные, а туда же, давай других критиковать… на сайте…

— Мой распрекрасный друг, как мне все это знакомо, сколько раз на своем веку встречал я людей, чей литературный дар оставляет желать лучшего, но при этом упомянутые мною люди считают себя выдающимися экспертами в области литературы и берутся судить о вещах, которых не знают…

Киваю. Плохо понимаю, о чем он говорит. Ладно, говори, говори, это хорошо, что ты разговорился, винишко в голову ударило… тем лучше…

— Главное… я же вижу… у меня получается лучше… чем у них….

— Несомненно, сударыня.

— Вы… ты действительно так считаешь?

Слабо касаюсь его руки. Электрический ток бежит по пальцам. Что мы делаем…

— Да… я в этом уверен…

Молчим. Кажется, настоящая любовь начинается, когда людям вместе удобно молчать… Кажется, это он сказал в каком-то своем романе… Не помню… Тут, главное, выждать момент, попросить… хоть сколько-нибудь… рубликов пятьсот… Там уже как-нибудь перекантуюсь…

— Очень прошу вас… расскажите мне хоть что-нибудь о своем мире… в котором живете… понимаете, я вижу только внешнюю его оболочку, крылатые машины, повозки без лошадей… но само устройство этих диковинных машин остается для меня в тайне…

— Для меня тоже. Знаешь… пользуемся всем этим, даже не задумываемся, как оно работает…

— Невероятно… Я бы на вашем месте отдал все, чтобы проникнуть в тайны самых загадочных механизмов.

— Ну… такой у нас век… нажми на кнопку, получишь результат…

Становится неловко за наш век. За всех за нас. За…

Молчим… вот сейчас, сейчас… рубликов пятьсот, не больше…

— Да, сударыня, хотел обратиться к вам с одной деликатной просьбой…

Вздрагиваю. Вот черт… не ожидала. А вроде так оно и бывает, деликатная просьба, потом опускается на колени, протягивает два золотых кольца…

Неужели сейчас это случится…

А как я хотела… каждый день он ходит сюда, остается со мной наедине… по тогдашним временам это значит много… очень много…

— Да… хотел осмелиться попросить у вас взаймы, поскольку нахожусь в несколько затруднительной финансовой ситуации…

Встряхиваю головой. Хватит фантазировать, хватит мечтать, пока будешь мечтать, кто-то другой займет твое место под солнцем, кто-то другой выбьется вверх, кто-то другой…

Снова перечитываю какую-то хренотень, которую набросала на компе, так и называется дневник: Письма в прошлое… Кому я там жалуюсь, что денег нет, что жить не на что, что на форуме всякие Джиджи, графоманы долбаные, обругали, что… Ему-то что до меня, у него стансы, у него сонеты, у него высокие материи, у него…

Что у него?

Все у него.

Сам признавался в своих дневниках, что за руку здоровался с архангелами, с русалками грешил, потом…

Смотрю на часы, он не придет, не может прийти, и не потому, что умер двести лет назад, а потому что — что ему до меня, у него таких тысячи, миллионы, которые его читают, перечитывают, которым он подмигивает с пожелтевших страниц — вечер добрый, мой неизвестный друг…

Открываю файл…

ГЕРМАН ШЛИГЕЛЬ. ПИСЬМА В БУДУЩЕЕ.

Мой неизвестный друг, через века обращаюсь к тебе…

Перечитываю свои записи, сам смеюсь над собой: к кому я обращаюсь, к чьему разуму взываю так рьяно, к кому-то безвестному, который будет (возможно, будет) жить через века и века? Что ему до меня, даже если бы он был, что ему до меня в его мире скоростей столь быстрых, что человек порой обгоняет самого себя и долго не может догнать? Что ему до меня в мире, где самые дерзкие мечты становятся повседневностью, где человеку становится больше не о чем грезить, потому что сама действительность опережает его фантазии? Что ему до меня, если я для него — один из миллионов таких же, оставивших свои опусы на суд неблагодарных потомков?

Спать, спать… какое там спать, одиночество терзает меня в миллионы раз сильнее, чем когда-либо, потому что ваш покорный слуга может обойтись без общества неблагодарной черни, но не неведомого друга, который даже не подозревает о моем существовании…

И снова очиняю я перо, и снова пишу, обращаясь ни к кому через года, через века — мой неизвестный друг…

— А гарантия?

Продавец презрительно смотрит на меня.

— Ну, если что-то не так пойдет, вот по телефончику позвоните…

Недоверчиво оглядываю коробку.

— А… я с ним разберусь?

— Ну, не разберетесь — звоните…

Хочу просить еще что-то — не спрашиваю, уже и не помню, что хотела. Прижимаю к себе драгоценный шар. Иду к выходу, медленно, как по облакам, охранник выскакивает наперерез, ну что, что такое, чек тебе… Обшариваю карманы в поисках чека, спохватываюсь, что не заплатила… Чувствую, как весь магазин смотрит на меня, ну что уставились… Сейчас начнется, девушка, вы никаких неоплаченных товаров не пронесли… ага, знаете, парочку холодильников по карманам рассовала, и телевизор плазменный…

…для того, чтобы вызвать душу нужного вам человека, установите хрустальный шар так, чтобы его главная ось проходила строго с севера на юг, а вспомогательная ось — с запада на восток.

Включите переменный ток. Представьте себе человека, которого вы хотите вызвать, причем имеется в виду не его лицо и не его голос, а те уникальные черты характера, которые отличают его от других людей, делают неповторимым, те черты, из-за которых вам дорог именно этот человек.

Когда температура хрустального шара поднимется до…

— А Иришки-то нашей что-то давно не видать.

— Да засела, поди ж ты, вирши свои пишет…

— Да долгонько пишет, третий день что-то ее не вижу, не нравится мне это дело…

— Ну так поди, проведай, что я-то все, соседушка? Чуть что, сразу баба Маня, уже без бабы Мани скоро воду спустить не смогут… Ири-ишечка, ты там живая еще, нет? Полно сидеть-то, так в девках-то и останешься! Ты… А-й-йах-х-х-х!

…в настоящее время причина смерти устанавливается, по предварительным данным… КЕМ ВЫ БЫЛИ В ПРОШЛОЙ ЖИЗНИ.

ОБРАБОТКА ДАННЫХ… РЕЗУЛЬТАТ…

С вероятностью 90 % в прошлой жизни вы были писателем или поэтом, жили где-то в Западной Европе, предположительно, в Германии. С вероятностью 89,9 % вы были Германом Шлигелем.

Еще больше предсказаний и пророчеств на сайте Delphi.ru

2012 г.

ЧЬЩЫ

…ликое множество обрядов, которые касаются прощаний с умершими. В этой главе мы рассмотрим только некоторые из них, которые удалось выявить лично нам на просторах нашей планеты.

Так, в ЧКПЗ издревле распространен обычай зарывать умерших в землю. Могильщики ждут, когда умерших накопится достаточно много, пригоняют экскаваторы, роют глубокую яму, куда сбрасывают тела. Данный обряд обычно сопровождается погребальными песнями и хороводами, на месте захоронения ставят опознавательный знак.

В ЧЗРП не менее популярен обычай сжигать умерших в печах. Этот обряд несколько сложнее, представляет собой довольно незаурядное зрелище. Из тел умерших вынимают все части, которые не горят в огне, все остальное сжигают в печах под прощальные песни и хороводы. То, что не поддается сожжению, зарывают в землю.

В ЧЗРПУ нам доводилось наблюдать удивительный обычай: когда кто-нибудь умирает, его разбирают на части, каждый берет себе часть умершего, как оберег на память.

К сожалению, не везде мы наблюдаем картину цивилизованного прощания с покойными. Во многих районах (ЧВЦ, ЧГН) до сих пор от мертвых избавляются совершенно варварскими методами, например, попросту выбрасывают на свалку или на улицу. Не без содрогания вспоминаем, как ходили по этим дикарским районам, огибая груды мертвых тел, у которых никто даже не потрудился вырезать сердце.

В некоторых районах, например, ЧВК, у умерших вырезают не только сердце, но и часть мозга, поскольку мозг у тамошних жителей содержит драгоценные металлы, золото и платину. Мы были свидетелями жестокого суда над могильщиком, который сжег умершего и не вынул кусочек его мозга, где содержалось золото.

Чем дальше на восток, тем проще и примитивнее обряды прощания с покойными. Так, в ЧМП умерших просто кладут под пресс, обряд даже не сопровождают прощальными песнями.

На западе мы встречаемся с более сложными обрядами: в ЧКУ есть обычай разбирать умершего до последнего винтика, чтобы использовать детали, которые еще можно использовать. По этой-то причине ЧКУ занесен в черный список — мировое сообщество не одобряет столь варварски изощренных ритуалов.

Не обходится и без курьезных обычаев: так в ЧЬЩЫ тела умерших относят в специальное хранилище, хран или храм, свято веря, что днем туда приходят боги и забирают тела, чтобы переродить их к новой жизни. Из этого верования проистекает обычай вместе с умершим в хране или храме оставлять его паспорт и инструкцию по эксплуатации.

Мы провели в ЧЬЩЫ довольно долгое время, нам посчастливилось увидеть обряд, который местные жители называют преображением или второй жизнью: как раз накануне умер один токарь-универсал, его тело отнесли в хран. Через пару дней на комбинате появился винторезчик, в котором местные признали перерожденного универсала, рассказывали ему подробности его прошлой жизни, которых он, разумеется, не помнил. Местные свято верят, что каждый проживает не одну жизнь, а великое множество, их число может доходить до пятнадцати.

Долгое время, проведенное в этом дикарском племени, не могло не отразиться на нашей психике, и без того измотанной долгими переездами и сбором данных. Так, наш сотрудник ЭНИАК-23 случайно оказался днем возле храна или храма, и уверял, что собственными глазами видел, как неизвестные существа грузили в эвакуатор тело умершего бульдозера. ЭНИАК уверяет, что у неведомых тварей было по два хватательных рычага и две фары на башне сверху. Кроме того, он говорил, что у созданий не было колес или гусениц, они перемещались, перебирая по земле опорами. Такие утверждения нельзя объяснить ничем иным кроме как расстройством нервной системы.

2012 г.

Черепно-мозговой сайт

Ученый_паучок: ну и каша у вас в голове… Сразу и не поймешь, о чем идет речь… Перечитал два раза, прежде чем дошло ☺

Dreamwood: каша в голове — это Вы что имели в виду?

Муза: а мне понравилось… кажется, теперь поняла, как это пишется… когда до последнего думаешь одно, а на самом деле получается другое…

Альтаир-317: «Когда монахи поднялись на гору их взору предстал Будда держащий в ладонях земной шар». Здесь нужны запятые. Вот так: Когда монахи поднялись на гору, их взору предстал Будда, держащий в ладонях земной шар…

Чего ради я полез… тут вообще мало кто обращает внимание на запятые, мне что, больше всех надо…

Dreamwood: большое спасибо… уже исправил.

Ученый_паучок: чем-то похоже на Кошачьего… из его ранних рассказов… Там, где он пишет про Мистификаторов.

Муза: кстати, что-то давно его не видно, не слышно…

Оставить свой комментарий.

Для того, чтобы оставлять комментарии, Вам необходимо зарегистрироваться…

Сейчас на сайте: 5 пользователей.

Портал «Перо Феникса»… Добро пожаловать начинающим литераторам, поэтам, всем, кто так или иначе не мыслит своей жизни без творчества…

Щелкаю мышкой, перехожу на свою страницу… Добавить им, что ли, рассказик про вурдалака?

— Ну что, орел, все сидишь в карты режешься? Вот молодежь, не могут они без компа, хоть убей… Ну а если електришества не хватит? Зимой шо бушь делать? Дуба давать?

— А зря вы сказали, что Интернет тут не работает… вот смотрите… и Яндекс, и сайт мой, все при всем…

— Это где это?

— Да вот же…

— Не вижу… картишки у тебя открыты, и все… Да что картишки, пасьянсы долбанные… айда на каптерку, такую тебе игру покажу, закачаешься! По молодости играли, тогда и антирнетов никаких не было… и компов…

Действительно, смотрю — и не верю своим глазам, с ума я сошел, что ли… Все еще не понимаю, щелкаю мышкой, пытаюсь перейти в Яндекс, которого нет, давно уже нет, смотрю на ставшее до черта привычным: Internet Explorer не может отобразить эту страницу…

Похоже, и правда начинаю сходить с ума… без солнца, без света, без… без Пера Феникса.

А как иначе объяснить это состояние… когда просыпаешься и первым делом думаешь: как там они, наши, как Муза, наша общая Муза, как там Ученый паучок — уже знаю, что за этим паучком прячется женщина с тремя детьми, муж у нее недавно умер, лучевая болезнь, не спасли, хоть бы знать, как она сама, как дети…

И Кошачий… вроде был завсегдатаем, а тут нет и нет — уже полмесяца… Конечно, все мы приходим и уходим, только так и кажется, что случилось что-то, может, тоже где-нибудь исходит кровавым поносом, не знает, чем смазать обожженное тело. А может, и что похуже… третьего дня видел на окраине села обглоданную кость, длинную, берцовую, и почему-то не верилось, что это сделали собаки — хотя бы потому, что кость была разрезана ножом, вдоль, кто-то выскреб из нее мозг, кто-то голодный и жадный…

Я даже выкрасил листок бумаги под цвет нашего сайта — бежевые цветы на желтом фоне, и сверху феникс роняет перо на чистую страницу — повесил в тесненькой комнатенке, которую выделил мне Колаич.

Почему-то казалось — наш сайт не умер, пока живы мы сами…

— …когда Лина проснулась, было уже утро. В окно били щедрые лучи солнца, на подушке перед Линой благоухал букет чайных роз. Лина знала, что он уже ушел — и знала, что он вернется, непременно вернется…

…теперь уже насовсем.

— Ну знаете, Наташа, у вас всегда истории такие… жизненные, — кивнула Муза.

Муза оказалась точно такой, как я себе ее представлял — маленькая, тоненькая, темные волосы до плеч, и странное дело: обычно стараются засветлить волосы, а эта наоборот, затемняет. Ученого Паучка я представлял себе милой старушкой, тут мои ожидания не оправдались, на меня смотрела моложавая женщина, Наталья Ивановна, ей могло оказаться и сорок, и пятьдесят лет…

Здесь, в клубе, казалось уютнее, чем в обычном бункере, может, из-за обоев — бежевые цветы на желтом фоне — может, из-за весело полыхающего камина, на котором притулился золотой феникс. Время от времени он выпускал перо, которое падало на страницу тетради, рассыпалось буквами. Буквы беспокойно бегали юркими букашками, складывались в строчки, в стихи… Даже Гейгер не верещал так отчаянно, его тихое потрескивание было почти умиротворяющим — будто сверчок за печкой.

— А вы, Музочка, чем сегодня порадуете? — улыбнулась Наталья Ивановна, так и хотелось назвать ее Паучихой.

— Ой, ну у меня тут стихотворение… — Муза покраснела. — Не знаю, читать, нет, плохонькое какое-то…

— Конечно, читайте, — оживилась Паучиха.

— Читайте, обязательно читайте, — подхватил я, и тихонько захлопал в ладоши, — про-сим, про-сим!

— Про-сим, про-сим! — подхватила Паучиха.

Муза стала читать что-то про звезду, упавшую с неба, и не знавшую, как вернуться назад. Я смотрел на них — таких родных, таких милых, и к стыду своему чувствовал, что уже не вспоминаю умершего отца, Алинку, помню только, что портфель у нее был с длинноногими девицами, как их… Виндзор… нет, Винкс… Да что мне до них, отец в фирме своей крутился с утра до ночи, привет-привет, пока-пока, ну что, Ленька, как дела, да ничего, нормально… Алинка из школы прибежит, Ле-о-онь, у меня комп навернулся, давай я с твоего в Одноклассники… ты все равно сейчас в офис поедешь…

Офис…

Что мне теперь этот офис?

И что мне теперь это все…

Старый мир облетел, осыпался, как шелуха, все, что было так важно — разлетелось в прах, от старого мира осталось только Перо Феникса…

— А что-то Дримвуд сегодня не пришел, — вспомнил я, когда похвалы в адрес Музы иссякли.

— Да… его уже вторую неделю нет, — согласилась Паучиха.

— Обиделся, наверное, — кивнула Муза, — мы его раскритиковали в прошлый раз в пух и прах, вот он и не пришел… А он же такой… ранимый… Помните, как он свой роман выложил, отзывов мало собрал? Месяц потом в игноре…

— Да нет, тут другое что-то…

Слова Паучихи ошпарили нас всех, как ударом тока. Повисло молчание, слышно было, как тикают часы, как шебуршатся по страницам буквы, как феникс чистит перышки, как сверчит Гейгер. Интересно, сколько здесь мэ-кэ-рэ… странное дело, вроде в привычку уже вошло чуть что смотреть на гейгер, а тут даже и не глянули…

Расселись за столиком, налили по второй чашке, чай был странноватый, какой-то калиново-малиновый, говорят, выводит нуклеиды… Печенье тоже оказалось высохшее, плохонькое, Гейгер возле него верещал особенно сильно, и все-таки мы жевали эту смесь орехов и шоколада, как память о том мире, которого больше нет…

Дримвуд… я понимал — мы все сейчас думали о Дримвуде, где он, что с ним, почему так… конечно, и раньше уходили с сайта — никто никого не удерживал, но то было раньше, когда мир был большой и безмятежный, еще не сжался до размеров бункера. А теперь… Хотелось верить, что у него кончился ток, или не смог подключиться к Сети, мало ли, перебои сейчас бешеные… и не оставляла проклятая мысль…

Проклятая находка возле бункера…

Берцовая кость с начисто выскобленным костным мозгом…

— Где этот Дримвуд жил, никто не помнит? — спросил я.

— Гхм… вроде как в Берлине… — Паучиха нахмурилась.

— Нет, он говорил, в городке в каком-то под Берлином, — вспомнила Муза.

Снова повисло молчание, говорить было больше не о чем — хоть в Берлине живет Дримвуд, хоть в городке под Берлином, нам из Воронежа до него не добраться…

Из Воронежа…

Стойте…. Это же я в Воронеже, а Ученый Паучок живет, если верить записи, в Минске, а Муза и вовсе… не помню где, но далековато… Оглядываю комнату, живого феникса, роняющего очередное перо, чувствую — все это слишком хорошо, чтобы быть правдой…

…просыпаюсь, разглядываю экран. Желтые обои превращаются в интерфейс сайта, узкое личико Музы — в ее уже привычный аватар, пегас с розовыми крыльями…

Альтаир-317: где этот Дримвуд жил, никто не помнит?

Ученый паучок: вроде как в Берлине.

Муzа: нет, в городке в каком-то под Берлином…

Захожу на страничку Дримвуда, проверяю… так и есть…

Dreamwood.

Имя: Денис

Город: Висбаден.

И все… ни е-мейла, ни адреса, ни ссылок… Сердце сжалось. Мы исчезали — один за другим, как мишени в тире, и почему-то казалось, что вместе с нами исчезнет наш сайт…

Добро пожаловать начинающим литераторам…

— Что, опять в картишки режешься? О-ох, молодежь, не могут они без инета… инетом там давно уже и не пахнет… и даже не воняет, они все лезут… как мухи, блин, на мед… Хорош сидеть, айда, помогать мне будешь… Бензинчику бы приволочь… да там картошечку присмотрел, пока не сгнила, сюда притараним, пожрем…

Покорно встаю — уже знаю, что Колаич никакого сайта не увидит, что феникса на желтых обоях вижу только я, что я сошел с ума…

Иногда бывает так приятно… сойти с ума…

Колаич… как мы нашли друг друга… тогда…

…отдохну маленько… пойду…

…оставался один патрон, как-то это символично было — один патрон, как-то не хотелось думать, на что я этот патрон истрачу. Никакого зверья здесь не было и в помине, и что-то подсказывало мне, что если кто-нибудь рявкнет: выворачивай карманы, я не смогу выстрелить в мародера, не смогу… это в стрелялках на экране все так просто, бах, бах, падают солдаты с выпущенными кишками… а здесь…

…отдохну маленько… пойду сейчас…

Да и в самого себя выстрелить… тоже трудновато… Еще в школе хотел руки на себя поднять, когда русичка пару за год влепила… Долго же стоял на крыше, приноравливался, бросался с разбегу, и всякий раз замирал — на последней черте…

Неужели… я… трус…

Похоже на то… Ладно… сейчас… передохну и…

Сколько раз я уже себе это говорю… и чувствую, уже не пойду. Разве что проползу еще сколько-то метров. Есть уже не хотелось, кажется, желудок уже забыл, как это делается… Гейгер трещит и стрекочет, отключить бы его на хрен, и без него знаю, что тут творится…

Сейчас… пойду… бункеры… должны же они где-то быть, карта показывает — где-то поблизости, знать бы еще, какая сволочь составляла эту карту… Туда бы эту сволочь, в мертвую зону, где кожа сходит клочьями, где долго будет харкать, сплевывая кровавые кусочки легких…

— Руки вверх!

— А?

— Руки вверх, говорю.

Началось… я даже не понял, откуда он взялся, вроде бы только что никого не было, и вот он стоит, видно, что из военных, в форме, погоны какие-то, что я понимаю в этих погонах…

Покорно поднимаю руки, так и стою перед ним — на коленях, нет сил подняться… Ну давай же, вставай, мать твою… нет, какое там…

— Брось оружие…

Что я делаю, какого черта бросил револьвер… стрелять надо было, стрелять, или в себя, или в него… Приучили, блин, слушаться, всю жизнь — слушаться, папочку с мамочкой, мариванну в школе, декана, потом перед шефом навытяжку… Хороший мальчик, на одни пятерки… Какого черта… сам-то я где… сам…

Человек в форме привычным движением ощупал мою одежду, вытащил складной ножичек — вот ведь, как только углядел, я уже сам про этот ножичек забыл…

— Что, парень, на ногах не держишься? Вставай потихоньку… вот так… за меня держись… пошли…

— К-куда?

— На Кудыкину гору, воровать помидоры. Айда… Тебя как звать-то?

— Л-Леонид.

Вот черт, чего ради сказал, хотел же новую жизнь с чистого листа, если кто спросит — как зовут, так и сказать — Альтаир… Язык мой — враг мой…

— Ленька, значит… а я Колаич.

— К-как?

— Николаич то бишь… Чего шатаешься, тут недолго осталось… вон и бункер виднеется…

— А вы… что со мной делать будете?

— А на противень тебя положу да поджарю… как Баба Яга Ивашку… читал? Да вы вообще, молодые, читать не умеете…

— Да ну вас, я филфак кончил…

— Ой, молодец какой… Только это не ты кончил, это война все кончила… и филфак, и юрфак, и все универы, и техникумы, и школы, и все… ну чего уставился, заходи, гостем будешь…

— А вы… вы же меня изжарить хотели?

— Ага, на кой ты мне сдался… отдохнешь, подкормишься, помогать будешь… Бункер-то стратегический… а там, глядишь, и наши подкатят…

Кто наши, он не сказал, да и мне не верилось, что где-то на выжженной земле остались какие-то наши… Из бункера веяло теплом, я уже и позабыл, что такое — тепло, чем-то мясным, картофельным, от чего желудок проснулся, зашебуршился внутри… Я его не слушал, я никого не слушал, ноутбук оттягивал плечо, в голове вертелось одно-единственное — Интернет…

— А у вас… разъем есть?

— Это какой?

— Ну… для Сети…

— Какая, на хрен, сеть, окстись, пацан, сам третий месяц бьюсь, как рыба об лед… серверы-то все порушились, теперь куда ни ткнешь — нет сети…

— Ага… у меня там друзья остались… по городам…

— Тьфу, друзья… что друзья, я вот с Минобороны связаться не могу, вот это покруче будет… И ни сети, ни рации, ни радио, ни хрена… по телеку рябь одну кажут… А что друзья… тьфу… одноклассники, контакты эти…

Я понял, что мне не о чем с ним говорить — про Дримвуда и Музу, про Кошачьего, и про Феникса… не поймет… не захочет понять…

— …и рушатся миры, и звезды падают,

И плачут ангелы — о нас…

— Здорово, — выдохнул я.

Конечно, было не здорово, далеко не здорово, много можно было сказать и про размер стиха, про аллитерации, про диссонансы, про… Да и вообще Муза мне никогда не нравилась, все эти юношеские завывания о звездах и мирах, о том, как он ушел, и как дальше жить, и…

Но теперь все это не имело значения — что, как, почему, зачем… за каждое Музино стихотворение ставил пять баллов — не глядя, оно того стоило… Вот ведь что ценно, вот так собраться в нашем уютном клубе, у камина, где даже Гейгер поутихает, прислушивается…

— А что-то вы давно не пишете…

— Да так… как-то не пишется… вот, зарисовочку сделал про Колаича своего… прикольный мужик…

Я развернул свои наброски, начал читать про Колаича, как он чинит трансформатор, ворчит — ну что ему надо, вот что ему надо-то, как отходит от вроде как починенного трансформатора, он тут же ломается снова, Колаич бросается к проводам с криком: да задолбала, сука…

Читал — сам не понимал, что читаю, смотрел и смотрел на часы, ждал — сам не знаю, чего. Уже знал, что Паучиха не придет, как не пришла вчера и позавчера. И все-таки ждал, что-то во мне помнило, что третьего дня она появилась в половине шестого, еще принесла оладьи, замешанные непонятно на чем, вот, угощайтесь, ребятишки мои есть не стали, им все сникерсы подавай…

— Зажрались… ребятишки ваши, — кивнул я.

— Да не говорите, Альтаир… все не понимают, что скоро вообще на одной коре березовой жить будем… — кивнула Паучиха.

Что-то как будто оборвалось во мне, я вспомнил про мясо, выложил из пакета на тарелку солидный кусок.

— Вот… угощайтесь… говядина…

— Это… откуда? — ахнула Муза.

— Да… у Колаича столы ломятся. Он же военный, они в своих бункерах хорошо запаслись… Это я… из своего пайка…

Почувствовал, как краснеют уши. Знали бы они, из какого пайка… спер со склада…

— Да вы детям своим возьмите, — спохватился я, глядя, как Паучиха нехотя скребет вилкой крохотный кусочек мяса.

— Ох, спасибо вам огромное…

Это было третьего дня. Сегодня время уже перевалило за семь, я все еще смотрел на часы, все еще ждал Паучиху…

Феникс выпустил очередное перо, оно упало на страницу, рассыпалось элегией.

— Думаете… она придет? — не выдержал я.

Муза вздрогнула.

— Думаю… нет.

Я и сам так думал. Перебирал в памяти какие-то брошюры, буклеты…

Время после катастрофы. Процент гибели…

0:0 ч. 0:0 мин — 0:3 ч 0:0 мин………………………90 %

0:3 ч 0:0 мин — 1 сут………………………………60 % *

* — от оставшихся в живых.

1 сут — 1 мес…………………………………………70 %

Дальше не помню… цифры, проценты, микрорентгены, микрозиверты… Одно непонятно было из таблиц и графиков: какого черта под эти проценты и зиверты должны попадать дорогие тебе люди?!

Трещат дрова в камине…

Феникс чистит перья…

Добро пожаловать на наш сайт…

— А что-то вы сегодня поздновато, — сказал я.

— Да… я же тайком в Сеть вхожу, нелегально… — Муза смутилась.

— А что так?

— Да… так…

— Нет, правда, что случилось-то?

— Да… у нас комендант в бункере знаете, как зверствует… там не то, что комп, там фен поганый не включишь…

— Экономят, — согласился я.

— Да… экономит… у нас на днях парень один айпад зарядить хотел, так комендант в него выстрелил…

— В айпад?

— В парня… в сердце прямо… страшно так…

— Вот… вот вы об этом напишите.

— Да что вы… страшно же…

Открыл рот — чтобы что-то доказывать, что реальная жизнь, она важнее всяких фантазий, и уж о чем следует писать, так о том, что видишь вокруг… тут же понял, что ничего не скажу. Еще не хватало спугнуть Музу, последнее, что связывает меня с нашим миром, со вселенной, которую мы с таким трудом выстроили…

— Страшно так… у меня мама погибла, когда город бомбили… подруги все черт знает где…

— С мамой жили?

— Ага… и с тетей Таней… только она тоже погибла. А вы…

— А у меня отец, сестра, все в бомбежку сгорели… я по делам в офис поехал с утра пораньше в воскресенье, тут вся эта заварушка началась… Я до них добраться хотел, таксешку какую-то тормознул, вези, говорю, в центр… таксист, таджик такой чернявенький, только смеется, ка-акой ишо цэнтр, цэнтр сгарэл давно… Садыс, говорит, поэхали… выбрались из города, еще там двух женщин подобрали, пацаненка какого-то, он все свой ранец в руках держал… На трассу вырулили, с грузовиком столкнулись… как полыхнуло все…

— Ой, да что вы…

— Не помню, как выбрался… очнулся, болит так все, лежу в луже, костюм весь в дерьме, а мне по фигу…

Первый раз мы говорили вот так — откровенно, о себе, поздновато начали… Надо было пораньше, не таиться за авами и никами… Я ведь случайно узнал, что у Ученого Паучка трое детей… а Дримвуд… что я про него знаю… не знаю даже — парень, девушка… а может, этому Дримвуду лет восемьдесят было…

…просыпаюсь — с сильно бьющимся сердцем, чувствую, что уже до рассвета буду ворочаться в постели, не засну. Сам виноват, таблетки не принял… хорошие у Колаича таблетки, половинку выпьешь — и спишь всю ночь как убитый, утром готов горы свернуть… А вот теперь будет лезть в голову всякая хрень, и утром буду такой, будто по мне всю ночь каток ездил…

— Да что с тобой?

Смотрю на Колаича — чувствую, не могу сказать откровенно, что схожу с ума, что глюки атакуют, как закрою глаза, так и вижу гостиницу с желтыми обоями, феникса, рвущего перья… Колаич мужик деловой, психов ему в бункере не надо…

— Да… сплю плохо, башка раскалывается…

— А, так витаминов не хватает… у меня там АлфаВит валялся… Это… Ленька… ты башкой, случайно, не ударялся?

— Ударялся… когда вся эта заваруха началась, в аварию попал… нас пятеро в машине было, все погибли… я не знаю, как выжил…

— Вот че… это, парень, и черепушку проломить недолго… под томограф бы тебя… ничего, наши придут, у них и оборудование, и все есть…

Наши… я так и не спросил у него, кто наши, я уже чувствовал — нет никаких наших. Колаич упорно верит в наших, как придут, прикатят на каких-нибудь танках, с погонами и автоматами, именем Российской Федерации, и все такое — и начнется новая счастливая жизнь… Может, тоже тайком садился к компу, елозил мышкой, грезил наяву, видел сайт Минобороны России, переписывался в мечтах с Главнокомандующим, с генералиссимусами какими-нибудь… Все хотелось спросить у него начистоту — а вдруг не я один вижу свой сайт — и все не спрашивалось…

Колаич психов не любит…

Дал мне таблетки от бессонницы, сам виноват, что не пью…Кое-как выбрался из постели — голова затрещала — включил ноутбук…

Перо Феникса…

Добро пожаловать на наш сайт…

— Хорош, — ладонь Колаича хлопнула по плечу, — все, пацан, кончился твой комп, вырубай…

— А что так?

— А так… тока-то осталось с гулькин хрен… как зиму перекантуемся, не знаю, к февралю копыта отбросим… Да что сник-то, найдем топливо, куда деваться… еще посидишь за своим компом… не знаю, какого хрена сидишь…

«А мне и не надо уже», — чуть было не ляпнул я. Сейчас, главное, не закрыть глаза, не закемарить, а то опять окажусь в комнате с часами, с камином, с чайным столиком, с фениксом, рвущим перья…

— Чего скис-то, вот наши придут, тогда заживем… и электричества будет до хренища… и всего… А там и женим тебя… такой видный парень — да не женатый… невесту тебе найдем…

Не спать…

Только не спать…

…пришел без пяти семь — знал, что опаздываю, все-таки пришел, осторожно пробрался в комнату с желтыми обоями. Что-то неуловимо изменилось — я еще не мог толком понять, что… Как-то все потускнело, померкло, теперь видно, что это иллюзия, а не реальная комната. Феникс на камине даже не шелохнулся — присмотревшись, я понял, что он не настоящий, искусно сделанное чучело…

Сайт исчезал — потому что исчезали мы все, его породившие, попадали под те самые шестьдесят или сколько там процентов. А силы оставшихся уже не хватало, чтобы поддерживать иллюзию…

Муза… что-то подсказывало, что она не придет… Хотелось верить — что она была и ушла, не дождалась меня, и в то же время чувствовалось — она и не приходила…

— Муза! — позвал я в пустоту. — Муза!

Никто не откликнулся. Холодный ветер пошевелил занавески, затрещал Гейгер.

— Муза!

Отдернул занавеску, вздрогнул, когда вместо окна увидел голую стену. Ну да, это же бункер…

— Муза!

«Да… экономит… у нас на днях парень один айпад зарядить хотел, так комендант в него выстрелил…

В айпад?

В парня… в сердце прямо… страшно так…»

Екнуло сердце… представил себе сайт — уже не нужно было добираться до компа, чтобы представить сайт — он появлялся, стоило мне подумать о нем.

ЛИЧНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

МУZА

ИМЯ — МУЗА

ГОРОД — ВЛАДИК

ВОЗРАСТ — 19 ЛЕТ

Владик… мать его, Владик… Владикавказ? Владивосток? Владиуральск какой-нибудь? Владимир? Какой-нибудь там Влади-де-Жанейро…

Черт…

И все-таки — чем дальше, тем больше казалось, что — Владивосток.

От Воронежа до Владивостока… нехило…

— Ты с кем это там болтаешь? Тихо сам с собою…

Сайт растаял — в полумраке замаячила рожа Колаича.

— Колаич… у тебя вездеходы есть?

— Имеются… гражданским не даем…

— Колаич… позарез надо…

— Кому позарез надо, сортир за углом налево.

— Да нет, правда… дело-то серьезное…

Я вцепился в его рукав, черт, что делаю…

— Куда?

— Во Владивосток.

— Охренел? А на Луну тебе не надо, случаем?

— Колаич, я…

Он резко вырывает руку, мир летит кувырком, сам не понимаю как падаю на пол. Черт… пешком, что ли, идти… или…

— Чего ты там не видел?

— Невеста моя там, — отрезал я.

— Что ж сразу-то не сказал… дело-то святое…

В мою руку падают ключи.

— Как зовут-то?

— Муза.

— Ох, поэты-прозаики… Давай, парень, удачи… а то сюда ее вези… тут и наши подъедут… заживем… детишки пойдут…

Владик… черт его дери, Владивосток…

При черепно-мозговых травмах наблюдается помутнение сознания…

Пока вездеход тихонько трюхает по ровному шоссе, прикрываю глаза, вижу комнату с фениксом…

…с бредом, зрительными и звуковыми галлюцинациями…

Комната выглядит ярче — может, потому, что я сейчас ближе к Музе…

…в большинстве случаев поддается лечению, но в редких случаях усугубляется вплоть до потери способности к логическому мышлению…

Зову Музу — знаю, что не откликнется, все-таки зову…

…больной не способен критически оценивать свои видения, искренне верит…

Все еще верю — что она просто не может выйти в Сеть, не умеет, как я, без компа…

…в отдельных случаях — летальный исход…

2012 г.

Время детское

000000010010001101010110011110001001101010111100110111101111…

1

20.02.2020 г. 01:00

— С девочкой какой-нибудь загулял, не иначе, — Крылатый смотрит на меня, почти умоляюще.

— Ну-у… святое дело… в таком-то возрасте, — выжимаю из себя я.

— Да что святое дело, за ум бы взялся…

— А вам надо, чтобы книжным червем вырос? Мне вот тоже отец всю душу вытравил, учись, учись, вот я теперь с ученой степенью, один как перст.

— Тоже верно… жить-то надо…

Часы над камином бьют час ночи, утешаю Крылатого, что время еще детское.

0000

19.02.2020 г. 23:55

— Навести цель!

— Есть навести цель.

Молоденький сержант пугается собственного голоса, почему так дрожат руки, вот сейчас полковник посмотрит, точно на дверь покажет, скажет, нам трýсы не нужны. И поди потом рассказывай, как еще в Мымрино вечером с Катькой шел, тут навалились какие-то, слышь, закурить есть…

— Проверить локализацию…

Сержант оглядывается, не понимает, это как…

— Слышь, не тебе говорю, этому, как тебя там, очкастому…

Как-его-там-очкастый впивается в клавиатуру, на кой черт он вообще согласился, на кой черт сюда поперся, чувствует, что добром не кончится. А что, говорят, эти, которые со следствием сотрудничают, долго не живут…

— Что, программер, нашел?

— Есть… вон, в Подмосковье, в районе Барвихи…

— Оч хорошо… Там, значит, гнездо ихнее…

Очкастый кусает губы, вроде там гнездо, а что там, гнездо может оказаться где угодно, и везде, за одним крупным сервером десятка два маленьких…

Зачем ввязался…

Сержантик оглядывает комнату, что за манера, кресла все поставить спинкой к двери… а что спинкой к двери, они же и сквозь стены…

— …сквозь стены ходят…

— А?

Сержантик смотрит на полковника, понимает, что сказал вслух.

— Сквозь стены эти, говорю, ходят…

— Ага, щ-щас из стены выскочит, тебя съест. Цель наводи давай… Триста восемьдесят разряд!

— Так пол-Москвы без света оставим…

— Да хоть всю… пока они нас тут без всего не оставили… Разряд!

Сержантик жмет на рубильник, о-гонь — на гнездо, кто сказал, что у них там гнездо, у них там этих гнезд, как на небе звезд, сейчас и правда просочатся из стены, как тогда, и… Переглядывается с очкастым, хоть бы спросить — как зовут, а то так и напишут потом на могилке, Как-Его-Там-Очкастый…

…в ходе проведенной операции по ликвидации особо опасной группировки…

2

20.02.2020 г. 01:30

— По барам по каким-нибудь шляется, — Крылатый снова косится на меня.

Молчу. Что тут можно сказать?

— По барам, говорю, сорванец мой шляется, — повторяет Крылатый уже громче.

— А-а… может быть.

— Вы так думаете?

— Уверен. Самые годы молодые по барам шляться…

— Только бы в компанию в какую не вляпался… нехорошую, — Крылатый смотрит на меня умоляюще, будто это от меня зависит, вляпается его сын в компанию или нет.

— Да… дело молодое, перебесится.

— Тоже правильно. А что мы тут как дураки сидим, давайте, что ли… по рюмочке…

Морщусь, так и знал, что этим кончится, и не скажешь ему, что не пью…

— Что морщитесь, не пьете, что ли?

— Н-нет.

— Ну, тогда, может, сочку вам какого?

— Можно.

— Парни, чего встали, соку там какого принесите… Что значит, нет, а то мало я из вас соки выжал… сбегайте, значит, купите…

Подскакиваю в кресле.

— Что вы, неудобно же…

Крылатый косится на меня, большой, грузный, как только помещается в кресле.

— Неудобно трусы через голову надевать.

Часы над камином бьют половину второго, утешаю себя, что время детское…

0001

19.02.2020 г. 22:45

Что за манера, бить лампой прямо в глаза. Не лампой, конечно, светом лампы, хотя они и лампой могут, запросто…

Долгонько же они меня здесь держали, в окружении системников и мониторов, видимо, надеялись, что сбегу, раскрою себя — как одного из тех…

— Вы один из них? — спрашивает человек за столом. Знать бы его чин, да не знаю я его чин, я в этих звездочках не разбираюсь.

Не выдерживаю.

— А свет можно приглушить?

— Притворяется, — перешептываются конвоиры, — за хомо сапиенс себя выдает, ах, видите ли, свет мешает…

— Этим что свет, что тьма…

— В темноте видят…

— Можно… только осторожно, — соглашается следователь.

Лампа передвигается чуть ниже, комната делится на две части, верхнюю — погруженную во мрак, и нижнюю — залитую светом.

— И накурили как нарочно, — продолжаю я, — проверить хотели, живой я или нет?

— Здесь вопросы задаю я, — человек со звездочками смотрит на меня холодно, пристально, — отвечайте, вы — один из них?

— Чего ради?

Отвечайте на вопрос.

— Нет.

— Чем можете доказать ваше утверждение?

— Да вроде всем уже доказал, чем мог, — смотрю на чуть подсохшие порезы на руках, — эскулапы ваши меня уже вдоль и поперек прощупали.

— Что эскулапы… этих ваших от нормального человека и не отличишь… где их логово, знаете?

— Откуда…

— Вроде под Москвой, в Барвихе они, — вставляет часовой.

— Я не тебя, а его спрашиваю. Знаете?

— Нет.

— Колчин… Константин Николаевич… Восемьдесят пятого года рождения… — звездный человек наклоняется над бумагами, резко поднимает глаза, — как вы в таком случае объясните ваше сочувствие… м-м-м… этим существам?

— А разве тут нужно что-то объяснять? — чуть не давлюсь собственным вопросом.

— Новый виток эволюции? — с ехидцей спрашивает звездный человек, — да?

Чувствую, как что-то обрывается внутри.

— Вы хоть понимаете… что убиваете собственных детей?

— Ну лично я своих детей не убиваю, мои дочери дома сидят… детей своих… те еще детки… сами видели, что творят…

3

20.02.2020 г. 02:00

— А может, из дома сбежал… — продолжает Крылатый.

— Да ну!

— Что да ну, по-вашему, не сбежит?

— Чего ради ему сбегать… Из такого дома, дом, полная чаша, — я отпиваю из бокала сок чего-то тропического, редкого, может, занесенного в красную книгу, — я бы в таком доме жил, я бы вообще отсюда не выходил…

Сидим в надувных креслах, у наших ног плещется не то бассейн, не то пруд, украшенный цветами, мелкой галькой на дне, мелькают золотые рыбешки, смотрят на нас круглыми глазами.

— А может, он это… попугать меня решил? Мы тут накануне повздорили крепенько, так он, может, в знак протеста… того… — Крылатый ерзает в жалобно скрипящем кресле, — возраст-то самый тот…

— Ну, если попугать решил, тогда точно вернется… У самого по молодости было, предсмертные записки родителям оставлял, из дома уходил, под утро возвращался, куда деваться-то…

— Вот как? — Крылатый смотрит на меня с надеждой.

— Ну…

Часы в комнатах бьют два раза.

0010

18.02.2020 г. 03:45

— Ушли?

Сержантик оглядывает громадину супермаркета: чисто сработано, ой, чисто, основательно они тут попаслись, ничего не скажешь. Седой охранник готов провалиться сквозь землю, упорно бормочет что-то свое, да как это он не услышал, да сколько здесь работает, да ни разу ничего, а тут на тебе…

— Ну, хорошо, хорошо… полный список того, что пропало, составить можете?

— Да откуда я знаю, что у них тут было по отделам-то… Это к владельцам… ну вот ей-богу, системы все молчали, мышь не проскочила…

Сержантик оглядывает отделы, как-то сразу видит, что в МедиаМаркете грабители хорошо погуляли, половина прилавков пустые… Что там было, айпады, айфоны, нетбуки, от чего там еще тащится молодежь… Сержантик чувствует себя безнадежно устаревшим, когда это было, мерялись с пацанами, у кого телефон круче, и вот уже смотрит на сенсор систем, как баран на новые ворота…

Мимо ювелирного тоже не прошли, одни ценники висят на пустых подставках, эль — столько-то, эль — столько-то, знать бы еще, что значит это — эль. Сержантик машинально сворачивает в «Снежную королеву», здесь все как-то подозрительно уцелело, странно даже, хотя, если поглубже копнуть, тоже какая-нибудь норочка с вешалки убежала, или песец…

…причем полный.

Сержантик тихонько отмечает про себя, третий случай за неделю, вот так, просочились неизвестно откуда, усочились неизвестно куда, охранник клянется и божится, что ни в жизнь ничего не видел, хотя охранничка этого тоже проверить надо…

— Чш-ш… слышите?

Сержантик уже и сам слышит, здесь, совсем рядом, что-то со звоном и грохотом падает в соседнем отделе, где все красочное, яркое, индийские слоны вперемешку с китайскими болванчиками…

Сержантик сворачивает в отдел, и вовремя, точно, вот он, выскользнул в коридор, худющий, патлы сальные свисают до плеч, кинулся куда-то, куда бежишь, там же тупик, давай, давай, беги, голубчик, тут-то мы тебя и сцапаем…

— Здесь он?

— Ага, там у нас администрация сидит… Ну, днем сидит, сейчас нет никого.

— Не уйдет.

Охранник распахивает дверь, оторопело смотрит на пустую комнату.

— Слушайте, чесслово же видел… видел же…

Сержантик кивает, мысленно добавляет еще один случай к уже имеющимся. Вот так оно и было, преступник исчезал за закрытыми дверями, когда двери открывали, видели пустую комнату, мерное сияние мониторов, то же самое воззвание на экране от некоего Анимуса, сержантик уже не перечитывает, пробегает глазами последнюю фразу, идите и арестуйте нас…

— Вот ведь оно как… — охранник оторопело смотрит на сержантика, — ей-богу, ни в жизнь…

— Бывает.

— Слушайте, чесслово, мышь не проскочила…

— Верю. Вы-то ни в чем не ви… Минутку… алло… да, слушаю… где? в эф-эс-бэ? Нехило… вот это по-нашему… да на деле я… а, отставить? Слушаюсь, счас, счас буду…

4

20.02.2020 г. 02:30

— Или с приятелями своими на дачу на какую-нибудь завалился…

— Тоже бывает.

С трудом подавляю зевки, скулы сводит все больше. Хочется позвать кого-нибудь из снующих вокруг парней, пусть принесут кофе покрепче и пару спичек, поставить под веки.

— Как всегда, смотался, мне даже не сказал, типа так и надо, сам, папаша, догадывайся, что да как…

Крылатый умоляюще смотрит на меня, спохватываюсь.

— Ну да… еще знаете, бывает, вот так куда поедешь, потом спохватишься, надо бы домой позвонить, номер набираешь, а там сеть недоступна, или еще что…

— С чего она недоступна-то…

— Ну… вы говорите, на даче где-нибудь, за городом.

— А-а.

Крылатый смотрит на меня — с благодарностью. Где-то в глубине дома часы бьют половину не знаю чего.

0011

17.02.2020 г. 16:13

— Ты вообще поступать думаешь, нет?

…

— Что значит, на хрена надо, а на хрена тогда вообще все?

…

— Что тебе не нужно, правильно, высшее образование, его же для дураков придумали…

…

— И никто тебя не просит на экономику идти, какой из тебя на хрен экономист, вон, деньги по всей комнате раскиданы… уж в компьютер свой втрескался по уши, так шел бы в программеры…

…

— Ну правильно, такого гения учить, только портить, куда там…

…

— Хоть понимаешь, что без диплома тебя и не возьмет никто? Вот блин, думаешь, если папочка депутат, так папочка и в институт, и на работу пристроит, и все на свете сам за тебя сдаст-выучит… Нет, денежки папочкины за тебя и поступят, и выучат, и сдадут, так ты свою жопу-то дотащи до универа, денежки-то за тебя ее не дотащат… или прикажешь носильщиков нанять, чтобы они тебя в паланкине отнесли?

…

— Ну знаешь, мне это на хрен не нужно, чтобы мой сын лоботрясом был…

…

— Ага, сбежит он, и, я стесняюсь спросить, на что жить будет?

…

Ну-ну, посмотрим, как ты получишь все, что захочешь… Кто так рассуждает, тот, знаешь… от сумы да от тюрьмы…

…

— Вот чтоб я этого не слышал даже, про новую расу про эту твою, блин… Обсмотрелся мультиков, уже суперменом себя возомнил… весь из себя… гос-ди, восемнадцать лет парню, мозгов годиков на пять… мультики смотрит… новая раса… блин, душок у тебя в комнате… у тебя там труп под кроватью не лежит? Или зарок дал носки не стирать, пока папку до инфаркта не доведешь? Скажу Аньке, пусть…

…

— Ишь мы какие, в наши покои падишахские уже и заходить нельзя, у нас тут каждый носок вонючий наперечет, Анька, сволота, все по полочкам разложит… Алло, Крылатый слушает… чего у вас там? А-а, ты, Анют, прости, наорал на тебя… да с Женькой со своим разбирался, восемнадцать лет, мозгов как не было, так и нету… Это ты у меня умничка, все сама, все сама… слушай, махнемся не глядя, я тебя удочерю, а оболтус мой пусть по общагам помается…

5

20.02.2020 г. 03:00

— А то, может, спать пойдешь…

— А?

Подскакиваю, только сейчас понимаю, как сладко задремал в кресле, даже сон какой-то видел, не помню, какой… Дайте подумать… вот же… было же там, во сне…

Не помню.

Не важно.

— Спать, говорю, может, пойдешь… — Крылатый смотрит на меня, измученный, глаза красные.

— А… — лихорадочно соображаю, на чем можно доехать отсюда до города, понимаю — ни на чем.

— Да нет, не домой… девки тебе там в комнатах постелют…

— С-спасибо.

Выволакиваю себя из кресла, пол покачивается под ногами, только бы дотащить себя до кровати, нигде не растерять, а то вот так утром схвачусь, а руки левой нету, а где она рука, а вот она, на лестнице лежит, за позолоченные перила зацепилась…

— Я вот что думаю… может, сперли пацана моего?

— А?

— Сперли, говорю, может?

Отчаянно собираю в голове остатки мыслей.

— К-кто… спер?

— Ну, не знаю… мафиози там какие…

Смотрю на Крылатого, а ты-то сам тогда кто…

— С целью выкупа, ну, как этого, Касперского сына тогда сперли…

Соображаю.

— А-а, ну так это волноваться нечего, будет у них там как у Христа за пазухой, а через пару деньков письмо пришлют, гоните столько-то, столько-то…

— Тоже верно говоришь… как у Христа за пазухой…

Часы бумкают три раза, давятся собственным гулом.

0101

16.02.2020 г. 14:34

— …доцент кафедры прикладной эволюции, доктор биологических наук Колчин Константин Николаевич. Итак, вы уверяете, что мы имеем дело с новым витком эволюции?

— Ну… в эволюции нет понятия новый виток… Мы привыкли говорить, новая ступень, или (….). Это тем более удивительно, что мы привыкли говорить о человечестве, как о тупиковой ветви эволюции, не способной дать начало чему-то новому.

— Тупиковая ветвь? Не может быть.

— Может, и еще как. Развитие цивилизации положило конец эволюционному развитию человека. И мы никак не думали, что та же самая цивилизация поможет создать новый вид.

— Константин Николаевич, вы считаете их новым видом?

— Несомненно.

— Как по-вашему, когда это началось? Когда они стали… ну…

— Сравнительно недавно… хотя предпосылки были уже давненько, с появлением первых персональных компьютеров и локальных сетей… Что и положило начало новому симбиозу… между человеком и техникой.

— Как вы думаете, каковы дальнейшие перспективы новой расы? Могут они вытеснить нас с лица планеты?

— Думаю, рано или поздно это произойдет.

— Ой, ну вы меня прямо пугаете…

— Ну, нам-то с вами бояться нечего, мы свой век доживем… может, наши дети… но вот про внуков я уже сомневаюсь…

— Как вы думаете, можно ли бороться с этим явлением? Ну, скажем, отказаться от глобальной сети, уничтожить Интернет…

— Да кто на это пойдет, смеетесь, что ли? И вообще, чем больше будем против них выступать, тем больше они себя покажут…

— Ну, они уже нехило себя показали, взять хотя бы их лидера, Анимуса… Все эти его заявления в Сети… ограбления магазинов…

— Вы не забывайте, что мы имеем дело с детьми, они и ведут себя как дети… опьяненные новыми возможностями… подождите годик-другой, успокоятся, перебесятся… Думаю, мы еще увидим Анимуса во главе какой-нибудь компьютерной мегакорпорации…

— Прервемся на короткую рекламу, оставайтесь с нами.

