Иосиф Гольман

Игры для мужчин среднего возраста

© Гольман И., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Двум Игорям — Доку и Рыжему

Жанр этой книги — криминально-географическая сказка. В связи с чем автор просит более не досаждать ему — как после выхода первых трех романов — по поводу прототипов, точных имен, названий и дат, а также неуказанных деталей происходивших событий.

Именно потому, что все нижеизложенное — сказка.

А сказка, как известно, — ложь…

Пролог

12 июля

17.57, 9-й километр Ярославского шоссе

«Нива» ходко шла по полупустому Ярославскому шоссе. В другое время Виктор Скрепов, водитель со стажем, только бы порадовался на такую нечастую в последние годы автосвободу. Но это в другое время.

Потому что сейчас Скрепер был собран и четок, как никогда.

Кликуху, кстати, он поимел не только по сходству с фамилией. А скорее по сходству с неким самоходным агрегатом, умеющим аккуратно закатывать дорожное полотно. Те, кто хорошо знал Виктора, могли бы даже скаламбурить насчет аккуратного закатывания в дорожное полотно — такой опыт в непростой профессиональной деятельности бывшего инженера-строителя тоже имелся.

Конечно, уже в далеком прошлом. Там же остались и многочисленные «стрелки», нередко заканчивавшиеся перестрелками. Там же навсегда осталось подавляющее большинство тех, кто знал про Виктора Скрепова существенно больше того, чем ему бы хотелось.

В новой своей жизни Скрепер был бизнесмен. Ну, или почти бизнесмен. Потому что старые дрожжи просто так не перезаквасишь. И когда выпадал бизнес-случай применить некие не до конца забытые навыки, они применялись.

Разумеется, Скрепер в такие моменты даже в Москве не оставался — мало ли дел за границей у человека, уже и средний бизнес потихоньку перераставшего?

Дела делались через две, а то и три промежуточные «прокладки», и тот, кто нажимал на курок, понятия не имел о том, кто, сидя на верхушке пирамиды, дергал за ниточки.

И вот — на тебе. Скрепер едет на дело самолично, за поясом джинсов — древний, но ухоженный «наган», когда-то вороненый, а сейчас грязно-серый. В тяжелых случаях консервативный Виктор всегда отдавал ему предпочтение, считая, что даже одна-единственная осечка в жизни способна жизни и лишить. Простая же конструкция старого револьвера практически гарантировала от осечек.

И ладно бы только «наган»! В машине имелся полный джентльменский набор: от героина до пластита. Не дай бог, ДТП, поежился Скрепер, никакие наработанные за опасные годы связи не помогут. Особенно со взрывчаткой, черт бы ее побрал!

Скрепер спиной чувствовал чудовищную скрытую мощь, притаившуюся в невзрачном сероватом веществе, похожем на пластилин. Эх, подальше бы от него!

Но в деле, которое предстояло буквально через 30–40 минут, ни на кого положиться нельзя. Все нужно делать самому, чтобы потом мучительно не пожалеть о допущенных чужими людьми ошибках.

Мучительно в прямом смысле слова. Виктор аж зубами скрипнул, на мгновение представив, что бы с ним сделал Али, будь у него такая возможность.

Вот и не надо ему такую возможность давать!

Виктор, напряженно вглядывавшийся в даль, наконец позволил себе чуть расслабиться. Впереди на обочине, несомненно, стоял Пашка. Выражения лица видно еще не было, но Скрепер и так его прекрасно представлял: Пашке постоянно было весело. И в Афганистане, где они впервые встретились, и здесь, в России, невзирая на окружавшие жизненные реалии. Он даже в палате улыбался, все четыре месяца, что решались немаловажные для Паши вопросы: сначала — будет ли жить, потом — с ногами или без. Остался и живой, и с ногами. И с улыбкой, понятное дело. Хотя эта его улыбка порой заставляла Скрепера усомниться в состоянии мозгов младшего компаньона.

— Здорово, Скрепер! — втиснулся в салон Пашка. Знает ведь, что Скрепов терпеть не может, когда вслух поминают его бандитское погоняло, но каждый раз зовет его только так. Ладно, хоть не прилюдно. — Ты сегодня не на «Круизере», — не унимался Пашка. — Может, и «наган» в карман положил? — точно угадал он.

— Не мели, — оборвал Скрепов. — Забыл, куда едем?

— Почему забыл? — широко улыбнулся компаньон. — Очень хорошо помню. Мы с тобой как последние самураи. Романтика, блин!

— Заткнись! — уже со злобой сказал Скрепер. — И делай свое дело.

Пашка обиженно замолчал, начал возню с пультом и своей чертовой электроникой. А Скрепер вдруг подумал, что сегодняшний инцидент и в самом деле должен стать последним. Финальным проявлением той идиотской романтики, на которую его потянуло пятнадцать лет назад. Казалось, так круто быть хозяином жизни, подминая ее собственными ногами. И еще тогда казалось, что эту прорвавшуюся изнутри силу не остановит никто.

Но не так уж много утекло воды, а большинство вчерашних хозяев жизни тихо возлегли под ставшими еще одним стандартом нового времени огромными, в человеческий рост, мраморными надгробиями.

Не все, конечно. Многие топчут зоны. И лишь малой части крутых удалось стать бизнесменами. «Да и тех все равно тянет в «романтику»», — зло подумал Скрепер. Хотя сам понимал, что отказаться от выпавшей возможности все равно бы не смог.

— Не переживай, — опять прочел его мысли Пашка. — Маркс говорил, что нормальный буржуй за пятьдесят процентов годовых маманю свою кокнет. А здесь сколько годовых?

— Маманю кокнуть безопаснее будет, — буркнул Скрепер, мать даже не помнивший.

— Это точно! — заржав, согласился Пашка. И тут же заорал: — Тормози, съезд проскочишь!

И действительно, вправо вела узкая асфальтированная дорога.

12 июля

18.22, 27 километров северо-восточнее Москвы

Со стороны — ни дать ни взять пикничок. Машинка поодаль стоит, непростая, но и не навороченная излишне — «Икс-Трэйл» ниссановский. Так себе вездеход, но по сухой грунтовке на эту полянку дочапал легко.

Костерчик уже разгорелся, на расстеленном полиэтилене — снедь нехитрая, однако на свежем лесном воздухе, да еще под коньячок — весьма приятная. Нестандартно, пожалуй, что девушки отсутствуют. Пара мужичков явно не «голубой» внешности имеется, а девушек нет. Может, отошли куда.

— Ну, где ж они? Лишнего прожить хотят? — с характерным акцентом, выговаривая букву «и» после «ж», произнес тот, что помладше.

Старший, подкладывавший полешко в костер, не ответил.

— Может, сорвалось что? — вновь не выдержал молодой.

— Аллах не допустит, — спокойно ответил второй. — Ты же знаешь, что делается. Последнее дело — и уходим. Успокойся, брат.

Молодой пристыженно замолчал. Но ненадолго:

— А зачем с ними разговоры говорить? Может, замочить сразу, и дело с концом?

— А если у них товар не с собой? — мягко возразил старший. — А если прикрытие сзади? Нет, сразу нельзя.

— Спокойный ты человек, Али, — со вздохом сказал младший.

— Ты тоже станешь спокойным, брат, — улыбнулся тот. И уже без улыбки добавил: — Если, конечно, по нервности не умрешь.

Вдали послышался шум приближающейся машины.

— Все, базар окончен, — сразу подобрался Али. — Следи за мной, ничего сам не делай.

— Да, конечно, — согласился заметно побледневший боец.

— Стрелять только по команде.

— Да, — подтвердил молодой. Вряд ли ему было больше двадцати.

12 июля

18.25, 27 километров северо-восточнее Москвы

«Нива» уже давно съехала с асфальта и бодро катила по грунтовке.

— Слушай, а может, их сразу замочить? — широко улыбаясь, предложил Пашка. — Подъехали, остановились — и бабах! Их же там двое.

— Там — двое, — согласился Скрепер. — Так мы договорились. И еще машина за нами. Сколько в ней, не знаю.

— Я ее тоже на повороте заметил. Но она ведь остановилась.

— Правильно. Наше прикрытие ждет. А может, нас, на обратном пути.

— А почему ты знаешь, что Али человек десять еще на полянке не припас? Щас как вмажут залпом!

— Не вмажут. Во-первых, нет у него десяти человек, — нехотя ответил Скрепер. — Трудные у них времена, разве не слышал?

Пашка широко улыбнулся:

— А во-вторых?

— Во-вторых, он должен убедиться, что товар с нами. И уже только после этого попытаться нас пришить.

«Нива» въехала на поляну и остановилась метрах в пятнадцати от костра. Али спокойно встал и пошел к гостям.

— Может, съедите чего-нибудь? — предложил он Скреперу и Пашке. Молодой оставался у «Икс-Трэйла». Его руки были пусты.

— В следующий раз, — откровенно невежливо отказался Скрепер. И добавил, закрывая тему: — Я не доверяю тебе, Али.

— Почему же? — мягко улыбнулся тот.

— Потому что в «Ниссане» третий, а мы договаривались только о двоих.

— Там мой сын, — дрогнув веком, объяснил Али. — Мы сразу уедем отсюда, вот я его и забрал. Ему нет четырнадцати.

— Давай его сюда, — твердо сказал Скрепер. — А то сделки не будет. И чтоб я его руки видел. На спуск можно и в двенадцать нажать.

— Хорошо, — закаменел Али. — Не нервничай. Руслан, иди сюда! — крикнул он.

Человек, действительно при ближайшем рассмотрении оказавшийся худощавым мальчишкой, явно поднялся с пола машины и через несколько секунд был рядом с «Нивой».

— Ты доволен? — спросил Али.

— Просто счастлив, — сухо ответил Скрепер. — Покажи деньги.

— Вот ведь Голливуд, — усмехнулся чеченец. — А ты покажи порошок и пластит.

— Короче, без фокусов, — предложил Виктор. — И пусть твой сын в «Ниве» посидит, раз о нем не договаривались.

— Пусть посидит, — спокойно согласился тот.

Диспозиция на некоторое время определилась. Руслан оставался в машине с Пашкой, который, не особо скрываясь, держал под прицелом и пацана, и его папашу. Молодой боец стоял у «Икс-Трэйла», куда Скрепер одну за другой перенес из «Нивы» большие запаянные банки из темного акрилового стекла. Его сопровождал Али, внимательно осматривая груз.

— Все, — наконец сказал Скрепер. — Теперь ты отдаешь деньги, а я — последние два бидона. Один с порошком, второй — сам знаешь с чем.

— А вслух сказать стесняешься? — внезапно ощерился Али. — Может, я ее завтра у твоего дома использую?

— Мне плевать, где ты ее используешь, — теперь уже мягче вел себя Скрепер. — Это — бизнес, и больше я ничего знать не хочу. Последний бидон с порошком открыт, можешь попробовать качество.

— А может, первые банки откроем? — спросил Али, пристально вглядываясь в лицо Скрепера.

— Конечно, открывай, — спокойно ответил Скрепов. — Это твой товар. Но они запаяны.

Али, подумав, первые банки открывать не стал, ограничился бидоном. Взяв на кончик ножа малую толику порошка, попробовал его языком.

— Откуда такой? — удовлетворенно спросил он.

— Коммерческая тайна, — весело ответил из машины Пашка.

Али ухмыльнулся и открыл бидон с пластитом. Потрогал пальцем и тоже зачем-то понюхал. Потом положил, как и прочее, в «Ниссан».

Скрепер в это время внимательно изучал содержимое толстого «дипломата», переданного ему чеченцем. Он вытащил три пачки из разных мест чемодана, вскрыв облатку, достал по банкноте и, осмотрев, быстро проверил их на хруст и на ощупь.

— Удовлетворен? — спросил Али.

— Вскрытие покажет, — пробормотал Скрепер, пряча обратно деньги. Чемоданчик он закинул в опустевший багажник «Нивы». — Расходимся?

— Я не против, — улыбнулся Али. — Сына верни.

— Как только мимо твоих бойцов к нашему прикрытию проедем, сразу верну, — сказал Скрепер. — Он мне не нужен.

В этот момент зажужжал микрофон от мобильника. Али что-то коротко сказал по-чеченски.

— Вот что, Виктор, — перешел он на русский. — Ты, конечно, парень смелый. Но никакого прикрытия у тебя нет.

— А твой сын? — заржал из машины Пашка.

— Вот только мой сын, — согласился Али. — Короче, проезжаешь моих ребят, возвращаешь сына и едешь куда хочешь. И не встречайся мне больше никогда, ладно?

— Ладно, — не стал спорить Скрепер, садясь в машину и заводя двигатель. — Вариант номер один, — шепнул Виктор Пашке.

— Действуй, босс! — заржал тот, и «Нива», взвыв мотором, рванула. Но вовсе не к выезду с полянки, где на грунтовке ждали чеченцы в мощном «Мерседесе», а наоборот, к ее краю, заросшему густыми ивовыми кустами. Пробив кусты и спрыгнув с невысокого — меньше метра — и пологого откоса, она уверенно пересекала неглубокую речушку.

Опешивший Али потерял две секунды, прежде чем рванул к своему «Икс-Трэйлу». Почти одновременно на полянку ворвался «мерс» с бойцами Али.

— Не стреляйте! — закричал им чеченец, опасавшийся за подростка.

А Скрепов, заранее обследовавший не слишком топкие берега речки, уже карабкался на пониженной передаче по другую ее сторону.

«Икс-Трэйл», принявший двоих автоматчиков из «Мерседеса», помчался по следу «Нивы», но преимущество в этой гонке было не на его стороне.

На бездорожье отрыв увеличивался, и в конце концов импортный «паркетник» просто забуксовал на мокром глинистом склоне. «Нива» же, уверенно его преодолев, остановилась наверху, метрах в трехстах от беспомощных преследователей. Те даже стрелять не могли, опасаясь попасть в сына Али.

— Ну? — непонятно кого и непонятно о чем спросил Скрепер.

— А чего ты остановился? — вопросом на вопрос ответил Пашка. Мальчик молчал, сидя на заднем сиденье и ненавидяще взирая на своих похитителей. — А с парнем его нам повезло. Нежданный подарок, как говорится. Хотя и так бы ушли. Все просчитано.

— Ну? — повторил Скрепер.

— Что — ну? — разозлился Пашка. — Не знаю. Я все делал как надо. Поехали. Дело сделано, а своих ты вывез.

Это было верно. Семья Скрепера — жена и две дочки — час назад улетели из Шереметьева-2. И в самом деле, все просчитано.

— Ладно, отпускай парня, и рванули! — не выдержал паузы Пашка. — Чего стоим? Чеченов не видел?

— Сейчас поедем, — сказал Скрепер. Он тоже видел, что из «Икс-Трэйла», застрявшего внизу, вылез Али с автоматом. С него станется влепить очередь! Джихад важнее сына.

Скрепер продернул «Ниву» на несколько метров вперед, выводя ее с линии прямого выстрела, и вновь остановился.

— Может, хватит понтоваться? — так и не понял его намерений Пашка. — Выкидываем этого, — показал он на Руслана, — и газуем.

— Ждем еще минуту, — спокойно сказал Скрепер.

Но минуту ждать не пришлось. Потому что снизу докатился не только грохот мощнейшего взрыва, но и яркий сполох бело-желтого цвета.

— Я же говорил, швейцарские часы! — возликовал Пашка. — Они не подведут! Ну разве на пару минут задержатся.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Скрепер. — Теперь все меняется. — И он посмотрел на мальчика.

Тот, сразу поняв, не заплакал, не попросил пощады, а, разогнувшись, мгновенно выбросил вперед, к шее Скрепера, руку с зажатым в ней маленьким ножом. И быть бы Скреперу покойником, если бы он не ждал этого движения. Мощный «наган» дважды бухнул, мальчишку, как щепку, отбросило на дверцу.

— Черт! — выругался Скрепер. В его планы не входило портить машину. — Выкинь его!

Пашка зашел с другой стороны и, с трудом открыв поврежденную пулей дверь, вытащил тело за подмышки.

— Что с ним делать? — недовольно спросил он.

— Скинь вниз, — приказал Скрепер.

Пашка подошел к краю склона, там, где покруче, и изо всех сил оттолкнул труп от себя. Тело сначала полетело, потом покатилось по земле.

А в самом низу догорали бесформенные остатки того, что совсем недавно было автомобилем и четырьмя людьми.

И кстати, не только внизу: Пашка брезгливо обошел повисшую на ветке то ли тряпку, то ли частицу человеческой плоти.

Уже в машине, на ходу, спросил у Скрепера:

— Зачем надо было ждать?

— Если б твоя электроника не сработала, я бы взял щенка с собой.

— Зачем?

— Сам подумай.

Думать Пашке, как всегда, не хотелось, и он замолчал.

— Что с порошком делать будем? — после паузы спросил он. Покойный Али никогда уже не узнает, что купил «куклу» — настоящий героин был только в открытом бидончике, и то сверху. Но процесс был взаимный: чеченец вовсе не собирался отдавать свои доллары насовсем — бойцы из «Мерседеса» должны были вернуть их в казну джихада.

— Я подумаю, — отрывисто ответил Скрепер.

— А я уже не в счет? — обиженно спросил Пашка.

— Пока еще в счет, — с угрозой ответил Виктор.

Они опять надолго замолчали.

Через полтора часа, успешно миновав все милицейские посты — салон оказался прилично закровавлен, да и два миллиона долларов — необычная вещь в «Ниве»-вездеходе, — подъехали к схрону. Старая заброшенная котельная была для этого идеальным местом. Прилегающие дома уже давно разрушили и мусор свезли на помойку, вот-вот начнется строительство гипермаркета (Скрепер тоже имеет здесь небольшой подряд, потому и ключ есть от ворот будущей стройплощадки и дверей котельной), а котельную все никак не снесут. Уже и оборудования-то почти нету, а строение стоит.

Впрочем, Скреперу действующая котельная и не нужна. Ему котел нужен. И чтоб топка большая.

Пашка развел огонь — сухие дрова были заранее припасены, а уголь остался со старых времен, — туда побросали окровавленные чехлы с сидений и Пашкину, тоже испачканную, куртку. Пламя гудело, тяга была отличная, рассчитанная на серьезную работу.

Пашка, стоявший между Скрепером и огненной дырой, вдруг посуровел: с этой топкой у него были связаны не очень приятные воспоминания. Ведь, как говорят менты, нету тела — нету дела. И от тел избавлялись любыми доступными способами.

— Так что с порошком будем делать? — отвлекся от нерадостных мыслей Пашка. Его опасения были понятны. Если у Али остались люди — а они наверняка остались, — серьезно торговать здесь нельзя. Все равно выйдут на источник.

— Это мое дело, — откровенно грубо ответил Скрепер. — Я и решу. — Он говорил с каким-то непонятным ожесточением, как будто на Пашку за что-то обиженный.

— А я что, уже не при делах? — теперь разозлясь всерьез, спросил Пашка.

— Уже нет, — сказал Скрепер.

Пашка мгновенно развернулся, и впервые за годы знакомства Скрепов не обнаружил на его лице улыбки. Развернуться успел, а вот больше ничего сделать не смог. Потому что «наган» в руке Скрепера дважды выбросил пламя, и мощные остроносые пули не оставили Пашке никаких шансов.

Скрепов сел прямо на кучу угля и некоторое время глядел в огонь, лишь слегка прикрыв глаза рукой, державшей оружие. Потом вздохнул, подошел к бывшему компаньону, тщательно обыскал одежду. Все документы бросил в топку. Потом туда же полетела одежда. А потом и сам Пашка — пышущее жаром чрево было более чем вместительное, пришлось только угля добавить, предварительно обработанного керосином.

Последним в пламя ушел «наган». За пару часов — на столько должно хватить угля — не останется следов не только от Пашки, но даже от оружейной стали.

Уходя, Скрепов обернулся на яростно гудящий огонь.

Нет, конечно, никакой радости от содеянного он не испытывал. Но ведь два миллиона нельзя и сравнить с одним миллионом. Это даже не на пятьдесят, а на все сто процентов больше.

Да и матерью Скрепера Пашка никогда не был…

Глава 1

Москва, 15 июля

В пробег уходят настоящие мужчины…

Мороженое называлось «Стратиачелло». В России почему-то такого не было. Руки еще, наверное, не дошли. Казино были, причем числом поболее, чем в Монте-Карло. «Мерседесы» тоже были, уличной своей концентрацией намного превышая берлинскую или дюссельдорфскую. А вот «Стратиачелло» пока не было.

Суть этого изыска заключалась в том, что и в без того вкуснейший нежирный белый пломбир ровным слоем внедрялись крошечные шарики черного шоколада. И эта смесь даже без помощи зубов божественно таяла во рту, оставляя после себя воистину изумительное ощущение.

Но и это еще не все. Прелесть «Стратиачелло» утраивалась, если вкушать его, во-первых, в июльскую испанскую жару, когда в тени не менее 35 по Цельсию, и, во-вторых, порциями опять же не менее 400 граммов.

Вот такую замечательную порцию Ефиму как раз и приготовились сейчас создать. Девушка-продавщица, укротив высоким белым колпаком обрамлявшие лицо кудряшки, уже и стакан пластиковый взяла, объемом соответствующий Ефимовым вожделениям. Не стакан — стаканище! Уже ложку длинную в теплую воду окунула, чтоб мороженое легче из бачка зачерпывать.

Береславский не выдержал и хищно облизнулся в предвкушении.

Однако полакомиться не пришлось.

Потому что Наташа, жена, нежно, но настойчиво потрепала его по объемистой теплой со сна щеке:

— Ефимчик, милый, тебе пора!

— Куда? — без особой надежды попытался отбиться Береславский, ибо просыпающимся своим сознанием уже отчасти понимал — куда. Нет, не в Испанию с ее ласковым морем, 35 по Цельсию и целыми тележками «Стратиачелло». А совсем в другую сторону. Ровно в обратную. И в два раза дальше. И, что самое печальное, не на самолете.

У пока еще не снесенной гостиницы «Россия» в такой ранний час собрались только те, кому следовало. Пять кричаще пестрых — ярко-желтых и ярко-голубых — длиннобазных «Нив-2131», человек пятнадцать в дорожных куртках такой же раскраски и вдвое больше народу — сочувствующих.

Шум, галдеж, вспышки любительских камер.

Впрочем, не только любительских. Среди провожавших были две команды с телеканалов. Не центральных, чего уж там. Но тоже вполне достойных, московских дециметровых.

— Ефим Аркадьевич, а как вам пришла в голову идея организовать пробег? — Маленькая глазастенькая девушка чуть не в рот засунула надутому и слегка сонному Береславскому микрофон.

«Сказать ей, что ли?» — про себя ухмыльнулся Бере-славский. Но вслух забористо порассуждал о необходимости продвижения в регионы современных рекламных и PR-технологий.

Ну не объяснишь же девушке — а заодно еще паре миллионов граждан, — что поперся в этот чертов пробег из-за обычного тупого — если не сказать примитивного — мужицкого хвастовства! Сидели на тусовке, выделывались перед симпатичной девицей. Выделывались не из расчета — никто на нее особых планов не строил, — а просто так, от любви к искусству. Вовка — своей действительно крутой фирмой. Олег — спортивным телосложением и проникновением в йогу. А Ефим, который не обладал ни миллионами, ни мускулатурой (но в гендерно-конкурентных условиях промолчать просто не мог), возьми да брякни, что летом организует автопробег Москва — Владивосток.

В итоге — тактически победил: девица сочла пробег романтичным, вполне затмившим и миллион баксов за два удачных месяца, и накачанные мышцы, полученные в придачу к нирване.

А вот стратегически…

Звон пошел сразу — рекламное сообщество относительно небольшое и по определению коммуникативное. И к лету, когда все нормальные люди едут в теплые страны и едят «Стратиачелло», Ефиму предстоял как минимум месяц на колесах. Потому что страна большая, и до Владивостока путь неблизкий. Особенно если преодолевать его не на любимом «Ниссане Патрол», а на демократичнейшей «Ниве».

(Здесь уже настояли опытные друзья, поддержавшие идею пробега. Они разумно предположили, что лучше ехать на пяти «Нивах», везя шестую в разобранном виде в багажниках, и чинить многочисленные поломки, чем оставить гнить где-нибудь в Забайкалье крутой иностранный джип из-за отсутствия маленькой, невиданной в этих местах запчасти.)

Водители уже запустили двигатели, в воздухе пахнуло бензиновым дымком странствий. А Ефим, временно оставшийся без общественного внимания, печально думал о том, что за последние сорок лет его язык так и не стал продолжением его сознания: уж слишком часто эти важные Ефимовы органы действовали совершенно автономно. И поездка длиной в 9200 км была еще не худшим вариантом подобной несогласованности.

— Сыночек, может, передумаешь? — на всякий случай спросила пришедшая проводить Ефима мама, тоже, впрочем, без особой надежды.

Ефим даже отвечать не стал. Ясный пень, что сболтнул не по делу. Но «за базар» — есть ныне у российской интеллигенции такая лексическая единица — отвечать все равно нужно. Здесь у Береславского имелись совершенно незыблемые понятия.

Наташка тоже подошла, поцеловала мужа и как-то по-особому, ревниво его осмотрела.

— Встречать будут как героев? — с подковыркой спросила она. — В воздух чепчики бросать?..

— Посмотрим, — неопределенно ответил супруг, слегка — и подозрительно, на взгляд Натальи, — оживившись.

Она даже пожалела, что высказалась: теперь все равно ничего не изменить, только переживать будешь больше. Кроме того, в этой семье высоко чтился принцип презумпции невиновности, равно как и народная мудрость «Не пойман — не вор».

А самое главное: Наталья больше всего хотела, чтобы Ефим уже поскорее вернулся.

Да, есть в ее любимом кое-какие недостатки, ну да кто ж их не имеет? Лучше уж любимый с недостатками, чем нелюбимый с достоинствами.

Тем временем солнце выбралось из туч и вовсю засверкало на колокольнях кремлевских соборов, на стеклах домов и хроме начищенных «Нив». Теперь, при ближайшем рассмотрении, было видно, что все они — разного цвета, просто одинаково задекорированы виниловой пленкой.

— По машинам! — зычно заорал Василий, командир экипажа № 1, здоровенный, налысо постриженный детина. По общей договоренности в ездовых условиях лидером пробега будет он.

Народ в сине-желтых куртках обменялся с провожающими прощальными поцелуями и забрался в «Нивы».

Порыкивая, они стали выруливать на проезжую часть. Передняя прокатилась вперед, дождалась остальных, и уже походным ордером колонна двинулась на восток.

* * *

Где-то к 20-му километру, когда Горьковское шоссе втекло в Балашиху, начали отставать самые стойкие провожающие, те, кто был на своих машинах. Вот и Наталья, послав мужу воздушный поцелуй, мокрыми глазами, уже безо всяких укоров, глянула в последний раз на бесценного супруга и, включив поворотник, ушла на разворот.

К Купавне пятерка попугаистых «Нив» подъезжала в гордом одиночестве.

А проехав Ногинск, Ефим, к этому времени окончательно расхотевший спать, вдруг ощутил, что его идея может оказаться не столь уж и неудачной: чувство дороги всегда вызывало в нем душевный подъем. А тут — такая дорога!

Он потянулся к рации, чтобы поделиться своими ощущениями со всеми. Но не успел. Потому что из хрипатого динамика чьим-то неузнаваемым голосом донеслось:

— Ребята! Неужели мы едем?!

И разными голосами, перебивая друг друга:

— Едем, мужики! Едем!

— Красота-то какая!

— Вот здорово!

И — чуть запоздалое, как стон души:

— Вырвались!!!

А потом уж и совсем хором:

— Ур-р-р-а-а-а!!!

Глава 2

Москва, 13 июля

Из дневника Самурая (запись первая)

Сегодня была забавная история, которая, впрочем, уже не раз повторялась в прошлом, из-за чего потеряла изрядную толику своей забавности.

Мент на Ярославском вокзале смотрел на меня и мучился: то ли я жертва современной черты оседлости (и тогда он просто обязан был ошкурить инородца рублей на сто), то ли дипломат из почти дружественной Японии или совсем уже дружественной Северной Кореи.

Работа мысли столь явно отражалась на его старшесержантском лице, что я решил ему помочь, пока у бедняги не расплавились мозги. Я поправил очки, потрогал узел галстука и улыбнулся товарищу старшему сержанту улыбкой человека, абсолютно довольного окружающей действительностью.

Такой улыбки точно не могло быть у мигранта без регистрации, и мент — пусть даже упустивший «сотку», но вновь обретший ощущение утерянной было реальности — тоже успокоенно улыбнулся в ответ. В конце концов, я был явно не последней его «соткой»: на одном только Ярославском вокзале бродили тысячи людей, главным уделом которых, по мнению ментов, конечно, было повышение жизненного уровня работников правоохранительных органов.

А я прошел дальше, в очередной раз защищенный своей японско-северокорейской внешностью.

На самом-то деле по национальности я — …

Нет, пожалуй, даже в дневнике не буду указывать деталей, которые могут помешать делу всей моей жизни. Скажем так: самая близкая к моей народность — нанайцы. Но мой народ мал даже по сравнению с нанайским. Он так мал, что вот-вот совсем кончится, и это — главная печаль моей жизни.

Мы даже имена свои потеряли.

Меня, например, зовут Владимир Александрович Черкашин. А моего папу — Александр Глебович Черкашин. Дедушку, естественно, никогда не звали Глебом, но, видно, что-то было в его имени созвучное.

Дедов обоих своих я никогда не видел, потому что мои почти нанайские сородичи нечасто переходят черту в 40–45 лет, а если и доживают до внуков, то опять-таки видят их крайне редко, потому как внуки приобщаются к цивилизации в отрыве от домашней «дикости», иначе говоря, в интернатах. Выходят они оттуда, уже не принадлежащие ни к какому народу: до среднероссийского образования им еще очень далеко, а родные корни за десять долгих лет теряются безвозвратно.

Я знаю все это по себе. По возвращении из интерната в родимую сторону мне безумно не хватало самых обычных вещей. Например, теплого ватерклозета со смывом.

Но ведь до семилетнего возраста я не ощущал никаких проблем от его отсутствия! И если б не моя длительная «командировка» в так называемую цивилизацию, то никогда бы и не ощутил.

Кстати, о ватерклозетах. Наш, интернатский, так же отличался от таежного, как средний советско-гостиничный от интернатского. И что-то мне подсказывает, что сортир в каком-нибудь многозвездном отеле в Монте-Карло может столь же разительно отличаться от отечественного среднегостиничного. Но ведь это не значит, что живущие в наших гостиницах — нецивилизованные люди и их надо срочно отесывать, оторвав лет на десять от семьи в монте-карловский интернат.

А если серьезно, в тайге мне не хватает не только клозета. Мне не хватает книг, которые привозят крайне редко из-за почти полного отсутствия читателей. Мне не хватает телевизора, по которому я с огромным наслаждением смотрю фильмы о природе как нашей, так и совсем далеких стран. Мне не хватает театра, в котором я так захватывающе проживал десятки чужих жизней.

В общем, мне много чего не хватает в тайге.

Но именно в тайге мой дом. И именно здесь я проживаю свою жизнь, а не чужую, как в интернате или в театре.

Я сейчас пишу эти строки в маленьком гостиничном номере. Мысль о дневнике возникла вчера. Решил не откладывать дела в долгий ящик. Купил тетрадку с железными кольцами и вот начал. На самом деле плохо начал — с вокзального мента. Как будто в Москве больше не о чем писать.

Так что немедленно исправлю ошибку и оправдаюсь перед Москвой и москвичами.

Этот город — самый красивый из всех, которые я видел. Даже красивее эстетского — изначально, по факту рождения — архитектурного артефакта Питера. Сумасшедшая радость закрученных маковок Василия Блаженного, беспорядочных, но веселых нагромождений Замоскворечья или маленьких разноцветных домиков Заставы Ильича очень близка моему туземному восприятию жизни.

Москва — это город-праздник. И люди здесь в большинстве своем соответствуют своему городу.

Хотя, конечно, это не относится к контингенту, в котором я по преимуществу вынужден вращаться.

Ладно, я подошел к главному. И для чего дневник завел, и для чего жизнь живу.

Я решил спасти свой народ. Всего-навсего.

Оградить его от всех смертельных опасностей, включая цивилизацию. Задачка достаточно безумная, чтобы быть решаемой. Но меня всегда тянуло к плохо решаемым задачам. И я обожаю тост бывших советских диссидентов, которые поднимали бокал «за успех нашего безнадежного дела».

Короче, я хочу создать резервацию для… пусть пока будут нанайцы. Если дело удастся, на последней странице дневника я напишу настоящее имя своего народа.

Слово «резервация» вызывает у всех моих партнеров по переговорам — назовем их так — священный испуг. И я их, конечно, понимаю.

Им с детства внушали про ужасных америкосов, у которых вместо сердца — доллар и которые сначала убивали бедных индейцев из пушек и ружей, а сейчас добивают алкоголем и табаком в концлагерях-резервациях.

На самом деле это не совсем так. То есть первая половина рассказа абсолютно верна: везде те, кто был сильнее, освобождали себе жизненные пространства, уничтожая более слабых. Североамериканцы убивали команчей и чероки, испанцы уничтожили инков и майя.

Мой хороший друг Ефим Береславский рассказывал про памятник, который он видел в далеком Уругвае. Старый вождь, молодой индеец и женщина с ребенком — вся четверка в позеленевшей от времени бронзе, — вот и все, что осталось от огромного племени, получившего от Всевышнего во владение просторные и плодородные уругвайские пампасы. Эту четверку местный гуманист-губернатор в середине позапрошлого века вывез во Францию, в Париж, где они — в точном соответствии с пословицей — в течение года и умерли. Домой вернули только скелетик младенца.

Ефим показывал мне фотографию памятника, и я был поражен выражением лиц индейцев. Они не были ни напуганными, ни обрадованными, ни обнадеженными. Это были спокойные лица людей, знающих, что вовсе не люди управляют главными событиями в их жизни.

А их вождь оказался пугающе похожим еще на одного человека, имя которого тоже пока рано называть вслух. Пусть пока будет просто — Шаман. Именно он первый произнес слово «резервация». Именно он вручил мне некоторые документы и адреса людей, без которых мое дело было бы уж слишком безнадежным. И конечно, именно Шаман дал мне амулет, висящий у меня на шее и позволяющий выходить из таких положений, из которых обычно выносят.

А резервация — это вовсе не добивание народа, если, конечно, не обносить ее колючей проволокой под током и оставить людям полную свободу выбора. Это просто ограждение тех, кто хочет жить по законам предков, от чуждого и зачастую враждебного мира.

И только благодаря резервациям до сих пор существуют примитивные (с точки зрения некоторых) народы Амазонии, пигмеи Экваториальной Африки, эскимосы вполне цивилизованной Америки. Конечно, и там все не гладко. И как только коренной народ становится помехой в деле добывания денег (руды, нефти, древесины, электроэнергии — список можно продолжать долго), его начинают старательно и целеустремленно домучивать. И вот тут-то резервация уже становится не одним из путей сохранения этноса, а единственно возможным.

Ну все. На первый раз хватит, с непривычки рука устала. Самурайский дневник начат.

P. S . Ведь не поймут потомки-читатели, почему самурайский. Потому что из-за моей узкоглазости — и, надеюсь, не только из-за нее — все тот же Ефим Береславский как-то обозвал меня Самураем.

Имя с его легкой руки прилипло прочно. Да меня оно и не напрягает — что-то в нем есть, мне созвучное.

Вот и дневник, стало быть, тоже получается самурайский.

Глава 3

Москва, 14 июля

Сашок и маковые слезы

Сашок, как всегда, пришел чуть пораньше. Хоть и платит двум ментам небольшую денежку, но жизнь понимает правильно.

Его менты — мелочь. Если будет какой-то большой, окружного или даже городского масштаба, шмон, его менты не помогут. Их самих могут сдать в качестве разменной монеты, чтобы показать борьбу за чистоту рядов.

А потому лучше прийти на точку пораньше и самому хорошенько оглядеться.

Вот она, родная школа. Высокий кованый забор — издали видно, что дорогой. Большие деревья в темной листве — их сразу сажали крупномерами. Ярко-синие стены, деревянные окна-пакеты — уж точно не типовой проект. Была блатная и осталась блатная — без взятки дите не пристроишь.

Правда, сам он поступил в нее именно так: без денег и без «лапы». Редкий случай. Впрочем, Сашок сам по себе редкий случай, самодовольно ухмыльнулся парень. Читать начал в четыре года, в семь решал задачки за третий класс. Плюс маман, и десятилетки в своем Петрыкине не окончившая, но сына видевшая только большим ученым.

Приходила после ночной смены на «Салюте», в литейке, и, не выспавшаяся, с руками, трясущимися от физической работы, начинала заниматься тем, что сейчас называют «promotion» (Сашок, учась в лицее, успел хороших слов нахвататься).

Как тут мальчика не взять! Сын матери-одиночки, живет через два дома, да к тому же — талант.

Короче, в синей красавице школе таких, как он, больше не было. Лицей был изначально рассчитан на углубленное изучение языков и естественных наук. Но дети, отобранные не самым естественным отбором, и дальше двигались по жизни своим путем.

Честные пятерки Сашка, подкрепленные третьим местом на городской олимпиаде, ничем не отличались от пятерок Веника, батя которого подарил любимой школе полсотни настольных компьютеров для учебной работы.

Вениамин был хороший парень, царство ему небесное, но одной вещи Сашок не простит ему никогда.

Ладно, хватит лирики.

Около школы вроде все чисто. Ничего подозрительного.

Минут через пятнадцать можно будет ожидать первых клиентов.

О нет! Пятнадцать минут — это почти вечность, когда запасы уже иссякли, а тело даже не просит, а всепоглощающе требует попой дозы. Смотреть на часы и рассчитывать время в такой момент просто невозможно.

Вон он, крадется. Типичный «нарик», несмотря на свои шестнадцать. Глаза заискивающие, денег скорее всего ноль. На той неделе этот дурак уже пытался расплатиться настенными часами. Идиот.

— Сашок, дай по дружбе, а? — Рожа у Димки такая умильная. Ну больше всех на свете он сейчас Сашка любит. А года три назад, когда на папанином «мерсе» его в школу привозили, он Сашка замечал?

Димка, напуганный мрачным молчанием «толкача», снова быстро заговорил:

— Деньги завтра будут точно. У меня день рождения завтра.

— Вот завтра и побазарим, — ответил Сашок, сразу потеряв интерес. «Мерс», на котором Димку в школу возили, его папа тоже бесплатно получал?

— Я все верну. Хочешь, с процентами! — в отчаянии уже поскуливал тот.

Сашок прекрасно понимал его ощущения, сам такое года полтора назад не раз испытывал. Но жалости не было: это — бизнес. Хочешь кайфа — плати деньги.

— Я сказал — нет! — отрезал он, поворачиваясь к парню спиной. Осторожно поворачиваясь, прекрасно понимая, на что способен отчаявшийся героиновый наркоман.

Димка прыгнул на него со спины, но, получив удар в лицо, упал на газон, захлебываясь злыми и несчастными слезами.

— Я не могу больше… дай, пожалуйста… я верну… — бормотал он, пытаясь подняться и снова падая, даже без Сашкиных кулаков.

Сашок зло взглянул на придурка и собрался отойти за угол: ему такие концерты на месте сбыта, как пишут в протоколах, совершенно не нужны.

— Постой, у меня есть одна вещь… — простонал «нарик».

— Что еще у тебя есть? — приостановился Сашок.

— Вот! — Тот, наконец поднявшись, вытащил что-то из-за пазухи.

— Не-ет, — разглядев, покачал головой толкач. — Куда я ее дену? — На тонкой золотой цепочке болтался кулон со сверкающим прозрачным камнем.

— Это материн, — всхлипывая, бормотал Димка. — У нее много. Никто не хватится.

— Вот сам и продай. А мне деньги нужны.

— Ну пожалуйста! Ну хоть одну дозу!

Сашок секунду подумал, взял цацку и сунул парню пакетик.

— Тут на три «прихода», смотри не сдохни! — проявил он заботу.

На Димку ему было наплевать, но лениво перефасовывать, да и клиентов просто так терять не хотелось. К тому же после смертей от передоза местные менты обязаны были активизироваться, а это никому не нужно.

— Ты мне за две должен, понял?

— Да, да, конечно! За две дозы. — Димка преданно смотрел ему в глаза. Он бы и за десять согласился расплатиться, но — потом. Когда-нибудь.

А теперь — и немедленно! — ему нужны шприц, ложечка и зажигалка. Еще через пять минут ему уже ничего не будет нужно. До следующей дозы.

— Завтра подходи на точку! — приказал Сашок.

Димка, конечно, его уже не слышал, чуть не бегом удаляясь в сторону ближайшего подъезда. Но «толкач» оформил в мозгу возникшую идею. Этот пацан, если не будет бегать за каждой дозой и не сдохнет от неправильно разбодяженной дури, сможет поработать на Сашка. Не век же ему, умному, быть последним в цепочке?

А что, он заставит дурака ходить в школу. Чего бы не ходить, если знать, что по возвращении домой тебя всегда ждет «это» и не надо больше бегать по улицам в бесплодных поисках.

Вот удивится его класснуха! То, что она не смогла сделать уговорами и нотациями, Сашок сделает, просто показав дурню большую упаковку.

Половина ее достанется Димке бесплатно. За то, что тот угостит еще троих. Потом с каждой купленной новичками дозы четверть — его. Кто ж не согласится? Хороший бизнес.

А если еще для тебя порошок вместо воздуха…

Вот и покупатель номер два. Точнее, покупательница. А еще точнее — была бы покупательница. Но ей дозу Сашок отдаст просто так. Вообще с нее ни разу денег не брал.

«Может, это любовь?» — криво ухмыльнулся он.

Ленка на класс младше его. Такая, едрена вошь, королева!

Была.

Сашка, как привидение, не замечала. А он так старался! Полгода, еще до дури, ей все домашки делал по математике. Она эти знаки внимания принимала, но не более. Другая среда.

Правда, надо отдать ей должное, никогда не выделывалась в общении. Просто не видела никаких «совместных проектов», вот и все.

Сашок тоже увидел их не сразу. А только после того, как Веник приобщил его к «маковым слезам», будь он проклят на том свете.

Всего-то несколько раз попробовала Ленка и в очередную «жажду» сама пришла к нему домой, не погнушавшись рабоче-крестьянской пятиэтажной «панелькой». Едва дождалась ухода его мамаши на работу и — умная, ничего не скажешь, — сама разделась, попросив только — побыстрее, потому что ждать уже невмоготу.

Она ему и сейчас нравилась. Но он понимал, что будет с ней через год. И через три, если доживет. Иногда, после исполнения его желаний, когда она одевалась, у Сашка начиналось что-то даже похожее на угрызения совести. Но быстро проходило: он что, силой ее колоться заставил? Сама захотела.

— Что в печали? — спросил он пассию. А в ответ услышал неожиданное:

— Господи, как же я тебя ненавижу!

Она не собиралась этого произносить. Просто вырвалось то, что думала.

— Что-о-о? — возмутился Сашок. — Тогда до свидания.

Ленка стояла, не уходила. Тонкими, без украшений, пальцами теребила синенький, под цвет глаз, газовый платок. Еще красивая, без героиновой тени. Сашок почувствовал, как в нем поднимается желание. Говорят, героин рано или поздно его убивает. Ну так надо торопиться.

— До свидания! — повторил «толкач».

— Дай, пожалуйста, — тихо попросила она.

— Через час у меня на квартире, — бросил он, отворачиваясь.

Девушка, понурив голову, пошла прочь. Этот час для нее будет очень длинным.

Такие моменты, конечно, напрягали. Вот же зараза! Сегодня он будет с ней пожестче. Ненавидит, видите ли! Ненавидишь — не проси. И не давай, кстати. Сегодня он точно с ней оторвется. Отработает по полной, тварь!

Нет, жизнь все-таки неплоха. Не так уж и страшно быть наркоманом, если у тебя в тумбочке всегда есть запас кайфа. Страшно, когда нет. А когда есть — очень даже терпимо.

А что касается зависимости, то, в конце концов, люди три раза в день едят. И попробуй пару раз пропусти! Тоже такая ломка будет! Нет, если жить с умом, то и на героине можно жить неплохо. А ум у Сашка есть, не зря на олимпиадах побеждал.

Однако надо бы и поработать, сам себя остановил «толкач». А то начнешь, как Димка, у поставщика на укол выпрашивать. И ведь не дадут! И правильно сделают: это — бизнес.

Вот очередной страдалец спешит. У этого, как правило, с деньгами порядок. Папа с мамой в Англии, бабки делают. А сыну деньги регулярно шлют, и немалые. Хороший клиент. Только почему-то не один. С парнем незнакомым. Нет, торговли сегодня точно не будет.

— Привет, Сашок! — заискивающе здоровается Никита.

— Здорово! — неласково отвечает «толкач». Типа — зачем приперся с чужим человеком?

— Это мой друг! — представляет его Никита. — Марат.

— Ну и что? — не отвечает взаимностью Сашок.

— Зачем злишься? — вкрадчиво спрашивает Марат. — Не чужой же подошел.

— Чужой, — не соглашается Сашок.

— Нет, — мягко поправляет незнакомец. — Был бы чужой — скрутил бы тебе руки и нашел бы что-нибудь в карманах.

— Для личного потребления, — осипшим голосом отозвался Сашок, представивший вовсе не фантастическую картину. — Ненаказуемо.

— Для личного — да, — легко согласился Марат. — А если тебе еще три по столько положат?

— Чего ты хочешь? — не выдержал Сашок. — Тут все прикрыто!

— Не боись, — улыбнулся гость. — Я не мент. Я — покупатель, правда, Никита?

— Правда, — расплылся Никита. — Мы сегодня у тебя все заберем.

— Контрольная закупка? — не поддержал общей радости Сашок.

— Слушай, кончай ваньку валять, — начал злиться Марат. — Мне нужна небольшая заначка для хорошего человека. Серьезного человека, понял? Если что разбодяженное попадется — вот тогда бойся. А до этого не трясись.

— У меня — качество, — сразу въехав и успокоившись, затараторил Сашок. Ему такие пару раз попадались. У серьезных людей, как правило, свои поставщики, но иногда они — а точнее, их шестерки — пользовались услугами мелких «толкачей». Случаи были нечастыми, но очень Сашку нравились. Причем по двум причинам сразу.

Первая — эти люди брали помногу (по его мелким меркам) и обычно не скупились. Вторая — они самим своим существованием как бы доказывали ему, что можно сидеть на героине и быть при этом сильным и богатым.

А с Никитой все ясно: Марат, наверняка заезжий гость, вычислив местного «нарика», предложил тому комиссионные в виде порошка за вывод на надежный источник.

— Сколько тебе надо? — наконец пересилил осторожность Сашок.

— Не так много. Главное, чтобы чистый. Нужно сделать запас дней на пять-семь. У тебя с собой есть?

— Это смотря какие дозы, — ухмыльнулся «толкач», объявляя количество и цену.