Мы ждали этот день, и он настал!

Мы ждали его, и он пришел!

Новый — многофункциональный смартфон от самсунг с функцией…

6

20.02.2020 г. 05:07

Просыпаюсь — сам не знаю от чего, бывает такое, подскочишь среди ночи, лежишь, ворочаешься, смотришь в потолок, сна как не бывало. Вытягиваюсь на кровати, какие там есть методики, чтобы уснуть, тело мое становится теплым-теплым, голова моя становится тяжелой-тяжелой… Ищу шкаф возле кровати, не нахожу, где я вообще, а, ну да…

Крылатый просачивается в комнату, следит он за мной, что ли…

— Не спишь?

— Да… не спится как-то…

Садится на кровать, грузный, массивный, кажется, так и треснут ножки под его тяжестью.

— Тебе-то что не спать, это мне не спать… а ты спал бы да спал…

— Найдется Женька ваш.

— Думаешь?

— Думаю.

— В Якутии две девчонки прошлым летом пропали… весь город с ног на голову поставили… а они в поезд зайцем просочились, в Москву хотели сбежать…

— Ну, вот видите, как… нашлись.

— А в Бурятии мальчишка пропал, две недели по тайге шлялся… еле нашли, худющий, как скелет, домой привели, он в мамку вцепился, не отпускает…

— Да Женька-то ваш уже не маленький, и подавно найдется…

Где-то в доме пищат сигналы точного времени, не успеваю понять — откуда, сколько, зачем…

0110

15.02.2020 г.

ИХ РАЗЫСКИВАЕТ ПОЛИЦИЯ

Дима Горяинов, 2005 г. р., открытый, общительный, очень увлекается компьютерами. Волосы темные, глаза голубые, уши слегка оттопырены. Особые приметы — родинка на левом запястье в форме сердечка. 15 января 2015 г. пропал без вести, родители уверяют, что из своей комнаты не выходил. Всем, кто знает о местонахождении мальчика, просим сообщить по телефону 8-951-45-45-333 или по телефону полиции 02. Вознаграждение гарантируем.

В ПЕРМСКОЙ ОБЛАСТИ ПРОПАЛ РЕБЕНОК!

…со слов родителей двенадцатилетняя Альбина из комнаты вечером не выходила, но утром, когда мама пришла будить Альбину в школу, девочки в комнате не оказалось. По словам родителей Альбина была своевольным ребенком, ненавидела подчиняться, любила делать все по-своему. Однако никаких конфликтов с родителями накануне исчезновения у девочки не было. Следствие склоняется к версии…

— Комнату его можно посмотреть? — сержантик смотрит на заплаканную женщину, старается казаться спокойным.

— Сашеньки? Можно, можно… извините, беспорядок там… не прибрала, не думала, что вы так скоро…

— Вот-вот и хорошо, что не убрали, ни в коем случае ничего не трогайте… запашец тут… А носков-то, носков…

— Да все никак приучить его не могла, неужели сложно так в комнате прибрать…

— Постель не убрана… компьютер включен был, когда он пропал?

— Да он у него всегда включен, он с ним не расстается, влюбился прямо. Из дома выходил, и то все долдонил, мама, не выключай, мама, не выключай… Задолбалась счета оплачивать…

— М-м, понятно… на экран можно глянуть… как его расшевелить-то… понятно. То же самое…

— Что?

— Да нет, ничего… все то же самое…

— Ты где была-то, Любашка?

— А у подруги, а у нее хай-тач новый.

— У подру-уги… а про маму ты свою подумала, на неделю к подруге сбежала?

— А что она уроки делать заставляет…

— Уро-оки… эх, Любаша, Любаша, мама твоя все глаза выплакала, как тебе не совестно только…

— А мама не заругает?

— Конечно, заругает, я бы тебя и выпорол еще на ее-то месте… ну, ну, не реви, скажу маме, чтобы не ругала… Эх, молодежь, вот в компьютере лучше меня разбираешься, светлая головушка, а ума ни на грош… Ты как из дома-то выбралась, голуба, что мама тебя не углядела?

— А так.

— Как так?

— А меня Анимус научил… там в программу заходишь…

— Опять Анимус… и Анимуса твоего высечь надо… при народе прилюдно…

…уникальные подробности исчезновения детей. Человеческий разум отказывается верить, что такое возможно. Но факты говорят сами за себя, мы стали свидетелями уникального явления…

7

20.02.2020 г. 06:45

…понимаю, что пока нашел ванную, потерял комнату, куда меня устроили на ночлег. Совсем хорошо, только не хватало еще прикорнуть где-нибудь на лестнице, или где там…

Грузная фигура вываливается из полумрака, не сразу понимаю, что вижу Крылатого.

— Не спится?

— Да… как-то так…

— И мне тоже как-то так.

— Да найдется парень ваш, что с ним сделается…

В темноту коридора просачиваются тусклые сумерки, выхватывают из полумрака очертания каких-то лестниц, анфилад, кариатид, так и кажется, сейчас выскочит откуда-нибудь Юлий Цезарь, скажет: и ты, Брут…

— Он же вечно как… парень-то мой… пропадет куда-нибудь, в комнаты к нему заглянешь, на столе записочка, инструкция подробная, как включить компьютер, тебе там, папа, сообщение… И сидишь, дурью маешься, на кнопочки нажимаешь, пароли вводишь, еще паролей понаставит… а в итоге написано где-нибудь, папа, я там-то…

Вздрагиваю.

— Так может, это… компьютер его посмотрим, что там….

— Слушай, правильные вещи говоришь…

Крылатый удаляется, иду за ним, сам не знаю, зачем, по каким-то закоулкам, куда-то наверх, наверх, наверх, так и кажется, сейчас выйдем на поверхность Луны, раздать всем скафандры… Крылатый распахивает неприметную дверь, в лицо ударяет тошнотворный дух носков, которые сносил еще тот самый Юлий Цезарь. Крылатый щелкает выключателем, комната озаряется мистическим сиянием звездочек откуда-то из-под потолка, заходим, переступаем разбросанные журналы, диски, зарядники, фантики невесть от чего, пакетики от кофе…

Смотрю на стол, не сразу понимаю, что вижу, а, вот оно что, системник, черный от сажи, еще дымится…

— Сгорел… комп…

— Ну, вижу я. Крепенько замкнуло! Это вечером еще, когда Женьки дома не было… Анька бедная еле потушила…

Оглядываю комнату, не хочу сдаваться прямо здесь, прямо сейчас, вот так.

— Может… с другого компа на странички его зайти… в фейсбуке, ВКонтакте?

— А пароли где взять… — косится Крылатый.

— Найдем… — открываю шкаф, ящик за ящиком, малопонятное барахло валится на меня со всех сторон, грозится похоронить под своей тяжестью.

— Думаешь, так на виду лежит?

— Ну… всегда так, комп на тридцать три раза паролями укроют, а сами же эти пароли рядышком оставят…. А вот… — разворачиваю блокнотики, вчитываюсь в неприметные каракули, — Ане… Ано…

Крылатый вырывает пачку блокнотов — резко, чуть с руками не оторвал, сует в карман.

— Ну… это ты хорошо придумал, потом посмотрим. Чего зеваешь, спать же хочешь… пошли уже… спа-ать…

Начинаю понимать всё — события вчерашнего вечера, когда я не знал, кто сошел с ума, я или весь мир…

0111

14.02.2020 г. 13:45

— Слышь, у тебя валидольчика не найдется? Вот спасибо, век не забуду. Да пацан меня мой достал уже… Восемнадцать лет, мозгов не нажил… поступать не буду, в армию не буду, работать не буду, ничего не буду, мордой в комп сидит, больше ничего от жизни не надо… Да крепко повздорили… Я его в комнате запер, пусть посидит, одумается, сегодня прихожу, открываю, его там и нет уже… Спрашиваю, ты как смотался, он только улыбается, как стюардесса… Ладно, не о том речь… сейчас опять себя заведу… Что там с этими-то, гнездо ихнее нашли, нет? Как нет, ты мне это брось… ждешь, пока они тут весь мир с ног на уши поставят? И этого ихнего найди, Анимуса, или как его там… Чего? Да каким живым, еще не хватало, живым его брать… Чего? Да какие, к хренам собачьим, люди, вы где видели, чтобы люди сквозь экран компа туда-сюда шлялись? То-то же… так что это только на корню уничтожить, что у них там, драйзеры, или браузеры, или сейферы… а-а, серверы… Эдак и правда человечеству кранты… не надо ля-ля, этот вон по радио говорил, новая ступень эволюции… Еще и защищал их, ах, видите ли, наши дети… самого его надо бы вместе с ними сничтожить… Парни, вы это проверьте, сам-то он кто, профессор этот… кислых щей… а то, может, тоже из этих… самых…

8

20.02.2020 г. 10:02

Кажется, тут к завтраку полагается появляться во фраке и при галстуке, а не в затрапезных джинсах, ну извините, что есть, то есть. Усаживаюсь в сторонке, так все по-простецки, нож, вилка, ложка, я-то думал, тут одних вилочек, вилочушек и вилочушечек будет как звезд на небе.

— Ну чего ты там, на Камчатке уселся, что я, страшный такой… как Вий?

Перебираюсь поближе к Крылатому, неожиданно сам для себя чувствую, что хочу есть, нда-а, умеют в этом доме готовить, умеют…

— Может, в полицию стукнуть?

— Чего? — Крылатый замирает со шляпкой гриба на вилке.

— В полицию, говорю, может стукнуть? В два счета Женьку вашего отыщут.

— Да пошла она, твоя полиция, знаешь, куда!? — отвечает Крылатый с какой-то нескрываемой злобой. Пожимаю плечами, в конце концов прошлой ночью пропал не мой сын.

— А нехорошо с этими твоими получилось… с новыми людьми… — продолжает Крылатый.

Теперь уже я не скрываю своего раздражения.

— Нехорошо.

— Может, это… можно их как-нибудь… воскресить?

Роняю вилку.

— Как?

— Ну… не знаю… Вот я слышал, если программу стереть, ее потом заново написать можно…

— То программу… а то человек живой…

Что-то звенит в глубине коридора, заливисто переливается, навевает на мысли о чем-то японском, нездешнем, осыпанном лепестками сакуры.

— Кого там черт принес… Вот как завтракать, так все в дом ломятся, как чуют, что мы тут трюфели едим… Пустите, что ли, парни, кому там неймется!

— День добрый, московская полиция, — молоденький сержант замирает на пороге, пугливо оглядывает комнату.

— Привет и ты, коли не шутишь, — Крылатый косится на полицейского, покусывает полные губы.

— Крылатый Владимир Петрович — вы?

— Я за него.

— Владимир Петрович, сын ваш… Евгений…

— Знаю, что сын мой Евгений.

— Следствие показало, что Анимус…

— В-вон пшел со своим Анимусом!

Вздрагиваю — никак не думал, что Крылатый может так орать, громко, надсадно, отчаянно, салатница с какими-то ананасами в шампанском летит в сержанта, незваный гость телепортируется куда-то в никуда, снова жалобно звенит поющий ветер в коридоре.

— Ох-хренели, скоро уже в постель мне среди ночи полезут со своим Анимусом… Это мы про что… черт, какой салатик был, так и не попробовал из-за этого…

Молчу. Чувствую, нужно что-то сказать, не знаю — что…

— К завтраку обычно приходит.

— А?

— Архаровец мой, говорю, к завтраку обычно приходит… приползает с оргий со своих, где он там шарится…

— Дело молодое.

— Вот это ты точно подметил, дело молодое… зеленое. Сам такой был…

— Остепенится.

— Куда денется… Еще так прошмыгнет потихонечку, и по лесенке, по лесенке, по стеночке к себе наверх… думает, я его не вижу…

Оба смотрим в коридор, прислушиваемся, не зазвенит ли поющий ветер, потревоженный открытой дверью…

1000

19.02.2020 г. 23:30

— Мужик, я тебе русским по белому говорю, хозяин наш гостей сегодня не ждет!

Смотрю на человека в черном, как-то он здесь не к месту и не ко времени, здесь, на пороге райского сада с белокаменным дворцом внутри должен стоять архангел с мечом огненным, не меньше…

— Доложите… очень важно, говорю вам, вопрос жизни и смерти…

— У всех вопрос жизни и смерти… Вот сделаю тебе пиф-паф, ой-ой-ой, вот будет тебе вопрос жизни и смерти…

Вытягиваю из кармана пачку банкнот, протягиваю человеку в черном.

— Охренел, или как? Я у хозяина столько в час получаю, а ты… зарплату, поди, свою отдавал? Или две зарплаты? Или десять? Топай, топай отсюда… Крылатый наш, знаешь, чужих не любит…

Чувствую, что краснею, какого черта я вообще поперся сюда, к самому, на что надеялся, вот так, приду к Крылатому, скажу торжественную речь, не убивайте наших детей, он прослезится, одумается, прикажет оставить Анимуса в покое…

— Эй, мужик… как тебя… ты не Колчин случаем? Не этот… ученый…

— Этот.

— Так пошли… Крылатый про тебя спрашивал…

Иду — по дорожкам райского сада, так и мерещатся в зарослях лукавые змии и львы, которые улеглись рядом с ягнятами…

— Входи, входи, не стесняйся… — человек в черном подтолкнул меня в просторную прихожую, — располагайся, что ли… о-ох, мужик, ничего личного, велел тебя Крылатый того…

Не успеваю спросить, что — того, поворачиваюсь, смотрю в коротенькое дуло, понимаю, что — того…

Как во сне смотрю на самого Крылатого, который спускается по лестнице с позолоченными перилами, тут не хватает только торжественного марша, Боже, царя храни, и все такое. Иду к нему — медленно, как по воздуху, интересно, в какой момент меня пристрелят…

— Э-э… Владимир Петрович?

Спрашиваю — сам пугаюсь своего голоса.

— Я за него. А ты, значит, Колчин будешь… Оч приятно… дай лапку… Ну чего ты пушку свою выставил, Леш, уйди, чего гостей смущаешь… Хорошо, что приперся, я уже парней послал город обшаривать, где ты есть… ты мне это…Этих-то головорезов спасать надо.

— К-каких головореов?

— Расу… новую.

Оторопело смотрю на Крылатого, уж не ослышался ли я…

— Чего вытаращился, на них полиция знаешь, какую облаву устроила… Ты мне вот что скажи, знаешь, где логово их?

Посмеиваюсь про себя, вот ты к чему…

— Тьфу на тебя, думаешь, сничтожить их хочу? Зря думаешь… Хоть контактики какие ихние дай, намекнуть им, чтобы затаились…

— И контактиков нету. Вы так говорите, будто я один из них, а я с ними толком не встречался даже… Так, пару раз…

— Анимуса видел?

— Не-ет, Анимуса, похоже, никто и не видел… прячется Анимус…

— Вот как, значит, прячется… Ну что ты как не у себя дома, пальто сымай, располагайся… поужинаем, с сыном познакомлю, где он, архаровец мой… э-эй, Женька, ты там где прячешься? Вот блин, нету… на ночь глядя и смотался куда-то, это по-нашему…

— Дело молодое.

— Верно говоришь, дело молодое…

Вздрагиваю — когда часы в углу комнаты начинают бить полночь. В ту же минуту ослепительная вспышка вырывается откуда-то с верхних этажей, хлопают пробки и лампочки, дом погружается в темноту.

— Вот, блин, замкнуло что-то… парни, чего встали, свечи принесите, пошукайте, что там перегорело… темнота — друг молодежи, в темноте не видно рожи…

Выглядываю в окно, в темную панораму осени.

— Да тут всю Москву, похоже, вырубило.

— Это нехило, это по-нашему… всю Москву… парни, я стесняюсь спросить, свечи будут, или вас самих в керосине вымочить?

Снова вздрагиваю — на этот раз от звонка, вот догадался Крылатый мелодию поставить, от которой на месте подскакиваешь…

— Крылатый слушает… что? Чего ликвидировали? Какую банду? Вы охренели или как, я вам русским по белому сказал, парней не трогать! Мало ли что приказывал, на тридцать три раза приказание отменил! Если с этими анималами или как их там что-нибудь случится, я уже не знаю, что с вами со всеми сделаю… Что делать, что делать, снимать штаны и бегать… Этих ищите, анимов, или как их там, если узнаю, что вы их всех того…

Смотрим друг на друга — оба опустошенные, растерянные, и не верится, что это — все, что дальше уже — ничего. Это в новостях бывает, в сводках вестей, проведена-успешная-операция-по-ликвидации-банды… Вот где-то там, в динамике радио, на экране телевизора, только не с нами, не с нами…

— Ликвидировали, — Крылатый умоляюще смотрит на меня, будто надеется, что не прав.

— Ликвидировали, — киваю я.

— Ну… может, не всех еще… может, выбрался там кто-то… — не сдается Крылатый.

— Может быть.

— Думаешь?

— Думаю.

— Они же какие… ушлые. Вроде всех передавишь, да какое там…

— Тоже верно, — соглашаюсь, хотя сам в это не очень-то верю.

Крылатый смотрит на часы над камином, стрелки только-только перевалили за полночь, будто специально ждали полуночи, чтобы свершилось… свершилось…

— Пацан мой где-то шляется…

— А?

— Женька мой, говорю, где-то шляется… восемнадцать лет, мозгов с гулькин нос…

— Ну… образумится еще, — говорю, не понимаю, чего это вдруг он заговорил о сыне.

— Тоже верно говоришь… образумится.

Снимаю со спинки пальто, долго не могу попасть в рукава.

— Куда собрался-то? — косится Крылатый.

Холодеет душа, так и чувствовал, что живым меня не отпустит.

— Да нет, ты не думай… я не такой. Куда ты на ночь-то глядя… со мной посиди… чайку попьем…

— С-спасибо…

Говорю так, что сам не понимаю, спасибо — да, или спасибо — нет, снова отчаянно пытаюсь надеть пальто, снова — не могу, похоже, и правда придется остаться…

— Загулял сынуля мой, — говорит Крылатый, сам разливает по чашкам что-то душистое, клубничное.

— Да… время еще детское.

— Детское, говоришь?

— Ну… Я, по молодости, бывало, и в час, и в два возвращался… в общаге жил, так по пожарке поднимался, в окно влезал, вахтерша-то не пускала…

— Вот ты каков… а с виду тихоня тихоней…

Крылатый смотрит в темноту ночи.

— Думаешь, не всех их прихлопнули?

— Да… может, и не всех.

— Верно, все может быть… Сынуля мой что-то домой не торопится… телефон как всегда на отключке… Ну да, ты сказал, время-то детское…

2013 г.

Взятка для дьявола

Из-за холма показалось что-то стальное, приземистое, я вспомнил — танки. Вспомнил картинки в каких-то книгах, где были нарисованы стальные гиганты, помню, по молодости боялся их, они мерещились мне ночами в страшных снах. Здесь, в реальности, они казались мне совсем не страшными, даже какими-то смешными, жалкими. Гусеничные монстры подкатились ко мне, грянул залп, что-то больно укололо в грудь. Я посмотрел на танки, взглядом подбросил их в воздух — повыше, повыше, отпустил, боевые машины грянулись оземь, разлетелись обломками, извиваясь, взмыла в небо звенящая гусеница.

Так просто оказалось воевать с людьми, я-то думал, пригодятся все мои умения…

А тут ничего не надо, поднимай оружие силой мысли и бросай оземь…

Что-то случилось позади меня, я еле успел обернуться, отшвырнуть в небо ракету, уже готовую меня протаранить. Так, становится сложновато…

Я и не думал, что человеческая армия будет так слаба против меня одного… Если бы еще не приходилось следить одновременно за всеми, за танками, за ракетами, за самолетами, за пехотой, хорошо еще, стою на суше, хоть подводная лодка не вынырнет откуда-нибудь…

Да и то сказать… Я один, их семь миллиардов…

Пошел вперед, разбрасывая какие-то блиндажи, укрепления, люди горохом разлетались во все стороны, и по цвету напоминали горох, что у них за мода, одежда в зеленых пятнах… Моя цель была совсем рядом, я разбросал в воздух последние укрепления, подошел к Страшной Вышке. Было в ней что-то зловещее, жуткое, и в том, как она жадно пила кровь из земли, мне казалось, я слышу стоны истекающей кровью планеты…

Люди притихли, расползлись по своим укрытиям, больше не пытались подстрелить меня, кажется, поняли, что шутки плохи. Тем лучше… По их темным аурам я понимал — боятся, здорово боятся, кто-то крестится, кто-то вытворяет еще какие-то ритуалы, какие делают, когда видят черта.

Черта…

Как только меня увидели, сразу заорали — черт, черт, и сейчас разглядывают со смешением страха и любопытства, перешептываются:

— Да в нем метра два будет.

— Да какие два, два с половиной, не меньше.

— Рожищи-то какие изогнутые…

— А-а, щасс подденет тебя рожищами этими…

— А хвост у него есть?

— Не видать… А копыта, копыта…

— Когти дай бог… так подцепит кого когтями…

— А власти-то куда смотрят? Армия-то на что?

— Вон она вся армия валяется…

— Как в страшилках голливудских, ей-богу…

— Да брось ты… что встал-то, молись давай… грехи вспоминай свои… Или не поняли еще, что конец света пришел?

Я слушал их вполуха, меня послали сюда не для того, чтобы кого-то слушать. Цель была рядом, зловещая стальная вышка, что может быть проще, поднять Страшную Вышку в небо, швырнуть оземь, разбить вдребезги…

Поделом вам, человеки…

Не трожьте нас…

Не пейте кровь земли…

Послал меня сюда Он, Темный. Послал дней семь назад, как всегда не сказав, вернусь я живым, или нет, а ведь он это знал, знал все наши судьбы. Смутно помню последние свои вечера там, дома, на милой сердцу родине, на той стороне земли, где никогда не поднимается солнце. Долгие вечера там, где ледяное безмолвие прерывалось только треском костров, криками грешников и завыванием труб в когтистых пальцах демонов. Последние вечера там, где у входа было написано: «Оставь надежду», — и всякий раз, проходя мимо надписи, я думал, что же такое надежда.

В те вечера я страдал от холода, и все мы страдали от холода: и бедные грешники, и мелкие бесы вроде меня, и темнокрылые демоны, от одного взгляда которых каменела смола в реках. Нет, не от привычного холодка снежных пустынь и ледяных озер, а от действительно крепкого морозца, когда не горят костры, когда застывает кипящая смола в озерах, когда бесконечно высокие скалы покрываются инеем.

И вроде не сезон был для холодов…

Помню, как мы пытались согреться, помню тот вечер, когда я со спутником своим, черной жабой, пересек горную цепь — чтобы добраться до равнин, по которым текла черная кровь земли. Щедра наша земля, много в ней черной крови, и если бросить в нее уголек, вспыхнет черная кровь ярким пламенем. Помню, еще в молодости зажигали мы реки черной крови, плясали вокруг бешеного пламени, согреваясь его теплом. Помню, как подпалили какой-то лес, в котором скитались грешники, нас, молодых, ругали, хлестали плетками, все ждали, что повелит сделать с нами Он, Темный. Но Темный ничего не сказал…

Кто его знает, что Он, Темный, думал о нас…

Мы пересекли потоки застывшей смолы, кое-как пробрались через лес, полный острых шипов, миновали скалы, где грешники были заточены в камне, спустились в долину, по которой бежали реки черной крови, и я шел по заснеженным камням, и подле меня скакала жаба, огромная, ноздреватая, источавшая терпкий болотный дух.

— А-а-вро-е-е-е… е-е-е-с-с-с-ь… — прошамкала жаба, когда мы выбрались на равнину.

— Да, вроде здесь, — согласился я, оглядел темные холмы, поросшие колючими иглами. Но сколько я ни разглядывал туманный морок, я не видел ни одной черной реки.

— Не-у-у-у…

— Да… нету…

— А-а-а-л-ш-е-е…

— Дальше? Да нет, здесь должны быть черные реки…

— Жо-о-о…

— Что, думаешь, сжег их кто-то? Как мы в молодости? Да, очень похоже… Слушай, пойдем-ка отсюда, а то еще подумают, что мы сожгли всю кровь земли, и будут нас хлестать плетками…

— Бо-о-о-но-о е-с-та-а-а-ат у-у-у-у-т…

— Да, больно хлестать будут…. Пойдем.

Мы осторожно начали подниматься в горы, и я подсаживал скользкую жабу, и все думал, как не разбить свою лютню, на которой играл по вечерам у костров. Мы уже почти вскарабкались на невысокую гору из человечьих костей, когда и без того темное небо потемнело еще больше, и я увидел, как под лиловыми тучами мелькнул демон, кто-то из приспешников Его, Темного. Красными глазами он оглядел равнину, высохшие черные реки, взгляд его скользнул по склону, где затаились мы двое — и демон, шелестя крыльями, метнулся к северу.

— Влипли мы, — шепнул я жабе, — сейчас пойдет, расскажет Ему, Темному…

— Н-е-е…

— Думаешь, нет? Тоже верно, что ему до нас!

Тревога не оставляла меня — вечером в свете костров играл я на лютне, пел печальные песни миров возмездия, глядел, как пляшут по раскаленным угольям демоны вперемешку с грешниками, то и дело ждал, что явится ко мне гонец от Него, Темного, и скажет… иди к нему.

И не давала мне покоя черная кровь земли, кто выпил ее, кто сжег ее, кто…

— Иди к нему.

— А?

— Иди… к нему… — кто-то маленький, крылатый, хвостатый опустился на мое плечо, коснулся моего острого уха.

Моя аура сжалась и потускнела. Так и есть, не может такого быть, чтобы Он, Темный, чего-то не видел, не знал… Да нет, ему другое что-то нужно от меня, думал я, поднимаясь по чугунному мосту над огненной рекой, сейчас вызовет меня и скажет, Аштарот, за верную службу даю тебе сто грешных душ, терзай их, пей страдания их — досыта…

Я вошел в кованые ворота, увенчанные головами грешников, взошел по ступеням из навеки окаменевших тел, и безмолвные церберы пропустили меня в его покои. Во мраке передо мной вспыхнуло что-то переменчивое — не то звериная морда, не то человечье лицо, не то безликая маска. И захочешь — да не прочитаешь ничего в этих мерцающих глазах, ни эмоций, ни мыслей…

— Ты был на темных холмах? — спросил меня Он, без слов, без звуков.

— Был, — ответил я, чувствуя, как холодеет аура.

— И черная жаба была?

— Была.

— Ты видел черную кровь земли?

— Не видел.

— И черная жаба не видела?

— Не видела.

— Ты знаешь… куда девалась черная кровь земли?

— Не знаю.

— И жаба не знает?

— Не знает.

Захолонула моя аура, стало страшно. Вот теперь и скажет Он, Темный, что это мы сожгли черные реки… и не докажешь никому, что это не так…

— В землю они утекли… — прошелестел Он, Темный, — на ту сторону земли…

— В землю?

— Так ступай.

— Куда?

— Ступай… — вспыхнули ледяные глаза, казалось, самый воздух в зале окаменел, — на ту сторону земли… Поди, посмотри, куда утекают черные реки.

— Это туда… где люди живут?

— Где люди… Людей не трожь, живых трогать не велено, мы только мертвых терзаем… боль людскую не пей… Про реки узнай и назад ступай… А то еще расшалишься, перекинешься инкубом, очаруешь юную грешницу…

Тихий смешок… Я склонился перед ним низко-низко, поцеловал заснеженную землю, влажную от крови…

Я вышел в мир — вырвался с потоком магмы из жерла вулкана, побрел по шоссе из ниоткуда в никуда, искать, где текут черные реки, и почему текут в подлунном мире, а не у нас. А без черных рек-то не жизнь, не зажечь огня, не согреться, не проплыть в утлом челноке от одного края света к другому, не запустишь черную мельницу, где тяжеленные жернова перемалывают грехи…

Плохо без черной крови…

Из сосновых зарослей мне навстречу выпал мужичонка с двустволкой, завизжал, бросил ружье, метнулся в чащу. Боятся нас люди, что ни говори, боятся… Вроде бы давно уже не выбирается наш брат в подлунный мир, не забирает живьем грешных людей… Говорят, было что-то такое — во времена савонарол и торквемад, когда к какому-нибудь проворовавшемуся торгашу или небезгрешному монаху, или без пяти минут властелину мира в тишине полуночи являлся демон и забирал туда, где в ледяном безмолвии трещат костры…

Боялись нас — и вызывали нас, и приходили темные духи к молодым и дерзким, и подписывали договора — на двадцать, на тридцать лет, и человек по трупам и костям других рвался до самых высот, а после забирали его, вдоволь согрешившего, из его хором…

Сейчас не то… приелось, перевелось, как инквизиции и крестовые походы… Я уже не застал той эпохи, но все равно то и дело представлял, как врываюсь в покои какого-нибудь богача, волоку в ад его грешную душу, рву и терзаю когтями…

Мальчишеские мечты…

Не о том думаю… кровь земли, кровь земли… найти бы черные реки… Я прислушался к пустоте подлунного мира, к непривычным далеким звукам, крикам, голосам — да, черная кровь была где-то совсем рядом, вон там, за частоколом соснового леса, рукой подать. И правда что, текла она не к нам, в темный мир, а от нас, в мир подлунный, кто-то высасывал ее… какие-то силы…

Я пересек лес, я выбрался в синие сумерки, на снежную равнину, я сразу увидел эту силу, пьющую кровь земли — стальную вышку, еще каких то стальных зверей, качавших головами, эти-то звери и качали из земли черную ее кровь… И слышал я стоны земли, истекавшей кровью…

Я шагнул к вышке.

Вот здесь-то люди и начали стрелять… Не пускали меня к Страшной Вышке, верно, не хотели возвращать нам черную кровь земли…

— Черт идет, черт!

Я слушал их вполуха, меня послали сюда не для того, чтобы кого-то слушать. Цель была рядом, зловещая стальная вышка, что может быть проще, поднять Страшную Вышку в небо, швырнуть ее оземь…

Не пейте кровь земли…

Нашу кровь…

Кто-то бросился мне навстречу. Я хотел подкинуть его в облака, но тут же с удивлением заметил, что человек бежит без оружия, и сколько я ни сканировал его, не искал под одеждой гранату или револьвер, ничего не было. Он шел ко мне — и странно, что не в защитной одежде, хаки, что ли, называется, а в костюме. Что-то выдавало в нем главаря, вождя этого племени, или что у них там было, у людей, живущих возле вышки.

Я искал оружие в хлебе, который он нес на белом полотенце — оружия не было, и даже соль в чашечке была просто солью, не каким-нибудь тротилом…

— День добрый, — он смущенно улыбнулся мне, — добро пожаловать… на нашу грешную землю.

— День добрый, — согласился я, не зная, что сказать.

— Если вы не возражаете… разрешите пригласить в мой дом…

— Зачем?

— Я думаю, нам необходимо больше узнать друг о друге… Очертить круг ваших интересов… и наших интересов.

Когда он говорил — наших, он как-то изменил интонацию. Я не знал, что это значило, да что говорить — я вообще ничего не знал про людей…

Кажется, я попал в какую-то ловушку… Знать бы еще, в какую…

Я смотрел на Него, Темного, я не знал, как сказать ему, как признаться, что мир на грани войны. Да что мир, два мира, две вселенных, та, что над землей, и та, что под землей…

…и что у нас нет шансов…

Подземный мир казался непривычным — вроде бы не так долго не было меня дома, а кажется, прошла тысяча лет. И холод подземного мира был непривычен мне, и жуткие ландшафты, где бездонные пропасти перемежались с остроконечными пиками, и вечная ночь, безлунная и беззвездная, чуть разбавленная всполохами редких костров. И звоны лютни, и завывания труб, и крики грешников были непривычны мне, и когда я попробовал сыграть Песнь Печали на собственной лютне, вышло только жалкое подобие мелодии. Слишком разные измерения, слишком разные вселенные, и даже отблески костров далеко внизу казались неестественными после жаркого солнца там, в мире людей.

— Ты был там? — спросил Он, Темный, чуть покачнувшись в бесконечном мраке.

— Был… в мире людей.

— Ты говорил про вышки, пьющие кровь земли. Ты сжег их?

Пауза. Слышны завывания труб и звон лютней далеко внизу.

— Нет.

Я ожидал его гнева — но на переменчивом лице не отразилось ни одной эмоции. Это и было страшнее всего, никогда не знаешь, что он думает, что он чувствует, и чувствует ли… Я вспомнил, как Он, Темный, вот так же расспрашивал о чем-то гонца, зачем-то летавшего за край вселенной, вернувшегося ни с чем. Ни проблеска ярости не мелькнуло в сияющих глазах, когда Он, Темный, поблагодарил гонца и бросил в бездну, на вечные муки.

— Отчего?

— Я… они… вступили со мной в переговоры.

Что за словечки из меня вылетают, понабрался я от людей, долго я говорил… с этим… Который был их вождем, хозяином, он пригласил меня в свой дом, большой дом из камня, и велел своим близким выйти ко мне, и сказал мне, как зовут его жену, всю красную от страха и смущения, и его сыновей, один был маленький, и ничего не понимал, другой все думал, когда его отпустят играть на электронной машине…

Мы сидели у камина и пили вино, и вождь говорил мне про шахты, и скважины, а у нас по добыче нефти процент самый высокий в мире, всю Европу кормим… Я не понимал его, мне и в голову не приходило, что люди могут есть нефть. Рассказывал про свою область, про какие-то стройки, сказал, что по нацпроектам у них область на первом месте. Я ничего не понял, но похвалил его, кажется, это было важно.

— Ты… говорил с ними?

И снова — ни мысли, ни эмоции на переменчивом лице, и не поймешь, то ли человечье лицо видишь перед собой, то ли звериную морду.

— Говорил… с их вождем.

Говорил я с вождем — сначала мы сидели в большом доме, потом вождь отвез меня куда-то, где терпко пахло мясом, где мне тоже вынесли хлеб и соль. Мы сидели за широким столом, ели мясо, и я смотрел, как танцуют люди под свою безумную музыку…

Потом было совсем странно — меня вовлекли в какой-то немыслимый людской ритуал, магию, неведомую мне. Он предложил мне катать палочкой шары — туда-сюда по зеленому столу, ага, ты выиграл, молодец… Может, так люди третьего тысячелетия угадывали расположение планет, кто их знает…

Не силен я в астрологии…

— О чем ты говорил с вождем?

Чувствую, как раскаленная земля качается под ногами, бегут трещины, подернутые магмой.

— Обо всем.

Да, говорили обо всем. А как вам морозец наш русский, ничего, а? А то, может, дубленку вам присмотрим получше, да и шубы есть… А у вас в аду как в это время года? Жарко? А, я тоже так думал. Я пытался объяснить, что ад большой, ад разный, есть в нем ледяные озера, и озера с кипящей смолой, нестерпимый жар костров в пустынях вечного холода, острые пики, поднимающиеся из бездны, горы, по которым можно карабкаться бесконечно… Он кивал, улыбался: А, да, я слышал что-то такое, читал у Данте… ледяное озеро Коцит… Лимб… самоубийцы там в деревья превращались, больше не помню ничего…

Потом было вино, много вина, было что-то терпкое, золотое с красным, сказали — блины с икрой, национальная кухня. Были блины с икрой, был снег, привели человека с крестом и кадилом, странные люди, откуда-то у них поверье взялось, что можно прогнать нашего брата крестом… Мы посмотрели друг на друга, ничего не случилось, и священник смутился, сел за стол рядом с нами и вежливо спросил, как мне в России…

— А с другими людьми ты говорил?

— Говорил… много говорил… У них там такие штуки есть, сидишь, говоришь с кем-нибудь в комнате, а тебя весь мир видит… Волны электронные от этой штуки идут, сил нет, я исчесался весь…

Говорил… и со мной говорили, подходили, называли имена, протягивали руки. Спрашивали, когда настанет конец света. Странные люди, как будто я мог это знать, как будто кто-то кроме Него, Темного, знал о конце света…

И еще кроме того… который в небе…

Спрашивали, когда я буду карать грешников — как будто издевались надо мной. Не для того Он, Темный, посылал меня в подлунный мир, не для того, чтобы наказывать и мучить… И чешутся руки карать грешников, снующих мимо тебя, и нельзя. Вот видишь казнокрада — и тронуть не смей, не пришел еще его час падать в миры возмездия, вот видишь клеветника — а не трожь, еще лет двадцать ходить ему живому по земле. И нестерпимо было пройти мимо какого-нибудь богатея, у которого за душой разбитые судьбы и ловкие интриги, и нестерпимо пожимать ему руку, и сжимать зубы, чтобы не впиться клыками в бледное горло…

Нечего, нечего, говорил я себе, своих грешников хватает здесь, в подземном царстве, никто не давал мне права выходить наружу пить кровь из живых, их муками подкреплять свою силу…

Изголодался же я без страданий грешных душ…

— Проголодался? — спросил Он, Темный. Кажется, я сглотнул слюну, кажется, облизывал клыки.

— Еще бы…

— Терпи… все мне расскажешь про мир подлунный… тогда пойдешь.

Если пойду, добавил я про себя. Тяжелее всего было сидеть подле вождя, или как он сам себя называл, гендерный… нет, гендиректор чего-то там… Что-то было в его прошлом, настолько темное, что я даже не мог разобрать — что, а вроде бы не первый день смотрю на грешников, сразу вижу, этот убийца, тот вор, этот насильник, вон лжесвидетель в раскаленной магме купается…

— Говорил ты им, чтобы не брали у нас кровь земли?

— Говорил…

— И что они?

Магма коснулась моих копыт.

— Сказали… не перестанут брать.

— Так почему ты не сжег их стальные вышки, которыми пьют они кровь земли?

Я сглотнул, чуть не подавился ядом, текущим из клыков. Похоже, придется сказать ему все до конца, все…

— Мы… не одолеем их. Не заберем у них кровь земли.

Не молчать, не молчать, говорить… Еще одного вопроса я не вынесу…

— У них… оружие… они одним таким орудием разнесут весь подземный мир… весь…

— Какое оружие? Пращи, арбалеты?

— Н-нет.

— Пушки?

— Н-нет…

— Град, Катюша… что у них там еще… — сияющие глаза чуть подернулись туманом.

— Нет… хуже. Не знаю… не могу объяснить.

Я и правда не мог объяснить, что я увидел тогда. Заметил случайно, не хотели они, щедрые на шоу, мне показывать ЭТО, все вышло само собой. Гендиректор чего-то там вез меня через поля, из одного города в другой город, показать мне что-то особенное, никогда у вас в аду, мол, такого не видели. Я чуть с ума не сошел, сидя рядом с ним, все сжимал зубы, чтобы не вцепиться клыками в тонкое горло грешника. И все выжидал, когда, наконец, можно сказать ему, ты, братец, отгони людей своих от вышки, пусть не пьют кровь земли…

А потом — просто так — я глянул под землю в чистом поле.

И понял, что ничего ему не скажу. И ничего не потребую.

Я даже не понял, что это было. Продолговатое что-то, надежно спрятанное в земле, в бетонном саркофаге. Что-то… какая-то энергия, скрытая в мельчайших частицах… Над этой штукой поднималась жутковатая розовая аура, и одной такой штуки хватило бы, чтобы спалить весь наш мир…

Я начал приглядываться — розовых аур было много, до тошноты много, вся земля была укрыта ими, они как будто ждали своего часа, чтобы…

Чтобы…

— Мы ничего с ними не сделаем, — пояснил я, — они будут… пить кровь земли.

— Будут пить кровь… — снова ни одной эмоции не отразилось на переменчивом лице.

— Но они… они согласны…

Пауза, опрокинутая в вечность.

— Согласны купить кровь… купить у нас кровь земли.

Снова пауза. Он снова ждет от меня чего-то, я что-то должен сказать, что-то сделать, но что…

— Взамен они готовы дать… что угодно.

Тишина, разрываемая шорохом костров, криками грешников, переливами лютни. Где-то зарокотали горы, должно быть, обвал…

— Что они могут дать взамен?

— Ну… у них есть золото…

— Нам не нужно золото.

— Лес… древесина…

— Не нужно.

— Снег.

Тихий смешок. Странно и страшно смеется Он, Темный, и видно, что Ему, Темному, не смешно.

Тишина. Все звуки как будто ушли на второй план, мне кажется, я слышу, как одинокая песчинка падает в бездну.

— А что бы ты сам… попросил у них?

Снова подкатился к горлу голодный комок. Давненько не пил я муки грешников… Истощенная аура буквально вопила, я вообще не понимал, как держусь на раскаленной земле…

— Душу бы из кого-нибудь выпить… муками бы чьими-нибудь насладиться… грешника какого-нибудь…

— Вот видишь… вот и иди к ним… проси у них… грешников.

— Живых? — мир перевернулся под ногами.

— Живых.

— Никогда такого не было… чтобы живых брали…

— Так и кровь земли никогда они не пили… ступай, говори с ними… это что у тебя?

Я посмотрел на куклу в моих руках, деревянную куклу, раскрашенную яркими цветами.

— Это… сувенир… они подарили…

— А… хорошо, ступай… пусть там подпишут договор с тобой… Кровью или как там у них положено…

Гроб-гроб, гроб-гроб, гроб-гроб…

Стучат тяжеленные копыта, черный конь везет мрачную повозку, остервенело грызет удила, нетерпеливо взмахивает перепончатыми крыльями. Я понимаю его, моего Полуночника, мне и самому сейчас хочется взмыть в черное, затянутое тучами небо, улететь отсюда далеко-далеко, за снежные равнины, за острые скалы. Или прямо здесь, с места в карьер наброситься на грешных людей, вцепиться в тощие шеи, бить, терзать, с жадностью глотать чужие страдания…

Не положено. Мое дело — доставить в целости и сохранности, развести по закоулкам ада, где не хватает грешных душ, разбросать по ледяным озерам, по рекам кипящей смолы, по острым кольям, по темным мирам возмездия…

Гроб-гроб, гроб-гроб…

Триста грешных душ — клеветники, лжесвидетели, казнокрады, по аурам вижу — есть и убийцы, только странные какие-то ауры, первый раз такие затемнения вижу… ах да, не своими руками они убивали, кто же сейчас своими руками врагов убивает, времена не те…

Триста душ, мне от силы достанется душ двадцать… надо бы сейчас выбрать души поплоше, самые дурные, конечно, мне не достанутся, приспешникам Его, Темного, пойдут, но хоть следующих по дурноте своей себе заберу…

Гроб-гроб, гроб-гроб…

Везет мой Полуночник мрачную телегу, хрустит окровавленный снег под копытами, косится конь на грешные души, скалит острые зубы. Уже кому-то прошелся своими клыками по ляжке, уже сидит кто-то, зажимает неуемную кровь…

Едут грешники — перепуганные, притихшие, оглядывают белые равнины, черные пропасти, заснеженные плато, обрывающиеся в бездну, чьи-то темные чертоги на вершинах неприступных скал. Со смешением страха и любопытства следят за бешеными плясками возле костров, где бледные обнаженные тела сплетаются с темными силуэтами, покрытыми шерстью…

Гроб-гроб, гроб-гроб…

Только сейчас чувствую, как я смертельно устал… Вроде бы и был на земле недолго, а чувствую себя так, будто самого меня утопили в кипящей смоле… И как это мои предки не уставали, а ведь им было тяжелее, это сейчас выходишь на улицу большого города, и насмерть перепуганные люди выстраиваются перед тобой коридорчиком, бери не хочу… а ведь когда-то высматривали, выискивали, вынюхивали грешников, являлись при двух-трех свидетелях под покровом ночи, в разгар удалой пирушки или в покои, где ростовщик или ловкий делец обнимал очередную любовницу…

Хотя… где-то и проще приходилось нашим предкам, охотникам на людей, вышел в мир, оборотился каким-нибудь менестрелем, сиди в трактире, поглядывай на души, вон слуга идет, светлая душа, ветер в голове, шепчет имя любимой своей… а вон купец идет, у него душа темная, как тихий омут, его-то и в ад можно спровадить… а сейчас что, смотришь, смотришь на душу, и черт ее поймет, по затемнениям вроде бы вор, а по поступкам — нет… ах да, сейчас это называется финансовые операции…

Гроб-гроб, гроб…

Дергаю поводья, Полуночник фыркает, хрипит, облизывает клыки раздвоенным языком. Смотрю на черные души, кто-то жмется в угол, кто-то прижимает к себе какие-то свертки, смешные люди, с багажом в ад…

А еще говорят — в могилу с собой не возьмешь…

— Пиве-е? — черная жаба выныривает из кипящей смолы.

— Привез, — киваю.

— Во-о-ы-е-е?

— Нет воров… А что скисла-то, давай я тебе взяточника дам, вон какой… два дома себе на взятки отгрохал…

Жаба радостно скачет и приплясывает, лопочет что-то. Я с трудом понимаю ее тарабарщину, только догадываюсь, что она хочет сделать с грешником. Правильно, так и надо, пусть той самой рукой, которой брал деньги, теперь берет раскаленные уголья…

— Это мой мучитель, я правильно понимаю? — человек кивает на жабу.

— Да.

— День добрый, — человек улыбается, — я тут вам несколько подарков принес… от нашей, так сказать, цивилизации… вы как, музыкой интересуетесь? Я тут у вас флейту приметил…

И надо ехать дальше, но интересно, что достанет человек в костюме. Видел я какие-то такие штуки на витринах, все стеснялся спросить, что это…

— У-и-ав-а-а-ать?

— Что она говорит? — человек обреченно посмотрел на меня.

— Это в уши вставлять? — я показал на крохотные амулеты на бечевке.

— Да, в уши, в уши… вы что предпочитаете, фольк? Вот здесь регистры переключать… регулятор громкости…

Первый раз видел жабу в таком экстазе, вот уж не думал, что может скользкая так плясать и прыгать… мне бы такую штуку… надо с грешниками поговорить, может, есть у кого…

— Ну… может… не в службу, а в дружбу отпустите? — человек вежливо улыбается. Жаба тоже вежливо улыбается, похоже, они поняли друг друга…

Гроб-гроб, гроб-гроб…

Только что отпустил десятерых из ледяного озера… что русалки в ледяном озере будут делать с подаренным им лимузином, не знаю… не моя беда…

— Вот посмотрите… плазменный экран, три-дэ эффект…

— Наушники есть? — зачем-то спросил я.

— Есть, без проблем…

Я смотрел, не понимал, что он мне показывает — видел я какие-то такие чудеса у колдунов в старину, лили воду в кувшин, и в кувшине появлялись причудливые картины, или смотрели в хрустальный шар, где двигались человечки… здесь человечки двигались по широкой картине, которая называлась то Самсунг, то Тридэ, то еще как-нибудь…

— Он будущее показывает? — спросил я.

— Н-нет… — казнокрад чуть смутился, — настоящее… хотя… прогнозы по телевидению тоже передают…

— Хорошая штука, — согласился я.

— Так может, это… не в службу, а в дружбу… отпустите?

— Не по моей части — я присмотрелся к его ауре, — руки у тебя в крови, это к Нему, Темному…

— Как в крови? Ну, украл сколько-то лимонов…

— У знахарей… у медицины, — вспомнил я, — сколько людей из-за тебя полегло…Так что давай, к Нему, Темному иди, у него проси.

Я усмехнулся про себя. К Нему, Темному… у Него, Темного, этих душ огромная очередь, как от Его чертога, так до дальних болот, куда даже отблески костров не долетают. И все несут, кто машины, кто дома, кто кого-то взамен себя предлагает, а уж этих Тридэ у него как звезд на небе…

Гроб-гроб, гроб-гроб…

Я одернул Полуночника, посмотрел на оставшихся грешников. Да, нежирная добыча, а откуда она будет жирная, все темные души разбежались домой…

Я начал с худенького журналиста, он первый попался мне под руку, зябко переминался на снегу, все еще держал в тонких пальцах свою печатную машину. Странный парень, писал статьи, любил приврать, из-за его клеветы погиб невинный человек…

— Пустите… я вам плеер подарю.

— Спохватился, когда мне этих плееров штук сто надарили…

— Тогда вот…

— Нужна мне твоя печатная машина.

— Это не печатная машина, вы не знаете, что можно делать с ее помощью… вы увидите весь мир…

— У меня уже есть такая машина, чтобы видеть мир.

— Да вы не поняли, ноутбук…

— Не бери, — одернул меня демон о трех рогах и трех хвостах, — компьютер брать, так хороший, а не эту дешевку…

Я хотел залить ему рот кипящей смолой — за клевету, тут же вспомнил, что клевету свою он не говорил вслух — пальцами выстукивал по клавишам печатной машины своей какой-то хитроумной машины… И что с ним делать… вырвать язык, как клеветнику, или перебить молотом пальцы, или посадить за печатную машину, из клавиш которой будут торчать раскаленные иглы, а экран будет источать пламя…

Нет…

Снова посмотрел на чуть затемненную ауру насмерть перепуганного парня.

Не то…

Сам не помню, как вскочил на коня, как пустил его вскачь, вперед, вперед, прочь из темного мира. Как во сне несся на крылатом скакуне над не спящими в ночи городами, где плясали люди и играла музыка, вспомнил какую-то присказку — моско-неве-слип… Нет, не так…

Вихрем пронесся мимо дворцов с красными звездами, там люди пожимали друг другу руки и подписывали бумаги… не то…

Вихрем пронесся мимо пустырей, где люди пробовали оружие, кто-то выпустил в меня две ракеты, тут же разлетевшиеся в прах от одного моего взгляда…

Не то…

Вихрем пронесся среди богатых домов, прислушиваясь к аурам, замер у знакомого крыльца… Человек, который показался мне вождем… сколькими людьми правишь ты? сколько золота в твоих закромах?

— А, Аштаротушка… — он выглянул на крыльцо, закутанный в халат, пахнущий чем-то цветочным, — вот уж не ждал гостя дорогого… Что, переслали грешников-то? Да, хорошо, что явился, дело есть… человечек мне один дорогу перешел, ты бы его забрал себе-то… Душонка у него подлая, это я тебе сразу скажу, грехов немерено… Эй, ты что это?

Я больше не сдерживал себя. Кажется, это называют зовом предков. Зов крови, зов правосудия, зов расплаты… Зов того, который на небесах… Наверное, так и делали мои пращуры, врывались под покровом ночи в богатые дома, выволакивали из постели дрожащих от страха богачей, ростовщиков, клеветников, тех, на ком сходились все нити, все связи, все узелки власти… Так и делали предки мои на заре веков, когда люди, слабые, беззащитные, жгли в полночь костры у своих хижин, и кто-то клал у хижины кусок мяса, задобрить духов, но никто не уходил от возмездия за грехи свои…

Кайтесь, грешники…

Я вцепился в его горло, за волосы поволок по земле — как демоны волокли грешников на старинных иконах, швырнул дрожащее тело на круп коня, погнал скакуна в ночное небо.

Не уйдешь…

Черт я, в конце концов, или не черт?!

2011 г.

Картинки

Вот хорошая картинка.

А что, плохая, что ли, в гостиную повесить, самое то будет. Чтобы эти все померли от зависти… Кто, эти… да все. Вот так, всех созову на новоселье, которые мне все талдычили, да где ты дом себе купишь, да в наше время гнездо на дереве, и то в копеечку вылетит…

Вот пусть посмотрят.

На дом.

Ну и на картинки тоже.

И от зависти подохнут.

Так им и надо.

Ничего картинка, не продешевил, смешная такая, из серии «Шутки юмора», люди в повозку садятся, вещи туда грузят, ехать куда-то собираются, только лошадь в повозку запрячь забыли. Еще лица у всех такие важные, вот думают, щ-щас поедем, ну-ну, так вы и поедете….

В рамочку вставил, в гостиной повесил, для смеха.