— Еще столько же завтра донесешь, — сказал Марат и, не торгуясь, отсчитал названную Сашком сумму.

— Могу и сегодня, — успокоившись и слегка охмелев от легких денег, сам предложил Сашок.

— Это даже лучше, — согласился Марат. — Меньше колготни. Вон моя машина, — показал он.

Из-за угла действительно выехала белая ухоженная «Волга» с тонированными стеклами и не московскими номерами. Но теперь Сашок не боялся. Он уже понял, с кем имеет дело — не первый день в бизнесе. Какой-нибудь «авторитет», а то и вор в законе, приехал в столицу и по некоей дурацкой причине остался без ширева.

Что ж, на то и Сашок, чтобы удовлетворять запросы платежеспособных потребителей.

Марат отдал один пакетик «комиссионных» Никите, и тот, осчастливленный, пошел своей дорогой.

«Халява всех радует, независимо от благосостояния», — недобро подумал о нем «толкач», залезая в машину.

За рулем сидел еще один малый, кавказец. Но теперь Сашок не дрейфил: из-за такого количества «деловые» его точно убивать не станут. Это не мальчишки с «горящими трубами».

— Через два светофора налево, — сказал Сашок, обращаясь к водителю.

Но ответа не услышал, потому что получил полновесный удар по голове металлической трубой, обернутой тканью.

Ударил Марат, с самого начала усевшийся сзади.

Глава 4

Подмосковье, 15 июля

Зотов и Береславский: притирка

Мне 51 год, я вешу 96 килограммов при росте 1 метр 82 сантиметра. Что, впрочем, не мешает Михаилу Георгиевичу Зотову — так меня обычно зовут — в свободное от профессиональной деятельности время бегать по утрам пять километров или — в соответствующий период года — преодолевать «пятнашку» на лыжах.

Я не зря заметил, что Михаилом Георгиевичем меня зовут обычно. Потому что сейчас меня, вольготно разлегшегося на заднем сиденье, зовут Док. Это придумал лысый мужик, скрючившийся за рулем нашей «Нивы», — сам я за всю сознательную жизнь ни разу к рулю не прикасался.

Ну и ладно, придумал и придумал. Ничего страшного, поскольку эти парни меня в некотором роде приобрели. Нужен был им доктор — пожалуйста. Я готов. Ваши баксы — мои руки. И можете называть меня Доком или даже Шмоком — мне наплевать.

Кстати, в прошлом походе — правда, не на «Нивах», а на лодках и не за романтикой, а нажраться — мои тогдашние наниматели звали меня Градусником. Так что уж лучше Док, я не в обиде.

Сейчас мы проезжаем Ногинск, и мой мужик за рулем значительно повеселел. А утром был никакой. Никогда бы по его утреннему виду не предположил наличия у Ефима Аркадьевича Береславского — так его обычно зовут — хоть какого-нибудь количества романтики.

Для краткости я буду звать его Пузо. Или Лысый. Еще не решил. Он мне вслух — Док, а я ему про себя — Пузо.

Кстати, он — единственный из компашки, кому хорошо перевалило за сорок. Остальные гораздо моложе и, по всей видимости, гораздо богаче. Из медпомощи остальным, если только, даст бог, обойдемся без ДТП, могут понадобиться лишь презервативы — но это уже пусть сами покупают. В моей же аптечке — болеутоляющие, витамины, противошоковые препараты. Перечислять долго, я к таким вылазкам подхожу основательно. Даже клизма имеется. А что, неплохой агрегат в умелых руках. Пузу, вполне возможно, и понадобится — цвет лица у него не юношеский.

Поутру он меня вообще напугал: по его виду можно было предположить, что он только что похоронил любимую кошку. Я даже подумал, что чувак — депрессивный, у них по утрам бывает сброс настроения. Однако уже через час Пузо повеселел, а когда закрутил баранкой, так и совсем пришел в норму.

Он старательно рулит — мальчики гонят конкретно, только столбики километровые мелькают, — а меня пробивает поржать. Я присутствовал на всех их собраниях и посвящен в большинство походных тайн. Один из секретов — особый гидроусилитель руля нашей «Нивы», установленный, разумеется, по спецзаказу.

Дело в том, что Ефим Аркадьевич отказывался ехать на «Нивах», потому что боялся перетрудиться, крутя баранку. И остальные парни сговорились — я сам и присоветовал — представить дело так, что из особого уважения к Ефиму Аркадьевичу — и только для него, любимого, — ему поставили на машину электроусилитель руля. Риска тут никакого, поскольку он сам сознавался, что за последние 15 лет ни разу ни одной машине под капот не заглядывал.

Так что сейчас г-н Береславский искренне убежден, что управляет особой, ну совершенно специальной «Нивой-2131Э». То есть — с электроусилителем. И это обстоятельство постоянно веселит трудящихся рекламного фронта.

Машинка едет, мотор гудит, а меня, как нормального пожилого человека, тянет маленько пофилософствовать.

И куда все катится? Я — хирург высшей квалификации. Могу все. Ну, почти все. И получаю за месяц рублевый эквивалент 250 американских баксов. Если бы не это, хрен бы меня здесь видели. Раздавать по утрам витамины смогла бы и медсестра. Или тот же Пузо. Хотя по его утреннему состоянию ему было бы органичнее раздавать гражданам мышьяк.

К чему придем?

А ведь я работал серьезно. На тех же станциях СП. Если кто не знает — Северный полюс. Год в одиночку, в смысле медицины. Когда сам попал в катастрофу, сам себя и лечил.

Ух, этот полет никогда не забуду.

Подваливает ко мне Леха Воскобойников, наш шеф-пилот — всего их было двое и еще два штурмана, — и говорит: «Хочешь, я покажу тебе экстрим?»

Вместо экстрима он употребил другое слово, но смысл тот же.

Я не хотел экстрима с Лехой Воскобойниковым, потому что никогда не видел его таким пьяным. Но отказываться по молодости счел неудобным.

Экстрим, как выяснилось, заключался в том, что Леха набирал на нашем бело-голубом «Ми-2» изрядную высоту, а затем выключал двигатели. Не насовсем, конечно, а лишь до того момента, когда мне казалось, что еще миг — и я обгажусь.

После чего движки взревывали, машину подхватывало, и она, почти коснувшись пузом искрящегося под солнцем льда, снова взмывала вверх.

Он повторил этот маневр трижды, и на третий раз я почти привык.

Оказалось, зря.

Потому что железная шайтан-птица задела-таки брюхом лед.

Дальше я ничего не помню. Ребята рассказывали, что машина взорвалась мгновенно — баки-то полные. Леху не нашли вообще, не считая отдельных шматков, годных разве что для ДНК-экспертизы. Меня нашли сразу, метрах в тридцати от полыхавшего «мишки». Я лежал на животе, и у меня горела спина.

Сначала, видимо, горела телогрейка и все, что под ней было надето. Но потом уже и спина.

Ну и что?

Лежал себе в собственном «номере» — он же медпункт станции — и сам себе оказывал медпомощь. Все равно больше врачей не было и в ближайшие десять месяцев не ожидалось. Братья по разуму держали большое зеркало, чтобы я видел операционное поле, и по моей просьбе производили несложные манипуляции, отделяя куски негодной плоти и по возможности оставляя годную.

Все зажило как на собаке, не считая неприличных для хирурга моего класса шрамов. Но попробуй займись-ка эстетической хирургией на собственной спине!

Ошметки, оставшиеся от Лехи Воскобойникова, ребята захоронили во льду рядом со станцией — теперь его биоматериал сохранится хоть до второго пришествия. А я, еще в бинтах, старательно подписал все бумаги, подготовленные начальником станции и аварийной комиссией, собранной из наших же парней.

Ее выводы гласили: пилот 1-го класса Алексей Викторович Воскобойников героически погиб, совершая облет ледового поля на предмет обнаружения опасных для жизни дрейфующей полярной станции трещин. Типа — спасая нас всех.

Бумаги я подписал с чистой душой и на ясном глазу.

Во-первых, чем я отличался от Лехи, согласившись на просмотр экстрима?

Во-вторых, Леха, конечно, м…к, оставивший станцию без второй «вертушки» и чуть было не оставивший ее же без единственного врача. Но его жена и двое детишек уж точно ни в чем не виноваты.

А если б в бумагах была написана правда, то прежде всего пострадали бы именно они, лишившись приличной пенсии. Ну и нам всем пришлось бы полжизни потом по инстанциям отписываться.

Так кому нужна такая правда?

Вот и остался Леха Воскобойников в истории летчиком — героем полярной авиации.

А если уж до конца — он им и был. Тысячи жизней спас и не один летательный аппарат. И всего лишь разик лоханулся.

Так что пусть арктический лед ему будет пухом.

…Я в кайф закурил сигаретку и немедленно услыхал:

— Док, вылетишь за борт вместе с дымом.

— А чего, нельзя?

— Это вагон для некурящих. Если надо — будем останавливаться.

— Ты что, идейный борец за здоровье нации? — озлился я, учуяв очередное покушение на свою самоидентификацию — есть такой термин у психологов и психиатров.

— Нет, — спокойно объяснил Береславский. — Просто я легко переношу запах бензина и запах курева. Но — только отдельно. А вместе — тошню. Причем завтрак был обильный.

Убедил, ничего не скажешь. Я загасил цигарку и, открыв враз засвиставшее окошко, выкинул царский бычок за борт.

Зла уже не было. Честно сказал, вот и все. Хуже было бы, если б без предупреждения обгадил салон.

Кстати, я вспомнил, что он уже говорил о запрете на курение в его авто, а у меня был выбор — машин-то в походном порядке пять.

К тому же я с ним уже катался. «Нивы», говорят, были получены три дня назад, и мы вчера поучаствовали в их обкатке перед протяжкой. Гоняли вокруг Москвы по Кольцевой, девять полных кругов, чтобы набрать необходимую тысячу километров. Машины уже были в боевом раскрасе, с заметной надписью «Москва — Владивосток».

Мне даже понравилась его шутка, когда на очередном круге Береславский тормознул около поста ГАИ и спросил у прибалдевшего мента — мы уже раз пять мимо проезжали, — не подскажет ли тот, в которой стороне Владивосток?

Причем спросил классно: абсолютно серьезно и строго, как большой начальник. Мы просто укатывались с парнями, когда гаишник начал путано объяснять.

Нет, ничего. Думаю, найдем с ним общий язык. Да с врачами никто особо и не выпендривается.

— Док, ты там не заснул? — прервал ход моих мыслей Пузо.

— Нет, а что? — поинтересовался я сзади.

— Да так, — неопределенно хмыкнул он. — Не люблю, когда сзади затихают.

— Душили, что ли? — резонно предположил я.

— Пытались, — неожиданно для меня ответил Береславский.

— Не-а, — успокоил я мужика. — Я не по этим делам. Хирурги все больше режут.

— И это было, — спокойно заявил мой водила и работодатель.

Вот тебе раз! Пузо, похоже, оказался не таким ясным для понимания. Если, конечно, не привирает.

— А чего тебя-то в эти дела повело?

— Таксерил четыре года.

— Ты? Таксерил?!

— А ты думал, я с детства на джипе ездил? — откровенно заржал Береславский. — Ни фига! Восемь часов в НИИ, два — дома с диссером и полночи — в бомбилах. На убитом «жигуле» с дырочкой в правом боку. Как в песне. Семья-то кушать хочет.

— А я думал, ты папин сын, — невпопад ляпнул я.

— Точно не теткин, — жизнерадостно согласился Ефим. — Хочешь, скажу, о чем ты на самом деле там думал?

— Ну? — Этот мужик начинал внушать мне некие опасения.

— Что эти суки толстые купили тебя, такого умного и такого гордого, но ты хоть и продался, однако не душой, а лишь гораздо менее важными частями тела.

— Ну… ты… едрен корень… — только и удалось мне вымолвить — уж слишком внезапным было нападение.

— И не вздумай называть меня Пузом, — добил-таки этот колдун от рекламы.

Я минут пять не мог прийти в нормальное состояние духа. Наконец собрался с мыслями и спросил:

— А почему ты решил, что я буду называть тебя Пузом?

— По недостатку воображения. Не Пузом, так Лысым. Я этого не люблю. Да ты не парься, Док, все в порядке. Ты тут вполне ко двору, особенно если не будешь представлять себя разорившимся герцогом. И мы с тобой еще выпьем по пол-литра кока-колы.

— Чего-о-о? — Тут я действительно охренел.

— Кока-колы, — спокойно повторил Береславский.

— А… почему кока-колы? — осторожно поинтересовался я.

— Потому что она — мировое зло, — непонятно, но как-то очень убедительно объяснил Ефим Аркадьевич. — Еще вреднее водки.

А может, он и ничего чувак. Я вдруг вспомнил, что идея поездки принадлежала именно ему.

И еще: мне, конечно, нужны деньги. Даже не мне — моей семье. Но перспектива проехаться вдоль всей страны манила не меньше. А значит, у нас с бывшим Пузом — и нынешним… ладно, потом придумаю — есть кое-что общее.

Ехать стало значительно веселее.

Глава 5

Москва, 14 июля

Али ищет товар

Очухался Сашок в темном подвале. Вдруг понял, что полулежит на бетонном полу, прилепившись щекой к холодной, опять же бетонной стене.

Голова раскалывалась, но еще больше пугала неизвестность. Значит, все-таки менты его взяли? Чем это грозит?

Поразмышляв, слегка приободрился: практически ничем. По новому закону с его количеством в сбытчики попасть трудно. Хотя если продажу снимали на видео…

А может, они ему действительно втрое больше подложили? Может, у них акция какая, и им надо «палок» наставить побольше?

Нет, все-таки вредная у него профессия. А если бросить, то где брать порошок?

Да, дела-а…

Низкая дверь со скрипом открылась, и появился черный силуэт мужчины. Лица не видно из-за света коридорной лампы, но по голосу Сашок узнал сразу — Марат. «Вот ведь сволочь Никита!» — не к месту подумал он.

И вдруг увидел, что в подвале, кроме него, еще человек пять, если не больше, пленников. Одного, похоже, даже узнал: в начале своего макового пути, когда Венька откинул копыта, брал у него чеки.

Значит, все-таки менты, если мелких дилеров собирают? Ой, как нехорошо…

Сашок отчетливо представлял, как ему будет в СИЗО. Конечно, состоятельные граждане и там дозу получат. Да что там дозу — бабу приведут. Вон воры в Бутырке вообще сходку устроили. Но это — состоятельные и власть имущие, пусть даже — власть неофициальную.

А такому, как он, гарантированная ломка по полной программе. Ой, как тошно…

У Сашка, хоть и недавно ширнулся, стало горько во рту и поплыло в глазах. Ему уже приходилось переносить ломку, как раз когда Венька, его первый дилер, помер. Ох, какой был ужас. Даже сравнить не с чем. Хоть из могилы Веньку выкапывай. В тот момент мать бы умерла, так бы не жалел.

Ох, что же будет дальше…

А Марат тем временем включил фонарик и лучом показал на двоих — Сашка и незнакомого чернявого парня:

— Встали и быстро за мной.

Легко сказать — встали. Если б ноги не шатались, если б голова не кружилась. Замешкался Сашок и еще раз получил по кумполу. Как же больно они умеют, мусора проклятые!

Первым завели Сашка.

В комнате, кроме Марата, только один мужик. Весь в бинтах, как бабочка в коконе. Одни глаза видны. Но ходит своими ногами.

— Откуда товар? — тихо спросил мужик.

Не кричал. Не угрожал. А стало Сашку враз очень страшно. Даже Марат своим показался, чуть не родственником.

— Какой товар? — по привычке закосил Сашок. — Для себя беру. Я уж три года на игле. — Он начал заворачивать рукав, чтоб показать дорожки от уколов. Но не успел.

Мужик подошел и просто загасил об него, живого, окурок!

Сашок аж завизжал. Вот сволочи! Это ж вообще беспредел!

— Мы не менты, — улыбнулся забинтованный палач. — Тебя не посадят. Мне нужен только продавец. И пойдешь домой.

— Я на вокзале покупаю, на Курском, — все же попытался замести следы Сашок. Сдать оптовика — очень большая проблема может выйти. Гораздо хуже, чем тюрьма и ломка.

— Даю тебе три минуты, — спокойно сказал человек-кокон и медленно, очень осторожно, присел на раздрызганный диван. А потом взял большой старинный будильник, отвел чуть назад длинную стрелку и поставил на стол циферблатом к Сашку.

Секунды шли.

Будильник стучал.

Еще громче стучало сердце несчастного парня. И так плохо, и так ужасно.

Он облизнул пересохшие губы, следя за заметно двигавшейся стрелкой, как кролик за удавом.

Не дожидаясь звонка, сделал шаг вперед.

— У цыган брал.

Назвал адрес подмосковного поселка, куда ездил раз в две недели, а при хорошем сбыте — и чаще.

Дома там мощные, как крепости. Из красного кирпича. Не сказать чтобы изящные, но сразу видно — только на танке въезжать, если без разрешения. Да и кто туда даже с танком пустит, если свои проценты получает чуть ли не вся местная властная вертикаль?

Вот такая получилась нестандартная оседлость у бывших кочевников.

— Запускай второго, — приказал забинтованный, а Сашка снова выбросили в подвал. Там он, утомленный всеми перипетиями, снова прикорнул прямо на бетоне.

Страх прошел, потому что и в самом деле начиналось то, что врачи называют абстинентным синдромом, а тот, кто это испытал, — кошмаром, ужасом. Или просто закрывают глаза и говорят: «O-о-о-о-о!» И каждому «нарику» сразу понятно. А нормальные все равно не поймут, сколько ни объясняй.

Второй, чернявый, — может, тоже цыган, у них свои понятия — держался гораздо крепче. Но, истязаемый профессионалами, также не устоял.

— Ну и что получаем? — спросил Али у Марата.

— Анализ подтвердил. Порошок из нашей партии.

— Из нашей, — усмехнулся Али.

— Оба брали у одного и того же цыгана, — продолжил подчиненный.

— Справки навел?

— Да. Вот. — Он положил на стол перед Али своего рода «ориентировку». Тот внимательно изучил.

— Серьезный.

— Не серьезнее нас, — улыбнулся Марат.

— Сегодня же займись.

— Парни уже там, ждут меня и приказа.

— Я поеду с вами.

— Не надо, — встревожился Марат. — Куда тебе? — Но сам уже понимал, что услышан не будет. — Что делать с толкачами? — перед уходом спросил подчиненный.

Али на мгновение задумался. Приняв решение, сухо изложил:

— Тех пятерых — отпусти. Их порошок на нас не выведет. Пусть считают, что менты неофициально поработали. Первого придурка убери, только чисто. Второго оставь пока. Если он им родственник, пригодится.

— Хорошо. — Но Марату такая задача не понравилась. Он готов был идти на автоматы, однако в отличие от Али быть палачом был не готов. Впрочем, война есть война.

Сашок вышел на улицу, когда уже стемнело. Не вышел, а вылетел, вытолкнутый рукой Марата. Дом был в лесном поселке. А может, это был парк: ночью разве поймешь? Да еще когда все нутро крутит. Ой, как крутит! Так плохо ему даже в тот, первый раз не было.

Он вдруг понял, почему так много «нариков» кончают передозом. Все они прекрасно умеют считать — просто после перенесенного жить не хочется!

— Я доведу тебя до шоссе, там лови машину, — сказал Марат. Они уже шли по тропинке между деревьев. Дорожку слегка подсвечивала луна, и тропка становилась все уже.

Сашок вдруг понял, куда они идут.

Остановился.

Повернулся лицом к тоже остановившемуся Марату.

— Давай здесь, мужик, — тихо попросил он. — Только чтоб сразу.

Это не было мужеством. Это было отчаянием.

Марат полез в карман. Потом вынул пустую руку, плюнул и сказал:

— Вали отсюда. Прямо через километр будет шоссе. И, если жизнь дорога, молчи.

— А если не дорога? — спросил Сашок.

Марат повернулся и быстро пошел прочь. Они здесь последний вечер, и даже если этот слизень начнет болтать, он им не навредит. Черт с ним. Такой русский им точно не враг.

А Сашок, оставшись один, обхватил раскалывавшуюся голову руками и сел прямо в траву. Если б Марат выстрелил или ножом ткнул, было бы проще. А так надо решать самому. А как это сделать, если внутри тебя — о-о-о-о-о…

С цыганом все вышло просто. Сначала гонорился — барон, елки-палки, как говорят русские. На пленного не прореагировал, а метровые стены действительно даже РПГ не возьмет.

Но когда ему предъявили дочек, слегка пощипанных, заговорил иначе.

Ослабели нынче кочевники. Привыкли со мздоимцами да «Париками» работать, куда им — с чеченами.

* * *

А вот результаты оказались нулевыми.

Да, продал им Скрепер триста граммов незадорого. И все на этом. Похоже, специально ложный след пустил.

А куда остальное дел?

Али, пересиливая боль, выслушал доклад прямо в «Волге». Ничем не выказал чувств, только ярость в серых глазах взметнулась.

А когда уже отъезжали из цыганского поселка, зазвонил его мобильный.

Всего пару фраз сказал Али, но очень сразу повеселел. Как будто даже боль отпустила. Вот такого Али Марат очень уважал. Главное для правоверного — джихад. А Али — настоящий правоверный.

— Наследил Скрепер, — уже подъезжая к новой явке, наконец сообщил он Марату. — Сегодня ночью выезжаем. Кроме тебя, еще двое. И машину неброскую.

— Далеко поедем? — поинтересовался Марат.

— Как получится, — буркнул Али.

Глава 6

Москва, 16 июля

Из дневника Самурая (запись вторая)

Господи, как же я устал! И как хорошо, что есть дневник, в который можно, как в жилетку, немножко поплакаться. Потому что даже самураи иногда хотят всплакнуть. Впрочем, может быть, не все так ужасно. Просто изменилось направление приложения сил…

Сегодня были три важные встречи. Я очень на них рассчитывал, особенно на первые две.

Иван Сергеевич был представителен. Точнее, пузат и сантиметров на двадцать пять выше меня, что, впрочем, при моих метре шестидесяти двух не столь уже и редкость.

Иван Сергеевич был представителен не только в этом смысле. А еще и в том, что являлся представителем неких сил, которые, по данным Шамана, реально могли нам помочь в пробивании закона о резервации.

Приемная у Ивана Сергеевича была размером с таежную вертолетную площадку. В ней сидели секретарша помоложе, ближе к стене с окном — секретарша постарше и, кроме них, крепко скроенный «топтун» с характерной стрижкой и такой манерой носить костюм, что он дико смотрелся без погон. Да, я забыл: на входе меня пропустили через магнитную рамку, как в аэропорту.

Интересно, кого Иван Сергеевич в своей стране так боится, что у кабинета «топтуна» и магнитную рамку держит?

Меня, по крайней мере, он точно не боялся. Или даже вовсе про меня забыл, хотя встреча была заранее согласована. Люди приезжали и уезжали, входили и выходили — одного, такого же красномордого, Иван Сергеевич даже вышел проводить за порог. А на прощание целовал, как раньше Брежнев любил. Видно, одного замеса ребята, еще прежнего.

Короче, все согласованно получали доступ к Ивансергеевичеву телу, кроме меня.

Честно прождав три часа, я решил привести в действие напутственные слова Шамана. Встал, твердым шагом подошел к молодой красотке.

— Девушка, напомните, пожалуйста, Ивану Сергеевичу обо мне, — вежливо, но твердо попросил я ее.

— Он сам все помнит, — даже глаз не подняв, буркнула секретарша, по длительному сидению оценив незначительность моего ранга.

— Мне не нужны ваши соображения на этот счет, — мягко сказал я. — Просто передайте ему, что через пять минут я уйду. Докладывать о результатах визита своему руководству.

На том конце зала-приемной ощутимо напрягся «топтун». Но я, уже садясь в кресло, улыбнулся ему и махнул рукой — типа расслабься, старичок.

Похоже, девицу проняло. Она сняла трубку прямой связи и что-то тихо в нее сказала. Потом встала и зашла в кабинет. Выйдя, показала мне сухим жестом: твоя очередь.

Похоже, она меня так и не полюбила. Тем не менее я вежливо поблагодарил девушку и раскрыл отделанную дорогим шпоном дверь.

За ней, как я и предполагал, оказалась вторая, видимо, металлическая. А вот на третью не рассчитывал, чуть не споткнулся. Вот же любители отгораживаться от собственного народа!

Кабинет Ивана Сергеевича был примерно как две приемные: к его величественному столу буквой Т примыкал длиннющий, тоже красного дерева, столище. И еще один, примерно такой же, был в другом конце кабинета, весь обставленный небольшими кожаными креслами.

Сам же хозяин, сверкая багровым лицом… шел мне навстречу с протянутой рукой! Ай да Шаман! Я всегда знал, что он велик, но чтобы настолько!

— Как самочувствие Сергея Матвеевича? — поинтересовался он, протягивая мне руку. Сергеем Матвеевичем Шамана звали те, кто не мог назвать Шаманом.

— Чего ему будет, — спокойно ответил я. — У него ж возраста нет.

Мне показалось, что мой ответ слегка напряг Ивана Сергеевича. Наверное, ему было бы спокойнее, если бы я сказал, что старик при смерти или около того.

А может, я и ошибаюсь. Ведь, когда им совсем плохо, они к нему едут. Если же дед помрет, надежда будет только на ЦКБ. А какая на нее надежда у понимающего человека?

— Скажите ему, что капли действуют просто волшебно, — попросил он. — Только уже немного осталось.

— Это поправимо, — снял я его проблему. И начал грузить его своими.

Иван Сергеевич, надо отдать должное, слушал внимательно, но по ходу дела как-то заметно скучнел.

— Очень сложно, очень, — наконец подвел он итог. — Вообще регион тяжелый. Слишком много интересов. По крайней мере, до конца геологических изысканий никто никаких землеотводов делать не будет.

— Сергей Матвеевич сказал, там ни нефти, ни урана.

Еще Шаман сказал, что в этом отсутствии — шанс для моего народа, но этого я передавать хозяину кабинета не стал.

— Хорошо бы, — неожиданно подтвердил его мысль Иван Сергеевич. — Но там и без того добра хватает: древесина, рыба, китайцы — сам знаешь. Слишком большие деньги, и территория не в зоне нашего влияния.

Это точно. Сам знаю. Китайцы всем платят — от бандитов до властей — и вывозят лес тысячами тонн. А если попадутся неуступчивые лесники, всегда можно запустить пожар, и категорийность леса сразу упадет до дна, хотя под этим соусом вырубят и всю деловую древесину. Да что там лес — гребут все подряд, от тигров до озерных лягушек, подчистую.

Впрочем, конечно, не китайцы виноваты в наших бедах. Это — во-первых. А во-вторых, если бы на территории моего народа не было бы вообще ничего: ни леса, ни воды, ни зверя, ни рыбы, — то и моего народа тоже бы не было.

Так что бог с ней, с нефтью. Но лес с рекой оставьте.

— Сергей Матвеевич просил сказать открыто: вы сможете помочь?

Иван Сергеевич задумался.

— Нет. На данном этапе — нет.

— Ему ведь тоже непросто вам помогать, — усмехнулся я.

— Ему решать, — как-то враз посерел Иван Сергеевич. — Мне что от рака сдохнуть, что от пули — все едино. А для вас все равно пользы не будет.

— Ну, так уж мрачно не надо. — Я жестко следовал инструкциям Шамана: прижать, но мосты не жечь. — Еще поработаем.

— Спасибо, — отлегло у Ивана Сергеевича, багровость щек еще не вернулась, но они явно начали розоветь. — Чем-то еще я могу помочь?

— Аудиенция нужна, с господином М., — назвал я одну достаточно часто цитируемую СМИ фамилию.

— Это проще, — улыбнулся Иван Сергеевич, нажимая кнопку на пульте. — Только, думаю, он вам сейчас не помощник. У него проблемы иного рода.

Я про проблемы иного рода ничего не знал, да и Шаман, видно, тоже, раз не предупредил заранее. Договорился он насчет встречи быстро, но, к сожалению, результат ее предсказал правильно. Так что в кабинете еще больших размеров, чем первый, я просто потерял время.

Третьим был приятель Ефима. Береславский отрекомендовал его «просто умным человеком» и настоятельно посоветовал встретиться. Я бы, может, и не поехал, но больше вариантов у меня не было, а на безрыбье и рак рыба.

Узнав, что я от Ефима, Валерий Вадимович разулыбался, пригласил сесть, предложил кофе (в предыдущих кабинетах ничего не предлагали).

Внимательно выслушав мои соображения, Валерий Вадимович взял в руки большой калькулятор. Если бы он взял в руки фонендоскоп, то более всего походил бы в данный момент на врача: его вопрос, мой ответ, быстрое движение рук — и тут же следующий вопрос.

Вопросы были, например, такие: точно ли нет нефти, как далеко от Хабаровска и от Амура, как далеко от железной дороги, много ли дорог вообще и с асфальтом в частности, как далеко до границы, какие виды деревьев произрастают, какие отношения с военными, какова глубина проток, по которым только и добираться до наших охотничьих угодий, сколько гектаров леса и километров реки нужно, чтобы прокормить семью, за сколько баксов в месяц можно нанять непьющего человека и т. д.

В общем, целый вопросник на ходу разработал.

Я, как мог, отвечал, а потом он неожиданно подвел итоги:

— В общем, ребята, вам надо полтора миллиона.

— Чего? — от неожиданности спросил я.

— Американских долларов, — на полном серьезе ответил Валерий Вадимович. — Если твои ответы верны, то этого достаточно. По крайней мере для того, чтобы всерьез обосноваться. А выковыривать вас никто не станет, потому что на рейд надо будет потратить в десятки раз больше и рейдеры этих денег не отобьют. Если, конечно, там действительно нет нефти, урана или каких-нибудь изумрудов.

— Шаман сказал — нет, — машинально подтвердил я. Этого делать не следовало: Валерий Вадимович про Шамана был не в курсе.

К счастью, он понял мои слова очень буквально.

— Ну, если шаман сказал, значит, так и есть, — улыбнулся мой консультант, даже не догадываясь, насколько он близок к истине.

Мы тепло попрощались, и я вышел с весьма противоречивыми ощущениями. С одной стороны, решение проблемы оказалось возможным, причем путем, о котором и не думали, — методом, так сказать, хозяйствующего субъекта.

А чего — забабахать промысловую охотничье-рыболовную артель, без вырубки получить разрешение не так сложно.

Проблема лишь в том, что прибыльность если и будет, то очень не сразу: иждивенцев получится многовато. А для поддержания штанов и охраны угодий и потребуются указанные выше полтора миллиона.

Сумма, прямо скажем, смешная, если результат — сохранение этноса.

Проблема только одна — где ее взять?

Шаман денег за свои услуги не берет. А для меня — что полтора миллиона, что пятнадцать тысяч — одинаково невиданная сумма.

И все же это был хоть и слабенький, но свет. Я имею в виду — в конце туннеля. Теперь есть с чем ехать к Шаману. Спасибо Ефиму.

Глава 7

Трасса Москва — Казань, 15 июля

Первые потери, первые находки

Ехали уже два полных часа, а не добрались даже до Владимира. Сначала балашихинские да купавинские светофоры, потом ремонт путепровода за Ногинском.

Но в езду потихоньку втягивались, и глаза уже не лезли самопроизвольно то и дело к одометру, посмотреть, сколько там еще отмотали километров.

Ефим, крутнув непривычную рукоятку — у него-то в машине давно все электрическое, — чуток приоткрыл окошко. Ветерок засвистел, вытягивая в щель остатки кислого табачного перегара — Док успел-таки слегка навонять своей цигаркой.

— Хорошо едем! — отметил задний пассажир.

— Неплохо, — согласился водитель. — Хотя на «Ниссане Патрол» было бы лучше.

— У вас, богатых, свои причуды, — буркнул Док. — Если б мне достался «Патрол», я б его точно на всякие дурацкие пробеги не расходовал.

— А по мне, коли есть, то чего же хомячить? Эксплуатировать надо. Интересно, когда тебе какой-нибудь томограф компьютерный обломится, больных по-прежнему пальцами простукивать будешь? Они же дешевле.

— Не обломится. Не с чего. А пальцы — неплохая штука, — отчего-то обиделся Док. — Особенно когда к ним голова приложена.

— Не сомневаюсь, — гнул свое Береславский. — Но с томографом лучше.

Немного помолчали, разглядывая пейзажи. Ефим — между делом, на мгновения отрываясь от дороги. Док — целеустремленно, видно, давно за городом не был.

Разглядывать было что. Подмосковье вообще красивое, а здесь особенно. Несильно рельефное, но и возвышенности встречаются, и низины — вполне живописно. А уж когда какая-нибудь церквушка выскочит на пригорке, играя синими куполами, то вообще красота. Недаром храм на Нерли, тоже в этих краях, уже столько веков притягивает людей.

Мотор ровно жужжал, честно отдавая лошадиные силы. Не такие уж большие для без малого двух литров объема, но, как заверил механик пробега Саша, вполне надежные.

А если Сашка заверяет — можно быть спокойным. Потому что он и сам вполне надежен.

Сзади вдруг раздался неформатный звук, что-то засвистело и захрюкало. Береславский в дороге всегда между делом слушал машину — даже радио не любил, поскольку мешало. Поэтому мгновенно насторожился и голову, насколько мог, вывернул: звук был явно внутрисалонный.

Разгадка явилась сразу: Док запрокинул свою большую башку назад, приоткрыл рот под пышными усами и этим вот самым ртом выдавал довольно мелодичные рулады.

«Молодец», — одобрил сразу успокоившийся водитель. И шум не опасный, и Док ему нравился. Нормальные люди и должны так отдыхать, в каждую свободную минутку. Потому что у нормальных людей свободных минуток не так много…

Ефим откинулся поудобнее на водительском кресле — кстати, он ожидал от «Нивы» худшего — и приготовился размышлять на приятные темы. Он очень любил размышлять на приятные темы, можно сказать, это было его хобби. К сожалению, оно сильно зависело от обстоятельств. Но сейчас обстоятельства были на его стороне.

Итак, они едут. Едут хорошей компанией. Парни, конечно, слегка заморочены большими деньгами, выпавшими им, на взгляд Ефима, чуть рановато. Это проявляется по мелочам: в выборе гостиниц и графика (они обсуждались заранее), в общении с обслугой. Но, по сути, парни неплохие. А в дороге это чертовски важно. И об этом приятно размышлять.

Еще приятнее размышлять о том, что он материально практически не напряг пробегом свой «Беор». Уже двенадцать лет исполнилось их агентству, машины печатные собственные, компьютеров куча, а десятка баксов — по-прежнему была бы весьма заметной прорехой в скудном летнем бюджете.

Береславский так и представил себе лицо Александра Ивановича Орлова, своего главбуха, друга и компаньона, вошедшего двумя буквами фамилии в нэйм фирмы.

Ефим ему — мне, мол, нужна десятка на пробег. А он в ответ не откажет, конечно, но губки надует, глазки опустит, ручки на круглом животике печально сложит — ну точь-в-точь Карлсон, у которого отняли банку с вареньем.

И сразу почувствует себя г-н Береславский аморальным растратчиком и финансовым извращенцем.

Нет, Ефим не в обиде. Если б не Сашка, то неизвестно, куда покатился бы «Беор» во время одного из приступов творческой активности Береславского. Хотя если б не Ефим, то известно, где бы сейчас находился Сашка — в тюрьме. И вытащить его оттуда после того, как тихий бухгалтер в собственной квартире грохнул группу ублюдков, было бы ох как непросто!

Ну да какие счеты могут быть между людьми, которые — хоть никогда об этом не скажут вслух — давно и бесповоротно дружат?

Тем комфортнее было Береславскому сообщить Сашке, что деньги практически не нужны. Так, мелочи, на личное проживание босса. Да и те в значительной степени были оплачены принимающей стороной: они ж не просто кататься покатили, а продвигать рекламно-технический прогресс по просторам необъятной Родины. И в этом деле, чего уж там, у Ефима Аркадьевича Береславского имелась кое-какая репутация, о чем тоже было приятно поразмышлять.

А на его машину «Беор» действительно не потратил ни копейки.

Остальные парни свои «Нивы» купили сами. Ефим же ехал на рекламном экспонате, предоставленном некоей строительной фирмой, возжелавшей, чтобы ее светлое имя, нанесенное на обоих бортах, узрели от Москвы до Владика. И даже оплатившей тонну бензина. Если и не хватит, то крохи. Единственное, что доработали, — парни поставили на нее электроусилитель руля. Но даже и за это денег не взяли, хотя он предлагал.

Вот такой Ефим умный и бережливый.

Тут Береславский себя маленько осек. Если честно, строитель позвонил ему сам. И сразу же приехал подписать договор. Здоровый такой детина с недобрыми глазками.

Но звон-то устроил Ефим! Не было бы пробега и рекламного звона, не было бы звонка и приезда.

Короче, машина пришла очень поздно, прямо к обкатке, но уже полностью подготовленной и даже раскрашенной — Ефим лично сбрасывал строителю по мейлу общий, единый для всех макет. Добавилось только мелко написанное имя фирмы — «СтройДина».

Забавно, но, поискав ради интереса по «Яндексу», Береславский ничего больше об этой компании не нашел.

Ну и ладно. Главное, нашел «Ниву-2131». Более того, у ребят они просто раскрашены винилом, а у него еще и обвесы стоят и спереди, и сзади. Причем впереди все очень солидно: хромированная труба могучего диаметра, «кенгурятник», стальной «гриль», чтоб картер от любой напасти защитить.

На крыше — багажник, точнее, релинги, тоже из нержавеющей трубы, но диаметром, конечно, поменьше, чем на «морде». А еще пробежные ребята установили электроусилитель руля, так что теперь его «Нива» — лучшая тачка в походном ордере.

Да, очень правильная фирма «СтройДина», даже если ее нет в «Яндексе».

И отдельно хорошо, что такая машина во всей компашке одна.

«Чего-то я распавлинился. Может, тоже слишком рано получил свои деньги?» — вновь остановил себя Ефим.

И сам себя успокоил — это ж не деньги. Это ж халява.

— Шеф, где мы сейчас?

О! Док проснулся.

— Думаю, где-то в районе Гороховца.

— Виды тут знатные! — потягиваясь на тесноватом заднем сиденье, произнес Док.

— Да уж, — согласился Ефим. Дорога сейчас шла поверху, а справа далеко внизу была большая река, и видимость была такая, что, казалось, предела ей вообще нет.

И все это — с еще не успевшей поблекнуть зеленью листьев, с пестрым разнотравьем лугов, с желтым радостным солнцем, которому совсем не мешали заливать землю легкие белые облачка на ярко-синем небесном фоне.

— Фантастика! — еще раз восхитился Док.

— Обычная жизнь, которая обычно проходит мимо, — мрачновато подытожил Ефим.

— Ну, не все проходит мимо, — возразил пассажир.

— Не все, — не стал спорить водитель. — Вот мы, например, сейчас в правильном месте. А могли бы в кабинетах торчать.

— Деньги делать… — уязвил Док.

— Или клизмы ставить, — ответил Ефим.

В общем, они друг другу нравились.

— А все равно несправедливо, — вдруг начал новую тему доктор.

— Что — несправедливо?

— Ну, был Союз. Было все общее. А теперь у одних — все, а у других…

— Клизма, — подсказал Ефим.

— Да отвали ты со своей клизмой! Я ж не только о себе. Хотя и о себе тоже.

— Правильно ставишь вопрос, Док. Только ответ давно известен.

— Ну вот и просвети аполитичного медика.

— А тут особого ума не надо. Была очень плохая система, самоедская. Была долго, семьдесят лет держалась. Сначала — на идеях. Потом — на штыках. В конце — на привычке и западносибирской нефти. А в итоге она просто съела себя сама. И знаешь почему?

— Ну?

— Потому что перла против здравого смысла. А это такая штука, которую не убить ни идеями, ни штыками. Приглушить можно. Загнать на время в подсознание тоже можно. Но рано или поздно оно всплывет.

— Что — всплывет?

— Понимание идиотизма ситуации. Это и есть здравый смысл.

— В чем идиотизм-то был?

— А будто ты сам не знаешь? Строили лучшие в мире ракеты и не имели хороших авто. Вон едем на фиатовском отпрыске, безнадежно устаревшем еще лет двадцать назад.

Перекрывали гигантские реки, а жрать покупали в очередях или из-под прилавка. Фабрики все вроде работали, а выпускали продукцию для плана, не для людей.

Ты просто многое забыл, Док. Вспомни хотя бы собрания тогдашние. При Сталине — беда, при Брежневе — фарс и скучища. Все клялись в любви к человеку, про которого через полчаса травили анекдоты.

А теперь делаем вывод: жрачки было мало, а вся общественная жизнь была вранье и проституция. — Ефим употребил более адекватные, но менее литературные термины. — Вот здравый смысл и не выдержал. Вместе с экономикой.

— Ладно, пусть так, — не стал спорить Док. — Но почему одним — нефть, а другим…

— … Возможность зарабатывать самому, — опять спокойно перебил Ефим. — Ни ты, ни я ничего не уперли у советской власти. К сожалению… — после маленькой паузы честно добавил он. — Но с другой стороны, те, кто умеет только воровать, все равно выйдут из игры. Рано или поздно. Останутся те, кто умеет работать.

— О-о, — усомнился Док, — свежо предание.

— Я и сам в это слабо верю, — сознался Береславский. — Когда смотришь, как воруют чиновники, — это что-то! Насквозь и без намеков, даже не на совесть, а на все тот же здравый смысл. Ну нельзя так воровать, если хочешь воровать долго!

— Ну и что нас ждет?

— А я тебе президент, что ли? — неожиданно разозлился Ефим, задетый за живое. Ему действительно не нравилось, куда поворачивает страна. Свободы становилось все меньше, а вот порядка не увеличивалось. Наоборот, чем больше прав забирало государство у своих граждан, тем безумнее становилось воровство и беззаконие. — Впрочем, думаю, что совсем плохо уже не будет, — не вполне логично закончил он.

— Откуда оптимизм?

— От все того же здравого смысла. Люди пожили при увеличенном количестве здравого смысла. А новых идей, способных ему противостоять, я пока не вижу.

— А новые штыки? — съехидничал Док.

— По этому поводу один умный человек уже сказал. На штыках долго не усидишь, заднице больно.

— Так и сказал?

— Нет, это вольная интерпретация. Но смысл передан точно.

Некоторое время ехали молча. Разговоры о политике, как и сама политика, мгновенно убивают ощущение красоты жизни. Только Док чего-то там сзади шебаршился: он был слишком велик для того, чтобы сразу удобно угнездиться.

— А я, между прочим, с Бокассой встречался, — вдруг сказал Док.

— С африканским? — оживился Ефим. — Ты был в Африке?

— С тем самым. И был в Африке. За ручку здоровался. Ты в курсе, как он своих политических противников кушал?

— Можно подумать, у нас их не кушают.

— Но не столь же буквально! Холодильную камеру прямо во дворце воздвиг. И жрал оппозицию почем зря.

— Вот это радикально! — одобрил Ефим. — Никакой генпрокурор не нужен. А то начинается нытье про споры хозяйствующих субъектов… Чего ты там делал, в Африке-то?

— Детей лечил. Посланец Союза Советских Социалистических Республик, но по линии ВОЗ. Между прочим, уже через два месяца их мамаши не боялись ко мне хроменьких подвозить — я ортопедией занимался. Сначала к колдуну — потом ко мне. И представь, неплохо конкурировал.

— Представляю, — усмехнулся Ефим, действительно мысленно представив Дока в одеянии колдуна.

— Меня однажды Бокасса во дворец пригласил.

— За успехи в лечении детей?

— Нет, слушай. Еще французов позвал, тоже медиков. Сначала с ними о чем-то шептался. Потом меня позвал.

Веришь, я холодным потом облился: слухи-то ходили. Если б не деньги, по тем временам сумасшедшие, ни в жизнь бы не поехал.

— Ну и чего он тебе отжевал? — поинтересовался Береславский.

— Ничего. Но когда смотрел на меня вначале — знаешь, задумчиво так, — я свои печень и филей просто физически ощутил. И спрашивает, можно ли человеку дополнительно ливера пересадить — желудок, почки, легкие, — тогда как раз бум в трансплантологии начался.

Я ему объяснил, что это делают только по неотложным показаниям, да еще очень сложно подобрать подходящих доноров. А он мягко так поправляет: «Ну, это мы как раз легко порешаем». Веришь, я даже когда с вертолетом падал, так не трясся.

— А ты и с вертолета падал?

— Не с вертолета, а с вертолетом.

— Ну и пересадил бы Бокассе чего-нибудь. От гиены, — дал добрый совет Ефим.

— Нет уж. Лучше хроменьких лечить. Обещал подобрать информацию, тянул резину. Пока смена не подошла. Только когда «Ил-62» взлетел — успокоился.

— Ну вот, видишь, — сделал неожиданный вывод Ефим. — А ты говоришь, у нас все плохо. Ни фига, бывает хуже.

— Но реже, — оставил за собой последнее слово Док.

Перед Нижним Новгородом пошла отличная четырехполосная дорога с разделительной полосой. «Нивы» и так шли шустро, а тут вообще понеслись под полторы сотни.

— Вот же советская техника, — заржал Береславский. — В паспорте написано — максимум сто тридцать два километра в час! Может, это дезинформация для врагов?

— Вот же советские карты! — бурчал сзади Док, листая атлас. — Сусанин, видать, редактировал!

Они явно нашли общий язык на почве критики Родины.

Проехали Нижний Новгород, за ним — объехали Кстово. Заправились на красивой заправке: Ефим диву давался, как все изменилось. Раньше от АЗС до АЗС язык высунешь, без запасной канистры ни один нормальный шоферюга не выезжал. А теперь — на каждом шагу! И каждая — чудо бензозаправочной архитектуры. Нет, есть все-таки и позитивные перемены в этой жизни!

В Лыскове механик Саша осмотрел машины. На «двойке» в движении якобы был слышен нехороший стук.

Водитель, Петька, невысокий, но крепкий малый, залез на задний бампер и покачался на нем. Стук проявил себя немедленно.

Все собрались вокруг подозрительной «Нивы». Ефим тоже старательно сымитировал участие, постучав ногой по колесу.

А Сашка молча переоделся и залез под машину. Потом попросил оттуда нож. Потом так же молча вылез, объявив, что можно ехать.

Ефим верил ему безоговорочно, потому что знал много лет и в пробег пригласил лично. Мужики же попросили разъяснений.

Сашка разъяснил. Поставленные дополнительные пластиковые подкрылки обо что-то там — Ефим не расслышал обо что — бились. Маленькое обрезание — и все стало хорошо.

— За то и люблю отечественную технику, — только и сказал Сашка. — В ней все легко ломается и все легко чинится.

(Первый болт, кстати, покинул один из тормозных суппортов все той же «двойки» еще до Ногинска. Ефим, который вел третью машину, даже испугаться не успел: болт шарахнул ему в край капота и, оставив заметную вмятину, перелетел через кабину.)

Еще через полсотни километров снова остановились, поели в придорожном трактире — благо их тоже стало видимо-невидимо, больше, чем заправок, — и помчались дальше.

Док опять слегка вздремнул, а проснувшись, внезапно решил начать записывать дорожные впечатления. Он уже достал блокнот и ручку, как вдруг Ефиму под колеса с лаем метнулась с обочины какая-то грязно-белая шавка.

Береславский совершил довольно жесткий маневр — водить он не только любил, но и умел.

В итоге собачка осталась цела и горда собой. А вот Док совершил непредусмотренные сумбурные перемещения по всему задку «Нивы».

— Ну ты водила! — оценил он шоферское мастерство Ефима. И еще пару эпитетов добавил, подчеркивающих и усиливающих сказанное.

— Что ж мне ее, давить было? — оправдывался Береславский. — И кто из нас не пристегнут?

— Попробуй пристегни мой живот!

— Ну я же свой пристегнул, — резонно возразил Ефим.

На это Доку ответить было нечего, а потому он потер ушибленные места и, засопев, нагнулся вниз, зашарив руками под сиденьем у двери — именно туда, как ему показалось, закатилась ручка.

— Ну чего, нашел свое стило? — прервал его сопение Береславский. — Хочешь, остановлюсь? По рации предупредим, чтоб не ждали, потом догоним.

— Погоди, — неделикатно ответил Док. — Не мешай. — После чего раздался треск отдираемой то ли материи, то ли пленки.

— Эй, полегче там! — заорал Ефим, не выносящий грубых вмешательств в тонкие технические сферы. — Это тебе не в кишках копаться!

— Слушай, я тут что-то странное нашел, — после паузы наконец прорезался Док.

— Золото, бриллианты?

— Не-а, — помолчав еще секунду, ответил тот. — Скорее дырки от пуль. И кровь засохшая.

Глава 8

Автодорога Волга, 15 июля

Жизнь и смерть старшего лейтенанта Фаткуллина

«Хорошо, что не поехали на ночь глядя», — думал Марат, умело управляя довольно большим автомобилем. Во-первых, Али немного пришел в себя: он после такого ожога и контузии еще долго не будет в форме. Да и при свете все равно езда получается быстрее.

Еще один плюс: с ментами меньше вероятность встретиться — машин-то на дороге днем гораздо больше.

Марат почему-то вспомнил фильм Би-би-си про дикую природу. Там какие-то огромные орлы время от времени с аппетитом ели фламинго. Тех самых, розовых.

Но фламинго, мирно пасущиеся на мелком болоте, на них даже внимания не обращали. Кроме тех, понятное дело, кого ели. А все потому, что этих фламинго было так много, что сожрут или нет орлы одну из них — или даже одну тысячу, — для птичьего стада не будет никакой разницы.

Хотя нет, сравнение здесь непригодно. Ну какие из гаишников орлы? Скорее жадные воробьи. Так, денег маленько с ладони склюнуть.

Однако возникшая в памяти картинка с безмятежными фламинго продолжала волновать. И он вдруг понял почему. И понимание не было приятным.

Это они с Али — хищники. Не одни, конечно. Сотни таких. Может, даже тысячи.

А русские — фламинго. Они дают себя взрывать, убивать, грабить.

Но джихад при этом что-то особо не продвигается.

А дальше совсем помрачнел Марат.

Иногда эти фламинго вдруг начинают больно огрызаться. Из той боевой десятки, которая по зову сердца пришла в тренировочный лагерь Хаттаба, в живых осталось только четверо.

Один, правда, погиб в междоусобицах. Неверные здесь ни при чем.

Но остальные были убиты в боях. Кто в Чечне, кто в Дагестане. А кто и в Москве.

Нет, Марат не боится смерти, он знает, за что воюет. Однако война без надежды на победу настроения не поднимает.

И еще одна загвоздка. Бесланские варианты джихада ему все-таки не по душе. На его, может, и неправильный взгляд — ведь такие решения принимают главные руководители священной войны, — расстрелы детей не приведут заблудших к восприятию святых истин. А приведут только к еще большей крови с обеих сторон.

Впрочем, это не его дело, отбросил он неприятные мысли. Его дело вести машину — если говорить про текущий момент. И исполнять все приказания Али — если говорить про ближайшее будущее. А каким оно станет, это ближайшее будущее, ведает лишь Аллах…

Вот Марат и вел машину — неприметную, но достаточно вместительную и мощную «Опель Омегу». Не новая, она тем не менее была вполне пригодна для намеченной миссии. В багажнике, в умело выполненном тайнике, хранилось кое-какое оружие, кроме двух «стечкиных», самых «модных» в Чечне пистолетов, которые были под рукой обитателей «Омеги» постоянно.

В заднем зеркальце Марат время от времени ловил взглядом «шестерку». В ней ехали еще два бойца. Чтобы не привлекать лишнего внимания, вторая машина старалась держаться не впритык, а через одну или две. Или время от времени подтормаживала, отпуская «Омегу» вперед. А потом понемногу нагоняла.

Солнце прекрасно освещало дорогу и уже не слепило глаза — время шло к полудню.

Али сидел, как всегда, насупленный. Он никак не мог понять логику действий Скрепера.

Что дома никого у него не осталось — понятно. Перед войной всех эвакуировал, избавляясь от «окон уязвимости». Что фирму почти прибанкротил — тоже ясно: видно, собрался менять не только город, но и страну проживания. Из компании все изъял, у Али денег схватил (здесь он болезненно поморщился: не только деньги потерял Али; на Скрепере еще кровь Руслана) да плюс груз героина примерно на ту же сумму.

А что он собирается делать дальше, пока неведомо. Не повезет же в Европу или Америку такую прорву порошка? Его сначала надо сбыть.

На цыганского барона у Скрепера надежды не было. Слишком долго, слишком заметно. Значит, его задача — вывезти груз из Москвы. Но куда?

В последний раз его видели в Лыскове, в сотне километров за Нижним Новгородом. Ночевал в придорожном мотеле «Бриг». Уехал на восток часа за три до появления Али. На небольшой «праворульке». Небольшой, но быстрой: сумел-таки оторваться от их человечка.

Ну да ничего: и в Чебоксарах, и в Казани люди предупреждены. Сквозь землю Скрепер больше не провалится.

Вот только в машине его ничего не оказалось. Человек честно ее ночью обшарил. Жаль, не догадался не очень заметно машиненку попортить. Но такая мысль вчера Али в голову не пришла, а на самодеятельность его порученец не рискнул.

И где же героин? Если б тайник оказался в «праворульке», все бы стало на свои места: Скрепер желал увезти товар подальше от места его розыска. Но героина в маленькой голубой «Хонде Лего» не было: Владимир имел большой опыт подобных поисков, и если бы груз действительно имелся, он был бы найден.

Мысли Али переключились на Владимира. Им тоже не следовало рисковать попусту, слишком ценный кадр. Никаких кавказских корней, чистый славянин. К исламу пришел самостоятельно. Ну, или почти самостоятельно: просидев после первой чеченской в земляной яме месяца два, сменил не только веру, но и имя, оставшись Владимиром лишь по документам и для «командировок» в Россию.

Зато потом быстро освоился: еще через два месяца уже расстреливал своих бывших однополчан. Так что обратного хода ему теперь нет.

Так где же все-таки Скрепер? Или, что еще более важно — Скрепер-то теперь вряд ли насовсем потеряется, — где сейчас товар и деньги? Ответ здесь один: куда едет Скрепов, там и товар, и деньги.

А значит, по дороге его брать нельзя. Его надо брать только у пункта назначения. Либо обнаружив тайник с деньгами и героином.

Впрочем, тогда можно и не брать: Али аж глаза прикрыл, представив, как он будет убивать Скрепера.

Равиль Фаткуллин служил в милиции уже более десяти лет. А все оставался старшим лейтенантом. Не то чтобы это его слишком волновало: семейное денежное довольствие складывалось вовсе не из доплат за звездочки. Но все-таки неприятно.

Сначала мешало отсутствие полного среднего — вообще рядовым был, хоть и не пацаном пришел, и то взяли лишь по личному распоряжению полковника-односельчанина. Потом, доучившись до аттестата, стал сержантом.

А через десять лет — снова учиться: какому-то умнику пришла в голову мысль, что следить за порядком на дороге можно как минимум со среднеспециальным…

Ладно, окончил заочный техникум, не столь это и сложно оказалось. Так новые препоны начали ставить. Об обязательном высшем образовании только поговорили. А вот про обязательную командировку в мятежную Чечню даже не намекали, а прямым текстом шпарили.

Не хочешь в Чечню — не жди новых звездочек.

Он и не ждал.

А в Чечню все-таки поехал. Пришел новый начальник. Старый — тот самый полковник-односельчанин — что-то там неудачно провернул и отправился на заслуженный отдых. А у нового начальника, видать, свои односельчане.

Вопрос был поставлен ребром, и Равиль отправился наводить конституционный порядок.

Конечно, как умный человек, подгадал на зимний период. Зимой там всякая мятежная деятельность затихает: в горах особо не разгуляешься, а леса сбрасывают листву.

Нет, там, конечно, было несладко. А по ночам так вообще страшновато. Но ничего ужасного, к счастью, не произошло. Более того, на чеченских дорогах, как и на всех прочих российских дорогах, как оказалось, можно потихоньку зарабатывать.

Там даже легче: вряд ли кто станет звонить по телефону доверия, жалуясь на старлея, желающего поиметь свой маленький бакшиш.

Ведь главное в нашем деле, учил Равиль своего юного племяша Нияза, не зарываться. И ты — на дороге, и шофер — на дороге.

Поговори с ним весело, покажи ему, что он не прав, а он всегда не прав, чего-нибудь да противоправное найдется. И дай возможность не усугублять конфликт, а тихо и не очень дорого его загасить. И все расходятся довольные!

Вот и сейчас Равиль хоть и не стоял как столб у дорожного полотна, однако внимательно следил за всем, что на нем происходит.

Нияз, поскольку молодой, суетился с прибором — «Барьер-2» только забрали из ремонта, и пока работает хорошо.

Вон уже бежит, глаза как тарелки.

— Равиль (вот же пацан, какой на дороге он Равиль?), — у него 180!

Все правильно. Инспектор и без прибора видел, что джип «Лексус» несется как оглашенный. А Нияз все же глупее, чем дядька ожидал: не так уж много в их стороне белых 470-х «Лексусов»! Старлей даже на номера смотреть не стал. Вылезать с сиденья своей «девятки» и принимать стойку «смирно» тоже ни к чему — номера не синие, пусть им другие честь отдают. Но связываться с подобными парнями — избави бог, у них уже были такие ретивые.

Нет, Равиль знает свое место и не собирается нарушать сложившегося устойчивого равновесия.

Нияз обиженно притих — он старался, бежал с радаром!

А зачем бежать? Равиль так поставил свою бело-синюю «девятку», что, во-первых, она почти скрыта павильончиком редко действующей автобусной остановки, а во-вторых, его глазам видны практически все три километра гигантской черной дуги, которую выписывает в этом месте трасса Москва — Казань. Полтора километра справа, со стороны Москвы, где дорога идет не только с легким виражом, но и полого вверх. И полтора — слева: здесь из «достопримечательностей» — мост через довольно глубокий сухой овраг и опять же некрутой вираж, только вместо подъема спуск.

Короче — высоко сижу, далеко гляжу.

Машины идут негусто, так что народный телеграф — подмигивание фарами в предупреждение о гаишной засаде — срабатывает отнюдь не на сто процентов. Кстати, даже когда он срабатывает, Равиль не в обиде — это тоже в правилах честной игры. Не всегда же должен побеждать охотник!

Да и радар Равилю особо не нужен. Он своим выработанным за десятки лет чутьем определяет скорость автомобиля не хуже любого радара. И на большем расстоянии.

Вон, например, тот джипчик небольшой явно идет за 130. Очень хорошо, не будет права качать.

Вообще-то тут с обеих сторон знак «40» стоит, остался после давно закончившихся дорожных работ. Но Равиль не сволочь. Если кто даже за 60 идет, он, как правило, тормозить не станет. Чтоб народ не вскипал, ощущая слишком уж явную провокацию. А 130 — это хорошо, какая уж тут провокация.

Равиль, не суетясь, вылез из машины и, выйдя к трассе, взмахнул жезлом. Зеленая с перламутром «рав-4», взвизгнув тормозами, как норовистая лошадка, остановилась не сразу.

Ничего, Равиль подойдет.

За рулем — симпатичная шатенка. Лет ей, наверное, столько же, сколько его жене. Но выглядит несравнимо моложе и ухоженнее.

Конечно, ей же каждое утро в шесть не вставать, корову не доить. Да если б только корова в крестьянском дворе! Но жена не жалуется, ей, как и Равилю, в радость, когда к корове добавляется теленок, а к козам — козлята. Своя ноша не тянет.

Из машины дамочка не вышла, только стекло опустила до конца.

С такими дамочками тоже надо держать ухо востро. Может, на том «Лексусе» как раз ее муж или хахаль проехал. Перламутровая «тойотка» — вряд ли единственная машинка в семье.

Но и расползаться в холуйской улыбке не следует. В конце концов, это она нарушительница, а не он. Да и назад отыграть всегда возможно.

— Что ж так быстро едем, гражданочка? — укоряюще произнес он. О ее же здоровье заботится, разве не видно?

— Да задумалась, — честно призналась дама, протягивая документы.

Равиль проверил — все в порядке. Только в правах, как закладка, оказалась вложенной сотенная бумажка.

— Тут деньги, — на всякий случай сказал опытный старлей.

— Да? Это не мои, — удивилась автолюбительница, забирая права. «Сотка», придерживаемая не потерявшими ловкости пальцами гаишника, осталась в его ладони.

— Вы уж дальше поаккуратнее, — доброжелательно попросил старлей.

— Да уж постараюсь, — засмеялась женщина. — Дальше тоже ваши сидят?

— Наши везде работают, — аккуратно обошел слово «сидят» Равиль. — Стационарный пост в двадцати километрах, а машин больше нет, парни обедать поехали.

— Спасибо, — поблагодарила водительница и с места газанула. Еще через минуту она уже имела свои любимые 130.

— Ты понял, Нияз? — спросил племяша старлей. — Все остались довольны.

— Но так же не всегда получается, — пробурчал младший сержант. К своему седьмому дежурству он еще не вполне избавился от иллюзорного ощущения полновластного хозяина дороги.

— Не всегда, — согласился мудрый дядька.

Уже через пару минут жизнь преподнесла ситуацию, подтверждающую это.

Старый «Пассат»-универсал ехал в сторону Чебоксар не очень быстро, километров 70–75.

В другой бы раз мудрый Равиль его не тронул. Но сейчас обстоятельства складывались так, что старлей взялся за жезл.

Он, конечно, не копался в своем подсознании — почему. А если б покопался, то рациональных причин нашлось бы сразу несколько.

«Фольксваген», даже сильно подержанный, — это не «Жигули» и уж точно не «Запорожец». Его хозяин любит и умеет зарабатывать деньги. И стольник для него — совсем не безумная трата, обеда не лишит.

В то же время это и не «Лексус» — вряд ли из машины вылезет какое-нибудь большое, официальное или неофициальное, начальство. Дополнительным плюсом копающийся в старлейском подсознании исследователь отметил бы наличие у данного автомобиля удлиненного и объемистого кузова.

Может, это не так красиво, как гладкие линии седана или тем паче спортивного купе. Зато говорит о рациональном мышлении автовладельца.

А значит, хозяин такой машины быстро сообразит, что лучше отдать сотню на месте, чем потом долго и нудно оплачивать куда большие суммы: знак-то «40», несмотря на всю его абсурдность, никто не отменял!

И еще одна была причина, уже не имевшая отношения к оценке платежеспособности клиента. Просто за время чеченской командировки семья, несмотря на блокпостовские подработки, слегка поиздержалась: ведь все весенние полевые работы, которые обычно делали потомственные крестьяне Равиль с женой, в этот раз пришлось поручать чужим людям, и не забесплатно.

«Пассат» остановился сразу, и водитель, как и предыдущая дамочка, тоже не поторопился вылезти навстречу инспектору.

Равиля это насторожило. Может, знак не разглядел?

— Нарушаете, гражданин, — строго сказал он в раскрытое окно «Фольксвагена». — Знак видели?

— А вы его что, специально поставили? — взвинченно спросил водитель, нестарый еще мужик лет сорока. — Без него мало зарабатываете?

Вот это уже нехорошо. Никому конфликты не нужны. Но теперь отступать точно было нельзя, тем более что Нияз ловил каждое слово их неприязненного диалога.

— Давайте не будем это обсуждать, — сухо произнес Равиль, внимательно проверяя документы водителя. — Не я эти знаки ставил. — Все же старлей попытался на пару градусов спустить температуру дискуссии.

— Там два знака, — не унимался мужик. — Строительные работы и ограничение скорости. Строительных работ нет.

— А прекращения действия ограничения скорости есть?

Водитель зло промолчал. Конечно, Равилю не привыкать к конфликтам на дороге. И стремление к бесконфликтности вовсе не означает всепрощения.

— Обязательная страховка у вас есть? — вежливо поинтересовался он.

— И обязательная, и добровольная, — неприязненно ответил тот, протягивая прозрачную папочку-файл с документами. Равиль и их внимательно просмотрел. Он — профессионал, и в его послужном списке записана не одна благодарность за изъятые фальшивые права и разысканный угнанный автотранспорт.

— А как насчет аптечки?

— Есть.

Равиль, склонившись к окну и окинув взглядом салон, сам увидел, что аптечка есть.

— Техосмотр прошли?

— Пожалуйста! — Мужик, набычившись, достал из бардачка талон.

— А почему не на стекле?

— Для вас главное, чтобы я прошел техосмотр или чтоб талон был на стекле? — огрызнулся водитель.

— Главное — техосмотр, — спокойно согласился невозмутимый Равиль, возвращая документы. — А можно чуть стеклышко поднять? — мягко спросил он.

Водитель повиновался.

— Спасибо, можно опустить, — без тени раздражения произнес Равиль.

— Могу ехать? — подобрел водитель, решивший, что его аргументы приняты.

— Не можете, — ровным тоном ответил Равиль. — У вас тонировка стекла явно выше нормы. Придется изъять талон техосмотра. Но это не страшно, — тут же успокоил встревоженного водителя инспектор. — Заплатите штраф, обдерете пленку и получите талон обратно. А за превышение я вас наказывать не буду. Может, вы насчет знака и правы.

— Да вы что, инспектор? — взвился мужик. Но уже без того куража, с которым начинал дискуссию. — Сколько же мне мороки?

— Ну, это вы бросьте. — Теперь в голосе Равиля зазвучали ранее не применявшиеся жесткие нотки. — Это вам не знак забытый. Вы, когда стекла тонировали, точно знали, что не разрешено больше определенных процентов.

— Но все же ездят! — чуть не взвизгнул водитель.

— Ничего, и до них руки дойдут, — потерял интерес к теме инспектор. — Пойдемте в мою машину, я выпишу вам официальное постановление.

Победа была полной и чистой. Нияз с восхищением смотрел на дядьку, так легко и спокойно перевернувшего ситуацию. Мужик теперь сам нарывался дать денег, а Равиль отказывался, хоть и в мягкой форме. В итоге сумма выросла со 100 рублей до 300, причем мужик, усевшийся в свой длинный «Пассат», уехал жутко счастливый, что отделался от предстоящей маеты со стеклами, пленками, ментами и сберкассами.

— Понял, как надо?

— Ага, — радостно закивал племяш.

— Пошли перекусим. — За делами они забыли про еду.

Кушать сели не в машине, насквозь пропахшей бензином и службой, а за остановкой, в нескольких метрах от своего передвижного поста, прямо на взгорке, поросшем зеленой, не загаженной дорожной пылью травкой.

Машин шло мало, сказывался предстоящий выходной день. Заканчивали маршрут большегрузы-дальнобойщики, ехали к семьям экипажи легковушек.

И так славно было Равилю сидеть на теплой земле, на аккуратно подостланном полиэтиленчике и кушать из бутылки с широким горлом домашний козий кумыс и домашние же учпеч-моки — вкуснейшие пироги с мясом, луком, картошкой, а главное — с жениной любовью.

Равиль тепло подумал о своей супруге. Ничего, еще три часа — и он направит острый нос своей «девятки» в сторону дома, к деткам и жене. И там уже его ждет не перекус, а еда. А потом, после домашней работы, которая тоже не в тягость, его ждут и прочие, совсем еще не надоевшие радости.

— Смотри, Равиль! — с набитым ртом пробубнил племяш, показывая направо. Оттуда со стороны Москвы по большой дуге некрутого виража шел черный «Опель Омега», попыхивая на пологом подъеме сизоватым дизельным выхлопом.

— Молодец, — похвалил инспектор. Мозги у племяша все-таки есть. Машина из того же лакомого разряда. Но вставать было лень, а главное — если «Опель» и нарушал скоростной режим, то ненамного: наметанным глазом Равиль видел, что вряд ли его скорость была больше 60 километров в час. Специально же злить человека никогда не надо, это инспектор знал точно. Тем более с этими долбаными телефонами доверия. Ну его, пускай себе едет.

Минуты три со стороны Москвы машин вообще не было, даже для такого спокойного времени случай нечастый. Затем протащился, тяжело вздыхая и на такой некрутой горке, «КамАЗ» с огромным тентованным прицепом.

А вот за ним гнала машинка, которая требовала вмешательства со стороны органов правопорядка. «Шестерка» летела явно больше сотни, будто догоняя кого-то. И «КамАЗ» обогнала грязновато, заставив встречную машину правой «ногой» встать почти на обочину.

А главное — Равиль уже заканчивал свой нехитрый перекус и снова был в боевой готовности.

Племяш пошел к машине, зафиксировать показание радара, а инспектор, не торопясь, подошел к краю дороги и повелительно взмахнул жезлом.

«Шестерка» послушно остановилась и, пролетев по инерции вперед, вежливо сдала задним ходом, окончательно остановившись напротив их «девятки», только с другой стороны трассы. С водительского места сразу вылез невысокий улыбчивый мужчина лет тридцати. Равиль пошел ему навстречу, неторопливо переходя шоссе.

— Что-нибудь нарушил, командир? — заулыбался тот, протягивая инспектору бумажник с правами.

«Здесь проблем не будет», — понял Равиль и, не удостоив нарушителя ответом, лишь сообщив свое имя и место работы, углубился в изучение документов.

С бумагами все было чисто.

— Да видел я знак, командир, — нетерпеливо мялся водитель. — Просто тороплюсь очень. Давай сразу штраф уплачу, я же не спорю. — И протянул инспектору три сотенные бумажки.

Равиль легким движением сгреб их в карман и возвратил документы. Но машину не отпустил, а, движимый каким-то профессиональным чутьем, еще раз скользнул взглядом по «шестерке».

— Не в угоне, не бойся, — снова заулыбался водитель. — Хочешь, проверь по компьютеру. — Парень вроде был спокоен, да и чего волноваться — Равиль же деньги взял.

— А кто в машине? — спросил инспектор.

— Мой брат двоюродный, — снова улыбнулся тот. — Я за него ручаюсь.

Равиль понял, что его насторожило. В речи парня пробивался северокавказский акцент, которого он по полной программе наслушался во время недавней командировки.

Он снова подошел к открытому окну и заглянул внутрь.

Пассажира узнал сразу.

И тот понял, что узнан. Не понял кем. Но что узнан ментом — понял.

Именно этого парня задержали на блокпосту с гранатометом. Не он, Равиль, задержал. Бойцы-чеченцы из спецбатальона «Восток». При парне всего было много: и автомат, и одноразовый гранатомет «Муха», и упаковка ранее невиданных Равилем «хаттабычей» — слегка сплющенных боеприпасов к подствольному гранатомету, модернизированных «духами» для метания в качестве маленьких ручных гранат.

После задержания бандита должны были передать следователям. Как же он здесь оказался?

Равиль совсем растерялся — он же не крутой спецназовец. И что теперь делать?

Попытаться задержать? Смерть и ему, и племяшу. Отпустить? Тоже плохо.

Так и не придумал ничего инспектор.

Потому что раздались три выстрела, и все три пули попали в цель. Одна, ударившая в нагрудный жетон, правда, срикошетила и со звоном улетела в траву. Но это никак не спасло Равиля: оба других ранения — в голову и в шею — были смертельными.

Водитель «шестерки» прыгнул за руль и попытался включить двигатель. Горячий мотор завелся лишь через несколько секунд, показавшихся тому и стрелявшему из «стечкина» пассажиру вечностью. Но завелся.

Водитель дал газу, и «шестерка» рванула вперед.

Может, и ушли бы без потерь, если б не заминка на старте.

Однако Нияз уже был на середине шоссе, испуганный и оглушенный происшедшим, но с автоматом «АКСУ» в руках.

Теплый июльский воздух мгновенно наполнился оглушающим грохотом и пороховой вонью, по асфальту запрыгали, сверкая боками, латунные гильзы.

Из этого «коротышки» и опытные бойцы не очень любят стрелять. Из тридцати выпущенных пуль — полного рожка — лишь две нашли цель. Одна пробила тент трудяги «КамАЗа», которого во второй раз за последние пять минут обгоняла злосчастная «шестерка».

Вторая попала в затылок водителю уходившей легковушки.

Машина крутнулась, ударилась об колеса «КамАЗа» и отскочила влево. Перелетев встречку и чудом разминувшись со встречным «жигулем», обезумевший водитель которого нажал на тормоза и сигнал лишь после несостоявшегося лобового столкновения, «шестерка» ушла с дорожного полотна и, пробив низкое ограждение моста, ухнула вниз, в овраг.

Нияз пытался сменить пустой рожок, но руки не слушались. А потом и менять не стал: снизу, с того места, куда упала машина, сначала повалил черный дым и следом, почти сразу, сильно рвануло, — даже с дороги были видны языки пламени. Конечно, это сработал не бензин. Это сдетонировали боеприпасы и взрывчатка, которой было вдоволь в автомобиле.

В служебной «девятке» зашуршала рация. Парень должен был ответить и сообщить о бое. Но не мог сделать ни шагу — ноги стали какими-то пустыми и безжизненными.

Это было его седьмое дежурство.

И это был его дядя.

Али через раскрытое окно тоже услышал выстрелы, потом взрыв и, обернувшись, увидел дым и пламя. Марат уменьшил скорость, ожидая приказа.

— Поехали вперед, — бросил Али.

— А как же… — начал было Марат, но Али оборвал его:

— У нас другие дела.

И надолго замолчал.

Как это было некстати! Только, казалось, все стало налаживаться — и на тебе! И где взять других бойцов?

«Ладно, сначала надо найти Скрепера, а там видно будет», — подвел итог Али.

Глава 9

Автодорога Волга, 15 июля

Те же, коза и Татьяна Валериановна

Перед Казанью Ефим с Доком, как это частенько с ними бывало, подзадержались. Впрочем, никто и не волновался: мужики предупредили авангард по рации. Не сказали по просьбе Дока только причину.

А причина была максимально нестандартная, и началась она километров через сто после Чебоксар, недалеко от Цивильска.

Есть там такое симпатичное местечко, в котором, похоже, все граждане поголовно вяжут изделия из козьего пуха.

Береславский не раз гонял в Казань и уже знал дорожные достопримечательности. Вот и теперь он предложил Доку остановиться и прикупить тому действительно шикарных козьих носков.

Док пробурчал нечто суровое, но примирительное. Собственно, в этом и состояла цель предложения Ефима.

По большому счету, они и не ссорились, просто так вышло, что получасом раньше Береславский, которому изрядно поднадоел храп сзади, пусть даже и мелодичный, предложил Доку проснуться и пересесть на переднее сиденье. Тот с удовольствием согласился, о чем уже очень скоро сильно пожалел. Дело в том, что Ефим снова проявил чудеса гуманизма, теперь спасая неосторожную кошку, однако на этот раз не объездным маневром, а экстренным торможением.

В итоге кошка отделалась легким испугом.

А Док — тяжелым.

Впрочем, один лишь испуг он бы простил быстрее. Если бы, кроме испуга, не возникло легкой трещины на лобовом стекле и соответственно немалой шишки на лбу Дока, который снова забыл пристегнуться. У потерпевшего, к счастью, не наблюдалось ни сотрясения, ни особой боли — стекло попалось явно не лучшего качества.

Но конечно, Ефиму не надо было ржать после такого почти трагического события. Да разве в подобных случаях себе прикажешь? Это ж рефлекс.

И еще он вдруг некстати подумал, что в первый же ездовой день трещины появились на лобовых стеклах всех пяти машин. Но только у одной из них трещина пошла не снаружи, а изнутри, и причиной дефекта был не дорожный камень, а голова, отягощенная высшим образованием.

А что у Ефима на уме, то у него же и на языке. Причем сразу.

Короче, Док обиделся. Даже снова перелез на заднее сиденье и там затаился, скорбно сопя.

Поэтому козьи носки должны были вернуть чистую мужскую дружбу, столь коварно поруганную бесчувственным Береславским.

Местные бабушки не обманули ожидания миротворца Ефима. Носки были чудесны: нежные на ощупь, мягкие, легкие и — это чувствовалось даже в не прохладном чувашском июле — безмерно теплые. То, что надо для Дока, любителя зимних видов спорта.

— Просто супер! — фальшиво восхищался, подливая масло в огонь покупательского ажиотажа, Береславский. Ему-то было наплевать на качество любой спортивной одежды, потому что спортом Ефим не занимался никогда в жизни. Да и качество одежды вообще как жизненной категории его тоже не слишком интересовало.

Другое дело — Док. Он выбирал носки сурово и придирчиво, мял их между пальцев, растягивал и сжимал, смотрел на просвет и даже почему-то нюхал.

И так — на каждой остановке. Потому что, боясь пропустить истинную ценность, Док просил тормознуть около каждой из бабушек, стоявших вдоль дороги у нехитрого приспособления из палок, заменявшего им витрину.

Бабушки стояли через пятьдесят-сто метров друг от друга, и их было много.

Но Ефим не роптал, понимая, что, оборжав такую огроменную шишку на лбу товарища, теперь тоже должен чем-то пожертвовать.

Как известно, лучшее — враг хорошего. Вот почему Док, объехав, осмотрев и обнюхав все предложения, вынужден был теперь довольствоваться последней бабушкой: к предыдущим Ефим наотрез отказался возвращаться, так как еще в Москве поклялся страшной клятвой не разворачиваться до Владивостока.

Носки у нее были не хуже, но на 30 рублей дороже.

Док вовсе не был жадным человеком, однако такая ситуация в бизнесе всегда обидна.

— Бери, Док, — шептал ему на ухо, чтоб не «работать» на противоположную сторону, подключившийся к процессу торгов Береславский. — В конце концов, у нее пух с гарантией.

Гарантия стояла рядом в виде небольшой, но довольно пушистой серенькой козы. Бабка настойчиво предлагала Доку ее пощупать, чтобы сравнить ощущения с «носочными».

— Пощупай, Док! Когда еще представится! — горячо зашептал Ефим, с трудом подавляя новый, еще более неуместный приступ смеха. Док подозрительно на него глянул, и Береславскому еле удалось удержать серьезную мину.

— Ну, бабка, там же дешевле было! — уламывал он старушку. — Это несправедливо!

— А мне кушать надо? — сопротивлялась хитрая старуха, уже уловившая, что клиент к конкуренткам не вернется. — А Варьке кушать надо?

Но Док, впервые в жизни вошедший в негоциантский раж, был непреклонен. Он с возмущением отверг предложение Ефима внести тридцатку за удовольствие от присутствия.

Тогда у Береславского созрела иная идея.

— Слушай, бабуль, — предложил он, — ты где живешь?

— Вона, — указала вперед сморщенной рукой бабка. — Семь километров пилить нам с Варькой. В автобус-то с ней не содят!

— А если мы тебя с Варькой подвезем, скинешь тридцатку?

Бабка задумалась. Наконец ее морщинистое лицо озарилось улыбкой, и она хлопнула своей темной лапкой по протянутой ладони Береславского.

— Продано! — закончил торги Ефим.

— Я с козой не сяду! — сразу предупредил Док, пристегиваясь на заднем сиденье, и Береславский, чтобы подлизаться, начал устраивать козу на переднем.

После очередной бесплодной попытки — коза постоянно рвалась назад, к бабке, — Ефим укоряюще посмотрел на Дока. Сейчас они оба с удовольствием доплатили бы бабке тридцатку, но не выкинешь же за борт старуху!

— Я вперед не сяду! — отметая любые намеки, твердо заявил Док.

— Хорошо, давай вперед бабушку посадим, а козу дадим тебе.

— Себе возьми козу! — предложил оппонент.

— А носки чьи? — применил запрещенный прием Береславский, и Док сник. — Да ты не бойся, Док, — утешал его Ефим, безуспешно пытаясь пристегнуть козу. — Тут всего-то семь километров! Через семь минут останешься без козы. Даже скучать будешь, — не удержался он, но вовремя остановился, не стал развивать тему дальше.

В машине установился относительный покой, нарушаемый лишь блеянием козы, постоянно пытавшейся перескочить вперед, к хозяйке. Док, преодолев отвращение, которое вызывало в нем это не вполне чистое животное, был вынужден обхватить ее двумя руками.

— Так держать, Док! — неуместно пошутил Ефим, уже не в силах блюсти требуемую политкорректность. Док бросил на шутника испепеляющий взгляд, но стальной зажим не ослабил, а даже, наоборот, усилил, ибо перспектива носящейся по салону «Нивы» козы его тоже на радовала.

— Во-о-он мой домик! — возликовала старушка, показывая на покосившуюся хибарку в два окошка. — Ой, спасибо вам, милочки мои!

— Сейчас прямо до дома доставим, — раздобрился Ефим, увидев, что разворачиваться не придется: единственная улочка крохотной деревушки тянулась параллельно трассе.

Правда, на съезде с шоссе была здоровенная выбоина. И хотя «Нива» преодолела ее безукоризненно — вездеход все-таки, — тряхнуло пассажиров изрядно.

Возможно, именно это стало причиной насторожившего поначалу Ефима звука. Уж не радиатор ли он пробил? Но нет, текло явно внутри салона.

— Она меня обоссала! — страдальчески, в лучших традициях шекспировского театра, воскликнул Док.

Этого Береславский уже не смог выдержать, захлебнувшись-таки в нервическом хохоте. Что, как часто с ним бывает, обошлось ему дорого.

Док, конечно, простил насмешника — хотя в чем тут вина Ефима? Струю-то пустил не он, а животное, и то без всякого злого умысла.

Простил, но не бесплатно. Именно Ефим выгребал совком то, что выдала из себя коза помимо струи.

Бабка пыталась помочь, но Береславский понимал, что, не вычисти он авгиевы конюшни саморучно, не будет ему прощения от злопамятного Дока.

В итоге бабка ушла счастливая, с бутылкой дорогого испанского портвейна, подаренного Ефимом. (К счастью, она не знала его цены, в разы превышающей стоимость всех проданных ею за неделю носков. Иначе бы не притронулась к живительному напитку, а Ефиму почему-то хотелось, чтоб бабка, усевшись под своими покосившимися окошками, его попробовала.)

Круглые и почти сухие Варькины какашки тоже убрались легко, чего не скажешь о запахе. Уж и окошки открытыми держали, и Ефим разрешил Доку закурить (!), а все равно, когда подъехали к мойке, грубый, но честный парень-мойщик сразу их спросил:

— У вас тут что, козы срали?

Ну что тут скажешь…

Зато к Казани подъезжали в чистой машине и с замечательными носками, правда, здорово отстав от лидирующей четверки — они уже въехали в город. Впрочем, сценария это не нарушало: торжественный прием путешественников местными рекламистами намечался на завтрашнее утро.

Вот тут и попался им здоровенный дизельный «Рено», легко тянувший за собой тяжелую длинную фуру. Машина, конечно, красивая и не столь часто встречающаяся на дорогах. Но привлекла она их внимание тем, что ни с того ни с сего вдруг довольно резко вильнула, а потом и вовсе дала по тормозам.

Пока Ефим с Доком к ней подъехали, из высокой кабины спрыгнула женщина. Без сумки, но с зачехленной гитарой. Сумка вылетела следом.

У девушки — все-таки, судя по возрасту, правильнее было назвать ее так — был сердитый вид, сопровождаемый легким беспорядком в одежде.

Ефим тормознул: ему всегда не нравилось, когда в его присутствии обижали представительниц слабого пола. Док тоже мгновенно выскочил из машины.

«Рено» тем временем, обдав всех троих сизым выхлопом, резко тронулся дальше.

— И вам врезать? — сурово спросила девица, держа гитару за гриф. По ее лицу было видно, что ради такого случая инструмент она жалеть не станет.

— Вообще-то мы вас спасать вылезли, — скромно сообщил даме Береславский.

— Спасибо, не надо, — ответила та, безуспешно пытаясь запахнуть блузку: верхняя пуговка была в ее конструкции не предусмотрена изначально, а следующая, видимо, потерялась в предшествовавшей борьбе полов. Лет женщине было либо до тридцати, либо очень немного за тридцать. Не красавица, но понять мотивацию водителя «Рено» было можно. — Я сама себя спасу, — остывая от поединка, сказала незнакомка.

— Уже поняли, — вежливо ответил Ефим. — Может, до Казани подвезти?

— Подвезите, — разрешила дама. — Только я после этого ничем не буду вам обязана?

— Ничем, уважаемая, — начиная терять терпение, но тем не менее пока галантно ответил Береславский. — Когда девушки целят в меня гитарой, я временно становлюсь абсолютно бесполым.

— Тогда поехали, — успокоенно согласилась их новая попутчица.

В машине она озабоченно повела носом:

— Чем это пахнет?

— Что вы, это уже не пахнет, — успокоил ее Ефим, но рассказывать все предшествовавшие перипетии не стал. — А вы откуда? — Он перевел разговор на менее острую тему.

— Из Нижнего.

— И куда? — вступил в беседу враз посвежевший Док.

— В Пермь. — И, понимая, что про инструмент все равно придется рассказывать, объяснила: — Там послезавтра конкурс самодеятельной песни. Я участвую.

— А поезда в Пермь не ходят? — поинтересовался Береславский.

— А вы знаете, какая зарплата у воспитательницы детского сада? — вопросом на вопрос ответила пассажирка.

— Нет, — честно сознался Ефим. — Но боюсь, цена путешествия автостопом может вам тоже не понравиться.

— Я теперь тоже боюсь, — честно созналась та.

— Меня, кстати, Ефим зовут, — вспомнил наконец Береславский. — А его — Док.

— Михаил Георгиевич, — строго поправил Док.

— А меня — Татьяна Валериановна, — сообщила девушка.

— Валерьевна? — переспросил не расслышавший с заднего сиденья Док.

— Валериановна, — поправила она его. — Татьяна Валериановна Смагина.

— А может, лучше без отчеств? — спросил Ефим.

— Нет уж, лучше с отчествами.

Некоторое время ехали молча. Уже на мост въехали через Волгу. Он — огромный, идет и над водой, и над островами.

— А жить-то парень будет? — вдруг спросил Ефим.

Удивительно, но Татьяна Валериановна в отличие от Дока поняла вопрос сразу.

— Не сдохнет. Надо было еще сильнее врезать. Я же ему сразу сказала, что поеду, если без приставаний.

— А он?

— Сказал — согласен. А сам вон мне пуговицу оторвал, придурок.

Опять помолчали, летя по длинной и широкой окружной казанской трассе. И снова молчание нарушил Ефим — что-то его заинтересовало в девице:

— А в Пермь — за славой или за удовольствием?

— За удовольствием.

— А вдруг победите? Славы не избежать.

— Переживу. Я работу менять пока не собираюсь.

— Почему же? Сами говорите, зарплата не ахти.

— Мне дети нравятся, — совершенно серьезно призналась Татьяна Валериановна. — Они такие все хорошие! И девочки, и мальчики. Куда потом что девается?

— Что-то вы сами себе противоречите: зачем возиться с малышами, да еще за символические деньги, если потом все равно все куда-то девается?

— Цель — ничто, движение — все, — спокойно отбилась Татьяна Валериановна.

Ефим потрясенно замолчал. Вот уж чего он не ожидал, так это цитирования воспитательницей детского сада лидеров ревизионизма. Но застарелая нелюбовь к феминисткам просто-таки жгла его недобрую душу.

— А правда, что все мужики — сволочи?

И снова нестандартный ответ:

— Не знаю. Те, что мне попадались, так даже хуже.

До гостиницы доехали уже в полном молчании.

Машину припарковали к четырем другим — вечером их отгонят на станцию техпомощи для осмотра, потом — на охраняемую стоянку, где они простоят до утра.

Надо бы выходить, но неприятно как-то идти в отель, зная, что их попутчице ночевать негде.

— Где вы ночевать собираетесь? — наконец спросил Ефим.

— Не знаю пока. Но не пропаду, не переживайте. Спасибо, что подвезли.

— Может, у меня остановитесь? — По условиям договора номер Ефима был двухкомнатный, в одной комнате, спальной, была кровать, в другой — диван.

— Вы же не любите, когда вас бьют гитарой.

— Но я вас и пальцем трогать не собираюсь! — возмутился Ефим.

— А чем собираетесь? — скромно спросила воспитательница детского сада.

— Хотите, я вас в ванной устрою? — вдруг успокоился Береславский. — Она изнутри закрывается. Да еще гитара с вами. Ударный инструмент.

— Нет, — отказалась Татьяна Валериановна. — Если и впрямь хотите помочь, дайте мне в вашей «Ниве» переночевать. Сами сказали, она на охраняемой стоянке будет.

— Вы мне не доверяете, а я вам должен доверять? А может, вы руль сопрете? Или тахометр?

— О, тахометр! — сладострастно сощурилась девица. — Не, не сопру. Я вам гитару в залог оставлю. Она действительно дорогая. Не сопрете?

— Не сопру, — пообещал Ефим. Вот ведь чокнутая девка.

На том и порешили.

Поздно вечером, сбежав со всех увеселений (а хозяева постарались — столичных коллег встречали по высшему классу) и даже от замиренного Дока, Ефим прокрался к охраняемой стоянке.

Он показал охраннику удостоверение и ключ от «Нивы», после чего пошел к машине. Открыл дверь и чуть не умер от возмущенного вопля разбуженной Татьяны Валериановны.

Самое смешное, что она его сейчас вовсе не интересовала. Более того, он про нее просто забыл.

Поэтому от испуга он тоже заорал, и это было убедительно.

На вопли подошел охранник, но, удостоверившись, что все в порядке, вернулся в будку.

— Чего вам надо? — еще недоверчиво спросила воспитательница детского сада.

— Уж точно не вас, — вежливо ответил Ефим. — Не могли бы вы десять минут где-нибудь погулять?

— А если я просто посижу?

— Если просто, то посидите, — не стал выпендриваться Береславский. Он достал тайком прикупленный «Набор юного алхимика» и склонился над раскрытой задней правой дверью.

Наконец-то он занялся тем, что занимало его весь день, причем свой интерес Ефим был вынужден тщательно скрывать даже от Дока.

Он провел пальцами по внутренней поверхности двери. Так и есть. Сквозные отверстия.

Затем исследовал внешнюю сторону дверей. И вновь нащупал две дырки, сантиметрах в десяти друг от друга, заклеенные виниловой пленкой, которой были выполнены все надписи на бортах.

Вот ведь загадки!

Ефим еще раз ощупал дверь снаружи. Выходные отверстия были явно обработаны, но грубо, на скорую руку. Если бы у ремонтника было время, ему проще было бы сменить дверь целиком.

Однако самое неприятное открытие заключалось не в этом. Металл по окружности был выдавлен наружу, это было очевидно, несмотря на обработку. А значит, стреляли из машины. Или пробили ее насквозь?

Но тогда с левой стороны тоже должны быть дырки.

Версия показалась Береславскому маловероятной, однако, чтобы не оставалось сомнений, он внимательнейшим образом ощупал и левый бок «Нивы». Причем не только заднюю дверцу, но и все другие области, куда могли бы попасть пули, чтобы с учетом скорости движения автомобиля или рикошета выйти там, где потом действительно вышли.

Затем принялся за коврики.

Они были приклеены к полу мощным двусторонним монтажным скотчем. Таким коврики не приклеивают. Таким приклеивают зеркала к стенам, а если говорить про автомобили — то накапотные спойлеры. Да и зачем вообще приклеивать коврики к полу?

Только для того, чтобы хотя бы на некоторое время скрыть что-то неприятное!

Вот же чертовщина!

Но впереди оставалась главная часть его изысканий.

Коврики были сняты и щепочкой взяты пробы из зоны сочленения пола и порога. Капля перекиси водорода дала характерное пузырение. Еще один препарат тоже дал положительный результат, равно как и подсвечивание ультрафиолетовым фонариком — вообще-то Ефим держал его для проверки денежных знаков, но сейчас он пригодился в другом ключе.

Сомнений не оставалось. Похоже, в их с Доком «Ниве», бесплатному появлению которой он так радовался, кого-то конкретно грохнули. Подарок оказался с привидениями.

Это следовало не спеша обдумать.

Он поднялся с колен и, тяжело пыхтя — красивый живот так просто не дается, — принялся размышлять.

— И чего там нашли? — неожиданно прозвучал вопрос. А он опять забыл про Татьяну Валериановну!

— Грохнули кого-то в этой машинке, — непонятно почему откровенно ответил Ефим.

— Вы с Доком? — спокойно поинтересовалась девушка.

— Если б я с Доком, разве б я здесь на коленках лазил? — укоряюще спросил он.

— Логично, — согласилась г-жа Смагина. — А тогда кто?

— А если б я знал, — честно ответил Береславский.

Тем временем стемнело. Надо было возвращаться в гостиницу.

Ефим повернулся было к выходу, но уходить, оставляя девушку ночевать в машине, для нормального мужика все же было стремно. Он снова вернулся и постучал в уже закрытую дверь.

Осторожная девушка на этот раз открыла сразу.

— Слушай, я так не могу, — честно признался он ей. — Пошли в гостиницу. Мне там в кровати спать, когда ты здесь — это как при голодном ребенке в одну харю кушать.

— Пошли. — Осторожная девушка на этот раз согласилась сразу. — Но без приставаний, как договорились.

— Ладно, — обрадовался Ефим. И совесть чиста, и первый десяток девушкиных «нет», по его богатому личному опыту, тоже еще ничего не означает.

С диваном в первой комнате случился облом.

— Где мой диван? — с пристрастием допрашивал Ефим флегматичного портье — ведь он уже был в своем номере и видел этот диван собственными глазами. Большой такой красный диван.

— А ваши и забрали, — невозмутимо ответил гостиничный сиделец. — Сказали, вам все равно не понадобится, а у них оргия будет.

— Что у них будет?

— Оргия, — твердо ответил портье. Что-что, а память его пока не подводила.

Возвращаясь, все думал, как объяснить ситуацию с диваном Татьяне Валериановне. Но все оказалось гораздо проще.

Она уже лежала под одеялом в широченной кровати, отгородившись гитарой от ее второй половины. Видимо, на стоянке ей спать все-таки не понравилось.

— Гитара — для понижения либидо? — повеселел Береславский.

— Именно, — спокойно подтвердила воспитательница.