Вот еще хорошая, в кухню ее, что ли… нет, это не в кухню, это сыну в детскую, картинка-то непростая, над ней подумать надо. Из серии — дорисуй сам. И верно, надо самому дорисовывать, башня стоит, красивая такая, остроконечная, верхушкой своей острой в небо уткнулась, а внизу огнем горит, видно, война идет. Только земля под башней не нарисована, куда не глянь — сплошь небо звездное…

Дорисуй сам.

Вот сынишка подрастет, дорисует.

Картинку в рамочку вставил, на стенку повесил…

Вот еще картинка. На ней сумасшедший нарисован. А как не сумасшедший, видно, что с головой не дружит. Стоит, палку на веревке в руках держит, удочку, что ли, только больно коротковата для удочки. И рот раскрыл, откусить от палки хочет. Вокруг него все огнями пылает разноцветными, видно, что пожар, он и не замечает, палку свою грызет, на помосте стоит. Люди внизу руками машут, зовут его, чтобы с помоста спрыгнул, сгорит же, он и не понимает…

Жуткая картина, на хрена она вообще в доме?

Хотел выкинуть, как торкнуло что-то. Видел же я подобное, видел же… Где это… у кого это… дай бог памяти… не дал бог памяти. Собирались же у кого-то, новоселье отмечали, домик у него на дереве, хороший такой домик… вот там и висела на стене хрень — гора черепов на картине, и вороны скачут. Я еще хозяина спросил, ты не рехнулся, дрянь такую на стену вешать, а он мне — ты чего, это же антиквариат, реликвия каких-то там эпох, как он там сказал А по Феозу во Ену идет кто-то…

Так что это дело оставить надо, еще и перепродам втридорога… нет, какое перепродам, это в кабинете повесить надо, вот так кого на встречу позову, пусть видят, с кем имеют дело, в старине толк знаю…

Дальше картинок нет, долго-долго нет, все хрень какая-то идет, пустые листочки, полосочками разлинованные. Их, верно, подкладывают, чтобы картинки сами не помялись, не запачкались, картинка-то — вещь хрупкая. Я эти прослойки выдернул, в очаг бросил, гори, гори ясно… хорошо горят, надо бы оставить пару-тройку пачечек таких, огонь разводить…

А-ах, ч-черр-рт, картинку чуть не выкинул… хорош я, любитель старины, ценитель прошлого… А картинка хорошая, непонятная только. Человек за столом сидит, только не по-людски сидит, на полу, ноги поджав, а по-дурацки как-то, перед большим столом на низенький стол сел и ноги свесил. А на большом столе другая картина стоит, и на ней как будто окно. А под картиной коврик такой клетчатый, и человек на коврик на этот руки положил, пальцы врастопырку.

И так, и эдак я смотрел, что же он делает, есть, что ли, собрался, ждет, пока жена ему чашку с похлебкой принесет, или художник картину с окном рисует, только кисточку забыл, а идти за ней лень…

Наконец, дошло до меня.

Молится.

Предки наши, они же набожные были, не то, что мы, ничегошеньки про мир свой не знали, все-то им было диким, все-то непонятным, вот и выдумывали себе богов, вот и молились, сберегите, пресвятые боги, от холода, от голода, от молнии, от грозы, от злого клинка, от лихого человека, от зверя дикого…

Подумал я, решил молящегося в прихожей пристроить, пусть кто в дом ни войдет, о вечном подумает, о богах, кто знает, может, и правда что-то такое есть… А то как наместник зайдет, и давай гневаться, что за дом у меня не уплочено, еще две шкурки беличьи с меня за дом и орехов две корзины. А так войдет наместник, глядишь, притихнет…

Хорошие картины, сразу видно, древние мастера делали, тонехонько-тонехонько все прорисовано, наши-то теперешние так не умеют, сейчас в картинную галерею зайдешь, так лучше не заходить, а если какой сидит у дороги, полотна свои выставил, тут желтой краской ляпнул, там синей, тут черную полоску провел… тьфу…

Эти-то картинки еле-еле выискал, все торжище вдоль и поперек обошел, уж чего только не предлагали, и перья феникса, и шкуру чупакабры, и в шатер зазывали, русалку живую посмотреть, и ангел у входа на торжище сидел, крылья растопырил, судьбу людям предсказывал… и рога единорога прохвост один продавал, я так глянул, спросил, а чего ж у единорога твоего по три рога на лбу? То-то смеху-то было…

Уже домой собирался, тут-то на картинки и натолкнулся. В лавчонке, где всякой стариной торгуют, пирамиды там, сфинксы, венеры милосские, аполлоны бельведерские, цари-пушки и цари-колоколы… Еще у торговца спросил — картинки есть, он еще начал мне муру всякую предлагать, современных этих… Я уже выметаться оттуда хотел, тут-то и углядел картинки эти… Их и не приметишь сразу, лежат так, одна на другой, одна на другой, и тряпочкой прикрыты… а все равно усмотрел первую картинку, на самом верху — самая первая она твердая, прочная, яркая самая, дом на ней какой-то, длинный, белый, с крыльями, по небу летит.

Ну я у торгаша спросил, что почем, он такую цену заломил, у меня глаза на лоб полезли, все четыре. Оно и видно, знает, чем торгует, чай не рыбешку копченую продает. Я и так и эдак просил цену сбить, совесть-то имей, доброго человека обирать… какое там… Уперся, как кремень, шмат сала давай да шкуру тигриную. Мыслимое ли дело, за картинки — шкуру тигриную брать… Ну чуть не на коленях его просил, уступи, мил человек, очень мне эти картинки нужны… И сам не ожидал, что он смягчится — вот так, сразу, если очень нужны, говорит, так бери за бесценок…

Вот как бывает-то… Верно говорят, если с человеком по-хорошему, и он к тебе всей душой…

Вот еще картинка. И в древности свои фантазеры-выдумщики были, беда с ними, напридумывают невесть чего, и радуются. Вот, нате вам, дома нарисовали, только не как положено, в два яруса, а… тут и не счесть, сколько ярусов, сколько звезд на небе, столько и ярусов. Вот спросить бы, кто это все рисовал, ты мил человек, сам-то как думаешь, они как друг на друге держатся, не развалятся? А то-то же, никак…

Это я своей благоверной в светлицу повешу, она у меня любит всякие такие штуки… диковинки всякие придуманные…

Дальше опять подложка идет, листочки пустые, полосочками разлинованные. Много их, знай только сиди, вырывай, в очаг бросай. Обидно прямо, вот покупаешь штуку такую с картинами, домой несешь, надрываешься, а раскроешь — на кипу листов штук десять картин. Ну, ясное дело, торгашам тоже на нашем брате наживаться надо. Вон, орехов купишь корзину, сверху хорошие лежат, ядреные, внизу все сплошь пустые, а то и вовсе шелуха. Или рыбы возьмешь… Ну да ладно…

И вот знай сиди, листочек за листочком выдирай, будто делать больше нечего. Благоверная моя придет, крыльями захлопает, так-то ты вещи в доме расставляешь, с тобой только новоселье справлять…

Ладно, картины ей покажу, может, утихомирится…

От скуки уже на полосочки на эти смотреть начал, приглядываюсь — а там и не полосочки, крючочки-закорючечки… Думаю, с ума рехнулся, что ли художник, закорючечки рисовал… И так и эдак смотрел, черт его пойми…

Хотел уже рукой махнуть, тут-то и дошло до меня, засмеялся даже. Оно и видно, картинки-то вон все как тонко прорисованы, это же какое мастерство надо. Вот и сидел художник, руку набивал, закорючечки прорисовывал, одну за одной, одну за одной…

А вот и картинка. Тоже из легенд из каких-то из древних. Древние-то они не чета нам, мира не знали, жизни не знали, вот и выдумывали всякие чудеса-мифы-приключения.

Вот и присочинили. Дома стоят — опять не в два яруса, а черт пойми во сколько, и огнем пылают, и столб огненный над домами поднимается, и шляпа на нем огненная, вот такой мухомор из огня над домами вырос.

Даже вспомнил я, как называется такое — джинн. Дух такой злой в сказках, налетит на город, и сожжет его дочиста, потому что горожане его хозяину не угодили, налили в трактире вина несвежего, или переночевать не пустили.

Джинна этого на кухню повешу. У меня там как раз все в таком сказочном стиле получилось, дворцы всякие, минареты, даже пагоды купил, по полкам расставил. Зеркала такие темные, по преданию пальцем потычешь в такое зеркало, оно тебе дальние края покажет, чужие берега, дивные чудеса. Благоверная моя под Новый год и правда в такое зеркало пальцем тыкала, будущее свое увидеть хотела, только не увидела ничего.

Это кто там в колокольчик динь-бряк звенит, кого там нелегкая принесла? Ни раньше ни позже, наместник приперся, еще чего доброго картины опишет, скажет, платить нечем, так картинки давай…

Дверь открыл, нате вам, торгаш заходит. Он-то тут что забыл… или хмель из головы выдул, понял, что продешевил…

Чего тебе, мил человек, говорю.

Смотрит на меня, глаза дикие, спрашивает:

Ну что?

Что, что, говорю, ничего, живем потихоньку, дом себе купил…

Да нет, говорит, ты у меня покупал…

Покупал, говорю.

И что? — спрашивает.

Да что, что… хорошие картины, видно, мастера делали… мало, правда, на одну картину кипа листочков пустых, ты бы хоть сам-то их вырывал, а то получается, жульничаешь маленько, да не маленько, а…

А он будто меня и не слышит. Стоит, смотрит на картины, у очага разложенные, и как листочки в камине догорают…

Тут-то все и случилось…

…со слов потерпевшего. Нарушитель доставлен в изолятор до выяснения обстоятельств. Возбуждено уголовное дело по статье «Нанесение телесных повреждений средней тяжести». Верно сказал?

Верно. Господин адвокат, еще раз, чем нарушитель оправдывает свои действия?

Ссылается на какие-то древние знания, утерянные…

2013 г.

Кривовати в винтолете

ЗАГРУЖАЕТСЯ, ПОДОЖДИТЕ

ВЫПОЛНЕНО, НО С ОШИБКАМИ НА СТРАНИЦЕ

У вас в доме появился человек? Мы вас поздравляем, вам невероятно повезло. Этот комочек белка и углеводов принесет вам немало хлопот, но и кучу радости. С ним вы узнаете много интересного, он станет для вас надежным другом на долгие годы. На нашем сайте Вы можете заполнить анкету, и получить в подарок для Вашего питомца набор «Моя маленькая Земля». В набор входит:

Корм для человека — 5 кг комбикорма сухого мясного

Одежда для человека — костюм деловой, костюм спортивный, костюм домашний

Комплект постельного белья (2 шт.), пижама

Комплект нижнего белья, 6 шт. (м/ж)

Набор средств личной гигиены Avon

Домик для человека, 2х-этажный

Машина типа порш кайен, работает на бензине

Бензин — 200 л.

Комплект игрушек (для людей моложе 14 лет)

Ноутбук packard bell, система Windows 7 домашняя базовая

Книжная коллекция «Золотые страницы мировой литературы» — 40 томов

Справочник по уходу за человеком

ЗАРЕГИСТРИРУЙТЕСЬ/ЗАЛОГИНЬТЕСЬ

ИНФОРМАЦИЯ О ВАС

Номер порядковый

Номер личный

Племя

Координаты обиталища

Координаты чувствилища

Степень активации блуждающих электронов

Откуда вы узнали о нашем сайте:

• От Высшего Разума

• От Низшего Разума

• От Провидца

• Увидел во сне

• Случайно поймал волну

• Другое

ИНФОРМАЦИЯ О ЧЕЛОВЕКЕ

Имя

Фамилия

Пол (м/ж) (Пол человека определяется по ///////)

Длина тела

Ширина плеч

Возраст (если не можете узнать, попытайтесь определить по таблице соотношений длины тела)

Цвет кожи

Цвет волос

Разрез глаз

Цвет глаз

Телосложение (определите по тесту)

Темперамент (определите по тесту)

Страдает ли какими-либо заболеваниями

Национальность (если известно)

На каком языке говорит

Понимает ли волновой язык аюми

Вероисповедание (если известно)

Откуда у вас появился человек:

— Подобрал корабль с человеком в открытом космосе

— Подарили знакомые (кто?)

— Нашел на одной из планет Конфедерации (где)

— Нашел на обломках Земли

— Купил на торжище

— Другое

Дополнительная информация (по желанию).

— Так сойдет?

Смотрит шеф, фыркает шеф, все-то ему не так, да где это видано, чтобы шефу, да так было?!

— М-м-м… Что с тебя возьмешь, труженик… хоть так сделал, и то хорошо.

Загораюсь от счастья, вот уж не ждал такой похвалы.

— Думаешь, клюнут?

— Знаю, клюнут… Все-то клюнут от мала до велика, у кого человек есть… кто где эту дрянь подобрал… А ты как хотел, где еще что для человека купят… Тьфу с кисточкой купят…

Снова загораюсь от счастья — сильно, жарко, искры падают на стол, шеф хмурится.

— Стой, труженик, ты что понаписал-то?

Покрываюсь инеем.

— Ну, что заиндевел, что робеешь… Ты про дом хорошо написал, два этажа, спаленка, кабинет, ванна здоровенная… а мебель?

— А это что такое?

— А я фотографии кому и зачем давал? Вон, книжка целая, интерьер без границ, номер пять… Кровати, шкафы, это что-то тут такое хитрое… тьфу с кисточкой… это все тоже человеку надо.

— А я думал… для красоты…

— Сам ты для красоты… да и красоты с тебя не больно-то много… Так что хоть тексты пиши, раз для красоты не годишься… куда же без мебели-то? Вон, видишь на картинке, за столом сидит, в экран уткнулся, это чтобы спать, наверное… а вон на кровати вытянулся, должно быть, с космосом контачит…

— Так мы же все равно им ничего высылать не будем, сразу ликвидаторов направим в обиталище, где человека приютили…

— Тоже верно… а то напридумывали дрянь всякую в обиталища тащить… ах, человечек, ах, интересно же, ах, они вон сколько всего там у себя понаделали… Эйфелева башня, Мона-Лиза… Тьфу с кисточкой, сидит такое с кисточкой, мону-лизу рисует… там на одного с кисточкой сто человек с пушечками приходится…

— Я еще что думаю…

— Ты еще думать умеешь, труженик? Вот не ожидал… вот обрадовал… думать…

— Я думаю, надо еще магазин на сайте сделать… Якобы мы вещи всякие для людей продаем… мебель, кривовати эти…

— Кровати, балда…

— Вот… одежду… еду… вот тогда точно нам поверят, на сайт народ валом повалит…

— Тьфу с кисточкой, валом повалят, сайт истопчут, потом мойщик опять ругаться будет, сайт отмывать…

— Зато деньги рекой понесут… Это же сколько человеку надо, есть каждый день надо, и не комбикорм, а эти… тирамису, пуансоны…

— Круассаны, болван.

— Вот-вот… одежды вон сколько… у них еще эти есть, винтолеты…

— Вертолеты, идиотище.

— Вот… плееры, техника всякая…

— Нда-а, кто человека подобрал, тот на нем и разорится… слушай, а прибыльное дело будет…

— А вон анкету выслали… координаты обиталища…

— Клюнули?!

— Ага… Ликвидаторов звать?

— Чш, стой… тьфу с кисточкой, каких ликвидаторов, высылай им… что ты там понапридумывал…

— Так не готово еще…

— Что не готово, материализовывай и высылай… не готово… и каталог, каталог ему подкинь, что еще для людей есть… одежка, мебель…

— Пихты.

— Чего-о?

— Пихты.

— Какие, на хрен, пихты? Ты им лес пихтовый делать будешь?

— Ну… на которых плавают.

— Яхты, дурище. Да, про пихты тоже… надо бы семена пошукать, где что осталось, правда что деревца какие развести, газончики продавать, рощицы… Ой, труженик, светлая голова, это же мы все дыры в госбюджете залатаем… так, где еще эти твари выжили, отловить их, отмыть, по зоомагазинам… Да живет Конфедерация!

— Да живет!

2012 г.

Соло на нефтяной трубе

Он спустился, как всегда, с неба.

Я ждал его, я знал, что он спустится сегодня, потому что сегодня было Рождество. В другие дни он просто пролетал над моей хижиной, сбрасывал с высоты подарки — щедро, много, консервы, и лапшу, и колу, много колы, и сухие завтраки, и кофе, и кое-какую одежду.

Но в Рождество все было по-другому, потому что — Рождество.

Он спускался сам, лично, с неба, в шутку надевал колпак Санта-Клауса, хохотал, хлопал меня по плечу, дарил мне подарки — вот это были подарки так подарки, такие не получал даже ко Дню Благодарения. Он приносил мне мультики, и костюм — какой-нибудь особенно красивый, и сладости, много сладостей, лакрицу, и поп-корн, и батончики, их было много, я всегда просил еще, он качал головой, говорил, что от сладкого болят зубы, иногда — когда от него попахивало винцом — расщедривался, дарил еще.

Сегодня утром он спустился с неба.

Он… мой хозяин. Я звал его хозяином, хотя у него было и имя, Уинстон Джефферс, но имя мне почему-то не нравилось… не клеилось к нему, что ли… Хозяин, он хозяин и есть.

— Счастливого Рождества! — крикнул он издалека. — Счастливого Рождества!

Я бросился к нему, и встал перед ним на колени, в снег, и поцеловал его руку в дорогой перчатке, он потрепал меня по макушке, следя, как солдаты выгружают из вертолета подарки.

— А что же ты не в шапке-ушанке? — спросил он, заходя в мой маленький дом. — Ей-богу, так в ней колоритно смотришься, а не носишь… Да, мерри кристмас!

— Мерри кристмас! — отчеканил я.

— А ничего у тебя, нарядно, молодец, венки смастерил, елку поставил… Посмотри-ка, что принес тебе Санта, — подмигнул он, разворачивая нарядную коробку. — Ну, как тебе это понравится?

— Это… это телевизор, да?

— Это плеер, дурачок… плеер, чтобы смотреть мультики, а то что ты все на допотопном смотришь… а вот и фильмы тебе на ди-ви-ди, «Один дома», все серии, «Плохой Санта», «Эльф», «Как Гринч украл Рождество»…

— Спасибо, — сердце екнуло.

— Вот тебе и твои любимые сладости, как ты любишь… только не забывай чистить зубы, парень… а что ты на это скажешь?

— Новый плейстейшн?

— Ну да… играй на здоровье… давай, что ли, выпьем по рюмочке, только больше не пей, нехорошо это… будешь хорошо себя вести, на следующее Рождество куплю тебе железную дорогу.

Я так и подпрыгнул на месте — я хотел железную дорогу, но никак не ожидал, что хозяин подарит ее мне — с вагончиками и семафорами. Дорогая, вроде, игрушка…

— Мери кристмас, — он поднял бокал.

— Мери кристмас, — ответил я.

— Ну что, парень… — он глянул на часы и на солнце, которое было уже высоко, — давай, что ли… посмотрим трубу.

Это значило, что посиделки кончились и пора браться за дело, время — деньги, время — деньги, как говорил мой хозяин, интересно, что такое деньги, думал я. Он набросил дубленку, я закутался в бушлат, мы вышли из домика, двинулись по дороге к комбинату, за которым на горизонте темнели вышки и тянулась по снегу огромная черная труба.

— Та-ак, что у нас на комбинате… — Хозяин вошел в седьмой цех, напевая что-то про счастливый Новый год. — Давление в трубах… уровень подачи… все о’кей. Ты отлично работаешь, парень. А вот за чистотой можно было следить и получше, у тебя на полу как после торнадо в Техасе… Ну что ты за метелку схватился, успеется, уберешь…

Кажется, он был доволен мной, мой хозяин.

Мой благодетель, без которого мне не жить…

Я снова поцеловал ему руку.

— Ну, это уже слишком… Та-ак, скважины работают?

— Работают.

— Что черная вода? Много ее? Хватает?

— Хватает.

— О’кей, в этом месяце повернешь вентиль в трубе до уровня десять. Десять, запомнил? Вот столько нужно черной воды, больше не пускай, как в прошлый раз. И газ… тоже до десяти вентиль откроешь. Понял?

— Понял… а… а можно, вместо черной воды я буду добывать что-нибудь другое? Она так воняет…

— Да не хуже тебя. Парень, а из чего прикажешь получать электричество? Из снега? Придумаешь, как качать ток из снега, пожалуйста, можешь поставлять снег. Да, и древесина… ты бы приударил, парень, что-то мало дровишек поставляешь…

— Спина болит.

— Парень, а у меня голова не болит, круглые сутки работать? Переговоры, конференции, расчеты, отчеты… меня скоро инсульт хватит… так что давай, поднажми… будешь слушаться, куплю тебе… железную дорогу, с вагончиками… там шлагбаумы сами поднимаются и семафоры светятся…

Я решил поднажать, приказал себе — пилить и пилить сосны, чтобы руки дрожали от бензопилы. И черную воду буду гнать и гнать на запад, и газ буду гнать на запад, и ток по проводам — пусть весь бушлат провоняет этой мерзостью, за железную дорогу можно и потрудиться…

Это было вчера, двадцать пятого декабря, сегодня было двадцать шестое — так было написано на календаре, его тоже подарил мне хозяин, научил узнавать цифры. Сегодня тоже был праздник, назывался рождественские каникулы, можно было ничего не делать на комбинатах и вышках, на скважинах и лесопилках. Сегодня я ничего не делал, это было здорово — ничего не делать, я пошел в город и ходил по городу. Город был большой, город был пустой, заснеженный, красивый, с домами и витринами, совсем как в рождественских фильмах, с одним отличием — в моем городе никто не жил.

И в других городах никто не жил.

Никто.

Темными окнами смотрели пустые дома, навстречу мне распахивались безлюдные магазины, на улицах стояли машины, стыдливо прятали под сугробами кляксы ржавчины. Иногда я спрашивал себя, кто и когда построил эти города — спрашивать хозяина было бесполезно, он говорил что-то о древних цивилизациях и нераскрытых тайнах.

Может, для того я и пошел сегодня в город — пройтись по пустым магазинам, понабрать ди-ви-ди про древние цивилизации, про Атлантиду, Грецию и Египет… Это было днем, домой я вернулся поздно вечером, здорово замерзший, с охапкой дисков, до смерти хотелось есть, но еще сильнее хотелось посмотреть, что за плеер подарил мне хозяин…

Я наугад вставил диск — не про Гринча, и не про плохого Санту, а один из тех, что принес домой, выцапал в каком-то магазинчишке — какой-то странный диск, без этикетки, на конверте было маркером написано — ВСЯКОЕ. Так бывает, когда на пустой диск записывают всякие передачи из телевизора, а потом смотрят.

Хозяин умеет так делать, даже рекламу вырезает — я не умею.

Я вставил диск — может, там смешное видео, или мультики про Джимми-суперчервяка. Экран вспыхнул, там показался человек в костюме, стал говорить всякие умные вещи, кажется, с кем-то спорил. Иногда я видел такие передачи, они назывались Новости, или Час Политики, они были неинтересные.

— …по данным экономистов девяносто процентов населения России является нерентабельным с точки зрения мировой экономики. Процентов десять населения нужны, чтобы обслуживать нефте— и газопроводы, а также осуществлять заготовки древесины… остальным, похоже, предлагают… просто исчезнуть.

Я не стал смотреть — это были какие-то новости или Час Политики, где умные люди говорили умные вещи. Человек на экране продолжал что-то говорить, надо бы вытащить диск, посмотреть мой любимый, про Поттера, как он летает на метле и ловит снитч… Только сначала я налил себе вина, выпил за здоровье Поттера, закусил галетой, подумал, выпил еще бокал — за здоровье того человека на экране — а что бы за него не выпить, наверное, хороший дядька! Больше пить было нельзя, хозяин велел не напиваться. Помню, однажды я наклюкался, не повернул куда надо давление в трубе, потом хозяин долго бил меня током, приговаривал — не пей, не пей, не пей… у-у, говорил я вам, здесь только русских пьяниц набирать, надо было сразу китайцев…

Человек на экране, тем временем, продолжал говорить умные слова — это он может, что ему еще делать…

— …у меня создается впечатление, что всемирная торговая организация планирует оставить в России двух-трех человек — этого хватит, чтобы обслуживать автоматизированные комбинаты по добыче нефти и газа. Другие же…

Я отвернулся. Надо бы включить Поттера, посмотрю, как он летает на метле и ловит снитч. Да, здорово я продрог на улице, только сейчас отогрелся… Еще бы, столько ходить по городу… интересно, кто построил эти города… какая Атлантида или Лемурия…

— Отец твой.

— Что?

— Отец твой, говорю, строил. И дед твой. И прадед. Все, кто до тебя здесь жили.

Так, кажется, все-таки напился. Человек на экране подмигивал мне, помахивал рукой, говорил, что города построил мой отец.

— С тобой, с тобой говорю, — повторил он, — думаешь, кто города построил… вот они и строили, люди, которые до тебя здесь жили.

— А здесь… жили люди?

— А ты как думаешь? Без малого двести миллионов…

— В эт-том городе?

— Ну почему… по всей стране. Дома строили, города, фабрики, самолеты… Самолеты видел?

— Видел… на аэродромах заброшенных. Они не летают. А у хозяина вертолет летает.

— Не летают… просто не видел, как они летают… давай, покажу… тут есть… хороший мне диск попался, поназаписали сюда, чего не попадя…

На экране мелькнул самолет — еще один и еще, какие-то необыкновенные, легкие, быстрые, они кувыркались, огибали друг друга, мне казалось, они не летают — танцуют в воздухе. Потом я увидел подводные лодки, совсем как в военных фильмах, только флаги там были не полосатые, а совсем другие. Лодки исчезли, уступили место городам, я узнал город, в который ходил по выходным, только на этот раз город жил, кишел людьми, машины сновали туда-сюда, живые, блестящие…

— Видел? — спросил дядька, снова вылезая на экран.

— Ага… самолеты танцевали. Это фантастика?

— Сам ты фантастика, это жизнь… была. Ну что ты побледнел-то, боишься меня? Не бойся, дядя добрый, не обидит… Давай знакомиться, что ли…

Он ткнул пальцем в строку внизу экрана, там говорилось, что выступает какой-то политический обозреватель, Скворушкин, его фамилия мне ничего не сказала.

Нет, все-таки я сошел с ума… хорошо свихнулся, ничего не скажешь, выпил-то всего два бокала, и уже глюки начались. Черт возьми, он же смотрит, смотрит на меня, он видит меня… говорит… говорит со мной…

— Ну что, боишься меня? — он подмигнул. — А ты не бойся… про привидения читал?

— Фильмы смотрел.

— Ну вот видишь… вот я и есть… — он снова подмигнул. — Умер в две тыщи сорок седьмом году, а сам до сих пор тут… на записи…

Это было уже слишком. Я потянулся к кнопке POWER, говорят, нельзя так выключать, сломаешь, а что делать, тут не то что выключить, тут экран разбить хочется…

— Да ты что? — он встрепенулся, как будто высунулся из экрана. — Да ты погоди, что боишься-то, съем я тебя, что ли?

Он тоже потянулся туда, в сторону красной кнопки, я уже толком не понимал, где он, по ту или по эту сторону экрана, мне показалось, что он коснулся моей руки — на какие-то доли секунды…

Экран погас. Надо бы выдернуть этот проклятый диск… я несколько раз пытался подцепить его пальцами, диск не поддавался, сидел прочно, ага, значит, я все-таки что-то сломал… еще бы не сломал, пить надо меньше, тогда и новенькие плееры ломать не будем, а то привидится же такое…

Спать, спать… завтра на работу, еще не хватало пьяному на работу явиться, то-то будет весело. Спать… Легко сказать, спать, все посматривал на экран, боже мой, привидится же такое… спьяну… ну ладно черти всякие мерещились, или собачки маленькие по потолку бегали — такое бывало, но чтобы вот так… Политический этот обогреватель, или как его там…

Перекрестился, прочитал Патер Ностер, на душе полегчало.

Не доберется он до меня…

Не должен…

…я бежал по бесконечной земле — из ниоткуда в никуда.

…то ли снилось, то ли не снилось, привиделся какой-то бред — уже в который раз, навалился на меня среди ночи. То ли во сне, то ли наяву видел землю — большую, бескрайнюю, в вечерних сумерках горели огни — города, города, города, гремели комбинаты, иногда я пересекал широкие поля, по ним ползли и ползли какие-то вертушки, я догадался — комбайны…

Странный мир…

Как я сюда попал?

И не подумаешь, и не остановишься — какая-то сила гонит и гонит вперед…

Бескрайняя земля — я вижу тающий свет сумерек, вижу, как с запада ползет что-то темное, холодное, как зимняя ночь. И люди идут навстречу темноте, и хочется упредить, крикнуть: берегитесь — и слова стынут в горле…

Что-то берут, что-то тащат из темноты люди, вон несут какие-то яркие одежды, и я вижу, как одна за другой замирают большие фабрики.

Некогда думать… бегу, бегу сломя голову по большой земле… Как будто настигает кто-то — но нет сил обернуться.

Снова что-то тащат из темноты люди, берут из темноты караваи хлеба, большие, душистые — замирают комбайны на полях…

Люди снова тянутся в темноту, исчезают в сумерках. Медленно — один за другим — гаснут окна домов, пропадают в темноте большие города, я уже не вижу, куда бегу…

Тьма сгущается… даже не тьма, не холод — какая-то жуткая пустота, безлюдье, которое кажется страшным. Бегу наугад, ищу человека, хоть одного человека — нет никого, огибаю руины когда-то огромных зданий, спотыкаюсь о чьи-то белые кости…

Из темноты выходит Джефферс, я бросаюсь к нему, он как будто не узнает меня, мой хозяин, идет по обезлюдевшей земле — зловещий, жуткий. Не сразу замечаю у него в руке нож, взмахивает, пронзает лезвием землю… еще… еще… из безлюдной земли хлещет черная вода, присматриваюсь, понимаю, что не вода — кровь заливает темную пустыню…

— Не на-а-адо-о-о!

Черт…

Подскочил на кровати.

За окнами сыпал и сыпал снег, что ему еще делать, вспыхивал в лучах фонаря на крыльце, дальше до самого комбината тянулась непроглядная тьма. Где-то там была труба, на ней завтра над поставить давление на десять, на десять, а не на двадцать, тут, главное, не ошибиться, не перепутать… но это завтра, не пойду же я среди ночи вертеть трубу, так чего ради не спится-то, спать, спать…

Труба… по ночам, когда не спалось, думал про трубу, какая она великая, и какой я великий, что служу этой трубе, на которой держится мир. Конечно, труба была не одна, их было много, по одним трубам текла черная вода, липкая и вонючая, где-то по трубам под давлением гнали газ, которым нельзя было дышать, еще были провода, они назывались ЛЭП, по ним я гнал на запад ток, который получался на фабриках, они назывались ТЭС.

На запад, на запад…

Труба… кто-то выбрал меня жрецом священной трубы, кто, кто-то — конечно, хозяин, не помню, как и когда это было, моя память легко стирала ненужные картинки, оставался только комбинат, октановые числа, степень очистки, уровень давления в трубе, киловатты в час, красный колпак хохочущего хозяина, который нес подарки…

— А ты, парень, трубу береги, — вспомнил я светлые глаза хозяина, — думаешь, чего ради тебе эту трубу дали? На трубе, считай, весь мир держится… перекроешь трубу — весь мир к чертям пропадет, конец света будет…

Я кивал — я чувствовал себя богом, который бережет мир от конца света, хотя, конечно, богом был не я, а мой хозяин — всемогущий, всезнающий, избравший меня для великой миссии…

Спать… Что размечтался-то, спать надо…

Вспыхнул экран. Что он там, перезаряжается, что ли… Экран осветился сильнее, что за черт, я же его выключал — поздно, поздно, уже появился Скворушкин, или как его там, прищурился, посмотрел на меня.

— Привет.

— Здравствуйте.

— Что ты меня боишься-то в самом деле… Ты хоть расскажи, как тебе тут живется-можется… Что, не обижает тебя хозяин?

— Да что вы…

— Бьет?

— Ну… иногда, током… когда я виноват, на комбинате что напорчу… его же комбинат…

— Все его, значит? — он недобро засмеялся. — Это он тебе так сказал?

— Ну да…

— А что это все твое, ты знаешь?

— Чего ради?

— Того ради… по наследству. Потому что дед твой этой землей владел, и отец твой… нет, отец уже у чужаков за похлебку работал, но все равно что-то у него было… Так что твоя это земля, парень, ты не думай…

— Эта… вокруг дома?

— Тю, вокруг дома, больше.

— Город этот?

— Тю, город…

— Лес?

— Тю, лес… вся земля, сколько ты видишь, и там, дальше — все твое… Ты бы это… Хозяину-то своему намекнул бы как-нибудь, что напрасно он тут хозяйничает… Напомни ему, что земличка-то твоя…

— Не послушает.

— Послушает… как вентиль-то перекроешь, так и послушает.

Меня передернуло. Что-то дьявольское было в усмешке этого Скворушкина, и то, как он сказал — перекрой вентиль…

— Да вы что… конец света же наступит…

— Эх, парень, это у них там конец света наступит… а у тебя, считай, самое начало…

— А так нельзя. Мне хозяин железную дорогу обещал… если слушаться буду…

— Какую дорогу? — призрак на экране насторожился.

— С вагончиками. И семафоры там как настоящие, и горят.

— Парень, — он хрипло рассмеялся, — я тебе подарю настоящую дорогу… Транссиб, слышал? Вот, твой будет. Что он тебе еще обещал, америкос этот? Кораблики пластмассовые не обещал? Я тебе настоящие кораблики подарю… Черноморский флот… самолетики тебе заводные он не дарил? А настоящий самолет хочешь? А у меня еще подлодки есть… и вертолеты… и космические корабли… ты их подлатаешь, как новые будут… Да ты смотри, смотри… — Он показал со своего экрана на бескрайнюю тайгу за окном. — Вся земля от Днепра до Тихого океана… вся твоя будет…

Мне стало страшно. Если раньше оставались сомнения — теперь я знал, кто это, он смотрел на меня, и некуда было деться от этого взгляда. Я смотрел на его руки — вот-вот схватится за край экрана, вот-вот выберется наружу, я такое видел в одном фильме, там девочка из колодца так душила людей…

Это мне хозяин подарил фильм… сказал, пощекотать нервы…

Хотелось бежать — прочь от этого экрана, от этого дома, на лыжи, и в тайгу, куда глаза глядят. Только этот точно тогда уж вылезет из плеера, найдет меня, схватит, от него не уйти…

Он…

Который предлагает весь мир…

— Изыди, сатана! — Не помню, как набросил на экран полотенце, как потащил плеер на улицу — подальше, в снег, в снег, не вылезет, не убьет… сатана… как я раньше не догадался, это же он так искушает, поклонись мне, и я подарю тебе весь мир…

В снег…

Накрыть полотенцем и выбросить подальше, вот так, в снег, надо бы еще сотворить молитву, патер ностер… надо бы хозяину позвонить, он-то знает, что с таким делать, он…

Бросился в дом, захлопнул дверь. Оставаться здесь не хотелось — хотелось бежать или забиться в угол, смотреть на темную комнату, где мерещились призраки, только бы из стен не вылезли какие-нибудь руки, не схватили меня, как в фильме ужасов…

За окнами медленно проклюнулся синий рассвет, это значило, нужно идти к трубе, нужно служить трубе — иначе нагрянет конец света…

Конец света нагрянул двадцать девятого декабря ближе к полудню — он спустился с неба, и не один, их было много, в черных одеждах и черных шлемах, они выходили из вертолетов, один за другим, я видел у них автоматы, и еще что-то, как в фильмах про войну. Я понял, что это конец, вернее, я давно понял, что это конец — теперь оставалось только потихоньку выйти из дома, затаиться где-нибудь, хотя бы за складами. Я уже знал, что пришли за мной, интересно, куда от них можно сбежать — разве что в лес, на лыжах, по сугробам, хорошо, снегопад так и валит, может, успеет замести лыжню…

— А парень-то этот где?

— Что, думаешь, он ждать тебя будет? Чует, скотина такая, что он натворил…

— Так все-таки, почему, по-вашему, прекратились поставки топлива?

— Почему… крыша у него поехала, вот почему…

— Может, авария?

— Какая авария, будь авария, он бы сам первый нам позвонил… а так на звонки не отвечает…

— Да где он?

— Да сто раз уже смотался… Ладно, парни, идите к трубе, наведите порядок…

— Говорил я вам, давно китайца надо было нанять. А вы мне все — китаец себе цену знает, за консервы работать не будет… А этот смирный, он денег не просит… вот и смирный…

— Что с ним делать-то? Искать?

— Искать, конечно… найдете — стреляйте сразу же, никаких там «Руки вверх» и предупредительных… похоже, этот русский догадываться начал…

— Что… догадываться?

— Что он русский.

— Да кто бы ему сказал?

— Да что говорить… У них это в крови… кровь-то она русская и есть, что вы с ней ни делайте. Говорил вам, китайца надо брать… а вы все… смирный, смирный, специалист хороший…

Ветер швырял мне обрывки фраз, я понял, что идут в мою сторону. Бежать, бежать сейчас, как-то плохо я подготовился, ничего с собой нет, только лыжи, даже еды никакой, некогда даже пересчитать патроны в ружьишке, а что считать, все равно не успею нигде запастись…

Бежать… конец света уже близко, вот он, в образе восьмерых солдат, идут ко мне… встал на лыжи, надо было потренироваться, когда вот так с места в карьер мчусь по сугробам, обязательно кувыркнусь где-нибудь… некогда…

Вспомнил что-то…

Боже мой…

Страшно…

Они уже близко, и непонятно, кого я боюсь больше, их или того, что лежит в снегу… боже мой… страшно вытаскивать из сугроба, страшно прятать за пазуху, говорят, вот так они и выпивают из человека душу… Ничего не случилось, экран мерзко холодил грудь, темные тени мелькали за соснами…

Главное, не упасть…

Бегом…

Боязно… кажется, что куда-то летишь… Странно устроен человек, и мечтает летать, и боится…

У-ух, в сугроб…

Скорей…

Главное — не бояться лететь — над сугробами, над тайгой, над миром…

Сердце бухало и бахало в каждой клеточке, морозный воздух жалил и жалил легкие. Когда останавливался, становилось только хуже, хотелось гнать и гнать вперед, только если буду гнать, точно упаду где-нибудь замертво. Схватился за пазуху — черт, потерял, потерял, а может, оно и к лучшему… нет, не потерял, вот он, экран, если я его только не разбил, не заморозил, не, не, не…

POWER

Экран оставался таким же темным.

Ну давай же… включайся…

В блестящем экране отражались черные сосны на белом небе… Ну конечно… эксплуатация при температуре не ниже стольки-то, хранение — не ниже стольки-то, это в теплом доме, уж никак не в ледяной тайге, где столбик термометра упирается в минус бесконечность.

Черт…

Ну давай же, вернись ко мне… Скворушкин, или как тебя там…

Прости…

— …с точки зрения мировой экономики… Ну чего тебе? Не боишься уже меня?

— Боюсь, — признался я.

— А зря… Соскучился?

— Я это… вентиль перекрыл…

Он изменился в лице.

— Это как?

— Это так… вы мне ночью сказали перекрыть… сказали, что это моя земля… я и подумал…

— Это ты круто… А они что?

— А что они… десант сюда пригнали, меня ищут, чтобы убить.

— Дурень ты… меня сначала надо было дослушать, потом действовать, теперь вот хлопнут тебя, как собаку, Россия ни с кем останется… Россия без русских… хороший лозунг… не для нас с тобой, конечно… Ну что приуныл-то, давай действовать будем… парень, вон там просека, давай-ка по ней до шоссе потихоньку, и на указатели дорожные посмотри… хоть узнаем, где находимся… а там я тебе одну штуку покажу… под землей… Устроим праздник с фейерверком… завтра утром ты будешь править великой державой.

Сердце разрывалось кровавыми клочьями — и все-таки я рванул на запад, к шоссе, из последних сил взлетая над землей на лыжах. И боязно было выронить плеер, и все-таки я не прятал его глубоко за пазуху — остаться одному, без мертвеца на экране, было еще боязнее.

Что-то черное прострекотало над неподвижным лесом — ага, значит, меня ищут, ищет тот же Джефферс… я хотел свернуть на шоссе, тут же спохватился, заскользил по снегу вдоль шоссе, чтобы меня не видели за деревьями.

— Вот так молодец, парень… что черную куртку-то надел, тебя же за версту видно!

— Да уж… какая была…

— Это плохо… Ну-ка, что там на указателе-то?

— Ян… Янгиюл какой-то.

— Ага, значит, недалеко… Давай вдоль трассы до седьмого километра, а потом к северу бери…

Мороз жалил щеки, жег легкие, кажется, он уже откусил мне пальцы — я их не чувствую… Бултых в сугроб… не падать, не падать, уже некогда падать, нападались уже, осталось время только чтобы лететь…

Что-то треснуло в кустах… стреляют, что ли… Очень может быть… Лететь, лететь, еще не хватало, чтобы подстрелили… устроили себе… охоту на медведя…

— А вы… правда дьявол? — спросил я человека на экране.

— А что, похож?

— Ну… — я спохватился, что спросил что-то не то.

— Дьявол… что ты как первобытный дикарь, все, что тебе непонятно, все дьявольщина… Информационные технологии… А ничего, удался эксперимент, когда меня на ди-ви-ди записали…

— Ваше выступление?

— Какое выступление… меня самого… Я памятник себе воздвиг нерукотворный… Я же чувствовал, что все к этому идет, никто не верил, я уже чувствовал, что так будет…

В кармане зашевелился телефон, я посмотрел на номер хозяина, хотел сбросить звонок.

— Цыц! Отвечай, отвечай на звонок, поговори с ним… — человек на экране погрозил.

— Алло.

— Парень, ты с ума сошел, или как? — голос хозяина почему-то успокаивал, — если я не ошибаюсь, мы договаривались с тобой о поставках черной воды.

— Скажи, что бесплатно поставлять не будешь.

— Бесплатно… поставлять не буду.

— Это кто тебя надоумил? Нет, ты это брось…

— Потребуй, чтобы поставки оплачивали.

— Требую, чтобы поставки…. оплачивали.

— Брось, парень… ты ведешь себя нехорошо, такой послушный был мальчик… иди-ка домой, протрезвей хорошенько… Тебе с нами лучше не ссориться, правда ведь?

Я молчал, гнал и гнал через лес, кое-как удерживая телефон и плеер, только бы не потерять связь с двумя людьми, от которых зависело все. Я и правда думал, что лучше не ссориться с Джефферсом, ведь он был мой хозяин… он дарил мне мультики и конфеты…

Но он, Джефферс, никогда не называл меня хозяином…

— Или ты не видел наших солдатиков? Нет, не тех, которых я тебе дарил в прошлом году… Рэмбо, Терминатор… а этих… которые сейчас ищут тебя по лесу…

Солдатиков… Треск выстрелов в серебряном лесу, далекие окрики… Ой, близко они, близко, чую я… Так я чуял приближение волков, никогда не думал, что буду чуять приближение людей…

— Я их боюсь…

— Вот и правильно, парень… бойся… очень бойся…

— Не смей, — прошептали с экрана.

— А?

— Бояться не смей. Твои прадеды знаешь, сколько таких солдатиков повидали? И сколько таких солдатиков в сырую землю положили? Так что нечего… Давай, парень, скажи им — последнее предупреждение… так прямо и скажи… Ты не дрейфь, Россия будет наша… и отключайся…

— Последнее предупреждение, — повторил я.

Выключил телефон…

Треск выстрелов…

Ату его, ату…

Гоню к северу — без дороги, через темную чащу, что-то мелькает впереди, похожее на ворота подземного гаража — что-то подсказывает мне, что нужно укрыться там, отсидеться, как медведь в берлоге…

— Туда?

— Ага… там замок кодовый, циферки нажимай четыре и семь, — Скворушкин подмигнул.

— Это что… под землю спускаться? — я посмотрел на глубокий провал, крутой спуск, уходящий, казалось, к центру земли.

— Ну а ты как думал?! Давай иди, не бойся, никто тебя там не съест… Что ты боишься-то все, твоя земля…

— А здесь написано — вход запрещен.

— А мало ли что написано, ты не читай, что написано… ишь какой, читать он выучился. Сказано тебе, твоя земля, тебе здесь все входы и выходы разрешены…

Я спускался по бесконечной лестнице — в никуда, в никуда, в глубокую шахту, снаружи в дверь грохотало и бахало, кажется, они уже пытались пробиться в дверь с кодовым замком — они, те, кто на меня охотились…

Хрресь… Динамитом, что ли, рвали…

— Проломились, — прошептал я.

— Давай быстрее… вон, туда…

Я бросился по узкому коридору, уже не глядя на надпись: проход закрыт. Кажется, они уже спускались по лестнице… кажется… хотелось бросить все, броситься к Джефферсу, упасть на колени, целовать желтоватую руку, пусть отхлещет, пусть накажет, пусть только простит…

Еще один поворот… тревожный знак на двери — трилистник, такие трилистники означали смерть всякому, кто зайдет в запретную дверь…

— Ну что робеешь? Да, радиация… а ты как хотел… входи, входи… вон там пластинка металлическая… отверти ее, вон, отвертка лежит…

Я уже не боялся, это было как в фильмах, когда нужно спускаться под землю, и там страшно, а потом еще страшнее, а потом совсем страшно — но кто пройдет все испытания до конца, станет властелином мира…

Шаги приближались, я слышал резкий говорок солдат…

Быстрее…

— Вон там ключ поверни, — потребовал человек на экране, — видишь клавиши? Давай на пуск… Нажал? Молодец…

Завизжало что-то электронное, истеричное, шаги за дверью смолкли, как-то удивительно быстро. Что-то произошло, только что — я еще не мог понять, что именно. Кто-то там, в коридоре, включил телефон, кто-то говорил хриплым от страха голосом, кажется, докладывал Джефферсу: «Шеф, у нас проблемы…»

— А что… это было?

— Какой-то остров в Тихом океане… там и нет ничего… людей точно нет, специально же перенацеливали на ненаселенные территории… когда эти… ПРО подписывали…

Он говорил что-то — я не понимал его.

— А… что я сделал?

— Фейерверк ты сделал.

— Какой…

— Большой и красивый… ох, они забегают…

— Вы с ума сошли, что делаете-то… — голос Джефферса снова проклюнулся в трубке, на этот раз он был прямо-таки медовым, — как тебя там… ты успокойся, что делаешь-то… парень, вернись домой, будь хорошим мальчиком… сегодня же я привезу тебе железную дорогу… с семафорами… И сладостей тебе привезу, хочешь? Ты у меня как-то компьютер просил, я тебе нетбук маленький присмотрю…

— Мы победили, — я повернулся к человеку на экране, — все, они согласны.

— На что… согласны?

— Железную дорогу мне купить… там семафоры светятся, как настоящие… и вагончики ездят…

— Ду-урень… слушай, если ты хоть что-то соображаешь… да ничего ты не соображаешь… я диктую, ты говоришь…

— Требую немедленного вывода войск Альянса с территории России.

— …войска Льянса с территории Румынии…

— России, идиот!

— России.

— Возвращения России статуса самостоятельного государства.

— …самостоятельного… государства.

— Требую оплачивать поставки нефти.

— …поставки наф…

— Нефти, идиот.

— Нефти…

— Сколько… сколько вы требуете за нефть? — спросили с той стороны света.

— Сколько? — я посмотрел на экран.

— Двести за баррель, — отчеканил человек на видео.

— Двести забар… забар…

— За бар-рель!

— За баррель.

— Вы сошли с ума, мой дорогой друг. Для нас обоих рациональнее будет остановиться на цифре сто пятьдесят.

Я снова посмотрел на экран.

— Двести, — повторил мой дьявол, который не был дьяволом.

— Двести.

Никто ничего не ответил, что-то происходило — я чувствовал, но такое тонкое и невидимое, что я не замечал — что…

— Баланс проверь, — сказал человек в телевизоре, — не умеешь? Что такое банкомат, знаешь? Вон там, в углу… Подойти, нажми — запрос баланса. Нажал? Что там?

— Цифры… Один-три-семь-восемь-один-девять…

— Ага, перевели денежки… ну, я так и думал… давай, открывай вентиль… да наполовину открывай, куда ты такой напор дал… вот так, молодец… ценю.

Сердце екнуло. Я вспоминал, когда хозяин говорил, что меня ценит — кажется, никогда… Это было что-то новенькое… Я и не знал, что на этой земле можно ценить не только дрова и черную воду, но еще и людей…

— Теперь деньги снимай… Снятие наличных… Бери двести, хватит тебе…

ПОЛУЧИТЕ ДЕНЬГИ, — взмолился экран.

Две шуршащие бумажки слепыми котятами ткнулись мне в руку.

— Вот так… где тут город ближайший, по карте посмотри…

— К югу отсюда китайский какой-то… Пен-Хой…

— Это раньше был Комсомольск-на-Амуре… ладно, не запоминай… иди, обменяй эти бумажки там на что-нибудь…

— На что?

— Эх ты, дурень! — он снова засмеялся, — что хочешь…

Его ответ испугал меня — я понял, что не знаю, чего хочу…

— Ну… за нас с вами и за черт с ними, — человек на экране поднял бокал.

— За нас, — подхватил я.

Сегодня был Новый Год — какой-то особенный, первый раз я отмечал Новый Год без Уинстона Джефферса, с новым хозяином, про которого я ничего не знал, даже не знал, дьявол он или не дьявол.

Он сидел перед роскошным столом в своем дворце в своем телевизоре, я сидел перед роскошным столом в своем доме, никогда раньше у меня не было на столе дорогого вина, и чего-то шоколадного, ароматного, он с экрана сказал — трюфели, и мяса, сочного, душистого, он в телевизоре хмыкнул и сказал: Это тебе не консервы…

— Вот теперь хоть на человека стал похож… — он смотрел на мой костюм, довольно кивал, — зря ты так шиканул, лучше бы зерна купил… ладно, шут с тобой, Новый год, все-таки… а оливье у тебя ничего получился, я смотрю…

— Теперь вы будете моим хозяином? — спросил я.

— Ты это брось… хозяина ему надо… Ты не собака, хозяина искать, что-то все века вы только и делали, что хозяина искали. Ты сам себе хозяин будешь… и всей земле этой. Править будешь.

— А я не умею… править.

— А никто не умел, все правили… ничего, справимся, если что, я подскажу… Технику закупишь, фабрики с тобой воскресим… тракторы, комбайны… дороги поправим, города… По-русски-то говорить умеешь? Что вытаращился… ничего, научу, а то что мы с тобой все на этом бизнес-инглише… Ты у меня еще Пушкина в оригинале прочтешь:

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа…

— Вот так… — он поднял бокал, — тут Президент выступать должен, запись тебе, что ли, показать… ладно, ты сам себе Президент… я тебе другой ролик пущу…

Он показал мне большие часы, они били полночь и звонили в колокола, и я вспомнил, что надо загадать желание, только не мог сообразить, чего я хочу.

Потом он показал мне ночной город, очень красивый, с башенками, куполами, красными звездами, я слышал голоса людей, умерших давным-давно, они пели что-то — очень красивое, на непонятном языке, наверное, это был русский.

За тусклыми окнами светлела заснеженная страна — которою я должен был владеть, которая всегда была моей, только я об этом не знал.

2011 г.

Споры

— …да проснешься ты или нет?

Как-кого черта… Выдергиваю себя из сна — по кусочкам, по кусочкам, по крупиночкам, как бы какой кусочек не забыть. Кто-то тормошит меня, сильнее, сильнее, сосед, что ли, какого черта ему от меня надо?

— Да проснись же!

Нельзя, нельзя так спящего трясти, так и душа не успеет в тело вернуться, и буду я здесь, а душа моя где-то там, там, среди звезд…

— Ну что, что такое?

— Да вставай же, — сосед приближается ко мне, бледный, перепуганный, — беда пришла.

— А, ну так чаю ей налей, — отмахиваюсь, — и семейный альбом покажи…

Проваливаюсь в сон, сосед вытаскивает меня, что ж ему еще нужно?

— Ты не понял меня, беда пришла… да проснись же, проснись…

— Да у тебя каждый день беда приходит… На тебя посмотреть, так она у тебя, похоже, не уходила…

Он хватает меня, тащит из сна, нет, это уже слишком, он, мне, конечно, добрый сосед, и дай-то бог ему всего, что он хочет, а все-таки всему есть предел, и…

Вскакиваю, хватаю соседа за грудки, хорош народ будить, сам не спишь, другим не даешь…

Он обрывает меня — одним-единственным словом:

— Плесень.

Подскакиваю, как ошпаренный, уже не я вырываю себя из сна, уже сон бежит от меня во все лопатки…

— Шутишь?

Сосед смотрит на меня, бледный, перепуганный.

— С этим, брат, не шутят…

Спешу за ним — в ночь, холодную, звездную. Все еще надеюсь на что-то, зря перетрухнул сосед, зря поднял бучу, у нас уже все, что угодно, за плесень принимают. Только какую-нибудь блендочку увидят или тень какая мелькнет, все сразу — плесень, плесень, а там плесени и близко не было…

Да и откуда вообще взяться плесени, сколько веков уже не было — ничего, ничего, плесень осталась — в легендах, осела — в преданиях, покрыла глубину веков… Это только маленьких-непослушных пугают, во-от, не будешь слушаться, ка-ак придет плесень, ка-ак заберет…

Выглядываю в темноту ночи, еще надеюсь на что-то, когда вижу в темноте огоньки: один, два, десять, больше, больше…

Плесень.

Беспощадная, неумолимая, неукротимая — плесень.

— Откуда ее черт принес?

Ловлю себя на том, что говорю вслух.

— Известно откуда, из космоса…

— Из ко-осмоса… знать бы, откуда эта зараза к нам прет…

— И будешь знать, и чего? — сосед косится на меня. — Там-то ты ее все равно ничем не возьмешь… Да и прет она отовсюду, черта с два уследишь…

Черта с два… проверяю оружие, арсенал у меня что надо, не самый большой, конечно, есть и покруче, ну да ничего, не жалуемся…

— Бить будем? — спрашивает сосед.

— Нет, ты погоди бить… дай приблизиться…

— Да близехонько она уже…

— Ну, бей, если тебе так надо, только снаряды изведешь, да и все…

Я зол на соседа, тут и сам не можешь рассчитать, когда бить, и этот еще… да что говорить, плесень-то не на меня прет, на него, на меня бы плесень полезла, я бы и не так распсиховался…

Считаю огни, прикидываю скорость, количество, понимаю, что дело дрянь…

— Не одолеем.

— Чего-о?

— Не одолеем, говорю…

— Ты чего, мне умирать теперь прикажешь? Она же как вцепится, как расползется…

— Да знаю я… чего встал, давай других зови, вместе все одолеем…

Кидаемся звать других — сколько нас тут есть, пятеро бок о бок живут, еще один на отшибе. Все спят, что еще делать, как не спать, выволакиваю их из сна, из самых глубин. Кто-то и ворчит недовольно, а что ворчать, беда одна на всех — плесень…

Плесень…

Плесень, она плесень и есть, она никого не милует, ни правого, ни виноватого, ни богатого, ни бедного, да будь ты хоть избранник богов, плесень не пощадит. Вцепится в тебя, вонзится — жарко-жарко, больно-больно, и поползет во все стороны, вгрызется в твою плоть, выпустит над тобой мертвую свою поросль, окутает ядовитым туманом, задохнется, заблюется сама в себе, сдохнет — вместе с тобой, выпустит над тобой сияющие споры, полетят споры искать новую кровь.

Толкаю последнего, который живет на отшибе, не просыпается, гад, прогоняю сон — не прогоняется, вцепился коготками, хлопает крыльями, не улетает…

— Да что такое? Сам, блин, не спишь, другим не…

— Плесень.

— И?

— Что и, соседа спасать надо, и…

— Спасение утопающих — дело рук…

— Охренел? Сегодня на соседа, завтра на тебя дрянь эта полезет! А может, и сегодня уже…

— Да что полезет, сама в себе захлебнется дрянь эта… — сосед ворчит, но все-таки спешит за мной, медленно так спешит, вразвалочку, мол, все там будем…

Все…

Все шестеро.

И надвигается оттуда, из темноты вечной ночи — плесень…

— Земля-а-а!

…вижу, как каравеллы качаются на волнах, вижу дозорного на вышке, он кричит, машет руками, земля, земля…

— Земля-а-а!

Выдираю себя из сна, продираю глаза, нет, не послышалось, не померещилось, точно, кричит дозорный, только не во сне, на вышке, а у нас, наяву…

Земля…

Привиделась ему с голодухи эта земля, вот и кричит. Тут и не такое померещится, вчера вечером добирался до каюты, на корабле темно, вижу, впереди что-то висит, мне показалось — окорок, я уже последнюю совесть забыл, от себя оторвал, забросил куда подальше, иду к этому окороку, оглядываюсь, не видит ли кто… И что вы думаете, тряпка какая-то болтается, а я в нее чуть зубами не вцепился…

Олежка вываливается откуда-то из темноты, одна тень осталась от этого Олежки, тормошит меня.

— Чего, не слышал, что ли? В динамике передавали, Землю нашли!

— Где лежала? На антресолях?

— Да ну тебя совсем, не въехал, что ли?

— Померещилось ему… с голодухи…

— Ага, а системе навигации тоже с голодухи померещилось?

— Конечно. Тоже ведь ток подают в полсилы…

Выбираюсь за Олежкой в коридор, куда выползает все, что еще может ползать, ходить, хватаясь за стены, выпрашивать друг у друга последние крохи чего-нибудь. Как-то быстро все кончилось, слишком быстро… Еще помню времена, когда было мясо, и не по пайкам, а просто так, и хлеб, и еще что-то такое, что росло на еще живых плантациях. Потом было что-то, помню, скачет электричество, скачут цены, скачет весь мир — куда-то в тартарары, агонизирующий корабль трещит по швам…

Земля…

Дозорный гавкает в динамики, будто в ответ моим мыслям:

— Вижу землю.

Земля…

Ловлю себя на том, что не знаю, что такое — Земля. Не знать начал еще в школе, когда — отвернулся от окна, сюд-да смотри, на доску, ком-му сказала, итак, Земля представляет собой… кто скажет, сколько земель было в истории человечества? А если подумать? А если в учебник посмотреть? А-а, учебника нет? А голову ты еще не забыл?

Не понимать продолжил уже потом, в аудитории, куда бывало набьется толпа, лектор бубнит про скорость света в вакууме, а я читаю под партой, сколько было земель, то ли шесть, то ли семь, про Пришествия, про кризисы мнимые, когда еще можно выкарабкаться, и про кризисы истинные, когда остается только строить ковчег. Все не понимал, что же было до той, первой земли, откуда-то же мы на нее пришли, откуда, а может, земель было бесконечно много…

Вижу Землю.

Теперь и мы видим землю. Там, впереди. Огромную, блестящую в свете далекой голубой звезды, закутанную в облака, мало что можно разглядеть в этих облаках, зеленые холмы, гладь океанов…

Должен что-то испытывать — чувствую, что ничего не испытываю, да и то сказать, что я могу почувствовать, я, никогда не видевший землю?!

Землю….

Эту землю уже не вытащишь из мифов, не отделишь от легенд, и черт пойми, что там было по правде, первое пришествие или первое слово, Икар, летящий в небо, или первый спутник…

— …всем вернуться в каюты, пристегнуть ремни, и…

Какое там, вернуться в каюты, какие там ремни, когда впереди — Земля… не идем — ползем, плетемся, Олежка падает на меня, пытаюсь подхватить, падаем вместе…

Приближаемся — к зеленоватому шарику, рядом с которым вертятся вокруг голубой звезды еще пять планет… шесть планет, богатая добыча, надолго хватит…

Выжидаем…

— Цельсь!

…плесень опускается — стремительно, вспыхивает огнями…

— Бей!

Бьем плесень — кто чем горазд, вулканами, молниями, камнями — выжигаем дотла.

— Вычистили, — сосед отряхивается, еще не верит, что страшной заразы больше нет.

— Чш, ты погоди, не торопись… это мы оболочку стальную сожгли, а там, может, споры остались, они меленькие такие, их и не видно…

2013 г.

Флер де Пари

— Слушайте, девушка, а у вас что-нибудь от выпадения волос есть?

— Да, пожалуйста… вот, Эльсеф с протеинами…

— Девушка, миленькая, вы мне только честно-честно скажите, он помогает?

— Ну-у, — вспоминаю семинары, тренинги, широко улыбаюсь, — да, прекрасные результаты… покупательницы очень хвалили.

«Да покажите мне хоть одну такую покупательницу!»

— Ой, девушка, вы смотрите, а то мне серьезное что-нибудь надо… видите же, что делается… волосы какие стали, сухие, ломкие… и вываливаются клочьями, ужас, правда?

— Думаю, шампунь вам поможет.

«Черта с два он тебе поможет, если волосы клочьями выпадают, это тебе только в аптеку идти, да тебе и аптека не поможет. Ладно, не мое дело, мое дело продать, улыбаемся и машем, улыбаемся и машем…»

— Ой, спасибо, миленькая, а для кожи у вас есть что-нибудь? Ну там мази, крема какие, а то что-то она совсем у меня… шелушиться стала…

— Да, конечно… вот, увлажняющий крем, очень хороший, у меня мать мажется, очень хвалит…

Сжимается сердце, зачем соврала про мать, ладно, кому какое дело, у меня же на лбу не написано, что я сирота…

— А точно поможет? У меня с кожей-то совсем что-то не то…

— А… ну, тогда вот этот… Теорема красоты… То, что надо… для самой проблемной кожи…

— Ух ты, за такую цену куда же вы мне даете!

— Дешево, да гнило, дорого, да мило, — парирую, как учили, — результат того стоит…

Берет… ага, клюнула… Ну бери, бери, да побольше, уж такую-то дамочку с пустыми руками отпустить нельзя, это тебе не какая-нибудь мочалка, которая заскочила, потому что дождь проливной, да я только посмотреть, да я только… скоро за смотр деньги брать начну…

— Тени для век не желаете?

— Желаю, желаю, как вы догадались-то, милочка? А то что-то с лицом совсем худо… мне бы это… и крем какой тональный…

— Да, вот, Грез де Пари, чудесная линия, — остервенело сдергиваю все с полок, — если пять товаров купите, скидочку сделаем, десять процентов…

— Ой, милочка, да какие же тут скидочки… разорение сплошное…

Дамочка исчезает в дверях, в изнеможении распахиваю окно. Как люди сами не замечают, что от них как от помойки несет… и вроде женщина опрятная, а запашок тот еще… блин, только бы выветрился, а то сейчас заявится кто-нибудь, как зайдет, так и выйдет…

Парфюмерная лавочка, блин…

— Миленькая, а для кожи что-нибудь не посоветуете?

Вежливо улыбаюсь. Кажется, я ее уже видела… или то была другая? Или та же самая? Не знаю… много их тут, проходной двор, блин, только чай нальешь, начинается, а мне то, а мне сё, а тушь со стразами не завезли, а у вас тут помада какая-то была, которая в темноте светится… Да я сама уже скоро светиться начну, не светиться, а просвечивать…

— Да, конечно, вам от морщин?

— Да нет, милочка, какие уж тут морщины… уже и не знаю, что делать, кожа-то клочьями сходит…

Стараюсь не смотреть в ее лицо. Тут уже не то что клочьями сходит, тут вообще черт пойми, что происходит… Лицо, меньше всего похожее на человеческое…

— Вот, крем хороший… аргана лифтинг… вот еще тональные…

— Ой, милочка, это же разорение получается…

— Цель оправдывает средства, — парирую я.

Что ляпнула, это же какой-то лозунг, чуть ли не фашистский… сейчас упекут меня к чертовой матери…

— А то, деточка, брала у вас крем…

— Не помог?

Опять не то говорю… Не положено нам поминать всуе эту частицу не … Хозяйка не слышит, сейчас бы смолола меня на тени для век…

— Да как-то поначалу ничего было, а теперь совсем худо…

— Ну, этот вот, аргана лифтинг, должен помочь.

— Да уж я надеюсь… милочка, а у вас тут раньше парички продавались…

— Было дело.

Опять не то ляпнула…

— Да, разумеется, широчайший ассортимент…

— Возьму какой-нибудь… а то совсем худо…

Сдергивает шляпку, шарахаюсь, как черт от ладана, смотрю на неровную лысину, кое-как прикрытую кожей, это еще что за пятна по макушке? Ладно, не мое дело… Вот черт, нарочно рвалась в парфюмерный, где все чистенько, по-божески, никакой этой алкашни, рванья, нет же, и тут завалится какая-нибудь жаба… Ладно, ладно, жаба золотая, жаба денежки принесла…

— Примерка десять рублей, — сдавленно хриплю я, глядя, как жаба напяливает уже десятый паричок.

— Ага, милочка, вы мне еще во-он тот покажите, уж будьте так добры… вот… на самом верху…

Черт…

— Вот этот возьму, пожалуй… нет, правда, хорошо же смотрится?

— Отлично.

Делаю пальцы крестом, какое отлично… Ну что ж ты страшная такая, ты такая страшная…

Иди, иди уже отсюда… опять окно открывать нараспашку после тебя…

— Ой, деточка, у меня к вам еще вопрос такой интимный…

Совсем хорошо.

— У вас ничего такого… от запаха нет? А то замаялась, не могу…

— Разумеется, — мчусь по отделу, выуживаю дезики, мыла, гели, — вот, пожалуйста… духи не желаете?

— Желаю… мне цветочное что-нибудь…

— Вот, Флер де Пари… очень хвалят…

— Ой, ой, слушайте, такой же в молодости продавали… только там еще, знаете, такой тонкий шлейф жасминовый…

— Оч-чень рада. Вы это… на себя только прыскать не вздумайте, в воздух, вот так, и покрутитесь в нем…

— Знаю, знаю…

— А то вся улица будет знать, где вы прошли…

— Ох, милочка, разоряете вы меня…

Бормочу что-то рекламное про экономичные упаковки. Жаба отсчитывает деньги, смотрю на крашеные ногти… это что… померещилось… нет…

Смотрю, не понимаю, первый раз такое вижу, монетка задевает старческий палец, еще один кусочек мяса падает с оголенной кости….

— Ох, простите милочка, насорила я вам тут… да, и об этом хотела сказать… у вас тут перчаточек никаких нет?

— А… это вон, отдел напротив… широкий ассортимент…

— Ну, спасибо, милочка…

— Девочки, а в аптечном никого нет?

Так, началось, Наташка незнамо где, а я, значит, одна за всех… в прошлый раз Ирку эту подменяла, какая-то сука из отдела духи умыкнула, мне хозяйка потом…

Ладно, черт с ними со всеми… выглядываю в проход, ого, знакомые все лица…

— Ага, иду…

— Ой, милочка, и в аптеке вы…

— Да… вообще-то не я…

— Милочка, вы бы для сердца мне что-нибудь посоветовали… нет, нет, только боярышник не надо, очень уж вас прошу… такое что-нибудь…

Киваю… для сердца, для сердца… вот, какой-то Тоникстар… имеются противопоказания… не надо. Или вот, Капиллон…

— Вот хорошее…

— Думаете, поможет? А то сердце что-то совсем не бьется… вы вот послушайте…

Прикладываю руку к груди, тут же отдергиваюсь, что я сейчас трогала, холодное что-то, дряблое…

— Не бьется же?

— Чуть-чуть, — вру, сама не знаю, зачем.

— Уж спасибо, деточка… а то что-то совсем расхворалась я…

Сдергивает перчатки, отсчитывает деньги… вздрагиваю. Протезы, что ли… нет, не похоже, вот она, кисть, косточка к косточке, кое-где еще остались какие-то жилки, кусочки плоти… тяжелый перстень на среднем пальце, это что… на рубин похоже…

— Уж вы бы, милочка, мне что-нибудь от артрита посоветовали, косточки замучили, сил нет…

— А-а… конечно… вот, хондроспас…

Отдергивает вуаль, смотрю в оголенный череп, делаю вид, что ничего не происходит…

— А то совсем что-то… помирать пора…

— Что вы, ни в коем случае, — отвечаю, как по протоколу…

— К врачу одному ходила, так он представляете, что мне выдал? Вы, говорит, уже мертвая, вас в гроб можно класть…

— Много он понимает. Самого его туда… и заколотить покрепче. Дипломов в подворотне понакупают, и радуются.

— Да не говорите, голубушка… Ладно, возьму у вас это… о-о-х, цены-то… разоряете вы меня прямо, разоряете…

Уходит. Трясущейся старческой походкой, первый раз смотрю на ее спину, это что… Сама не знаю зачем, иду следом, быстрым, точным движением выдергиваю из спины ножичек. Интересно, это кто ее так?

Проветрить… проветрить… а, не мой отдел, по фигу… Теперь и у Наташки пусть повоняет…

Возвращаюсь к себе, чувствую, как все тело колотит мелкая дрожь, нож, нож, какого я его держу, бросить, бросить… забыть, забыть, не мое дело, у них своя жизнь, у нас своя, ипотека, кредиты, Лешка, сволочь, если в загс не пойдет, пошел он на фиг…

Наливаю чай, чашка чуть не выскальзывает из руки, да что такое… в чем у меня пальцы, куда опять вляпалась, да как у Наташки да не вляпаться… протираю полотенцем, почерневшая плоть соскальзывает с пальцев.

Бегу — через залы, коридоры, лестницы, к двери с кружочком и треугольничком, сдергиваю блузку, оглядываю себя, где, когда, ч-черт, с-сука, это я головой позавчера грохнулась об косяк… точнехонько в висок…

Долго, настойчиво мою руки, лицо, подмышки, надушиться бы посильнее… И жабу эту разыскать, она, может, еще что нашла, чем там мазаться… и перчаточки прикупить… давно хотела… шелковые… нет, шелковые, это потом, когда кожа с кости сойдет, а то гнить будет, шелк испачкает…

2012 г.

Спасать челове…

Тэ-экс, и что тут у нас такое? Нет, я стесняюсь спросить, а что, других домов у нас в округе нет? Нет, я спрашиваю? Нет, какого черта в мой дом просочиться-то надо было? А-ах, ты еще драться будешь?! Ты как вообще сюда попал, сквозь стены, что ли, ходишь? Где у меня сигнализация, везде у меня сигнализация… В какой калитке? Что там недоделано? Ты меня еще строить будешь, что у меня недоделано?

Карманы вывернул. Карманы вывернул, я ком-му сказал… Тэ-экс, не по-детски воруем, не по-детски… это ты круто… одна, две, три, десять… Ничего ты мне сейф выпотрошил… Пачки на место положил! Пачки на место положил, я сказал! Что скулишь, еще и не так отделаю. Какая полиция, полиция прикатит, тебе вообще хана, парень…

Нет, ты какого ко мне забрался-то вообще? Мне тебя сразу убить или потом? Карманы ВСЕ вывернул, я сказал. И за щекой что ты там прячешь, вытаскивай, а то вместе с твоей челюстью вытащу… Ага, мы еще и камушки приворовываем… не по-детски.

Какой кристалл? Ты хоть знаешь, сколько этот кристалл стоит? Ты столько не стоишь, сколько он стоит… Если тебя на хрен на органы продать, ты столько стоить не будешь, долбохлеб гребанный… Ничего парень, в камушках толк понимаешь…

Из какого к хренам собачьим космоса? Метеорит, что ли? Мне его за нормальный алмаз продали. С каких еще древних цивилизаций? Ты мне, парень, еще экзамен устраивать будешь, что я по истории знаю? Вон, сына моего экзаменуй, репетиторов нанял как дерьма за баней, а он Москву от Лондона отличить не может…

Еще чего тебе дать? Может, тебе ужин люкс из ресторана заказать? Правильно, если ко мне в дом забрались, я что должен сделать? Дорогого гостя напоить, накормить, и спать уложить… Слушай, а может, тебя к питбульчикам моим пустим, поиграют с тобой, а то скучно им…

Ну давай, дальше ври… кто они там… ануаки? Анальным сексом, что ли, занимаются? А камень этот… Ну, ну, ври, ври…

Цыц, ты его в руках-то так не тереби, еще раскокаешь на хрен кристалл мудрости… ага, алмаз не бьется, вон, у меня ювелир знакомый, он тебе скажет, как алмазы не бьются. Чего там тебе? На вот, ветчинки холодной поешь, что тут еще есть… Кухарка сегодня опять куда-то смоталась, да по мне и лучше, когда сматывается, так готовит, что лучше бы вообще не появля…

Так что ты там про кристалл этот? Ишь, шустрый какой, мне знать не положено, уж сказал А, говори и Бэ… сидели на трубе… как там дальше в загадке-то?

А на Земле этот камень как оказался? Вон оно как, значит, не только люди воровать умеют. Вот оно как… Мардук? Это же магнат какой-то в Лондоне… или нет, путаю, то, как его там… Тьфу на вас на всех, не помню.

Кристалл вернуть… как ты его вернешь, на Набару полетишь на эту, или как ее там? Гагарин долбаный… дышишь через раз, и туда же… эти тебя заберут… которые Ану… анну… А посмотреть на них можно? Можно, только осторожно? Ну-ну…

Так давай я тебе еще чего дам… Что у нас тут… пирог, вон, гриль какой-то завалящий, это что… это гусиный паштет с трюфелями… Это… цыц, это питбульчикам моим, это не ешь… Чего тебе, винишка, может? Давай, что ли… за встречу… За программу по спасению человечества!

Да ешь, ешь спокойно, как из голодного края… И что ж ты три дня по лесам скитался, что ты делал там… А-а, от этого прятался… от Мордока, или как его там… Слушай, а он за домом не следит, случаем? В доме-то не страшно, у меня тут сигнализация… а, калитка боковая… с-суки, все уши прожужжали, все сделали, все сделали они, уже и деньги отдал…

Ты-то как с этими… анну… снюхался? Ага, ври больше, один из них… чем докажешь? Это что за хрень? Чтобы невидимое стало видимым? Ну давай, посвети фонариком! М-мать моя женщина… синий, синий иней… Ну и рожа у тебя! о-ох, прости, тебя, поди, тоже от наших харь мутит…

Да что ты как не у себя дома, садись, располагайся, вон, у огонька… или тебе как, удобнее, чтобы холодно было? Это там что за хрень в лесу светится… опять, что ли, туса какая, задолбали со своими тусами… А-а, Мордок твой? У-ух, я т-тебя, на хрен пшел, пока я тебе башку твою в жопу не сунул!

Все, уел я твоего Мордока, больше не сунется.

Слышь, парень… или как тебя там… может, деньжат тебе подкинуть? А то дело-то серьезное, земля в опасности… Да бери, бери все, что ты тут экивоки разводишь, у меня этого бабла до хренища… Ты бы мне это, адресочек свой кинул, куда бабло перевести, я бы тебе еще дал… А-а, без адреса… мой адрес не дом и не улица… ну-ну.

Слышь, хоть не боишься ночью вот так через лес идти? И Мордок этот там тусуется… Да я понимаю, дело срочное… дай, довезу, куда тебя там… хоть на этих посмотрю, на твоих… Ты прости, если что не так, я делегации инопланетные встречать не умею… Я и с англичанами-то… вон, на переговоры поехал, там этих ложечек, вилочек до хренища…

Да ничего, довезу… да клал я на твоего этого Мордока, или как его там, и не с такими братками цапался, и ничего. Меня в Москве сам этот боится… Ангелочек… который еще три района крышует… Так что не надо ля-ля… садись… хоть что-то в жизни хорошее сделаю… а то знаешь как, по молодости-то мечтаешь, вот было бы много денег, ух, я бы такое наделал… такое… всех больных вылечил бы, приют бы открыл, всяких там собачек-кошечек бы подбирал… А денег нет. Деньги зазвенели… ну, появились… Ну и думаешь себе, еще на дом, на дачу, еще самолет свой, еще активы в банке, еще… Вон, девчонке какой-то помочь хотел, лейкоз у нее там, или что, думал, вон как за миллиард перевалит, так сразу… Потом это, матери ее, телефон ее выискал, звоню, ну все, спасем девочку вашу… А мне как обухом по башке — сегодня умерла… Вот так… успеется, успеется, потом бац, жизнь прошла, наследники друг другу глотки рвут, а ты…

Сюда? У-ух, дебри какие, хрен вырулишь отсюда… ничего твои сородичи тут запрятались… О-ох, блин, в Рос-си-и-две-бе-ды… все остальное катастрофа. Сюда? А где они… Ты че, му… О-ох, черт, пырнул как… это ты меня чем? Это ты за… зачем? Это… кровь… ос… тано… ви… А как же спасать челове…

2012 г.

Чужой среди чужих

И что теперь Ани делать?

Ани не знает.

Ани много чего не знает. Только обычно когда Ани не знает, можно бросить все, к мамке прибежать, спросить, что делать, мамка скажет, так и так. Мамка все знает, даже там, где, кажется, вообще никто на свете знать не может, ни Элу с соседнего двора, ни Оре из дома напротив — мамка знает. Вот и когда вечерком Ани штанишки скинула, а там кровь, Ани уже думала все, конец приходит, и к мамке бегом… А мамка только посмеялась, что Ани боится. Кто же знал, что оно все так на самом деле…

Вот и сейчас Ани не знает, что делать… Надо к мамке пойти, а как с этим к мамке пойдешь? Заругает. И правильно заругает, нельзя так…

Да как нельзя? Как же нельзя, вот же он… Там лежит, за сараюшечками, где невесть что хранится, с невесть каких времен, кажется, никто эту сараюшку не строил, и никто туда ничего не складывал, оно так и выросло все вместе… в незапамятные времена, вон, как лопухи растут… И лопухи-то за сараюшкой какие знатные, синие, с красной каемочкой по краям, раструбами-раструбами, нигде таких нет, а тут выросли…

И что теперь Ани делать…

Да не с лопухами, нет… с этим… сидит же он там, за сараюшечками, раньше пластом лежал, теперь сидит, уже неловко туда-сюда похаживает. Элу с соседнего двора ему мясо носила, Оре из дома напротив всяких вкусностей ему таскала, ну ей сам бог велел вкусности таскать, у них денег куры не клюют, вон, у Оре уже и машина своя, на которой она всюду летает, а Ани машины не видать, как своих ушей. Обидно так… и другое обидно, нечего Ани этому принести, принесла ему хлеба… Так что думаете, он на мясо, на все эти сладости заморские и не посмотрел, на хлеб набросился. Кто же знал, что он одним хлебом кормится?

И что теперь Ани делать? Было бы другое что, Ани бы к мамке пошла, а тут мамка про такое узнает, разговор короткий будет, розгу возьмет…

Боязно Ани…

А то, может, проще и забыть про него, что был он, что нет его. Вон, Элу говорила, если про что-то не думать, то этого как бы и нет, это когда они в сад полезли за фруктиками, цербера соседского боялись, ох этот цербер соседский в Элу вцепился, ох, показал, как его нет…

Так и тут… просто забыть про него, просто не ходить за сараюшки, можно подумать, играть больше негде, и лабиринтов во дворе понастроили, и центрифугу, и трубу эту… арео… аэромиданическую, и…

Да как про него забудешь-то…

Вот же он, сидит, тощой-тощой, это еще откормился на хлебе, а то совсем смотреть страшно было…слышит, как Ани подходит, как-то отличает ее шаги от чужих шагов… и к ней бежит, радуется, знает, что хлеба принесла…

И куда его теперь девать-то?

В дом? Да не смешите. Ани в дом вообще ничего, ни в дом, ни из дома носить не велено, вон птенчика Ани принесла, мамка его выкинула, в другой раз щеночка Ани привела, так там такой ор был, мама дорогая! Вот тебе и мама дорогая… да что щеночки-птенчики, ни травинку, ни былинку никакую в дом нести нельзя, все мамка выбросит. Еще помнит Ани, как идет маленькая-маленькая Ани по двору, тянется к какой-нибудь травке, а травки красивые, желтые, синие, красные — и мамка тут как тут, брось дрянь всякую…

А тут не дрянь… тут такая дрянь, что всю дрянь во дворе передрянит…

И куда его?

Не знает Ани.

И девчонки хороши. Как бегать туда за сараюшки — пожалуйста, как вкусности ему всякие таскать, это завсегда, игрушки ему всякие носить, это нате вам, он игрушки ох любит… Как играть с ним, так хоть сколько, интересно же, как он мяч ловит… А как в дом его взять, так это все от ворот поворот… Элу ни в какую, ну, Элу-то понятно, в квартирушке тесной ютится, сестер-братьев мал-мала-меньше, так и Оре туда же, в позу встала, меня с ним в дом не пустят… Ага, не пустят… хоромы до небес, комнат как звезд на небе, и не пустят…

Да что с Оре спорить, пошла она… сама на своей машине летает, хоть бы раз прокатила…

А вот Ани что делать?

Куда его тащить… этого?

Зима-то тоже ждать не будет, последние денечки летние стоят, вон уже в небе черное солнце на желтое солнце с каждым днем все больше наползает, скоро совсем желтое солнце закроет, и зима будет, и ночь будет, долго-долго, и темно-темно, и холодно-холодно. Ну, это не беда, в доме-то тепло, и в школе тепло, а на улицу мамка Ани комбезик купила. А там и Новый Год не за горами, папка Ани чего-нибудь подарит такое… эдакое…

А вот с этим-то что будет?

Зимой-то на улице…

Ани уже и одеяло ему из дома сперла, хорошо, мамка не знает… Да что ему это одеяло, мертвому припарка… как холода ударят, никакие сараюшки его не спасут…

И что Ани делать?

Честно Ани про него пыталась забыть, мало ли какие звери на улице околачиваются… И ведь что за черт, сколько всего Ани забывала — и котлеты подогреть поставит, забудет, вспомнит, когда черный дым пойдет коромыслом, и книжки-тетрадки Ани забывает, зачем они в школе, главное, пенальчик новый показать со звездочками… Все-то Ани забудет, про домашку на завтра и не вспомнит.

А его забыть не может…

А он там… там…

И черт его пойми, кто он, в школе про таких зверей ничего не рассказывали, Ани у зоологички про него спросила, та только прикрикнула, чтобы прекратила Ани всякое выдумывать, не бывает такого…

И что Ани теперь делать?

Когда он там… там… за сараюшками…

И бежит Ани — в темень, в холод, пальтишко забыла набросить, мороз пробирает, бежит — в лопухи, за сараюшки… Душа обрывается — нет его на месте, пропал, сгинул… а нет, вон он, за сараюшки от ветра забился, сидит… И уже нечего думать, хватает его Ани, тащит на себе, ох, тяжелый, домой тащит, в свет, в тепло, где так-то хорошо пирогами пахнет…

Оглядывается Ани, нет никого дома, вот хороша, убежала, даже дверь не закрыла, то-то мамка ругаться будет, а-а-а, все вынесут!.. что у них тут выносить-то? вот у Оре, это да… Ну что боишься, что принюхиваешься… Забился в угол, сидит, глазами сверкает… страшный такой… Ани ему хлеба бросила, съел… Ани ведь как все хорошо придумала, запрячет его в чуланчик, туда все равно никто не заходит… а там уж…

Хлопает дверь, мамка на пороге, и хлебница как была у Ани в руках, так на пол и полетела, и цвяк, вдребезги, и мамка на пороге, и уроки неси, показывай, а Ани их и не открывала вовсе, там по алгебре хрень какую-то задали, вообще непонятно, и этот в углу сидит, глазами сверкает, что за зверь такой? На человека вроде похож, а не человек… и мамка на него смотрит, да как завизжит…

Ингеле плачет.

Тихо, беззвучно — как учили, негоже свои чувства показывать… Как мать говорила, они тебя до слез доводят, а ты себе скажи, а я не заплачу, назло им не заплачу…

Назло кому?

Им… всем…

Хорошо, он не видит… Муж — что видит, что не видит, без разницы, тут хоть в голос рыдай, сидит со своими процентами-дивидендами, не обернется… Он — то дело другое, он чуткий, с ним не то что всплакнуть, с ним и взгрустнуть нельзя, уже в глаза заглядывает, что с тобой, любимая, что с тобой?

Любимая…

Плачет Ингеле…

Беззвучно, неслышно, давно уже не плачет в голос, в голос вон, такие как Ани плачут, от горшка два вершка, и думают, все-то они на свете знают, и мир вокруг них вращается, и если у них горе — то горькое, в три ручья, после такого горя только концу света наступить осталось….

У больших-то уже другое горе, глубокое, беззвучное, а то и бесслезное, выстраданное годами и годами. Такое горе за полдня не пойдет, такое горе новыми брючками не развеешь, такое горе не забудется где-нибудь на хмельной вечеринке…

Такое горе только вместе с сердцем из груди вырвать…

Плачет Ингеле.

Месит тесто, нет-нет, да и капнет в чашу слеза.

Хорошо, он не видит.

Да что не видит, он все видит, все понимает, даже если придет Ингеле не заплаканная — просто уставшая, замотанная, когда просвета не видишь во всех этих хлопотах, дочь сварить, мужа постирать, белье накормить, обед в школу отправить, — он и то видит, заглядывает в глаза, долго-долго смотрит, по голове гладит… муж так не умеет… и открывается что-то, как пелена с глаз падает… и мир впереди, большой-большой…

Плачет Ингеле.

Беззвучно, бесслезно…

За что, почему? Почему так, когда мечтаешь о чем-то таком — по молодости, дневники какие-то пишешь, тетрадки для стихов, опять сеструха туда лазила, по голове ее, эту сеструху дневником, когда грезишь о чем-то таком — в школе, учитель вызывает, а ты стоишь и улыбаешься, повторите вопрос, а то я тут мечтала о принце из сказочной страны… Вот почему, когда по молодости грезишь — оно ничего и не случается, и лезет к тебе какой-нибудь Ялим из параллельного класса, записочки шлет, да что ты такая, да дай хоть домой провожу, да пошел ты… и все из школы идут парочками, парочками, и с фабрики потом — парочками, парочками, а Ингеле одна, одна, идет, представляет себе, что рядышком он, принц из каких-нибудь иных миров, он придет, он не может не прийти, ведь она так ждет его… так ждет…

Вот почему там, по молодости — ничего и не происходит, а потом, когда плюнешь на все, и не помнишь уже ничего, кроме грохота фабрики, И-и-инге-ле-е-е, челнок наза-а-а-ад, и тетрадки все со стихами уже пущены на растопку, или набиты в сапоги, чтобы за лето не ссохлись, и проводит тебя какой-нибудь Ялим до дома, а зайдем ко мне, а зайдем, и сама не поймешь, как оно случилось, и поутру слезы, да брось ты, да хоть сейчас распишемся, свадьбу сыграем, я не какой-нибудь…

Вот почему так… вот когда уже махнешь рукой на все, и уже не сама идешь под венец, новая жизнь в тебе — тебя ведет, в одиночку ребенка не вырастить, хоть бы в выходные с дочкой посидел, деловой ты наш, а потом из всех мыслей останется одна, что приготовить жрать, не есть, жрать, муж все сметет, скажет — мало, а Ани не успела в школу пойти, уже двоек нахватала, а…

Вот ту-то и появляется он.

Как насмешка, как издевательство, как испытание, которое Ингеле не прошла, как нарочно: пока ждала — ни слуху, ни духу, а как бросила все, нате вам — он…

Он…

От которого пелена с глаз падает…

И мир такой большой-большой…

Плачет Ингеле — беззвучно, бесслезно.

Украдкой смотрит на мужа. Да ему что, ему хоть криком кричи…

Когда она его увидела… не помнит. Да как не помнит, такое разве забудешь, под вечер хватилась, в доме мяса нет, а мяса нет, так муж, чего доброго, саму Ингеле сожрет вместо отбивной! А-ах, злая, не любишь ты мужа… В магазин вышла, вернулась, вот он, сидит в коридоре.

Он…

Он даже ни слова по-нашему не знает… Да что слова, когда Она и Он — там уже не нужны никакие слова, вот так допоздна и сидели, Ингеле вино принесла… Ани там что-то, ма, а уроки, да иди ты со своими уроками, поди, поиграй… на вот, купи себе чего-нибудь, чего тебе хочется…

Он — как насмешка судьбы.

Он… откуда? Ниоткуда. Из иных миров. Из каких-то высших измерений, где нет грязной посуды, и вечно орущих детей, и что-приготовить-жрать, и сапог на зиму, куда забивают стихи… похожий, и в то же время не похожий на человека. Ну такими и должны быть они… эти… оттуда… ниоткуда… Из других миров. Как в книжках, в дамских романах каких-нибудь, где открывается портал между мирами, и в наш мир попадает наследный принц, властитель могучей империи…

Плачет Ингеле.

Беззвучно, бесслезно…

Он умирает.

Он — там, в холодных общажных комнатенках на другом конце района, где прятались они с Ингеле — от мужа, который все сожрет, и еще попросит, от Ани, вечно ей то одно, то другое, то пятое, то десятое, от всех, от кого от всех, ну от этих, которые до слез доводят, а ты им назло не плачешь… Ани достала, а веди к нему, а что ты к нему без меня, а завтра меня возьмешь, а то папе скажу… И вот он уже не Ингеле обнимает, а Ани какие-то картинки рисует… как там, в его мире, все устроено…

А теперь он умирает.

И кто его поймет, от чего, чего ему не хватает в нашем мире, что его губит здесь, а ведь чахнет, гаснет, тает, как свечка, хрипит, задыхается…

Плачет Ингеле.

Не думать… не вспоминать… Ты там потерпи, как я тебя сейчас от холода заберу, муж же дома…

Муж…

Что-то екает в сердце, больно сжимается душа, Ингеле срывается с места. Что делает, что она делает, что про нее соседи скажут, что муж скажет, хороша жена, слов нет, мужа бросила, дом бросила, ребенка бросила, и к этому… это только в книжках так бывает, и сбежала с ним в волшебную страну, и жили они долго и счастливо…

Ингеле кутается в шубку.

Смотрит на мужа.

Сидит, считает какие-то прогнозы по каким-то акциям…

Ингеле выскакивает в холод зимы, такси, такси, машинка взлетает в метель, город остается там, там, внизу…

Скорее!

Холод ночи несется навстречу…

Скорее же!

Ингеле вбегает в выстуженные комнаты в каких-то трущобах, еле вспомнила про таксиста, сдачу себе возьмите, с порога слышит его хриплое, прерывистое дыхание, бросается к нему, человеку, и в то же время не человеку, из других миров… Почему он не смотрит на Ингеле, на его Ингеле, почему уставился в проход комнаты?

Ингеле оборачивается.

Оторопело смотрит на мужа. Стоит, громадина, сзади, занял полприхожей, уставился на них.

Да погоди ты!

Ну понимаешь же, не могу я так… с места в карьер….

Да и никак не могу.

Ялим смотрит на часы — осторожно, украдкой, дурной это тон, смотреть на часы. Сидят большие люди, решают большие вопросы, а тут этот…

Этот…

Там, в машине…

И куда Ялим его повезет?

А никуда Ялим его не повезет.

Про что они там… А? Прошу слова, прошу слова, категорически не согласен с вами, господа, индекс Ку-Эр никогда не упадет ниже Эс-Эль… Чего-о? Господа хорошие, вы рехнулись или как, вы на что ставку делаете? На что? Ну-ну, на топливо Рас Альхаге… вы хоть в курсе, эта звездулька, про которую вы имели наглость сказать, еще миллион-другой веков отгорит, и все, нате вам, красный карлик… а вы тут долгосрочные прогнозы делаете…

Сидит Ялим, потирает виски, голова раскалывается, сил нет. Левая голова ничего еще, держится, не болит, да что левая… левая голова Ялиму так, чтобы мелкие проблемульки решать, ну там что купить к ужину, жена целый день дома, нет, покупать Ялим должен… Ани опять ботинки сносила, как она ухитряется, сразу на всех семи ногах порвать, нарочно, что ли…

А вот правая голова, которая важные дела решает, та болит… Да и как не болеть… нет, что они средства в какие-то дешевые звездульки вкладывают, это их проблемы, пускай, пускай Эллур все деньги компании туда жахнет, кого потом в три шеи выгонят? Эллура. А про кого вспомнят, что он Эллура отговаривал? Про Ялима! Так что еще вопрос, кто через пару миллионов лет в замах ходить будет…

Это-то все не вопрос…

А вот с этим что делать…

Нет, ну почему, почему именно на Ялима такое счастье свалилось, Ялиму на голову, на ту самую, которая болит? Как будто других в народе аюми нет, вон их сколько, два миллиарда… нет, нате вам — к Ялиму…

Это Ингеле все…

Откуда она его только откопала? Ялим уже грешным делом подумал, на сторону ходит, а что, Ялим день-деньской на бирже, приходит, на семи ногах не держится… скучно же ей… поехал за Ингеле на край города, а там на тебе…

Этот…

Главное, что обидно… мечтал ведь по молодости, чтобы вот так, идет, скажем, Ялим по улице, а навстречу… Нет, на улице — это слишком, ну, скажем, идет Ялим в лесу или в чистом поле, какого он там делать будет, в лесу или в чистом поле, неважно, и тут нате вам, навстречу пришелец… как их в книжках рисуют… ну, не как в книжках, неважно… И говорит… да ничего не говорит, он по-нашему говорить не умеет… Это совсем в детстве Ялим мечтал, что с пришельцем будет разговаривать, потом догадался, что они языка нашего знать не могут…

А? Нет, я категорически против. Кто там предлагает вечность на кусочки резать и продавать? Вы хоть один кусочек вечности видели? Вот, я тоже нет. Так что нечего шарлатанов всяких слушать, пусть докажут сначала, что можно резать… Пусть в нашем присутствии разрежут… фуфлометы…

Вот что обидно-то… мечтал же… читал про какие-то контакты первого-второго-третьего рода, еще думал, меня бы туда, я бы…

Было же… Еще до того, как первый раз в первый класс, еще до того, как — геометрию не сделаешь, без ужина сидеть будешь, идиотина, еще до того, как ты — о будущей профессии думаешь вообще или нет, еще до того, как завертелось, понеслось, вон у Ольма уже дом свой, а Ялим все еще из комнаты переехать не может…

И нате вам… как издевается там кто-то на небесах, третью тысячу лет разменял, уже и шкура не синяя стала, а черт пойми какая, зеленоватая, уже и не видит Ялим ничего кроме процентов за топливо из вечности, я вам говорил, ставку на квазары делать, а…

…кстати… про ставочку на квазары напомнить надо, а то ведь наши-то оболтусы…

Короче, вот тут-то все и случилось… когда за женой пошел, думал все, душить ее, щупами душить, еще налево ходить будет, а там…

Вот тебе и там…

Умирает он…

И не цифры перед глазами, и не графики, и не этого на трибуне видишь, который ставку на черные карлики сделать хочет… а вечер позавчерашний, тусклый свет лампы, этот, чужой, задыхается, давится собственными легкими, выводит на бумаге неровные знаки, знак самого себя, знак желания, знак видения, знак власти.

Я вижу свое желание власти…

Нет, не то он хотел сказать…

Я владею своим желанием видеть…

Не то…

Еле-еле догадался Ялим…

Ну куда он его повезет… не смешно даже, вот так подвозит его Ялим к дворцу, ведет, мимо стражи, мимо всех…

Я хочу видеть вождя…

Ага… только Ялим из-за него в кипящем котле заживо вариться не хочет, а кто к вождю проломился, с теми строго…

— Процентное соотношение прибыли с квазаров и…

…нездешняя тварь в свете тусклой лампы захлебывается собственными легкими…

Ялим встает.

— Слово господину Ялиму еще не предоставляли.

Плевал господин Ялим на свое слово. Выходит из зала, хлопает занавеской, скользит вниз по пандусам, шлепается во двор, в машину…

Чужой поднимает голову…

Ялим гонит машину — туда, туда, где в центре города…

Потерпите пожалуй сто.

Не сейчас.

Вы понимающий, что сейчас я это сделать не можешь? Я не можешь рисковать свой рейтинг. Я не можешь рисковать всенародный… как это… обстуация… а нет, об-становка.

Вы понимающий мне?

Я обязательство, что сделать для вы все, что вы говорящий. Я повторявший — я обязательство. Но сейчас нет. Сегодня, завтра, позазавтра… Прощения прошу? А-а, послезавтра… пос-ле-зав-тра, по-зав-че-ра…

Вы понимающий мне?

Мне хорошо произносящий вас языка?

Черт его послал на мою голову.

Нет, почему ни раньше ни позже — при мне? Я еще радовался, еще чему радовался, что как-то при мне, тьфу-тьфу, все спокойно было… Кто был до меня, у того полстраны ураганом смело, кто до него был, у того метеоритным дождем все побило, стали систему защиты проверять, а система эта только на бумаге и есть, разворовали все на хрен… В него потом только что дохлыми крысами не кидали…

Кто до него был, про того вообще лучше не вспоминать… помешался на генетике, доигрался, допрыгался… Когда со скотных дворов крылатые монстры поперли… Вот это война была так война, жалко, не помню… Помню только, мать меня к себе прижимает, несет куда-то, а твари эти над городом кружатся, мать и заклевали, она меня собой закрыла… А что, между прочим, трогательная история, надо бы на встрече с избирателями ляпнуть… так мол и так… помню… Кто-нибудь в толпе и слезу пустит, и вспомнит, когда надо будет крестик в графе ставить…

Того генетика потом на площади линчевали…

Так что я еще только радовался, что, тьфу-тьфу, все по-божески, ну приворовывают, так когда не приворовывали, ну будет там где какая засуха, или вулкан какой проснется, так не век же ему спать… Ну, было, разверзлась земля на месте старой столицы, оттуда невесть что вылезло, полгорода повалило… Уже конца света ждали, а ничего страшного, тварь эта крылья расправила, в космос улетела, только ее и видели. Я уже народу сказал, что всю землю просканировали, не сидит ли там еще кто… денег с народа на сканирование собрали… а что мы там в земле не глядели ничего, так про то разве кто знает?

Так что я еще радовался… и тут нате вам… этого принесла нелегкая…

Мне понимающий вас. Мне сочувствующий вас. Мне обещающий: мне сделать все возможная и невозможная. Вас говорящий: вас нуждался помощь… А? Нуждаетесь в помощи… Мой оказывающий помощь. Вас говорящий: нуждаетесь в корабли. Мой выделяющий корабли от имперский флот. Но: не сегодня. Не сегодня, не завтра, не поза… а, по-сле-зав-тра. Мне сочувствующий вас, дорогого гостя. Мне понимающий важность от исторический момент. Мой предлагающий снова: хлеб и вода.

Парни, еще корма ему принесите! Да не мне, ему, он-то наше есть не будет… А то, что мой повар сварганил, вообще никто есть не будет. Самого его на этом противне запечь ко всем чертям… Не завтрак, а покушение… Да-да, корм ему для рыбок… во жрет… Еще и радуется…

Нет, ну почему, как перевыборы, так начинается светопреставление? Сто лет все тишь да гладь было, ну где какой митинг, или забастовка, так то дело привычное, правда, эти когда забастовали, кто атмосферу делает, плохонько пришлось… Ничего, выгнали их, рабов на их место поставили, и все как по маслу… Ну бывает, сбежит кто из страны, вон, в прошлом году сколько таких было! На гору залезли, крылья расправили, и в космос… ну-ну, скатертью дорожка! Еще никто оттуда не возвращался. Только это все мелочи, а как перевыборы, на тебе…

Этот…

И что делать с этим… ха, убить, это проще простого, убить… Так вот казнокрада одного убили, что зерно спер, а он и не виноват был, кто же знал, что зерно в аномальной зоне в соседнее измерение провалилось? Хотя, может, чинуши чего недоговаривают… Ну вот, казнили, а он не виноват был, ох, потом народ закипел… Мне даже свою одну жизнь отдать пришлось, чтобы его воскресить, а у меня их всего десять осталось, что для вождя десять жизней? Тьфу!

Ваш угощаться. Мне радостный видящий на мой дом дорогого гостя. Да, да, мне понимающий ваш. Мне сочувствующий. Ваш говорящий: ваш нуждаетесь в по… в помощи. Мне оказывающий в помощи. А? Я-о-ка-жу-вам-по-мощь. Да. Да. Ваш говорящий: ваш болеющий. Мне сочувствующий. Мне тоже болеющий на прошедшей лете. Очень тяжелый. Ваш говорящий: нуж-да-етесь в медицинской помощи. Мой сочувствующий. Мой гарантия: оказывающий помощь… Не сегодня. Не завтра. Не поза… а-а, послезавтра. После днем выборах.

Черт его принес… И что прикажете делать? Главное, на хрена я советников держу, кто-нибудь может мне сказать? Кто-нибудь вообще в этом дурдоме может мне что-нибудь сказать? Собрал их… на свою голову. На правую. И нате вам, мнения пятьдесят на пятьдесят, как сговорились, сволочи. Половина за то, чтобы пристрелить эту тварь, пока она в сорока экземплярах не размножилась, и нас всех не сожрала, а половина советничков заявляет, да не бойся, выстави ты его перед народом, когда по стране поедешь, пусть смотрят, вон, нас и другие планеты поддерживают… Первый контакт цивилизаций… Научим его двум-трем фразочкам, космос выбирает Аюри, я за Аюри, Аюри за нас… Там и врачей ему каких-нибудь найдем, ученых, уфологов, умеют же они что-то, или только гранты выколачивать горазды?

Мне желающий ваш приятный отдых. Мне сочувствующий ваш. Мне ждущий много-много хлопот. Мне выступающий народ. А? Я-бу-ду-выс-ту-пать-пе-ред-на-ро-дом… Мне много сожалеющий. Мой решение зависит не от мне. Мой решение зависит от воля народ…

Воля народ…

Да, народ узнает, один черт знает, что будет… Люди у нас осторожные, как что не так — и все, и пошел вон. Вон, триста лет назад оппонент мой додумался, душу дьяволу продал, еще и дьявола этого на встречи с избирателями таскал, тот за него тосты всякие поднимал, речи говорил… и ничего, ходил народ смотреть, не каждый день дьявола увидишь… а как голосовать время пришло, так за того политикана хоть бы кто кыржик поставил…

Или другой… с какими-то древними силами планеты договорился… и тоже нате вам, получите-распишитесь, его вообще из страны турнули… от греха подальше…

Так что дело-то дрянь… Лучше уж подождать, пока все устаканится, все свои кыржики поставят, голоса подсчитаем как надо, а там уже можно и это народу показать… Проще головам нашим ученым тихонько его подсунуть, так разве у нас что от народа утаишь? Все видят, все слышат… Тварь эта, правда, что-то последнее врем совсем хрипит-задыхается, может, и не доживет… Тем и лучше, если не доживет, одной проблемой меньше… Все бы проблемы так решать… Хотя про свою землю он здорово рассказывал… Хотя, кажется, привирает, где это видано, чтобы один народ на другой народ войной шел…

Что, парни, машина-то готова? А не готова, так сейчас на руках меня понесете. Ишь, выдумали… Заводите давайте, поехали…

Тварь эта… откуда он вообще взялся? Гос-ди, почему все так не вовремя, сколько веков мечтали… чтобы вот так, вдруг, что не одиноки во вселенной, не единственные в своем роде… готовились… я в школе сочинение какое-то стряпал, как я буду встречать их…

Их…

Вот тебе и буду встречать их… Вламывается банкир какой-то во дворец, я уж думал, обвал на бирже… И тварь эту ведет…

Да что там встречать, видно, что не жилец… лежит там, хрипит, задыхается… Климат ему наш не подходит, или еще что… Ну ясное дело, он-то к другому привык… и климат у них там другой, и все по-другому… А у нас ему не понравилось…

Там лежит… в комнатах… ладно, не мое дело, где там что лежит, мне сейчас речь говорить, я ее и не готовил даже… Уважаемые избиратели, рад приветствовать вас… Ладно, придумаем что-нибудь… по ходу пьесы…

А он там…

Мало ли что там… вон давеча шел, зверушка какая-то у подъезда сидела… А холод такой… и что мне до этой зверушки, всех-то не пережалеешь… Или вон, мальчишкой еще был… с девочкой какой-то подружился, она на улице жила, у нее вроде как дом сгорел… Ну вот, лето продружили, а как зима нагрянула, хотел девчонку эту к себе взять… Отец, понятно, ни в какую… потом через пару дней девчонка эта запропала куда-то… только весной нашли… под снегом…

Да что за черт…

Что за чушь всякая в голову лезет…

Уважаемые избиратели, раз приветствовать вас.