Береславский выключил свет и тут вспомнил, что еще не пообщался с Василием, командиром первого экипажа и ответственным за казанские мероприятия. Он еще вполне мог позвонить.

А поскольку в планы Ефима Аркадьевича не входило дважды раздеваться и одеваться — была бы его воля, он бы вообще никогда не делал ненужных повторяющихся работ, — Береславский снял только брюки. И то лишь потому, что еще не потерял надежду на благожелательный отклик мужененавистнической Татьяны Валериановны.

Устроившись на своей, загитарной, половине, прислушался к ровному дыханию прелестницы. Однако взаимных амурных токов не ощутил абсолютно.

На всякий случай — скорее для очистки совести, чтобы не обидно было потом вспоминать, — осторожно взял Татьяну Валериановну за пальцы левой руки.

— Гитара, — сонно, но грозно заявила Татьяна Валериановна. Ефим отпустил пальцы.

Ему уже тоже больше хотелось спать, чем приставать к женщинам, тем более — таким своеобразным способом. Но он еще успел подвести краткие итоги дня:

— первый отрезок маршрута пройден;

— поход ему нравится;

— в его машине недавно был труп;

— он спит в одной кровати с симпатичной молодой теткой, с которой познакомился три часа назад.

Ну что ж. Начало было многообещающим…

Глава 10

Казань — Пермь, 17 июля

В России ездят по дороге, а не по карте

Рассказывает Док

Вчера был день удивительных открытий.

Например, впервые я совершенно точно узнал, почему ветровое стекло многие именуют лобовым. И опять-таки впервые — в моей не столь уж короткой жизни — меня обоссала коза.

Учитывая, что все вышеназванное было связано с одним и тем же лицом — разлюбезным Ефимом Аркадьевичем, — мне следует быть более осторожным в общении с этим неординарным человеком.

Но и сегодня он продолжает меня удивлять.

Начиная практически с самого утра.

Я — ранняя пташка и уже в восемь часов по местному времени, как и сказано в моей действующей на время пробега должностной инструкции, принес г-ну Береславскому утренние витамины прямо в номер. Конечно, в инструкции сказано лишь о том, что обязан выдать, а не приносить лично. Но это не было подхалимажем, мне вообще несвойственным, а только доказательством того, что, несмотря на все происки, он мне все-таки симпатичен.

И что же? Я обнаружил незапертую дверь!

По моему гостиничному опыту — более чем неправильно.

Я постучал дважды, но ответа не услышал.

Забеспокоившись — а неспокойно мне стало с момента обнаружения странных дырок в машине; эту загадку еще только предстоит разгадывать, — я толкнул дверь. Первая комната была пустой, хотя вчера я сам видел в ней бордовый диван.

Зато во второй комнате на большой супружеской кровати мирно почивали два разнополых голубка. Причем голубка была полуобнажена, видать, из-за жары в номере. И из-под сброшенного края голубого одеяла выглядывала не только роскошная грудь, но даже изрядный кусок весьма соблазнительного живота.

Голубок тоже спал на спине, прикрыв почему-то рот левой рукой. Наверное, чтобы сдержать крик восхищения, проснувшись. Интересно, что спал он без брюк, что неудивительно, зато в рубашке, галстуке и очках. Ну, очки — понятно: зрелище стоило детального рассмотрения. А зачем ему остальное, надо будет потом спросить. Может, стоит, судя по результатам, перенять опыт.

Да, забыл сказать. Между голубками лежала здоровенная акустическая гитара в мягком замшевом чехле. Неужто они еще и фетишисты?

Я не стал будить сладкую парочку, а тихо вышел на улицу.

Машины уже подогнали к гостинице, и механик Саша, как гроссмейстер на сеансе одновременной игры, ходил сразу перед пятью «Нивами» с открытыми капотами. Ему помогали два водителя — в команде, кроме «многостаночников» типа Ефима, были и «чистые» шоферы.

Вот им я вручил витамины с не омраченным ничем теплым чувством. Эти бы меня точно об «лобовуху» не били и козу щупать не заставляли.

— Док, а витамины в половой жизни помогают? — деловито спросил Петька, классный водитель второго экипажа. — Если да, то мне добавку.

— Еще как! — подтвердил я, удваивая порцию, хоть и не очень понимая, какая ему еще помощь в половой жизни нужна. Насколько я знаю, он успевал познавать эту самую жизнь даже на коротких промежуточных остановках.

Именно этот боец полового фронта ввел в обиход внутренний секс-жаргон: взаимодействие полов именовалось в нем футбольным матчем, а число соитий обозначалось в виде счета. Вчера у Пети было 2:0 уже к восьми часам вечера.

Кстати, надо будет у него наедине спросить: а что мог бы означать счет 1:1? Или, не дай бог, 1:7, как недавно у нашей футбольной сборной?

Потом зашел, вручил витамины Василию, шефу первого экипажа. Тоже уважаю. И не за то, что у него, по слухам, огромная рекламная контора, а за спокойствие и беспонтовую уверенность.

Остальные подтянулись сами — от витаминов не отказывался никто, кроме проснувшегося Ефима.

В ответ на протянутую руку с красными капсулами он мрачно произнес: «Мы бодры, веселы» — и удалился в сторону ресторана. Впрочем, после завтрака с ним уже было можно как-то разговаривать.

Его — или нашу? — девушку я утром так и не видел.

Али спал прямо в машине, припаркованной недалеко от стационарного поста ДПС, — так спокойнее, да и ночевать здесь останавливались многие транзитники.

Надежной квартиры в Казани у них больше не было, а сообщники были такие, что года три назад он и не взглянул бы в их сторону. Сегодня же приходилось работать с любым человеческим материалом.

Тем более было жалко бойцов, погибших вчера за Чебоксарами.

Нет, не Тимура и Шамиля — их души сейчас уже в раю, а их руки обнимают обольстительных гурий, — а двух надежных бойцов, прошедших огонь и воду, и на которых можно было положиться, как на себя.

Солнце залезло в салон и теплыми лучами поползло по лицу. Марат рядом еще спал.

Али вдруг задумался.

Таких, как они, становится все меньше. И все больше тех, кто воюет ради денег и власти. А часто — ради полюбившегося вкуса крови и вседозволенности, за которые в обычной жизни навсегда сажают в железную клетку, а на священной войне называют подвигом веры.

Сам Али спокойно относится и к деньгам, и к власти. Они ему не нужны. Ему нужно совсем другое: показать этим глупым, ничего не понимающим людишкам истинный путь спасения души. И ради этого он готов не жалеть ни чужие жизни, ни свою. Он даже горд тем, что его первенец, Руслан, погиб в этом чудовищном сражении цивилизаций: доживающей свой век иудохристианской и набирающей силу и мощь — исламской.

На мгновение он представил сияющие глаза Руслана, когда отец подбрасывал того, маленького, под самый потолок их тихой квартирки в Грозном.

Стало так больно, что даже железный Али счел за лучшее сменить тему размышлений. Но мысли не слушались, возвращаясь к самому тревожащему.

Еще пятнадцать лет назад он был обычным рабочим парнем, только начавшим свой трудовой путь. И путь был понятен и ясен: его отец всю жизнь проработал на нефтепромыслах, и его сын тоже пойдет туда.

В планах был институт, надо только заработать на квартирку, потому как жена уже намечалась — они дружили с восьмого класса.

Жизнь текла тихо-мирно. Али видел, конечно, несправедливости и несоответствия застойного социализма. Те же квартирки получали в первую очередь вовсе не гегемоны-пролетарии, а представители тейпа, к которому принадлежали руководители республики. Точно так же распределялись должности и иные блага.

Все думали только о деньгах, квартирах и машинах. Да и сам Али тогда был таким же.

Но, слава Аллаху, нашлись и другие, более заботящиеся о людских душах.

Они, невзирая на гонения, несли святую правду в эту прожженную корыстью жизнь. И Али мгновенно понял эту правду.

А далее была долгая-долгая война. И никто не упрекнет Али в том, что он хоть раз хотел спрятаться или отдохнуть от нее.

Он много потерял: под бомбами погибли жена и двое младших детей. Были убиты два брата, правда, один из них продался гяурам и стал для правого дела опаснее русских. Али был в курсе планов насчет своего падшего брата — он даже по-прежнему любил его, — но если брат пошел против Аллаха, пусть будет так, как хочет Аллах.

Даже отец не понимает Али. Даже он говорит какие-то глупые и жалкие вещи о бесконечности насилия, о бессмысленности войны. Она вовсе не бессмысленна! Тот же Беслан всколыхнул всех, люди задумались о том, про что не думали вовсе! Вот она, война. Не где-нибудь в горах, а в ваших собственных квартирах.

Так что молодец Басаев, что пошел на эту акцию.

Конечно, к движению присоединились авантюристы и бандиты. Но пока они работают против русских и их приспешников — они свои. Враг врага — друг. А потом, после победы, разберемся. Жаль только, что до победы Али скорее всего не дожить. Он знает это и не делает из этого знания трагедии.

Али неловко повернулся, и тело под повязками пронзила боль. Надо бы не меньше месяца отлежаться. Но где сейчас его взять, этот месяц?

Все планы нарушил дьявол Скрепер! Ради своей наживы забрал у бойцов Аллаха огромные деньги, а нескольких из них лишил жизни. Али не сомневался, что в итоге справедливость восторжествует. Но ведь Всевышний ждет от него максимально эффективной работы!

Так где же Скрепер прячет то, что ему удалось схватить?

И тут его осенило!

Как же все просто! Спасибо Аллаху, надоумил наконец.

Он же сам читал справку о движении средств и имущества компании Скрепера. Там было много странных сделок, понятных только при сверхбыстрой ликвидации фирмы. Например, одна из его машин была отдана якобы бесплатно для какого-то идиотского пробега через всю страну. Бесплатно! Это Скрепер-то, друга старого, как выяснилось, грохнувший, чтоб удвоить прибыль! И отдал машину за так?

Как же все оказалось просто!

Вот в чем разгадка! На проклятую сделку, кончившуюся гибелью Руслана, эти твари приезжали на «Ниве». И в пробег отдали тоже «Ниву» — Али видел опись так явственно, как будто бумага и сейчас была перед его глазами.

Так что не зря синяя «Лого» Скрепера постоянно крутилась около раскрашенных машин — ему ведь об этом сообщали, просто тогда Али не придал этому значения.

А значит, скорее всего товар — в машине. В одной из машин. Точнее, в одной из пяти.

Али вдруг некстати вспомнил, как еще в той, неправедной жизни читал взахлеб роман об одном веселом авантюристе. Тот на пару с бездарным помощником искал деньги, спрятанные в стульях. Стульев было двенадцать, и кладоискателям не повезло.

Сейчас Али на такое ерундовое чтение время тратить бы не стал. Тем более что оба автора этой белиберды оказались подлыми сионистами — в то беззаботное время вопрос вероисповедания авторов его еще не интересовал. Но аналогия прослеживалась, только вместо 12 здесь фигурировала цифра 5.

А значит, первая задача — выяснить, какая из машин предоставлена организаторам пробега бывшей компанией Скрепера.

Рассуждая дальше, становится ясно, что Скрепер будет ее постоянно сопровождать — эта гиена не бросит без присмотра порошка на два миллиона баксов.

Теперь, когда ходы врага поняты, остается только изъять товар по пути. Но где, в каком месте это сделать?

Ведь страна гяуров такая большая. И куда — руками любителей даровых авто — везет Скрепер героин? Вряд ли до самого Владивостока. Очень вряд ли.

Да, и нужно будет постараться прихлопнуть обеих пчел сразу: Скрепера — с деньгами (они почти наверняка у него с собой, раз решил «завязать» с московским бизнесом) и машину — с порошком. А еще — с кровью Руслана, ни на минуту не забывал Али.

Когда деньги и товар будут изъяты, Скрепер заплатит за все.

Али еще не придумал, как это произойдет. Но гяур пожалеет о том, что он вообще появился на этом свете.

Али успокоенно прикрыл глаза и постарался на время расслабиться…

Рассказывает Док (продолжение)

Неожиданно для меня эти люди в девять ноль-ноль действительно выехали из гостиницы.

Даже Ефим Аркадьевич.

Но направились вовсе не в следующий по маршруту город Пермь, а в уже покоренный путешественниками город Казань.

Больше часа мотались по столице Татарии весьма странным кортежем. Впереди и сзади — машины ГАИ, причем по довольной роже Береславского было видно, что ему в кайф, когда его всегдашние обидчики выступают в качестве его же сервисменов.

Правда, вскоре он погрустнел. Мне тоже не понравилось, как наш «конвой» грубо сгонял встречных на обочину: вряд ли обруганные по громкоговорителю казанцы смотрели нам вслед с симпатией.

А посмотреть было на что.

Первым после милицейской «девятки» шел кабриолет, в котором во весь рост стояли два раскрашенных гражданина и что-то громко орали в рупоры. Слов было не понять, но эти вопли в отличие от милицейских действительно вызывали улыбки горожан.

Покатушки закончились во Дворце культуры химиков, где приезжие провели какие-то «круглые столы» и мастер-классы для местных специалистов.

Я от нечего делать пошел послушать Ефим Аркадьича.

Как ни странно, его речь мне понравилась. В части гуманитарной он говорил весело и приводил кучу смешных примеров, но меня, старого скептика, не впечатлил. Шутников и краснобаев я за свою карьеру повидал вдоволь.

А вот когда он начал технический обзор, я его даже слегка зауважал. Было ясно, что мужик разбирается. Я потом вспомнил: он еще до пробега на оргсобраниях говорил мне, что был инженером. Даже сказал — был хорошим инженером, причем каким-то извиняющимся тоном.

И народ оценил: не зевал, записывал, задавал вопросы.

Все это происходило примерно до часа дня, после чего машины тронулись от центра мимо городского района Юдино к окружной трассе, огибающей Казань.

Теперь можно было сказать, что первая точка маршрута пройдена успешно.

Или почти успешно. Потому Ефим Аркадьевич после своего выступления — остальные парни еще работали по секциям — решил повторить завтрак и остановился рядом с уличной кафешкой. Я тоже был не против пропустить по чашечке кофея.

А тут — видимо, они заранее договорились — появилась и пропавшая было Татьяна Валериановна.

Я взял кофе и бутерброд с ветчиной, госпожа Смагина — чаек и простой хлебушек. А Ефим Аркадьевич Береславский, остановившись перед витриной, заполненной исключительно аппетитными вещами, на пару минут впал в полнейший ступор.

В итоге, только взглянув на его поднос, я был вынужден решительно предупредить попутчика о недопустимости подобных пищевых злоупотреблений.

Но Береславский все равно злоупотребил, поделившись лишь малой частью своих припасов со мной и Татьяной Валериановной.

Я, кстати, есть не хотел, однако и смерти Ефима Аркадьевича, как человек, давший клятву Гиппократа, также допустить не мог. Поэтому пришлось включиться.

Девушка тоже сначала отказывалась, но, заметив мою красноречивую мимику, сжалилась над обжорой и слегка приложилась к одному из трех пирогов с мясом, каждый из которых способен был насытить средних размеров волка.

Эффект от второго завтрака проявился практически сразу. Еще ребята не закончили своих выступлений, как уважаемый директор «Беора» первый раз ненадолго покинул своих попутчиков.

Вернулся довольный. Но минут через двадцать снова ушел.

Я зажал его в уголок и накормил имодиумом, дав запить боржомчиком.

— Док, тебе тоже плохо? — с надеждой спросил Береславский, глотая капсулы и заглядывая мне в глаза.

— Я же столько не жрал, — развеял я его надежды.

Некоторое время он был в норме, но когда машины построились в походный ордер, сожранное снова дало о себе знать.

Он остановил машину. Я вышел за ним. Мне не хотелось отставать от коллектива, вчера уже попадали в приключения, вот так отстав.

Но на мое предложение потерпеть, пока подействует имодиум, Береславский ехидно — он еще и ехидничал! — поинтересовался, мол, не хватит ли уважаемому Доку вчерашнего эпизода с козой? К тому же, добавил Береславский, он — не коза. Он — гораздо крупнее.

Спорить с этим было трудно.

В итоге Ефим побежал в кинотеатр — и, понятное дело, не на сеанс, — а я по рации опять предупредил парней, что мы задерживаемся и догоним позже.

Наконец мы выехали на окружную трассу, которая, судя по карте — я был в роли штурмана, — плавно переходила в дорогу на Набережные Челны. По ней мы должны были проехать изрядное расстояние, после чего свернуть вверх, на север, на Ижевск.

Дорога была хорошая, Ефим ехал быстро, поэтому, когда он совершил жесткий вираж, круто сворачивая налево, Татьяна Валериановна едва не повторила мой вчерашний подвиг.

— Ты чего делаешь? Из живота в голову ударило? — деликатно, как медик, осведомился я.

— Кто из нас штурман? — ухмыльнулся Береславский.

— Я умею читать карты! — разозлился я.

— А я умею просто читать, — скромно заметил он.

— Да, на стрелке было написано «Пермь», — подтвердила глазастая — и грудастая (хотя к чему бы это я?) — воспитательница детского сада.

Еще раз просмотрев карту, я этого поворота на ней не нашел. По атласу нам предстояло еще очень долго ехать прямо.

Но уже через километр хорошей широкой дороги мы снова увидели большой указатель со словом «Пермь». Стрелка действительно показывала прямо.

Ну и ладно. Пусть будет так. Они, конечно, думают, что их штурман — идиот. Но идиот тот, кто составляет такие карты.

Через полчаса наша трасса из четырехполосной стала обычной двухполосной. А еще минут через сорок потеряла, как пишут в атласах, «улучшенное дорожное покрытие». Правда, указатели «Пермь» появляться не перестали.

Однако когда еще через час дорога стала терять и «неулучшенное» покрытие, я, как штурман, возроптал.

Мне в этой дороге не нравилось решительно все. Разбитый древний асфальт, узкие места, в которых со встречной непросто разминуться, и даже сильно выцветшие указатели «Пермь» перестали внушать мне хоть сколько-то доверия.

Настроение не поднимали маленькие деревушки, в которых из неказистых вывесок полностью исчез русский язык. Зато в одном из таких глухих местечек мы встретили огромный замок с исламской символикой и мечетями. Что это было — осталось тайной, потому что ни одной русской буквы поблизости не наблюдалось — только арабская вязь.

— Не нравится мне это, ребята, — снова попытался я поднять волнующую тему. С остальными парнями связи уже не было давно, мы с ними расстались на том, что никто никого ждать не будет и встретимся вечером в Перми.

— Что тебе не нравится, Док?

— Буквы нерусские.

— Ты что, против культурного самоопределения наций?

— Дорога не нравится, — гнул свое я. — Она еще уже стала.

— Вижу, что уже, — хоть здесь согласился Береславский, который к этому времени, видимо, расставшись со всем излишне съеденным, заметно повеселел. — Но я же тебе сказал: Береславский на маршруте не разворачивается.

А чтоб убедить меня, рассказал удивительно дурацкую историю про то, как он с дочкой-подростком добирался от авторынка на Рязанке до своей дачи на Щелковском шоссе. По прямой — километров 20. По кратчайшей дороге — 30–35.

Но он же никогда не разворачивается! Да еще с дочкой решили — дочка, видать, в папу — не смотреть в карту и не спрашивать дорогу. Ах да! Еще не проезжать по одному и тому же месту дважды. Из средств навигации — только бортовой компас.

— Нам повезло, что ни разу не попали в тупик, — с чувством досказал свою историю Ефим Аркадьевич. — В итоге мы уложились в двести километров!

Высшее по степени дебильности достижение! Нашел чем гордиться! Если он на тридцати километрах сделал крюка в семь раз больше, то когда же мы в Пермь приедем? Мой атлас не показывал и половины тех мест, что мы проезжали. Может, потому, что арабская транскрипция в нем предусмотрена не была.

Я ожидал найти соратника в Татьяне Валериановне, но, к огромному своему удивлению, вдруг понял, что она в нашем споре явно на его стороне. И история с ездой по компасу ей тоже, похоже, понравилась. Вот же странный народ бабы! Любят они ущербных, в том числе — и на голову.

Однако надо было что-то делать.

Дорога уже вообще потеряла асфальт, замененный вначале брусчаткой, а потом и просто наезженной колеей. Слава богу, в последнее время здесь не было дождей, и грунт был твердым.

А вскоре мы встретили еще один указатель «Пермь». Он был рукописным и выполненным из картона. И еще: он был последним.

Потому что здесь же кончалось и само шоссе. Точнее, упиралось в широченную темную реку, даже на взгляд — быструю и глубокую, причем никакого подобия моста в зоне досягаемости моего зрения не наблюдалось. Атлас сообщил нам, что это — река Вятка, а мостов и в самом деле здесь пока не построили.

— Ну что, вперед? — злорадно спросил я. — Мы же никогда не разворачиваемся!

Береславский сосредоточенно молчал, задумавшись так, что разве мозги не жужжали. Г-жа Смагина смотрела на него с жалостью, плавно перетекавшей в любовь. Не зря они спят в одной кровати!

— Зачем разворачиваться? — наконец непонятно у кого спросил он. — Поворачивать! Налево и направо — не запрещено.

Спорить было сложно: и налево, и направо вела такая же грунтовая дорога, как и та, по которой мы приехали. И налево, и направо не наблюдалось никаких признаков цивилизации.

А между тем вечерело.

— Ну, так куда? — поторопил я мыслителя, снова отключившегося от реальности.

— Дай атлас, — вместо ответа сказал он.

Я дал ему атлас.

Береславский внимательно исследовал страницу и, естественно, не нашел там ничего, чего бы ранее не увидел я. Придется-таки ему разворачиваться. И всем нам — доехать до Перми в лучшем случае к утру. А ему провести ночь за рулем. Чтоб в следующий раз не выпендривался.

— Решение принято, — наконец сказал он.

— Какое же? — поинтересовался я.

— Мы применим метод экспертных оценок, — сообщил он, решительно выходя из машины.

Экспертом оказалась бабка, которую он увидел раньше, чем мы с Татьяной. И — о ужас! — она вела рядом с собой козу! Я даже испугался, что это та же самая бабка. И та же самая коза.

Но материализм восторжествовал: та бабка и та коза остались километров на четыреста-пятьсот юго-западнее.

Бабулька оказалась толковой и все нам объяснила. Паром через Вятку от этой дороги больше не ходит.

Вообще не ходит. Никогда.

Если бы мы поехали влево, то ждали бы парома неделю — здесь роль парома исполняла самоходная баржа, и она уехала чиниться на завод. А вот если поедем направо, то ждать придется всего лишь до утра, потому что последний сегодняшний паром отойдет через пять минут.

Ефим поблагодарил разумную женщину и, прыгнув в машину, дал газу.

Все, похоже, складывалось печально.

Единственное, что меня радовало, так это то, что Береславский не предложил подвезти бабку.

— Как мы втроем здесь спать будем? — грустно размышлял я.

— Не боись, Док, — успокоил меня Ефим Аркадьевич. — Паром задержится.

— С чего ты взял?

— Паромы всегда задерживаются, — многозначительно «объяснил» он.

Самое обидное, что Смагина — на первый взгляд вовсе неглупая дама — смотрела на Береславского чуть ли не с восхищением!

В это сложно поверить, но паром задержался.

Когда мы прилетели к переправе (река здесь текла между двумя высокими и довольно крутыми берегами), посадка даже еще не началась — длинная вереница легковушек и грузовиков ждала, пока снизу двумя «КамАЗами» вытаскивали застрявший «Урал»-лесовоз — он перегораживал дорогу.

Еще и за нами успели встать с десяток машин. Последней, когда уже пошла посадка, подкатила маленькая голубая «Хонда».

Машинки тут были совсем другие, чем в Москве или даже в Казани: кроме этой «Хонды», я не увидел ни одной иномарки, но насчитал шесть вездеходов «УАЗов» и «козликов», и «буханок».

Зато люди оказались приветливыми: все нам объяснили. В том числе, что дороги с твердым покрытием после переправы не будет двадцать с лишним километров.

А потом будет, хотя точно никто не знал: все интересы собравшихся были сосредоточены по эту сторону реки.

А вот на пароме, когда шоферы выключили свои движки и бухтел только дизель баржи, я все Ефиму простил. Все и сразу.

Машины стояли рядком, и, хотя сидеть в них никто не запрещал, народ весь выполз на палубу. И боже, как же здесь было хорошо!

Шумела за бортом быстрая вода, тащила на стрежне мелкие ветки и щепки, показывая силу и скорость течения. Пели птицы, а воздух был таким вкусным, что для его описания моих литературных способностей явно недостаточно.

Добавьте к этому ровный, спокойный закат и ясное небо с подкрашенными заходящим солнцем облачками — ну что еще надо человеку для его тихого счастья?..

На том берегу первыми выезжать должны были те, кто заезжал последним. Но паромы устроены так, что они сначала задраны гораздо выше пристани, а потом, по мере загрузки, постепенно опускаются. Так что маленькую «Хонду» сначала на палубу на руках опускали, а здесь на пристань — опять же руками — поднимали.

И — круто-круто в гору, по рыхлому песочку. Мы проехали влегкую, а двух «Москвичей», «жигулька» и единственную в стае иномарку довольно долго тащили на буксирах «УАЗы».

Дальше было еще километров с триста, все — в обратном порядке: сначала никакой дороги, потом плохая дорога, потом — нормальная и, наконец, отличная, только совсем безлюдная. Даже деревень нет, лишь огромные, не добавлявшие радости плакаты: «Водитель! Не останавливайся на ночь в незнакомых местах!»

Мы и не останавливались. Ефим несся как оглашенный; близ поселка с несерьезным названием Игра мы вышли на дорогу, шедшую от Ижевска, на которую попали бы, если б не свернули у Казани.

Самое смешное, что ребят мы здорово обогнали, несмотря на задержку с паромом: и ехали в среднем быстро, и трасса эта оказалась более чем на сто километров короче «ижевской».

В итоге Ефим Аркадьевич, и так не страдавший излишней скромностью, совсем зазнался.

Впрочем, теперь он в моих руках. Наверняка завтра ему опять не хватит первого завтрака, а весь имодиум хранится в моем саквояже…

Глава 11

Пермь, 18 июля

Девушка, энцефалит и деревянное зодчество

Ночевали пробежники в поселке Усть-Качка, довольно далеко от города, в шикарном санатории прямо на берегу широкой и раздольной Камы.

Народ слегка умотался и в массе своей сразу залег в койку. Кроме, разумеется, самых заядлых «футболистов», тоже сразу залегших в койку, но с несколько иными целями.

Диспозиция же в номере Береславского была прежней: если смотреть со стороны ног, то слева — Татьяна Валериановна, справа — Ефим Аркадьевич. В середине уже привычно возлежала гитара.

Разница была лишь в том, что сон Ефима Аркадьевича нынче проистекал без галстука и очков.

Утро, как и положено, встречало рассветом. Но не всех, а только Дока и механика Сашу, которые — даже не в силу инструкций, а в силу въевшихся привычек — не могли спать спокойно, не проверив свое хозяйство. Док сходил в аптеку докупить бинтов и пластырей — моторизованный народ отчего-то стал стирать ноги. А Саша прошел на стоянку и по очереди полежал под всеми пятью машинами. На завтрак и тот и другой подошли вполне умиротворенные.

Ефим Аркадьевич встал, как всегда, абсолютно довольный собой и, чтобы не смущать своим присутствием девицу, направился подышать ионизированным воздухом. Здесь он встретил «футболистов», которые вместо физзарядки с воодушевлением делились самыми свежими историями о достижениях на тендерном фронте.

Некоторые детали услышанного позволили Береславскому предположить, что старые кавээнщики в свое время угадали точно: именно на берегах реки Камы и именно по следам утренних рассказов секс-энтузиастов и была записана величайшая книга всех времен и народов — Камасутра. Это же просто — Кама-с-утра!

После завтрака машины построились в колонну и — снова с сопровождением ГАИ, только вежливой, — направились в город.

Пермь встретила их продвинутой «наружкой» — замечательным «барометром» экономического развития. Этот регион вообще быстро и эффективно развивался, что Ефим имел возможность наблюдать во время своих ежегодных приездов на местную рекламную выставку.

Мастер-классы начались непосредственно с утра, но сам процесс сложно было назвать обучением сильными слабых. Когда речь шла о чистой технике, то москвичи, конечно, обгоняли намного. А вот что касается рекламного креатива — творческой составляющей этой профессии, то здесь процесс обогащения был вполне двусторонним.

Ефим с удовольствием посмотрел на физиономию сидевшего в первых рядах Алика Осокина, своего старого приятеля и весьма нестандартного человека. Этот парень с внешностью вице-губернатора и душой диск-жокея сам поставлял Береславскому материал для его лекций.

Например, совсем недавно он провел забавную рекламную кампанию дисконтной системы «Прекрасно!». Дисконтная система — это когда несколько предприятий — обычно в пределах десяти — объединяются на предмет выделения общим клиентам общих скидок.

Идея отличная, лишь бы участники системы не являлись прямыми конкурентами. Купят холодильник в фирме № 1 и получают скидку на турпутевку в фирме № 2. Или на медицинские услуги в фирме № 3. И так далее.

Да, в самой идее придраться не к чему. Но, как говорится, дьявол — в деталях.

Например, рекламный бюджет тоже состоит из десяти кусочков. И тут лежит ха-а-рошая мина для креативного директора любого рекламного агентства!

Во-первых, всем десяти участникам жалко дать деньги не на собственное промо, а на общественное. А во-вторых — и это главная беда, — синтезированные рекламные идеи придется утверждать не в одной конторе (что тоже бывает непросто), а в десяти.

Вот и для системы «Прекрасно!» денег выделили негусто. Настолько негусто, что для нормальной медиаподдержки их явно не хватало.

Дело в том, что реклама имеет некоторое сходство с атомной бомбой. К счастью, не по конечному эффекту, а лишь по «конструктивному» устройству.

И там, и там существует понятие некоей «критической массы», порогового значения.

Только в бомбе речь идет о массе делящегося вещества — иначе частицы после деления будут проскакивать мимо следующих ядер, не находя мишени, то есть и цепная реакция не состоится. А в рекламе приходится думать о бюджетной массе. Если она меньше определенного порога, то эффект будет не просто маленьким, а статистически нулевым.

В подобной ситуации профессиональный рекламист оказывается перед сложным выбором: вовсе отказаться от кампании (и потерять связанные с ней собственные доходы), либо искать такой креативный ход, заметность и запоминаемость которого компенсировала бы нехватку денег.

Вот Алик и нашел такой ход.

Самое странное, что все участники дисконтной системы согласились с творческой концепцией сразу. Видно, понимали, что на те деньги, которые они выделили рекламистам, ничем стандартным результата не получишь.

Короче, на центральной площади города возник плакат с двумя симпатичными пушистыми кроликами и упоминанием имени дисконтной системы.

Но главное было вовсе не в кратком тексте, а в самом изображении. Ибо кролики прилюдно — прямо на площади — и круглосуточно (ночью щит подсвечивался) занимались тем, наличие чего в Советской стране еще недавно начисто отрицали.

И — началось! Только ленивый не высказался про ужасную картинку. Зюгановские бабушки маршировали протестовать стройными колоннами по трое. Борцы за чистоту нравов грозили «порнографической» статьей Уголовного кодекса. Прочие титаны мысли наконец обнаружили в ужасной картинке главную — после масонского заговора — угрозу безопасности страны.

Даже продвинутая пермская власть не выдержала, тонко намекнула, чтоб сняли.

А за что снимать-то? Порнография — это показ полового акта между людьми. Но кролики — определенно не люди.

Также законом преследуется изображение обнаженных гениталий. Но найдите без лупы у пушистого кролика обнаженные гениталии!

В общем, ход получился действительно нестандартный. О рекламном щите по-прежнему говорил весь город, все местные СМИ, тем более что картинка вызывала отвращение вовсе не у каждого горожанина: те, у кого с чувством юмора было без напряга, особо не возмущались.

Конечно, через некоторое время Алику намекнули — и уже не тонко, — что плакат все-таки придется убрать: мало ли что по суду ничего не докажешь.

Но Алик и не революционер. Он — рекламист. И, выполнив свою рекламную сверхзадачу, щит в одну из ночей скоропостижно исчез. Точнее, сам-то щит остался, просто картинка сменилась.

И утром взору горожан явились симпатичные крольчата. Они еще не могли — по возрасту — заниматься сексом, но им и без того было явно неплохо.

Подпись, понятное дело, прямо упоминала объект рекламного продвижения: «Прекрасно! Жизнь продолжается!»

Так за крошечные деньги и с немалым весельем дисконтная система «Прекрасно!» пробила себе путь в общественное сознание.

В час дня московских гостей повезли обедать, как всегда на Урале — вкусно, сытно и очень радушно.

С Аликом не спеша поболтать не удалось, тот тоже торопился. Они особо не расстроились — скоро довольно часто будут встречаться в Москве: Алик вплотную подошел к созданию столичного филиала креативного агентства. Этому, кстати, Ефим был рад: и потому, что Осокин будет под боком, и потому, что Береславский видел будущее именно за продвижением регионов в Москву, считая традиционное обратное движение слишком однобоким для гармоничного развития экономики.

Вернувшись с обеда, у зала неожиданно встретил Смагину.

Татьяна Валериановна была печальна.

— Вот, пришла попрощаться, — заявила она. — Все-таки мы здорово прокатились.

— Ты что, уже отстрелялась? — удивился Ефим. Насколько он понял, ее конкурс должен был идти чуть ли не неделю.

— Ага, — созналась девушка. — Здесь все, как везде.

— То есть?

— Меня даже не слушали толком. У них, наверное, места давно распределены.

— Никаких шансов?

— Нет, шансы были, — усмехнулась поющая воспитательница. — Вышел один из жюри и предложил мне помощь. Два тура гарантировал.

— А ты ему гитарой? — догадался проницательный рекламист.

— Гитара внизу уже была, у вахтера.

— Повезло мужчине, — сделал вывод Береславский. Подумав, добавил: — И гитаре тоже.

— Наверное, — согласилась Смагина, в скорби своей даже не заметив Ефимова юмора.

— Так куда ты теперь? В Нижний, к детям?

— Не знаю, — задумалась Татьяна Валериановна. — Я вообще-то в отпуске с понедельника.

— Так, может, с нами поедешь? — предложил Ефим, любивший такие вот быстрые решения.

— В каком качестве? — сурово глянула на него Смагина.

— Музыкального работника, — быстро ответил лукавый рекламист. И, не удержавшись, добавил: — А то я уже привык спать втроем.

Татьяна Валериановна кинула на него убийственный взгляд, но было видно, что она задумалась. В тридцать лет хочется свежих ощущений не меньше, чем в пятнадцать. А может, и больше — иллюзий-то к этому возрасту уже почти не остается.

— Ты же видела, мы не маньяки какие-нибудь, — как змей-искуситель, уговаривал Береславский. — Ну разве что Док. А я — точно нет. Потом, у тебя ж гитара, чего тебе бояться?

— Не знаю даже. — Девушка явно колебалась. Ей наверняка хотелось в путешествие, смущала лишь двусмысленность положения.

— Знаешь, ты пока думай, — предложил Ефим. — Через пару часов мы едем в Хохловку, тут уж точно можешь с нами. А завтра утром решишь окончательно.

— А что такое Хохловка?

— Ударение на первом слоге, — не смог пропустить неточность хоть и рекламный, но профессор. — Музей у них тут замечательный. Памятники деревянного зодчества. Под открытым небом.

Ох и хитрый Береславский! Знал, чем соблазнять. Видел же, как дама засматривается на выскакивающие из-за поворотов церквушки и резные деревянные кружева наличников на потемневших домиках.

— Хорошо. В Хохловку поеду. А там видно будет. — Отложив основное решение на потом, девушка сразу успокоилась.

— Умница! — возликовал Ефим Аркадьевич, не окончательно оставивший своих бессовестных планов относительно столь замечательной во всех отношениях девицы. Теперь у него появлялся еще один шанс.

Да и вообще Татьяна Смагина ему нравилась. Не только как обладательница достойной фигуры и неких индивидуальных прелестей, но и просто как человек. А в дальнюю дорогу всегда приятнее идти с хорошим человеком.

Хохловка оказалась огромным — на 42 гектара — природно-архитектурным заповедником: здесь было целое скопище старинных разномастных деревянных конструкций, от простых и утилитарных — изб, амбаров, лабазов — до суперкрасивых дворцов и храмов, от которых не отказались бы лучшие архитектурные музеи мира.

Начать с того, что расположена эта искусственная деревня (в смысле собранная из разных мест) на полуострове, с трех сторон окруженном водой, и на высоком взгорке к тому же. Вид открывался сверху восхитительный.

От дома к дому были проложены дорожки, тоже деревянные. Дорожки уходили и в довольно дремучий лес, в котором стояли уже не дома, а, например, маленькие лабазы размером с два десятка скворечников, но тем не менее с резными наличниками на единственной дверце. Лабазы эти стояли не на земле, а, чтобы упрятать содержимое от таежного зверя, — на высокой гладкой «ноге». По такому отполированному бревну никакая лиса или волк подняться не в состоянии, как бы вкусно из лабаза ни пахло.

Единственное, что напрягло Ефима Аркадьевича, так это торчащие тут и там прямо посреди густой травы довольно крупные ядовито-желтые дощечки, на которых здоровенными черными буквами было написано только одно слово: «Клещи».

Это проклятие всего российского востока — от Урала до Приморья — всегда пугало впечатлительного Береславского. Тем более что недавно он проводил кампанию по продвижению противоэнцефалитной вакцины и, изучая товар, был вынужден начитаться жутких историй. И теперь эти маленькие мерзкие твари мерещились ему повсюду, в известной степени мешая ощущению праздника духа.

Даже спокойная Татьяна Валериановна призналась Ефиму, что ей тоже чудятся клещи за шиворотом. Конечно, Береславский не удержался и предложил свои услуги на предмет детального и внимательного осмотра, на что г-жа Смагина в очередной раз презрительно фыркнула.

Впрочем, остальные, похоже, не обращали на клещей никакого внимания. Пробежники носились между многочисленными шедеврами деревянной старины и дружно щелкали фотоаппаратами. А не знавшие, как угодить гостям, хозяева уже подвезли для фотоаппаратов фотопленки, а для «фотографов» крепчайшую выпивку и вкуснейшую закуску. (Искреннее хлебосольство — вообще замечательная традиция всей российской провинции; люди там, не в укор Москве, в среднем приветливее и добрее. И уж точно менее суетливы.)

Ефим в жизни — ни до, ни после — не пил за рулем. А тут все же принял крошечную рюмочку. И оттого, что увиденное впечатлило. И оттого, что когда еще выпьешь рядышком с двумя старлеями из сопровождавшей их гаишной машины? Нет, такой момент Ефим упустить никак не мог.

В общем, Хохловка всем понравилась. А некоторым даже помогла принять судьбоносное решение. Имеется в виду девушка с гитарой.

Когда возвращались обратно, она просто сказала:

— Если не передумали, я еду с вами.

— Ты будешь у меня медсестрой! — возликовал Док. А Ефим сделал Смагиной хитрый знак: теперь, мол, поняла, кто из нас маньяк? Татьяна Валериановна засмеялась: ей после двух дней пути совсем не хотелось возвращаться в обыденную жизнь.

Глава 12

Москва, 22 июля

Из дневника Самурая (запись третья)

Я сидел в замызганной кафешке на Ярославском вокзале.

Точнее, стоял около высокого одноногого стола. Ел «коржик молочный», как было указано на этикетке поверх тончайшей пленки, гигиенично закрывавшей пищевой продукт. У меня, кстати — или некстати? — возникла мысль насчет чистоты рук, заворачивавших этот самый коржик в эту самую пленку.

В тайге, когда ножом разделывал сохатого, а потом им же отрезал лакомые куски, чтобы тут же, наткнув на палку, пожарить на костре, мыслей о чистоте рук почему-то не возникало. А здесь вот — пожалуйста.

Да еще муха летала вокруг моего пакета с кефиром. И пыталась сесть на открытое горлышко.

Я ее уже дважды ловил и отпускал. Но насекомое не унималось.

Все это отвлекало меня от важных мыслей: где взять полтора миллиона американских долларов?

Первая идея была — попросить денег у пациентов Шамана.

Не прошло.

Во-первых, Шаман никогда не берет денег за лечение.

Во-вторых, если бы я не убоялся сделать это, не спросив его разрешения, пациенты вроде моего вчерашнего красномордого визави скорее расстанутся с жизнью, чем с деньгами…

Нет, это был не выход.

Я думал об этом сутки напролет, даже во сне. И ничего путного не придумал.

А тут еще эта муха…

Я поймал ее в третий раз. Она тихо жужжала в моем кулаке.

Я отпустил муху, и это чудовище вновь направилось к моему кефиру!

Убивать ее мне не хотелось, равно как и делиться с ней пищей. Поэтому я быстро, в три глотка, допил кефир, засунул в рот остатки коржика молочного и подался к выходу из забегаловки.

А тут меня уже ждали.

Два бомжеватого вида азиата сидели на корточках около дорожного ограждения и делали вид, что я их не интересую.

Когда я прошел вперед, они поднялись и пошли за мной.

Конечно, мне не представляло труда почти мгновенно исчезнуть. Но тогда я бы не узнал, чем вызван их интерес.

И я пошел к путям, к вагонам, где ошивались деклассированные элементы. По дороге было много закоулков, в которых злодеи вполне могли меня поймать. Ну и пусть ловят.

А недооценил я китайцев! Или уйгуров?

Они выросли передо мной вполне неожиданно.

— Деньги нужны, — честно сказал первый, постарше и повыше. Впрочем, тот, что помладше и помоложе, все равно был старше и выше меня.

Второй ничего не сказал, а просто схватил мой амулет, по случаю жары выглядывавший из ворота рубашки.

Вернее, попытался схватить. Не дотянулся на полсантиметра. И повторил попытку. С тем же результатом.

За то время, что он протягивал ко мне свою грязную пятерню, я успел бы не только отпрянуть, но и при желании сломать ему каждый палец отдельно.

Пусть скажет спасибо, что Шаман воспитал меня гуманистом. Да и пальцы у него грязные.

— Эй, ты… — не поняв в чем дело, обиженно протянул младший. Голос у него был густой и хрипатый.

— Деньги давай, — гнул свое старший, но, похоже, уже не так уверенно, как вначале. А для увеличения уверенности он достал нож. Лезвие сантиметров в восемь длиной не отбило у меня охоты повыделываться: он махал ножом, как косой, но острие всякий раз проскакивало в пяти миллиметрах от моего живота.

Младший смотрел как завороженный и ничего не предпринимал. Поэтому когда я забрал нож у старшего, то мелкому ничего не сделал.

— Кто вас послал? — спросил я большого. Он тупо смотрел на свой собственный нож в моей руке.

Пришлось вопрос повторить.

— Никто, — ответил чувак. И закрыл рот. Но язык я успел ему надрезать.

Он взвыл, схватился за рот рукой, однако в бега не ударился — то ли не желая получить нож в спину, то ли опасаясь за младшего.

— Кто вас послал? — спросил я теперь мелкого.

— У тебя телефон, — испуганно загудел он. — И деньги из кармана торчат.

— Но это же мой телефон, — укорил я обоих. — И мои деньги.

Братья — а они точно были братья — испуганно молчали.

Похоже, они говорят правду. Это не засада, а просто мое очередное разгильдяйство. Ефим как-то напомнил, что по этому поводу сказано в священных книгах. Если ты оставил кошелек на столе и его украли, то виноваты оба. Один — за то, что украл. Другой — за то, что ввел в искушение.

— Ладно, валите отсюда, — сказал я неудачливым налетчикам. И, чтоб не пугать, сложил нож. (Черт, вляпался в его кровь. Может, она со СПИДом?)

— Ну хоть сколько-то дай, — опять густо заныл младший. — Мы ж с тобой одной крови, — некстати вспомнил он киплинговского Маугли.

— Ага, — укорил я его. — Вот вы мне и собирались ее пустить.

Младший не стал отпираться. Поэтому я дал им тридцать рублей. И еще потому, что мне было неудобно за надрезанный язык старшего. Если б я знал, что это просто вокзальные гопники, я бы не стал этого делать.

Расставшись с новыми знакомыми (и выкинув складень в ливневую канализацию), я зашагал к Садовому кольцу.

Совершенно бесцельно. Потому что цель у меня была только одна — полтора миллиона. А у Садового они точно не лежали.

И все равно топать по Москве было приятно. Солнце светило, девушки щеголяли открытыми коленями. И не только коленями. Еще бы мне чемодан с баксами — и я был бы почти счастлив.

Но чемодана не было. Пока не было.

Я думал, как бы его раздобыть, и никто, кроме Ефима Береславского, мне в голову не приходил. Тогда я стал думать так, как учил меня Шаман: а почему в мыслях о миллионах баксов у меня все время перед глазами встает веселая и наглая морда Ефима Аркадьевича? Ведь у него и у самого такой суммы никогда не бывало!

Но раз это происходит, значит, в этом есть какой-то смысл — ничто в нашем мире не происходит бессмысленно.

Я задумался. Конечно, с Береславским мы дружили, если можно назвать этим словом редкие встречи молодого таежника и матерого столичного рекламиста. Но ведь даже и такая дружба должна быть чем-то обусловлена.

Странно, что я не думал об этом раньше.

Мы познакомились в Комсомольске-на-Амуре, куда он, как выяснилось, прилетал прочесть какие-то свои лекции. А я делал первые опыты на ниве спасения своего народа.

Знакомство произошло при обстоятельствах, схожих с сегодняшними. Он, толстый и веселый, пошел гулять в район, в который толстым и веселым ходить не надо.

На сверк его дорогих очков мгновенно нарисовались двое правильных пацанов. Городок этот «воровской» — в смысле, что сильны лагерные традиции. Так что порядок на тамошних улицах все же есть, хотя облегчить заезжего пузача никогда не возбраняется.

Я почему-то ввязался, история закончилась словесно. Он церемонно поблагодарил и… выбросил половинку кирпича, которую успел мгновенно подобрать и спрятать в руке за спину. Так что этот «интеллигент», похоже, несильно нуждался в моей помощи.

Дальше мы с ним интеллектуально затусовались и уже через пятнадцать минут были как родные. По крайней мере, степень его политкорректности меня просто восхитила. Например, он поинтересовался, как в моей родной литературе переводится русское выражение «широко раскрыть глаза».

Правда, все, что он говорил, никогда не было обидным. Просто ему было все равно, над чем зубоскалить.

В общем, своеобразный мужик. Но не злой, веселый и очень надежный.

Но ведь нет у него миллионов!!! В чем же дело?

И тут еще мысль пришла. Причем вовсе не о Ефиме, а о тех братовьях, которым не давало покоя мое скромное имущество.

«Мы с тобой одной крови», — сказал мне младший. Пусть копирайт и не его. Но смысл-то верный!

А миллионера одной со мной крови я знал лишь одного.

Ванька Алтухов очень плохо учился в интернате. И не ездил домой даже на каникулах. И зарабатывал копейки на всем.

Очень был неприятный человек. Наверное, таким и остался.