А там и с этим разберемся…

Откуда он вообще взялся?

Здорово про свою землю говорил…

Хотя, кажется, привирает малость…

Когда говорил, что гробницы строили мертвым… до неба…

Стой! Ком-му сказал, стой, парни! Назад, кому сказал, заворачивай… этого мне волоките… этого… Ну что, что пластом лежит, ну принесите его сюда… И гоните живо… вот то-то же…

Что я там сказать хотел… речь где, черт бы вас всех драл?! Это, что ли… полторы буковки… рад приветствовать вас… Да пошли вы все… люди добрые, врачи есть? Тьфу, что я говорю, врачи… Уфологи в толпе есть? Тьфу, уфологи… Врачи… уфологии… Эй… Э-эй, господин! Господин! Мне не понимающий ваш! Мне сочувствующий ваш! Ваш очнуться! Ваш встать! Пожалуйста! Господин!

«По заключениям экспертов данное существо вообще не могло существовать в атмосфере нашей планеты, как утверждают специалисты, скорее всего, данное существо было не более чем мистификацией…»

…Ингеле дала какую-то дрянь, с которой чуть не выкашлял все легкие, но ничего, полегче стало. Снова пробовал выйти на связь, снова ни хрена. Нет, в доме у Ялима черта с два материалы найду, радио чинить, это только на какой-нибудь фабрике… Разве что Ани по помоечкам пошарит…

Ялим в кои-то веки про жену свою вспомнил, цветов ей принес… Хоть семьей собираться начали, и то хорошо…

Обещал свести с властями. Обещает уже неделю… сказочник хренов…

Жар ползет за сорок, последнюю таблетку аспирина храню, как зеницу ока, с ней бы к химикам каким-нибудь завалиться… а пенициллином в этих вечных снегах не пахнет, и даже не воняет…

Если корабль упал в океан, скорее всего, на шельф, то его нетрудно будет…

2012 г.

…с момента Вторжения

2020 г

Добрый вечер, добрый вечер, дорогие соотечественники, хочу в этот знаменательный вечер поздравить вас с наступающим Новым Годом, пожелать счастья… крепкого здоровья… чтобы сбывались все ваши самые заветные мечты… и желания.

Прежде всего, хочу сердечно поблагодарить избирателей за оказанное мне доверие: страна в очередной раз сделала свой выбор, и я уверен, что это правильный выбор, ведущий к дальнейшему процветанию страны и укреплению позиций на международной арене.

Должен заметить, что в наступающем году планируется окончательное вступление нашей страны во всемирную торговую организацию. Предвижу возражения многих соотечественников, что вступление в ВТО подорвет отечественную экономику, за последние годы дости…

2050 г

…ление в ВТО подорвет отечественную экономику, за последние годы достигшую неплохих показателей. Однако, спешу вас заверить, что, став частью Вселенского Торгового Объединения, мы не только не проигрываем, но и напротив, приобретаем немало преимуществ. Конечно же, придется отказаться от многих сфер производства, которые не котируются у жителей Рас Алге…

А? Прошу прощения, не котируются у народа Аюми. Прежде всего я говорю о таких сферах человеческой деятельности, как литература, живопись, кинематограф, научная и изобретательская деятельность. В наступающем году и в наступающем десятилетии основной акцент будет делаться на профессию продавца, менеджера, финансового аналитика, брокера, то есть профессии, притупляющие мозговую деятельность, что способствует выделению сигма-излучения, крупнейшим поставщиком которого планирует стать наша планета.

Особо отмечу, что производство будет сокращаться ускоренными темпами, в наступающем году мы планируем полностью перейти на импортное снабжение товарами народного потребления из системы Рас Альге… прошу прощения, из системы Снмлунмль.

2000 г

Прежде всего… хочу поблагодарить тех, кто не покинул страну в это сложное для России переломное время, кто не уехал за рубеж, не остался жить на Лазурных берегах с кисельными реками. Тех, кто остался в родных гнездах. Тех, кто верит, что за Россией буду…

2030 г

…дущее, и что у нас все получится. К сожалению, многие предпочли покинуть Землю после первого толчка земной оси, раствориться в межзвездных пучинах, перебраться на Рас… простите, в систему Снмлунмль. Когда же в ходе дальнейших преобразований солнечной системы растаяли ледники и закипели океаны, отток населения стал просто массовым. Однако, рад отметить, что большая часть населения понимает необходимость преобразований планеты в целях улучшения структуры Вселенной по системе Снмлунмль.

Также с удовольствием сообщаю, что многие ответственные граждане уже добровольно отказались от легких и перешли на жаберное дыхание, успешно адаптируются к жизни в теплых морях. В наступающем году мы планируем сделать переход на жаберное дыхание обязательным.

2010 г

Нынешний год для России был непростым, мировой экономический кризис коснулся также и нашей страны. Не баловала и природа, сильные засухи…

2040 г

…засухи, наводнения, цунами, дрейф континентов значительно изменили облик нашей планеты. Не прекращающееся до сей поры движение тектонических плит…

2020 г

…в результате переписи статус городов-миллионеров подтвердили Челябинск, Екатеринбург, Тверь, Пермь…

2030 г

…Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Лондон, Гонконг, Сан-Франциско и другие прибрежные города сметены с лица планеты вследствие Преобразований…

2020 г

С радостью сообщаю, что впервые за много лет в России наблюдается рост численности населения. В настоящее время численность населения составляет…

2040 г

…около десяти тысяч человек. По прогнозам экспертов в наступающем году численность населения должна увеличиться как минимум на две тысячи голов, то есть, впервые с момента Вторжения наблюдается положительная динамика…

2020 г

Однако, есть и тревожные новости: в наступающем году по прогнозам экспертов будут израсходованы последние запасы нефти, вследствие чего мы планируем массовый переход на альтернативные источники энергии. Мы слишком долго делали ставку на нефть, как на основной источник…

2040 г

…на Солнце, как на основной источник энергии, за что и поплатились во время Преобразования, когда Солнце было использовано народом Аюми в целях дальнейшего улучшения Вселенной. В настоящее время мы планируем сделать основной акцент на импорт топлива с Рас Аль… А? Простите, из системы Снмлунмль.

2010 г

…несомненные плюсы вступления в ВТО заключаются в более широких возможностях для отечественного производителя, таких как расширение ассортимента предложения товаров…

2050 г

…из плюсов вступления во Вселенское Торговое Объединение хочу отметить продление срока существования человечества на земле. При условии, что человечество будет работать в интересах системы Снмлунмль, народ Аюми гарантирует человечеству существование еще как минимум трех поколений. С радостью отмечаю положительную динамику возрастания доверия населения к колонизаторам, а также добровольный уход в рабство, где наших граждан ждет улучшение жилищных условий и продовольственного снабжения.

62 г. н. э

Несомненно, мы встречаем наступающий год с надеждой на лучшее, и с уверенностью, что новый год принесет нам только хорошее, каждому из нас — исполнение всех желаний, нашему государству — процветание и благоденствие. Вот и трудяга Вулкан бьет молотом в недрах Везувия, кует доспехи для Юпитера, слетают с горы праздничные фейерверки. И я уверен, что в наступающем году Помпею ждет только небывалый расцвет и процветание…

2050 г

…небывалый расцвет и процветание ждет нас в будущем, народ Аюми подтверждает это. Путеводной звездой мерцает для нас высоко с небес корабль Аюми, Пол-Лын, спешат поздравить человечество и сами Аюми, выходят из пучин морских, качают своими семью рогатыми головами.

Несомненным улучшением международных отношений является прибытие наместника от Аюми, в народе Аюми он числится под номером шестьсо… гхм… Думаю, что правление наместника станет залогом процветания для нас для всех.

2010 г

Ну и в заключение хочу пожелать…

2050 г

…чтобы у каждого сбылись его самые заветные мечты…

62 г. н. э

…чтобы все печали остались в уходящем году…

2020 г

…чтобы мы взяли с собой в наступающий год все самое лучшее…

2070 г

…в наступающем году победа будет за нами, гнет Аюми падет…

2030 г

…хочу поднять бокал…

2000 г

…за нас за всех…

2050 г

…с Новым Годом, дорогие друзья!

3000 г

С новым счастьем!

2012 г.

Санки

— Доброе утро.

Смотрю на женщину, идет мне навстречу, поднимается по лестнице, тащит за собой детские санки.

— Здравствуйте.

Думаю — убить мне ее сразу, или подождать. Тут же спохватываюсь — подождать.

Чего подождать…

Вижу ее каждое утро, и каждое утро хочу убить. Смотрю, как заходит в подъезд, поднимается по лестнице, тащит за собой детские санки. Тут-то мы с ней и встречаемся, возле лифта, я выхожу из квартиры, закрываю дверь, она идет навстречу, тащит детские санки…

— Доброе утро.

— Здравствуйте.

И хочу ее убить — и не могу.

Еще пытаюсь успокоить себя, не мое это дело, мне-то что, не для того я здесь живу, не для того я здесь квартиру снял, чтобы вмешиваться в дела людей. Мало ли у кого что, вон, смотрю в замочную скважину, бескровный доходяга выуживает из почтового ящика шприц, наполняет какой-то дрянью… Выйти бы сейчас, выхватить у него эту штуку, наподдать хорошенько…

А нельзя.

Сиди тихо.

Не вмешивайся.

Или за стеной каждый день пьяные оргии, кто-то кого-то лупит, кто-то зовет милицию, а попробуй, вызови эту самую милицию, тебя же самого и отлупят…

Но эта женщина… преследует меня, как наваждение, как насмешка над моей совестью, дразнит, не отступает…

Ладно…

Не мое дело — наказывать преступников. Так что пусть эта преступница крутится здесь, сколько хочет, и без меня ее кто-нибудь выловит…

Выхожу утром по делам, дела — превыше всего, для того и приехал сюда, чтобы делать дела. За поимку преступников меня в штабе по головке не погладят, не высовывайся, не вылезай, зря, что ли, шифровался…

Но эта женщина… каждое утро проходит мимо, говорит:

— Доброе утро.

— Здравствуйте.

Ее видят все. И никто даже не спохватится, что надо позвонить в полицию, ходит преступница среди нас, будто так и надо…

Пару раз выходил из дома пораньше, видел ее — с детьми, как она спускалась по лестнице, несла ребенка на руках, или вела по ступенькам, раз, два, три, четыре, а дальше как? Забыл? Пять, шесть… Я еще придерживал дверь, когда она выносила санки, она еще говорила:

— Спасибо.

И вела ребенка — в темноту, в снежные сумерки. Сколько раз хотел выхватить у нее ребенка, увести, убежать, да какое там! Вся шифровка пойдет псу под хвост, тут только попробуй засветись, и так меня все спецслужбы ищут…

Осторожно сообщал в центр, осторожно просил лицензию на убийство — всякий раз отвечали отказом, не смей трогать людей, не твое дело, чем они там занимаются…

Но женщина, женщина…

Каждое утро шла мне навстречу с пустыми санками, веселая, легкая, счастливая, будто ничего и не произошло — только что, где-то там. Каждый раз весело говорила мне:

— Доброе утро.

И я отвечал:

— Здравствуйте.

Осторожно спрашивал у соседей, что полагается за убийство ребенка. Называли какие-то статьи, какие-то сроки. Иногда, вечерком, заходил к кому-нибудь из соседей, пятьсот рублей разменять, а у вас телевизор работает, а у меня что-то барахлит… Слово за слово, интересовался, а бывает такое, чтобы мать своего ребенка убила, а что за это полагается, а как это… и все в один голос подхватывали, да я бы таких матерей своими руками душил, да стрелять их мало, да вон в газете писали, алкашка какая-то двух дочерей…

Я кивал.

Слушал.

Не понимал.

Она же ходит среди них, убийца, делает вид, что ничего не происходит, и все делают вид, что ничего не происходит, почему, почему…

Некогда было решать — почему, утром ждали дела. До конца света оставалось не так уж и много.

Пару раз заходил к этой женщине, просил фен, миксер, еще что-нибудь такое, женское, домашнее. Видел детей — обреченных. Веселых, счастливых, носятся по дому, кричат, еще не знают, что их ждет завтра…

Поднимается по лестнице.

Тащит пустые санки.

— Доброе утро!

— Доброе.

Какое оно, на хрен, доброе…

Еще пару раз слал запросы в Центр, еще пару раз слушал отказы. И не вздумай даже, не высовывайся, у тебя дела, у тебя конец света, какие люди, какие дети, ты вообще о чем, ты о своих детях подумай, задание провалишь, как бы с твоими детьми чего не случилось…

Что делать, такой я, до всего мне есть дело, все не все равно… Правильно босс меня брать не хотел, все головой качал, не дай бог с твоим характером в агентуру…

— Доброе утро.

Смотрю, как несет на руках ребенка, тащит санки, ребенок хнычет, она ему нашептывает что-то, ну-ка, как зайка в мультике по пеньку барабанил?

— Доброе.

Придерживаю дверь подъезда…

— Спасибо.

— Не за что…

Смотрю, как усаживает ребенка в санки, сует ему какого-то плюшевого носорога, ту-ту, поедем… Смотрю на себя как со стороны, какого черта я стою, бежать, бежать за ней, пристукнуть ее чем-нибудь, выхватить ребенка…

Нет, не так…

Набираю ноль-ноль-два…

Гражданский долг…

— Здравствуйте… вы позвонили в дежурную часть…

— Утро доброе. Волоколамская, семнадцать. Тут женщина детей своих убивает…

…из планетарной системы Антареса. Обнаружен случайно после звонка в дежурную часть полиции. Задержанный уверял, что его соседка убивает собственных детей, при допросе выяснилось, что задержанный не знаком с элементарными…

— А поедем?

— Поедем, ту-ту, поедем! Ну-ка, как паровозик в мультике делал, ту-ту!

— А в садик поедем?

— В садик поедем! Далеко-далеко поедем, ту-ту! А что у нас сегодня в садике?

— Не зна-а-а…

— Как не знаешь? Ну-ка, что готовили?

— Но-во-го…

— Пра-авильно, Новый год! А как мы с тобой учили?

— Доб-рый-де-дуль-ка-мо-лос…

…№ 8765 разоблачен, подлежит ликвидации. Колонизация планеты откладывается на неопределенный период. Ведется активная подготовка агента № 8766 с учетом…

2013 г.

Продам май…

— Здравствуйте… вы май две тыщи десятого продаете?

— Чего-о?

Черт… что он спросил… что происходит-то вообще, понять бы еще… Да какое там понять, вот так вот дернут среди ночи, дзынь-дзынь, какого я телефон не вырубил… Да как его вырубишь, если и будильник в телефоне, и все на свете…Чудо техники, блин…

— Вы номером ошиблись, — с надеждой бросаю в трубку.

— Да как же… три девятки ноль семь…

— Ч-черт… Что хотели?

— Вы продаете май две тысячи десятого года?

Ослышался, наверное…

— А вы его в каком виде продаете?

— Как понять… в каком виде?

— Ну… вы как, в батареях в каких-нибудь, или в реакторе, или там… понимаете, первый раз вижу, чтобы временем торговали…

— Да не продаю я ничего!

— Да как же? Понимаете, у меня в мае…

— Да не продаю я ничего, ошиблись вы, мать вашу!

Срываюсь на крик, черт, еще Таньку разбудить не хватало, а уж про Ипполита я и не говорю, только угомонился, только уснул, всю ночь вопил…

— Да как ошибся, вот же, в объявлении…

— Спокойной ночи.

Выключаю телефон. Пошли все к хренам собачьим, додумались… Это как звонят сейчас среди ночи, здравствуй, одинокий друг, ты тоже не спишь… Или начнут хрень какую-нибудь впаривать… Уже не выдерживаю, посылаю — грубо, резко, Танька уже ругается, что при маленьком материшься, да что при маленьком, он не понимает еще ничего… Хотя как знать… так вот скажет первое слово… Страшно подумать, какое…

Охренели совсем… еще позвонит, уже не знаю, как его пошлю, матом он не отделается. Хотя тоже чревато, один раз так среди ночи сорвался на кого-то, потом на номер смотрю, босс вызывает… Ну про то даже вспоминать не хочется…

…выползаю в туман, в холод, черт, если этот тарантас не заведется, уже не знаю, что с ним сделаю. Сожгу. Гори, гори ясно. Не-ет, в такую погоду вообще надо людям запретить на работу ходить, комендантский час для всей страны. А то совсем хорошо, в Европе минус десять, все по норам своим расползаются, на улицу нос не кажут, а у нас тут хоть абсолютный нуль будет, подъем, шагом марш, иди работай…

Черт… снег долбаный… проклинаю все на свете, чищу машину, а он все сыпет, падла, чтоб ему…

— Бог в помощь, — кивает соседушка, семенит мимо.

— Издеваетесь? — смотрю на снегопад, и правда, как издевается, валит все сильнее… вот тебе и Бог в помощь… с точностью до наоборот…

Кое-как разрываю сугроб, так и кажется, что сейчас не свою машину раскопаю, а мамонта какого-нибудь, или еще что… нет, моя, жизнью убитая, и надпись на заднем стекле…

Черт…

Сам повесил, сам забыл, как из головы вылетело…

ПРОДАМ МАЙ 2010 г.

Чувствую, как мелко дрожат руки… не ожидал… Терзаю телефон… непринятые вызовы… какие к черту непринятые, я его принял… Неужели стер, бывает со мной такое, то по полгода не чищу, память забиваю, то как накатит… Вот, вроде, он…

Гудки…

Ну только не возьми трубку, только прощелкай счастье свое…

— Ал-ло-о?

Голос заспанный… ага, разбудил… не все же тебе меня терзать… страшная месть…

— Утро доброе… — выдавливаю в трубку.

Какого черта доброе…

— А-а… доброе.

— Вы тут звонили вчера…

— Из-звините… ошиблись вы…

Пьяный, что ли…

— Да как ошибся, про май две тыщи десятого вы спрашивали?

— А-а, да, да… Вы продаете?

Ага, проснулся…

— Продаю.

— А это сильно дорого?

— Да что сильно… тыщ семьсот красная цена… ну посмотрим еще, сторгуемся…

— Нехило берете… да за что такие деньги-то? А подешевле никак?

— Да как подешевле, считай, себе в убыток… подешевле, вон, ноябрь две тыщи восьмого у соседа есть, или вон, через дом вообще продают, август две тыщи шестого…

— Интересные у вас… соседи.

— Да не говорите, сам у виска пальцем кручу, кто ж такое купит-то? Ну, смотрите, вечерком удобно вам будет?

Вечерком… вечерком я никакой буду, с ног буду валиться, только и будет у меня сил, что консерву эту старую нахваливать…

Я сейчас сдохну…

Бывает же… вроде и не делал ничего такого, сидишь себе в конторе, купи-продай, купи-продай, а чувство такое, будто обухом по голове… Шеф из нас, что ли, силы пьет… очень похоже… надо проверить, в понедельник кол осиновый в него вколоть, если помрет, значит, шеф тут не при чем… А никак встанет, оживет, расправит черные крылья, да вы у меня ночевать тут в конторе будете!..

О чем я… ах да… не спать…

— Двести лошадей под капотом, скорость до двухсот, пробег…

— Маленький.

— Ну да… берег машинку-то.

Чувствую, что краснею. Сколько раз я этот пробег подкручивал…

— Ну, красочка кое-где поистерлась, вот я ее до семисот и уценил…

Это называется — кое-где… Не тачка, блин, а картина, апокалипсис сегодня…

Смотрю на него, худого, долговязого, кажется, вовсе без тени. Ну, ты бы хоть Мяу сказал, стоит, молчит… что, как тебе мой конь железный? Гроб на колесах…

— Это все… интересно. А вы про май две тыщи десятого говорили.

— Ага, май две тыщи десятого года.

— И за сколько вы его…?

Глухой, что ли…

— Семьсот.

И-и, не смотри на меня так, ни копейки не сбавлю…

— Тысяч?

Делаю круглые глаза.

— Конечно.

Может, ее тебе вообще бесплатно подарить… Отдам консервную банку в хорошие руки… А что, этим дело и кончится через пару месяцев… Или вон, сдам в приют старых машин, музей называется, на Радищева, там еще у входа выпотрошенный запорожец посажен на кол…

— А вы май… в чем продаете?

— В смысле?

— Ну, — бледнеет, мнется, — п-понимаете… я… человек простой, со всякими штуками сверхъестественными не встречался…

— Я тоже.

— Ну, для вас-то это дело обычное, а я прямо в осадок выпал, когда объявление увидел… не поверил даже… так этот май у вас как? В бутылках? В порошках? В реакторе в каком-нибудь? Или просто коробка какая, открываешь, а оттуда май?

Тэ-экс, кто из нас рехнулся, хотел бы я знать…

— Или вы мне с машиной времени отдадите? А нет, она, наверное, подороже обойдется…

— Да уж.

Пытаюсь поддержать шутку, выходит как-то жалко…

— Так он у вас… в каком виде?

— Слушай, ты взбрендил или как? Тебе прикольнуться охота? Слушай, это я на работе чуть не сдох, сюда приперся, чтобы ты приколы свои прикалывал?

— Я… что-то сказал не так?

— Ты все-то сказал не так… Бошку давно не отрывали?

— Ну что вы…

— Топай-топай отсюда, юморист хренов… Масляков долбаный…

Не отстает, нет, скажите, не идиотище, вцепился в дверь… Ща ка-ак нажму на газ, улетишь к хренам собачьим… А меня потом в тюрьму посадят.

— Слушайте, дело-то важное… понимаете, женщина у меня одна умерла…

— Сочувствую…

— Так вы понимаете, она в мае две тыщи десятого… вот так вот, в двадцатых числах, что ли…

— Очень жалко. Всего хорошего.

Жму на газ, не отстает, сволочь… Как та девка долбанутая, которая на трассе под машину кинулась… От несчастной, видите ли, любви… Ух я и костерил ее тогда… А куда денешься, домой отвез, кровь смыл, где она там с машиной моей поцеловалась, чаем отпаивал, она все долдонит свое, вы поймите, я люблю, я люблю, я ей — дура ты, козлище этот мизинца твоего не стоит, самого его под машину… ну да, с приветом девка… Уже третий год с ней живем, нет-нет, подмечаю, что Танька моя с чудачинкой… только бы Ипполитке не передалось… да нет, он-то весь в меня, кровь с молоком…

— Вы поймите… вот так вот, расстались как всегда на площади, мы уже и документы подали… уже и квартирку себе присмотрели… она фотографом была, вы ее работы не видели… через улицу идет, рукой мне машет, я еще подумал, какого она на красный…и фура из-за угла…

— Сочувствую…

Отворачивается. Ну-ну… парни не плачут, это не круто… жму на газ, нет ведь, не отстает идиотина, пока под колеса не попадет, хрен успокоится… переехать бы его уже, да катить дальше…

— Вы… извините… я вам говорю, человек я простой, никогда с такими чудесами всякими дела не имел… а тут вы… я, понимаете, и про путешествия во времени мало что знаю… ну читал там Уэллса, да кто его не читал… машина… из красного дерева, рычаги хрустальные, или как там у него… потом этот, Азимов, Конец Вечности…

— Справочник еще по психиатрии почитай. Поможет.

— Да я и говорю, я с такими как вы дела не имел, чем обидел, не знаю… А вы сами из какого века?

Жму на газ, пропади оно все, тощий не выскакивает — выпархивает из-под колес, расступается ночной город, черт, давно бы уже дома чай пил, нет, на тебе…

— Дурак ты, Женька.

— Чего-о?

Оторопело смотрю на Таньку, она-то что взъелась… Или Ипполит доконал ее, да он всех уже доконал… а я-то тут при чем, ее затея была, видите ли, неполная семья — семья без ребенка… нате вам, получите-распишитесь… прошу любить и не жаловаться…

— Да как не дурак, дурак и есть… семьсот штук из-под носа утекли.

— Куда утекли? Ты впереди паровоза-то не беги, тачку-то я не продал еще.

— Да не про тачку я… человек тебе семьсот штук ни за что предлагал… а ты…

— За что ни за что? Откуда я этот май достану, из кармана, что ли, вытащу? Ну да, тоже верно, по карманам чего только нет…

— Да ну, что ты… тут другое.

— Что другое-то? Я, знаешь, не этот, как его там… у Уэллса… который машину времени сварганил… А правда, Тань, как его?

— А никак… автор ему и имени не дал…

— Поскупился. Так что откуда у меня…

— Эх ты… Неужели не догадаешься? Ну вот, такой мужик умный, и не догадаешься…

Вот так, я теперь еще и умный, оказывается… сколько нового про себя узнал… а не подмазывайся, шубу все равно сейчас не возьмем, дай за плазму рассчитаться…

— Ал-ло?

Да что у него голос вечно заспанный… спячка у него, что ли, зимняя… Мне бы так, зарылся на всю зиму в одеяла, и носу на улицу не показывать… работать не надо, кушать не надо, счетов, правда, за квартиру придет до черта и больше…

— Это… я прошу прощения… я по поводу мая две тыщи десятого…

Сейчас пошлет меня с моим маем далеко и надолго. Я бы давно послал.

— А, да-да, когда деньги принести можно?

Йес-с-с…

Смотрю на часы. Прыгает сердце.

— Да… хоть сейчас… Давайте… на том же месте… через полчасика буду…

Кубарем выкатываюсь из офиса, шефом все равно с утра и не пахнет, и даже не воняет. Ну смотри, мужик, ну только не приди, только прощелкай счастье свое… Чертов город… машины ползут в час по чайной ложке… ага, вот они, два битых жигуленка… встретились… два одиночества. Подползаем к перекрестку, вот он стоит, как ему в куртешке драненькой этой не холодно… и сумка матерая у ног, жена, что ли, из дома турнула?

— Жена из дома выгнала?

Зачем спросил… ах да, умерла у него жена-то…

— А-а, нет, — смущенно улыбается, — квартиру продал.

Падает сердце. Даже не спрашиваю, из-за чего, догадываюсь… Как-то некрасиво все вышло… ладно, дуракам закон не писан…

— А… май?

— Ах да, май… — роюсь в багажнике. — Э-эх, мне бы сейчас май… а еще лучше июль какой, на море махнуть… Прямо западло, сколько их через руки мои проходит, месяцы, годы, тому апрель такого-то, этому январь сякого-то, а самому некогда хороший июль раскупорить, или сентябрь… бархатный сезон… это у меня что… вру, это февраль… во, май две тыщи десятого…

Вытаскиваю простенькую коробку с заклеенной надписью «Баден».

— Это вы их в таких… держите?

— Да не говорите, самому стыдно, контора ящики — и то выделить не может, экономят на всем… это если далекое прошлое, екатерины всякие, наполеоны, то да, и упакуют красиво, и логотип фирмы приляпают, и все при всем… а тут…

— Да ладно, я же не за коробку плачу…

— Тоже верно, за коробку красивую еще бы содрали… Держите… вы смотрите, открывать-то осторожненько надо, а то знаете, с месяцами хуже нет, увильнет, только вы его и видели… Это годы, века, еще куда ни шло, дни, они слабенькие, силенок не хватит сбежать… А эти… Хуже кота нашего, был у нас этот… британец… на дачу повезли, к теще, клетку запереть никто не догадался… как дунул, фр-р-р, только его и видели…

Считаю деньги. Что-то многонько, как бы меня с такой суммой сейчас не заловили, что да как, да почему, да по кочану, вон, парню одному кусочек прошлого продал… И паршиво так на душе, чувствую, что краснею, сколько мать, покойница, говорила, обманывать нехорошо…

Это не круто…

Уходит — в зиму, в ночь, кажется, подхватит его сейчас ветер, унесет куда-нибудь за полярный круг… как-то некрасиво все вышло, очень некрасиво, потом ведь с кулаками ко мне прибежит, какого черта коробка пустая… какая пустая, я тебе русским по белому сказал, держи крепче, открывай бережно…

Куда он пойдет-то сейчас… отгоняю мерзкие мысли, не мое дело, не моя беда, всех не пережалеешь… Прыгаю в машину, только сейчас понимаю, как замерз…

Он идет — через ночь, через холод, ступает из скрипучих сугробов в вешнюю траву, замирает на перекрестке. Она уже идет к шоссе, машет ему рукой, почему не осталась, куда спешит?

Он машет ей рукой, вспоминает что-то, черт, было же, было…

— Анна!

Окликает — громко, отчаянно, ну только посмей не остановиться… нет, замерла, ну давай же, иди ко мне, родная, милая, черт бы тебя драл, иди ко мне… идет, давай же, быстрее, чтоб тебя… Прижимает к себе, родную, единственную… Черт, отвернуться бы… парни не плачут, это не круто…

Матерая фура прогромыхивает мимо, нарисованный китаец на борту фуры тащит куда-то свой узелок…

Май тает, исчезает в каких-то мирах, вытолкнутый из нашей вселенной холодом зимнего вечера, со всех сторон наступает город со своими холодными огнями, гонит прочь синее небо, нежную зелень, Анну и этого, как его по имени, не знаю, не спросил, не мое дело, мне до денег его есть дело, а не до имени…

Оторопело протираю глаза. Черт…

Распахиваю багажник, перебираю, что мы тут вчера с Танькой намудрили, ноябрь такого-то, январь сякого-то… как бы это объявление получше тиснуть… опять, что ли, на тарантасе своем повесить… продам… Да нет, подумают, что машину продаю… не то…

2012 г.

Открытый город

А конец света начался не в ноябре, нет… куда раньше… это в ноябре случилось все, когда конец света был… а первые звоночки, они рано-рано пошли… Так бывает, как будто все вокруг предупреждает тебя, что вот, случится что-то, ты бы сматывался, пока не поздно… только некуда было сматываться…

Кирюха ко мне еще в сентябре позвонил, позвал встретиться. Ну да, раньше на одной фабрике работали вместе, теперь вот разбросала судьба по Челябинску, а видеться-то надо… куда денешься… Пришел я к нему, про то, про это поговорили, про жен, про детей, ну, про уральский коэффициент, пусть только попробуют отменить… А Кирюха и говорит, так, ни с того ни с сего:

— Какой там коэффициент… уматывать надо из этого города… если вообще не с Урала уматывать надо.

— А что так? — говорю.

— А так… слышал, атомной бомбой нас рвать будут?

— А что так? Кто рвать-то будет? Правительство, что ли… совсем уже того? Сначала ядерную свалку у нас тут устроили, теперь им лень отходы хоронить, они их так, с неба сбрасывать будут?

— Да нет… американцы… говорят, бомбить нас будут…

— Да соглашение же есть…

— Да плевали они на все соглашения… На все они плевали… Сам же знаешь, что у нас на заводах на самом деле творится… Передовые технологии, все такое… Вот им это шибко не нравится… бомбой рвать будут…

Ну, я его тогда всерьез не принял — посидели, посмеялись, пошутили, сколько голов у кого вырастет, если нас бомбой грохнут.

Вот так… Это еще первые звоночки были, дальше — больше… по телеку то же самое говорят, Челябинск под мишенью у НАТО, и все такое… Правительство опровергает слухи, и все такое… потом пикеты, демонстрации прошли, отстоим родной город! Потом слухи какие-то просачивались, как это обычно бывает, ну, сами знаете, в России все секрет и ничего не тайна…

Вот так вот оно было… а потом дочь звонит, она у меня в Ёбурге устроилась, на должности на хорошей, вот звонит мне, как сейчас помню, в пятницу.

— Собирайся, говорит, к нам переезжай.

— Это как? — спрашиваю.

— Да как, обыкновенно. Квартиру продавай, пока они еще в цене, и к нам перебирайся… как-нибудь двушку мою с доплатой на трешку поменяем… не пропадем…

— Вот еще, говорю, чего ради?

— Что, будто сам не знаешь, что в Челябинске творится?

— Да что творится, ничего не творится!

— Ну, значит, будет твориться… Слышал же, рвать Челябинск будут?!

— Да… слухами, Нинка, земля полнится…

Ну, тогда еще только посмеялся, ну так, призадумался, мало ли… вышел на улицу, прошел по городу, а хорошо так, июнь, самый свет, самое солнце, липы в цвету… све-е-жий запах лип… го-орькая струя… парочки гуляют, музыка на Кировке, все такое… нет, думаю, чушь все это собачья, кто ж его бомбить будет, город наш?

Ну, это еще только начало было. Потом иеговисты подключились, давай болтать, что город наш стал местом пришествия антихриста, и Армагеддон не где-нибудь будет, а вот тут, в Челябинске… Это-то все еще чушь была, я насторожился, когда квартиры подешевели… ну, квартира в Челябинске, сами знаете, в копеечку обходится, про ипотеку вообще говорить нечего… а тут вообще ипотечники все эти разорились к чертям, и квартиры стыдно сказать за сколько в центре продавали.

Тогда бы самое время улепетывать, у меня домишко за городом был, ну, в Долгодеревенском, такой битый жизнью, но жить кое-как можно. Так нет же, я, идиотище, что сделал-то… домишко этот втридорога продал, и квартиру себе в центре купил. Ну, прямо там, на Кировке. А что, круто, за копейки, потом выглядываешь утром в окно, ну, все при всем, липы отцвели уже, книжники торгуют, барышня бронзовая перед зеркалом вертится… А все равно страшно. Вот тогда-то и страшно стало — когда из центра все хлынули, ну, богатеи всякие, вообще бегом из Челябинска… Страшно так, выходишь утром на улицу, а в киосках на заголовках: Америка будет бомбить Челябинск… Слухи из Пентагона… Правительство опровергает…

Мы и тогда не уехали. Нет, были, конечно, такие, что уезжали, что с них возьмешь… чуть что, лапки кверху… квартиры кто за полцены продавал, кто вообще так бросал квартиры, ехал по всяким Запендренскам, Мухосранскам, кто куда, кто к тетке в деревню, кто к дядьке… в Киев… Ну, мы-то никуда не уехали — я про нас, кто по-настоящему Челябинск любил… Только когда город в опасности, понимаешь, как его любишь. По радио каждый день объявляли про войну, про бомбардировки, про атомную угрозу — только плевать мы на нее хотели. Как будто смеялись над этой войной, выставку с размахом провели, наши цветы тебе, родной город. Потом день города был — это когда в городе от силы полмиллиона осталось. А все равно — салюты, гуляния, фотовыставки, книжные новинки, выставка кошек где-то на Кировке была, мяу-шоу, песни на площади, Город ю-уности и первой любви, навек одной судьбой мы связаны… в наших сердцах горят твои огни…

Я потом уже спохватился, в октябре, когда уже поздно было. Потому что в октябре все случилось. Я это понял, когда утром на работу вышел и посмотрел в небо. И увидел, как с неба спускается что-то, я сначала подумал, самолет или парашютист какой-то… нет, это оно самое и было… капсула такая продолговатая, белая, помню еще, светилась, то ли сама по себе, то ли в лучах рассвета. Это я хорошо помню… помню еще, что беззвучно все было, я все ждал рева, грохота какого-то — ничего не было, в полной тишине на город белая блесточка опускается… сверхзвуковая, наверное…

А потом и случилось. Обернулся, увидел, как раз на проспекте стоял, ну, возле памятника Курчатову… эх, Курчатов, из-за тебя все… вот и вижу, как в лучах рассвета гриб поднимается. Белый такой, пушистый, как из холлофайбера. И не верится, что все это наяву, вот тут, на самом деле… все, думаю, достанет меня или не достанет… дойдет, не дойдет… а потом вижу, как волна по городу идет, и дома как картиночки разлетаются, как доминошки падают… Ну да, страшно было, что есть, то есть…

Бежать… а куда было бежать, некуда… вспомнил что-то, как в учебниках написано, спрятаться за какую-нибудь поверхность… за стену… отбежал к дому, там какая-то общага была при Южноуральском, встал, зачем-то лицо руками закрыл. Потом налетело, громыхнуло, сильно так, помню, чувство такое странное, что под ногами нет ничего, и весь мир куда-то летит…

Боже мой…

Не помню, как очнулся, больно не было, вот что странно. Увидел себя лежащим на обломках, и ни боли, ничего, только колено было ободрано, и щеку мне расцарапало. А так ничего. Посмотрел на город, города нет, руины какие-то, от ЮУРГУ еще осталось что-то, а так все в щепки. Идешь, стекляшки битые под ногами только так хрустят. И ни души вокруг. Страшно так… Побрел не знаю куда, наугад, обломки, осколки под ногами, и кусочки какие-то перекатываются, как стекло оплавившееся… Вот это помню. Еще помню — обогнул стену, обгорела она здорово, а там как театр теней… люди застыли… то есть, не люди, конечно, одни оттиски от них остались… и все…

Я тогда не знал, куда идти, просто шел по городу по пустому — кажется, мне повезло, здорово повезло, что живой остался. Нашел какие-то тряпки, закутался, чтобы радиацией не жгло, так и не понял, как не сгорел до сих пор…

А потом их нашел… ну, кого их, людей. И уже неважно, каких людей, много там было… и депутаты из администрации, и бомжи всякие, и рабочие, и менеджеры, и китайцы там были, вот уж кого увидеть не ожидал. На Алом поле стояли, ну то есть, там, где раньше Алое поле было, теперь там руины одни… вот, на руинах стояли. Радио тогда вырубило, да тогда все вырубило, а как раз восемь утра было, они стояли и пели…

…и в первый раз сказал тебе люблю-у-у…

Назвал своей судьбой, своей единственно-о-ой,

А на рассве-е-ете по-да-рил за-рю-у-у…

И я понял, что нужно идти к ним, ничего, что на открытом месте, ничего, что фонит — к ним, к ним, вот так стояли мы среди руин, и руины светились в сумерках, красиво так, и люди сами светились, это я тоже помню…

…Родной Челябинск… город радости…

Город юности и первой любви…

Хорошо так спели, даже на душе легче стало. Смотрю, и Кирюха здесь же, он же на работе вроде как должен был быть… а он тут, и все тут….

— Ну что, жив? — говорю.

— Живы, — Кирюха сказал, — живы… надо же как, нас бомбили, а нам все нипочем…

— Нипочем… Да вроде чуть ли не в эпицентр попали, не должны, вроде, живые остаться…

— А тебе охота, чтобы мы околели? Так, что ли? — прямо обиделся Андрюха. — Еще чего! Живы, и радуйся… и бога моли, что живы… Ну, что встал, за дело приниматься надо…

— За какое дело? От фабрик-то не осталось ни хрена, куда ты на свой че-тэ-зэ поедешь?

— Вот и надо восстанавливать… раз не осталось ни хрена.

— Да тут сам черт ногу сломит…

— То черт, а то мы… чай ногу не сломим… давай, лопату бери… и расчищать все это надо…

— Где лопату?

— Да где… вон, бригады добровольцев сколачивают, мэр руководит… пошли, что ли, город надо спасать…

Тяжело, конечно, приходилось, помню, первую неделю вообще без сна работали, первый месяц я вообще не помню, как ел что-то. Молоко было, это да… подвозили откуда-то, уж не знаю, откуда. Много всего узнать пришлось, дезактивация всякая… расчистка особо опасных объектов… ну, через месяц город хоть чуть-чуть на город похож стал, на улицах стали огороды разводить. Картошку, колорадский жук откуда-то полез… до зимы даже выросло что-то… чэ-тэ-зэ запустили кое-как, уж как его восстановили, сами удивляемся… Короче, жить можно было…

Вот так и жили… потом зима была, лед искусственный сделали, фигурки всякие на площади Революции, морские коньки, русалочку, дед мороз со Снегурочкой, Кот в Сапогах… Ну, все как всегда… Потом Новый год, мэр всех поздравил, дескать, нас бомбят, а нас этим не возьмешь, живем. Земляки…

Вот так полгода где-то прошло, только потом замечать начали… Что замечать? Что в город к нам не едет никто. Как отрезало — нет людей и нет. Туристы, депутаты, важные птицы из Москвы, родственники из Сибири, теща из деревни — никого и ничего. Я дочери два раза в Ебург звонил, телефон не ловит… а потом директор меня к себе вызвал, я уж испугался, думал, под сокращение попал… возраст все-таки… вот сидит передо мной шеф, прозрачный такой, и светится. Ну, мы все после взрыва светиться начали…

— Ну что, Кирюш… тебе задание будет, командировочка… до Магнитки.

— Как скажете, — говорю, — до Магнитки?

— Да, до нее. В Турцию ты не поедешь, в Турцию я поеду, — смеется, — давай, разузнай, они нам заказ на сплавы-то продлять собираются… или нет?

Вот с этого все и началось… настоящий кошмар. Я в тот же день собрался, в машину сел, у меня тогда машина своя была, девятку купил, не бог весть, но ехать можно… быстро так до Магнитки доехал, прямо странно, до чего дороги все чистые были…

Это все в Магнитке началось, когда я чуть в аварию не попал… подъезжаю к Магнитке, а тут камазик из-за угла, матерый такой… и на меня. Я увернуться не успел, это я хорошо помню… что увернуться не успел… но ведь не столкнулся же я с ним, как насквозь прошел…

Ей-богу, как насквозь прошел…

Ну, думаю, пить надо меньше… и спать больше… совсем меня ночные смены доконали…

Приезжаю в контору, куда меня шеф послал, захожу, говорю:

— Здравствуйте, мужики!

Они смотрят на меня, не говорят ничего. Ну, сел я рядом с ними, под картой Челябинска, уж не знаю, чего ради она тут висела… мне стопочку налили, и кусок хлеба дали. Скудновато угощают, ну да ладно, не жрать же я приехал…

— Ну, что инвестиции из Москвы? — один мужик спрашивает, зам, кажется.

— Да жди их… мы за те еще не отчитались.

Помолчали, выпили.

— А с поставками как? — директор говорит.

— Да нормалек, не жалуемся.

— А, ну-ну… про Челябинск-то что слышно? Ядерное облако-то не летит на нас?

— Нет еще… из космоса, говорят, выглядит так страшно… черная воронка, блестит, как стекло.

— Ну. За Челябинск.

И выпили, не чокаясь.

Вот тут-то мне страшно стало. Я к ним, за плечи их дергаю, по спинам хлопаю, вы что, мужики… а они не видят меня, и рука моя насквозь проходит… страшно так…

Уж не помню, как на улицу выбежал, как до машины добрался, и домой. Только где-то на Троицком тракте в себя приходить начал. Что за бред? Живой я, живой… вот машина моя, и сам я…

Подъезжаю к городу, к Челябинску, то есть… тут-то я и увидел. Что увидел, что нет никакого города, черно впереди, черным-черно, даже руин нет… мертвечина…

Никто не выжил… Катастрофа мирового масштаба… еле-еле войны не допустили..

Войны… вот тебе и не допустили войны. Прямо жуть брала, на это месиво смотрел, черное, блестящее, и в темноте светится… и ехать бы подальше отсюда, а я наоборот, на газ жму, и вперед, вперед… как дурак… думал, помру… нет, потом, где-то через километров парочку, увидел огни…

Я вернулся в город. Ну, как в город, теперь-то я видел, что и города никакого нет. Руины, призрачные, прозрачные, светящиеся, и люди ходят, призрачные такие, и не идут — парят в воздухе. Страшно было. Вроде бы и сам я мертвый, и они мертвые — а все равно среди мертвых в городе страшно было… Бежать хотелось, только куда из Челябинска-то сбежишь, хоть живой, хоть мертвый, а все свой город… Да и красивый он стал, дома стоят призрачные, липы призрачные в цвету, фигурки на Кировке наши умельцы на заводе отлили — барышню перед зеркалом, городового, трубочиста с кошкой…

Ну, прихожу к шефу, он уже ждет меня, сидит за столом, сам насквозь просвечивает, и кабинет у него светится весь.

— Ну что, говорит, что там с заказами?

— Ну, говорю, что случилось-то… так и так, говорю, Челябинска-то нету уже…

— Как нету? А это что тогда?

— А это ничто… город-призрак. Его же бомбой рвануло, так тут теперь нет ничего. Сейчас как к городу подъезжаешь, так видно, что там воронка черная, и светится, и как будто стекло блестящее на ней… Сейчас в других городах только про то и говорят, что от Челябинска рожки и ножки остались…

— Что мелешь-то?

— Да что мелю… все как есть…

— А мы с тобой как тут тогда разговариваем?

Тут страшно стало. Шеф сидит, помощник его, секретарша в углу, еще какой-то парень на диване чай пьет, это сын шефа был, кажется, из универа в гости пришел… сидят и смотрят на меня, что я им скажу… А что я сказать могу…

— А мы, говорю, мертвые. Нас бомбой грохнуло, мы и сгорели все, только тени на стенах остались… а может, ни теней, ни стен… Мертвые мы…

Я думал, шеф орать будет, а он смотрит на меня, и вижу — все понимает. И все они все понимают, что мы все…. Того…

— Извините, — говорю, — это я спьяну все… перепил в дороге…

— А на самом деле? — спросил шеф.

— А на самом деле… ну, отказались они от контракта…

Я на него посмотрел, и он на меня посмотрел. И мы друг друга поняли.

— Ну и дураки, — говорит шеф, — ну все, иди… да не в цех, домой иди, умаялся… и это… про то, что там, в Магнитке слышал… не болтай.

Потом что было…

Да все было.

Живем помаленьку.

Вот, недавно цирк отстроили заново, звери сами откуда-то вернулись, и в зоопарк тоже. Церквушки отстроили, снова трамвай пустили. Говорят, метро копают… да его еще лет двести копать будут.

Два раза в этом году у дочери был в Ебурге. Хорошо посидели, странно только как-то, я пришел к ним, сижу за столом, а они на меня и не смотрят вовсе… Прямо жуть берет, после этого даже думаешь, что и правда было с нашим городом что-то такое… нехорошее. Только ничего не было, я даже на заводе парням ничего не сказал, как дочь меня не замечала. Не принято у нас такие вещи говорить… что там, в других городах мимо нас проходят, даже не кивнут. Мэр тоже на днях выступал, сказал, что за такие вещи в тюрьму сажать будет, если кто ляпнет, что Челябинск умер…

Живет Челябинск, светится по ночам, наверное, если по Свердловскому ехали, видели. Недавно вот северок с металлургическим объединили — трассу там проложили, микрорайон построили…

Только вот из других городов к нам не едет никто, даже обидно как-то. Раньше же как, китайцы на рынке, таджики, туркмены, дыня, дыня бери, кáрочка на развес, ресторан Русский пищ… сейчас как отрезало, не едут. У нас уже каких только технологий нет на комбинате, думали, Москва заинтересуется — нет, не едут. А напрасно вы к нам не едете, сейчас весна, на Ленинском эти кусты расцвели, розовые, город в белом цвету… Призрачные жители ходят среди призрачных домов, сквозь панораму города просвечивает ядерное пепелище…

А вы приезжайте, мы вас ждем…

Наш город открыт для всех…

2008 г.

За огнем

2537 г. Люди

Холодеет душа.

И не только душа, тут, похоже, вся моя хибарка сейчас похолодеет. Так и есть, недосмотрел, недоглядел, недобдел, закимарил у очага, нате вам, получите-распишитесь…

Еще ворошу угли, еще выискиваю где-то в пепле драгоценное пламя, ау-у, ну хоть бы искорка, хоть бы искрушка, хоть бы искрушечка, ничего, ничего. Упустил. Пламя, это дело такое, не любит, когда не следят, ох, не любит…

Сам виноват.

А что, сам виноват, помирать теперь, что ли?

В отчаянии потираю друг о друга два кремешка, чтобы выбить пламя. А что толку, это же пламя, это не Пламя, Пламя кремешком не выбьешь, дом свой озябший на вечном холоде простым пламенем не согреешь.

Кутаюсь в шубейки, дубленки, шкуры, шкурки, заматываюсь, выхожу в холод, в ночь, ветер вертится вокруг да около, скулит, голодный, рвется в дом… Вон пш-шел, тебя еще мне в доме не хватало…

Иду — в ночь, в метель, в снежную пелену, задолбали, с-суки, со своим обледенением… Нет, были же времена, прадед рассказывал, жили же люди, жили, не выживали, и тепло было летом, без шуб ходили, и солнце было, не то, что сейчас, тусклый блик в небе, а яркое, как на картинке в книжке в какой…

Ладно, черт с ним!

Кое-как — по стеночкам, по оградам, — добираюсь до Антошкиного дома, у самого дома уже не чувствую озябших рук, может, уже и нет их у меня… Стучу — долго, отчаянно, Антошка дрыхнет, так дрыхнет, из пушки не разбудишь…

— Чего надо? — заспанная антошкина рожа высовывается из двери.

— Это самое… я к тебе за огнем пришел.

— Чего ради?

— Того ради… Пламя у меня погасло, что теперь, поми…

— …рать, что ли…

— Иди дальше.

— Чего-о?

— Дальше, говорю, иди… — хозяин машет рукой, прикрывает дверь…

— Ты чего? — впиваюсь в дверь, в последнюю надежду, — я тебе когда в чем отказывал? Слушай, чтоб я с тобой еще телятиной поделился, да не в…

— …да я бы с тобой и телятиной, и Пламенем, и хоть чем… Нету Пламени. У самого сдохло…

— Вот блин… — спохватываюсь, чего ради выругался на чужом пороге, да все уже, слово — не воробей…

— Он самый… главное, и не кимарил вроде, — сокрушается Митюха, — так, прикорнул чуток, и на тебе…

— Ага, ври больше, прикорнул ты чуток… Дрых, как суслик, и вот тебе…

— Да ну тебя, точно говорю…

Некогда мне слушать, что он там точно говорит, раскланиваемся, ухожу — в холод, в снег, в метель, это уже в пятом доме Пламени нет, этак до конца городка дойду, и ни с чем…

Возвращаюсь в дом, лучше бы и не возвращался, что за дом без Пламени, это не дом получается, склеп какой-то ледяной. Так и есть, на окнах изморозь, стены дышат холодом, пробрался-таки проклятущий ветер в дом, свернулся у остывшего Очага, положил на лапы мохнатую морду…

Задолбали с Обледенением со своим…

А в доме без Очага долго ли продержишься, тут одно из двух, или в тридцать три шубы закутаешься, и закоченевай потихонечку, или скачи, пляши по дому, прыг-скок с пятки на носок, да долго ли так поскачешь?!

Пламя… откуда его вообще взять, это Пламя, где оно растет, в каком лесу, на какой ветке… где-то же брали наши предки Пламя, или нигде не брали, или всегда было Пламя, сколько человек был, столько и пламя было. В первые годы, в первые дни горело жарким костром, бросало отблески на стены пещер, факелами пылало на крепостных стенах, ревело в котлах, в турбинах самолетов, в сердце реакторов, и человек становился перед Пламенем на колени, ворошил угли, переводил какие-то рычаги и тумблеры, священнодействовал у очага…

У Очага…

— Кого там нелегкая принесла… нету у меня огня, нету…

Открываю дверь, кажется, сама зима стучит в дом, продрогшая, озябшая, просится на ночлег. Смотрю, и верно зима, седая, патлатая, в белой шубе, с белым посохом…

— Нету огня, нету, — отмахиваюсь от Михеича, что пришел, знает же, нету у меня пламени.

— А я принес, — Михеич заходит, как к себе домой, оглядывается, за ним вбегает ветер, трется о михеичевы валенки, скулит.

— Издеваешься?

— Чего издеваюсь… слыхал же, туго у вас с пламенем… На-ко…

Протягивает мне черепки с драгоценными угольками, еще не понимаю, еще не верю себе — что вижу Пламя. Оно и верно, Михеич, мужик хозяйственный, жена у него умница, детей полон дом, там есть кому за Пламенем уследить…

Падает сердце.

— Спасибо… друг сердечный.

— Да не за что… — Михеич смеется, морщинки бегут по лицу, — не во что.

— А-а, так давай налью, живехонько, мигом…

— Да не-е… пойду я… а ничего у тебя тут, уютненько… хорошо обжился… хозяйки только в доме не видать, вот это худо, что без хозяйки…

— Ну их… Жил тут с одной, та еще змеюка была…

— Настька, что ли?

— Ну…

— А чего, — Михеич испуганно смотрит на меня, — померла?

— Какое… сплюнь. Разбежались. Сейчас уж не знаю, где она…

Михеич качает головой, жду, сейчас начнет читать мораль, эх, молодежь, эх, в наши-то годы, эх, времена… Нет, ничего не сказал, покачал головой, вышел в морозную ночь, и ветер за ним умчался, виляя хвостом.

Не умирай.

Что угодно, только не умирай…

Прошу огонь, молю огонь, не слышит, не понимает, вянет, гаснет, роняет красные лепестки. Бережно раздуваю Пламя, бережно подбрасываю ветви, бережно ворошу угли — Пламя меня не слышит.

Умирает.

И что ему не так, чего ему не хватает в моем доме, в моем очаге? Вроде все при всем, и дом добротно сколотил, и очаг своими руками выложил, изразцами украсил, и решетку у очага сделал, и наличники на окнах, живи в таком доме да радуйся, а Пламени все не живется.

Зазевался, задумался, и вот, нате вам, скакнуло Пламя, скользнуло на половицы, прыг-скок по досточкам, по половичкам, под стол, под кровать…

Да не загорелось, лучше бы загорелось, а то на тебе, прыг-скок пламя — и за порог, и на улицу. Я за ним кинулся, да за пламенем разве угонишься, вон оно, несется на тоненьких ножках, уши торчком, красный хвост только так мелькает, я за ворота выбежал, а его и нет уже…

Закрываю калитку, иду к Михеичу — оделся легонько, ветер свое дело знает, уже бросается мне на грудь, лает, виляет хвостом, царапает горло — ледяными когтями. Ничего, Михеич за три дома живет, доберусь, хотя неловко уже четвертый раз идти, опять Пламя не удержал…

Ну только сбеги у меня, окаянное…

Запер в клетку на замок, ключ себе на шею повесил. Хотя в клетке его тоже не удержишь, это я уже в отчаянии Пламя в клетку запер…

За окнами снег, по улицам ветер гуляет, задувает во все щели, вынюхивает, выискивает чего-то, где бы согреться, да где он, ледяной, согреется. И — темным-темно на улице, ни огонька, ни огонечка, ни огонечечка, и во всех окнах — темень кромешная. Кто-то еще пытается что-то разжечь, растопить, тлеют лучинки — да то разве Пламя, то так, огонек, и не светит, и не греет, самого себя освещает, самого себя согревает.

Как вымерло все на улице.

Не приживается Пламя. Да что Пламя, на таком холоде и человек не приживется, не то, что Пламя. Достали уже со своим Обледенением…

Снова стучится в дверь зима, холодная, голодная, чует живую кровь. И ветер гуляет по комнатам, метет пол снежным хвостом.

Открываю.

— Привет.

— Привет и ты, коли не шутишь… чего на пороге встал, ты уж давай, или туда, или сюда, холоду напустишь…

— Ой, ой, это откуда куда я холоду напущу, с улицы в дом? Уж не наоборот ли? — смеется Антошка, входит в дом, поеживается. — Ничего у тебя, еще терпимо как-то, у меня вообще дубак… Я к тебе чего пришел-то, на допрос пойдешь?

Холодеет душа. Кажется, куда ей еще холодеть, а ведь холодеет…

— На… какой допрос?

— А… не слышал еще? Михеича взяли.

Снова холодеет душа.

— Чего ради?

— Ка-ак чего ради, а чего ради, по-твоему, ни у кого огня в доме нет, не приживается, мерзнем ко всем чертям, а у этого в Очаге Пламя так и пляшет?

— Следить надо…

— А то я не слежу, а то ты не следишь, а то мы все не следим… как вчера родился, ей-богу… все-то мы смотрим, и хоть бы что, хоть бы у кого огонечек прижился, у одного Михеича в доме гори, гори ясно… Так что допрашивать будем, с пристрастием, какого ж черта… Секрет, может, какой знает… вот и жжет у себя пламя, с нас денег побольше собрать хочет…

Кутаюсь в шубейки, выхожу за Антохой — в снег, в метель, припоминаю, что Михеич ни с кого ни копейки не взял…

2537 г. Не люди

— А вы где живете?

— А нигде. А вы?

— Тоже нигде.

— А что не в доме?

Отмахивается. Прядает ушами.

— Попробуй поживи сейчас в доме… сам не рад будешь.

Поводит хвостом.

— Кормиться нечем, что ли, в доме?

— Ну.

Поводят хвостами, переминаются на тоненьких лапках.

— Похоже, изжили эти себя…

— Изжили… на хрена мы их вообще приручили, одомашнили? Ничего получше найти-то кроме них не могли?

— Да они же не всегда такие были, всю жизнь верой и правдой служили, это в последние годы чего-то заартачились.

— Ну так и ладно, другого, что ли, зверья мало по лесам шарится… зима сейчас, голодно, еще кого-нибудь приручим, к жилью приучим, это раз плюнуть.

— Тоже верно. У меня даже одна задумка есть, только не зверье приручать надо, а…

— Говорить будешь?

— Что говорить-то, — Михеич разводит руками, — я почем знаю, почему у вас огонь не горит… еще скажите, что я порчу какую на Пламя напустил, и по ночам на метелке летаю, метель поднимаю… Не-е, на метелке, это Наташка моя…

Михеич еще пробует шутить, видно, что ему не до смеха. Кто-то из детей хнычет, Наташка успокаивает малыша, ре-ва-ко-ро-ва-дай-мо-ло-ка, я смотрю на них, спрашиваю себя, на хрена мы все это затеяли…

— Ох, Михеич, ты гляди, не скажешь, так и клещами придется из тебя слова вытягивать, — бормочет Антоха, видно, что не шутит, да какие тут могут быть шутки, холод-то подступает.

Поворачиваюсь к окну, чтобы ветер не задувал в спину, хорош уже почки из меня выгрызать… смотрю на темную улицу, зима разлеглась на крышах белой тушей, холод пробрался в дома, гуляет по комнатам, рисует на окнах изморозь.

Поеживаюсь. Вспоминаю. Не всегда же такое было, не всегда, было же, когда идешь вечером по городку, и во всех домах светятся окна, пылают очаги, люди собираются у огня, ужинают, может, раз в жизни на электрисство какое разорятся, видео включат… Да что видео, не столько на видео смотришь, сколько на пламя очага… Сидят семьями, галдят, смеются, шутят… Вот у отца моего в доме так было, у него-то никогда пламя не га…

Черт…

— Пустите Михеича.

— Чего? — Антоха смотрит на меня, все смотрят на меня, парни, девки, связанные Михеич и его Наташка…

— Не виноватый тут Михеич. Точно вам говорю, не виноватый.

— А кто виноватый, ты, что ли?

— Да не я… мы… все…

Холодный ветер пробирается под одежду, похотливо шарит ручонками по спине.

— Я вот что надумал…

2537 г. Не люди

— Думаешь, приручатся они?

Помахивает хвостом — недоверчиво, настороженно.

— Отчего же не приручатся… твари смышленые…

— А этих куда… старых тварей?

Прядает острыми ушами.

— А откуда пришли, туда пусть и катятся… в лес. Как приручили их, так и отручим. И что мы им дали, то забрать у них…

— Тоже верно, на хрена им это теперь…

2537 г. Люди

— Чушь полная.

Смотрят на меня — холодно, равнодушно, вижу, не верят. Я так и знал, рассказывал им, что надумал, знал — что не поверят, вот только Михеич посматривает на меня, кивает, верит, да что Михеич…

— Этих тут до утра оставьте, — кивает Антоха на Михеича с женой, на пищащих детей, — пусть посидят, подумают, может, что и скажут… Айдате, парни, пошукаем в очаге у Михеича, может, чего и найдем, секрет какой.

Я уже знаю — ничего они не найдут, я уже знаю — они мне не верят. Да мне не до них, и ни до кого, ни до чего, мне бы себя, любимого, спасти, не замерзнуть…

Ветер забился под одежду, грызет спину, легкие, пшел, пшел, с-сука, недолго тебе осталось…

Дома еле вспоминаю, как пользоваться телефоном, давненько не включал, да и что его тут включать, с кем разговаривать? Долго выискиваю ее номер, быть не может, чтобы не было, а что не может, все может, вот так, в сердцах, со злости, может и стер…

Длинные гудки…

Ну только не ответь… только не ответь, завтра тут ни тебя, ни меня не будет…

— Алло.

— Настюш, это я…

— Я тебе на тридцать три раза сказала, не звони мне больше.

— Настюш, нам встретиться надо… это очень важно…

— Ну тебя к черту, я тебе ни копейки не дам, слышишь?

— Слышу. Я не за копейками.

— Тогда какого…

— Увидишь. Узнаешь, — что-то прорывает в душе, говорю — быстро, часто, сам не понимаю, что говорю, — болен я, болен, понимаешь, на тебя вся надежда, помираю вообще, у меня кроме тебя вообще никого нет… Сегодня приедешь?

— Ну… не знаю…

Страшная догадка оживает в душе.

— Ты… не одна?

— Ну тебя совсем, не одна… Чтобы я еще с кем-нибудь… да ни в жизнь… мне одного тебя вот так хватило…

Ворчит, — я уже знаю, приедет, не может не приехать. Откуда… где она там живет, в каком городке…

— Так вот ты какой больной, — Настя выходит на перрон, поезд уносится куда-то в никуда на остатках Пламени.

— Еще какой больной, — вытаскиваю из-за пазухи чуть живые от холода…

— Это ты где такие выискал, тебе делать больше нечего, на цветы тратиться? Завяли, бедные… — Настя прижимает к себе цветы, почерневшие на холоде, — чего надо-то?

— Да чего, чего, домой поехали…

— Домой… сказанул тоже…

Забираемся в сани, нахлестываю стегозубра, прядает ушами, трусит — по заснеженной дороге, снег валит на густую шерсть.

— Как живешь-то? — спрашиваю.

— А лучше всех.

— И я лучше всех. А с тобой бы еще лучше было…

Трусит по белому снегу стегозубр, бежит за санями голодный ветер, не может догнать…

— У тебя дома тепло? — Настя косится на меня, настороженно, недоверчиво.

— Дубак.

— И у меня дубак… с Пламенем этим как проклятье какое-то.

— Не говори.

— У нас в городке уже старуху какую-то ведьмой объявили, потому что ни у кого Пламени нет, у нее в очаге пылает… На костре сжечь хотели, муж за нее заступился…

Киваю в подтверждение своей догадки. Муж… И Михеич не один живет, и старуха та…

— Ты чего привез-то меня? — Настя выходит из саней, делает шаг — к калитке.

Что-то переворачивается внутри, обнимаю ее — родную, милую, черт бы ее драл, вечно в доме жрать было нечего, эта краля сидит на диване, ногти пилит, а я…

— У-у, пус-сти, ч-чер-р-рт, ты чего?

— Да… ты пойми… ты куда, Настюш, ты постой… мы… нам надо быть вместе. Ты погоди… счас, счас, все объясню… счас…

Веду ее в дом, только бы не упустить, только бы не прорыть еще какую трещину между нами, только бы… Собираю на стол, что есть, на ужин, ставлю два кресла — как в старые времена, которые чем старее, тем добрее. И еще сам не верю себе, когда вижу в Очаге живое горячее Пламя…

Вернулось пламя.

Смотрит на нас двоих.

Возвращаюсь домой, я уже и забыл, как это — когда домой. Пробую на вкус слова, — до-мой, до-мой, смакую…

К Настьке…

Заждалась…

Даже не сразу понимаю, что изменилось в городе. Что-то привычное — и в то же время неуловимое, что-то… Спохватываюсь — огни. Огни в окнах, жар очагов, люди сидят в комнатах у огня, — по двое, по трое, по пятеро, подбрасывают в очаг ветви…

Отлегло от сердца — догадались, додумались, что сделать, чтобы пламя вернулось, все-таки есть еще у наших мозги, все-таки не совсем еще…

Кто-то юркает мимо к своему крыльцу, видит меня, спохватывается, кланяется до земли.

— Мое почтение.

— И вам того же.

Пробую вспомнить — это вообще кто, Антоха, да не похоже на Антоху, Лешка, что ли… Присматриваюсь к лицу, вздрагиваю, когда вижу вместо лица птичий клюв и пару вострых глазок, смотрящих на меня с интересом.

Заглядываю в окна. Какое там приличие, какое там что, подхожу к домам, вглядываюсь в окна, еще не могу понять, что я увидел, крылья, перья, когтистые лапы скребут половицы, щелкают клювы, подбрасывают ветки в огонь….

— Где живешь?

— В доме.

— И я в доме.

Помахивают огненными хвостами.

— Хорошо в домах.

— Теперь хорошо стало. Много сердечной теплоты, корма много.

— Говорил тебе, птиц надо в дом привести. Они смышленые, и очаг сложат, и ветви принесут. И живут стаей.

Прядают огненными ушами.

— А зверей в лес прогнать.

— Тоже верно, изжили себя звери, тепла с них никакого, холод один в душах…

— И отнять то, что мы им дали…

— Отняли уже…

Вчера видел людей. Видел случайно, возвращался от Михеича, рыбки ему отнес мороженой, да я много кому относил, знатный улов получился. Вот, шел от Михеича, еще к холмам свернул, где лесочек начинается, там и увидел.

Их было много, как-то очень много, не думал, что у нас в городке столько людей. Нагие, покрытые грубой шерстью, перемещались то на двух лапах, то на четырех, скачками, скачками, выпустили длинные хвосты.

Присмотрелся к вожаку, вроде бы Антоха, хотя тут кто его знает, все они тут на одно лицо… если это можно назвать лицом. Он прыгал чуть впереди, замирал, вынюхивал воздух, то и дело задирал голову, подвывал — протяжно, жалобно…

Они уходили куда-то — к югу, к югу, где потеплее, холодно им с Обледенением, еще бы не холодно, у них-то нет Пламени…

Застоялся, задумался, сам не заметил, как вожак начал подбираться ко мне — бочком, бочком, потихоньку. Я еще не понимал, что он делает, что хочет, узнал меня, что ли, Антоха, у меня тут рыбешка осталась, дай тебе кину… Еще думал — когда вожак прыгнул, бросился на меня…

Горящие глаза.

Звериные клыки — на моем запястье…

Даже не сразу вспомнил — Пламя, черт его дери, Пламя, тусклехонький огонечек, который я нес на ветке, освещал дорогу… Сам не помню, как сдернул шарф, как обмотал шарфом веточку, сунул в морду вожаку…

Отступили…

Притихли.

Смотрят на меня злыми глазами, боятся Пламени дикие звери…

Кое-как добрался до кварталов, только там сообразил, что больно, что извивается по плечу кровь, что…

— Мое почте… Да что с вами, ранены?

Птичий клюв наклоняется надо мной, внимательно смотрят черные глазки.

— Ага… звери подрали… там, у леса…

— Кошмар какой… — он хватает меня под руку, — надо охотникам сказать…

Екает сердце.

— Да они уже к югу убираются, зверье… Здесь-то им кушать нечего… холодно, голодно…

— Все верно, — сосед уводит меня куда-то, к дому, к Очагу, к свету Пламени, — пойдемте… посмотрим ваши раны…

— Ну что вы…

— Да что я, я врач… пойдемте, с детишками познакомлю…. С женой… она уж давно про вас спрашивает, интересно же, вы человек — а разговариваете, как мы, и в доме живете…

— Славно у тебя.

— Славно.

Помахивает длинным хвостом.

— А слуги твои где домашние? Птицы твои где, что бросают тебе ветви, кормят тебя теплом своих сердец?

— А-а, у меня не птицы…

Прядает рыжими ушами.

— Как же ты без птиц живешь?

— А я по старинке… людей…

Довольно ёжится в глубине очага.

— Да вроде отжили свое люди.

— Отжили, да не все… вон, трудятся… угли ворошат… друг друга теплом своим согревают…

— Большая редкость.

— Да уж, немаленькая… в наши-то дни…

За окнами бродит ветер, обнюхивает углы, лижет в снегу санный след…

2013 г.

Зал ожидания

— Уважаемые пассажиры, будьте добры пройти в зал ожидания…

Таможенный контроль только-только отпустил нас, мы прошли по узкому красному туннелю в свет, такой яркий, такой непривычный. Мы — еще голые после таможенного контроля, беспомощные, мокрые, не понимающие, что происходит.

Мы ждали рейса.

Лежали в колыбелях, ждали рейса. Махали неумелыми ручонками, как полетим, высоко-высоко, туда, туда, к звездам. И нянечки наклонялись над нами, махали нашими ручками, ка-ак полетим, высоко-высоко-высоко…

— Уважаемые пассажиры, будьте добры пройти в зал номер восемь…

Мы собирали свои пожитки, перебирались в зал номер восемь, рассаживались, устраивались, волокли за собой свои игрушки, плюшевых слонов, крокодилов, пингвинов и белых медведей. Тихонько играли — среди кресел, мечтали, вот ка-ак полетим, ка-ак увидим все это сами, сами, и тюленей, и пингвинов, и папуасов, увешанных бусами, и полосатых тигров.

Время шло. Мы ждали рейса, рейса не было. Ложились спать прямо тут же, в зале ожидания, на креслах, по ночам нам снился гул турбин, и самолет — высоко-высоко над облаками.

— Уважаемые пассажиры, будьте добры пройти далее по коридору…

Мы пошли далее по коридору, нет, не пошли, побежали, скорей, скорей, чур, я место у окна займу, нет, я, да ты вообще в хвосте сидеть будешь, а я у туалета сидеть буду, и никого не пущу, и деньги буду брать за вход… Да уймитесь вы, на всех места хватит…

Но впереди нас ждал точно такой же зал ожидания — с рядами стульев и парт. И мы расселись, разложили свои тетрадки, и тетенька в застиранной блузке ходила между рядами, диктовала, хо-рош-лет-ний-лес-зи-мой… И я поднимал руку, спрашивал, Анна Павловна, а можно выйти? Куда это, Иванцов? К самолету. Нет, нельзя, сиди, пока урок кончится…

Я не стал сидеть и ждать десять лет, пока кончится урок, потихоньку вышел в коридор, в другой, в третий, в четвертый, в пятый, в десятый. Искал самолет, самолета не было, ничего не было, были бесконечные залы ожидания, насколько хватало глаз.

Меня поймали. Отвели к директору, ругали, да куда родители смотрят, вот в наши-то времена, а что вы хотите, Анна Павловна, детская беспризорность выше плинтуса зашкаливает…

— Уважаемые пассажиры, будьте добры, пройдите в следующий зал.

Следующий зал мы выбирали сами, устраивались дальше, кто как хотел, располагались на креслах, открывали ноутбуки, писали курсовые и дипломные, да на хрена ты паришься, вон, с Инета скачай, и все… Да забей ты на этот зал ожидания, вон, айда по коридорам прошвырнемся, там бар есть, кинотеатр, бассейн…

Я не забивал, сидел, слушал лекции, профессор в потертом пиджаке учил нас основам аэродинамики, как летать, как взлетать, как приземляться. А ну-ка, скажите, юные мои друзья, чем отличается полет в самолете от свободного полета? Не знаете? Эх-эх, как же вы летать будете, если не знаете? Вот пустить вас сейчас в самолет, вот вы…

Я записывал… как поднять самолет, как посадить самолет, как выбираться, если упал в воздушную яму, надо взять воздушную лестницу или воздушную веревку…

— Уважаемые пассажиры, пройдите в зал…

— Уважаемые пассажиры, про…

— Уважаемые…

По вечерам слушал: Ну когда-а забе-рее-ет меня-а-ам-а-а-а-аленький само-лее-е-ет, думал, где сейчас Валерия, уже сидит в самолете или в каком-нибудь зале ожидания? Наверное, в самолете, наверное, у нее хватило денег на билет…

Уважаемые пассажиры…

Иногда встречался с бывшими однокашниками, а-а, привет, сколько лет, сколько зим, ну как устроился, да ничего, ты-то как? Хвастались друг перед другом, кто быстрее перебрался в зал повышенной комфортности, а у Лешки уже три зала, подумаешь, три, вон, Санек залы в аренду сдает, развернулся… А Игнат что, не слышал? Да что Игнат, сдурел, ходит по коридорам, взлетную полосу ищет… Пропал парень, лучшим в вузе был, и на тебе… Да-а, кто с катушек съехал, это всерьез и надолго… И пожимали друг другу руки, расходились по залам ожидания в обнимку с портфелями и чемоданами, ну, давай, ну, пока…

Я-то понимал, что Игнат сдурел, что так выход не ищут, надо как минимум купить билет на самолет, без билета не пустят. И я копил деньги на билет, сколько он может стоить, пять, десять, сто тысяч, и спрашивал, у кого можно купить билет. Мне всегда называли разные адреса и телефоны, и всегда говорили, остерегайтесь подделок, мы-то и есть самые-самые настоящие, и тайком, из-под полы продавали мне разноцветные глянцевые билеты…

Ну когда…

…заберет…

…меня маленький самолет…

Нет, был в моей жизни самолет. Ну, наверное, как и в вашей. В жизни каждого человека, если разобраться, был самолет, а то и не один.

Когда это было… как раз подписал удачный контракт, ехал домой, мимо залов ожидания, мимо магазинов, мимо вереницы дьюти-фри, мимо фальшивых касс с фальшивыми билетами, мимо окон, за которыми виднелась взлетная полоса.

Вот там-то и увидел.

Увидели мы все.

Дело было ночью, мы даже разглядеть ничего толком не успели, что-то блестящее, крылатое, в потоке огней, стремительно пронеслось, оторвалось от земли, взмыло в звезды…

Долго потом судили-рядили, было, не было, да видел же я, да нет, тебе померещилось, да какое там померещилось, вот же, огни, взмыли в небо! А еще вам что приснилось, добрые господа? На учете у психиатра не состоите? Наконец, нам поверили или сделали вид, что поверили, поместили наши откровения в «Аномальных новостях» под рубрикой «Самолеты: миф или реальность?»

А жизнь шла своим чередом, менялись залы ожидания, мы рассаживались по креслам, перетаскивали свои ноутбуки, чемоданы, кейсы, необъятные сумки. Там-то, на каком-то переходе из одного зала ожидания в другой я и увидел…

Очередной коридор, очередные двери — куда-то в никуда, человек останавливается перед дверями, показывает таможеннику свой нехитрый багаж…

— Ну что это у вас? Это вы с этим в самолет собираетесь? — таможенник оглядывал баулы, чемоданы, сумки, недовольно фыркал.

— Ну да… а что, по-вашему, сильно тяжело будет?

— Да не то слово, тяжело… вы сами-то посмотрите… одних костюмов сколько понабрали, куда вам столько? А это что?

— Сервиз кофейный… на двенадцать персон.

— Ну и на хрена он вам в самолете, позвольте узнать? А это? М-мать моя, вы еще и диван с собой потащили?

— Я еще и шкаф с собой потащил, не имеете права отбирать.

— Нет, отбирать-то мы у вас ничего не будем, просто в самолет со всем с этим не пустим… Это что? О-ох, на хрена вам три автомобиля с собой…

— Зависть плохое качество, — фыркнул человек с багажом.

— Что зависть, тут плакать хочется… А это? — таможенник перетряхивал сумки. — Одна квартира, вторая квартира…

— Сын подрастает, что же ему теперь, без квартиры сидеть?

— Так вы сидеть или лететь хотите, я не понял? Ну, вы как хотите, а с трехэтажной дачей я вас не пущу…

Я смотрел, как человек мнется перед таможней, грозится кому-то нажаловаться, долго смотрит на свои баулы, наконец, собирает их в охапку, уходит в зал ожидания.

Помню, как бросился к таможне, благо у меня при себе ничего не было, хотел крикнуть — меня, меня возьмите, вот, нет у меня ничего — таможенник сделал руки крестом, гаркнул — обед! — повесил на двери цепочку.

— Уважаемые пассажиры, просим вас пройти в следующий зал…

Проходим в следующий зал, тащим с собой свои чайные сервизы, костюмы, машины, квартиры, дачи, кто-то тащил с собой в бауле личный самолет, мы посмеивались над ним, на хрена в самолете — самолет…

Устраивались в зале ожидания на заслуженном отдыхе, разбивали садики, огородики, цветочки, красили особнячки. Про самолет вспоминали так, вскользь, а помнишь, Лешка, как по молодости-то… как туда рвались?

Однажды ночью видел что-то за окном, какие-то огни, взлетавшие к небу, так и не понял, то ли видел, то ли приснилось.

— Уважаемые пассажиры…

Уходили из зала ожидания — поодиночке, один за другим, за двери, которые тут же закрывались за входящим, и что там было дальше, никто не видел. Все меньше было знакомых лиц, все больше приходили какие-то — из других залов ожидания, разбивали свои огородики, красили фасады своих домиков…

— Уважаемые пассажиры, в нашем аэропорту работает крематорий, если кто-то из ваших близких скончался, вы можете воспользоваться услугами…

Когда это было?..

Вот тогда и было… провожал кого-то из своих в очередной зал ожидания, когда увидел их. Сначала даже не обратил внимания, мало ли молодых парней и девчонок бежит с сумками из одного зала в другой… Только потом прислушался, дошло до меня, понял…

— Уважаемые пассажиры, просьба пройти на посадку…

Резво они бежали, ой, резво, где мне за ними угнаться… кто-то хватал за полы пиджака, вы куда, дедушка, у вас сердце не выдержит, я не слушал, бежал за ними, подождите меня, меня… Уже не понимал, то ли бегу, то ли падаю, куда-то в никуда, тянусь, тянусь к взлетной полосе, боже мой, какая она длинная, как далеко огни, огни, и не поймешь уже, то ли самолет это, то ли…

2013 г.

Гнездышки

Каждый раз — как только таял снег, как только уходил ледник, как только начинало по-настоящему проклевываться солнце — появлялись они. Прилетали откуда-то — из ниоткуда, поодиночке, стаечками, стайками, стаями, стаищами, начинали вить свои гнезда.

Поначалу — незамысловатые, простенькие, плетененькие, потом складывали какие-то норки, норочки, норушки из камней, домики, целые города — по берегам рек. День и ночь слышал я их щебетание, суетливое копошение, странные песни, от которых непонятно сжималось сердце.

Мне они не мешали. Ну… почти. Иногда портили что-нибудь в моем собственном доме, в моей работе, но редко, — от землетрясений и тайфунов доставалось больше, про метеорит, я окрестил его Проклятым, уже и не говорю.

А они жили. Слетались — отовсюду, вили гнезда, поначалу их было немного, потом — полчища, полчища, расселялись по всей земле, щебетали, чирикали, шумели — день и ночь. И гнезда становились — все чуднее, уже не какие-то там плетушки, а каменные норы, рвущиеся до самых облаков. Бывали среди их гнезд настоящие шедевры — мне хотелось забрать их себе, и если бы там не пищали птенцы, ей-богу, я бы это сделал…

Их гнезда… в первый год своего изгнания мне было не до них, и ни до кого, ни до чего. Во второй год мне стало интересно — ходил, подолгу разглядывал их колонии по берегам. Потом — год от года — они все больше стали раздражать меня, к стыду своему признаюсь, было время, когда я жег их — хотя бы вокруг моего дома, чтобы не шумели. Потом уже, потом — лет через десять — я понял, что мне не хватает их, и когда они улетали, или когда что-то случалось с их гнездами — больно сжималось сердце…

Вот так мы устроены… в первые годы изгнания чувствовал, что и не выживу — здесь, на чужой планете, что бы там ни орали медики наши про адаптацию, да вы даже не волнуйтесь, мы вам организм переиначили, дальше некуда. Теперь память о родной земле потускнела, — поистерлась, залегла на дно, и когда в прошлом году узнал, что родной земли больше нет, понял, что ничего не чувствую.

Хотя и должен.

А эти…

Поймал себя на том, что жду их — по весне. И весна начиналась для меня не по календарю, не когда сходил снег — а когда прилетали они. И осень приходила — не с холодами, не с остывающим солнцем — а с их прощальными песнями, с какими-то замысловатыми ритуалами, когда они прощались с землей, расходились — по лайнерам, поднимались — на огромные станции, которые одна за другой сходили с околопланетных орбит, улетали.

Мне их не хватало — грешен, бывало, ловил, одного-двух, сажал в клетку, чтобы слушать зимой их щебетание. Умирали — неведомо отчего, вроде бы все было как надо, и тепло, и свет, и вода, и… Я даже гнездышки приносил им в клетку, самые красивые гнездышки… а они умирали.

Весной я ждал их. Вот никогда не было так тоскливо, как по весне, и уже ни при чем тут родина, изгнавшая меня и проклявшая, сгинувшая — где-то там, там, и ни при чем здесь одиночество, от которого хочется выть, все ни при чем… мне не хватало их…

Прилетали… откуда-то из ниоткуда, из каких-то миров, выбирались из челноков, одичавшие, забывшие самих себя, снова начинали — с плетеных хижин, с простеньких гнездышек, снова учились обжигать кирпичи, складывать дома… Снова земля наполнялась их щебетанием — вот сразу же, как только сходил ледник, как только планета потихоньку стряхивала с себя Великое Оледенение. Снова прилетали они — стайчушечками, стаечками, стайками, стаями, стаящами — строили гнезда.

Нет, конечно, мешали, бывало дело — один раз разворотили склад, как только добрались до него, шустрые, да они куда хочешь доберутся, от них разве что укроешь… приворовывали мои приборы, утаскивали к себе, приделывали к каким-то своим механизмам, двигателям… Так что уже трудно было понять, где кончается их цивилизация и начинаются остатки моей собственной…

Они улетали — когда приходили холода, когда остывало солнце, умирало горячее ядро земли, они снова строили свои челноки и станции — от старых к тому времени ничего не оставалось — собирались, решали, кто с кем полетит, кто куда, кто останется, а бывало и так, оставляли каких-то преступников, повторяю, пробовал забрать их себе, пусть перезимуют, перекантуются — не перекантовывались, умирали.

Когда вечные снега укрывали землю — они улетали. Каждый раз бросал свою работу, один раз даже не дотрансформировал время, бросил, стоял, смотрел, как они поднимаются в небо, наматывают прощальные круги — вокруг планеты, уходят — за пределы галактики, за пределы вселенной, куда-то туда, туда… я ждал их — когда остывало солнце, когда от звезд и планет оставались ледышки, когда вселенная умирала, отдав последние крохи своего тепла. Я ждал их — когда вселенная снова сжималась, втискивалась в саму себя, в раскаленный сияющий шар, взрывалась — с ревом и грохотом, освобождая саму себя.

Я ждал их. Когда из первозданного хаоса только-только проклевывались звезды и планеты — я ждал их, хотя и понимал — еще рано. Я ждал их — когда остывала земная кора, рокотали вулканы, сплевывая магму в горячий океан.

Я ждал их. Когда в непролазных джунглях ползали чумазые ящеры — я ждал их. Особенно не хватало их, когда земля покрывалась льдом, когда замерзали пышные леса, ложились в землю матерые бронтозавры и трицератопсы — я ждал их.

Они прилетали по весне… каждый раз следил за ними — еще когда только появлялись в звездном небе тусклые блендочки, с каждым днем становились все ярче, когда с ревом и грохотом падали на землю капсулы, когда выходили они — грязные, обессилевшие, забывшие самих себя.

И начинали вить гнезда.

Вот это я хорошо видел — что они забывали самих себя. Проходили века и века, прежде чем начинали задумываться, кто мы, откуда мы, зачем мы… строили какие-то теории, легенды, и породил Первозданный хаос яйцо, из которого вышли земля и небо, и создал Бог человека по образу и подобию своему, и… Что-то не верится, мистер Дарвин… что ваша прапрабабушка слезла с дерева…

Я помогал им — как мог… Я приносил им огонь, и помогал строить первую мельницу, и паровой котел, и когда меня спрашивали, где я взял огонь, я отшучивался, а, украл у богов… и зря отшучивался, приняли за чистую монету… Являлся ученым, нашептывал им что-то — когда видел, что они уже готовы понять… принять… вот-вот… Да, доктор Фауст, вы совершенно правы…

Одно я им только не подсказывал — никогда. До одного они только доходили сами — из года в год, когда начинала остывать земля, строили челноки, улетали…

Я не знал, куда они летят… может, в те края, где была моя земля — да вряд ли, у нас таких тварей никогда не видели. Может, убирались в какую-то другую вселенную, да тоже вряд ли, не знаю я вселенной, которая не остывала бы вместе со всеми…

Пробовал следить за ними, да за ними разве уследишь? Короче, это была их тайна…

Я любил их… да, по-своему любил… даже когда они в четвертый раз разворотили склад. Тут бы надо было прижечь их пламенем — хорошенько, чтобы неповадно было, не прижег, отмахнулся, выбросил все, что было на складе — им, пусть играют… Да и не с чем там было особенно играть, ионизатор времени — не поймут, что такое, плазменный экран — малы еще, чтобы понять, блестящие золотые кружочки, кажется, остались от транстаймера, не все израсходовал, этими пусть играют…

Играли… в тот же вечер увидел, как они играют кружочками, давай меняться, ты мне бараний курдюк, я тебе кружочки… а ты мне бусы коралловые, а я тебе кружочки… а шубейку медвежью не отдашь? А за десять кружочков отдам. Нехило берешь…

Что мне было делать… смотрел за ними. Как вьют гнезда. Как играют в кружочки. Как…. В этот год все случилось как-то особенно быстро, я бы сказал — стремительно, там, где еще вчера были дохлые плетушки, сегодня стояли каменные дома, а послезавтра — высоченные башни, проткнувшие небо. И там, где еще вчера оголодавший охотник тащил убитого кабана на волокуше, сегодня ехала повозка, запряженная поджарой кобылкой, а завтра дымил первый тепловоз, и горожане ворчали, вот, тоже, выдумали, дышать нечем… Ничего, подымит, перестанет… перебесятся…

Они играли… строили для золотых кружочков хранилища… что говорю, какие хранилища, настоящие храмы, Бэнк Оф… мое почтение, господин Ротшильд… Что-то переменилось — то, что раньше было забавной игрушкой, не более, становилось на поток, и стоило кому-то первому оторваться от земли на дрянном кукурузнике, назавтра кукурузник щелкали на фабриках…

Бэнк Оф…

И улетели они на этот раз быстрее — еще до того, как стало остывать солнце и ядро земли. Я даже не заметил, как они покинули землю, запарился со своими двигателями и транстаймерами. Просто в какой-то день спохватился, что не слышу их щебетания, не слышу привычного копошения. Их уже не было — на земле, какой-то непривычной, преображенной, такого я тоже раньше не видел, земля, черная и блестящая, как стекло, укрылась черными облаками…

Я ждал, что они прилетят.

Когда прошла короткая зима — каких-то тридцать тысяч лет — я ждал, что они вернутся. Их не было. И когда пришла настоящая зима — с остывшим ядром и солнцем — почему-то ждал, что они вернутся, их не было. И когда остыла вселенная, и сжалась в карлик, — почему-то, сам не знаю, почему, я ждал их…

Я жду их — и теперь, когда снова десять планет завертелись вокруг желтой звезды, и снова откипели свое первые океаны, и отшагали свое сеймурии и трицератопсы, и сошел ледник — я жду их. Когда вернутся они, откуда-то из ниоткуда, когда начнут вить свои гнезда.

Я жду их — и теперь, когда цветут и благоухают леса, и так непривычно смотреть на половинку земли, спрятанную от солнца — и не расцвеченную огоньками их гнезд. Кто их знает, может, задержались в пути…

Я жду их — и теперь, когда остывает ядро земли, грею его, как могу, чтобы не остыло совсем, когда день ото дня все больше гаснет солнце, когда землю медленно укрывает снег. Ночами не сплю, мало ли что там могло случиться с ними в пути… Все-таки летели через вселенную… Мало ли…

Жду их, смотрю на небо, считаю гаснущие звезды. Вспоминаю какие-то традиции давно забытого детства, складываю из камней что-то, похожее на их гнездышки, может, увидят, прилетят…

Может, задержались в пути…

2012 г.

В стену

Сегодня подфартило.

Давненько так не подфартывало. А что, шуточка ли дело, плита электрическая привалила. Вот так, просто. Ни за что.

Да не на распродаже. Приехала плита. Выхожу утром из дома, и вот она, нате вам, катится по Дороге, на колесиках. Я еще засомневался, да точно ли плита, а то бывает, гадость всякая по Дороге едет, схватишь ее, а там только один корпус, внутри нет ничего. Я так уже два раза с компом лоханулся, и с холодильником, хватаю, а там пустая коробка, а внутри нет ничего.

Засомневался…

Только некогда тут с Дорогой засомневываться: видишь, едет — хватай, неси, пока в Стену не уехало. Успел, подхватил, домой потащил. На улице-то не оставишь, а то и уведут, и потом поди-докажи, что ты первый с Дороги взял. Да вон и Кузьминична на плиту уже заглядывается, головой кивает, о-ох, подфартило тебе, Андрейко, подфартило…

Подфартило… смотреть надо в оба, а не клювом щелкать, а то хороша, сама сидит целый день на крылечке, а что там по Дороге катится, в упор не видит…

Нет, когда видит, конечно, тоже ничего хорошего. Было же, когда это было-то… ну да, месяц где-то прошел, страсти еще не остыли… бразильские. Когда вот так выхожу утречком на крыльцо, а по Дороге пристроечка едет. Хорошая такая, в два этажа, все при всем, хоть сейчас приставляй ее к дому, приколачивай, живи.

Ну я не будь дурак, пристроечку хватаю, на себя тащу, волоком, волоком, она так-то не тяжелая, а с Дороги вниз по насыпи сама катится. Только чувствую, не поддается, я ее дерг на себя, она обратно, я дерг на себя, она обратно. А там и вовсе назад поползла, на ту сторону дороги, где Егорычева изба стоит.

Что за черт, думаю, а нате вам, вот и сам Егорыч, и баба его, и парни его, и девчонка, молоко на губах не обсохло, туда же, построечку эту тащит. Ну мы тут сцепились маленько, каждый на себя, я первый увидел, нет я, мое, нет, мое… уж чуть до мордобоя не дошло, а что до мордобоя, я один, как перст, а у Егорыча вон какие амбалы выросли, люлей навешают, мало не покажется. Тоже мне, что ли, к Кузьминичне подъехать, пусть ко мне перебирается, тоже такие амбалы у нас расти будут…

Уступил. Не-е, не из-за амбалов, не из-за мордобоя, полюбовно расстались. А как не полюбовно, у Егорыча семьища вон какая, а мне одному на хрена пристроечка эта? Так, понты одни, чтобы с башенкой, с витражиками…

Всякое, конечно, бывает… Бывает и наоборот, вот так схватим какую штуковину с Дороги, а она на хрен никому не нужна. Не Дорога, конечно, а штуковина. Вон, недавно схватили, хрень какая-то катилась, на четырех колесах пузатых, а сверху как бы домик с окнами. Вот тоже все мужики кинулись, бегом-бегом, хватай-хватай… Ну похватали, а дальше-то что с этой штуковиной делать прикажете… картошку в ней возить, да не грузовая, внутри кресла мягкие, видно, чтобы людям ездить. Самому в ней кататься, да как туда лошадь запряжешь, ни оглоблей, ничего. Да и не утащит лошадь тяжесть такую. Манька тут вякнула, жить в ней предложила, мы только на смех подняли, ни повернуться, ни встать, ни сесть, какое жить…

Так и кинули на Дорогу обратно, пусть едет…

Или вот еще, треугольник этот приехал… ну какой, металлический. Стащили его, а он над землей парит и покачивается. Бабы на нем наловчились белье сушить, да какое там, вечерком повесили, утром одни уголья от простыней ихних… этот треугольник назад спихнуть и то побоялись, так и болтается в пустоте…

А плита знатная оказалась, электрическая, все при всем, домой принес, в розетку ткнул, зашипела, зафыркала, через часок глядь — духовка открывается, оттуда пирог подрумяненный, а на плите уже и чайник появился, и зафурычил, закипел, угощайся, хозяин дорогой… Так что молодчина я, что плиту не отдал, правильно говорят, хочешь жить, гляди на Дорогу в оба, что принесет…

Ночью дрянь какая-то была, в окна кто-то ломился, в двери… Не из наших, это точно, что не из наших, наши по ночам не ходят, по ночам на Дороге что только не шляется… Вот с Дороги что-то и приперлось, в двери ломилось, откройте, откройте… ага, щ-щас-с, чтобы полдома тут и вынесли. Еще там чего-то орали, пойдемте с нами, пойдемте с нами… Я еще не до такой степени с ума сошел, чтобы с вами идти… Егорыч быстрее скумекал, что к чему, вышел с дробовичком, пальнул хорошенько… Потом рассказывал, вроде как люди, только одеты не по-нашему, и на головах шлемы.

Сегодня не подфартило.

Ну не век же подфартывать, можно и не поподфартывать маленько. Обидно просто. Ну, не до слез обидно, но, знаете…

Вот как выхожу сегодня на крыльцо, и нате вам, мягкий уголок по дороге ползет. Все при всем, диван, широченный такой, три кресла, еще там муть какая-то… Ну, много конечно, что по дороге ползло, печка какая-то ржавая, потом колесо от велосипеда, чашки какие-то разбитые, еще что-то круглое, блестящее, вообще не разбери поймешь, что… Но это все фигня, а вот мебель, это да, мебели-то приличной ни у кого в доме нет…

Ну и давай все к Дороге бегом, я хвать за кресло, Егорыч хвать за кресло, Кузьминична тут же, Манька туда же, ну ей как всегда больше всех надо… И давай судить-рядить, мое, нет мое, я первый увидел, нет, я, мужики, а давайте поделим, каждому по креслу, смешной ты, а диван кому, тебе, что ли, да ну вас на хрен…

Вот так-то пока судили да рядили, Дорога-то не будь дура вперед катится, и хоп, сначала кресла в стену въехали, а пока спохватились, там и диван.

Упустили.

Вот что обидно-то — упустили.

Нет, всякое, конечно, бывает… Бывает, вот так выйдешь из дома, или утречком выглянешь, а в стену целый вагон картошки уже въезжает, пока на улицу кинешься, пока то-се, — а там уже и нету ничего. Или шкаф дубовый едет, или телевизор, и уже наполовину в стену въехал, и хватаешь, себе тащишь, а на хрена тебе эта оставшаяся половина нужна… Что в стену ушло, то все, считай, пропало… Помню, пацанами развлекались, к стене подходили, палки засовывали, камни, железки всякие, интересно же, сунешь камень, он исчезнет наполовину… все стена режет, прутья стальные, рельсы… Егорыч пацаном был, додумался палец туда сунуть, о-ох, реву было… крови было… Мамка его потом ох лупила, а как не лупить, когда мозгов нету…

Кузьминична кусок дивана выдернула-таки, а на хрена он… на одной ножке, и валик подлокотный, и все. Нет, домой к себе утащила, счастливая такая, будто клад нашла…

Обидно так…

Весь день потом сидели, на Дорогу смотрели, может, еще что хорошее принесет. Будто сами не знаем, если уж одно что хорошее прикатило, больше сегодня ничего не жди… Так и было, дрянь всякая ехала, ржа всякая, которая от времени уже рассыпалась, колонны какие-то развалившиеся, статуи, пару раз трупы видели, один раз истлевшие, а второй раз вообще жуть была, свеженькие еще, друг в друга клинки воткнули, мужчина и женщина, одетые так хорошо… Манька хотела платье с девки этой снять, не успела, в стену уехали, да и на хрена платье это, ножом разрезанное…

Сегодня не подфартило.

Что-то давненько оно не подфартывает, неинтересно прямо стало. А что делать, не век же подфартывать, и черные полосы бывают… Бывает, по месяцам ничего хорошего, одни кости и обломки какие-то едут.

А сегодня вообще было… обидно так… Ночью, главное, просыпаюсь, орут все, кричат, будто конец света пришел. Я кое-как в штаны влез, и бегом на улицу, что за черт, думаю… А там уже наши все, и Егорыч, и баба его, и амбалы его, и девка его, и Манька, и Кузьминична, и старичишко, которому сто лет в обед, отец Манькин, туда же… Орут, кричат, по Дороге носятся, а там хрень какая-то едет, в темноте не разберешь, что за хрень, но видно, что красивая…Ну я тоже не будь дурак к ним кинулся, хрень эту тащить, схватился за нее, она ка-ак азвенит… дин-нь-дон-н, тили-бом, тили-бом… Тут-то смекнули, штука непростая, хватать надо, а как ее схватишь, впотьмах каждый на себя тащит, штука эта с места не сдвинется. Потом кто-то из парней егорычевых с факелом пришел, тут и увидели, что за штука такая — рояль.

Раньше только на картинках видели.

Рояль… вот вам и рояль, пока туда-сюда, пока судили-рядили, каждый на себя тащил, рояль в стеночку-то и уехал. И Манька за ним.

Да, не ослышались… и Манька за ним. Она же, балда осиновая, ух в этот рояль вцепилась, не отдает, мой, орет, я первая увидела, руки прочь, все такое… вот с ним и укатила, стоим, смотрим, как во сне, вон руки ее в стену уползли, где руки, там и голова, там и все… И стоит такая оцепенелая, не шевелится, будто видит там что-то за стеной, чего мы не видим… дед этот, сто лет в обед, за Манькой было кинулся, мы еле удержали, что там хватать, вот так схватишь, у тебя одна нога ее в руке останется, а всего остального и нет уже…

Страшно так…

Ух, убивался дед, а как не убиваться, сильно он дочурку свою любил… Да и жить ему одному не сподручно как-то… Ничего, через пару деньков к Егорычу перекантовался, а там и изба дедова рухнула. А как хотели, земля-то, она тоже не вечная, осыпается земля, падает в бездну. Помню, мальчишками от деревни убегали, далеко-далеко, через луг, через луг, а там и лесок был, и озерцо какое-то, и там уже, за леском — обрыв, в бездну. Бегали, смотрели, как земля осыпается, все на убыль идет. О-ох, мамки нас лупили, а как не лупить, засмотришься, зазеваешься, сам туда в бездну и ухнешь…

А сейчас что, уже и лесок осыпался, и лужок осыпался, одна деревенька осталась, да и тут нет-нет да и свалится какой дом. Мой-то еще ладно, возле Дороги стоит, что возле Дороги, за то вообще можно не париться, век еще стоять будет. А вот что на окраине, то да… Спишь себе ночью, тут бах, крах, тарарах, выскакиваешь, оглядываешься, а что так пусто стало, а еще бы не пусто, где дом Андрейкин? Нету. И Андрейка с ним туда же, аминь…

Сегодня подфартило.

Ну, как подфартило… ну так, маленько. Много чего на дороге хорошего понаехало, и тостер тебе там, и микроволновка, и елочка проехала наряженная такая, мы ее тихохонько забрали, посреди деревни поставили. А что, у нас обычай такой, елочка проехала, значит, все, Новый Год подоспел.

Спраздновали. Ну все при всем, как всегда, бокалы подняли, бокалы тоже на Дороге валялись, этих помянули, кто не дожил, под кем земля осыпалась, кто в стену ушел. Желаний всяких понажелали, чтобы все было, чтобы на Дороге все валялось, все такое.

Я Новый Год-то у Егорыча встречал, все как-то так повелось, кто один живет, тот к Егорычу на праздник наведается. И Кузьминична тут же, ох и вырядилась к праздничку, где только что достала, а что судить, на Дороге еще и не то добудешь…

Ну и десять дней потом у Егорыча кутил, а что еще делать-то… И подарков Дорога многонько надавала, расщедрилась, тут тебе и кресло, и ковер, и дом целый проехал, мы его Кузьминичне сбагрить решили, не век же ей в хибаре своей жить… И еще много чего…

Вечерами с детишками егорычевыми возился, они хоть и амбалы здоровые вымахали, мозгов-то хрен да маленько… Ну, уму-разуму их учил потихохоньку, арифметику там, дважды два четыре, пятью пять — двадцать пять, гласные, согласные, жи, ши пиши с И, ну, как мамка в детстве учила. Хрен пойми, зачем оно надо, а как не надо, традиция она традиция и есть. Помню, как по молодости на дороге книжки подбирали, буквы знакомые искали, которым мамка учила, а, бэ, вэ, о, а дальше не знаем. Потом-то уже не до книжек стало, дом свой надо, хозяйство свое, курей там, корову, а молодежь пусть развлекается, играет, кто больше букв знакомых найдет…

Ну еще так по мелочам учил… географии… а что там учить, это у нас по молодости географии до хренища было, и лужок, и лесок, и озеро, учи не хочу, а сейчас что… десять домишек, вру, девять уже осталось, без манькиного, дорога да стена. Вот так и есть, дорога ползет, и хрень всякая из пустоты, из бездны, из бесконечности на дорогу опускается, и к Стене ползет.

Тут кто-то из амбалов ляпнул, а что за стеной? Ну я ему и сказал, как мамка в детстве говорила: а сходи да посмотри, что у меня-то спрашиваешь? Притих, уши прижал, ясное дело, кто же туда полезет…

Сегодня не подфартило.

Так не подфартило, что неподфартивее некуда.

Сынишка-то у Егорыча запропал.

А запропал, это дело гиблое, дело темное, гиблее некуда. У нас-то захочешь — не запропадешь, полтора домишка, да землички чуток. Так что если запропал, тут две беды себе думаем: или с землички за край земли сколдыбасился, или, башка дурная, за хреновиной какой к стене ломанулся, в стену и утянулся.

Ну что, что, походили, конечно, по домам — по теремам пошукали, не сидит ли у кого Панька Егорычев, не засиживается ли. Особо на Оксютку грешным делом думали, уж больно она парню егорычеву глазки строила, вот и выстроила, вела, поди ж ты, а Панька у нее в доме и схоронился, чтобы батька ему бока не намял… А нет, Оксютка сама все глаза выревела, и никогошеньки у нее в комнатке нет, один котяра сидит, муркает, намывается.

А потом глядь-поглядь — а у Егорыча на кухне бумажка лежит, к столу пришпиленная, и написано, дескать, не ищите, ушел в стену, посмотрю, чегой там есть. И написано-то каля-маля, не разберешь, я бы ему в школе за каляки-маляки такие пару влепил…

Вот это не подфартило, так не подфартило.

Уже и не знали, что мозговать: так-то человек случаем в стену утащится, так поминаем, оплакиваем, как усопшего, а тут самостийно в стену ушел, вроде как самоубился. Ну и отпевать, отплакивать не стали, молча помянули, как самоубивцев поминают. Оксютку жалко, изрыдалась девка, изболелось сердечко…

А через месячишко и Оксютка загинула. И тоже бумажку оставила, к столу приколола. Ох, костерили деваху, а что костерить, ясен хрен, у любимых один загинул, второму не жить, не дышать.

Да это-то полбеды… А дальше как мор какой пошел, как дурь какая, то один загинет, то другой, кто с женой поссорится, — и тудыть, в стену, кого отец-мать высекут — тоже тудыть. А то и вовсе без причины, бумажку оставят, так мол, и так, хочу знать, что там…

Да то еще подмечать стали, кто с катушек сбрендит, со злости туда ускакает, так наутро кровь на стене выступит, промелькнется. А на кого дурь найдет мир за стеной глянуть, тот бескровно загинет.