Зато недавно узнал, что он — владелец водочного завода. Подонок, конечно. От водки сгорели и его, и мои родители. Не может мой народ перерабатывать этот продукт без последствий.

И ничего — трудится Иван на алкогольной ниве, невзирая на этнические особенности потребителя.

Вот поэтому, наверное, я о нем, гаденыше, и не вспоминал. А сейчас деваться некуда. Утопающий и соломинке рад. А Ваньке — возможность спасти душу перед главным судом.

Хорошо, Алтухов обосновался под Омском. Туда и рвану, пока деньги не иссякли.

А Ефиму я решил все-таки позвонить. Не знаю почему. Просто Шаман учил никогда не отбрасывать бездумно то, о чем думается.

Я набрал номер его мобильного, и Береславский немедленно ответил мне своим довольным жирным голосом:

— Здорово, Самурай.

— Привет, Ефим. Можно, к тебе заскочу вечерком? Посоветоваться надо. (Дольше я оставаться в Москве не собирался, нужно было мчаться в Сибирь.)

— Давай, — весело ответил он.

— А ты дома сейчас?

— Нет, за рулем.

— Где рулишь? — Слышимость была отличная.

— Проезжаю Барабинские степи. Ночью буду в Омске. Так что заскакивай.

Вот это да. Шаман говорит — случайных совпадений не бывает.

— Ефим, я тоже лечу в Омск.

— А чего тебе там надо?

— Полтора миллиона баксов.

— Хорошая сумма, — одобрил Береславский.

— Только не знаю, где взять, — честно сознался я.

— Тоже неплохо, — одобрил и это Ефим.

— Посоветуешь?

— А как же. У нас же страна советов, — не стал отказываться мой старший друг.

Ну и ладно. Я лечу в Омск.

Глава 13

Трасса Тюмень — Омск, 22 июля

Про женщин, обгоны и горячие позы

После Перми была Тюмень. Потом взяли курс на Омск.

Интересно, что в каком бы настроении Береславский ни выезжал из гостиницы утром, через пару часов пути оно становилось отменным.

Ефим Аркадьич даже обсудил этот феномен с Доком, и оба высокообразованных собеседника пришли к выводу, что это — физиология. Мол, смотрит человек не глазом — глаз всего лишь оптический датчик, — а мозгом. То бишь поставляет своему главному анализатору (здесь Береславский не удержался от гнусной шутки по поводу главного анализатора Дока, но тот благодушно простил) визуальную информацию об окружающей природе.

Далее все ясно: природа по определению не может быть никакой, кроме как прекрасной. А значит, анализатор волей-неволей получает кайф.

Конечно, все это можно было и не обсуждать, и так понятно. Или обсуждать гораздо короче. Но когда у тебя впереди двенадцать часов за рулем, отчего бы не поболтать? Да и выбор тем свободный, потому что Татьяна Валериановна Смагина этот этап — от Тюмени до Омска — ехала в четвертой машине, с женой одного из «туристов», прилетевшей на пару дней к мужу.

— Кстати, Док, — поинтересовался Береславский, — а как у вас на Северном полюсе с женщинами?

— Никак, — добродушно объяснил Док. — Там женщин не было. Да и не надо.

— Док, ты меня пугаешь, — ужаснулся Ефим Аркадьевич, гадко на что-то намекая.

— Нет баб — нет ссор и соблазнов, — не замечая подкола — или делая вид, что не замечая, — объяснил пассажир. — А я и в обычных командировках жене не изменяю.

— А где ж изменяешь? — оживился водитель. — В процедурной?

— Слушай, я же врач, — мягко, как психиатр пациенту, попытался втолковать ему Док. — Ты, кстати, веришь, что я хороший врач?

— Еще бы не верить, — усмехнулся Береславский. — Другого у нас все равно нет.

— Так вот. Я — хороший врач. Я все про них — женщин — знаю. Нет ни у одной другой того, чего не было бы у моей жены. Ответственно заявляю. Как профессионал. Тогда возникает вопрос — зачем мне другие? Маеты много, риск есть всегда. А смысла нет. Потому и не изменяю.

— Я тоже не изменяю, — сказал Береславский. Но как-то без обычной присущей ему убедительности.

А дорога вокруг действительно радовала. Они еще и трети пути не проехали, а уже как будто по десятку стран прокатились. Даже в Подмосковье пейзаж менялся каждые сто километров: то равнина, то холмы, то поля с перелесками, а то и серьезный сосновый бор.

Здесь же — вообще лепота. Гигантские открытые просторы Заволжья, расчеркнутые линиями ЛЭП. Покатые лесистые горы Урала с черными деревушками и огромными валунами на обочинах.

И вот теперь — совсем неожиданная Сибирь.

Ведь что обычно: скажешь «Сибирь» — и предстают леса, покуда глаз хватит. А здесь — степь да степь. Да изредка — водная гладь озер. Да, и еще стандартные летние «сибирские» плюс тридцать.

Колонна дружно летела по неширокой, но все же неплохой дороге, обгоняя по команде ведущего редко встречавшиеся грузовики.

Это была хорошо отработанная и уже описанная выше технология: ведущий, узрев достаточный разрыв до встречной машины, вылезал в левый ряд и не уходил оттуда до тех пор, пока последний экипаж не завершал маневр. Сначала Ефим напрягался — он привык всегда и за все отвечать самостоятельно. Но по прошествии некоторого времени научился доверять свою жизнь самому опытному — первому — экипажу без какого-либо напряжения.

Кстати, еще через несколько дней ситуация с доверием вообще станет эталонной. Колонна к тому времени доберется до Восточной Сибири и впервые столкнется с бездорожьем. Трасса-то еще была, даже щиты стояли с фамилией того, кто отвечал за состояние дорожного покрытия, — Сергеев Николай Иванович. А вот самого покрытия уже не было.

Гражданин Сергеев, наверное, обыкался весь — так часто его упоминали водители раскрашенных «Нив». Причем, как правило, в связке со словами, которые в письменном виде встречаются только в специальной лингвистической литературе…

Конечно, проехать все это не составляло труда, тем более по такой сухой погоде, которая здесь прочно установилась. Настоящей проблемой были не ямы, а… пыль! Первый экипаж был зрячим и видел все. Второй — наблюдал лишь смутные очертания того, что скрывалось за облаком, поднятым колесами первого внедорожника. Ну а третий, четвертый и пятый не видели соответственно ничего, кроме правого края дороги.

Можно было, конечно, растянуться километра на два. Но тогда конец пробегу, как командному мероприятию. Так что держались слитной группой.

В таких обстоятельствах при обгонах — а куда деваться, если впереди, скажем, колесный трактор или местный грузовичок, — требовалось взять свою жизнь, положить ее на ладонь и молча передать водителю первого экипажа.

Ибо это именно он весело командовал по рации: «Так, парни! Дружненько — влево, обгоняем трейлер. Доводим скорость до ста. Только плавно. Как слышите?»

Честно говоря, хотелось бы никак не слышать, но куда деваться честному пробежнику, подписавшемуся на все правила игры?

Абсолютно ничего не видевший Береславский уходил влево, судорожно ища боковым зрением левый край дороги, плавно добавлял до ста (слишком плавно — даст в зад четвертая «Нива», а жестко и быстро — сам догонишь вторую), пролетал мимо длинной серой тени трейлера и перестраивался к правому краю. После чего сообщал: «Третий маневр закончил». Причем Ефим точно знал, что пока эту фразу не произнесут четверо, первый с дороги не уйдет.

Страшно ли было? Пожалуй, да. Полуслепой полет при скорости сто километров в час без адреналина не обходился. Но было и другое чувство. Теплое чувство товарищества, когда один доверяет свою жизнь, а другой готов отдать собственную, чтобы это доверие не обмануть.

Села встречались здесь нечасто, зато, когда проскакивали очередное, «Нивы» вызывали большой ажиотаж у местных мальчишек — они еще долго смотрели вслед пролетевшей раскрашенной кавалькаде, обсуждая столь непривычное для местной жизни событие.

Впрочем, и местная жизнь тоже была зачастую сильно непривычна для участников пробега. С одной стороны, того же Береславского, изъездившего за рулем всю Европу, прикалывало, что едешь-едешь день за днем, а все вокруг говорят по-русски. Он, кстати, лишь в этой поездке осознал истинные размеры страны, в которой прожил всю свою несознательную жизнь. И эти размеры поражали и восхищали его.

С другой — язык, конечно, был один. По крайней мере в любой республике на русском говорили все. Однако местный колорит тоже обязательно присутствовал.

Так, проезжая по совсем уж забытой цивилизацией сибирской глубинке, пробеговцы вдруг увидели весьма странное объявление — «Позы». Реклама была выполнена старым солдатским способом: краска, кисть и грязная серая стена покосившейся избы.

Сложно было предположить наличие в ней стрип-клуба.

Но в следующей деревеньке из десяти покосившихся изб такая же надпись была на крошечном самопальном кафе с фанерными стенами и фанерными же столами. И теперь предлагались не просто «позы», а «горячие позы»!

Ефим по рации упросил лидера, чтобы тот остановился у заведения. Его журналистский инстинкт не позволял проехать мимо ТАКОГО!

«Позы» оказались огромными пирожками с мясом. Это расстроило охочего до порносенсаций Береславского, но когда он откусил от горячего, пышущего жаром и чудными ароматами поза, то был вознагражден сполна.

— Иногда это даже лучше секса, — сказал он Доку, вновь устраиваясь за рулем. И тут же слегка опечалился: с каждым годом это «иногда» будет учащаться, пока не заменит секс полностью.

А потом еще и жирные пирожки исчезнут. Перевоплотятся в геркулесовую кашу.

Впрочем, одна радость в этом печальном эволюционном процессе оставалась — и здесь нашел-таки лазейку Береславский: утраченного секса не будет жалко, потому что нельзя жалеть о том, чего не хочется.

То ли от этой сентенции, то ли от понимания того, что он вряд ли доживет до «геркулесовой эры», взгрустнувший поначалу Ефим успокоился и повеселел.

Заправлялись в среднем два раза в день. Заправок было много. Конечно, не все современные, с электроникой и «многорукими» колонками. Но бензин был везде, и даже время от времени сливали в баки содержимое запасных канистр, чтоб топливо не осмаливалось от длительного хранения. Однако канистры все равно заполняли: самые глухие места были еще впереди, и бдительности терять не следовало.

Кстати, с их канистрами — третьего экипажа — произошел прикол: в них втекало только по пятнадцать литров. А написано на каждой — двадцать. Поэтому Береславский купил еще одну — десятилитровую.

На заправках Ефим вел себя как обычно. То есть как свинья. У него всегда находилось какое-нибудь наиважнейшее дело, чтобы доверить честному и ответственному Доку процессы затоваривания бензином и подкачки шин.

Впрочем, Док особо не обижался. Он с первого дня оценил талант Береславского по увиливанию от простых и неинтересных, на его взгляд, дел. И не возмущался, причем по двум причинам сразу.

Во-первых, он, как мудрый человек, всегда принимал людей такими, какие они есть. Мог, конечно, и не принять. Но если принимал, значит, они устраивали его целиком, включая недостатки.

Во-вторых, он не мог не восторгаться, с каким блеском и изяществом г-н Береславский холил и лелеял свою безразмерную, бессовестную, беспредельную лень.

Это ж надо было додуматься — когда в первый вечер, еще в Казани, отмечали знакомство, он послал за бутылкой Дока. А как было не пойти, когда Ефим открыл новому другу страшную, по сути, врачебную тайну. Оказалось, что Береславский с детства боялся темноты. Последствия тяжелого, опять-таки в детстве перенесенного, менингита, повредившего несчастному сразу несколько функций гипоталамуса.

Чтобы утешить вновь приобретенного друга — а Док явно ощущал симпатию к этому разгильдяю, — он даже припомнил аналогичный случай из медицинского журнала.

И лишь дней через десять — и то по сопоставлении многих открывшихся фактов и фактиков — Док понял, как нагло и бессовестно его надули.

Ну не боялся Береславский темноты! Вообще не боялся. Особенно когда на другом ее конце уже не юного бойца рекламного фронта ожидала какая-нибудь премия, например, в виде старой подруги. А начиная с Перми старые подруги стали всплывать с регулярностью немецкого железнодорожного расписания.

— Какая у нас в Омске программа? — спросил Док своего напарника.

— Как обычно. Семинар утром, выпивка вечером.

— И подруга ночью? — неодобрительно подколол Док.

— Нет у меня подруг в Омске, — вздохнул Береславский. А сам подумал, что пора бы уже облазить досконально всю тачку, потому что ее предположительно боевое прошлое начинало действовать ему на нервы.

— А здорово наша Татьяна поет, — вспомнил Док. Вчера они получили почти часовой концерт.

— Ага, здорово, — спокойно ответил Береславский. Бардовские интонации не заводили его последние 30 лет, со времен незабвенных каэспэшных слетов, когда под соснами и в свете костра изгибы гитарных боков так явственно напоминали ему совсем другие, гораздо более интересовавшие его изгибы.

Нет, не был Береславский истинным ценителем авторской песни. Не дорос. А поскольку в Омске он хотел бы быть участником общения, а не только слушателем, то на некоторое время талантливая Татьяна Валериановна выпала из поля его внимания.

И тут у Береславского зазвонил мобильный — такая вот забавная деталь в транссибирском путешествии.

Ефим, не останавливаясь — что сам же искренне считал неверным и опасным делом, — нажал на кнопку приема.

— Здорово, Самурай, — услышал Док странное для России имя. Поговорив пару минут, убрал телефон.

— Хороший парень, — ответил Береславский на незаданный вопрос. — В Омске познакомлю.

— А чего он хочет? — лениво спросил Док.

— Полтора миллиона долларов.

— Неплохое у него желание.

— Он не жадный, — мгновенно заступился за своего приятеля — вот этого у него не отнять — Береславский. — Раз ищет, значит, реально нужны.

— Хм, — засомневался Док. — Вот так решил получить полтора лимона — и получил?

— И получит, — непринципиально поправил Ефим. — Когда правильному человеку что-то очень надо — у него всегда получается.

— С твоей помощью получит? — подколол пассажир.

— Пока не знаю. Может, и с моей, — скромно согласился водитель.

— А чего ж ты себе миллион не заработал?

— Значит, не очень нужен, — невозмутимо ответил Береславский.

Глава 14

Омская область, 22 июля

Али начинает действовать

Только сейчас, почти подъехав к Омску, Али почувствовал, как он устал. Так устал, что уже никакой отдых не снимет эту смертельную усталость.

На миг ему захотелось остановиться. Уехать обратно на родину. И чем черт не шутит, может быть, начать все сначала?

Али тяжело вздохнул. Нет у него возможности начать все сначала. Да и не хочет он этого. Даже если бы Аллах дал ему такой шанс, это означало бы просто проверку. Мол, насколько тверд Али в своих убеждениях.

А проверять Али не надо никому, даже Аллаху. Он уже и так отдал все самое дорогое, что у него было. Так что теперь быть верным идее уже несложно. Терять больше нечего.

— Марат, ты с Володей связался? — тихо спросил он своего спутника.

— Да, — не отводя глаз от дороги, ответил напарник. Он чувствовал, что с Али что-то происходит, и это тревожило его.

«Хорошо», — устало подумал Али, откидываясь на спинку вытертой «сидушки».

Сейчас Володя будет в самый раз. Боевого опыта у него, конечно, меньше, чем у них. Но сейчас нужнее славянская внешность и чистый русский — со Скрепером, который, хоть и подонок, но воин, Володе встречаться не придется. С этим гадом Али разберется лично.

Дело Володи — смешной толстяк из раскрашенной машины, следовавшей в походном ордере под номером три.

Кстати, сюжет из «12 стульев» не пригодился. Уже при первичном осмотре Володя обнаружил на кузове надпись «СтройДина», хоть и не крупную, но никем не скрываемую. А еще через пару минут — прикрытые винилом пулевые отверстия в задней дверце этой машины.

Али скрипнул зубами. Уж он-то знал, кого убили в этой проклятой машине.

А что не оказалось банок с героином — это никак не напрягало. В два шага все узнаем. Первый шаг — это толстяк. Если он в курсе — расскажет все. Даже то, чего не знает.

Али не имел ничего лично против этого очкарика. Просто так сложилась судьба, что жить ему скорее всего до завтра.

Если же толстяка используют втемную — Али и такого поворота не исключал, понимая, с кем имеет дело, — то тогда порошок точно в машине. У Скрепера просто не было времени его перепрятывать в другую «Ниву». А что порошок везут в раскрашенной колонне, Али практически не сомневался — иначе зачем Скреперу ее сторожить?

Глава 15

Омск, 22 июля

Ничего не случилось

В Омск въехали довольно поздно. Поселились в гостинице «Иртыш» на самом берегу — довольно, кстати, крутом — одноименной реки. Татьяна же Валериановна нашла приют в рядом расположенном — и почти бесплатном — студенческом общежитии.

Ефим опять оказался в одном номере с Доком, что, впрочем, уже давно не было случайностью — Док и Береславский реально стали друзьями, несмотря на все внешние и глубинные расхождения.

Одно из таких расхождений как раз проявлялось в данный момент: Док чуть не по пояс высунулся в окно — а этаж был четвертый, — чтобы сигаретный дым не травмировал чувствительный нюх Береславского. Ефим же, который и заставил Дока столь противоестественно вкушать желанный никотин, еще и отечески беспокоился за товарища, рекомендуя ему покрепче держаться за оконный переплет.

А на улице было классно. Большая быстрая река текла чуть ли не под окнами, отделенная лишь неширокой дорогой, создавая ощущение простора и свободы.

На маленькой площадке перед гостиницей стояли пять «Нив». Их на ночь собирались отогнать на станцию техобслуживания, подкрутить гайки, проверить все, что можно, впереди ребят ждали самые серьезные перегоны.

Завтрашний день планировалось провести в Омске, здесь организовали многолюдные семинары, да и город всегда считался с точки зрения рекламы продвинутым — в московских агентствах работает немало бывших омичей.

Ефим был рад остановке. Хоть и нравилось ему кататься, но теплые приемы в городах следования были не менее приятны. А что прием будет теплым, сомневаться не приходилось. В России вообще тепло принимают, ну а в Сибири, где все искреннее и круче, и подавно.

— Пойду я погуляю, — сказал Ефим Доку и направился вниз.

— Валяй. Только далеко не ходи, народ-то здесь всякий.

— Не-не, Док. Я ж темноты боюсь, — неуместно пошутил Береславский и, не дожидаясь аплодисментов, покинул номер.

На улице уже стемнело, но все равно было очень славно.

Луна ярко светила с неба, причем свет ее вовсе не был излишен: буквально в двадцати метрах от гостиницы кончалось электричество и начиналась темнота.

Ефим перешел неширокую дорогу и сразу оказался как будто не в городе — дома были только с одной стороны проезжей части. Здесь же по верху высокого берега Иртыша шла знакомая ему пустынная дорожка. Профессор двинулся по ней направо, к мосту. Он знал, что там, дальше, — после полукилометра ивовых зарослей — начинается довольно оживленная даже в это время суток набережная, где можно посидеть, покушать и не только покушать.

Нет, Ефим вовсе не собирался снимать девочку — как раз с процессом снимания у него было сложновато. Он никогда не осуждал проституток, считая, что им и без его осуждения несладко живется, но и дел с ними не водил. Как-то неловко было покупать любовь.

«Хотя какие наши годы?» — опять невесело подумал он. Глядишь, скоро забесплатно уже никто и не позарится.

Но по крайней мере сегодня общедоступные девочки его целью не были.

Конечно, он был бы не против легкого флирта. Даже если бы тот минут через сорок (раньше неприлично) перешел в нелегкий.

Однако, трезво оценивая свои силы, Береславский просто шел славно поесть. Причем сделать это хотелось не где попало, а именно на речном берегу. И чтоб обвевало теплым ветерком, и чтоб по реке бежала лунная дорожка, и чтоб при всем этом, максимально загрузив оставшиеся вкусовые рецепторы — говорят, они с возрастом тоже исчезают, — медленно и печально поразмышлять о жизни.

Вот такая перед ним стояла задача.

Понятное дело, что он не мог ее решить в пригостиничном ресторане. Как говорится, спасибо, не надо. Дело в том, что ресторан был объединен с кегельбаном. И когда в прошлый приезд Береславский зашел туда поужинать, то получил сполна.

Особенно обидно, что и фантазийный салатик, и куриная нога, умело фаршированная грибами и куриным же белым мясом, с замечательным картофельным гарниром были изумительны.

Но разве оценишь кулинарные сверхэффекты, когда с частотой пять ударов в минуту с грохотом взлетающего лайнера по дорожкам мчались тяжеленные шары, после чего слышался уже грохот лайнера — тьфу-тьфу, чтоб не в жизни — разлетающегося: это взрывались в разные стороны чертовы кегли.

В конце ужина Ефиму уже чудилось, что шары катились внутри его собственной одуревшей головы, сталкивались там, как нейтроны с протонами, разлетались на мелкие осколки и вылетали наружу вместе с поруганным чувством глубокого желудочного удовлетворения.

Вот поэтому Береславский и потопал на гуляльную набережную, пошел своей обычной походкой — не быстрой, но уверенной.

Хулиганов, обещанных Доком, ему не попалось.

А ресторанчик оказался вполне милым. И вкусовые рецепторы, как выяснилось, стерлись не в полной мере.

Короче, все было, как мечталось, кроме, может быть, флирта.

Поначалу Ефим немножко головой покрутил, приостанавливаясь на приятных округлостях, но постепенно — по мере поглощения всех четырех заказанных блюд, запиваемых брусничным морсом (полезно!) и кока-колой (приятно!), — ожидание флирта как-то затушевалось, и отказ от этой идеи проистек абсолютно без каких-либо душевных надломов.

Обратно Ефим шел еще медленнее и еще увереннее.

Поэтому не сразу остановился, когда его окликнули в таком месте, где останавливаться и вовсе не надо.

Омск — вполне цивильный город, но такие местечки есть и в Москве, не говоря уж о Нью-Йорке.

Вроде от центра недалеко. И в пятистах метрах неон сверкает. А здесь темень, причем если б не луна, то — кромешная. И кусты вдоль всего нависающего над Иртышом склона. Ну и тропка, ясное дело, узкая.

Ефим уже приготовился дорого продать свою сытую жизнь, как обнаружил, что очень даже ошибся.

Окликнувший его человек не только был вполне приветлив — даже в сумрачном лунном свете была видна ширина его улыбки, — но, более того, он назвал Береславского по имени-отчеству.

— Глазам не верю, — буквально засветился незнакомец. — Встретить вас вот так запросто.

— Ну а чего бы и нет? — сразу напыжился осчастливленный рекламист. Он не был избалован узнаванием на улицах незнакомыми поклонниками.

«Жалко, что не поклонница», — некстати после такого плотного ужина подумал он.

— У вас завтрашние лекции не отменят?

— Все будет, как назначено, — заверил Береславский. Его тщеславие было удовлетворено в полной мере.

— А что вы будете читать? — спросил мужчина. Ефим так и не разглядел его лица, но то, что это был мужчина — не старый и довольно стройный, — Береславский видел отчетливо.

— А что вас конкретно интересует? — оживился рекламист. Всегда в удовольствие делиться знаниями с теми, кто этого жаждет.

— Да, честно говоря, все интересует. Не так часто к нам приезжают люди вашего ранга.

Черт возьми, быть звездой все-таки приятно!

Но на этом звездная часть не кончилась.

— А я вас не напрягу, если попрошу надписать вашу книгу? — видно, что с некоторой робостью спросил омский коллега.

— Конечно, нет, — заверил Ефим, очень желавший доставить этому человеку кусочек ответного счастья.

— Спасибо большое, — искренне обрадовался тот. — У меня книжка в машине. А машина наверху стоит, у моста.

Перспектива лезть в гору порадовала Береславского куда меньше. По знакомой тропке он вышел бы к своему временному жилищу уже минут через десять. И безо всякого лазанья по горам.

Но и отказывать столь любезному человеку тоже неудобно. Подумает еще — столичный фрукт выделывается.

— Вы ведь в гостиницу шли, в «Иртыш»? — не заметил заминки омич.

— Ну да.

— Так я вас подвезу заодно. — Мужчина явно был рад оказать услугу маститому приезжему. — Здесь пять минут ехать.

— Да, зато в гору лезть.

— Это да, горку тут не обойти, — опечалился новый знакомец. — Зато тропка хоть узкая, но ровная. Я только что по ней спустился.

— Хорошо, — со вздохом согласился Ефим. — Пойдемте.

За все надо платить. В том числе и за славу.

Он обошел омского коллегу — тот максимально деликатно подвинулся в сторону да еще и ветку нависающую отодвинул — и тяжело пошел вверх. Впереди ничего не было видно — наверное, тропка поворачивала, да и не один раз. Но звук проезжавших вверху машин был слышен отчетливо.

Сделав несколько шагов, Ефим вдруг сообразил, что даже не знает имени человека, который столь высоко поднял Береславского в его собственных глазах. Наверное, ему будет приятно, что Великий и Ужасный Московский Рекламист проявит к нему интерес.

Он остановился и развернулся к мужчине.

— Мы ведь даже не познакомились, — начал Ефим. И не закончил.

Потому что за ним никто не шел.

— Ау, — сказал Береславский. Сначала тихо, потом громче: — Ау, где вы?

Тишина была ему ответом.

— Где вы, черт побери?! — заорал Ефим. Омский коллега больше не нравился ему. Да и не было его рядом.

И ведь не пил ничего за ужином. Что за дела?

Внезапно вся эта история ему вообще резко разонравилось. Место стало казаться мрачным и даже опасным. Он стремительно — когда надо, Ефим вполне мог быть стремительным — рванул по тропе вверх, торпедой рассекая тонкие ивовые ветви.

Еще несколько быстрых шагов — и он наверху.

Здесь не было ничего необычного. Улица тоже не слишком освещенная, но уж не сравнить с зарослями ивняка. Фонари горят, машины ездят. На этой — речной — стороне людей не было, лишь стоял припаркованный темный «Опель Омега», но вроде пустой. По крайней мере — без света.

На другой — шли несколько обычных прохожих. Даже припозднившаяся мамаша с коляской.

Нет, ничего опасного здесь не наблюдалось.

И все же чутье заставляло Ефима быть настороже. Он даже ножик складной, швейцарский, раскрыл и оставил в рукаве пиджака.

Но более в омской ночи никто и ничего от Ефима Аркадьевича Береславского не возжелал.

И даже когда Док спросил, чего он такой смурной вернулся, не случилось ли чего, не нашелся, что ответить.

А ничего не случилось. Ровным счетом ничего.

Да и вообще — был ли мальчик?

Глава 16

Трасса Омск — Новосибирск, 23 июля

Скрепов и Гнедышев. Два сапога пара

Встреча состоялась, как и намечали, в маленьком придорожном мотеле с кафешкой в четыре столика, за две с половиной сотни километров от Новосибирска.

Гнедышев приехал минута в минуту, на одном черном «Гелендвагене» и… с двумя красивыми девками лет по двадцать пять, по случаю теплой погоды не слишком одетыми. Девкам он приказал ждать у входа, а сам уверенной походкой вошел в кафешку. Под сильным телом бывшего борца сразу заскрипели деревянные половицы.

Отсутствие батальона отмороженных хлопцев приятно удивило Скрепера. Зная Гнедышева, он ожидал подлянок с первой минуты. И не очень-то был уверен в своем блефе о четырех бойцах, охраняющих его и груз. Еще Гнедышев многое знал о Пашке, но не о том, что сгинул в печи развалившейся котельной, а о совсем живом Пашке, которого хлебом не корми — дай чего-нибудь взорвать и который вьется неподалеку, присматривая за грузом и своим любимым Шефом.

Здесь Скрепер даже вздохнул: может, поторопился он с Пашкой? Сейчас его — живые, а не виртуальные — руки и бесстрашная башка очень бы даже пригодились. Но что сделано — то сделано, и чего теперь об этом жалеть…

К тому же и виртуальная банда Скрепера выглядела весьма внушительно: ведь она поддерживалась вполне реальными делами, о которых Гнедышев был наслышан.

Так что просто убить Скрепера и забрать «Ниву» с порошком Петр Николаевич вроде бы не должен. Тем более что о «Ниве» он и не ведает. По крайней мере, Скрепов на это надеется.

Хотя Гнедышев — такая сволочь, что от него можно ждать чего угодно.

— Здорово, Скрепер! — приветствовал тот старого «друга», протискивая свое грузное тело между скамьей и краем большого деревянного стола.

Скрепов недовольно поморщился и демонстративно ответил:

— Здравствуйте, Петр Николаевич!

— Ну, ты молодец, Виктор Александрович! — еще больше развеселился Гнедышев. — Тоже, что ли, в депутаты метишь?

Скрепер знал о политических амбициях этого большого бандита.

— Нет, — усмехнулся Скрепов. — Я всего лишь маленький бизнесмен.

— Да ладно! — заржал Гнедышев. — У маленьких столько порошка не бывает!

Скрепов поджал губы: у них в провинции, конечно, свои нравы, но героин — и в Африке героин. Не буди лихо, пока оно тихо.

— Не боись, Лександрыч, — по-отечески улыбнулся будущий депутат. — У нас все схвачено. Все по-джентльменски, — не без труда, но выговорил он свою «платформу».

Скрепов вновь усмехнулся. Из четырех гнедышевских партнеров по бизнесу в живых не осталось никого. Приватизировал даже жену одного из убитых. Действительно, по-джентльменски.

— Чего щеришься? — заметив ухмылку Скрепова, мгновенно потерял европейский шарм Гнедышев. Заводился он на самом деле моментально.

— Я по другому поводу, — гася взрыв, отступил на шаг Скрепов. С таким партнером надо поаккуратнее. Они здесь в безвластии вообще оборзели. — Но ты, это, тоже нервы-то береги. Они тебе в политике еще понадобятся.

— Спасибо за совет, — сдавая назад, сказал Гнедышев. Все же Скрепер не тот противник, который испугается простого ора. Так что торопиться не надо.

— Давай по делу, — чуть надавил Скрепер. — Мне тут крики неинтересно выслушивать. Тебе еще товар нужен? Или тебя теперь только политика интересует? — все же не удержался от подколки Скрепер.

— Хороший товар всегда нужен, — мягко улыбнулся Гнедышев. Он уже полностью взял себя в руки. Вырежь из записи его предыдущую фразу — такой получится тихий дядечка, мухи не обидит.

Кстати, Скрепер не сомневался, что его визави пишет беседу. Либо сам, либо через вмонтированный где-нибудь в стене микрофон. Как не сомневался и в том, что на полу «Гелендвагена» пару человечков он на всякий случай положил. Да и вряд ли на одной машине пожаловал. Скорее всего есть еще одна-две за поворотом.

На то и расчет. Риск, конечно, немалый. Огромный риск. Но Скрепер готов руку на отсечение дать: не сможет Петр Николаевич Гнедышев поверить, что он приперся в его вотчину один, без поддержки и гарантий. Не сможет. А значит, шансы выскочить с деньгами и с головой у него, Скрепова, имеются. Да иначе бы и не полез.

А если удастся — «обует» Гнедышева так же, как крутого чеченца Али. На два «конца».

— Как рассчитываться будем? — мягко, но настойчиво поворачивал к делу Скрепер.

— Деньгами, — широко улыбнулся Гнедышев. — Американскими.

— Это понятно. Но ты же мне не доверяешь, — ответно улыбнулся гость. — Так что давай свой план передачи.

— А чего планы рисовать? Ты мне товар, я тебе деньги. Лучше в город не заезжать. Проблемы с постами никому не нужны.

— А гарантии?

— А какие гарантии? У тебя есть хлопцы, у меня есть хлопцы. Проблемы вообще никому не нужны, так ведь? — Он внимательно смотрел в глаза московскому гостю.

— Так, — согласился Скрепер. Ни один мускул не дрогнул. Конечно, у него полно хлопцев. Но предательская мыслишка пробежала: может, стоило ограничиться теми деньгами, что взял у Али? А не ставить все на кон дважды?

Впрочем, в такой игре обратного хода не бывает. Да и не бросил бы Скрепер товара минимум на добрую «полторашку». Никто бы не бросил. А Скрепер — тем более.

— Так какие еще нужны гарантии?

— Слушай, Петр Николаевич, — понизил голос почти до шепота Скрепер. — Ты ведь меня знаешь. Я никогда не блефую.

— Ну, я бы так не сказал, — мягко улыбнулся Гнедышев. — Была у нас с тобой одна операция.

— Это по молодости, — отмахнулся Скрепер. — Сейчас все по-другому. Ты — политик. Я — бизнесмен. Это, если хочешь знать, последнее мое дело.

— И мое тоже, — неожиданно вырвалось у будущего политика.

— А значит, — подытожил Скрепер, — мы должны выйти из него живыми.

— Согласен, — серьезно подтвердил Гнедышев.

— Тогда давай так. — Скрепов немного успокоился. — Никаких обменов на твоей территории. У тебя есть бойцы. У меня есть бойцы. Пашка может разнести к чертовой матери не только порошок. Но эти войны никому не нужны. Нужна схема, в которой не будет соблазнов.

— Излагай, — почему-то поскучнел Гнедышев. У Скрепера опять предательски защемило внизу живота. Неужели тот уже принял какое-то решение? Может, не надо было сразу давить?

— Все просто. Я живу в отеле. Твои меня пасут. Ты пересылаешь бабки на чистый счет.

— Московский?

— Галапагосский, — разозлился Скрепер. — Мне сообщат о поступлении. Я отдаю порошок. Вот и все.

— Так в чем мои гарантии, если я пошлю деньги вперед?

— Это мои гарантии, — мягко поправил Скрепер партнера по переговорам. — Я на твоей территории. И мой товар на твоей территории. Так что деньги вперед — это мои гарантии. И тебе проще — деньги ушли, товар пришел. В залоге — моя голова.

— А если деньги ушли, товар не пришел, а ты сбежал?

«Чудесный вариант, — успел подумать Скрепер. — Но все более маловероятный». А вслух ответил:

— А у тебя что, идиоты работают?

— Нет, не идиоты, — задумался Гнедышев. — Все равно мне не нравится, когда деньги вперед.

— Я не вижу, как иначе, — подвел итог Скрепер. И улыбнулся. — Ну не доверяем мы друг другу. Хотя и любим, правда ведь?

— Еще как — правда, — подтвердил Гнедышев. — До самой смерти.

— Тьфу-тьфу, не дай бог, — смикшировал Виктор. Теперь ему это точно все не нравилось. Пашка небось ржет, наблюдая сверху за спектаклем.

— Значит, других вариантов нет, — задумался Гнедышев.

— Да, других нет, — подтвердил Скрепер. — Но и этот неплох. Я отдам тебе порошок за лимон, — неожиданно для самого себя произнес он — изначально-то договаривались на полтора.

— Откуда такая щедрость? — насторожился Гнедышев.

— Я уже сказал — последнее дело. И чтоб твои соблазны поуменьшить. У тебя ж розница на порядки больше вылезет.

— Так, может, забесплатно отдашь? — усмехнулся Петр Николаевич. — Вообще никаких соблазнов.

«Маху я дал, — окончательно понял Скрепер. — Не надо было снижать цену». И попытался хоть как-то исправить положение:

— Миллион одним броском. Плюс отдых с твоими девчонками. Отметим, так сказать, конец карьеры.

— Ладно, — утер салфеткой Гнедышев вспотевшее лицо. — Пойду посоветуюсь с людьми. — И грузно вылез из-за стола.

Скреперу стало совсем неуютно. С кем он там решил советоваться, с девками, что ли? Или по телефону обсудить поставку героина?

Очень может статься, что судьба его решена. Тогда вернется уже не Петр Николаевич.

Виктор засунул руку в карман, поставил пистолет на боевой взвод. Впрочем, если решение принято не в его пользу, пистолет не поможет.

Пашка бы помог. Он бы и «Ниву» пластитом нафаршировал, и «Гелендваген» этот чертов. Точно, соблазнов было бы меньше.

Однако Гнедышев вернулся сам. И с девками.

— Ладно. Согласен, — с ходу бросил он. — Выбирай, какая тебе?

— А тебе? — вежливо поинтересовался гость.

— Мне — любая, — хохотнул Петр Николаевич и приобнял обеих. — Огонь девки, лично проверено.

Девушки вежливо хихикнули.

— Тогда мне эта, — не стал отказываться Скрепер, указав на красивую рослую блондинку. Она, дождавшись кивка хозяина, сразу пересела на его сторону.

Далее по сценарию следовала расслабуха.

Закончилась она здесь же, в номерах, буквально через час. Его сняли прямо с блондинки, грубо нарушив все физиологические процессы. И сейчас он стоял перед Гнедышевым не только без пистолета, но и без трусов.

— Все же соблазнился, Петр Николаевич? — спокойно, несмотря на положение, спросил Скрепер. Теперь его жизнь в максимальной мере зависела от его спокойствия. Все как в покере, только на кону нестандартная ставка.

— Значит, так, Виктор Александрович! — поставил точки над i Гнедышев. — В принципе я принимаю ваши предложения. Разве что с парой поправочек.

— Каких же? — поинтересовался Скрепер. Отсутствие трусов его в этой ситуации напрягало куда меньше, чем отсутствие пистолета. И Пашки.

— Партнерство наше будет происходить в три этапа, — спокойно объяснил Гнедышев. — Во-первых, я попытаюсь узнать, где порошок.

— Пытать, что ли, меня будешь? — не выдержал Скрепер.

— На первом этапе — нет.

— А на втором?

— Попробую выяснить насчет твоей армии.

У Скрепера мучительно заныло под ложечкой. Если выяснит, ему конец. Но вслух спокойно спросил:

— И третий этап?

— Если первые два пройдут по плану, ты дашь мне счет, и я переведу деньги.

— Хорошо, — безразлично согласился Виктор. — В принципе это мой же план, только дольше.

— Я рад, что тебе все нравится, — закончил беседу Гнедышев и вышел.

Скреперу даже девушку вернули. Только в комнате заперли с решетками крепкими и двумя вертухаями — у двери и под окном.

Девушка была все такая же симпатичная и фигуристая. Но желаний у Скрепера больше не вызывала никаких.

Глава 17

Омск, 22 июля

Володя ушел

Али с Маратом сидели в машине и отсчитывали длинные три минуты. Они действительно бывают очень длинными, когда состоят из ста восьмидесяти секунд спрессованного ожидания.

Наконец минутная стрелка закончила третий круг. Отсчет начался тогда, когда Владимир шепнул в рацию одно короткое слово «Есть!». Это означало — цель рядом и ничто не мешает.

Марат посмотрел на Али.

— Ждем, — кратко сказал тот.

Еще два круга.

— Ждем, — повторил старший. Он не мог поверить, что Владимир не сумел справиться с рекламным толстяком. Конечно, этот бывший неверный не был лучшим его бойцом. Но не с таким же противником облажаться.

Он уже все глаза проглядел, пытаясь увидеть в ночи бредущего под стволом Владимира рекламиста, однако желанная картинка оставалась пока только в его воображении.

После седьмой минуты ждать было нечего.

— Ладно, пошли, — сказал Али, достав и быстро перезарядив «стечкина». Марат вздохнул с облегчением: уж лучше бой, чем его ожидание.

Однако бой в их планы никак не входил, поэтому почти бегом спустились к берегу по соседней тропе. Почти — потому что Али не только бежать уже не мог, но и быстро ходить ему было мучительно тяжело.

Теперь, подходя к месту предполагаемых событий с другой стороны, можно было попытаться остаться не при делах, если положение этих самых дел оказалось бы не в их пользу. Конечно, если их не попытаются обыскать…

Впрочем, ничто не предвещало засады. И не свидетельствовало о только что происшедшем боестолкновении.

Непонятка, так не любимая всеми, кто воевал.

— Володя, — вполголоса позвал Али.

Марат неодобрительно улыбнулся: если б Али был в лучшей форме, он бы так не торопился.

— Володя! — уже почти в голос позвал старший.

Из ивняка не доносилось ни звука. Они явно были здесь одни.

Изощренному слуху Марата послышалось какое-то движение. Он мгновенно поднял пистолет, но звук не повторился.

Еще несколько осторожных шагов — и они у тропки, ведущей наверх, прямо к их машине.

— Вот он… — сдавленно прошептал Марат.

Тело Володи лежало в кустах, он был еще теплый.

Рекламиста же не было ни слышно, ни видно. И вообще тут больше никого не было, час не тот для приречных гуляний.

Но кто-то же превратил полного сил бойца в бездыханный труп?

Вот здесь они ошиблись. Тело бездыханным не было. Пульс у Володи прощупывался, слабый, но явственный.

— Эй, парень! — зашептал ему в лицо Марат. И неуместно подумал, что, подойди он в такой ситуации к своему бойцу, обратился бы к нему иначе — брат. — Ты меня слышишь, парень?

Парень не слышал.

— Что будем делать? — спросил Марат.

Али сосредоточенно размышлял. Ранений у Владимира они не обнаружили. Правда, и осматривали пару секунд, подсветив крошечным диодным фонариком. Но был бы не ранен — разве бы молчал? Совсем недавно тот был абсолютно здоровым и полным сил.

И с заряженным, китайского производства, «ТТ» в кармане.

Сейчас же лежал в траве, с отсутствующим «ТТ» и почти отсутствующим дыханием.

«Ай да рекламист!» — зло подумал Али. И в то же время — с каким-то внутренним уважением: вайнахи умеют уважать достойных противников.

Кроме того, такое поведение Рекламиста — так он стал про себя называть этого человека — сразу выводило его из разряда используемых втемную в разряд действующих персонажей. А это принципиально важно: ведь предстояло отыскать три равнозначные для Али субстанции: деньги, порошок и Скрепера.

От упоминания последнего у Али снова заныло сердце. Нет такой кары, которая была бы соразмерна причиненному ему горю. Но мало Скреперу точно не покажется.

Али не жестокий. Точнее, не жестокий без причины. Но здесь причина такая, что над муками для Скрепера придется поразмышлять отдельно.

Внезапно наверху, на улице, где они оставили машину, завыла милицейская сирена.

Нет, сердце Али не ушло в пятки. Оно и в детстве не знало такого маршрута, а тем более сейчас, после десяти лет сражений.

— Что будем делать, командир? — не получив ответа, переспросил Марат.

Мгновение назад Али собирался тащить Владимира с собой. Может, он еще оклемается. Но присутствие милиции существенно изменило планы.

— Добей, — кратко бросил он.

Марат изменился в лице. Вот этого он никогда не любил.

Али усмехнулся. Конечно, в темноте легкой гримасы не увидишь, но командир знал своего подчиненного насквозь.

Что ж, война не прогулка. Переживет. В мирное время для Али и петуха зарезать было проблемой. На войне таких проблем нет.

Марат быстро достал нож, проткнул им полиэтиленовый пакет, всегда лежавший в кармане. Перевернул Владимира на бок. Встал как можно дальше, надел на руку импровизированную перчатку и, оттянув за волосы назад голову бывшего бойца, быстро рассек ему горло. Вылетевшая струя крови никого не задела: неопытных тут не было.

Марату было не по себе. Уж лучше бы ударить в сердце. Меньше крови. И ощущений.

Но с сердцем могут быть проколы. С перерезанной сонной артерией — нет.

И все же подобные эпизоды чертовски не нравились Марату. Он воин, а не палач.

— Выбрось нож, и пошли, — сказал Али. Убирать ненужные вещи из карманов покойного не стали — их там не было. Он же десять минут назад ушел на задание, а не погулять.

Марат вытер нож о брюки покойного, вынул еще один пакет и положил оружие в него. Он впервые не выполнил приказ командира. Но этот нож принадлежал еще его отцу. И никогда не использовался для добивания своих.

Али, конечно, все видел. Был бы здоров, неизвестно, как поступил бы. Возможно, предпочел бы действовать в одиночку, чем в паре с бойцом, не выполняющим приказы. Но сегодня не тот случай. Даже залезть в горку к машине — и то проблема.

Слава Аллаху, хоть милицейская сирена начала затихать, удаляясь. Видно, ограничились «забором» пьяного.

«Это менты его убили, — подумал Али. — Уехали бы пораньше, Владимир был бы жив». Впрочем, на войне сослагательное наклонение еще реже берется во внимание, чем в мирной жизни.

Не быстро, но выбрались на дорогу. Там было абсолютно спокойно, никто их не ждал.

В принципе ничего страшного не произошло. Ушел из жизни еще один их боец, к тому же не лучший. И если говорить честно, не совсем их. Предателей везде ценят. Но нигде не любят.

Хуже было другое. Все же не верилось Али, что Владимира столь профессионально вырубил этот изнеженный толстяк.

Но тогда кто? И надо бы навести более подробные справки о Рекламисте.

И еще. Али давно уже никого не боялся. А сейчас ему было не по себе.

Ему на мгновение вдруг показалось, что то, что убило его бойца, теперь молча наблюдает за ним самим…

Глава 18

Омск, 23 июля

Береславский находит в себе — бегемота, а в «Ниве» — героин

У речного вокзала, на бетонированном пятачке стрелки, там, где сливаются маленькая Омь и уже могучий Иртыш, сейчас было многолюдно.

Возможно, наблюдались здесь и случайные путешественники, но преимущественно мелькали знакомые и полузнакомые лица из рекламной тусовки: после окончания семинарской части народ прибывал отдыхать на воде.

Два прогулочных кораблика серии «Москвич» уже стояли у маленькой пристани на Оми, и озабоченные труженики кейтеринга заносили на борт последние припасенные вкусности.

Пробежников легко можно было отличить по ярким сине-желтым курткам и кепкам: они сочной прослойкой мелькали по всей толпе, и их было явно больше, чем мест в пяти аналогично раскрашенных «Нивах». Это объяснялось просто: во-первых, в крупные города слетались и те, кто в связи с серьезным бизнесом не мог в отличие от Ефима просидеть в машине весь маршрут. А во-вторых, путешественники еще в Москве запаслись изрядным количеством курток и кепок на раздачу. И поскольку раздаривали в основном лицам женского пола — и симпатичным, надо заметить, лицам, — то вскоре сине-желтый цвет обрамления просто-таки ассоциировался с суперсимпатичным содержимым.

Ефим запротоколировал в сознании этот факт, не без грусти отметив, что его куртка и кепка, пожалуй, привлекательнее, чем то, на что они надеты.

Но думать о грустном — в преддверии такого замечательного плавания — вовсе не хотелось, и Береславский с нетерпением ожидал команды на посадку.

К данному моменту он уже дал одно интервью для местного радио и одно — для ТВ. Радио ему даже больше нравилось: его льющийся из динамиков сочный, бархатистый баритон был еще хоть куда, чего не скажешь о торчащей на телеэкране фигуре, которая и в юности не была образцом спортивности и атлетизма.

Больше пока никто не подходил, хотя славы хотелось по-прежнему. Да и любви тоже.

Он привычно рассматривал в толпе особей противоположного пола и каждый раз радовался, находя замечательные лица и чудесные фигурки.

Но — увы: интерес этот был, к сожалению, в основном платонический.