Так-то…

А потом и не подфартило.

Так не подфартило, что раньше никогда так не неподфартывало. Мы еще рады-радешеньки, по Дороге-то за день уж чего только не понаехало, и плиты, и холодильники, и диван матерый такой, и плазмы, и эти все, айфоны-хренфоны, парням-девкам на радость…

А к вечеру глядь — земличка-то наша и рухнула.

Крепенько рухнула, вот так полземли хлобысь — и нетути. И ладно бы пустырь какой рухнул, да хоть дом чей рухнет, не так жалко, а то поле.

Ох, горе горевали, а как горе не горевать, из чего хлеб печь, где муку взять… Бабы вой подняли, у мужиков только мат-перемат стоит, а что делать-то?

Это к вечеру уже смекнули, что делать, Егорыч смекнул, ну, Егорыч мужик башковитый, чтобы он да не смекнул! У Дороги сел, мы уж грешным делом подумали, в стену самоубиться хочет, ан нет, видим — хоп, хоп, на дороге чегой-то ловит, глядь — то хлеба каравай, то масла кус, то сала шмат.

Тут-то и смекнули, а на хрена поле вообще, если Дорога есть?

Сегодня подфартило.

Оно и ясно, если долго не подфартывает, пора бы уже и подфартить. Три дома сразу прикатили по Дороге-то, только и успевали вытаскивать, задолбались все. Третий дом, правда, с Дороги не утараканили, добротный такой, о трех этажах, пока тащили, давай, сюда, на меня, тяни, он хоп — искрами рассыпался, и вот уже дома нет, одни спирали серебристые в воздухе мерцают.

Ну, ясен пень, Дорога, она Дорога и есть, хрен пойми, чего от нее ждать-то.

А наутро еще круче подфартило.

Егорыч загинул. Мы уж собрались, жребий тянуть стали, кому дом Егорычев достанется. Мне жребий выпал, другие все исшипелись, ну на хрена тебе домище такой, вон, у Витюхиных мал-мала-меньше… Ну и ладно, старый свой домишко Витюхиным сдавать буду, все прибыль… А дом так не дам, если добро к тебе в руки само пришло, неужто выпустишь?

Стал я Егорычевы бумаги разбирать, тут-то понял, дело нечисто. Мы-то мозговали, что он с горя об стену самоубился, сыновей потерял, а жена с землички оступилась. Ан нет. В доме бумажек до хренища, всякие штуки написаны, аз, буки, веди, ехали медведи… Интрегалы, переделы, иксы с игреками… Все про Стену-то, что за Стена-то, да что там за стеной. Ах ты, думаю, мы парней за такое дело розгами лупим, чтобы в Стену не ухлестали, а сам-то…

Так-то не понял я ни хренушки, одно в душу запало, жирнехонько так нацарапано поперек страницы, Стена, дескать, это начало…

Ясное дело, с мозгов спятил, а вроде башковитый мужик был. Ну, ясен пень, которые башковитые, те с мозгов и спячивают…

Сегодня подфартило.

Так фартануло, дальше некуда. Никогда такого не было, весь день, вот как с утра и до вечера по Дороге добро всякое так и прет. То месяцами ждешь, хоть бы чего хорошее, все какая-то галиматья-чертовщина едет, а тут на тебе! Одежи до хренища, мебели, штуки всякие, ковры, картины, жрачки столько никогда не видел, век не пережрать. Ну мы с Илькой вообще задолбались все это добро с Дороги стаскивать. А с кем еще, только и остались в мире, что я да Илька, которые с мозгов не сбрендили, остальные все в Стену ухлестали, как дурь какая мором пошла…

Под вечер уже уходить надумали, на ногах не стоим, глядь — чего-то там блестит на Дороге, Илька туда, вижу, трон золотой тащит. Матерый такой тронище, и подушечка на нем бархатная. А Дорога-то в том месте дрянная, полшажочка до бездны. Я ему давай орать, ты обожди, дай подсоблю, да какое там… Себе самостийно он, что ли, хотел этот трон приспособить… Только вот с ним вместе в бездну и сколдыбасился.

Я прямо сам чуть с мозгов не сбрендил, не ждал такого. Уж никак не думал, что все это добро мне одному перепадет, что мы вдвоем по Дороге нашукали.

Так-то.

Ночь не спал.

Редехонько такое бывает, чтобы ночь не спал. А тут сна ни в одном глазу, как отрезало. Будто самый сон в Стену уполз, утекся.

И мысли какие-то дурные лезут, уж ничем их не прогонишь, липучки от них под потолком повесил, и то не помогло, летают, проклятые, на липучки не садятся. А как спать, на Дороге шум-гам стоит, звенит что-то, потрескивает, потряхивает, черт его пойми, что. Всполохи какие-то, едет что-то, катится. Ну и земличка осыпается с шорохом, жутковато так… Оно ясное дело, до дома моего не доберется, где это видано, чтобы у дома моего земличка осыпалась… а все равно боязно.

И мысли хреновые. Про дорогу. Что там? Как оно там, за Стеной за этой? Как мальчишка, все думаю, хоть бы глазком глянуть, да я только чуточку, и домой… уже до того додумался, добредился, чуть не встал, в Стену не поперся… успеется, думаю, как срок придет, чем тут помирать, можно бы и…

Не подфартило.

Уж так не подфартило, что некуда дальше.

Еле выскочил, еле жив остался, еще толком не понял, что к чему. А что тут к чему, когда дом рухнул. И земличка с ним. И все, что вчера с Илькой-то надыбали, тоже туда же, в бездну.

Так-то.

Ну, под утро уже, как посветало, обмозговал, что к чему. А ничего и ни к чему, все как есть осыпалось к хренам собачьим, Дорога-то одна и осталась, да Стена еще. Ну, думаю, обождать надобно, может, прикатит что по дороге, дом какой, или хоть диван, ну и жрачка тоже, а то голод-то не тетка…

День прождал, и ни хрена, ни хренульки, хоть бы дрянь какая по Дороге проехала, а нет. только тут смекнул, чего-то не то, глядь — а Дорога-то встала.

Так-то, ни взад, ни вперед. Вроде как так и была всю жизнь.

Ну, думаю, вообще как-то стало хреноватенько. Так день еще прождал, и хоть бы что. Все, думаю, пропади оно все пропадом…

И в Стену пошел.

Боязно так, будто в бездну прыгнуть хочешь. Три раза к Стене подбегал, три раза замирал, как вкопанный, страшно же, душа в подметки ушла, как же можно, в Стену-то уйти? На четвертый раз не удержался, спотыкнулся, навернулся, в Стену хлопнулся.

И на тебе!

И башкой об Стену.

Больно так.

Тут уже не до страху было, туда, сюда, и так и эдак в нее просачиваюсь, а она меня не просачивает, не пускает.

Обмозговал, дошло до меня, тут не токмо Дорога сдохла, тут и Стена с ней заодно.

Это я все к чему… Это я все кому говорю, не знаю, кому, кто тут есть, кто тут на меня смотрит, кто тут Стеной командует, и дорогой… Только ты про меня запамятовал. Оно, может, и не вспоминал ты про меня, оно, может, вообще не знаешь, что тут под Стеной завелось чего-то, домов понаставило, земличку пахало… Токмо это я так, на всякий случай тебе говорю, что ты про меня запамятовал.

2012 г.

Гнездо

Сейчас уже и не припомню своего детства — затерялось где-то, по бесконечным скитаниям, через звезды, через миры, через галактики, рассыпалось по созвездиям и измерениям. Уже и не помню, каким я был тогда — до галактических битв, до ревоплощений, до того, как опустился на дно опрокинутого мира и достал сердце вселенной.

А ведь надо что-то вспоминать — когда пишешь свою биографию, никак не обойти этот пунктик, у каждого из нас было детство, и уж из каких хочешь закромов памяти, а вынь его да положь…

Было… Да, было, там, на маленькой безымянной планетке, куда брал меня отец — просто потому, что не с кем было меня оставить, а у него там была какая-то работа, за которую платили топливом и едой, и будет с вас, и радуйтесь, у других и того нет, на дворе кризис…

Так вот… эта маленькая планетка… Сам не знаю, почему запала мне в душу именно она, одна из тысяч, хотя были и поинтереснее земли, хотя бы та, где были порталы, или та, где в черных пещерах прятались сны…

А там… там и не было ничего особенного, островок, на котором мы жили, мелкая поросль, какие-то ручеечки, холмики, были островки посреди озер…

Но там-то — среди ручейков, на холмах — и было гнездо.

Нет, не птичье гнездо, из которого так интересно красть яйца, а большое гнездо, какой-то исполинский муравейник, полный диковинных тварей. Выглядели они… как вам сказать… не знаю. Уже не помню, иногда всплывает что-то во сне, какие-то образы, клешни, лапки, пытаюсь ухватить воспоминание — не могу.

Так вот… я играл с ними. Играл, как играют мальчишки, садился на колени, следил за их деловитым копошением, смотрел, как они снуют туда-сюда, по протоптанным дорожкам. Мне нравилось подбирать камни, перекрывать тропочки, смотреть, как они беспомощно тычутся в камень, как ищут обходные пути, сбиваются в кучу, как суетятся, как появляются другие твари — высокие, голенастые — чтобы убрать преграду.

Их было много, все они были разные, эти твари. Теперь вспоминаю — все они были разные. Были блестящие и приземистые, на их гладких спинах играло солнце, были длинные и голенастые, были большие, массивные, эти ползали по своим отдельным дорожкам, а если копнуть землю, можно было вытащить из ямки что-то длинное, узкое, ползающее под землей — помню еще, что эти подземные здорово бились током. Были и совсем крохотные создания, я еле-еле мог различить их, а уж поймать их было совсем сложно, редко удавалось схватить их живыми — и не раздавить в пальцах. И все они были разноцветные — синие, желтые, красные, зеленые, никогда я еще не видел таких ярких цветов…

Помню — играл с ними день-деньской, пока отец делал свою работу, добывал какие-то металлы. Я любил заглядывать в их гнездышки — слепленные из хитроумных смесей, иногда отламывать стенку то одного, то другого гнезда, следить, как они ловко латают разлом. Иногда я бережно переставлял гнездышки с места на место, смотрел, как суетятся крохотные твари, ничего не могут понять…

Я играл с ними. Это был мой мир, мое маленькое царство, еще до того, как у меня появились большие царства и большие миры. Например, я садился возле какого-нибудь гнездышка и вылавливал всех тварей, которые ползли к нему. Рано или поздно они начинали о чем-то догадываться — и переставали ползать в это гнездышко…

Они были до странного… умные…

Я играл с ними. Помню, однажды прорыл по их дорожкам каналы, пустил туда воду из маленького озерца — то-то суетились в гнезде. Или строил из глины какие-нибудь пирамидки, башенки, смотрел, как твари их разбирают, а иногда и не разбирают — прорывают в них какие-то свои ходы, норки, тащат нехитрый скарб…

Я играл с ними — пока отец не звал меня ужинать, сажал к себе на колени, показывал звездное небо, говорил о мирах, о Туманной Империи, об Изгнанниках, Великом Противостоянии и Третьем Возврате. Все эти вещи я начал понимать гораздо позже, тогда я не бог весь как слушал отца, все мои мысли были заняты тем, что там… там…

Иногда я хватал какую-нибудь особо замысловатую тварь, сажал на ладонь, смотрел, как она вертится, пытается понять, что случилось, чуть не соскальзывает с моей руки. Иногда я отпускал своих пленников, иногда разламывал их прочные скелеты, смотрел, что у них там внутри, потом мои пальцы были перепачканы их кровью, которая горела, если ее поджечь.

Конечно, они кусались, и довольно сильно. Больше всего мне досаждали большие, трескучие, которые летали, плевались острыми жалами. Хотя и от ползущих по земле тоже было мало радости — жала были у всех. Пару раз меня цапали довольно сильно, отец еще ворчал, где ты так поранился, ты смотри, тут инфекции ходят, не дай-то боже…

Потом они ушли — просто покинули свой муравейник и ушли, я видел, как они неровными рядами скользят по дорожкам. В этом было что-то символическое, они оставляли этот город мне — как победителю. Пару дней я играл в опустошенном городе, наслаждался, что никто не жалит меня, потом мне наскучили пустые гнездышки, я пошел за тварями, которые строили новую колонию. Мне нравилось смотреть, как они волокут камушек на камушек — я сбрасывал эти камушки, и смотрел, как они волокут их снова…

Ах да… теперь вспомнил, почему я помню про нее так хорошо, — про маленькую безымянную планетку. Не про земли, где в вековой мерзлоте застыли мечты, не про миры, где в лабиринтах времени можно было столкнуться с самим собой, а именно про эту землю, где…

Да… Это случилось, когда я поутру, как всегда, пришел играть с ними. Кажется, я просто не заметил рядом с их гнездом еще одно гнездо, уже не мирных тварей, а каких-то хищников, крупных, сильных… они появились откуда-то за ночь… они-то и набросились на меня, всем скопом, вонзились — со всех сторон…

Дальше ничего не помню… кричал… да, кричал. Откуда-то из ниоткуда выскочил отец, подхватил меня, чем-то смазывал мои ожоги, говорил что-то про дезактивацию, они же радиоактивные, ты куда полез-то вообще?

А потом он отстегал меня — хорошенько, крепко, никогда раньше не бил, ни до, ни после, а тут как прорвало в нем что-то… Я тогда так и не понял — за что, почему меня все бьют, почему все так больно, понял уже много лет спустя, уже в академии…

Так вот, мой отец… как бы это сказать помягче… был из тех, кто верит в иной разум, что все эти твари на других землях — ползают, летают, прыгают — они тоже могут думать, и что если мы не понимаем их цивилизации, это не значит, что ее нет. А потому — трогать не смей, а если бы кто пришел, твой дом бы так развалил, хорошо бы было? Хорошо?

Что хорошего-то, когда и нет у нас никакого дома, в корабле мотаемся по всей вселенной, ни флага, ни родины…

Что еще помню… ничего не помню… вот этот смешной муравейник, зверушки, снующие туда-сюда… гнездышки… длинные такие, высокие, со множеством ячеек… по ночам какие-то огоньки зажигаются в гнездышках, так красиво… твари скользят по дорожкам — синие, красные, зеленые… и еще помню, как распускались то тут то там цветы, причудливые такие, с одним четырехугольным лепестком дивной расцветки — красные и белые полоски, а один уголок лепестка — синий в белую крапинку.

Юность свою вспоминаю уже более отчетливо — когда отец после долгих скитаний получил, наконец, место интегратора в туманности Белого духа, и мы переехали…

2012 г.

Погожий денек

Погожий денек выдался.

Да как не погожий, солнышко-то как пригрело, прямо как летом, вот на солнышко на такое посмотришь, и забудешь, что так-то оно не лето уже, к осени повернуло…

Утром еще тучки были, ну это ничего, утром всегда тучки, а там и солнышко проклюнулось, землю пригрело. Тут-то к солнышку все и потянулось, вон, семечко на землю упало, в землю клюнулось, раскрылось, росточек выпустило. Долго летело семечко, из дальних краев, через галактики, через туманности, упало в землю, проклюнулось.

А солнышко пригревает. Вот уже и потянулась из семечка зеленая поросль, неловко, неуклюже поползла на сушу от морских берегов. Вот и паучищи — большие, длинноногие, — полезли на сушу, переступают неуклюжими ногами, валятся на бок, перебирают лапами, ползут, плетут свои коконы…

Все спешит жить, все к солнышку тянется… Вот и древовидные папоротники оплели землю, вот и загудели крыльями огромные стрекозы. Вот и янтарные леса наклонились над теплым морем, плачут янтарными слезами, будто провожают лето, последний погожий денек. А на залитой солнцем поляне мирно пасутся огромные диплодоки, тянут длиннющие шеи, щиплют сочные листики. Встрепенулись, насторожились, не затаился ли где-нибудь матерый ящер, нет, тихо все, только летает какая-то мелюзга, машет перепончатыми крыльями…

Пригревает солнышко… вот уже и к полудню время пошло, ветерок холодный подул, сдул птеродактилей и трицератопсов, вот уже и тропические леса отступают, юркие обезьяны резвятся по веткам, неловко спускаются с деревьев, поднимаются на задние лапы, смотрят, не затаился ли где саблезубый тигр…

Все жить спешат, все торопятся на солнышке погреться… И жуткие обезьяны — страшные, лысые, без шерсти — вон, из гнезд своих чудных повылезли, огонь развели, вокруг огня пляшут, солнце славят, мол, ты не забывай нас, дорогое, родное ты наше…

А солнышко пригревает. Конечно, не как летом, так себе, тусклехонько так, но все ничего, жить можно. И живут. К солнышку тянутся, на солнышке греются, вон и город возвели, купола на солнышке сверкают, окна домов хлопают, зайчики пускают, кошки по улицам за зайчиками гоняются…

Греет солнышко. Всех-всех согревает: и пахаря в поле, и корону золотую на голове злого тирана, и шлем полководца, и на мечах блестящих играет солнышко, и в лужах подсыхающей крови там, на руинах когда-то великого города…

Все жить спешат, все торопятся, деньков-то погожих осталось раз два и обчелся, а сколько всего недоделали, недопобедили, недоспорили, недостроили, недоцеловали, недоказнили, недоубивали, недопредавали, недомыслили, недоизобрели, недо… И знают — не успеют уже, а все надеются урвать денечек, другой, сколько их там осталось, да мне немного надо, я же тут чуть-чуть недодумал над искривлением пространства-времени, мне бы… Да мне немного, мне дайте эту империю на востоке разгромить, я уж сколько жизней над ней воюю… да мне бы только женщину мою найти, ну такую… ну, знаете… ну… Нам еще столько сказать друг другу надо, ну… ну не знаю, что… но надо…

А день к вечеру клонится, что вы хотели, чай не лето уже… И ветра-то холодные дуют, и океаны мерзнут, раньше еще ледоколы какие-то пускали, теперь плюнули на это дело…

Холодает к вечеру, чай не лето уже, что же вы хотели, звезд во вселенной осталось всего ничего, а планет и того меньше, и холод подступает, еле-еле греет последнее солнышко. И фабрики солнечные батареи распускают, к солнышку тянутся, ловят последние лучики. У кого фабрика, у того и солнышко, у кого солнышко, у того и жизнь, там тепло, туда рвутся, как в рай, а в иной старый город зайдешь, страшно так, дома, снегом заметенные, кости на улицах, в квартирах закоченевшие тела…

К закату идет солнышко, вот уже и тени по земле поползли, вот уже и птицы, и звери к югу тянутся, где еще тепло, а что тепло, скоро, глядишь, и там солнышко скроется, люди бункеры роют, прячутся, распускаются на замерзших полях солнечные батареи, ловят тепло…

Заходит солнышко, тает солнышко, вспыхнуло напоследок, опалило землю — погасло, сжалось красным карликом. А что вы хотели, осень уже, к зиме дело близится. И вселенная остыла, и солнышко свое отгорело, и на остывшей земле люди жгут последние крупицы тепла, у кого тепло, тот в бункере сидит, у кого нет тепла, тот бункер штурмует, так и живут. Вот и отшельники собрались в остывающем подземелье, молятся кому-то, сами не знают, кому, вот и в сверкающем зале желтеет, облетает зимний сад, вода в аквариуме покрывается льдом, двое в погонах, в орденах, в шубах катаются по полу, душат друг друга за последние капли топлива, тянутся к ножичку в углу, кто-то хватает нож первым, кто-то кого-то закалывает, кто-то живет чуть дольше, какая разница…

Ветер поднимает сухое семечко, летит семечко через вселенную, ищет миры, а где, а почему, а как все, а почему все, солнышко, а-у, а мы еще недожили, недодумали, недовоевали, недоцеловали, недо… А что хотите, не лето уже, последние теплые денечки стоят, к зиме дело пошло, лето-то коротенькое в этих краях, триллионы лет, а зима долгая-долгая — на вечность…

2012 г.

Спасибо этому дому…

— Ну… спасибо этому дому, пойду к другому.

Кланяюсь хозяину, высохшему старичку, он скалит беззубый рот — кажется, моя шутка ему понравилась. Он еще не знает, что я говорю это в каждом доме.

И не узнает.

Выхожу — по скрипучим ступенькам в зимний сад, а хорошо у него тут, сирень цветет… Хозяин провожает меня, даже не знаю его имени, идет за мной, все повторяет, вы мне жизнь спасаете, спасаете жизнь…

— Да… всем жизнь спасаю, работа такая…

— Вы это… если чем помочь вам, говорите…

— Да вы мне уже чем только не помогли, и едой, и машину дали…

— Это я на будущее, если что, звоните, всегда ваш.

— Спасибо. Большое спасибо.

Выхожу из-под купола — в раскаленную пустыню, горячий ветер рвет легкие. Забиваюсь в машину, скорей, скорей, пока не задохся, бывало уже, падал в беспамятстве — на песок…

Меняю внешность — даже не выбираю, каким мне быть теперь, просто тычу наугад в каталог. Что-то получилось, чего я не ждал, ё-моё, женщина, лет тридцать, волосы обесцвеченные… Ладно, женщина так женщина, лишь бы он меня не узнал…

А он не узнает… не успеет узнать, слишком быстро меняю ночевки, адреса, машины, лица, имена, паспортные данные и группы крови. Он меня не найдет — слишком быстро теряюсь в пустыне, слишком быстро меняю свои позывные — песчинка…

Песчинка…

Давай же, оживай… экран долго не хочет оживать, щелкает, грузится, крутит туда-сюда песочные часы. Наконец, нехотя выдает мне список сообщений…

Их слишком много.

Слишком много, а я — один.

Песчинка в пустыне…

Все зовут, зовут, зовут, к нам, к нам, к нам, этот под машину попал, лежит с разбитой головой, вон та дожила до девяноста лет, этот с детства с сердцем мается, тут ребенок родился с пороком легких, у того рак, четвертая стадия, с ума сходит от боли, ты чего ради меня зовешь, хоть думаешь, еще ведь целый год будешь от боли маяться…

Перебираю адреса, ладно, пусть сегодня будет ребенок с недоразвитым сердечком, пойду к нему в гости. Нон Чак Лун, так и слышится — но-чка-лун-ная… Играй… гитара семиструнная. Открытый, общительный, очень любит рисовать, мечтает быть мультипликатором… мечтай, мечтай…

Да нет, нет, что вы… денег не надо, не беру…

— Не-на-да? — китаянка растерянно таращит раскосые глаза, маленькая, смешная, юркая.

— Вещи беру… еду, одежду…

Зачем сказал, зачем ляпнул, вон они уже суетятся, мать, отец, какие-то стоюродные тетушки по седьмаяводанакисельной линии, складывают что-то к моим ногам, куртки, джинсы, кроссовки, телефоны, какие-то бабские цацки-брюлики, какие-то пакеты с готовыми смесями, разогрел и готово… просто добавь воды… Куда мне одному столько… Хочу отказаться, вспоминаю голодных оборвышей, которые вертятся близ каждого купола, не отказываюсь.

— А где же…

Только сейчас вижу своего пациента, вот он, выходит из комнаты, маленький, худенький, глазенки какие-то не китайские, похож на маленького монаха.

— Привет.

Лунная Ночка пятится назад, растерянный, испуганный, мать говорит ему что-то, скороговоркой, строго, нетерпеливо, я делаю знак, не надо, не надо… Сажусь на пол, вытаскиваю из груды игрушек на ковре потрепанного зайчишку, машу лапкой, повожу ухом:

— Привет.

— …а там учитель, так орет на всех…

Киваю.

— Безобразие какое.

— А он потом с директором поссорился, его прогнали.

Снова киваю.

— Правильно сделали.

Лежим в полумраке комнаты, Лунная Ночка — в своей кроватке, я — на каких-то подушках, чем они их набивают, битым кирпичом, что ли…

— А ты фея?

— Ага, фея.

— А ты можешь пони оживить?

Смотрю на плюшевую лошадку в углу, чуть виднеется в темноте.

— Не-а.

— А можешь сделать, чтобы мы сейчас полетели… далеко-далеко.

— Нет.

Ветер чуть колышет занавески, шепчется с деревьями в зимнем саду, вот как сделано, все как настоящее…

— А какая же ты фея?

— А такая. А я так сделаю, чтобы ты не… — хочу сказать, не умер, спохватываюсь: — Не болел.

— А болеть плохо.

— Плохо.

— А все бегают, а мама мне говорит, низ-зя…

— А теперь будет можно…

Желудок беспокойно ворочается внутри, сражается с какими-то морскими драконами и кракозябрами, чем они там меня накормили за ужином… Смотрю на мальчика — спит, прикрыл глазешки — осторожно тянусь к куртке, за таблетками…

Спасибо этому дому, пойду к другому.

Вот это уже слишком — падают передо мной на колени, мать снова грозно окликает сына, чтобы он тоже упал. Нда-а, с такой мамочкой поживешь, точно заболеешь… А сколько всего мне надавали, полная машина, не поймешь чего, есть не переесть, носить не переносить. Эт-то что…

— Ну чего смотришь, красавица, садись, довезу.

Даже с шофером… приглядываюсь к шоферу, как бы Петровский мне этого шофера не подослал… Китайцы кивают, ага, похоже, давно они этого водилу знают, рекомендуют…

— Да не боись, третий год летуны вожу, не расшибемся чай… можешь даже и не пристегиваться, повезем как по рельсам.

Сажусь. Дергаю дверцу, не закрывается, эт-то что, автоматическая, что ли… высший класс. Летун выползает из-под купола в жар пустыни, взмывает над мертвой равниной.

Петровский, ты меня не возьмешь.

Я никогда не буду служить тебе одному.

Хоть всю пустыню — от северного полюса до южного — перебери по песчинкам, не найдешь меня, одну-единственную песчинку в пустыне…

Меняю внешность — на этот раз не тычу куда попало, просматриваю каталог, выбираю какого-то мачо с горящими глазами, зря я его выбрал, кажется, какой-то актер, лицо известное…

— Ни фига… это у тебя как получилось?

Вот черт… только теперь понимаю — превратился на глазах у водилы, плакала моя конспирация.

— Да так…

— Ты где такому… выучился?

— Жизнь научит.

— А мне можно?

— А тебе зачем?

Фыркаю. Может, сам поймет, что не можно.

— А это у тебя… от рождения?

— Яс-сное дело, а ты как думал.

— Да нет… Это… что у кого дома переночуешь, тому год жизни подаришь.

— От рождения.

— А как узнал?

— А так… под Рождество это было, еще голод такой стоял, у нас половина трущоб перемерла…

— Из трущоб, что ли?

— Да уж не под куполом рос… не в тепличке… Ну вот, я сам уже с голоду загибался… тут тормозит летун, я к нему, по-привычке ручонку тяну, жрать охота, водила выходит, — садись, малец. А в летуне старик дряхлый кашлем заходится, видно, что жить недолго осталось… Он, видно, грехи замаливать решил, вот меня и подобрал. Переночевал я у него, а он утром здоровый проснулся…

— У него жил?

— Какое… Он увидел, что помирать раздумал, меня за дверь выставил… потом еще какая-то тетка приютила, ее рак жрал… потом и сам по куполам стучался, пустите переночевать… Раньше же куполов много было, это теперь полторы штуки осталось…

— И что, пускали?

— Сначала гнали в три шеи… потом слух пошел, что я людей спасаю… зазывать стали…

— А если две ночи переночуешь, два года подаришь?

— Ну.

— А чего не остался?

— Смеешься? Их вон сколько, умирающих, я один. Человечества-то осталось, одно старичье дряхлое, на ладан дышит… Я вообще первый раз за двадцать лет ребенка увидел… у вас там…

— Лунатик-то ихний? Прикольный… я с ним в шахматы играл…

Перебираю заявки, приглашения, изможденные старческие лица, лица, которые косятся под молодые, вон женщина, на лице — лет сорок, на руках — лет двести, старик, которого язык чешется назвать Кощеем бессмертным, высохшая бабулька, про себя обзываю Пиковой Дамой…

Вас много, а я один…

Песчинка в пустыне…

— Зачем тормозишь? — смотрю на водилу, не понимаю.

— Так вон… жандармерия сзади летит, остановиться велят…

Оглядываюсь, холодеет сердце.

— Не смей.

— Чего-о?

— Тормозить, говорю, не смей, вперед гони, давай…

— Так посадят…

— Ни хрена не посадят… это этот… Петровский по мою душу пришел…

— А ты как узнал? Летун-то жандармский…

— Черта с два. Жандармерии уже лет десять нет, ты все забыть не можешь.

— А куда делась?

— А куда все, туда и она… ниже бери…

Берет ниже — и вовремя, выстрелы режут раскаленный воздух, рвут пространство… Молодец, все понял водила, поднимает напряжение, гонит, гонит летун…

— А теперь кто вместо жандармов?

— А никто.

— А как тогда…

— А никак.

Гоним в никуда, над раскаленной пустыней, даже сейчас, днем, жарит нестерпимо, скалится в темном небе серпик месяца… То ли еще ночью будет, когда взойдет солнце, только бы до ночи добраться хоть куда-нибудь…

Выстрелы режут небо, кажется, сейчас собьют звезды…

— Купол-то где поблизости?

Водила выискивает что-то по навигатору.

— А какой?

— А любой.

— Далеконько.

— Да хоть какой, захудалый самый…

— Все равно дале… от черт…

Земля ощерилась выстрелами, взвилась песчаными вихрями. Навигатор подавился картой мира и сдох, спидометр бьется в истерике.

Петровский, ты меня не возьмешь…

– Сколько вы берете за ночь?

– Вы меня с кем-то путаете. За ночь берут эти… которые у заправок стоят.

Фыркают качки по обе стороны от Петровского, он сам даже не шелохнулся. Шуток не понимает, это плохо…

– Нет, серьезно, сколько вы… за услуги за свои?

– Сколько дадут.

Высохший старик в кресле напрягается, думает. Кажется, давненько ему не приходилось думать, аж покраснел весь, всю жизнь только и спрашивал — сколько, а тут на тебе…

– Ну а сколько дают?

– Кто как… кто побогаче, побольше, кто победнее, там, бывает, чашку похлебки дадут, и то спасибо… Кое-где вообще ничего не беру, если брать нечего… Особо обидно, знаете, нищий один помочь попросил, болеет, умирает… А как я ему помогу, у него дома нет, где же я переночую…

– Короче, сколько просите?

– Еще за одну ночь?

– Нет… чтобы насовсем.

– Это невозможно.

– Чтобы я этого слова не слышал здесь, для меня все возможно…

Чувствую, что влип, так крепко, как не влипал еще никогда…

Тогда я тоже чувствовал, что влип. Вот как сейчас, когда пули рвут землю и небо, летун еще извивается, мотается, как пьяный, несется куда-то — на всех парах…

— С-суки…

— Чего такое?

— Батарею сбили, с-суки…

— Еще одна есть.

— На одной хрен да маленько пролетим…

— Ну, хоть хрен да маленько… гони…

Хочу втолковать ему что-то — про песчинку в пустыне, вас много, я один, вы не волнуйтесь, я через годик опять к вам наведаюсь… Понимаю, что здесь это не прокатит, черта с два он меня слушать будет, который выкупает у меня год жизни, два, три…

– Э-э-э… мне тут вещи кой-какие перетащить к вам надо.

– А у меня вещи есть. И кой-какие, и кой-сякие, и кой-всякие… говори, что надо.

– Личные… — вспоминаю, что у человека может быть личного, — крестик от мамки остался… книжонка одна, друг подарил… он уже в сырой земле лежит…

– Где ж твой друг в пустыне сырую землю-то взял?

Смеется — сухо, беззвучно, сам сухой, как песок. Еле сдерживаюсь, чтобы не врезать — сильно, больно, как дрался в детстве за лишний глоток воды… Кажется, если его ударить, рассыплется — песком…

– Витюш, проводи его… пусть там книжки-игрушки возьмет свои…

Садимся в летун, по привычке хочу сказать — спасибо этому дому — не говорю…

Летун хрипит, фыркает, задыхается, то взмывает к месяцу, то скользит вниз. Пули рвут темноту, бьются о скалы, нет, вру, не скалы, руины, обломки прошлого… Обидно прямо, в кои-то веки натолкнулись на древний город, даже увидеть толком некогда…

Обломки, руины, высятся зубастые стены, скалятся на нас, высится башня, смотрит единственным глазом-циферблатом, свет месяца выхватывает из темноты крест на верхушке чего-то, непонятно, чего…

Как его зовут, Витюш… Неважно. Бью — сильно, больно, в темечко, Витюш охает, валится на меня, дергаю Вальтер у него из кобуры, перехватываю штурвал.

– Ты че… че… го… — с трудом ворочает языком, красные полосы стекают по лицу, — ох… ре…

– Охренел, — соглашаюсь, направляю Вальтер, — ты не дергайся… расшибемся сейчас…

Не дергается. Высматриваю в темноте дня матерый купол, кажется, город, один из немногих оставшихся. Притормаживаю, летун мягко касается песка.

– Выходи давай.

– Ох… ре…

– Охренел. Всего хорошего.

Вываливается — в безлунный день, падает на песок. Поднимаю летун — в вечерние сумерки, светает уже, только бы затаиться куда, успеть до солнца…

Мертвый город бежит под нами, притихший, испуганный, вываливается из темноты — остатками высоток, расставляет ловушки…

— Вон через те два дома давай пролетай…

— Рехнулся?

— Давай…

— Расшибемся.

— А ты не расшибись.

Холодеет душа, лунный день скалится руинами…

— …мм-м-мать…

Город бьет по летуну — что есть силы, мир вертится волчком, не вижу — скорее, чувствую, как врезается в стену за нами машина, раскрашенная под жандармерию…

Летун падает, как подстреленный — в песок, чертит по пустыне прямую линию.

Песок…

Песчинка в пустыне…

Смотрю на шофера, зажатого останками летуна, крепенько его…

— Тут… до бун-ке-ра… не-да-ле-ко…

— До купола?

— Не-е… до бун-ке-ра… я там… жи… ву…

— Врач там есть?

— На… хре… на… я ж там… жи… ву…

— Да тебе госпиталь нужен, не бункер…

— Я там… жи… ву…

Все понимаю, спохватываюсь. Кое-как высвобождаю своего спутника из металла, зря я это сделал, вон как кровища хлынула… в темноте дня вижу огни — где-то там, там, на краю пустыни, бункер, добраться бы до этого бункера, переночевать…

Пустите переночевать…

— А что за город тут рядом?

— А хрен его знает.

Удивленно смотрю на спасенного водилу.

— Живешь, и не знаешь?

— А ты сильно много про мир знаешь?

— Где мне, в школу-то не ходил…

— А то я будто ходил…

– А тебя как зовут? — спрашивает Лунная Ночка.

– Песчинка.

– Нет, правда.

– Так и зови… Песчинка…

– Теть, а правда раньше солнышко днем светило, а месяц ночью?

– Правда.

– А почему поменялись?

– А солнышко жарко светить стало…

– Сколько вы берете за ночь? — Вы меня с кем-то путаете. За ночь берут эти… которые у заправок стоят.

Воспоминания… …ветер гонит песчинки прошлого…

— Спасибо этому дому, пойду к другому.

— Тебе спасибо, — водила, оживший, бодрый, трясет мою руку.

— Да не за что… работа такая…

Забираюсь в летун, поднимаюсь над мертвой пустыней в темноту нового дня. Смотрю заявки, сколько их опять, вон, девочка семи лет… ох, не врали бы, знаю я, кто с этого адреса пишет, сто лет ему в обед… Пиковая Дама… к Пиковой Даме, что ли, заглянуть, пусть себе еще годик живет…

— День добрый, вы сегодня гостя примете?

— Да у меня дом-то не больно богатый для приема гостей.

— Ничего, мы люди ко всему привыкшие.

— Что вы, мне сто лет в обед, где мне гостей принимать!

— А это такой гость, который в сто лет в обед и приходит.

— Песчинка, вы?

— Я.

— Жду с нетерпением. Какие будут пожелания?

— Да никаких, помыться бы и покушать…

Зря сказал, она, может, одна живет, еще из-за меня тут жарить-парить будет…

Выбираю новое лицо, лицо мужчины за сорок с глубокими залысинами, заодно меняю облик летуна…

Петровский, ты меня не найдешь…

— …да никаких, помыться и покушать…

Петровский перечитывает сообщение, еще раз смотрит на фото Пиковой Дамы. Меняет лицо битого жизнью шофера на лицо женщины, которой за, за, за, много раз — за.

С бункером посложнее, нужно много сил, чтобы он превратился в купол, с домом, с зимним садом, пусть у Пиковой Дамы еще фонтан будет в саду, вот так. Витюш пусть побудет компаньонкой у Пиковой дамы, а Антоха сойдет за старого слугу.

Песчинка вернется сюда — к единственному еще живому куполу среди мертвых песков и руин. Еще проведет здесь ночь. И следующую. И следующую. И много ночей.

Спасибо этому дому, пойду к другому…

2013 г.

Кастинг

Они должны казнить меня завтра, на рассвете.

Смотрю в зарешеченное окно, за которым видно звездное небо, смотрю за стеклянную дверь, за которой видна комната смертников, в который раз вопрошаю — за что?

Они… меня… за что?

Они убивали — миллионами и миллионами, я за всю свою жизнь не тронул ни одного человека.

Они отбирали у неимущих все — до крошки, я отдавал бедным все, что у меня было.

Они преследовали меня — и тех, кто был со мной, я же за всю жизнь никого не подверг гонениям.

Они забрали себе весь мир — шар земной положили к ногам своим, я же никогда не посягнул на чей-то трон.

Они оскверняли уста свои ложью — от меня же люди слышали только правду.

И тем не менее я, а не они, — сижу в камере смертников, я — не они — жду своего часа.

Слушаю шорохи ночи. Сюда долетает издалека шум прибоя, шорохи ночного города, шум машин, с ревом проносится над тюрьмой матерый Боинг, я знаю, он разобьется над океаном, и завтра все газеты напишут на первой полосе… Про мою казнь напишут от силы на предпоследней, перед сканвордом, анекдотами и гороскопом…

Опускаюсь на колени.

Молюсь — за них за всех. Чувствую, как где-то под моими пальцами текут века.

Так уже было когда-то… бесконечно давно, я уже не помню толком — как. Такая же ночь — живая, теплая, последняя, такая же молитва — сам не знаю, о ком, о них обо всех. Те же шаги стражника за стеной. Те же усмешки — если ты тот, кем себя называешь, что же не уйдешь отсюда?

Не уйду… жду своего часа. Вглядываюсь в глаза стражников, вдруг одумаются, вдруг откроют решетки, пойдут за мной — в пустыню, в палаточный городок, где все наши, которые завтра будут со мной на небесах…

Считаю часы до рассвета.

Молюсь — за них за всех, потому что правильно, конечно, что одни вверх, другие — вниз, только хочется, чтобы всем было хорошо… чтобы… я же был на земле… я же знаю, как это трудно… ходить по земле и думать про небо…

— Нет, нет, не пойдет.

— А?

— Не пойдет, говорю! Что вы мне тут розовые сопли рассусоливаете, ну кто это смотреть будет, вы мне скажите? Кто на это пойдет?

— Ну, снимают же… Лунгин там… Сокуров…

— Ну и кто их смотрит? Единицы… А мы все-таки на массовую публику работаем, не кот начихал…

— Ну а как, по-вашему, должно быть?

— Не знаю я… в том-то и дело, что не знаю… Но не так, не так… Всего вам хорошего, молодой человек… попробуйте свои силы в мелодраме какой-нибудь, может, получится… следующий!

— А мы что… перерыв делать не будем?

— А вы что, устали уже?

— Да… есть хочется.

— Да дома надо было есть… прямо с голоду они умирают, бедненькие… может, полы мыть пойдете? Там график хоро-ший, и покушать есть когда, и…

— Ну что вы…

— Да что я, это все вы… Следующий!

Во, блин…

Стреляют, что ли? Не, вроде как померещилось…

Слушаю гомон толпы… только бы не стреляли, тут один выстрел, уже неважно, с какой стороны — и все, начнется бойня. Нет, парням нашим хоть кол на голове теши, на чистом английском сказал, оружие с собой не брать — нет, нате вам, притащили…

Если что, сами виноваты будут…

Что они там волокут, бомбы, что ли… а, нет, плакаты, я уж испугался, продолговатые, белые… Что у них там… но вар, но джоб-лес-нес… Про безработицу-то чего ради вспомнили… умники…

Ладно, Бог с ними…

И со всеми с нами…

А подмораживает. Только бы дождь не ливанул, а то быстренько смоет весь наш лагерь… я-то уже ко всему приучен, мне хоть небо на землю упадет, не уйду, а ребята нежные…

Это еще что… во блин, куда они поперли, совсем уже, что ли, мозгов нету?

— Эй, вы там что, охренели, что ли? Жить надоело?

— А тебе-то что?

— Да куда на щиты прете? Родного языка не понимаете, сказано, никаких провокаций!

— Да ну… прорвали бы оцепление, проломились бы в Парламент…

— Я вам проломлюсь! Они вам потом так бошки проломят, мало не покажется!

Только бойни здесь не хватало… Складываю руки в молитве, все, что угодно, только не бойня…

Вот и сглазил, все, что угодно… ливанул-таки дождь. Не сильный, дрянной такой мелкий дождишечко, а все равно как-то не в кайф… вон, кто-то уже манатки собирает… Давайте, давайте, если что, потом ко мне без претензий, я вас на площадь звал, вы смотались…

Сейчас бы в палатку… Ни хрена, нечего, уж кому, как не мне, со всеми быть… дождишко льет по волосам, по куртешке, темными пятнами на джинсах… обстричь бы космы все эти… ладно, успеется…

— Чего тебе?

Тощий парнишка замирает возле меня.

— Это… люди-то жрать хотят.

— Я в курсе.

— Да… ты это… фургон с пиццей обещал…

— Еще тебе чего? Манны небесной? Ясно сказал, фургон полиция задержала, я-то что сделаю?

Боже мой, зачем я про полицию сказал… Теперь точно оцепление прорвут, бойня будет… Вон, уже глаза загорелись… началось…

— А ну цыц! Да будет вам харч, будет!

Хватаю ящик с последней коробкой пиццы, вытаскиваю одну, другую, третью… ага, сами все поняли, в очередь выстроились… и на том спасибо… пять, десять, двадцать… пятьдесят, сто…

Ну, чего уставились? Ошалело смотрят на меня, как вынимаю из ящика — двести, триста… кто-то уже шепчет — ну, фокусник, кто-то заглядывает в ящик… что ты там ищешь… на тебе, на, лопай…

Поутихли… Тут, главное, кто кого пересидит, мы их, или они нас… им, конечно, в Парламент харч на вертолете сбрасывают, только не век же им там сидеть…

Неужели…

Есть… двери открылись, вот они, выходят… и глава мирового правительства впереди… и магнаты… как их… Бейдельбергский клуб…

Иду. Медленно, тут, главное, никаких резких движений. Улыбаюсь. Показываю руки — вот, у меня ничего нет. Тут бы им цветов поднести, да какое там, подумают, что цветы ядом пропитаны… или еще что…

Надо же, даже руку мне пожал. Руки у него неожиданно теплые, прямо-таки горячие… Видно, что добрый человек, да вон они добрые, просто не ведают, что творят.

— Каковы ваши…

Вот тут-то все и случилось. Какая сволочь… кто-то из наших. И как аккуратно пальнул, прямо в лоб ему…

Полиция вскидывает ружья…

Взмахиваю рукой. Мир замирает. Застыли полицейские, застыли солдаты, застыли люди на площади… самый богатый человек в мире падает мне на руки. Прижимаю ладони к высокому лбу. Как всегда — больно сжимается сердце, да, это всегда нелегко…

Ну давай же… все, все, срослось у тебя все… дыши давай, дыши… чего стонешь… у кошки болит, у собачки болит, у магната не болит…

Так, что-то долго люди не шевелятся… а ну-ка отомрите… нет, давно уже спали чары, а стоят люди, оторопело смотрят на меня…

— Бросьте оружие.

Металлический лязг… в едином порыве.

— Предлагаю… начать переговоры.

— Не пойдет.

— А здесь-то вам что не так?

— А что так? Самим-то не смешно?

— Ну что вы… современный такой образ…

— Да я не про образ… Ну пусть он у вас в джинсовке, патлы сальные… только где вы это видели, чтобы он на баррикады лез?

— Ну… дань эпохе…

— В том-то и дело… Таких даней эпохе знаете, сколько развелось? То-то же… да за таким и не пойдет никто, скажут, еще один самозванец… самовыдвиженец… само… нет, вы не уходите… мы вас куда-нибудь… на вторых ролях.

— Нет уж, увольте… сами сидите на своих вторых ролях. Я уж… либо пан, либо пропал.

— Эх, парень, это же всю жизнь роль пана ждать можно…

— Значит, буду ждать. Всю жизнь.

— Ишь, какой… ну иди, иди… следующего давайте.

— А кушать когда?

— Ой, бедненькие вы мои… заморил я вас голодом, заморил, отощали совсем… Может, в вахтеры пойдете? Хорошо, сидишь целый день… ничего не делаешь…

— Да ну вас, сами целую курицу умяли, а мы…

— Ишь ты, они и про курицу знают… не птицу… Ладно, идите, голодненькие вы мои, может, на ручках вас отнести, а то на ногах уже не держитесь? После перерыва… продолжим…

…солдаты смотрят — не верят себе. Он идет прямо на линии огня, отсюда не видно его лица под капюшоном, да вообще непонятно, человек ли… свистят пули, рвут воздух — совсем рядом с ним, он как будто не замечает…

И неожиданно — пули стихают. Умолкают. Вот так, сами по себе. Солдаты щелкают крючками, трясут автоматы — напрасно, оружие не слушается своих хозяев.

Он идет — прямо под пулеметный огонь, вблизи видно, идет босиком, как будто не чувствует раскаленного жара пустыни. Идет — навстречу рокоту пулемета, выстрелы умолкают.

В полуразрушенном городе наступает непривычная тишина. Жуткая. Пугающая. Люди как будто только сейчас начинают понимать — что они делали… кто-то гнал их сюда… зачем… зачем…

Низкий гул разрывает небо, давит к земле. Сжимаются сердца — от близкой смерти, там, под облаками, где…

Он смотрит на самолеты. Протягивает руку, где-то на огромной высоте люди в кабинах беспомощно дергают рычаги, — люки не открываются, бомбы не летят…

Он идет — куда-то к востоку, навстречу рокочущим танкам…

— Стоп, стоп, что вы мне мульки крутите?

— Опять не так?

— Спрашиваете? Ой, вы меня с ума сведете… сейчас все полы мыть пойдете… куда подальше. Что вы мне какого-то супермена подсунули? Вы ему еще трусы поверх штанов наденьте, и плащ ему, и что там еще… и пущай он у вас тут летает… только уже без меня.

— А… как надо-то, вы мне скажите…

— Да не знаю я, как надо, у меня-то что спрашиваете? Ох, черт бы вас всех драл, третью неделю сидим… сколько их там еще?

— Да… конца и края нет… прут и прут.

— Блин, как на фабрике звезд… никогда бы не думал, что столько желающих будет…

— Да… давайте уже возьмем какого-нибудь, и ладно… хоть этого, который…

— Какого этого? Какого этого? Вы хоть понимаете, что нельзя брать какого этого? Хоть понимаете, кого мы ищем? Кого выбираем? Это вам не кикимору болотную играть… на детском утреннике… Вы хоть понимаете, что нужен он… Он… единственный! А вы тут кого суете? Ну вас на фиг!

— Вы… куда?

— На Кудыкину гору… воровать помидоры. Вам, значит, можно отдыхать, а я тут до потери пульса сидеть должен?

Раздевалка распахивается — как-то неожиданно, вот черт, никак не думал, что режиссер туда пойдет… подскакиваю, понимаю — спрятаться не успею…

— Ты тут какого делаешь?

И как-то не хочется объяснять, что больше ночевать негде…

— Э-э… вам разнорабочие не нужны? Я тут по объявлению…

— Ври больше, по объявлению он… вон пошел, я сказал, тебя еще не хватало… стой, карманы вывернул!

Чувствую, что краснею. Нет, почему считается, что если человеку жить негде, и без работы сидишь, так обязательно — ворюга?

— Стой!

Ну, что еще… оборачиваюсь… смотрю на столик с недоеденным курчонком, все переворачивается внутри.

— Ну-ка… иди на площадку.

Сердце прыгает. Хоть площадку подметать буду, хоть на курчонка такого хватит…

— Пройдись-ка… вот так… ага… руки подними.

— Чего?

— Руки подними.

— Так?

— Ага… сядь. Вон, в кресло. Ага, вот так… вон, яблоко из вазы возьми… Так, я сказал возьми, а не ешь… Мать твою, они ненастоящие… ну давай, давай, еще папье-маше наешься, чтобы у тебя все кишки склеились… Встань… пройдись… ага… теперь на колени встань.

— Чего-о?

— На колени встань.

— Еще не хватало. Хорош издеваться-то!

— Ну что тебе, трудно, что ли? Встань, пожалуйста… уж очень тебя прошу. Вот так. Руки сложи… глаза вверх. Ага… есть.

— Что?

— Мы нашли его. Так… парень… как тебя… неважно… сейчас в буфет иди, поешь там… скажи, я накормить велел… и скажи, чтобы комнату тебе дали. Завтра в семь чтобы здесь был, на площадке.

— А… одеть его во что?

— Да ни во что, так хорош… брюки, рубашонка…

— Какой-то он очень… простой.

— В том-то и дело… он и должен быть простой… как все…

Холодеет душа.

— Но… я не умею.

— Нечего тут уметь.

— Но я… никогда не играл.

— Вот этого не надо ни в коем случае. Не играть надо. Быть. Просто… быть.

Просто быть…

Вот это я хорошо запомнил. Все время повторял про себя — когда первый раз выпал в мир людей, такой жуткий, такой непривычный. Такой пугающий… Вроде все как у людей, а так и кажется, что все вокруг оборачиваются на меня, смотрят…Да и то сказать, одно дело — там, в тонких мирах, подражать человеку, одеваться, как человек, другое дело — среди людей…

Боязно…

Еще раз перебираю в памяти все запреты. Ходить по земле, ни в коем случае не летать, ходить только сквозь двери, а не сквозь стены, если долго находишься на людях, все едят, и ты ешь, все спать ложатся, и ты ложись…

Тревожно…

Хоть не настоящее у меня тело, так, оболочка, иллюзия, все равно — тяготит, все равно — сбросить бы, взмыть к облакам…

Хоть там и сдержали свое слово, что меня не бросят, дали с собой помощников — все равно боязно. Да и помощникам вроде как не лучше, жмутся ко мне, пугливо оглядываются…

Заходим в пустое кафе. Заказываю тосты — просто чтобы убедиться, что не разучился есть. После тонкого мира очень сложно привыкнуть…

Едим. Молчим. Не о чем говорить, задача ясна. Включаю телефон, захожу в Яндекс, открываю тоненькую книжонку, где написано, что я должен делать…

«И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его.

Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое…»

Допиваем кофе. Расплачиваемся. Вроде все правильно, все как у людей. И все-таки не удерживаюсь, трогаю темя, там, где отметина, на ощупь даже не чувствуется, что три шестерки…

2012 г.

Последние дни питомника

Человек подобен коралловому полипу, его единственное предначертание — это возводить пространные великолепные здания минералов, чтобы луна могла освещать их после его смерти.

Г. Ф. Лавкрафт

— Не загрызут они меня там?

— Да не должны вроде… Нет, поначалу-то, конечно, страшные они… — бригадир оценивающе посмотрел на меня. — Я когда первый раз к ним вошел, вообще чуть со страху не рехнулся… Мне кричат, давай, вперед иди, скорлупы забирай, а я стою, ни туда, ни сюда, а твари эти уже вокруг меня так и вьются, так и вьются…

— Страшные?