— Ефим, нас первыми сажать будут, — сказал неожиданно подошедший Док. В его огромной лапе весело смотрелось мороженое на палочке, которое Док старательно облизывал со всех сторон, следя, чтоб не капало.

— Типун тебе на язык, — поправил его любивший точность Береславский. — Не сажать, а пускать на борт.

— Вот ведь нервные какие бизнесмены пошли, — понимающе ухмыльнулся Док. — Сложная все-таки у вас работа.

— Да уж, это тебе не в кишках ковыряться, — согласился заслуженный рекламист, и, довольные обществом друг друга, мужики начали потихоньку продвигаться к трапу.

Минут через двадцать все были на борту. Хлипкий матросик на берегу снял с кнехта петлю здоровенного каната, отпустив кораблик на волю. «Москвич» по этому поводу радостно гуднул и начал понемногу протискивать свое тельце между причалом и вторым, уже успевшим отойти, катером.

— А наш, похоже, первым пойдет, — удовлетворенно отметил Ефим.

— Точно, — согласился Док.

Ну, казалось бы, какая разница, какой катерок пойдет первым? Но только не для Дока и Береславского. Нет, неспроста эти граждане нашли друг друга.

Катера еще не успели выйти на иртышский фарватер, как на борту началась отменная гулянка. Ничего, что местный репродуктор наяривал попсу хрипло. Зато громко. И рекламная молодежь не заставила себя ждать: танцы на палубе начались практически немедленно, причем не вполне бальные.

Особо круто давал жару мужчина в костюме, что сильно выделялось на фоне маек, не скрывавших пупков, и топиков, вообще мало чего скрывавших.

Он танцевал так, как будто делал это в последний раз, — неистово и самозабвенно, и даже широкий пиджак не скрывал мощные круговые движения его бедер. Вокруг него, как привязанные невидимой ниточкой, отплясывали три симпатичные стройненькие омички.

— Жестко мужик жжет! — восхитился Береславский. Несомненным его достоинством было умение радоваться успехам других.

Кроме того, это было явным дежавю. Он уже видел аналогичную картину лет двадцать пять назад, на уборке урожая в совхозе «Светлый путь» Белоомутского района Московской области. Там, прямо на ровном зеленом берегу Оки, точнее на заливном лугу, здоровенный черный бычара плясал с тремя молоденькими черно-белой раскраски телочками, и те буквально визжали от счастья.

Ну пусть не плясал. И пусть не визжали. Но тема угадывалась сразу.

— Это да, отменно пляшет, — признал Док, смахивая с усов пену от халявного пива. — Ох, хорошо — холодненькое!

— А тебе слабо так сплясать? — поинтересовался Ефим.

— Мелко, — отбросил идею Док.

— А что не мелко?

— А вот с моста прыгнуть, — показал недопитой бутылкой на объект собеседник. Кораблик как раз проплывал под серой клепаной махиной железнодорожного моста.

— А ты б смог?

— Несомненно, — ответил как-то враз протрезвевший Док. — Если жизнь заставит…

Это тоже было по-нашему, по-индейски.

Неспортивный Ефим, пожизненно увиливавший от всего, что могло бы нарастить ему мускулы или доставить физическую боль, по сути, в любой момент был готов к приключениям самого разного рода, если, конечно, отступить от них не позволяли обстоятельства либо уязвленное самолюбие (которое по прошествии лет Береславский опять-таки считал обстоятельством).

— Как наш бухгалтер пляшет, а? — гордо сказала подошедшая директриса крупного омского агентства.

— Так он еще и бухгалтер! — восхитился Док.

Ефиму стало почему-то обидно за своего бухгалтера.

— А зато наш однажды четверых убил[1], — не вполне уместно похвастался он.

— Не люблю охотников. Ходят и разоряют чужие гнезда, — отвергла Ефимову похвальбу директриса.

— А он не ходил никуда, — гнул свое уязвленный москвич. — Они сами пришли.

Но рекламистка-гринписовка уже отходила к какой-то своей знакомой.

— Не факт, что про это надо всем рассказывать, — мудро заметил ранее посвященный в эту историю Док, ловко открывая вторую бутылку. — Да, и в самом деле, — согласился Ефим. Просто ему очень хотелось общаться, а подходящего объекта все не находилось. — Пойду поброжу по кораблю, — сказал он Доку и пошел внутрь, оставив собеседника наедине с солнцем, ветром и пивом.

Внутри корабля все было так же, как и снаружи. Разве что исчезли солнце и ветер. Но что касается хриплой попсы — недостатка не было, а запах пива, не разбавляемый речным эфиром, был даже куда как гуще.

Ефим прошелся вдоль рядов кресел-диванов, ни на ком не остановив взор. Там, где сидели симпатичные омички, не было свободных мест, а где были места, омички не были симпатичными.

«Вот такая фигня вечно», — только подумал Ефим, как женщина, сидевшая в одиночестве у большого окна, повернулась к нему и приветливо спросила:

— А вы в первый раз в Омске?

«Очень даже симпатичная женщина», — подумал Береславский. Как же славно, что рекламная известность решает многие проблемы коммуникаций.

— Конечно, нет. Довольно часто бываю. Разве вы не были на моих предыдущих лекциях?

— А вы читаете лекции? — удивилась дама.

Это было обидно, но Ефим уже успел разглядеть собеседницу и готов был простить ей многое.

— Вообще-то да, — скромно сказал он.

— По какой теме?

— Реклама, — кратко ответил все же слегка уязвленный Ефим.

— Надо же, — расстроилась собеседница. — Я уж решила — что-нибудь полезное. Вы только не обижайтесь, пожалуйста.

— Пожалуйста, — и в самом деле постарался не обидеться Береславский. — А вы чем занимаетесь? — Он уже сообразил, что на кораблик могли попасть и вполне случайные люди, просто купившие билет в кассе. Хотя случай мог оказаться счастливым.

Дама задумалась.

— Даже и не знаю, — раздумчиво произнесла она. — Финансовой тематикой. Деньги зарабатываю.

— А чем живете?

— Живописью, я думаю, — как-то неохотно призналась она.

— Очень интересно, — обрадовался Береславский. Он и на самом деле трепетно относился к живописи. Будет о чем поговорить после. Умные разговоры до он как-то не очень любил. — А можно будет посмотреть ваши работы? — спросил он живописку. Или живописательницу?

— Пока не знаю, — абсолютно понимающе улыбнулась она.

— Не гожусь в модели? — догадался Ефим.

— Наоборот. Вы меня и привлекли как модель.

— Это что-то новенькое, — искренне удивился рекламист. — Как специалист — привлекал. Как мужик — тоже бывало, особенно раньше. А вот как модель — ни разу.

— Все когда-нибудь случается в первый раз, — мягко произнесла женщина. Это тоже понравилось Ефиму, потому что сказанную ею фразу он сам повторял довольно часто.

Вера — так звали женщину — оказалась интересным человеком. И непонятным даже для такого прожженного людоведа, как Береславский.

Они гуляли по палубе, сидели под деревом на зеленой остановке, сидели рядом за перекусочным столом. И все время разговаривали. И за все время Ефим так и не смог уяснить себе, с кем же он имеет дело.

Впрочем, вопросы глубинного психоанализа занимали его сейчас меньше всего. Вера оказалась женщиной очень красивой, только ее красота, как и ум, открывались не сразу и не всякому.

Даже про возраст было сложно сказать. Может быть, тридцать. А может, с удачной и дорогой пластикой, и все сорок восемь.

Косметики мало, но та, что есть, похоже, отменного качества и очень грамотного применения.

Вера была не слишком спортивная, но вполне женственная: длинные стройные ноги, высокая красивая грудь. Разве что талия не осиная. Но Береславский никогда и не испытывал полового влечения к насекомым.

Фигуру Вера показала минут через сорок после знакомства, когда кораблик подплыл к острову, на котором была намечена зеленая стоянка.

Она, едва сойдя на берег, очень естественным жестом сбросила с себя полупрозрачную черную ткань, ранее бывшую ее платьем, — Ефим даже задумался о конструктивном решении, позволявшем так ловко и стремительно избавляться от одежды.

Затем она легко перешагнула то, что осталось от платья, и красиво спрыгнула с не очень высокого, но крутого берега. Прямо рядом с их пришвартованным корабликом. В воду вошла без брызг, профессионально.

— Вот так люди ломают шеи, — тоже профессионально отметил Док, когда Вера поднялась к ним.

— Нет, так не ломают, — засмеялась она.

— Почему это? — гнул свое Док. — Именно так и ломают. Шварк в воду в незнакомом месте. А там — либо мель, либо валун. Соскок на череп, вынос на носилках.

— Ключевое словосочетание — «незнакомое место», — снизошла до ответа Вера. — А я тут раз сто ныряла. Да и катер, по-вашему, на валуне стоит, что ли?

Вот так все просто. Но и красиво, однако.

Док пристыженно замолк, а Ефим попытался определить возраст Веры по ее открытой теперь шее. И снова неудачно. Хотя если ее молодость — дело рук пластического хирурга, то этот хирург обошелся ей точно недешево.

Разговор прыгал по разным темам, прерываясь то едой, то прогулкой, то купанием, и Ефим чувствовал, как постепенно очаровывается этой женщиной.

Такое с ним, конечно, уже случалось: очаровывался Береславский довольно быстро. Зато и в обратную сторону процесс тоже проистекал недолго.

Исключением была лишь его жена Наташка. Тут до свадьбы прошли долгие годы. «Ну так ведь и разводиться не собираемся», — утишил всколыхнувшиеся было при воспоминании о супруге проблески совести Береславский. Чего-чего, а с собственной совестью он всегда обращался умело.

Еще через час перешли на «ты». Предложила сама Вера. И сама же взяла Береславского под руку, когда решили полазить по окрестным холмам. Вера бродила по ним легко и непринужденно, Береславский — спотыкаясь и чертыхаясь. Но ему очень хотелось отойти подальше от толпы.

И вновь Вера его удивила.

— Бесполезно, — тихо шепнула она.

— Что — бесполезно? — сначала не понял рекламист.

— Прятаться здесь бесполезно. Остров слишком маленький. Всего-то пять-шесть закоулков, и те уже заняты.

— А ты откуда знаешь? — непонятно с какой стати прорезалась у Береславского юношеская ревность.

— А оттуда, что нас сюда еще в девятом классе возили. Целоваться хотелось, а мест не было.

— Что же делать? — расстроился Береславский. Ему уже тоже хотелось целоваться.

— Не торопиться, — мягко сказала Вера и легонько пожала его ладонь.

Впрочем, Береславский в похожих ситуациях уже не мог не торопиться. Он стал даже менее внимательным к беседе, вызвав у Веры очередную понимающую улыбку.

Теперь они сидели на здоровенном теплом валуне — валуны в этих местах все-таки водились, — и Ефим приобнимал уже одевшуюся в свое черное чудо-платье Веру за мягкую талию. А когда рядом с ними никого не было, то и чуть ниже опускалась его осмелевшая ладонь. И Вера — замечательная и красивая Вера — не протестовала против таких вольностей.

Ефим теперь регулярно посматривал на часы. Стрелки — даже минутная, даже секундная! — ползли предательски медленно, как будто специально измываясь над Береславским. А тут еще подошла к ним руководительница программы от местных рекламистов.

— Вы в курсе о вечерних мероприятиях? — деловито спросила она московского гостя.

О господи! Только не это! И какого черта он занялся рекламой?

— Все едем на фуршет. Лучший ресторан города. Будут и телевидение, и радио, — тараторила местная начальница. — Вам обязательно дадут слово.

Ефим мучительно искал повод или подходящую хворь, как Вера все решила за него:

— Конечно, Ефим Аркадьевич будет. Лично прослежу.

— Спасибо вам, милая, — разулыбалась местная начальница. — А то эти москвичи норовят расползтись, как тараканы.

— Этот не расползется, — заверила Вера.

— Еще раз спасибо, — уже на бегу поблагодарила руководящая дама.

— Приговор окончательный? — спросил Береславский, тщетно лелея остатки былых надежд.

— И обжалованию не подлежит, — заверила его любимая на этот вечер женщина.

«Вот это облом», — чуть не произнес вслух Ефим. А Вера в одно касание вернула его от отчаяния к восторгу:

— В кабаке появишься, а потом поедем ко мне. Если захочешь, — добавила она.

— Ты издеваешься? — не выдержал Береславский. — Захочу ли я? — И обнял ее так, как не следовало бы на общественном мероприятии.

— Я примерно так и предполагала, — высвобождаясь из небратских объятий, вовсе не рассердилась Вера. — И, как видишь, не против. Только одно условие.

— Любое, — согласился Ефим.

— Ты мне позируешь для картины.

— Ладно, не проблема.

— Причем до.

— А почему не после! — заныл было Береславский.

— Потому что мне взгляд нужен, которой до.

— Жалобно-просящий, что ли?

— Ну, типа того, — улыбнулась Вера.

Далее все шло по плану.

Противная костлявая девица из телевизора потрясла его за руку и сказала:

— Валя!

«Вижу, что не Вера», — мрачно подумал Ефим.

Потом она стала запихивать в Береславского различные предметы: в ухо — один микрофон, за лацкан — второй, во внутренний карман — батарею от радиопетли. И нудно репетировать ответы на будущие вопросы.

Вот этого он вообще не любил. В телике ему вообще-то красоваться приходилось, но даже на центральных каналах не пытались вложить в уста готовые ответы. На центральных каналах просто не приглашали тех, чья точка зрения могла не совпасть с правильной.

В случае же с Ефимом — то есть далеком от политики — таких фокусов вообще не применяли. Нет уж, и здесь отвечать будет он сам.

В принципе он мог бы сбежать от Вали и ждущей следующей, радийной, девчонки. (Вот эта была гораздо более симпатичная. Нет, не зря Ефим любил радио больше, чем ТВ!) Но Вера сидела тут же, а убегать от нее Береславский уж точно не планировал.

Потом еще надо было сказать пару слов при открытии банкета, причем понимающая улыбка Веры ему мешала. Потом договориться с первым экипажем — опять через понимающую улыбку, — что его не будет в связи с важными служебными делами. Затем договориться с механиком, Сашкой, что он берет третью машину «немножко обкатать». И наконец, предупредить Дока, что он либо вернется позже, либо утром.

Док идеи не одобрил.

— Я ж тебе говорил, у них у всех все одинаковое, — втолковывал он Ефиму очевидный медицинский факт. А когда Ефим оказался необучаемым, дал ему зачем-то таблетку с витамином С. «Тоже мне, друг! — оскорбился Береславский. — Уж лучше бы виагры дал». И тут же опять суеверно сплюнул: раньше допинг был не нужен и, даст бог, потом еще долго не понадобится.

Вера ждала внизу, в роскошном фойе. Вообще рестораны в провинции перестали уступать столичным. Ефим в другой раз с удовольствием бы осмотрел интерьерные штучки, но не сейчас.

Они прошли через двор к машинам. Все пять «Нив» стояли здесь, вымытые и подготовленные к завтрашней езде. Ефим даже испытал муки совести, но снова успешно с ними справился, решив, что успеет вымыть машинку на ночной мойке. Да и зачем мыть, если завтра все равно перегон?

— И вот на этом вы пересечете страну? — ужаснулась Вера.

Ефим даже почему-то обиделся за свою машинку, с которой успел сродниться. Впрочем, он тут же вспомнил, что и сам, узрев эти авто, поначалу подумал в том же ключе.

— Еще как пересечем, — нейтрально пообещал он и завел мотор. Движок в 1,7 литра не потрясал отдаваемой мощностью или экономичностью. Но на бескрайних просторах России гораздо важнее было то, что он не глох, хлебнув почти любого бензина. И еще то, что умелые Сашкины руки могли вмиг раскидать и собрать мотор безо всяких хитрых диагностических стендов.

Нет, определенно выбор был правильным.

Вера жила на самой окраине города, а может, и за городской чертой. По крайней мере, кроме них и одинокого мотоциклиста, увиденного профессором в зеркальце заднего обзора, никто так далеко по узкой дорожке не заехал.

Но наконец приехали.

Остановившись перед автоматическими воротами, Ефим даже не мог предположить, насколько приличным окажется это жилище. Видно, финансовая тематика приносила Вере неплохой доход.

В большом гараже, в который они въехали, стоял паркетник «Лексус» и очень эротичный «мерс»-купе. Его давно хотел Береславский, но что-то постоянно оказывалось нужнее и важнее.

Они зашли на сверкающую хромом кухню, набрали легкой еды и всякого питья. Береславский покинул ее без сожаления: хай-тек во всем, что связано с физиологией, его напрягал, а набранная пища и куча одноразовой, но удобной посуды делали подходящим любое помещение.

Затем Вера отвела его в студию. Это было приличное место площадью никак не менее метров восьмидесяти. Из техники — правильно поставленный профессиональный свет и невидимая взору аудиосистема.

Вера налила в фужеры шампанского (Береславскому в такой ситуации было абсолютно безразлично, что пить, но шампанское тоже было роскошным), поставила их на столик. Включила приятную, замечательно воспроизводимую мелодию — в аудиотехнике Ефим разбирался профессионально.

И — легким движением плеч сбросила с себя платье. Правда, в отличие от дневного перевоплощения, когда под черной материей скрывался черный же купальник, теперь под ней не скрывалось ничего.

Откуда-то из недр Ефима чуть не вырвался стон глубокого физического удовлетворения. Но — не время. Он же сам обещал, что — после. Или Верочка передумала?

Нет, не передумала. Вера прямо на голое тело надела короткий голубой рабочий халатик, весь изляпанный пятнами краски. «Черт-те что», — разозлился Ефим. Такой халатик был не менее эротичен, чем полная обнаженка. Но дал же слово!

— Ты уж потерпи, ладно? — усмехнулась женщина.

— Уж потерплю, — согласился Береславский. А что ему оставалось?

Она поколдовала над светом, и Ефим оказался мягко освещен несколькими лампами. Даже жмуриться не приходилось, потому что их свет отражался от специальных зонтов.

— Ну, вот так пойдет, — одобрила Вера и встала к мольберту.

— Так что это будет? — спросил заинтригованный Береславский.

— Как расскажешь живопись? — улыбнулась Вера. — Потерпи немного — увидишь. Я работаю быстро.

— А быстро — это как?

— Если повезет — за три-четыре часа управлюсь.

«Ни хрена себе, — подумал рекламист. — Как бы сегодня не заиметь первый случай любви с виагрой». Но решил не настраивать себя на плохое и приготовился терпеть.

А терпеть действительно пришлось. Оказалось, что просто сидеть, не двигаясь и не меняя положения, — занятие отнюдь не простое. Через некоторое время у него попеременно затекали то рука, то шея, а то и все сразу.

А вид Вериного халатика, хоть и распахивались красиво его полы при ходьбе, уже не вызывал таких безумных эмоций.

«Эх, знать бы, во что ввязываешься… Но ведь все равно б ввязался, чего там!» — честно поправил он сам себя. Уж себя-то точно не обманешь…

Музыка тихо играла, Вера так же тихо ходила вокруг мольберта, искоса бросая взоры на начавшую задремывать модель. Ефим даже чувство времени утратил, потому что менять положение руки Вера строго запретила, а так циферблата было не видно. Вот тебе и любовь…

Оказалось, что это не он подумал. Оказалось, что это Вера сказала. Она подошла вплотную, обняла его нежно и прижались своим халатиком, полы которого опять очень своевременно распахнулись.

— Дождался? — уже не веря, спросил Ефим.

— Ага, — просто сказала Вера.

Дальше было долго и славно. Не так долго, как в кино, и не так славно, как в женских романах. Ну да чего там придираться? По крайней мере, виагра не понадобилась точно.

Потом Вера напоила его горячим кофе.

А тут и интерес у Ефима проснулся — что же она такое наваяла?

Он пошел к мольберту, но Вера его остановила:

— Знаешь, у меня довольно специфическая манера портретирования.

— Ну и что? Все равно интересно.

— Ну посмотри, раз интересно.

Ефим подошел, посмотрел и…

Ну, иногда просто не знаешь, что сказать.

С немаленького — примерно шестьдесят на восемьдесят сантиметров — вертикально расположенного полотна на Ефима глядел…

Безусловно, глядел-то Ефим. Но так же безусловно, что на Ефима глядел бегемот. Не так чтоб фотографично изображенный — не как в книжках Брема. Но бегемот стопроцентный: сильный, нетрусливый (хоть и без нужды не нарывающийся), ценитель сна и лежания в болотной жиже (но умеющий отстоять свое лежбище от любого чужака).

Короче, бегемот — он и есть бегемот, любитель пожрать и потрахаться.

А тут еще пришла Ефиму мысль, что бегемоты-то — родственники кабанов. То есть — свиней. Ну и как относиться к подобному искусству?

— И как тебе? Я тебя увидела — просто влюбилась, — созналась художница.

— В меня или в фактуру? — поинтересовался Ефим.

— Ну, я же тебя еще не знала… — деликатно объяснила Вера.

— Интересно, конечно, — хоть что-то попытался сказать Береславский.

— Значит, не оценил, — вздохнула женщина. Да так эротично вздохнула…

Ладно, бегемот так бегемот.

Береславский схватил Веру, вновь такую желанную, в свои толстые лапы и, засопев, потащил к невысокому дивану.

— Ну вот, я же все правильно увидела, — хихикнула откуда-то снизу Вера.

— Похоже, что да, — вынужден был согласиться справедливый, в общем, Ефим, погружающийся, скажем так, в самое любимое свое состояние.

Уезжал он уже глубокой ночью.

А перед этим Вера показала ему свою галерею. На стенах висели роскошные портреты двух оленей, двух кабанов, медведя, буйвола, осла («Муж, что ли?» — лениво подумал Береславский), кролика и даже черепахи, причем черепахи-самца, по взгляду чувствовалось. Портреты были вполне звериные, однако узнать при встрече изображенного человека было куда легче, чем по фотороботу.

— Это все работы или еще есть? — спросил Ефим.

— Еще есть, — застенчиво ответила Вера. — В городской квартире, в мастерской. Да и раздарила много, подругам.

Провожать она его вышла до ворот. Уже выезжая, снова непривычно поработав рукояткой, опустил стекло. Она наклонилась и поцеловала его в губы.

— Ты не такой, как все, — прошептала Вера.

— Бегемоты — редкий вид для Сибири, — согласился Береславский.

— Да ладно тебе. — Она вложила Ефиму в руку визитку, сделанную на плотной дорогой бумаге. — Я вообще-то вторую встречу не планировала. Но если захочешь, позвони, ладно?

— Ладно, — пообещал Береславский. Он вообще-то вторую встречу обычно тоже не планировал. Но Вера уж точно не подпадала под определение «обычная».

— Не заблудишься? Может, проводить тебя на «Лексусе»?

— Ну конечно! Полстраны проехал — не заблудился. Ладно, счастливо, Верочка.

Ефим бережно взял ее ладонь своими двумя ладонями, легонько сжал и — выпустил.

Жизнь поехала дальше, и тем она и интересна, что никогда не знаешь, что будет за поворотом.

А уже через несколько минут он точно понял, что заблудился. Спросить было не у кого. Из людей был опять какой-то мотоциклист, то ли тот же, то ли другой. Скорее всего другой. Но и этот, обогнав, уехал вперед.

Определиться помог компас, всегда лежавший в бардачке, и зарево отражающихся на низких облаках городских огней.

На узкой дороге начал разворачиваться. Вперед — руль налево. Назад — руль направо. Каждый раз — без привычного парктроника — обидно стукался задним бампером обо что-то твердое. Стукался довольно жестко. Но вылезать посмотреть было лень. Если и есть повреждения, то уж посмотрим все сразу.

Развернувшись, поехал в сторону города. Завтра с Сашкиной помощью как-нибудь разберется.

Но у первого же фонарного столба все-таки остановился, пошел смотреть, что стало с задницей бедной «Нивы».

В целом, несмотря на неприятные звуки, все было терпимо. При более детальном рассмотрении — уже с фонариком, тоже всегда лежащим в бардачке, — обнаружил щель, причем не в бампере, а в трубе заднего обвеса. Похоже, она была не заварена, а запаяна или даже заклеена.

— Ну дела, — вслух удивился Береславский.

Однако еще более он удивился, когда увидел, как из щелки медленно сыплется какая-то пыль, посверкивавшая в бело-голубом свете фонаря.

Он подставил ладонь, подождал, когда пыли собралось достаточное для анализа количество. Поднес к глазам.

Когда-то он уже видел нечто подобное. Во французской кинокомедии. Там один болван перевозил таким образом кокаин.

А здесь другой болван…

Внезапно все отдельные части мозаики сложились. И пулевые дырки в дверцах. И несказанная доброта анонимного дарителя из строительной компании. И капли крови в салоне.

Мотоциклист подъехал бесшумно: выключил вдали двигатель и тихо скатился с горки.

Ефим отскочил, готовый к драке, но, к несчастью, с пустыми руками: фонарик на оружие никак не тянул.

— Здорово, Ефим! — поприветствовал его парень и снял шлем. Раскосые глаза Самурая весело смотрели на Береславского.

— Здорово, — ошеломленно ответил тот. И совсем некстати подумал: интересно, в каком виде его изобразила бы Вера?

— Чего тут у тебя? Сломался, что ли?

— Да нет, все нормально.

— А чего встал?

— Думаю, что с героином делать. Или с кокаином, черт его знает без анализа.

Самурай посерьезнел, поставил мотоцикл на распорку и подошел к другу. Сам подставил ладонь под порошок и даже попробовал его кончиком языка.

— Героин, — сказал он. — Я что-то типа такого и ожидал.

— А я вот нет, — развел руками рекламист.

— И много его у тебя?

— Чертова туча. Может, на сто тыщ. Хотя скорее на миллион — труб в машине до хрена.

— А может, что на полтора миллиона? — вдруг спросил враз подобравшийся Самурай.

— Может, и на два. Я ж в граммах не вешал, — зло пошутил Береславский и непривычно крепко выругался. — Вот ведь влип!

— Думаешь, наваляют за него? — спросил Самурай.

— Не-а, — ответил Ефим. — За него не наваляют. За него убьют.

— И чего делать будем? — прервал молчание парень.

— Ты — ничего. Сваливай отсюда. Ты не при делах. Это мои проблемы.

— Ошибаешься, мой белый друг, — текст шел шутливый, но интонация была серьезной. — Я очень даже при делах. И мне нужны полтора миллиона долларов.

— Не, Самурай. С этим порошком не выйдет.

— Почему?

— Потому что я его сожгу. — Береславский принял решение и, как всегда, когда Рубикон был перейден, вновь стал спокойным. — Сгорят твои миллионы. Либо тебе придется меня убить. Если сумеешь.

— Хороший текст, — одобрил Самурай. — Решительный и граждански ответственный. Не возражаю, порошок пусть сгорит. Торговать зельем нельзя. Я уже даже с Шаманом советовался, были у меня полусомнительные идеи. Но здесь могут и другие деньги гулять.

— Не знаю, — развел руками Ефим. — Нет комментариев.

— А дрель есть? — неожиданно спросил внезапный союзник.

— И дрели нет. Хотя наверняка есть у Дока.

— Тогда поехали к Доку, — скомандовал Самурай.

Глава 19

Омск, 23 июля

Из дневника Самурая (запись четвертая)

…Я уж забыл, на чем в прошлый раз остановился.

Ах да, поговорил с Ефимом и решил поехать в Омск. Не столько из-за Береславского, сколько из-за моего гнусного соплеменника, Ваньки Алтухова, успешно продолжившего добивание моего народа производимой им водкой.

Деньги на билет были, других идей не было, почему бы не поехать? Тем более Шаман благословил.

Да, Шаман, Шаман…

Ничего страшного, наверное, не случится, если я назову его так, как зову только я, — деда Сережа. На самом деле имен у него несколько. По документам — Сергей Матвеевич Митрохин. Я лично нашел документы в архиве районного поселка. Шаман, наверное, и сам не помнит, что они у него есть.

А они у него есть.

И из них следует, что папа его — Матвей Сергеевич, с той же фамилией Митрохин, русский, член ВКП (б), управлял — по крайней мере в 1923 году — всем нашим маленьким народом, не будучи тогда его членом.

Управлял по ходу дела хорошо, потому что численность вверенного ему народонаселения неуклонно шла вверх вплоть до середины тридцатых годов. Он, кстати, в конце 20-х сам женился на девушке по имени Айну — больше про нее ничего в документах сказано не было. И она родила ему Шамана. Точнее, Сережу Митрохина. Шаманом он стал куда как позднее.

В конце 30-х Матвей Сергеевич ушел вслед за многими-многими членами его родной партии, которая с увлечением пожирала собственных детей. Следы девушки Айну теряются — скорее всего она стала ЧСИР — членом семьи изменников Родины, была тогда такая устойчивая аббревиатурка. Упоминаний о ней больше нет.

Мальчик Сережа тоже стал ЧСИРом — а куда ж деваться? Родная партия ни одного ребенка не забывала. И попал в нечто среднее между детским домом и тюрьмой, где Родина на всякий случай сохраняла для будущего своих пасынков.

Сохранялись там пасынки неважно. Больше — помирали.

Мальчик Сережа был умный и смелый — папа хоть и был членом ВКП (б), но совсем не возражал, чтобы сынок изучал окружающий мир не по учебникам. Более того, он не протестовал даже тогда, когда главным учителем малолетнего отпрыска стал тогдашний шаман. (Об этом — отдельный донос. Мне его показали позже.)

Почему? Кто же теперь скажет?.. Может, потому, что не был слишком прямолинейным. А может, потому, что — очень похоже — шаман был недальним родственником его жены Айну.

Но все оказалось более чем в жилу.

Сережа не стал ждать смерти и удачно бежал из детдома-тюрьмы, применив все полученные от таежного родственника навыки.

Не думаю, что за ним организовывали серьезную погоню — списали немощную единицу, и дело с концом. Мало ли их мерло, предателей Родины и их отродья? Одним больше — одним меньше, страна большая.

Но выжить в осенней тайге, когда тебе одиннадцать лет, — это круто.

Потом, правда, когда он добрел до своих, ему помогали. Но ведь надо было добрести!

Когда кончилась война и Сережа стал большим, он все-таки пошел получать документы, назвавшись, правда, на всякий случай Сергеем Ивановичем Ивановым. Это стало еще одним его именем.

В армию его не забрали по смешной причине — плоскостопие. Мол, будет плохим ходоком, не успеет за другими бойцами.

Это Шаман-то не успеет! Диву даюсь я на то, как такая безумная власть прожила-таки почти три четверти века.

А Шаман тем временем поспевал везде. В тюремном детдоме он, несмотря ни на что, научился читать. И читал при каждом удобном случае. У него в лесу библиотека уж точно посерьезнее районной. Особенно с учетом ее подбора.

Как-то незаметно и само собой Шаман сделался значимым человеком. С ним советовались, у него лечились, он был мировым судьей да и народным тоже — из лесу до нормального правосудия неблизко. Да и где оно, нормальное правосудие?

Семьи у Шамана никогда не было. Уже недавно он объяснил, что любовь к одному мешает любить весь народ. Так что отказ от детей — у него осознанный момент. Хотя, я думаю, было немало женщин, желающих за него выйти.

А вот я умудрился стать его ребенком. То ли сыном, то ли внуком — с детства помню его уже очень пожилым человеком.

Моя история сколь типична, столь же и грустна. Раньше наших близких задирал медведь, убивала пурга или лесной пожар. Потом к этим печальным причинам добавились Советская армия и ГУЛАГ. И наконец, во второй половине XX века страшным лидером в деле уничтожения моего народа стала обычная водка.

Народец-то был никому не нужен. И на самом деле — это правильно. И если б он и дальше оставался никому не нужен, может, я сейчас не искал бы денег на резервацию.

Но — жить стало лучше, жить стало веселее. Детей стали забирать в интернаты, в которых уже никто не умирал. Более того, там ужас что было бы с персоналом, если бы кто-то умер. А потому — никакой таежной жизни, никакой стрельбы или ночевок в снегу.

И никаких смертей, разумеется.

Смерти начинались потом. Когда ставший враз самостоятельным — а точнее, бесхозным — выпускник появлялся в родном поселке. Ничего не умея и даже не желая здесь жить.

Ах, как они хотели обратно в интернат с его сытостью, ясностью и предопределенностью.

Так хотели, что некоторые даже выбрали тюрьму — гораздо более грубое подобие интерната. А некоторые утопили печаль все в той же водке.

Шаман всегда пытался бороться с течением. Он и меня-то подобрал незаконно, обязан был сдать в органы опеки, ведь я ему даже родственником не был.

Вот со мной у него получилось. А с народом — пока не очень. Но надежда есть, иначе бы он остановил меня раньше.

Ладно, перейдем к вещам более близким.

С Алтуховым я встретился сразу после прилета. Ванька стал еще большей тварью, чем был. Хотя, например, Береславский считает, что человек уже в три года представляет собой то, что он есть. Его можно научить что-то скрывать или сдерживать, но переделать, по мнению Ефима Аркадьевича, невозможно.

Мы с Алтуховым не сошлись сразу же.

Ванька задал разумный вопрос:

— Если я перестану возить водку на Север, другие тоже перестанут?

Я промолчал, а он удовлетворенно добавил:

— По крайней мере у меня она не самопальная.

Денег он дать отказался, даже когда я слегка пригрозил Шаманом. Побледнел, конечно, но отказал. Понимает, сволочь, что всех таких, как он, не перевешаешь. Всегда найдется следующий, для кого рубль или доллар будет дороже не то что чужой, но даже своей жизни.

Зато дал мне мотоцикл.

Точнее, я сам его взял. На следующий день, когда понял, что вокруг Ефима происходят странные события. И мне понадобится средство передвижения.

Я подошел к охраннику Алтухова и спросил, чья спортивная «Хонда» с привязанным шлемом и ключом в замке зажигания стоит под окном. Он ответил, что хозяина.

Я объяснил, что хозяин подарил мотоцикл мне. Детина не поверил, начал звонить Алтухову. Я дождался, пока Ванька выглянул, чтобы узнать, кому же он подарил мотоцикл. Потом помахал Ваньке рукой и ткнул охранника пальцем. Тот отрубился, я забрал мотоцикл.

Таким образом, мои действия подпадают под статью «Разбой». Поскольку использование приемов восточных единоборств — а я, прожив всю жизнь в Хабаровском крае, безусловно, занимаюсь именно восточными единоборствами — приравнивается к применению оружия.

Короче, Ванька без проблем мог бы упечь меня лет на семь, если бы захотел. Но он не захотел, не настолько сумасшедший. Хотя, на мой взгляд, все тупо жадные люди все-таки сумасшедшие.

Теперь о проблемах с Береславским.

Его «пасли». Причем двое.

Сначала, когда я вычислил первого — на голубой двухдверной «Лого», — то подумал, что дело в амурных похождениях Ефима Аркадьевича. Он все никак не может в этом плане угомониться и вполне мог разозлить детину, для которого «Хонда Лого» была явно маленьким автомобилем.

Да и лицо у детины было недоброе, когда он смотрел на Ефима Аркадьевича. Впрочем, может, у этого детины лицо вообще было недобрым, я с ним еще близко не знакомился.

А вот следующие товарищи меня премного опечалили. Потому что Береславский, несмотря на все свои минусы, мне сильно симпатичен. А эти двое парней могли сделать его сибаритскую жизнь гораздо менее приятной.

Для меня не проблема услышать чужой разговор с пятнадцати метров. Они говорили о том, что у Ефима есть их товар. И я так понял, товар у них забрали примерно так же, как я забрал мотоцикл у Алтухова.

Это меня очень удивило. Неужели Береславский освоил еще одну специальность? Маловероятно. Совсем мало.

Говор у этих двоих был очень характерный. Тоже из малого народа. Ну, побольше, конечно, моего. А главное — о нем знают все.

И еще — один был сильно раненный.

Потом они уехали на драном «Опеле», а отследить их мне тогда было не на чем. И я решил отследить Ефима Аркадьевича, раз уж они все дружно за него взялись.

Вечером Береславский зачем-то поперся в кабак за три километра. Притом, что прямо в его гостинице есть пара своих.

Да еще маршрут интересный выбрал — среди сплошных зарослей ивняка. Прямо клуб самоубийц. Я замучился вокруг него взад-вперед бегать, я же не знал, откуда могут ударить. Треск стоял такой, что меня Шаман бы точно выпорол этим же самым ивняком. Но уж тут было не до бесшумных передвижений. Да и перед кем бисер метать — этому толстокожему горожанину хоть над лысиной пролети — не заметит.

Короче, я побегал тогда, как кобелек на прогулке, — раза в четыре больше хозяина. Зато не зря. Наверху, на улице, которая шла параллельно речному берегу, увидел родной «Опель».

А сидело в нем не двое мной уже виденных, а трое. Причем третий был не чечен, гарантию даю.

Потом третий вышел из машины и пошел вниз, а эта сладкая парочка осталась внутри.

Я снова изобразил из себя резвого пуделя и обогнал третьего, едва не столкнувшись нос к носу с возвращавшимся, сытым и довольным, Ефимом Аркадьевичем.

Третий немедленно завязал с моим бесстрашным, но дурковатым другом беседу, а когда Ефим Аркадьевич очень умно повернулся к нему спиной, вероломно достал удавку.

Это были уже не шутки. Я, конечно, могу покритиковать Береславского, он часто того заслуживает. Но удавка — это уж извините.

Мужчина полег сразу, у Шамана блестящая в этом плане техника. Я сам видел, с какими страшными ранами дикие звери еще способны представлять для охотника смертельную опасность. А здесь — никаких ран. И никакой опасности. Единственное условие: надо уметь жить примерно втрое быстрее, чем соперник. Но это чисто технический вопрос, хватит и двадцати лет ежедневных тренировок.

Самое смешное, что Береславский ничего не заметил, более того, он, пройдя вперед, еще очень глупо аукал, ища своего несостоявшегося то ли убийцу, то ли похитителя. Соскучился, понимаешь.

Я же не хотел его останавливать, потому что не знал, как поведут себя двое из ларца, то бишь — из «Опеля».

Я чуть оттащил нападавшего, достал у него из-за брючного ремня пистолет и, поскольку никакого дальнейшего плана не имел, просто стал ждать.

Они пришли очень быстро, и уж конечно, сделав обходный маневр. В руках у них отсверкивали пистолеты.

Дело начинало дурно пахнуть. Вся моя техника ничего не стоила — ну, или почти ничего — против спокойного и нетрусливого стрелка. А здесь стрелков было двое. И уж будьте уверены — оба нетрусливые.

Конечно, их можно было бы угостить их же оружием. Но я не умею стрелять из пистолета! Я ж не тайный агент, а скромный, почти нанайский воин…

И кроме того, стрельба вообще не входила в мои планы.

Я тихо отдалился. По-настоящему тихо, совсем не похоже на тот танец с саблями, который я исполнял вокруг безухого Береславского. Эти-то ребята все бы услышали и все поняли правильно.

Они сели на корточки рядом с тем, кого называли Володей, и стали искать причину его состояния.

И скорее всего просто бы дождались его пробуждения.

Но не сложилось. Наверху запела милицейская сирена, и я явственно услышал, как больной бандит сказал здоровому: «Добей его».

Я был к этому морально не готов. Я никак не ожидал увидеть такое. Когда они ушли, меня вырвало.

Да, эти ребята совсем нехорошие.

На мотоцикле мотаться стало легче. Я сгонял к острову, где Ефим Аркадьич соблазнял какую-то не вполне юную прелестницу. Точнее, я доехал до места напротив тусовки, а до самого острова доплыл.

Никто не обратил на меня никакого внимания, я даже приложился к их обильному столу, да будет вечно жива отечественная реклама.

Потом были заезд к дому дивы и довольно долгое ожидание. Хотя, впрочем, это я для справки пишу. В информационном смысле. Для меня времени ожидания не существует вовсе.

А потом оказалось, что вся его «Нива» набита героином. Это было открытие, которое заодно открыло и все остальное, кроме, быть может, поведения злого детины на голубой «Лого». Выяснилось, что все это дерьмо как раз и стоит искомые полтора миллиона. Ефиму даже показалось, что я задумался. Но я не задумался.

Шаман, как всегда, все предугадал и еще вчера сказал мне, что на нашем народе не должна быть чужая боль. Я думаю, это касается продажи наркотика. А вот если б мне удалось захапать уже собранные деньги, я был бы менее щепетилен.

Но все равно забавно, что Береславский готов был отстаивать в бою со мной право на уничтожение порошка. Может, этим он мне и симпатичен? Этакий многогрешный Дон Кихот. С фигурой Санчо Пансы (не все же ему надо мной хихикать).

Потом мы подняли с постели Дока, очень достойного человека. Может быть, даже гораздо более достойного, чем Береславский. Ефим не хотел его посвящать — равно как и меня час назад, — но я был другого мнения на этот счет. Мужчина имеет право на правду. А Док, несомненно, был мужчиной.

Еще через час мы демонтировали колесо — чтоб наша стоянка не вызывала сомнений — и методично насверлили в любимой машине Береславского кучу дыр. Что-то из этих дыр высыпалось само, что-то выдували портативным пылесосом. В итоге в наш импровизированный крематорий поступило немало опасного материала — прямо гора. Ну хорошо — пусть будет горка.

Гореть она без бензина не хотела. А с бензином — пожалуйста. С сочной черной жирной копотью.

Ефим смотрел на огонь печально, видимо, уже представляя, что ему за этот костерок светит. Док — спокойно: он и по жизни спокойнее, и ответственности несет поменьше. А я — сначала с грустью: может, там действительно миллионы коптились. А потом — с какой-то даже радостью: Шаман говорит, что любое дело засчитывается. А мы сейчас делали хорошее и очень даже небезопасное дело. Так что и зачет должен быть существенным.

И еще об одном напишу, хотя сначала думал — не напишу.

В Ефимовой группе едет женщина, которая меня задела. Не так, как Ефима задевает каждая вторая. Хотя, наверное, так, как Береславского задела его Наташка.

Но если я когда-нибудь добьюсь Татьяну Валериановну Смагину, как он добился свою Наташку, то уж точно не буду ей изменять со всякими непонятными художницами.

Я ведь не поленился слазать по карнизу на второй этаж и заглянуть, чем они там занимаются. Чисто из соображений его безопасности.

Это едва не стоило мне дорого: не заржать, увидев двух бегемотов сразу — на картине и на стуле, — было просто невозможно…

Не, Береславский, ты меня прости. Ты, конечно, мой друг. Но это было уже слишком смешно, чтобы удержаться…

Глава 20

Новосибирск, 25 июля

Похищение профессора

Похитили Ефима просто и нагло.

Поздно вечером они прикатили в столицу Сибири, такие уставшие, что даже погулять не вышли — сразу в койку.

Поэтому утром он специально спустился из номера пораньше, чтобы немного пройтись — семинары должны были начаться с полудня.

Но, похоже, в Новосибирске жизнь быстрая. Прямо на бульварчике к нему подошел коренастый молодой человек и спросил, не проконсультирует ли его столь известный специалист.

Надо заметить, что какая-то нехорошая мыслишка проклюнулась было в голове профессора: совсем недавно его похожим образом просили подписать книжку. Но проклюнулась и ушла обратно — Береславский всегда был готов помочь региональным коллегам, как корыстно — его сутки стоили месячную зарплату хорошего рекламиста, — так и бесплатно, если консультация была частной и ограничивалась одним-двумя вопросами.

— А что бы вы хотели? — спросил Ефим у молодого человека.

— А вот посмотрите! — Тот приподнял свою небольшую сумку-борсетку и раскрыл «молнию». В сумке лежала зеленая ребристая граната «Ф-1», в просторечии именуемая лимонкой.

Нельзя сказать, что Береславский никогда не видел подобной штуки. И видел, и в руках держал. Даже метал ее на институтских сборах, правда, муляж, или, точнее, МГМ, массогабаритный макет. И то граната полетела криво, едва не пришибив их знаменитого на пятнадцать студенческих поколений майора Пушенко. Ефим потом долго чистил туалеты, причем сокурсники ему не сочувствовали, потому что считали, что с такой дистанции он не имел права мазать.

Последний же раз он видел лимонку у себя в кабинете. У него уже был кабинет. И даже стол с фанеровкой под красное дерево. Вот по этому красному дереву и катал гранату непонятно как приблудившийся бандит.

Это была вторая половина девяностых, и бандит был похож на октябрьскую бабочку — уж помирать пора, а все трепыхается.

Тогда все кончилось просто: Ефим предложил бандиту либо очень быстро — прямо-таки стремительно — уйти, либо побеседовать в другом месте, но вызов собеседника будет стоить три тысячи долларов.

Владелец лимонки тогда предпочел первый вариант.

Сейчас такая пурга явно не прокатывала. Молодой человек в отличие от бандита-декадента знал, к кому шел и зачем шел.

— Вам, юноша, объяснить, как она работает? — только и нашел что сказать Береславский. И даже руку протянул к борсетке.

— Шутник, — оценил молодой человек. — Иди передо мной, иначе Леха всадит в тебя пулю.

А вот и Леха появился. Еще моложе первого, щуплый, беловолосый, сопляк просто. «А что бы ты хотел, профессор? — безрадостно подумал Ефим. — Чтоб они к тебе Рэмбо прислали?»

То, что к нему прислали, он уже понял. И тот исчезнувший парень в ивняке на берегу Иртыша — тоже был присланный. Но кем? И по какому поводу?

Весь бизнес их «Беора» не стоил таких хитрых заходов. Значит, одно из двух: либо ошибка (такое уже тоже бывало, правда, кончалось плохо), либо Ефим по своему недомыслию оказался участником чьей-то чужой серьезной игры.

И первое плохо, и второе отвратительно. А очень похоже именно на второе, он-то не забыл, что сыпалось позапрошлой ночью из его машины.

Но выбирать не приходилось: сопляки тем и опасны, что стреляют, не думая.

Через две минуты подошли к черному «Фольксвагену Гольф».

«Нормальная пацанская машина», — отметил про себя Береславский. А поскольку на ней стоял не шестицилиндровый движок, то машина была не для форса, а для жизни и работы. Значит, взяли его скорее всего обычные шестерки какого-то «авторитета».

Все это было пока непонятно, но грозило вот-вот проясниться.

Уже в машине Береславский на всякий случай спросил:

— Ребят, а вы уверены, что вам нужен профессор-рекламист?

— Заткнись, — услышал в ответ заслуженный деятель.

Страшно Ефиму было с первой же секунды, как только увидел лимонку. А вот злость начала прибывать только сейчас. Даже некое злорадное чувство, как ни странно, зашевелилось — ведь сопляки наверняка еще не знают, сколько дел может наделать злой и испуганный человек.

Но пока никаких славных дел не предвиделось. Особенно с учетом того, что на нежные и пухлые ручки Береславского надели «браслеты». Правда, не стальные, а новомодные пластиковые, с затягивающимися ремешками. И руки назад не выворачивали.

Однако на профессорскую психику подействовало, и Ефим примолк до конца поездки.

Глаза ему не завязывали, что скорее было хорошим признаком. Вот если б он был реальным участником событий или знал что-то важное — тут незавязанные глаза его бы сильно напугали. Правда, сняли очки.