— Конечно, страшные… У нас, думаешь, что это объявление каждый день вешают, мол, требуется работник в питомнике? Тут половина из тех, кто приходит, не выдерживают… один раз к ним зайдут, и все, и больше ни ногой… Девушка какая-то пришла, вообще в обморок хлопнулась, с тех пор вообще женщин не берем… Кому это надо, еще сердце у кого-нибудь остановится…

Я смутилась. Сейчас, главное, ни сном, ни духом не показать, что я девушка, вроде бы под бесформенной одеждой не видно, ничего не выдает во мне прекрасный пол… хотя… работники уже поглядывают косо, перешептываются, «вот это глазищи…»

Питомник… почему-то представлялось что-то вонючее, тесное, с длинными рядами клеток и узкими коридорчиками между решеток. Я даже удивилась, что ничего этого здесь не было, за прозрачным куполом защитного поля расстилался лес, большой, пышный, живой, шумящий, что-то шевелилось и чирикало в зарослях, отдаваясь гулким эхом. По зеленым холмам рассыпались цветы, большие, яркие, набрать бы побольше, унести с собой, ах да, они же долго не живут… Здесь все такое хрупкое…

И вроде бы надо сидеть, смотреть на бригадира, а не сидится, не смотрится на бригадира, то и дело верчу головой, жду, не мелькнут ли в зарослях они. Нет, не мелькают, хотя кто их знает, как они выглядят, сколько ни смотрела в учебниках, везде нарисовано по-разному, то две ноги у них, то четыре, то все десять, то непонятно что вместо ног, то что-то вроде крыльев…

И кабинет я представляла не так, да это и на кабинет не похоже, широченная площадка, обнесенная защитным полем, продавленные лежанки, продавленные кресла, стол, заваленный непонятно чем настолько, что уже не видно самого стола, где-то там затаился бухгалтер, то ли считает что-то, то ли спит…

— Вот вы говорите, страшные они там, в питомнике, — спросила я почти шепотом, — а… они же не опасные?

— Как не опасные, смеетесь, что ли? Что-то плохо вы их знаете, раз говорите, не опасные… жуть такая…

— Клюются?

— Тю, клюются, это вам не птичник, чтобы клевались… Хотя и клюются тоже… И грызутся, и кусаются, и что угодно… — бригадир поднял руку, показал мне глубокую вмятину. — Вон как цапнули…

— Это они чем?

— Уж не знаю, чем… они чем угодно цапнуть могут… Да что я, ко мне тут брат в гости зашел и идет через питомник… Я ему кричу, ты осторожнее, там зверушки наши, а он мне — а что они мне сделают? Ну вот и сделали… один налетел, его по ногам клюнул, на землю швырнул, другой налетел, ба-бах, по голове… Мы его еле отбили, брата-то моего… я с плеткой вышел, плетки они боятся, это да…

В зарослях снова что-то затрещало, засвистело, лес испуганно зашевелился. Нет, красиво здесь все-таки, питомник под открытым небом, зеленые холмы, по которым бегают тени от облаков, островки лесов перемежаются с лугами, что-то синеет вдалеке, и не сразу разберешь, то ли мерещится, то ли правда горы. Говорят, здесь и озера есть, и водопады, походить бы там, посмотреть, только не очень-то там посмотришь, твари эти расслабиться не дадут…

— Они еще и летают? — спросила я.

— А вы как думали? Все при всем. И летают, и под водой плавают…

— Ну, так… невысоко летают, крылышками помашут, и все?

— Какое там и все… не, видно, вы их совсем не знаете, чему вас там в этом универе учили… Они же в космос только так выпархивают, чуть зазеваешься — фьюить, уже на луне… или еще где подальше…

— Так и все разлетятся.

— Ну, до этого далеко еще… да нет, они так-то смирные, к месту своему привыкли… Ну пойдемте, что ли, оденетесь, как надо, и к ним… посмотрим… на что вы способны.

Сердце подпрыгнуло. Значит, все-таки берут, значит, все-таки мой будет питомник… Тут, главное, прийти первой, опередить всех, кто учился со мной, кто ходил со мной по всяким заводчикам, питомникам, смотрел на зверей горящими глазами, мечтал выбиться в зоологи… Это я буду зоологом, а не они, это они пусть все сидят в тесных клетушках, считают цифры, принимают сигналы, утешают себя, что это временно, временно, а потом уж и по специальности пойдут…

Знаем мы это временно…

Отец всю жизнь так временно в помощниках техника ходил…

Так, что еще надо спросить? Что-нибудь такое важное, умное, чтобы подумали, что серьезный работник с ними говорит, а не какая-нибудь цыпочка желторотенькая…

— А питомник-то у вас… давно существует?

— Да давненько…

— Еще до Реформы, что ли?

— Обижаете… еще до Смены Власти… Без малого три миллиона лет тут околачиваемся…

Что-то зашевелилось в углу, уже не по ту, а по эту сторону барьера, сердце так и подпрыгнуло, я затравленно завертела головой. Еще не хватало, чтобы эти существа пробрались сюда… а нет, это бухгалтер поудобнее устраивается в бумажных развалах непонятно чего…

— Многонько, — мне показалось, что я ослышалась, — что-то никто, кроме вас, их и не разводит…

— А что вы хотите… пока это дело прибыльным станет, тут знаете, сколько лет пройдет? Пока эти твари вырастут, пока разовьются, пока на ноги встанут, пока скорлупы делать начнут… А бизнесменам-то нашим все и сразу подавай, верно ведь?

— Да уж…

— Вот-вот… А так не бывает. Нет, конечно, если кур завел, они тебе через полгодика яйца нести начнут… свинюшек тоже заведешь, годик покормил, и на колбасу… овечки тоже, коровы всякие… А этих наших пока вырастишь, пока скорлупы делать начнут — миллионы лет проходят…

Сердце сжалось. Не верится, что вся эта красота живет здесь миллионы лет. Сколько труда положил кто-то, чтобы сделать питомник, создать землю и небо, и солнце, и отделить воду земную от воды небесной… Что-то я слышала, что эти твари долго-долго живут в воде, еще ждать и ждать, пока выберутся на сушу, пока научатся ходить, а не ползать, пока первозданный хаос мало-помалу превратится в цветущий сад…

— Да, терпение нужно.

— Вот-вот, без терпения в нашем деле никак… этот же питомник не я начинал, делец один… У него денег куры не клевали, так он выдумал, вот, питомник открыл, биомассу завез, все ждал, пока из этой биомассы что-нибудь выведется… Вот, ждал-ждал, надоело ему все, бросил, на продажу выставил… а я парень такой, я уж если за что возьмусь, до конца доведу, иначе и браться-то не стоит… я ждать умею… вот, купил у него питомник этот по дешевке, там уже половина тварей этих с голодухи перемерла… Мор там какой-то среди них пошел, я по ветеринарам давай бегать, они только руками разводят, мы такими тварями не занимаемся… ничего, как-то выжили… скорлупы строить стали…

— Красивые?

— Скорлупы-то? Да за них на рынке миллионы дают, верите, нет? Ну, видели, наверное…

Скорлупы… В памяти ожил магазин скорлуп в столице, была там от силы два раза, запомнила на всю жизнь. Витая лестница на второй этаж, зеркальный потолок, негромкая мелодия — из ниоткуда, в просторном зале шепчет фонтан… И скорлупы… Какие скорлупы, дворцы, настоящие дворцы, сверкают всеми цветами радуги, переливаются в свете ламп, вертятся на своих подставках, чтобы можно было рассмотреть со всех сторон. И смотришь, и не веришь, что бывает такая красота, ни в нашем мире, ни даже в каком-то другом.

Руками не трогать… да побойтесь бога, какими руками, на такую красоту боязно даже смотреть, как будто от одного нашего взгляда чудесный замок рассыплется в прах. Снуют услужливые продавцы, что-то подсказать, да какое там подсказать, откуда у меня такие деньги, если уговорю отца продать нашу берлогу, может, и куплю самую простенькую скорлупку, вот в ней и будем жить, только маловата она, чтобы жить…

Уже тогда — когда другие мечтали о богатых домах и креслах начальников, я знала, что это моя судьба, собирать скорлупы, держать их в руках, хоть не владеть, хоть прикасаться к ним…

— Ага, на проспекте магазин, там отдел скорлуп. Красота…

— Вот-вот… Красота. Бывает, такую красоту сделают, уже и продавать жалко… себе оставляю. Главбух у виска крутит, ты что, полмиллиарда за эту штуку получим… А я только смеюсь, на кой эти полмиллиарда, еще купит кто такую красоту, еще разобьют… Скорлупы-то хрупкие, не вечные… и так лет пятьсот простоят, осыпаются… Ну, бывает, твари эти на том же месте еще такую скорлупу поставят…

Директор встал, приотдернул защитное поле, широким жестом приглашая наружу. На меня дохнуло питомником — я не знала ни одного из этих запахов, но чувствовала, это и есть питомник, дым, гарь, еще что-то едкое, жалящее глаза, запахи тварей. Жутких тварей… и странно, что такая жуть может творить такую красоту…

Я ступила в траву, непривычно нежную, жалко топтать пестрые цветы под ногами…

— Вы, главное, подальше от воды держитесь… они как чуют, что нашего брата надо в воду загонять… Один так вот пошел скорлупы собирать, вдоль берега, вот твари-то все на него и ополчились… А ему куда деваться, тут вода, тут твари эти, уже клюют, кусают, бьют, он прыгал-прыгал от них, ногу сломал…

Я хихикнула.

— Вот-вот, все так хихичут… пока сами туда не войдут… Вот, значит, костюмчик надевайте… И вперед, посмотрим, как вы там будете… Вот первый день без оформления покрутитесь, посмотрите, ваше это или не ваше, а то вот так документы все состряпаем, а вы потом скажете, не хочу у вас работать…

— А костюм этот… от них защищает?

— Тю, смеетесь? От них вообще ничего не защищает, как вдарят со всех сторон… Двоих работников насмерть забили… Не, вы не бойтесь, это редкость… да работяги эти сами виноваты, туда же ходят скорлупы собирать, они давай с животными заигрывать… вот и нарвались…

Внутри стало пусто-пусто и холодно-холодно.

— Вы смотрите, зарплата у нас так себе…

— А в объявлении написано десять…

— Ну да, это когда годик отработаете, там конечно… а на первое время и пяти хватит…

Я поморщилась. Вот тебе и миллионные прибыли, а работникам своим можно и шиш платить…

— А расходы знаете какие? Этот питомник содержать никаких денег не хватит… Какая уж тут зарплата, там и из сбережений своих сколько отстегивать приходится!

— Я что, вслух говорю?

— Да все так думают, когда сюда идут… вы смотрите, если за деньгами пришли, так это лучше в офис идите, скорлупы продавать… Сюда идут только по зову сердца… Это же не каждый так работает… На другой планете… Скорлупы забирает у инопланетян…

Снова сжалось сердце. Кажется, только сейчас начала понимать, куда иду, почему, зачем, уже не на своей планете, уже в чужом мире, сейчас увижу их, страшных, всесильных, и поди, попробуй забрать у них драгоценную скорлупу…

— Ну… храни вас бог…

Я шагнула в густую зелень чужой земли…

— Кирюш, там что?

— Где?

— Да прямо по курсу, мать его тудыть…

— Ох ты черт… Это что, на учения нам такое чудище прислали? Условного противника?

— Какого нахрен противника… вон, из центра звонят, спрашивают, что за хрень вылезла…

— Откуда она вообще взялась?

— С неба упала… к городу идет…

— Так что сидишь, смотришь, стреляй давай!

— Ракеты пускать, что ли?

— Ну а то… чай, не ядерные… Давай скорей, пока к городу не подошла, мать ее тудыть…

— Ага… навести цель… цельсь… красная кнопка…

— Зеленая, идиотище…

— Есть… Эх, черт, этому чучелу ракеты наши как об стенку горох…

— Давай еще стреляй… Мать ее тудыть…

— Да что стреляй… Он, похоже… неуязвимый…

— Ты где такое видел? Неуязвимых?

— Да где… это, знаешь, про конец света говорят такое… вот так же будет… упадет с неба всякая нечисть, и уж хоть чем ты бей ее, хоть чем в нее стреляй, ей как об стенку горох… а потому что все, конец света, страшный суд…

— Да прекрати ты! Тебя сюда зачем поставили, солдат ты или не солдат?

— Офицер…

— Тем более… Вон уже и танки подогнали, они-то почему-то не боятся… что вылупился, стреляй, давай!

— Цельсь…

Зыбунов смотрел на экран, как ракеты впиваются во что-то огромное, массивное, как будто стальное, хотя кто его знает. Как это что-то чуть покачивается на пяти тонких ножках, снова идет вперед, вперед, на проспект, и уже не выстрелишь, не собьешь… Проспект запрудили тупые морды танков, когда только успели… Ну давайте, ребята, не подкачайте… Как в августе девяносто первого, ей-богу… Тварь шла, переступая через танки, массивное брюхо поднималось над этажами высоток, длинный хоботок волочился по земле, сбивая боевые машины.

— Да, такую попробуй подбей… — прошептал Зыбунов.

— Это ракетой бить надо… Настоящей, ядерной…

— Ага, вдарь по Москве ракетой настоящей, ядерной, тебе потом так вдарят…

Существо уверенно двигалось по проспекту, как будто не видело ни танков, ни притаившихся в улицах катюш, только изредка взмахивало хоботом, когда какой-нибудь отчаянный вертолет подлетал слишком близко. Зыбунов ждал — со странной смесью страха и нетерпения, что будет, когда чудовище подойдет к Кремлю… вот позорище будет, какую-то тварь не удержали… мать их в это самое… эдак теперь нас любая тварь голыми руками возьмет… Хотя нет, у них там, чего доброго, в Кремле какое-нибудь сверхоружие, луч смерти, или там еще что…

У Зыбунова все так и перевернулось внутри, когда пятиногая нечисть проломила зубчатую стену, шагнула на брусчатку. Вокруг сновали человечки, которые казались совсем крохотными, щелкали камерами, вот ведь, журналюги, ничего не боятся, сенсацию пришли делать, мать их в это самое… Хоть бы поела их нечисть эта…

— Как в Голливуде, ей-богу…

— Да пошел ты, Кирюха, со своим Голливудом… вот завтра Москвы не будет, России не будет, будет тебе Голливуд…

На экране чудовище медленно, вразвалочку, двигалось по площади, как будто выискивало, чем бы поживиться. Зыбунов глазам не поверил, когда к пятиногой твари приблизилась маленькая фигурка в окружении солдат. Это кто это вышел… быть не может… Вот черт, отчаянный человек… На контакт, что ли, пойти хочет… переговоры вести… Да куда ты идешь-то, она тебя как муху смахнет… черт, недооценивал я главного нашего…

Существо, казалось, не видело людей, огляделось, шагнуло к храму Василия Блаженного, сверху он казался красивой игрушкой…

Кто это кричит? Зыбунов даже не понял, что кричит он сам, когда огромная нечисть своим хоботом подцепила храм, бережно выдернула из земли, как дергают гриб нерадивые грибники, зашагала по проспекту, высоко задирая хобот…

— Что не стреляют-то наши? Порох отсырел?

— Да какой порох, в нее выстрелишь, она храм и уронит… на жилой дом еще упадет…

— Да эвакуировали уже всех нахрен…

— Да что эвакуировали, ты потом этот дом отстраивать будешь?

Огромное существо семимильными шагами двигалось по проспекту в сторону МКАДа, топча машины, поддевая боками жалобно хрустевшие высотки, наконец, выбралось за город, все так же поднимая над собой храм… Ну давайте же, парни… цельсь… Да мы-то что сидим, нам-то целиться не надо, что ли…

— Ай, классно вдарили…

— Й-й-есть…

— Завалили скотину…

Зыбунов смотрел в экран, как тварь кувыркнулась и грохнулась на холмы, каким-то чудом все еще удерживая храм. Люди бросились к ней со всех сторон, то и дело вспыхивали выстрелы, ракеты клевали и клевали массивную тушу… Это еще что… мать его в это самое… Откуда-то — из ниоткуда — вырвалась еще одна тварь, в два раза больше первой, черт, сколько их может быть!? Ага, хватает раненого товарища… тащит куда-то в тусклое сияние, портал там, что ли? Идите, идите, скатертью дорожка! Только храм оставьте… Хотя нет, провалитесь вы со своим храмом, чтобы духу вашего здесь не было!

— Ушли.

— И, слава богу… всего хорошего.

— А я знаю, что это было…

— В сговоре с ними ты, что ли?

— Ну да, конечно… да нет, слышал что-то… читал… это еще в грециях, в месопотамиях во всяких легенды есть… вот так вот строили люди храм, или дворец какой, или гробницу, а потом хоп, нечисть какая-нибудь появится, и заберет… Оттуда и сказки всякие пошли про джиннов, которые дворцы по воздуху переносили…

— Ну да, скажешь тоже.

— Ну… про Герострата слышал?

— Который храм спалил, что ли?

— Ну… Так кое-где в летописях сказано, что не жег он ничего… а храм забрали… Эти самые… Потом эта библиотека Александровская..

— Александрийская.

— Ну… Тоже никто не жег, забрали ее… в древнем Египте, говорят, тоже раньше гробницы фараонам делали… а потом кто-то их на небо забирал… Вавилонскую башню говорят, тоже не разрушил бог, а на небо унес…

— Ну да… это ты где вычитал?

— Да что вычитал, много где такое пишут… Храм Христа Спасителя, думаешь, Сталин развалил? Какой нахрен Сталин, вот так же, говорят… тварь какая-то с неба спустилась, и унесла… Ну а власти, чтобы народ-то не пугать, насочиняли всякое… мол, снесли, опиум для народа, все такое… Про собор Святого Петра тоже такое говорят… было где-то что-то…

— Ой, ври больше, Аномальных Новостей начитался? А… да, слушаю… ага, спасибо… рады стараться… Ну что, Кирюш, по звездочке нам с тобой дадут… за отвагу… Прогнали ее, тварь эту…

— Ну, служу России…

Я уже понимала, что не выберусь живой, они заклюют, они растерзают, загрызут, растопчут… Я даже не могла понять, как они выглядят, их было слишком много, и все разные, летучие, ползающие, прыгающие… Клевали со всех сторон, сильно, больно, сбили с ног в траву, вот это хуже всего, говорили же, главное, удержаться на ногах… Если упадешь, считай, все…

Каким-то чудом еще сжимала скорлупу, зачем она мне теперь, скорлупа эта, зачем мне теперь все… романтика… вот тебе и романтика, кто же знал, что они такие… звери…

— Парень, ты там живой еще, нет?

Директор выпал как из ниоткуда, схватил меня, поволок к порталу, новый удар разорвал на мне костюм, лохмотья сиротливо повисли на измочаленном теле. Директор-то зачем за мной выбрался, и его сейчас туда же…

— Ох, парень, держись, сам-то идти не можешь? Давай, давай, ты, конечно, худенький, все равно тебя не уволоку… Еще скорлупу удержал? Ну, вообще молодчина… Эт-то еще что?

Я почувствовала, что краснею.

— Барышня, вас-то как сюда черт занес? Я ж в объявлении четко написал, мужской род, средний род, ну, на худой конец, третий род, но уж никак не женский…

— А я чем хуже?

— Да не хуже, женщины-то пугаются… Одна вообще тут сразу на клетку их многоярусную забралась, и давай визжать… Я ей кричу, что сидишь-то, давай, скорлупу бери, вон какая красивая в двух шагах… А она визжит, я боюсь, они вон какие…

— Да я не боюсь… только когда ногу подбили, не удержалась, упала…

— Ну ты вообще молодцом держалась… дай гляну… да, крепенько тебя, синяк будет… Пошли, перевяжу… — он кинул меня на бесчисленные лежанки под защитным куполом — снимай с себя лохмотья эти… Да нечего стесняться, я полтора миллиарда лет уже прожил, уже всякое видел… и женский род, и средний, и третий…

— А красивая штука, — директор вытянулся на потертой лежанке, еще раз оглядел скорлупу.

— За такую миллионов пять дадут, — поддакнул бухгалтер, кое-как выбираясь из завалов на столе.

— Да не отдам ни за что… первый раз такую красоту вижу, у меня останется… в музее… — спохватился директор.

— Девочке-то премия будет?

— Будет, как не быть… вообще молодчина. Это же один из самых опасных участков, там у них такое оружие есть, что нам и не снилось… Туда и опытные ходить-то боятся… все по маленьким городам… А она сразу в самую гущу муравейника этого… и хоп, красоту такую отхватила…

— Там еще много чего было красивого… я потом принесу.

— Не, ты сразу-то не тревожь их… Мы так часто в одном городе не пасемся, да там, тем более, вся армия на уши встала… Вот, барышня, работа вся наша… кормим их, следим, чтобы зерно там всякое в земле уродилось, а потом ходим, собираем, что они понастроили…

— И много строят?

— Да много красоты всякой, видели же музей наш… — директор завертелся на жалобно заскрипевшем ложе — Раньше они вообще красотищу делали… Для богов старались. Они нас богами считали, знали, что для богов надо строить храмы… Только сейчас у них как-то все крахом пошло, — продолжал директор, — все меньше строят, а если строят, то из рук вон плохо, панельные клетушки… У них сейчас и интересы другие какие-то, то друг с другом сцепятся, решают, где чья земля… как будто вообще тут есть что-то ихнее… Потом митинги все эти придумали, набьются на площади, одни одно кричат, другие другое…Или биржи эти… Купи-продай, купи-продай, что они там делают, хрен пойми…

— Что же… цивилизация себя изживает… — бухгалтер выбрался из бумажных россыпей, — питомник этот… он тоже не вечный… Потому никто и не выводит питомники эти человеческие, потому что затрат выше крыши, а прибыли с горсточку… Это же сколько труда, планету создать, климат выровнять, потом ждать, пока из протоплазмы многоклеточные выведутся, пока на сушу вылезут, пока на ноги встанут, в руки палку возьмут… Пока строить начнут… А потом тысяча лет, две, три, и все. В богов они уже не верят, храмы не строят, жизнь свою потратить на то, чтобы фреску расписать, это уже не для них… Панельных блоков понастроят, по конторам рассядутся и все.

— И как их… расшевелить? — спросил директор.

— А никак. Еще лет двести, и питомник закрывать можно. Я-то знаю, сколько уже по этим питомникам…

— Как… закрывать? Уничтожить?

— Зачем… бросить, да и все. Хлеб расти перестанет, они сами вымрут… Через двести лет считайте все…

Сердце екнуло. Искать новую работу лет через двести мне не улыбалось, в офисы и магазины идти не хотелось. Решение пришло само.

— А что, если… селекцию проводить?

— Какую селекцию, мы не на птицефабрике, — фыркнул директор.

— Ну и здесь… селекцию. Убирать тех, кто по биржам сидит, кто по конторам… Оставлять только тех, кто строит… картины пишет…

— Думаешь… поможет? — директор посмотрел на ружьишко в углу.

— Должно. А может, твари эти испугаются, что бездельники всякие пропадают… и все творить начнут.

— Нет, барышня, это вы бросьте… под страхом смерти человек храм не построит… а построит, так ничего хорошего не выйдет, пробовали уже… хотя с селекцией ты хорошо предложила… Смышленая девка, далеко пойдешь…

2011 г.

Увлечение

Нет, правда, что я к нему полез?

Смотрит на меня, как… как вообще не знаю, на кого… дескать, какого черта тебе здесь надо, откуда тебя вообще нелегкая принесла…

Да я и сам понимаю, что ниоткуда, что не должна была меня нелегкая приносить. И вообще, нам положено где сидеть? Там, где он нас всех создал, а я тут… Он вообще, чего доброго, думает, что я ему снюсь…

Пусть думает…

Так оно проще.

Может, я и правда ему снюсь…

Может, мы все ему снимся… кто знает?

И все-таки… и все-таки, как ему сказать-то об этом… об этом? Вот он лежит, смотрит не на меня — сквозь меня, ясное дело, меня для него не существует, недовольный, уставший, еще бы, отдыхать лег, тут кого-то нелегкая принесла…

Да кого — кого-то.

Пустое место.

Что я к нему полез?

Вернуться?

Да какое вернуться, меня там свои на кусочки порвут, на шампур нанижут. Нет, можно, конечно, соврать что-нибудь, да, говорил, да, объяснил ситуацию, да, обещал подумать… Да не умею я врать, не умею, у меня на лице все написано, сочинял я или не сочинял…

Таким он меня создал…

Как? Как всех создает… Сидит, вырисовывает каждую черточку лица, каждую морщинку, каждый мускул, каждую блесточку в глазах.

И что я ему скажу? Люди добрые, вы такие умные, меня сюда выпихнули, можно подумать, лучше меня не нашлось никого… вон, лауреатов нобелевских как собак нерезаных, вон политиканы по креслам сидят, как перед нами языком чесать, это они всегда пожалуйста, а как к нему пойти, все… лапки кверху.

И что я ему скажу?

Ну, что скажу… ну, я конечно, все понимаю… по молодости у всех какие-то хобби бывают, ну кто рисует, кто стихи пишет, кто на гитаре играет, у меня вон сеструха в школе картины рисовала, зашибись… Все ей художественное пророчили, родители ее на менеджера запихнули, ну на хрена? На днях у нее был, Новый Год все-таки, надо объехать всех своих знакомых-незнакомых… Все при всем, квартиру за три дня не обойдешь, дочка бегает, тростиночка такая тоненькая в костюме космической десантницы, муж сидит, я все у сеструхи спросить хотел, он у тебя вообще говорить умеет? На работе она там какая-то не то замша, не то в начальницах ходит… Ну и вот, вечерком муж с дочкой на какие-то там сивкины крутые горки пошли на площадь, сеструха хотела семейный альбом открыть, показать, как они в Турцию ездили, и тут падает что-то с антресолей… распахивается… и картины ее… И сеструха, вот как стояла на стуле, коленки поджала, и ревет…

Это я все про что? Тэ-экс, хорош я, хорош, меня к нему послали, а я давай рассказывать, как к сеструхе ездил… еще бы рассказал, как вчера мусор выносил, ему интересно будет…

Ну, что я ему скажу? Ну да, ну все мы такие, у каждого свое хобби, кто на скрипке играет, кто крестиком вышивает, кто картины рисует… Вот и вы тоже… Ну а потом забывается все, время все-таки, дела все-таки, жизнь все-таки, жизнь-то у нас такая, кого хочешь разжует и не подавится… И у вас тоже, наверное, так… Я вот тоже по молодости на моделях машин помешался, из чего только не собирал, из всякого го… о-о-х, простите… меня только на дипломатические переговоры пускать… На выставках каких-то выставлялся, призы получал… А потом как отрезало. А как не отрезало, в универ надо? — надо, работать надо? — надо, квартиру надо? — надо, не все же по обща…

Так, про что я опять? Ну да. Модели… Вот так приползешь из офиса, с копыт свалишься, думаешь, надо бы какой-нибудь жигуленок собрать, или кран башенный… Да какое… ужин себе подогреть, и то сил нет, перед компом сидишь, дрянь всякую ешь, дрянью всякой запиваешь…

Вот и у вас наверное так же, да? Да как не так же, дела-то у вас важные… Не в пример нашим. И нами вам уже заниматься некогда, тоже мне выдумали, морщинки-мускулы вырисовывать, бедрышки-ребрышки лепить… У вас сейчас другие заботы, учитесь какие-нибудь спиральные галактики в обратную сторону раскручивать, или из ничего, из пустоты — взрывать новые вселенные.

Это сложно. Я понимаю — сложно, наши крутые лбы в лабораториях элемент какой-нибудь паршивенький создать не могут, а у вас их тут вон сколько!

Это важно. Я понимаю — это важно, создавать вселенные, галактики, миры, разворачивать измерения, у вас, наверное, кто больше измерений создал, тому и почет…

Только это… Как бы это сказать-то поконкретнее? Ну, уж сильно хорошо у вас получилось. Это вот… самое. Видно, что долго вы над нами трудились, над каждым… Ручки-ножки вырисовывали. Глазки. Характер каждому прописывали, что любит, что не любит, чего боится, чего не боится, о чем мечтает, кого ненавидит… Судьбу каждому прописывали на тридцать томов, где родился, где учился, где влюбился, где женился, как сам хотел жизнь свою выстроить, как жизнь поломала… И так складно это у вас получалось, этот вот наследный принц два раза промелькнет в светских хрониках, и все, никто про него и не вспомнит, а этот вот парнишка из безвестного городка поступит в летное, а потом кто-то выберет его, а потом он скажет: «Поехали».

Так что это… уж очень хорошо у вас все склеивалось…

И что я ему скажу…

Ну, что он так на меня смотрит? И не на меня — сквозь меня, думает, я ему снюсь. Пусть думает, так оно и к лучшему…

Нет, я понимаю, конечно, у вас свои дела… У вас, наверное, тому, кто галактики строит, квартиры дают в параллельных мирах, а кто разворачивает измерения, тот может с прибыли купить себе персональную вселенную, на двести миллиардов световых лет, тогда как по санитарным нормам на вашего брата полагается не более полутораста…

Это я про что? Ну да. Так что у вас, конечно, свои дела, своя жизнь, вы, может, жениться успели, или замуж выйти, или десять жен себе взять, или соединиться брачным союзом со вторым, третьим, четвертым полом, чтобы создать семью… Не знаю я про вас ничего. А где семья, там и хлопоты, и квартиру, и детям одежонку, и жене шубу, а дочка как кукольный домик увидит, так заревет, а в школу пойдет, там вообще начинается… сколько стоит первоклассник…

Ну да… Так что я все понимаю, вам деньги нужны, а на нашем брате денег не заработаешь. Ну придут друзья, ну посмотрят, у-у, прикольно, и все… Ну, может, как-нибудь выкрутитесь? Ну, я не знаю… конкурсы всякие есть, передачи, где нас покажете, вам за это приз дадут?

Не слышит он меня, смотрит и не видит. Слушает и не слышит. Ему, наверное, все мозги проели уже, папа с мамой или благоверная его… Вот, такой-то в твои годы уже своей галактикой владеет, а такой-то уже на десяти измерениях развернулся, а ты все тут на водном шарике в грязи копаешься… Что за детский сад!

Ну все вы, наверное, с этого начинали, когда еще слабенькие были, когда еще крылышки не окрепли, вот так и опускались на какую-нибудь землишку, холодную, неустроенную, лепили там материки из глины, рыли канальцы для рек, играли с вулканами… Домой приходили все грязные, в глине, в песке, папа с мамой отмывали ваши крылья, нимбы, ругались, да что за сорванец, где такую грязюку нашел, да полно тебе, родная, я в его годы не лучше был…

Все вы там рылись… Нанизывали друг на друга молекулы, и все, наверное, через это проходили… в песочнице. Гляди, я какую штуку знаю, берешь углерод, азот, тут вот такую штуку строишь… а, знаю я, делал… да не, ты погоди, кислородом тут слепляешь, водородик сам прилепится, а дальше гляди… во-во, сейчас она пополам разделится, саму себя достраивать начнет… о-о-о, круто!

Все вы, наверное, через это проходили… показывали друг другу, как делится в грязной луже двойная спиралька, как барахтаются осклизлые комочки… как клубки водорослей тянутся к свету… соревновались, у кого больше всей этой живности выведется… А потом начиналось, дети, в школу собирайтесь, у доски искривляют пространство-время, на дом задают создать простенький мир, эх ты, все уже пятимерные миры лепят, ты двумерный сварганить не можешь… И как-то некогда уже смотреть, как пауки вылезают из воды, смотрят на незнакомую сушу. А-а-а, опять он допоздна в грязюке рылся, еще домой каких-то ящеров приволок, я их еле веником повыгнала…

Нет, я все понимаю…

Мы все… все понимаем…

Но все-таки…

Ну вы сколько с нами возились… может, какие-нибудь конкурсы выигрывали, еще бы, у других ну молекулы в грязи, ну пауки в лесу, а у вас — у-у-у, комок углерода и воды встал на лапы, построил пирамиду из камней. Призы какие-нибудь вам давали, путевку в соседнее надпространство, и наградили кольцом астероидов, вон, до сих пор вертится…

Ну что я ему скажу?

Годы-то идут…

Да не годы — тысячи лет. Ну хорошо, в детстве, ну хорошо, по молодости, алё, мы ищем таланты… а когда все одноклассники уже по второй галактике себе купили и на двадцать измерений развернулись, а вы все вокруг одной звезды ютитесь, я понимаю… как-то не в кайф… Сам до сих пор в полуторке с женой с детьми, хоть вешайся… слушайте, а может, посодействуете? Вам же раз плюнуть, пальцами щелкнете, и будет мне золотой дворец… Ну, дворец не надо, ну хоть трешку, сыну комнату, дочери… не, четырешку лучше, мне бы еще кабинет отдельный, а то жена как на уши сядет, так не слезет…

Это я про что? Ну-ну, хорош, меня сюда зачем послали? А я что? Не дай бог сбудется, о чем просил, меня на земле с потрохами съедят, еще попросят… Во, скажут, его послали… а он… себе, любименькому…

Ну что я ему скажу?

Ну все, конечно, правильно… дети вырастают… кладут свой сказочный мир куда-нибудь на полку, так, лет через миллиард полезут за какой-нибудь стамеской, стряхнут пыль со своей планетки, и нахлынут воспоминания… а как Македонский полмира завоевал… а как пирамиды строили… а как две супердержавы нацелили ракеты друг на друга, в преддверии последней битвы, Армагеддона, которого — не случилось. А как… И будете вы вертеть в старческих руках свою игрушку, а там уже и нет ничего, руины столиц, обломки дворцов, ржавый остов Эйфелевой башни, пирамиды замело песком…

Смотрит не на меня — сквозь меня…

Закрывает тяжелые веки.

Ну что я ему скажу? Ну я понимаю, у вас свои дела… Я понимаю, нами править — это вам не крестиком вышивать, положил на полку, вечерком пару стежков сделал, и хорош. На наш мир… это жизнь положить надо…

Ну, может это… Я про вас и не знаю ничего… кино у вас есть? Нету? Ну вот, будет, своих там приводите, нас показывайте, мы тут войнушку какую-нибудь сварганим или еще что. А вы с них деньги за входной билет возьмете. Или, может, вам какие редкие металлы нужны? Мы, если что, на фабриках своих состряпаем…

Ну что я ему скажу?

А надо сказать… время-то тикает, уже и безо всяких газет видим — не за горами это дело… про которое еще Иоанн Богослов… Только не будет там никаких четырех всадников и трех шестерок…

Да ничего не будет… все как-то прозаично, было нас шесть миллиардов, осталось полтора, там, глядишь, и этого не будет… генетики руками разводят… поля пустые стоят, и страшно так, ладно бы бурьяном заросли или полынью, а то просто — пустая земля… леса голые, мертвые, раньше все на химкомбинаты грешили, только они-то тут не при чем… они сами давно уже не дымят… города пустые стоят… самолеты раньше взлетали и падали, теперь даже не взлетают… да что — не взлетают, позавчера в машину сел, ключ поворачиваю, она не фырчит даже… Машинка у меня старенькая, только чует мое сердце, не в машинке дело… скоро и майбахи, и джипы так же начнут…

Началось…

И не будет никаких Иерихонских труб и коней блед…

Да я уже вообще не знаю, что говорить, мне в невесомости этой уже все кишки повыкрутило… Нашли себе космонавта, блин… А еще вниз спускаться, гос-ди, я уже не выдержу, оставьте меня здесь… тьфу-тьфу, чтоб не оставили… А красиво здесь, тревожно, трепетно как-то, Земля где-то далеко-далеко, уже не поймешь, где, ускользает, не поймаешь, и остались только я — и Он.

Один на один…

Да что я ему скажу… я все понимаю… Оно к старости уже и не хочется… Вы еще делаете что-то по вечерам, еще лепите рибонуклеиновые кислоты, собираете нас — по генам, доминантным, рецессивным, скрытым, молчащим, цвет глаз, цвет волос, скрытые таланты… Только уже так, по инерции, видно, что надоело вам все это… Хуже нет… Я тоже как-то месяц назад жигулишко собрать пытался из спичек… ни хрена не вышло, неинтересно уже. А уж сыну моему и подавно неинтересно, его из компьютера не вытащишь…

Но нам-то от этого не легче… так вот живешь, на службу ходишь, коллег подсиживаешь, это я между нами, думаешь сам, сам, да какое сам, кто-то судьбу твою плетет, кто-то вылепил тебя — из глины, вдохнул душу…

Мы все понимаем… у вас семья, наверное, карьера, служба… деньги нужны…

…хоть галактику себе прикупить, что в Солнечной системе ютится…

…детей растить надо, они у вас скоро в школу… а там один портфель чего стоит, а им не простой портфель подавай, а с квазарами на замочках…

…выросли вы уже…

Только, может, как-нибудь это… А? ну… не знаю… как-нибудь…

Уж очень хорошо у вас мы получились…

2012 г.

А вдруг

А вдруг?

Выглядываю на площадку, надеюсь непонятно на что, на чудо какое-то — а вдруг…

Чудо…

Нет никакого чуда.

Видно, установлен какой-то лимит чудес, не более стольки-то на каждого. И дальше уже жди, не жди, не дождешься…

А вдруг…

Хожу по улицам, оглядываюсь на прохожих, ну мало ли, может, промелькнет, может, пройдет мимо… А то ведь сколько раз было, он мимо пройдет, я его и не замечу.

Вот спросите меня, вот когда я его первый раз увидел?

Вот не скажу.

Не помню.

Может, тогда, осенью, я его увидел, идет по улице, трогает пальцами листья, где прикоснется, там лист желтеет. Я еще подумал, ну работы тебе, парень, на всю осень, не меньше. Тогда еще не обратил сильно внимания, мало ли кто у нас ходит… Вон, на днях видел одного, темного, где в лужу наступит, там лужа инеем покроется… и холодом от него веет…

Так что тогда я даже внимания не обратил. Уже когда второй-третий раз его увидел, спохватился. Когда это было? Уже ближе к весне, я еще с ночи шел, устал как черт, увидел его, он стоял на пожарной лестнице, развешивал сосульки на крыше. Мне еще перед ним так неудобно стало, я же только что шел, сосульки эти камушками сбивал… Ничего, кивнул мне, как знакомому, да мы у него все знакомые…

Так что, может быть, он сейчас мимо меня прошел — я его и не заметил… Он же такой… неприметный. Вот спросите меня сейчас, вот как он выглядит — я вам не скажу. А как? А всяк. Как на картинах? И да, и нет. Он… не вспомню. Не знаю.

Где я его видел? Везде. И нигде. Пару раз в троллейбусе, вот так вот, заходил вместе со всеми, устраивался где-нибудь в уголочке с необъятной сумищей, и тетенька с красной повязкой требовала, чтобы заплатил еще и за сумищу, и он отсчитывал рубли, улыбался, а из сумищи у него торчал серебристый рог месяца или золотой шар солнца…

Когда я его видел? Да не помню. Только сейчас понимаю, надо было вести учет — по датам, по дням, когда встречался с ним. Да какое там, я тогда и значения не придавал, мало ли что… Ну, он и он… Как-то и разницы не делал между ним — и парнями у подъезда, и ребятишками во дворе, и бабулечкой на скамейке, ну сидит себе и сидит, эка невидаль, правда, пару раз видел, как эта бабулечка вылетает из трубы на метле… Так у нас полдома таких…

И он…

Ну что он?

Я даже толком не знал, гордиться мне или нет, что он у нас в районе ходит. Кто его знает, он, может, одновременно во всех местах… У нас красит листья желтой краской, гонит ветер где-нибудь в Гималаях, вешает месяц — большой, южный, знойный — на каких-нибудь Багамах, на радость влюбленным парочкам.

Другие… что другие, что мне до других, другие его не видели, не чувствовали. Может — не замечали, да когда с утра пораньше бежишь сломя голову на газельку, а, черт, телефон дома забыл, нет, не забыл, вот он, ага, ага, сейчас, уже еду — не очень-то заметишь…

Нет, были, конечно и те, которые видели, выискивали его, вылавливали по городу, только его разве выловишь? Нарочно будешь искать, в жизни не найдешь, его только и можно что в толпе углядеть случайно… Вот так, когда уже пройдешь мимо, растерянно оглянешься, нате вам, идет!

Его же и не найдешь просто так, он на глаза лишний раз не показывается. Не в пример этому, другому… Какому другому, ну вы все его знаете, его невозможно не знать. Он же на всех каналах, на всех экранах, на всех реалити-шоу, и журналюги к нему со всех сторон бегут, микрофоны в рот суют, что вы думаете про конец света?

Этот-то, другой, он у всех на виду был, дня не пройдет, чтобы он в майбахе своем по улице не проехал. Майбах у него такой, черный, блестящий, А-Хэ — три шестерочки — эр. С намеком, значит. В магазин выберется или еще куда, всем кивает, всем кланяется, кому и руку пожмет, день добрый, день добрый, как ваши дела?

А этот-то…

Не чета другому…

Снова открываю дверь, смотрю на площадку… а вдруг?

Когда я его видел… много когда видел, вот так, вышел из дома, он мне навстречу — с пустым ведром, я еще пытался пошутить как-то, вот вы — и с ведром, вот это к счастью, или наоборот. А он раз — и из ведра воду выплескивает, и появилась лужа на улице, раз — другую лужу…

Тут-то я сообразил, что ночью гроза была, а луж нет… и без него не появятся.

Когда я его видел? Много раз когда видел, все, помню, хотел набраться смелости, пригласить, вот так, в гости, из книг знаю, он любит, когда его приглашают, может, в какой дом и стучится, на ночлег просится… Так и не собрался, все стеснялся чего-то, ну кто я и кто он, да и дома у меня как на том свете после торнадо, да и человек я тот еще, сегодня одна женщина, завтра две, а уж какие на работе махинации творим, про то лучше молчать…

Он-то тоже хорош… Ну к кому он ходил, вы мне скажите? Видел я пару раз, иду по проспекту, ба, нате вам, сидит в ресторане, джинсы драные, кроссовки драные, космы до плеч, и с этим обедает… ну, он еще в мэры выбиться хотел… Вот, мэр этот недоделанный, видите ли, его на обед приглашает, чуть ли не в рот заглядывает, потом смотрю, графинчик с водой несет, может, фокус нам покажете, как вы это… И вот уже бордо по бокалам разливают из графинчика…

Да что мэр этот недоделанный… Он же и к таким ходил, которые вообще его не узнавали, вот так к какой-нибудь старушенции завалится, она перед иконами своими молится, свят-свят, а ему хоть бы обед нормальный предложила, а то хлеба даст, и будет с тебя, попрошайка… Или к таким придет, которым вообще до него дела нет, за ужином сидят, про зарплату, про коммуналку, про пенсии, про ипотеку, про сессию, про ЕГЭ, а на этого плевать, — курочку будете? Давайте положу вам, с салатиком…

И что обидно-то… к таким он ходил, а мимо меня пройдет, даже не кивнет…

То ли дело этот, другой, он-то и к депутатам ходил, и к мэрам, и к царям, и в телевизоре каждый день его рожу видели, да и простым народом он не брезговал. Бывает, подойдет к нему кто, денег взаймы попросит, просто так, по-людски, так он пачку зеленых отстегнет, еще и улыбается, возвращать не надо… и снова в свой майбах сядет, и братки его с ним, уж не знаю, что за братки, то ли люди, то ли такие, как он…

Выглядываю на лестницу.

Никого.

Когда я его видел? Да много раз видел, вот хотел же хоть записывать, когда, где, хоть дневник вести, да какое там, мы же все хотим, только ничего не делаем…

Ну да, видел его в оружейном магазине. Я чуть в осадок не выпал, он — и в оружейном магазине, уж никак его с ружьем не представлял, что вот так, в лесу, какого-нибудь волка стреляет… А он перебирает, винтовочки, кольты, вальтеры, смущенный такой, видно, что в первый раз, ну в его-то времена всего этого не было… Уж что он там себе купил, не припомню, я-то в пушках тоже как свинья в апельсинах, я в этот охотничий за удочками пришел…

Когда это было… ну да, в декабре, тогда еще все конца света ждали, по Майя, по Цельсию, не знаю там по чему… Последнюю битву богов… какие-то там звезды сверхновые вспыхивали, еще что-то…

А потом через неделю его увидел… да лучше бы не видел, вот так, из окна, смотрю, вроде пьяный какой-то лежит, смотрю — он. Лицо кровью залито, видно, крепко ему досталось. Нет, не избили, тут другое, вижу, плечо зажимает, оттуда кровь фонтаном… И девки какие-то идут, видно, под хмельком, еще горланят на всю улицу, Ветер с мо-оря дууул, ветер с мо-ря ду-у-ул… Его увидели, и к нему, тебя чего, мужик, избили, да…. Вижу, подбирают его, уводят, даже и не просекли, кого уводят…

Обидно так стало… а как не обидно, я же вот-вот уже к нему бы бросился, туда, вниз, на помощь, и нате вам, он не ко мне, он к этим девкам ушел… которые даже и не узнали…

Мерзко так… Я же целый месяц думал, чем его на день рождения порадовать, в календаре пометил, седьмого числа у него денюха, все при всем… Думал, может, курточку ему какую, да я откуда его размер знаю, видно, что щупленький, а вдруг ошибусь… Кое-как собрал, коньячок, конфеты, икорки там, стал его искать…

А его хрен найдешь… говорю же, нарочно искать будешь, чер… ох, простите.

И что думаете? Вот так иду по бульвару, еще смотрю на какого-то бомжару на скамейке, не он ли, а тут нате вам… Сидит он, в ресторане, ну у нас на площади этот, Метрополь, вокруг олигархье, ворье, жулье, депутаты, мэры, какой-то там поп-звездун на сцене зажигает… Меня и охрана туда не пустила…

Мне аж тошно стало. Не видит он, что ли, с кем сидит?

Нет, тогда-то я еще на него не в обиде был, просто… шок какой-то. А вот когда мне пятнадцатого позвонили, так и так, мать ваша умерла, тут прямо оборвалось в душе что-то. Я как больной по городу метался, его искал, во всех кабаках, во всех притонах, уже до того дошел, людей спрашивать стал… не видели ли вы его… Люди на меня как на психа смотрели, да я сам на себя как на психа смотрел…

Вот так три дня мотался, знаю же, по книжкам знаю, три дня еще можно умершего… а потом… суп с котом…

Уже после похорон домой иду, нате вам — он навстречу, из машины из какой-то выходит, с кем-то прощается, ну все, парни, пока… У меня так и оборвалось все внутри, где ж ты был, думаю… уж много чего нехорошего подумал… он даже не обернулся, а ведь готов спорить, он мысли читает…

Когда я его видел… да сейчас уже и не вспоминается ничего… как будто он не из города ушел, а из памяти из нашей. Да, видел… как-то ночь не спал, к окну подошел, смотрю, идет кто-то по крыше… он. Легонько так с крыши на крышу прыгает, на цыпочки привстанет, звезду на небо повесит… раз, два, три… Потом в мешке порылся, облако достал. Видно, что спешил, у Большой Медведицы ручку ковша не туда загнул, я уж хотел ему из окна крикнуть… да он сам спохватился, подправил. Хорош бы я был, если бы среди ночи из окна закричал… лишнюю работу неотложке бы сделал…

Снова выглядываю на лестницу, даже спускаюсь на этаж ниже.

Никого.

Что греха таить, хотел я сказать ему… про мать-то… да и про все. Так вот всю жизнь его ждешь, да что всю жизнь, мы сколько поколений, сколько веков его ждали, и ни хрена… Кому до него дела нет, к тем и хаживает, и блинчики с икрой ест, и воду в вино… А мне хоть бы разок кивнул…

Нет, кивнул он мне… когда в охотничьем снова встретились… все для охоты, рыбалки, средства самообороны… Он как раз выходил, то ли ружьишко с собой тащил, то ли что, ну, опять на охоту собрался, и компания какая-то его у входа ждала, парни, девчонки… он и кивнул мне, айда с нами…

А что я…

Ну да, смутился, а вы бы не смутились? Тут президент какой или депутат приедет, подойти боишься, а тут он…

Ну, намямлил там чего-то, а, в другой раз, а то, может, зайдете как-нибудь, он закивал, а, спасибо, зайду, у меня аж на душе потеплело…

Это когда было? Ну да, к февралю ближе, тогда опять все конец света ждали, ну традиция у нас такая, конец света ждать. Опять телевизор все уши прожужжал, про последнюю битву добра со злом, в инете та же хрень, во всех блогах, борьба бобра с ослом… ничего нового придумать не могли…

Когда это было… вот, в феврале… когда дебил какой-то среди ночи давай в домофон названивать, трень-брень… Я уж хотел трубку снять, сказать пару ласковых, передумал, еще из-за какого-то долбохлеба вставать буду…

Ну… Это наутро уже… Да какое наутро, я часа в три из дома выбрался, благо воскресенье было… И нате вам, на крыльце лужа бурая, я еще сначала подумал, кто-то банку с вареньем грохнул, или винище какое разлил, бочком, бочком так по стеночке к лестнице пошел, тут уже догадался.

Кровь.

И не говорите мне, что кто-то поросенка резал или курицу на суп домой нес.

И не говорите…

Выглядываю на лестницу…

Никого нет.

Через пару дней этого видел… другого… Он в своем майбахе проезжал, тихохонько так мимо светофора… Мне кивнул, сдержанно так… как знакомому…

Страшно так…

Ау, люди добрые! Может, видели его где? Мне-то ничего не надо… что мать… Даже извиниться перед ним не знаю, получится, нет… может, и не он был…

Мне бы просто знать… а то на дворе апрель уже, зима не уходит, мороз под тридцать… синоптики с ума сходят, люди в храмы собираются, колокол по утрам бьет — ар-р-р-магеддон-н-н-н!

Мне бы просто знать… может… видели его… он такой… ну, такой… ну, не знаю… не вспомню… я же его и не видел толком… так… мельком… его только вот так в толпе и увидишь… случайно…

2012 г.

Примечания

1

Пристрелите меня, пожалуйста!

2

8(— знак удивления, распространенный в чатах в Сети. Аналогично ☺ — знак улыбки

3

Героиня пишет на сайте Кил ми плиз, где одни люди рассказывают свои несчастья, другие оценивают рассказ: пристрелить человека (он не переживет горя) или его история — да ну, фигня, ничего страшного.

4

Читатель голосует за историю, соглашается «пристрелить» героиню

Content

Мария Фомальгаут
Продам май

Нежанна

Естественный интеллект

Явь первая

Между сном и явью

Сон первый

Явь вторая

Между сном и явью

Сон второй

Явь третья

Меж сном и явью

Явь четвертая

Меж сном и явью

Сон четвертый

Явь пятая

Дух смерти

Код доступа к сердцу

Одна душа

15 сент. 2012 г

15 сент. 1823 г

16 сент. 2012 г

16 сент. 1823 г

17 сент. 2012 г

18 сент. 2012 г

ЧЬЩЫ

Черепно-мозговой сайт

Время детское

Взятка для дьявола

Картинки

Кривовати в винтолете

Соло на нефтяной трубе

Споры

Флер де Пари

Спасать челове…

Чужой среди чужих

…с момента Вторжения

2020 г

2050 г

2000 г

2030 г

2010 г

2040 г

2020 г

2030 г

2020 г

2040 г

2020 г

2040 г

2010 г

2050 г

62 г. н. э

2050 г

2010 г

2050 г

62 г. н. э

2020 г

2070 г

2030 г

2000 г

2050 г

3000 г

Санки

Продам май…

Открытый город

За огнем

2537 г. Люди

2537 г. Не люди

2537 г. Не люди

2537 г. Люди

Зал ожидания

Гнездышки

В стену

Гнездо

Погожий денек

Спасибо этому дому…

Кастинг

Последние дни питомника

Увлечение

А вдруг

Страшно так…

Примечания