По дороге, тщательно щурясь, старался запомнить ориентиры и повороты. Это было несложно: он даже так называемые «глубинки» — глубинные интервью, часто применяемые в маркетинговых исследованиях, — обычно брал без диктофона, рассчитывая только на память и изредка — на карандашные записи. Помогала автоматически включаемая система мемоякорей, которой в свое время его научил приятель-психолог. Ну и без малого трилцать лет журналистской практики, конечно.

Местечко, куда прибыли, было необычным. Настолько необычным, что и без мемоякорей из памяти не выбьешь.

Широкая река в этом месте делала плавный поворот. Если смотреть по течению — налево. Ближе к тому берегу вместе с рекой поворачивал довольно длинный, заросший невысокими деревьями остров-холм. Еще его можно было назвать островом-крепостью. Как Иводзима примерно. Слева и справа по краям — и наверняка с обратной стороны острова тоже — стояли бетонные мини-купола с амбразурами для стрелкового оружия. Правда, из них пока ничего не торчало.

А по периметру острова шли невысокие мачты, на которых вместо колючей проволоки стояли приборы оптического контроля границы.

Да, тут ни тигр не пройдет, ни заяц не проскачет. Разве что змея проползет ниже нижнего луча системы защиты.

Дальний берег — насколько хватало глаз — тоже был плоским, видно, сильно заливавшимся бурными веснами.

А на стороне, к которой подъехал их «Гольф», находились нечто типа блокпоста с четырьмя бойцами и маленькая пристань. Служивые контролировали практически весь берег, благо он был низким и незаросшим. Именно контролировали: Ефим отметил и раструб стереотрубы, и снайперскую винтовку Драгунова, нескрываемо прислоненную к стене сложенного из пенобетонных камней зданьица.

Все было серьезно и продуманно.

По большей части жизнь проистекала, конечно, на острове. Там сверкал огромными зеркальными окнами основной дом, цеплявшийся за каменистый холм-остров одной своей стороной и предусмотрительно построенный на сваях со стороны реки.

На сваях же крепилась сильно выдающаяся на водную гладь…

Ее можно было бы назвать террасой, если бы не размеры.

Конструкция явно могла выполнять роль танцпола, пристани и даже вертолетной площадки: сваи под ней были гораздо мощнее, чем даже под домом. Ефим не удивился бы, если б узнал, что площадка забетонирована.

Впрочем, одна ее часть демонстративно была выложена деревом. Причем не плебейской сосной и даже не максимально подходящей для этих целей лиственницей (которая, набрав влагу, вообще не гниет и становится такой твердой, что топор не возьмет).

Черт побери, Ефим был готов дать руку на отсечение, что эта часть «террасы» — про себя он решил так ее называть — выложена настоящим красным деревом!

Он очень любил морские круизы и уж там вдоволь насмотрелся на этот роскошный материал. Дерево, которое так же, как и лиственница, не боится воды, но в отличие от сибирской конкурентки не чернеет со временем. Ну и конечно, во все века является символом роскоши, богатства и влиятельности его обладателя.

В этой — роскошной — части террасы что-то виднелось еще, но разглядывать без очков было далековато.

«Ничего, сейчас нас туда подвезут», — уже понял Береславский.

Два бойца лениво подошли к машине, перебросились парой фраз. Все друг друга знали в лицо, проверкой документов никто себя не утруждал.

— Вылазь, — тем временем приказал профессору Леха и «помог» мыском ботинка. Не больно, но обидно.

От дома заскользил к пристани странный катерок: вообще без надстройки, только с красивым ажурным кованым «заборчиком» по периметру и с совершенно ровной палубой. Управлял им матросик на корме с пульта, укрепленного на невысокой штанге.

Когда он ошвартовался, Береславский обнаружил, что палуба катерка находилась абсолютно на том же уровне, что и пристань. И была выложена…

Так и есть, красное дерево. Ну да, театр начинается с вешалки, а чудо-остров отечественного олигарха — с катера, являющегося предметом прикладного искусства.

К террасе шли недолго, и уже скоро Береславский смог разглядеть, что еще стояло на ее «парадной» части. Увиденное не удивило: а что, кроме трона монарха, могло бы здесь органично находиться?

Это и был трон. Шикарное такое сиденьице, разве что без сапфиров и шпинели. А из дома уже выходил его хозяин: большой, гораздо больше тоже немаленького Ефима. Он торжественно уселся на трон, для Ефима же прислуга принесла что-то типа табуретки.

Береславский думал, что они будут разговаривать вдвоем, без охраны. Да и вообще он повеселел: сомнительно, что его привезли убивать на такое открытое место. Да еще и уселись на улице для всеобщего обозрения.

Но хозяин охрану не отослал. И даже не приказал снять наручники.

Единственно, что сделал, — нажал кнопку, и сзади из специальной стойки выползла маркиза, создав над ним тень. Но — только над ним.

«Вот же падла!» — как-то не по-профессорски подумал Ефим.

— Ну как вам у нас? — наконец соизволил начать разговор хозяин.

— Да как вам сказать, — деликатно ушел от ответа Береславский.

— Честно говоря, я в раздумьях, — сознался обладатель трона.

— Могу проконсультировать.

— Боюсь, это не в вашей компетенции.

— Зачем же пригласили? — делал хорошую мину при плохой игре Ефим.

— Да не пригласили тебя, а приволокли, — ворчливо сказал хозяин. — За шиворот, как щенка.

Эти интонации не понравились Береславскому. Перечить было страшновато, но необходимо. Иначе действительно сотрут в пыль.

— Хорош ваньку валять, дядя, — отчетливо произнес профессор. — У тебя тоже не две головы.

— Оба-на! — неожиданно восхитился тот. — Ну, тогда давай знакомиться по-настоящему. Меня зовут Петр Николаевич Гнедышев. И, как видишь, я ничего не боюсь. Вон, — задрал он кверху руки, — хоть из космоса фотографируй. И знаешь почему?

Ефим на этот раз благоразумно промолчал.

— Потому что я здесь хозяин. Захочу — тебя отпустят. А нет — спустят под пристань. Станешь неосторожным купальщиком. Я здесь хозяин, понял?

— Чего же не понять, — осторожно ответил Береславский, интонацией тем не менее допуская продолжение фразы.

— Так договаривай, … мать! — мгновенно вскипел Гнедышев. Он, похоже, вообще очень быстро раскочегаривался. В отсутствие противовесов это было, мягко говоря, неприятно.

— Слушай, Петр Николаевич, — все же решился еще раз обострить ситуацию Береславский. — Можно я выдвину два тезиса?

— Валяй, — мгновенно успокоившись, даже хохотнул хозяин.

— Во-первых, раз ты меня сюда пригласил — даже таким способом, — значит, я тебе зачем-то нужен.

— Логично, — подтвердил Гнедышев. — Давай во-вторых.

— Даю. — Береславский намеренно заговорил тише: — Во-вторых, знаешь, что больше всего веселит богов?

— И что же?

— Прогноз погоды по радио.

После некоторого раздумья Гнедышев подошел и несильно ударил Береславского по лицу.

(Ефим прикрыл глаза, чтобы не выдать радость. Он попал в точку.

Это было очевидно.

Он сумел стать непонятным — пусть даже пока немного непонятным — для этого человека. А нет большей западлы для блатаря, чем непонятка в острой ситуации.

Так что ни бить его по-настоящему сейчас не станут, ни тем более убивать. Главное — не слезать с темы.)

— Имеешь право, — согласился Ефим. — Пока.

— Что ты гонишь?! — снова взвился Гнедышев. Но больше не ударил. — Ты что, мне угрожаешь?

— Никаких угроз, — объяснил гость. — Готов выложить аргументы.

— Выкладывай.

— Я влип в какие-то ваши игры.

— Допустим.

— И вам кажется, что мной можно попользоваться безнаказанно.

— А нет? — ухмыльнулся Гнедышев, но Береславский видел, что теперь уже не так уверенно, как вначале.

— Наполовину — да. Наполовину — нет.

— Не умничай, — совсем как институтский майор Пушенко заворчал Гнедышев.

— Не буду, — согласился Ефим. — Говори, чего надо сделать. Если это не опасно для жизни — сделаю. А вот убивать меня нельзя.

— Почему?

— Я же тебе рассказывал про радио, — уже открыто ухмыльнулся Береславский.

— Сука! — просвистел Гнедышев.

— Сам такой! — неожиданно рассмеялся Береславский. Он не придуривался. Ему действительно стало смешно. Какие же они все тупые, эти хозяева жизни.

А Гнедышев задумался всерьез.

Черт его знает, какие скрытые связи у этого очкарика. Вроде бы навскидку проверили — ничего серьезного. Но бывает, человек — ничто, пыль. А брат — шишка. Или друг старый, который не за деньги дружит.

Уж больно уверенно держится этот малый. Не должен так держаться битый по морде профессор экономики.

А еще — и это, пожалуй, самое главное — буквально утром нарыли профессиональные хлопцы, что было что-то у Береславского сильно неясное в прошлом. Серьезное и непонятное. Жаль, что сразу не придал значения. Действовал бы чуть иначе.

Можно, например, было угнать машину и без привлечения этого чертова профессора. Но сложнее все было бы. Да и убедиться хотелось, что машина Скрепера попала именно к нему, — эта информация была не прямой, а основана на документах «СтройДины». Мало ли как они могли в пути поменяться тачками или надписи специально переклеить. Не воровать же все пять…

Впрочем, теперь полностью менять планы было уже поздно. Придется принимать решения по обстоятельствам.

— Ладно, умник, — поднялся он с трона. — Пойдем, покажу тебе кое-что. Точнее — кое-кого.

— Только кандалы сними, — улыбнулся Береславский. — Я ж не руками силен. А силой мысли.

— Снимите ему, — буркнул босс шестеркам. — Иди за мной, мыслитель. — И пошел в глубь дома.

Глава 21

Новосибирская область, 25 июля

Скрепов в неволе

В маленьком мотеле Скрепова держали недолго, менее суток: ноги в веревках, руки в «браслетах». Потом заклеили скотчем рот и в багажнике легковушки перевезли прямо на островную дачу Гнедышева.

Похоже, ничего не боялся этот тип. Действительно, все схвачено. Раньше-то был куда осмотрительнее.

Если бы Скрепер знал заранее про такую его сегодняшнюю борзость, наверное, не стал бы связываться с порошком. И Пашка остался бы жив — в последнее время мысли о Пашке все чаще приходили ему в голову.

Хотя нет, делиться с Пашкой деньгами он все равно бы не стал. Да и зачем ему Пашка за границей? Там порядочные люди не стреляют друг в друга, а тихо занимаются бизнесом и учат детишек в дорогих школах.

Нет, Пашкина судьба была остаться в России. А безымянная могила — самый естественный конечный пункт для таких, как он.

Но сейчас надо было думать не о Пашке, а о собственной шкуре. Его могли убить в любую минуту после того, как пришел ухмыляющийся Гнедышев и сообщил, что груз в «Ниве», которая идет под третьим номером в колонне автопробега.

Откуда эта тварь узнала? Скрепер ни под какими бы пытками не выдал. Выдать такое — сразу подписать свой приговор.

Да, можно только предполагать, какими связями и какими людьми обладал Гнедышев, чтобы за день свести такую уйму информации: движение денег и имущества «СтройДины», судьбу машины, болтание Скрепова рядом с колонной.

Нет, наверное, вычислили по подарку. Не следовало дарить машину пробежникам. Надо было самому внести какую-то сумму на счет.

Черт, наверняка вычислили по этой несвойственной ему щедрости!

Но самое неприятное было — осознание другого факта. И он, и Гнедышев были бандитами высокого ранга. И он, и Гнедышев никогда не стеснялись убивать.

Но он, Скрепер, так и остался бандюком. А Гнедышев стал реальным деятелем. А ведь не умнее и не хитрее его, вот что обидно!

Что же будет дальше?

До этого хоть не били. Но буквально час назад вошли двое и старательно начистили Скрепову рожу. Защищаться было бесполезно, руки-то за спиной.

Правда, били как-то странно: несильно и не калеча. Но как будто пытаясь достичь максимального «косметического» эффекта. Значит, хотят кому-то показать? Для устрашения, что ли?

«А может, никто и не раздумывал о таких тонкостях, — усмехнулся разбитыми губами Скрепер. — Просто били, куда кулак попадет, и все».

И тут дверь в его комнату-камеру (окошечко было небольшое, и то зарешеченное, а поверху — еще жалюзи) открылась, и в нее вошли сразу четверо.

Двое были незнакомыми пока Скрепову шестерками. Третий — Гнедышев. А вот четвертым был… водитель нафаршированной «Нивы», принявший у Скрепова его данайский дар.

Он был не связан и не избит. Что бы все это значило?

— Узнаете друг друга? — поинтересовался Гнедышев.

— Ты же все и так знаешь. — Говорить Скрепову было больно.

— Ну, для порядку, — ухмыльнулся Гнедышев. Ему было чертовски приятно осознавать свое главенство на вверенном ему жизненном пространстве. — Профессор, как он вам?

— Да нормально, — после краткого, но внимательного осмотра опять неожиданно ответил Береславский. — Гораздо лучше, чем выглядит.

И опять не понравилась Гнедышеву такая его неправильная для занимаемой должности квалификация. Профессор по рекламе должен был испугаться, а еще лучше — упасть в обморок.

Но для порядка спросил:

— Он тебе дал машину?

— Он. Директор компании «СтройДина».

— Нет такой компании! — отрезал Гнедышев. — Да и директора ее почти уже нет. Так, остатки шевелятся. — Ему было приятно лишний раз пнуть старого конкурента. Каждый сверчок должен знать свой шесток. Особенно когда у тебя нет армии, а у противника есть.

После еще пары незначащих вопросов трое гостей вышли из комнаты, один — остался.

— Завтра тебя шлепнут, — радостно сообщил узнику.

— Не торопи события, парень, — так, на всякий случай, закинул удочку Скрепов.

— Торопи не торопи, а помереть придется. — Молодой человек был настроен философски.

— Слушай, — неожиданно спросил Скрепер, — а платят-то тебе хоть нормально?

— Не жалуюсь, — засмеялся тот. — Ты не пыжься, у меня уже есть хозяин.

— А если он вдруг помрет, а я буду платить больше? — Раз мысль не была отвергнута сразу, следовало закрепить отношения.

— Такие люди с ничего не мрут, — веско сказал его страж.

Ну что ж, для первого контакта и достигнутый результат неплох. Скреперу очень не хотелось умирать. Очень…

Глава 22

Новосибирская область, 25 июля

Развоз героина за деньги

Теперь Береславский с Гнедышевым беседовали ну прямо как друзья.

— Единственное, что от тебя требуется, — приехать к нам на машине.

— Сюда, к вам?

— Озверел, что ли? Адрес тебе скажут. Посидишь, подождешь. Максимум пара часов. Потом уедешь. И все. Понял?

— Примерно. — Теперь Ефим на рожон не лез. И так понятно было, что его немедленно не убьют. Более того, скорее всего скоро отпустят. А там появятся еще возможности.

Как замечательно, что машины находятся в Наркоконтроле. Точнее, в автохозяйстве их местного отделения. Этой службе тоже нужен пиар, и их сотрудники ходили на лекции и семинары. А в знак благодарности взялись посмотреть натруженную ходовую «Ниву».

Гнедышева чуть инсульт не хватил, когда он узнал, где его героин. Но потом отошел и даже оценил комизм ситуации.

А вот поначалу вопрос о Ефимовой жизни, видимо, стоял остро. Если б не игры с надуванием щек да не подарок судьбы в виде автобазы Наркоконтроля, результат был бы непредсказуем. Может, действительно выловили бы утопленника с ученой степенью. А машину бы просто угнали и в гаражах за час высосали содержимое.

Впрочем, и теперь он зону риска вовсе не покинул. Это сейчас его не тронут. А вот когда пригонит машину с героином — после этого умные люди за его жизнь уже много не дадут. Особенно если вспомнить, как весело горел этот героин позапрошлой ночью.

Короче, все по-прежнему хреново. Но уже не так хреново, как утром, нашел хоть что-то хорошее в сложившейся ситуации Береславский.

А для прощупывания возможностей решил еще немного поторговаться.

— Я, конечно, все сделаю. Мне проблем не надо. Но есть один не обсужденный момент.

— Ты опять наглеешь, — улыбнулся Гнедышев.

— Нет. Просто открыто высказываюсь.

— Какой такой момент?

— Не привык, понимаешь, работать бесплатно, — честно признался Ефим.

— Ну, ты наглец, — по-настоящему удивился Гнедышев. — Сколько хочешь?

— Десять тысяч. Уж наверняка это немного.

— А подаренной жизни тебе мало?

— Жизнь с деньгами куда приятнее, — гнул свое Береславский.

Теперь пришел черед напрячься Гнедышеву.

Платить будущему покойнику вроде как глупо. С другой стороны, если будущий покойник слишком рано догадается о своем предназначении, как бы не выкинул какой-нибудь фортель.

Значит, нужно платить. Потом всегда можно будет снять с трупа.

А есть еще третья сторона — нагнал-таки туману Береславский — если его все-таки нельзя будет завалить? Маловероятно, конечно. Но потому Гнедышев до сих пор и жив, что просчитывал даже такие маловероятные вещи.

В этом варианте молчание Береславского будет обеспечено деньгами за доставку героина.

— Хорошо, — принял решение Гнедышев. — Пиши расписку.

— Зачем расписку? — обиженно заныл профессор, стараясь подавить предательскую улыбку, — его шансы явно росли.

— Кончай дурочку ломать. — Гнедышев бросил перед ним лист чистой бумаги и ручку.

— «Я, Береславский Ефим Аркадьевич, настоящим подтверждаю, что получил десять тысяч долларов наличными за доставку груза героина из Москвы в Новосибирск в своей автомашине «Нива», колонный номер 3, посредством организованного мной автопробега Москва — Владивосток, — медленно диктовал Гнедышев. — Дата, подпись», — закончил он. И тут же добавил: — Только чтоб без финтов. Без ошибок в каждом слове, корявого почерка и так далее. Ты понял?

— Ага, — чуть не высунув язык от усердия, — давненько он не писал диктанты — Береславский заканчивал текст. — Кому привез, указывать?

Тут даже Гнедышев развеселился:

— С тобой, мужик, не соскучишься. — Но быстренько вновь стал собой: — Если кому вякнешь — ни тебе, ни выводку твоему не жить. Понял? Ни милиция не поможет, ни ФСБ.

— Куда уж не понять, — тоже серьезно ответил Береславский, убирая в карман толстую пачку банкнот.

Он даже не опоздал на свою лекцию.

Поднялся на кафедру, ощущая лежащие в пиджаке деньги.

Надо же, ни разу ему не платили за доставку героина. Да еще к тому же уже уничтоженного.

Вряд ли все это кончится весело. Но не в ближайшие полтора часа.

Потому что ближайшие полтора часа Ефим будет рассказывать о новых методах струйной печати. А за это время в каком-нибудь потаенном уголочке его большой головы, может быть, что-нибудь придумается.

Надежда умирает последней, это факт. А на памяти Береславского были и такие моменты, когда она вообще не умирала…

Глава 23

Новосибирск, 25 июля

Мы делаем бомбу (рассказывает Док)

Ну, тут такие дела начались, что никогда бы не подумал.

В Новосибирске мы по плану — два дня. И дай бог, чтобы все было по плану. Потому что есть большие сомнения.

Как я понял, это все отчасти нашебутил наш Береславский. Хотя по ближайшему рассмотрению он скорее втянутый, чем организующий.

Короче, вчера — а точнее, сегодня утром — мы втроем, вместе с Ефимом и его ранее мне неизвестным дружком-азиатом, запалили костерчик за городом и сожгли на нем чуть не тонну героина. На сумму, которую даже озвучить страшно. Все это всю дорогу от Москвы каталось в нашей машине.

Порошок был буквально везде: в трубах багажника и «кенгурятника», в пластиковых бамперах, в скрытых полостях и даже в запасной канистре. Мне дрель перезаряжать пришлось — столько дыр насверлили.

Вот такие дела.

Черт, я ведь сразу понял, как пулевые следы в дверце нашел, что дело мирно не кончится. Надо было, конечно, немедля в милицию обратиться.

Но тогда бы пробег сорвался.

Я думаю, такие же мысли и Береславского терзали. В итоге мы молча выбрали пробег, но теперь опасаемся, как бы он не завершился слишком скоро.

А утром Ефима уже выкрали.

Самурай — дружок его, он действительно похож на японца — на десять минут отвлекся, как профессора и след простыл.

Это сейчас можно пошутить. А тогда было не до смеха. Бежать в милицию или нет? Или, может, уже в ФСБ бежать надо? Страшновато с такими делами — в отделение.

Телефон его не отвечал.

Решили, если к лекции не придет — поднимаем шум.

К лекции Береславский пришел. Сказал, что все обсудим позже, после чего час с лишним рассказывал про что-то железное, а потом еще отвечал на вопросы.

Потом собрались в номере, и он нас огорошил. Достал пачку баксов, положил на стол.

— Это что? — спрашиваю.

— Мой гонорар, — отвечает профессор.

— За что?

— За доставку героина. От Москвы до Новосибирска.

Самурай за всем этим наблюдает и улыбается. Ему смешно. А мне — ни капельки.

— Ты чего, озверел? — говорю Ефиму.

— Да нет, — отвечает, — все так и есть. Доставил же. Я и расписку им написал.

— Когда героин надо отдавать? — вступил Самурай.

— Завтра утром.

У меня совсем крыша поехала. Точно срочно бежать надо. Это если еще дадут. Наверняка они за нами соглядатая поставили. И не одного.

Но бежать мои товарищи отказались.

Может, в этом они как раз правы. За такие деньги найдут где угодно. Да и не привыкли мы к нелегальной жизни.

Тогда я спросил, что в итоге будем делать.

— Ты просто пересядешь в другую машину, — объяснил Береславский. И начал бубнить какую-то глупость, что вдвоем защищаться проще, чем втроем. Вот же засранец, как с дитем разговаривал!

Никуда я не пересяду. Во-первых, это ничего не даст. Слишком большие деньги. Это как в анекдоте про киллера, который, получив бешеные бабки и узнав номер дома, пошел взрывать клиента, даже не спросив номера квартиры.

А во-вторых, мне пятьдесят один год, и я еще не разу не бросал друзей в беде. И начинать новую традицию в моем возрасте вряд ли стоит.

Есть еще в-третьих. Сильно опасаюсь, что моя профессиональная помощь тоже может скоро понадобиться.

— Так что делать будем? — теперь уже спросил Самурай.

— Давайте думать, — предложил Береславский.

И мы начали думать.

Попутно Ефим рассказал про свое утреннее пленение и подробно нарисовал схему дома на воде.

В общем, решили идти поэтапно.

Сначала Ефим звонил своим друзьям из разных органов. Здесь нам крупно не повезло. Кого-то — самого крутого — не было на месте, кто-то в отпуске. А один, выяснив, с кем мы имеем дело, перезвонил через двадцать минут и сказал, чтобы мы бежали в ФСБ, причем срочно.

На это ушел один час. Результат — ноль.

Потом он позвонил хорошему местному другу, но — штатскому. Попросил максимум информации про Гнедышева. Тот обещал все раздобыть, что сможет.

Да, забыл сказать. Ни одного звонка он не сделал со своего мобильного или гостиничного номера. Звонил по моему и самурайскому. Может, он и в самом деле шпионские курсы кончал? У меня б, например, даже мысль такая не возникла.

— Есть еще предложения? — спросил Береславский.

— А что значит — еще? — спросил я. — Разве какие-то были?

— Да. Бежать в ФСБ.

— А потом всю жизнь отмываться от героина.

— У тебя есть другие предложения?

У меня не было других предложений.

Зато у Самурая были.

Он предложил убить Гнедышева и похитить недобитого хозяина нашей «Нивы». Всего ничего.

— А зачем тебе хозяин «Нивы»? — поинтересовался я. Просто из любопытства.

— Мне нужны деньги, — честно ответил Самурай. — А у него они, наверное, есть. Вон Ефиму влегкую десятку дали.

— Позавидовал, да? — Береславский еще и шутить пытался.

— Он ведь продал героин Гнедышеву? — гнул свое Самурай.

— Не знаю, — ответил ему Ефим. — Может, и продал. А как ты хочешь убить Гнедышева?

Тот в ответ показал Береславскому пистолет. Не разбираюсь в марках, но абсолютно точно — настоящий.

Ефим взял его в руки и ловко с ним поманипулировал. И это знает наш ученый? Чудны дела твои, господи. Потом с явным сожалением отдал оружие другу. Кстати, нисколько этому не удивившись.

— Нет, это не вариант, — сказал профессор. — Такой штукой их не пробить. Нужно придумать что-то другое.

Я просто очумевал. Сидят два штатских полудурка — пусть даже и с пистолетом — и на полном серьезе обсуждают, как им лучше убить одного профессионального преступного «авторитета» и захватить другого.

Правда, потом от захвата отказались. А вот от ликвидации Гнедышева — нет.

— Ребят, может, вам льда к башке приложить? — дал я им профессиональный совет.

— Видишь ли, Док, — спокойно ответил Береславский, — либо мы сделаем это, либо они сделают нас. И срок — сутки. Двадцать четыре часа. А может, меньше.

Нет, я не мог это слушать. Меня не покидало ощущение, что я присутствую на сюрреалистическом спектакле, где смысл вовсе не интересен ни участникам, ни зрителям. Но моих подельников — теперь их правильно так называть — это ни в малой мере не смущало.

Они долго изучали схему расположения дома.

— Из винтовки я бы достал, — сказал Самурай. — Это я только из пистолета не умею.

— Есть винтовка, — обрадовался Береславский. — «Эсвэдэшка». У часовых на пристани.

А ведь он как-то намеками мне рассказывал, что однажды уже решал похожие проблемы с помощью винтовки[2]. Я ему тогда не поверил.

А сейчас уже и не знаю.

Черт! У меня голова кругом идет. Я же простой штатский доктор. Градусник, можно сказать.

Но Самурай план отверг.

— Тогда надо будет мочить и ту четверку, на КПП.

О господи, сил моих нет это слушать. Я пошел к мини-бару и почти выглотал бутылку пива.

Вернулся к разговору Береславского с его новосибирским друганом. Он говорил минут десять, не меньше. Только как-то тихо и печально. И односложно. Не как обычно.

— Ну и что сказал друг? — спросил я.

— Предложил нас спрятать. У него в деревне. Сто километров отсюда. И ружья есть, охотничьи. В лесу это серьезно.

— Вот это уже дело! — Мне показалось, что свет в конце туннеля появился. Если, скажем, слить информацию в ФСБ, а самим залечь в лесах, то, глядишь, через месяц, может, и без нас разберутся.

— Не выйдет. — Это уже Самурай. — Нам вряд ли дадут уехать. А что он еще говорил про Гнедышева?

— Плохо говорил, — вздохнул Ефим. — Широко известен в узких кругах. Множественные связи в силовых и властных структурах. Педантичен до ритуализации. И очень дерзок. И еще — он все время торчит на своей даче. К нему туда на поклон разные личности ездят. А он их на троне принимает. Все дни, кроме среды.

— А что по средам?

— По средам не принимает. По средам он там один, не считая охраны. Я ж говорю — ритуал.

— Значит, если его взорвать в среду, совесть нас мучить не будет, — подвел итог Самурай.

* * *

Он хоть и идиот, но оптимист.

— Ладно, — подвел промежуточный итог Береславский. — С винтовкой вариант рассматриваем?

— Нет. — Самурай отрицательно покачал головой. — Четыре непричастных трупа — это много.

— А если взрывать — меньше будет?

— Если в среду — то меньше, ты ж сам сказал. А среда завтра. Не зря же такое совпадение. Шаман говорит, таких совпадений без ведома, — он показал наверх, — не бывает.

Господи, мой друг и его странный приятель — точно психи. Шаман их консультирует, надо же…

— Значит, будем взрывать, — подвел черту Ефим.

— А где возьмешь тротил? — спросил я. Просто так, для поддержания разговора.

— Надеюсь, это будет не тротил, — ну очень понятно объяснил он. — Если получится.

— А если не получится?

— Тогда — тротил. Или еще что-нибудь: аммонит, аммонал, ксилил, мелинит, гексоген, диацетат — этой хрени наделать недолго. Тебе достаточно, Док?

— Достаточно. А реторты свои будешь прямо в номере устанавливать? — Я и не сомневался, что этот человек способен на многое.

— Лабораторию найдем, — задумчиво ответил Береславский, уже, похоже, погруженный в тонкости технологических процессов. — У меня тетки знакомые в здешнем универе. Пронитровать толуол я уж как-нибудь сумею. Отожмем бляшки, высушим и спрессуем. Но это, конечно, морока долгая. И опасная. Особенно с самодельными взрывателями. Проще с диацетатом повозиться. Он взорвется от огня, без детонатора.

— Никогда не думал, что сделать взрывчатку так просто, — усомнился я.

— Гораздо проще, чем тебе кажется, — неуместно хохотнул мой неадекватный друг. — Вот это у тебя что? — спросил он, цепко ухватив меня за «фирменную» сине-желтую футболку.

— Футболка. — А что я мог еще ответить?

— Из чего? — продолжил он допрос.

— Откуда я знаю? Из хлопка.

— Ну вот, — удовлетворенно заявил он. — Ты почти что во взрывпакете.

— Не понял. — Уж слишком витиеват ход мысли нашего профессора.

— Пронитруй хлопок — получишь пироксилин, — исчерпывающе ответил он.

Я сделал вид, что все понял, а он снова занялся телефонными переговорами.

Сначала — московскому другу-отставнику, большому спецу, как он объяснил.

Потом, по наводке, его сослуживцу из Новосибирска.

Потом — водителю первого экипажа, Василию, здоровому детине угрожающего вида, но, как в песне поется, доброму внутри. Звонил опять по самурайскому сотовому и попросил что-то дикое: забрать записку из пустой пивной бутылки, которую сейчас Док выкинет в урну перед входом. И посмотреть, не идет ли кто за Доком. А потом, если нетрудно, выполнить то, о чем он попросит в записке. А если трудно — можно не выполнять.

— Ты там не перегрелся? — забасил из трубки Вася. — Я сейчас к вам зайду.

— Ни в коем случае, — спокойно сказал Береславский. — Через десять минут Док выбросит бутылку. Сделай, пожалуйста, как я сказал. Или не делай никак. — И дал отбой.

Представляю, в каком бешенстве сейчас наш первый экипаж.

Он накропал записку, довольно длинную. Я допил бутылку, он завернул записку в полиэтиленовый пакетик и засунул в пустую тару.

— Попутного ветра, Док! — Это уже мне.

Маразм, конечно, но я пошел и все сделал, как мне сказали.

Звонок раздался через пять минут после моего возвращения, по самурайскому телефону. Звонил наш Василий. Его встревоженный голос был хорошо слышен:

— За ним шел мужик. Еще за вами смотрят двое. Что у вас там творится? Убрать этих козлов?

— Вась, ради бога, ничего не предпринимай. Ты все испортишь. Если сделаешь, что в записке, огромное спасибо. Откажешься — тоже не обижусь. А к утру надо будет действительно отвлечь этих. А может, раньше. Но только по команде.

— Ладно. Ты старше, тебе виднее, — пробурчал Василий. — Сейчас поеду.

— А куда мне заложить бомбу? — спросил Самурай.

— Тебе — никуда, — ответил Ефим. — Там весь периметр под лучами. А быть она должна под его троном, где же еще. Вовка говорит, он там всю среду с удочкой просидит. Хоть в солнце, хоть в дождь. Он же шизик, они часто по ритуалам живут.

— А кто такой Вовка? — поинтересовался я.

— Я ж с ним только что при тебе разговаривал, — сразу начал злиться Береславский. Нет, лучше его сейчас не трогать. Все равно скоро все станет ясно.

— Так как заложить-то? — еще раз спросил Самурай. Но теперь Ефим не разозлился.

— Либо с воздуха ударить, либо с воды, — раздумчиво сказал он. — Другого варианта не вижу.

Ой, блин! Не видит другого варианта. Он меня все-таки достал. Сейчас из-под кровати достанет «Тополь-М» и шарахнет по ворогу всеми разделяющимися боеголовками!

— А как лучше? — спросил Самурай. Похоже, он верил во всю чушь, придумываемую нашим маэстро.

— Пока не знаю, — вздохнул Береславский. — Смотря что нам принесут. Док, для тебя есть дело.

— Какое? — Я даже обрадовался.

— Сейчас поедешь в город, купишь удочки, подлиннее только, подсачек, ну и прочую рыболовную хрень.

Ладно, куплю удочки. Что еще он придумает?

— Потом — в «Детский мир», купишь самые большие модели радиоуправляемого самолета и катера. Если там нет, спросишь, где есть. И купишь там.

— Может, еще подводную лодку купить? — издевательски спросил я.

— Хорошая идея, — сначала обрадовался наш академик. Потом отверг: — Мы ее не отследим на расстоянии. Давай самолет и катер. Вспомню детство золотое.

Ну да. Это он мне рассказывал. Про свои успехи в авиамоделизме. Хотя, думаю, всю рукодельную работу делали ему другие. А он им задачи по геометрии решал. Про подобные схемы он мне тоже рассказывал.

Но с другой стороны, действительно лучше делать хоть что-то, чем просто ждать, когда к тебе придут и убьют…

Я уже собрался выходить, как вспомнил о мелкой детали, которую наш бизнесмен даже в голову не взял:

— А деньги? Они ж дорогущие.

— Вон на столе пачка целая. Поменяешь сколько надо в обменнике внизу.

— А можно ему? — забеспокоился за меня Самурай. — За ним же следом чувак пойдет.

— Пусть идет. Покупает мужик игрушки. Кому-нибудь придет в голову — для чего?

— Вот уж точно никому не придет, — с чистой совестью заверил я своих подельников.

Кому же такое может прийти в голову?

Глава 24

Новосибирск, 25 июля

Плыви, плыви, кораблик

Как и предполагал Ефим, за Доком даже шли недолго. А уж когда он зашел в «Детский мир», топтун, видимо, получил приказ заняться более важными делами.

В «Детском мире» больших моделей не оказалось — они продавались в специализированном магазине, который так и назывался — «Радиоуправляемые модели». Об этом ему любезно сообщил продавец. Он же и адресок дал.

Док не стал жмотиться с общим транспортом, поднял руку и остановил частника. Он хотел максимально сэкономить время для экзерсисов Береславского. Не то чтобы он во все это поверил, но в неповоротливой целеустремленности Ефима было что-то завораживающее. А потом — что они теряли?

Рвануть сдаваться в органы в принципе можно было и завтра. Правда, это кончится для них не лучше, чем сегодня…

В специализированном магазине выбор был не просто большой — он был чудовищный. От самолетиков до самолетищ. Были здесь и вертолеты — тоже по-настоящему летающие, и подводные лодки — по-настоящему ныряющие, и целый надводный флот всех сортов и назначений.

— А вам для какой цели? — поинтересовался желающий помочь продавец-консультант.

Док аж вздрогнул. Мужика одного взорвать!

Интересно, если б он так ответил, что бы посоветовал консультант?

— А какие бывают цели? — вместо этого хрипло спросил Док.

— Ну, в основном развлекательные. Но некоторые их для связи берут. Я знаю, один чудак морские бои устраивает. А другой — катера из «снайперки» расстреливает, оттягивается таким образом. Большой самолет можно камерой снабдить, есть усадьбы громадные — осматривать можно.

— Вот мне такой самолет, пожалуйста, и катер побольше.

Самолет оказался в такой коробке, что на обратном пути понадобилось ловить «универсал» — в седан не влезала. А катер Док выбрал пожарный. Он, кроме того, что умел двигаться вправо-влево и добавлять и убирать «газ», обладал еще одной прикольной особенностью: при нажатии отдельной красной кнопки из его крошечного брандспойта вылетала довольно-таки ощутимая струя воды!

Да, пробыв полчаса в этом магазине, Док вдруг понял, что сам бы с удовольствием поиграл в эти игрушки.

Но не суждено. Потому как, чтобы в них играть, нужно для начала остаться в живых. Да и вторая причина имелась, гораздо более прозаическая, — на одну только модель самолета потребовалось бабок больше, чем Док зарабатывал за два месяца.

Забирая огромные коробки, он поинтересовался, на каком бензине работают движки моделей. И был очень удивлен, что не только у катера, но и у самолета двигатели электрические. И здесь, похоже, Док отстал от жизни…

Затем, как и было велено, он купил длинные удочки и подсачки. Он уже стал вникать в извивы Ефимовых замыслов.

Домой Док доехал без приключений и прибыл как раз к развороту событий.

Ефим аккуратно разбирал доставленную Василием объемистую посылку. Друг Ефимова друга, следуя известной поговорке, оказался и его другом. Причем исключительным аккуратистом.

Посылка состояла из трех частей, сложенных строго отдельно.

В первом пластиковом пакете лежали небольшой паяльник, припой, скрученные в моточки разноцветные провода, бухточка огнепроводного шнура, изолента, герметик, универсальный клей в тюбике, маленькие кусачки и ножницы, дешевые электронные часы, крохотная отвертка со сменными лезвиями (она же — электропробник), скобы с отверстиями и шурупчиками и несколько разного вида батарей, включая девятивольтовые аккумуляторы.

— Отлично, — сказал Береславский. Разве что ручки не потер от удовольствия. — Набор юного вредителя. Ничего лишнего, ничто не забыто.

Он аккуратно открыл второй дружеский дар — коробочку с плотно закрывающейся крышкой. Там в специально вырезанных в поролоне гнездах лежали четыре совсем небольших продолговатых предмета, три беленьких и один желтенький. Из беленьких торчали проводочки.

— Вообще супер, — откомментировал рекламист. — Самому делать электровзрыватель — это уже перебор. Пробовал в детстве из пороха и разбитой лампочки от карманного фонарика.

— Чего только ты не пробовал, — пробурчал Док. Очень уж ему все это не нравилось, в то время как Ефим, похоже, получал от ситуации какое-то слегка мазохистское удовольствие.

— А что, взрывчатку проще? — поинтересовался Самурай.

— Несравнимо, — объяснил Береславский, нежно поглаживая пухлыми пальцами мирно лежавшие цилиндрики. — И без особых проблем. Взрывчатка спит, пока цепная реакция не инициирована.

— Какая еще цепная реакция? — встрепенулся Док. — Ты что, атомную бомбу собрался строить? — Он уже и этому не удивился бы.

— Химическая цепная реакция, — снисходительно объяснил рекламист. — Я вообще-то по первому образованию инженер-химик.

— Это многое объясняет, — улыбнулся Самурай, внимательно наблюдавший за всеми манипуляциями маэстро.

— Так вот, — привычным лекторским тоном продолжил рекламный профессор. — Сделать бризантную взрывчатку не слишком сложно — даже из самых распространенных в сельском хозяйстве материалов. И довольно безопасно к тому же — она сама по себе не взрывается.

А вот с инициирующими взрывчатыми веществами — дело совсем другого рода. Они потому так и называются, что взрываются от любого щелчка. Ну, почти любого, — поправился он. — Поэтому большинство любителей подрываются либо при возне с капсюлем-детонатором — их легко опознать по отсутствию пальцев и одного глаза, — либо при установке его в бомбу. Последние обычно опознанию не поддаются.

— Слушай, а почему — одного глаза? — спросил Док. — Почему не двух?

— Не знаю, — честно ответил профессор. — Мне один сапер рассказывал.

Док с опасением посмотрел на неприятные цилиндрики.

— А не рванут они сами по себе? — осторожно спросил он.

— Не боись, — успокоил Ефим. — Фабричная работа. Никакой самопальщины. Вот видишь, желтенький — это КД-8М. А беленькие с проводками — это ЭД. Но внутри у них — все тот же КД-8, только — А.

— Слушай, ты не бредишь? — обеспокоился Док. Он и за себя заволновался: уж слишком все происходящее походило на галлюцинации.

— Сам ты бредишь, — обиделся Береславский. — КД — капсюль-детонатор. М — в медном корпусе. А — в алюминиевом соответственно.

— А проводки? — поинтересовался Самурай.

— Это уже электродетонатор, — объяснил рекламист. — Тот же капсюль-детонатор для подрыва бризантной взрывчатки, но с нитью накаливания. Как лампочка. Она поджигает заряд инициирующего ВВ, а тот, взорвавшись, заставляет сдетонировать основной заряд. Да, еще может быть промежуточный замедлитель горения, — закончил он, опять сунув толстые пальцы к коробке.

— Убери ты руки, черт побери! — взвился психически утомленный Док, мало что понявший из лекции, но уже полностью поверивший в проблемы, которые могли проистечь от этих аккуратненьких цилиндриков.

— Ладно, ладно, — успокоил его профессор. — Давай дальше подарки смотреть. Так, что у нас в третьем мешочке? Высший класс! — чуть не заорал он, разворачивая третий, черный и довольно большой, пластиковый пакет.

— Что там? — заглянул из-за его плеча Самурай. — Замазка какая-то.

— Ага, — радостно подтвердил Береславский. — Очень пластичная штука. Можно даже в письмо вмазать. Она так и называется — пластит. Я на это даже не рассчитывал. Максимум — толовые шашки, а то и аммонит промышленный, россыпью. А тут — такая конфетка.

— Слушай, а ты гостиницу нечаянно не взорвешь? — спросил Док.

— Исключено, — вразумил его бывший инженер-химик. — Я же объяснил: пока они отдельно, — показал он на взрыватели и взрывчатку, — ничего не будет. А снаряжу я все уже на улице.

Потом началось разглядывание покупок Дока. Самолетом полюбовались, но отставили в сторону. По нескольким причинам сразу: отсутствуют навыки пилотирования таких моделей; невозможно взять на борт и удобно разместить большое количество взрывчатки. И наконец, третье соображение заключалось в том, что разрыв на открытом воздухе такого легкого снаряда — в основе модели были пластик и бальсовое дерево — не даст ни серьезной ударной волны, ни опасных для жизни осколков.

В то время как катер, зашедший под деревянный настил пристани, несомненно, всю ее и поднимет в воздух: вода — среда практически несжимаемая.

— А взрывчатки хватит?

— С верхом, — заверил Береславский. — Тут перебор тоже ни к чему. Мне дед рассказывал — он полвойны немецкие эшелоны под откос пускал, — что хорошему специалисту двухсотграммовой шашки хватало. Перебивался только рельс, желательно на повороте и с уклоном. И вагоны сами валились друг на друга.

А некоторые ухари по десять кило тротила в ящик засаживали. В итоге паровоз улетал в небо, а вагоны целыми и почти невредимыми оставались на рельсах. Так что лучше меньше, да лучше, как говорил великий Ленин.

«Впрочем, в нашем случае — с пристанью — кашу маслом точно не испортить, — решил бывший химик. — Вопрос в том, сколько мы сможем этого добра запихать в катер».

С этим как раз вышла проблема. Грузоподъемность катера была небольшая, да и внутреннего пространства в его корпусе почти не было. Если б взрывчатка не была пластичной, то даже пара двухсотграммовых шашек вряд ли бы вошла. А так вмазали довольно прилично.

И все равно Ефим сомневался.

Идею родил, как ни странно, Док. Он предложил сделать из катера тримаран, присобачив по бокам пустые пластиковые бутылки в качестве поплавков.

В итоге появилась смешанная конструкция, где бутылки были одновременно и поплавками, и носителями заряда, благо взрывателей хватало.

Правда, Самурай считал, что вся масса сдетонирует и без дополнительного взрывателя. Но Ефим побоялся, что первый взрыв не взорвет, а только разбросает основную взрывчатку, и решил подстраховаться дополнительно.

Готовую конструкцию — но без взрывателей — испытали в ванной. Она была вполне устойчивой и управляемой. Единственное, что не имело ответа, — сможет ли это чудо идти против быстрого течения?

Поэтому решили запускать его сверху, чтобы с течением не пришлось бороться.

Попутно сделали два приятных технических открытия.

И самолет, и катер были изготовлены одной и той же компанией. Поэтому у них были одинаковые батареи — что могло пригодиться — и пульты управления, что оказалось чрезвычайно важным. Ефим не был уверен, что маломощный передатчик пульта удержит управление на расстоянии. С двумя пультами все получалось веселее: сначала катер контролировала группа запуска — Док с Самураем, — а потом управление брал на себя Береславский.

Второе открытие было не менее важным. Пульты-то были одинаковыми, но не идентичными: пульт катера имел третий канал управления, выполненный в виде единственной, к тому же красной, кнопки, — он включал и выключал пожарный брандспойт.

Эту красную кнопку Ефим и решил приспособить для срабатывания бомбы.

На всю возню у Ефима ушло почти четыре часа. Опытный человек сделал бы втрое быстрее, но Береславский торопиться не собирался. Время еще оставалось, да и дело, которым он занялся, было такое, что пословица «поспешишь — людей насмешишь» сюда немного не подходила.

Все соединения были тщательно пропаяны и заизолированы. Все контакты проверены. Все технологические отверстия заклеены или закрыты герметикой, кроме, разумеется, мест установки взрывателей. Это предполагалось сделать в последнюю очередь.

Затем Ефим вышел из коридора и не таясь пошел к друзьям-пробежникам. За ним мгновенно пристроились два топтуна, до того сидевшие в холле.

«Наверное, с ксивами», — машинально подумал Береславский. Просто так в гостиницу не пускали. У этого парня с пристани из красного дерева действительно неплохие возможности.

У ребят он взял три рации, распихал их по карманам и тут же в киоске внизу купил свежие батарейки — от связи в завтрашнем мероприятии зависело если не все, то многое.

Потом подошел к окну в холле — окна его с Доком номера выходили на другую сторону — и убедился, что все пять «Нив», в том числе и злополучную «стройдиновскую», уже пригнали с профилактики. Они рядком стояли на хорошо охраняемой площадке рядом с отелем.

«Как бы Гнедышев ночью не решил ее проверить», — подумал он. Но отогнал опасение как беспочвенное. Сила Гнедышева как раз и заключалась в том, что он никогда не сомневался в себе и своих возможностях. Но в этом же заключалась и его слабость. По крайней мере, Ефим очень надеялся завтрашним утром это доказать.

Было ли ему страшно?

Как ни странно, нет. Голова Береславского была устроена таким образом, что он боялся только до боя. Причем боялся сильно и нервно.

Но когда решение принималось, страх исчезал сам собой, исчезал так, как будто его и не было никогда. Даже самого удивляло. Оставалась лишь тихая холодная ярость, которая в подобных обстоятельствах и делала этого неспортивного человека вполне неприятным противником.

Лишь одна мысль его в данной ситуации напрягала. Он не знал, сколько людей будет рядом с пристанью в момент взрыва.

По расчету, особых жертв не предвиделось: взлететь на воздух должен был самый слабый элемент — закрытая дорогой древесиной плоскость с троном. Но расчеты одно, а жизнь — другое.

Ефим даже присел в кресло фойе и в последний раз прогнал в голове всю цепочку размышлений.

Если не сделать того, к чему он так кропотливо готовился, то жить ему и Доку недолго. А может, и не только им. Гнедышев просто так не отступит, это в нем заложено генетически. Так же, как социально — глубокое презрение к чужим жизням.

Это одна чаша весов.

На второй — жизни тех, кто может случайно оказаться рядом: его близких, его солдат, его гостей.

Но разве не справедливо, что гость упыря-вампира — гость, знающий, к кому он пришел, — подставляется под возможность тоже получить осиновый кол? Под совместную, так сказать, раздачу.

А если говорить не про гостей, а про более близких людей, то разве они не знали, чем занимается их отец, или муж, или брат? Знали, конечно. И это знание никак не мешало им пользоваться всеми благами, доставшимися от его упырино-вампирской деятельности.

Вон какие домищи отстроили в некоторых горных селах Северного Кавказа. В три этажа и с подвалищем, где уже заранее забетонированы кольца для кандалов.

Потому что выгодное это дело — торговля людьми.

Но счастливые домочадцы такого благополучного хозяина разве не знали о тех, кто томится по их подвалам? И разве бомба или артиллерийский снаряд, разрушившие их счастье, были на этот раз случайными?

А жалко ли детей террориста, когда мстительная ракета залетает в окно его дома или машины?

Конечно, жалко. Любых детей, любой нации и расы.

Но разве это не естественное течение событий?

Разве террорист не знал, чем он занимается, когда от его рук взрывались не его дети? Почему же он не мог предположить, что содеянное им к нему же и вернется? И тем же страшным способом.

Нет, подобные мстительные ракеты всегда правы. По-любому правы.

Подонков все равно надо сметать с лица земли.

А всем остальным — четко понимать, что, встав рядом с таким… — даже не знаешь, как их назвать, — рискуешь принять часть справедливого гнева на себя.

И у каждого есть выбор…

Глава 25

Новосибирская область, 26 июля

Поутру на реке

Выехали, еще только светало. Вот тут пригодилась отвлекающая операция, которую Василий со товарищи, и так обиженный, что его держат в неведении, провели прямо-таки с удовольствием.

Топтуны пытались доказать Василию, что не имеют отношения к пропаже его девчонки. Но не сумели. И были слегка помяты. А потом некоторое время удерживаемы.

А потом от них уже ничего и не зависело.

За рулем сидел Ефим.

На посту на выезде из города их тормозили. У Дока чуть сердце не остановилось, когда к ним подошли трое милиционеров — офицер и двое с автоматами.

Но Ефим объяснил, что машина пришла с профилактики и ее хотят немного обкатать. А заодно и порыбачить, показал он на торчащие из окна удочки. Всерьез обыскивать «Ниву» никто не стал.

Приехали на выбранное по карте место заранее. Спокойно вытащили припасы. Рыболовные — на случай чьего-то пустого интереса.

И боевые, к которым относились не только смертоносно начиненный катер, но и рации, два бинокля и огромная — чуть ли не с телескоп — подзорная труба: Ефим все же хотел точно знать, кто в данный момент находится на пристани и рядом.

Самурай с Доком должны были определить скорость течения и выбрать, так сказать, фарватер. Кроме того, Самурай обязался вплавь доставить катер на середину реки, чтоб не тратить на это энергию аккумулятора. После чего скрытно подобраться поближе к берлоге Гнедышева.

Дальше его роль сводилась к почти созерцательной — смотреть в свою трубищу и сообщать Ефиму обо всем, что происходит на пристани.

Док же должен был по берегу следовать за корабликом до виртуальной передачи Ефиму управления. Потом ему надлежало испариться в любую сторону, держать рацию по-прежнему включенной и ждать дальнейших указаний.

Ефим аккуратнейшим образом установил в заранее сформованные гнезда взрыватели, соединил контакты, обмазал края клеем и герметикой, зачем-то осторожно на это подул и бережно передал корабль Самураю.

— Как получишь мину — береги ее, — напутствовал он своего молодого друга.

— Господи, ничего святого, — простонал Док, учивший похожие — но совсем с другим смыслом! — строки в юном пионерском возрасте.

Самурай же никаких литературных ассоциаций в наказе не прочувствовал. Он просто затаил дыхание и нежно перенял в свои руки довольно увесистый теперь корпус катера с прикрепленными к нему поплавками-бутылками.

Сейчас ему уже не казалась пустяшной затея доставить это сооружение на середину реки.

— Ну что, мужики, с богом? — то ли спросил, то ли дал руководящее указание Береславский.

— Да вроде все ясно, — ответил Док.

Самурай ничего не ответил, он уже раздевался.

Далее предстояло следующее. Ефим в объезд намеревался проследовать к пристани на «этом» берегу, с блокпостом. Док — срезать петлю, которую делала река, и «принять» кораблик, который должен был приплыть с течением.

Конечно, это лишний геморрой. Но гораздо глупее было бы устраивать все эти заплывы на глазах охраны Гнедышева.

Сложность плана заключалась в том, что:

а) Гнедышев должен был быть у своего трона;

б) он должен был быть там один или по крайней мере без детей и женщин;

в) кораблик не должен был быть прибитым к берегу до того, как им начнет управлять Док;

г) его не должна заметить — или если заметит, то не должна счесть опасным — многочисленная охрана бандита-политика;

д) корабль должен оказаться рядом с пристанью тогда же, когда Ефим сможет осуществить взрыв.

Если что-то не складывалось, то могло провалиться все сразу.

Некоторые «косяки» еще можно было выправить: например, если катер прибьется к берегу или, наоборот, слишком быстро проскочит пристань, или Гнедышев вдруг свалит с пристани в дом, кораблик можно попытаться перезапустить, поменяв аккумуляторную батарею на свежую, от самолета.

Однако Самурая пробивала дрожь даже при одной лишь мысли об этом. Практически это означало разобрать снаряженную мину без Береславского, хоть он и объяснил все подробно, как и что.

(На самом деле не все было так страшно с этими взрывателями. Ни от щелчка, ни от луча света, ни от легкого нагрева они бы не сработали. Только от электрического импульса либо от близкого взрыва другого взрывного устройства. Но Ефим решил, что немножко страха неопытному человеку в таком деле не помешает.)

А в общем-то все понимали, что первая попытка почти наверняка будет и последней.

Ефим остановил машину в пяти минутах езды от блокпоста, еще не видимый его обитателям.

Рация, рассчитанная на десятикилометровую дистанцию переговоров — обычные били только на пять, и то вне города, — работала отменно.

— Объект плывет, — сообщил Самурай. Потом радостно добавил: — Объект на пристани.

«Так плывет или на пристани?» — успел ужаснуться Береславский, пока не сообразил, что сначала речь шла о катере, а потом — о Гнедышеве.

«Конспираторы хреновы», — ухмыльнулся Ефим. Кстати, забавно будет, если рации охраны работают в том же диапазоне, что и их.

— Корабль принял! — Это уже было гордое сообщение Дока.

— Сколько ему плыть, Док? — спросил он.

— Минут девять-десять, — ответил Док, уже освоившийся с управлением и рекой.

— Скажи, когда останется шесть, — попросил Ефим. — Постарайся точнее.

— Попробую, — отозвался Док. Он понимал, сколько от него сейчас зависит.

Потекли тягостные минуты ожидания. Вот уж действительно нет ничего муторнее, чем ждать и догонять.

Утешало лишь то, что уже дважды Самурай докладывал о наличии объекта на пристани — утро среды он, как и предположили источники информации, собирался посвятить рыбной ловле. И особая удача — рядом с ним никого не было. Хоть и обдумал все заранее Береславский, а вовсе не был уверен, что нажмет кнопку, если рядом окажутся посторонние люди.

— Думаю, пора, — наконец прозвучало в динамике.

Ну, пора так пора.

Ефим включил передачу — двигатель даже не глушил, исключая любую, самую малейшую возможность схода с дистанции, — и потихоньку начал движение.

Рассчитал все точно: через четыре минуты уже подъезжал к блокпосту. Пульт лежал на коленях, все движения заранее отрепетированы, если можно считать репетицией плавание в ванне гостиничного номера.

Одинокий охранник лениво двинулся к нему, не видя в нем никакой угрозы спокойствию.

«Почему он один?» — зачем-то подумал Ефим.

И катерок уже был хорошо виден: слева от пристани, гораздо ближе к ней, чем к этому берегу. На него никто не обращал никакого внимания: слишком низко сидел. Да и мал был для такой реки. Если заранее не знать, вряд ли заметишь.

И в этот момент…

— Он уходит! Внимание, он уходит! — чуть не в голос заорал Самурай. А Ефим уже и без бинокля видел, что Гнедышев встал с небольшого стульчика — рыбу он удил все-таки не с трона — и медленно двинулся ко входу в дом.

Это и называется провал.

Хотя нельзя назвать провалом не сложившиеся в цепь несколько очень маловероятных событий.

Оставалось последнее средство, которым Ефим не замедлил воспользоваться. Новосибирский друг Вовка сделал действительно очень много. И в частности — достал номер прямого сотового Гнедышева.

Впрочем, это бы ничего не меняло, если бы Гнедышев решил половить рыбку без помех, освободившись от сотового. Либо если в его серо-бежевом спортивном костюме просто не имелось бы карманов.

Но Гнедышев ответил. Остановился на середине облицованной дорогими деревяшками площадки и ответил.

— Да, — жестко начал он. Безо всяких «алло» или «Гнедышев слушает».

— Это профессор Береславский, — с лету представился Ефим. Лучше бы было без представлений, но Гнедышева необходимо было остановить. В прямом смысле этого слова.

— Мы же обо всем договорились, — сухо заметил собеседник.

Теперь перед Ефимом стояла нелегкая задача — и катером управлять, и с Гнедышевым разговаривать. Да так разговаривать, чтобы потом по записи к нему не было претензий. А что потом, в случае успеха его начинания, все гнедышевские разговоры будут тщательно препарированы — в этом Ефим не сомневался. Тем более последний разговор.

А тут еще охранник все-таки проявил активность, в окно начал стучать.

Ефим приоткрыл окошко и зло гавкнул:

— Вали отсюда!

Ошарашенный боец так и остался стоять. Уж слишком солидный мужчина, чтобы начать необдуманно действовать. Да и разговаривает по телефону, похоже, с самим хозяином — тот тоже стоит на своей драгоценной пристани с трубкой у уха.

— Это ты мне? — удивился Гнедышев. Он уже развернулся лицом к блокпосту и вновь двинулся к трону. Видно, разглядел Ефимову машину, что вряд ли ему понравилось. Какой ни будь боярин, а воз героина на даче все равно ни к чему.

— Нет, не вам. Охраннику на автостоянке, — быстро сообразил Береславский.

Красный кораблик уже был совсем близко от пристани, но шел чуть не зигзагами — управлять им и общаться одновременно с бандитом становилось невозможно.

— Док, можешь взять руль? — шепотом взмолился он в рацию.

— Могу, — через секундную паузу — видно, пробовал пультом, — даже с каким-то удовольствием согласился Док — в острой ситуации быть «не при делах» трудно.

Ефим выключил пульт, и кораблик сразу пошел ровнее.

— Зачем приехал? — зло спросил Гнедышев.

— Так автопробег у нас. — Ефим старательно работал на будущую «прослушку». — Лекции, семинары.

— Что ты несешь? — Гангстер, похоже, выходил из себя.

— Но мы же с вами собирались заключить договор, — залебезил Береславский. — Реклама — двигатель торговли.

Это он переборщил, конечно. Реклама никогда не была двигателем торговли героином.

— Послушай, рекламист, — отбросил условности Гнедышев. Кораблику оставалось проплыть всего несколько метров до края пристани. — Ты поутру не в себе, что ли? Мы как договаривались?

— Очень даже в себе, — обиделся Береславский. — Сейчас с рыбалки едем. Потом думал к вам в офис заехать по делам рекламы.

— Вот и заезжай в офис. Только, думаю, у меня с тобой бизнеса не получится, — Гнедышев уже взял себя в руки.

— Ну и не надо, — обиделся рекламист. — У меня и без вас клиентов куча. А вы — очень неприятный в общении человек.

Кораблик доплыл до края пристани и подплыл под красные доски.

— Что ты сказал?! — снова переклинило Гнедышева. — Повтори, что ты сказал!

Ефим тщательно отсчитал про себя: «Пятьсот пятнадцать. Пятьсот шестнадцать. Пятьсот семнадцать». А потом ответил:

— Что слышал. Пока.

И нажал кнопку отбоя на телефоне. А потом — красную кнопку на пульте.

И ничего.

Черт! Он же сам выключил пульт!

Судорожно дернув рычажок, Ефим нажал кнопку еще и еще раз, наблюдая за беснующимся на той стороне Гнедышевым.

«Облажался», — только и успел подумать Береславский, как пристань с его недавним собеседником выгнулась горой, напряглась и бесшумно растрескалась сразу по всей поверхности. Потом гора лопнула, оттуда вылился желтый огонь, за ним вверх поднялся водяной столб, а обломки красных досок, взвившиеся высоко в воздух, начали медленно падать вниз.

Гнедышев исчез в этом хаосе мгновенно. Исчез так, как будто его и не было никогда.

Потом донесся звук, очень похожий на раскат ужасного — прямо над головой — грома.

А затем пришла ударная волна, да такая, что «Ниву» даже чуть приподняло, а когда она опустилась, то аж внутренности зазвенели.

Доски уже вовсю сыпались назад, падая на остров, на дом и в воду. На эту сторону ничего не долетело.

Кстати, и дом был почти цел, только полностью без стекол и слегка без крыши.

— Ну вот, можно ехать, — вслух сказал Ефим. Но его остановил совсем очумевший охранник.

Впрочем, парень вовсе не собирался ловить диверсанта. Он обратился к Ефиму с понятным, хотя и идиотским вопросом:

— Что это было?

— А ты что, один тут сегодня? — вопросом на вопрос ответил Береславский.

— Да. Один вчера уволился, а двоих хозяин выгнал. За пьянку. — Служивый докладывал Ефиму прямо как старшему товарищу.

По его лицу было видно, что те двое прикладывались не без третьего.

— А тебя что не выгнали?

— Я хозяину денег должен, — объяснил боец.

— Ты? — не понял Ефим.

— Да. Тысячу баксов. В карты проиграл. Он, когда пьяный, любил с нами в карты играть.

«О нравы», — снова плохо подумал о покойном Береславский, а вслух сказал:

— Знаешь, я думаю, ты его и взорвал. За долг.

— Да вы что? — чуть не заорал боец. — Да вы что говорите?

— Шучу, — успокоил его гость. — Но тебе надо стоять твердо. О чем бы тебя ни спрашивали, как бы на тебя ни жали — никого не видел, ничего не слышал. Меня тоже. А не то — точно окажешься виноватым, ты ж меня сюда пустил.

— Понял, — сказал парень.

— Короче, тебе ничего не будет, пока ты в полной несознанке, — повторил установку Береславский. — И кстати, ты ему больше ничего не должен.

Вот это парня заметно утешило. Еще раз пообещав «молчать твердо», он пошел в блокпост звонить начальству.

А Ефим развернулся и поехал собирать своих товарищей.

Они подъезжали к дому, а Береславский все просчитывал, какие следы могли остаться после сегодняшнего инцидента.

У реки их никто не видел. Да и если видел? Рыбачить не запрещено, вон сколько удочек.

Останки кораблика вряд ли найдут — большая их часть расплавилась и сгорела, остальное унесет река. А если найдут, то не идентифицируют. А если идентифицируют, то не сразу.

Теперь о «Ниве». Конечно, такую яркую машину могли заметить из дома Гнедышева. Хотя окна в доме до взрыва были закрыты жалюзи. Да и неизвестно, был ли там кто. И если был, то захочет ли он после смерти хозяина говорить. Правда, могут быть еще камеры слежения. Но это вряд ли. Камеры так далеко не фокусируют. Зачем им другой берег, где и так охрана?

А если и засняли? Да, приезжал на переговоры. Да, общался с охранником на автостоянке. Но это на крайний случай, если прижмет.

От пульта с красной кнопкой уже избавились. Руки спецсоставом вымоют — хоть и бывший, но химик. Даже хроматограф вряд ли покажет следы.

С самолетом пока не решил. Жалко уничтожать. Да и куда его пришьют? А катер, кстати, если докопаются, у них еще вчера украли. Решили позапускать вечерком, а кто-то спер.

Но это — если докопаются.

Оставалась еще его расписка, данная Гнедышеву. Но даже если она «жива», ее вряд ли пустят в дело. А если и пустят — то да, был такой шантаж. Героин, как обнаружили — сожгли. Есть два свидетеля. Ну а Гнедышева, к счастью, кто-то убил. Наверное, такие же отморозки, как он сам.

Нет, вроде все неплохо. На всякий случай решил попозже — недельки через две — позвонить своему товарищу. Как раз тот выйдет из отпуска. Аккуратно расспросить о новостях по этому делу. А если надо — и помощи попросить. У друга — можно.

* * *

Но самое главное, что внушало надежды на будущее: Ефим понимал, что «ж…у рвать», как говорят милицейские сыщики, за этого человека никто не будет. Был жив — боялись. Сдох — да и черт с ним.

Глава 26

Новосибирск, 26 июля

Еще один гонорар

Скрепов проснулся в отвратительном настроении.

Его больше не били, но сильнее физической боли угнетала мысль о предстоящем. Сегодня у него еще есть, а вот завтра скорее всего уже не будет.

И самое обидное, что все это, по большому счету, по его собственной дурости.

Нельзя все время идти ва-банк. Когда-то удача все равно отвернется. Да и не было никакой нужды идти на такой опасный блеф с Гнедышевым.

Скрепер просто недооценил своего противника, ориентируясь только на собственные стародавние воспоминания.

А ведь время на месте не стоит. Раз тот сумел стать таким забуревшим, да и просто коли сумел пройти живым через все эти годы, к нему надо было отнестись серьезнее.

Послышался шум отодвигаемого засова, дверь скрипнула, и вошел вчерашний сторож. Принес тарелку с большим куском вареной курицы и двумя кусками черняшки.

— Жри, — незло произнес он.

А он и не злился на Скрепова. Это бизнес. И Виктор имел еще малую надежду на том сыграть.

Боец снял ему «браслеты», но лишь на секунду, Скрепер даже кисти размять не успел. Только перевел руки из-за спины вперед, чтоб можно было есть, и снова в наручники.

Если после еды будет обратная операция, можно попытаться напасть. Хотя вряд ли это нападение станет успешным, оценил узник не столько мощную фигуру охранника, сколько измученного себя.

— Не похоже на последнюю трапезу, — заметил Скрепов, скованными руками неловко отдирая кусок курицы.

— А ты что хотел — марципанов в шоколаде? — хохотнул гнедышевский боец.

— Ну, мои ребята не только марципаны пробовали, — намекнул на возможные блага Виктор.

И это было правдой. Тот же Пашка побывал в лучших ресторанах Москвы, носил дорогие костюмы и спал с шикарными проститутками — Скрепер на человеческий ресурс денег не жалел. Так что Пашкина жизнь была вполне сытой. Вплоть до того печального эпизода с печью. Но об этом вербуемый уж точно догадываться не должен.

— Вы ж столичные, — заметил парень. — А у нас тут все попроще.

— Так я ж не за прописку плачу, — гнул свое Скрепер. Боец вступил в контакт, и это давало надежду.

— Не, мужик, ты меня не соблазняй. Деньги — хорошо, а жизнь — лучше, — вдруг посерьезнел тот. Будущее Скрепера вновь омрачилось.

— Значит, отказываешься от настоящей жизни? — все же сделал он последнюю попытку.

— Я б с тобой поработал, — честно объяснил тот. — Но начальник у меня больно строгий. Вон, видишь, рыбку ловит? — показал он, отодвинув жалюзи на зарешеченном небольшом окне.

Скрепер действительно увидел Петра Николаевича, вставшего ни свет ни заря, в спортивном костюме и с удочкой в руках.

— Судьба, — подвел боец итог вербовке. — Кому рыбку ловить, а кому кормить.

Скрепер жевал курицу без всякого аппетита и уже был близок к панике.

У него всегда была опасная жизнь. Но никогда еще ему не приходилось ждать своего конца, не имея возможности ничего предпринять. И это было страшно.

Он понимал, что еще немного — и его казавшаяся железной воля будет окончательно сломлена. Еще одна радость подонку Гнедышеву.

Нет, надо решаться сейчас. Пусть шансы маленькие, но он попытается.

Если удастся сломать охранника, то тогда шансы появятся точно: несмотря на чуть приоткрытую фрамугу, до него не доносилось ни звука. Значит, людей в доме либо нет, либо очень мало.

Что ж, решение принято. Теперь только не упустить момент с переодеванием наручников. А может, ему прямо в наручниках, двумя руками врезать, когда не ждет?

И в этот момент дом так тряхнуло, что оба свалились на пол. Потом раздался ужасающий громовой раскат и хрястнули из окон разбитые стекла. Когда Скрепер пришел в себя, его переполнила страстная надежда.

— Теперь глянь, чудило! — попросил он охранника. — Может, и нет уже твоего начальника?

Тот как завороженный снова отвел жалюзи. В окно без стекол сильно задуло. Но это не мешало увидеть черную холодную воду там, где недавно изволило удить рыбу его величество.

— Ну что, парень, умею работать? — зло сказал Скрепер. — Кто круче, я или твой хозяин?

На секунду Скреперу и в самом деле показалось, что Гнедышева взорвал именно он, взорвал всей силой своей сконцентрированной ненависти.

— Давай снимай свои железки, — протянул Скрепер руки. — И будешь делать, что я скажу. И станешь богатым и счастливым.

Парень секунду подумал и достал ключи.

Еще через час Скрепов уже подъезжал к городу на заднем сиденье мотоцикла. Шоссе было по-утреннему пустынным.

Теплый ветер приятно обвевал непокрытую голову — второго шлема у хозяина мотоцикла не оказалось.

Виктор держался за своего водителя-спасителя, а сам думал, что делать дальше.

В доме Гнедышева и в самом деле больше никого не оказалось. «Среда — священный день», — не слишком понятно объяснил его бывший телохранитель.

Мимо сторожа на пристани вообще прошли мгновенно.

— Ты ничего не видел, — сказал ему новый боец Скрепера, и охранник радостно замотал головой. Ему так тоже было спокойнее.

Про порошок знали только Скрепер, покойный Гнедышев и Али. И еще парень, за чьи бока сейчас держался Виктор.

Боец мог бы сильно пригодиться в будущем — в схватке с тем же Али. Но если уж он с Пашкой не стал делиться, то есть ли смысл брать в долю чужого? Да еще со связями местными? А может, он сейчас вообще едет из одной тюрьмы в другую?

Скрепер крикнул в ухо водителю:

— Притормози, мне отлить надо!

Тот сбросил газ и через несколько метров остановился.

Скрепер отошел по пыльной траве в кусты, действительно справил малую нужду, сквозь ветки наблюдая за бойцом.

Тот сначала сидел в шлеме, потом, устав ждать, снял его.

— Ты там не заснул? — минуты через четыре крикнул мотоциклист.

— Тут хрен заснешь! — откликнулся Скрепер. — И в самом деле Сибирь — страна чудес.

— Клад, что ли, нашел? — заинтересовался тот и голову повернул, пытаясь разглядеть через листья, чем там занимается его новый хозяин.

— Не то слово, — намеренно тихо ответил он. Но парень, теперь стороживший каждый звук, услышал, слез с мотоцикла и быстро направился на голос.

Скреперу совсем несложно было зайти сзади и нанести удар крепкой корягой. Тот упал сразу, без крика.

Скрепер же бил до тех пор, пока не убедился, что его вновь приобретенный союзник уже покинул этот мир.

«Кому ловить рыбку, а кому — кормить», — вспомнил он недавние слова убиенного. И ведь наверняка не думал, гад, что кормить — пусть не рыбок, а лесных червей — придется именно ему. Да еще так скоро.

В общем, не слишком переживал Виктор Александрович Скрепов по поводу случившегося. Не в первый раз и, с учетом ситуации, не в последний.

Он забрал бумажник с документами и деньгами, а мобильный телефон закинул подальше, предварительно вытащив сим-карту и батарею, — они были прикопаны отдельно.

Потом пошел к мотоциклу, надел шлем, включил мотор и поехал.

Дорожный пост на въезде Виктор проехал под прикрытием фуры — так спокойнее. Доехав до знакомых мест, он поставил мотоцикл в нешумном переулке, перед уходом протерев перчаткой те части, за которые мог схватиться голой рукой.

Потом прошел, не снимая шлема, за угол, там уже снял шлем, а на ближайшей помойке избавился и от него.

Все. Этот эпизод тоже закрыт и забыт.

Теперь предстояла пара рутинных дел. По счастью, Гнедышев, не научившись сомневаться в собственных силах, даже не отобрал у него документы. Иначе эти дела были бы менее рутинными.

Он зашел в офис курьерской почтовой службы, предъявил паспорт и спокойно забрал объемистый серебристый чемоданчик, в котором профессионалы обычно перевозят приборы.

Затем заехал в свою неказистую гостиницу, где его суточному отсутствию никто не удивился, потому что оплачено.

Взял из камеры хранения три конверта, рассовал по карманам. Большой продолговатый сверток сначала тоже взял, но потом, подержав в руках, сдал обратно.

Далее путь его лежал через весь город, и проделал он его честно, на общественном транспорте.

В итоге оказался в офисе, как две капли воды похожем на первый. И это было немудрено, поскольку фирма также оказывала почтовые и курьерские услуги гарантированной доставки мелких грузов.

Серебристый чемоданчик был взвешен и опечатан. По особому указанию Скрепова на бок кейса налепили бирку с отметкой о хрупкости груза. Не бросать. Не кантовать.

И все. Поехал чемоданчик в город Владивосток.

Это решение было ранее не запланированным. Порошок должен был осесть в центре Сибири, где его по достаточно выгодной цене купил бы Гнедышев. Он же — на втором этапе — мог за процент и деньги за границу перекинуть.

Но покойники героином не торгуют и нал в безнал не переводят. А относительно надежные партнеры по этой части — совсем надежных в подобном бизнесе по определению не бывает — у Скрепера имелись только в Приморье.

Все это было морокой, конечно. Еще черт-те сколько ехать. Часть пути — на железнодорожных платформах. И Али со своей бандой рыщет где-то поблизости. Но, можно подумать, у Скрепера был выбор.

Вариант с отказом от кучи чистейшего порошка Виктор Александрович даже не рассматривал. Не так он устроен, чтоб выбросить — ну пусть не полтора миллиона, а всего один миллион, во Владике цены наверняка будут меньше. Нет, такие деньжищи не бросают. Тем более что после этой операции он намерен заняться обычным бизнесом, где к нынешней рентабельности даже и близко не подойдешь.

Нет, пока все идет нормально. Хоть и подгадил ему Гнедышев, но не смертельно. В отличие от себя самого, с чувством глубокого удовлетворения отметил Скрепов.

На сегодня оставалось последнее серьезное дело.

Этот урод, покойник, пригнал к нему на свидание тупого водителя нафаршированной «Нивы».

Плохая была идея. Тот так славно — и втемную — воплощал замыслы Скрепера. Уже полстраны проехал. Ан нет, теперь перешел из разряда «болванчиков» в разряд игроков.

Да и не такой уж он тупой, этот водитель. Жадный — да. Вон как клюнул на халявную тачку, красная цена которой — пять тонн баксов. Но не тупой. И, к сожалению, не самый трусливый — это было понятно по репликам, которые прозвучали на их импровизированной очной ставке.

Так что тут тоже надо было хорошо подумать, что говорить и как говорить.

Встреча с Береславским состоялась через полтора часа. Кафешка на пересечении двух центральных улиц была достаточно оживленная. Место самое подходящее — никто не вспомнит.

Скрепер уже успел подготовиться к беседе, а вот рекламный профессор, похоже, нет.

Пальчики подрагивали, в голоске слабость прорезывалась.

Хотя, с другой стороны, никак не ожидал он увидеть живого Скрепера.

(«А почему не ожидал? — вдруг проснулась смелая такая мыслишка. — Он же не знал о наших с Петром Николаевичем взаимоотношениях. И уж тем более не должен был знать про то, что случилось сегодня с домиком Гнедышева. Или должен?»)

И еще одна вещь: когда охранник в первый раз открывал окно, почудилось Скреперу что-то такое знакомое, желто-голубое на том берегу реки.

Когда второй раз смотрел, уже не до того берега было, больше этот интересовал. Может, все-таки надо было чувака на пристани попытать?

Но сам же себя и оборвал: явно сдувшийся профессор никак не тянул на роль ликвидатора гангстера-депутата Гнедышева.

— Что, не ожидали увидеть? — подчеркнуто вежливо — он же не хам Гнедышев — спросил Скрепер.

— Не ожидал, — согласился Береславский, так и не сумев взять себя в руки.

— Да вам-то мое появление ничем не грозит, — мягко улыбнулся собеседник. — Я не Петр Николаевич. Я умею ценить соратников.

— А мы уже соратники? — уточнил Ефим.

— А как же. Полстраны провезли груз, полстраны осталось.

— А Гнедышев не против?

— Я его грохнул, — просто объяснил Скрепер.

— Тоже хорошо, — улыбнулся Береславский. Его такая версия более чем устраивала.

— Так что, продолжаем отношения?

— А у меня есть выбор? — с сомнением спросил Ефим.

— К сожалению, нет, — спокойно констатировал Скрепов. — Вопрос был риторическим.

Ефим секунд на тридцать взял тайм-аут.

— Ладно, согласен, — наконец согласился рекламист. — С вас двадцать тысяч долларов.

— Что? — чуть не подавился слюной Скрепер. — Что?

— Что слышал. — Вот теперь профессор точно взял себя в руки. Наверное, помогла сумма.

Настал черед задуматься Скреперу. Что-то глубинное подсказывало ему, что бесплатно этот товарищ работать не будет. Но решил на всякий случай поддавить.

— Кстати, расписка ваша, которую вы писали Гнедышеву, находится у меня.

— Можешь ею подтереться, — ласково улыбнувшись, перешел на дружеское «ты» рекламист.

— Не понял, — с угрозой выдохнул Скрепер. Но как-то неубедительно.

— У тебя — расписка, у меня — груз, — объяснил профессор.

Вот теперь Скрепер понял. Он таких уже встречал. Деньги достались легко, первый страх прошел, и сейчас он себе кажется этаким сицилийским доном. Самое неприятное, что наказать его, конечно, можно и нужно, но потом. Потому что сейчас без него не обойтись.

— Хорошо, — сдержав мат, выдохнул Скрепер. — Но двадцать не пойдет. Есть только пять.

— «Я думаю, торг здесь неуместен», — поправив очки, строго процитировал профессор.

Эта сволочь явно издевалась над ним. Злоба начинала заливать глаза Скрепера.

— Есть еще вариант, — сказал он.

— Какой же? — поинтересовался Береславский.

— Пришить тебя прямо здесь. Как Гнедышева.

— Ну, с Гнедышевым вы уже один раз ошиблись. — И куда девалась его трусость? Похоже, действительно возомнил себя гангстером.

Больше всего сейчас Скреперу хотелось дать этому уроду по жирной шее. Но, по сути-то, он прав. Без Береславского — и всего этого вонючего автопробега — ему, Скрепову, сейчас не обойтись.

— Хорошо, давай хоть сумму разобьем. Дам тебе в аванс десятку. У меня с собой больше нет. А во Владике отдам остальное.

— Во Владике я постараюсь тебя не увидеть, — честно сказал профессор. — Так что ищи деньги где хочешь.

— Ну ты с-сука, — не выдержав больше, прошептал бандит.

Береславский не удостоил его ответом и начал деловито протирать очки.

Скрепов залез в карманы, вытащил оттуда два конверта:

— Жри.

Ефим спокойно забрал деньги и, сунув в конверты толстые пальцы, проверил содержимое. Пересчитывать не стал.

— Я тебе доверяю, — сказал он.

Конечно, эта жирная тварь издевалась над ним. Но на этот раз Скрепер сдержался. Просто завязал узелок на память. Этот очкастый пострадает не только за деньги, но и за язык.

— Расписку писать? — привычно спросил Береславский. — Потом в арбитраж подашь в случае чего.

Вот тут Скрепера прорвало. Хоть говорил тихо, а оборачиваться начали. Но остановиться сразу не смог.

— Вы закончили лингвистические упражнения? — уточнил Ефим. — Тогда, если позволите, я пойду.

Все. Он — покойник. Просто из принципа — есть же у Скрепера в его возрасте принципы.

Но только по приезде в столицу Приморья.

Уже выйдя из кафе, почувствовал, что неприятный осадочек остался. И не из-за утраченных двадцати тысяч — в «Ниве» лежало в десятки раз больше. А из-за наглости этого профессора. Из-за хитрого блеска его очков. И из-за желто-голубого утреннего нелепого видения, которое никак не могло быть правдой, но и никак не желало стираться из памяти.

Глава 27

Трасса Новосибирск — Красноярск, 27 июля

Из дневника Самурая (запись пятая)

Мы ехали от Новосиба уже три часа, а я никак не мог освободиться от странного ощущения. Даже от двух странных ощущений. Что это происходит не со мной, а я лишь смотрю какое-то захватывающее кино.

И что меня начинает заливать какое-то ранее неведомое ощущение счастья.

Конечно, я был рад, что мы не стали жертвами этого бандита Гнедышева. Конечно, я был рад, что получил шанс найти деньги через мужика, который «пасет» наш несуществующий в природе героин, — деньги, которые, возможно, спасут мой маленький несчастный народ.

Но еще больше я был рад — нет, даже не рад, а счастлив, — что в двадцати сантиметрах слева от меня сидела она. Татьяна Валериановна Смагина.

В ней было прекрасно все.

И глаза, и лицо, и руки, и фигура. Это, так сказать, физически. У нее был приятный голос, она говорила интересно и увлекательно. А как она пела!

Да от нее даже пахнет чудесно и по-особенному — молодостью и свежестью. И это так здорово, что она работала воспитательницей. Счастливые дети…

Перечитал написанное — и ужаснулся. Не быть мне, наверное, литератором. Сплошное бла-бла-бла, как говорит Ефим Аркадьевич Береславский, когда хочет разом полить помоями чье-то пустословие и словоблудие.

В данном случае — мое. Потому что из всего вышенаписанного не то что кусочек души несравненной Татьяны Валериановны, но даже и мельчайшая часть ее внешнего облика и то не вырисовывается.

Поэтому замнем для ясности.

Я в зеркальце заднего обзора встретился взглядом с Береславским. Он цинично подмигнул мне, явственно указав на Смагину. Нет, этот человек вряд ли способен на большую и светлую любовь.

Хотя справедливости ради надо признать, что некоторые другие его способности вчера не оказались лишними. Я был просто восхищен его манипуляциями с пластитом.

Иногда мне кажется, что этот изнеженный и разбалованный горожанин не пропадет даже в нашей тайге.

Надо будет, кстати, его познакомить с Шаманом. Я не раз рассказывал тому о Береславском, и каждый раз дед слушал с большим вниманием. Да, это идея.

Но все равно, если он скажет про Татьяну Валериановну что-нибудь непотребное, я, несмотря на все свое искреннее уважение, отвечу ему невежливо.

Вчера Ефим уже мне выдал. Я сдуру начал изливать свои чувства, ну, про ее сверкающие глаза, алые губки, розовые щечки, белоснежные зубки. А он мне как раз — про бла-бла-бла. А еще посоветовал купить анатомический атлас, чтоб не сдерживать полет фантазий стандартным набором из десяти позиций. Если уж честно, то он сказал: эротических фантазий. А после упоминания позиций — подумал и заржал еще раз.

Да уж, политкорректным нашего славного Береславского точно не назовешь.

Я уже писал здесь, в дневнике, о его вопросе, как звучит на нанайском «широко раскрытые глаза».

А взять того же «самурая»? Это сейчас я привык, а сначала слово меня слегка задело. Это все равно как сказать черному — ниггер.

На что я и намекнул Береславскому. Он меня внимательно выслушал и вежливейшим образом уточнил — является ли обидной прямая связь между дефиницией и этнической особенностью?

Я сказал — да, является. Нехорошо называть узкоглазого — узкоглазым, желтого — желтым, а черного — черным.

Он удивился, заметив, что, на его взгляд, вроде бы как раз хорошо и логично. Но объявил себя сверхсупергиперполиткорректным и предложил в дальнейшем называть меня, чтоб мне не было обидно… ниггером! Типа — здесь-то связи нет точно!

Ну и что можно сказать о таком человеке?

Машину качнуло на повороте, и Татьяна Валериановна стала ко мне намного ближе. Я ощутил ее нежное тело и даже грудь. Господи, не надо мне об этом писать, а то больше ни о чем думать не смогу. Тем более она все время интересуется, что это я там строчу.

Нет, ей не надо знать, что я строчу.

Вот если когда-нибудь я добьюсь ее — покажу. А пока — нет.

Док сидит впереди и подкалывает Ефима. У них это постоянно.

Док не любит буржуев как класс. Ну, может, за исключением Береславского. Он объясняет тому, что страну разворовали, что раньше хоть и убого было, но бездомных не было. И беспризорников тоже.

Ефим, как всегда, сразу завелся. Ему не нравится убогая страна — прибежище убогих. Он говорит, что сильные люди и составляют сильную страну. И сильным опека не нужна. Его любимая поговорка: не делай людям добра — не плоди негодяев.

Хотя, конечно, это не позиция, а поза.

Я с удивлением узнал — и то Док вскрыл тему, — что мелкая в общем-то контора Береславского реально помогает больным людям, причем на постоянной основе. Ефим сначала мялся, но потом сам рассказал о двух таких детях.

Записываю почти дословно.

Ефим никогда не отдавал денег в разные фонды, потому что, на его взгляд, в фондах, как правило, сидят уже готовые негодяи. Он же всегда старался помогать конкретным людям. Протез для парня, приехавшего с чеченской войны. Слуховой аппарат для мальчишки с Алтая. Пятьдесят упаковок подгузников для матери-одиночки. Стипендия для девочки-детдомовки.

— Вот с ней-то я и понял всю ошибочность самой системы государственного вспомоществования, — объяснил Береславский.

Это меня сильно заинтересовало: я бы, пожалуй, никак не отказался от государственной поддержки моего народа (правда, тоже боюсь, что все растащат, в том числе и мои соплеменники).

— Что, девчонка скверная была? — спросил я.

— Нет, отличная девчонка. Добрая и неглупая.

— А как вы ей помогали?

— Платили стипендию два года, пока училась на верстальщицу. Мы ее еще в детдоме вычислили, она интересовалась компьютером. Потом у нас работала полгода. А потом извинилась перед нами и ушла.

— Куда же?

— А никуда! — разозлился Ефим. — Слава богу, не в проститутки. Она действительно хорошая девочка. Но детдом ее сгубил.

— Давай конкретно, — потребовал Док.

— Им всем по выходе дают комнату. И льготы разные. А отвечать за себя они не приучены. И к жизни самостоятельной тоже. Макаренко же не зря коммуны создавал. Там они жили, как в большой семье. И все пахали, как в большой семье.

А здесь — сначала маленькие захребетники, потом — великовозрастные захребетники. Профессиональные нахлебники. Они всю жизнь получали и ничего никому не давали. А это уже философия.

Ефим прямо разволновался.

— Короче, наша девочка и еще три неплохие девчонки из ее класса поселились все вместе в одной комнате, а три другие — сдавали. А цены московские — сами знаете. В итоге она зарабатывала больше, чем у нас, ученицей дизайнера-верстальщика.

— Ну и что ты предлагаешь? — спросил Док. — Оставить их беспризорными? Не кормить?

— Нет, конечно. Но если хочешь накормить голодного рыбой, не давай ему рыбу. Подари ему удочку. А наша власть постоянно норовит дать голодным рыбу. Да еще отнять ее у того, кто уже научился ее ловить.

— А чего ж тогда ты тем двоим помогаешь? Вон меня уже подключил. И наверное, не одного меня? — спросил Док.

— Потому что они — больные, — отрезал Ефим. — Но если вылечим, будем учить их удить рыбу, а не кидать им куски со стола.

Моя Танечка сразу заинтересовалась больными детьми, и Ефим — видно было, что без всякого желания, — начал рассказывать о них.

Объявления с просьбой о помощи они брали как раз в тех фондах, которые он так не любит. Хотели взять одного — мальчишку восьми лет с саркомой ноги. Но потом встретили пронзительное письмо мамы маленькой девочки. «Сначала Аленка говорила — шейка болит, — писала придавленная бедой женщина. — Лечили от всего, что угодно. А оказалось — саркома третьего позвонка. Моей девочке — четыре года. За что нас так?»

Ефим не смог отказаться и согласился шефствовать над двумя.

— Вы им много помогаете? — спросила Татьяна.

— Конечно, нет, — раздраженно ответил Береславский. — Для нас же их беда — не главное дело жизни.

Но было видно, что переживает. Не главное, но, видно, и не последнее.

— Я проконсультировался с медиками, — после паузы продолжил он. — По мальчику они сказали — пятьдесят на пятьдесят. А про девочку — плохо сказали.

Эта девочка — с больной шейкой — меня очень задела, и мы решили — пусть под конец жизни, но хоть что-то приятное у нее будет.

Тут ведь еще одна вещь. Не слишком состоятельные родители продают буквально все, чтобы спасти детей. Даже если знают, что спасти не удастся. Вот мы и подумали, что если покупать девочке красивое платье или игрушки — то, на что у мамы с папой точно не хватит средств, — это точно доставит ей радость. Хотя кое-что очень глупо делали.

— Что именно? — спросил я.

— Ну, например, подарили Аленке набор «Юный парикмахер». А она — после химиотерапии.

— И что? — Я не понял связи.

— Лысая, — коротко объяснил Док.

— Но это не главное, — продолжил печальный рассказ Береславский. — Главное — полная беспомощность перед этой гадостью. Аж до тошноты. Врачи хоть делом заняты. А мы только трясемся от страха. Вот от этого бессилия и страха и решили действовать по всем фронтам сразу.

— Это как? — уточнил я.

Про подарки — понятно. Вроде как последняя радость. А как действовать не врачам против болезни?

— Ну, я и моя сотрудница, Марина, заказали молитвы везде, где молятся, — неохотно объяснил Береславский. — В церкви, в мечети, в синагоге. Я сам стал молиться за нее, — неожиданно, похоже, даже для самого себя, сознался он. — И иногда случались не совсем обычные вещи.

— Какие? — Таня смотрела на нашего Ефима тоже как-то необычно. Я даже заревновал.

— На Валааме мы с Мариной были на экскурсии. Там есть икона, про которую говорят, что она помогает онкологическим больным.

Мы дошли до настоятеля, он разрешил послушнику набрать немного лампадного масла.

Потом пошли к иконе. Послушник сказал: давайте пузырек. А откуда у нас пузырек? Выбежали наружу, хотели купить минералки и вылить воду — все уже закрыто. Поспрашивали у людей — ни у кого нет. А наш пароход через пять минут отчалит.

Тут Ефим снова замолчал из-за какой-то дорожной ситуации.

— Ну и чем кончилось? — Даже Дока захватило.

— У самого входа в храм нашли бутылочку. На скамейке стояла. Маленькая, чистая. Рядом — крышечка. Но мы же только что шли мимо. И точно видели, что раньше ее там не было.

Несколько минут в машине было тихо.

— А потом? — наконец спросила Татьяна.

— Потом Аленка чуть не умерла от высокодозной химиотерапии, — вздохнул Ефим. — Мы как раз на горных лыжах катались, когда она в реанимации лежала.

— Неуместное соображение, — пробурчал Док. — Я тогда что, вообще всю жизнь в трауре ходить должен?

— А… сейчас как? — Теперь и Татьяна боялась узнать конец истории.

— Сейчас у девочки вроде неплохо, тьфу-тьфу, — сказал Ефим. — Когда уезжал, костная ткань начала нарастать, ей даже сняли шейный этот корсетик, и волосики уже отросли. И без повязки на лице ходила. Теперь говорят, шансы есть.

— Сколько прошло с начала заболевания? — спросил Док.

— Год.

— Вполне может справиться. Чем дольше живет, тем больше шансов. У детей вообще шансов больше. И химия им лучше помогает, чем взрослым. Правда, могут и наоборот — мгновенно сгореть. Кстати, как у мальчика дела?

— Хреново дела у мальчика, — вздохнул Береславский. — Рецидив. Когда уезжали — снова положили на облучение.

В машине повисла тяжелая тишина.

— Но ты мне не ответил, Ефим! — нарушил ее Док. — Так чем плохо, что вы помогли детям? Независимо от результата лечения.

— А я не говорю, что помогать — плохо, — негромко ответил Береславский. — Я говорю, что мне многое здесь самому непонятно. С бездельниками как раз все просто: дать удочку и объяснить, какая рыба съедобна. Кто не поймет — их проблема, все равно всю Африку не прокормишь и в Европу не переселишь. А вот с Аленками такими как быть — не знаю.

— А какие варианты? — не поняла Татьяна.

— А такие, что мы привыкли к ней. Переживаем все и за нее, и за Данилку. Не так, конечно, как родители. Но и не как чужие.

— Ну и что в этом плохого? — опять переспросила Смагина.

— Плохого — ничего. Непонятного — много. Вот Док же объяснил мне, что опухоли — это инструмент естественного отбора. Получается, мы с врачами и родителями боролись с эволюцией? Ну и как к этому относиться — нам, врачам, родителям? И еще одна вещь присутствует. Мы выбирали из сотни объявлений. Выбрали два. На каком основании? Кто нам дал такое право выбора?

— Не понимаю я тебя, — тихо сказал Док.

— Ну, значит, пора сменить тему, — подытожил Ефим.

Дописываю уже по приезде в Красноярск. Перегон был длинный, ребята сказали — самый длинный по всей трассе. Мы раз двадцать пересекли «железку» и бессчетное количество раз в облаках пыли форсировали куски дороги со щебенкой, а то и без нее.

Я должен был во все глаза смотреть вокруг: ведь где-то неподалеку наверняка ехали голубой «Лого» с очень неприятным мужчиной и темный «Опель» с парочкой убийц, с которыми я познакомился в Омске.

Но вместо этого я таял от счастья, боясь пошевелиться, потому что на моем плече тихо и доверчиво спала Татьяна Валериановна.

На самом деле я вчера вечером с Ефимом про Танечку отдельно разговаривал. Она мне не просто нравится, это он и сам давно заметил.

Но и я ведь ей нравлюсь! Я это точно знаю. Не надо быть большим донжуаном, чтобы знать, когда ты сильно нравишься женщине.

Я его вчера спросил в итоге: как мне быть?

Боялся, что он опять как-нибудь едрено пошутит.

А он вдруг серьезно ответил. Не так серьезно, как во время сегодняшнего разговора, но серьезно.

— Ты ее любишь? — спросил он.

— Как никого и никогда, — ответил я.

Если б Ефим спросил за что — не ответил бы. Не знаю за что. За все сразу. А вслух объяснил ему, что хочу, чтоб она всегда была рядом. А еще лучше — чтоб рукой ее ощущать.

Он, конечно, не удержался насчет руки. Но подтвердил, что, наверное, это и есть любовь.

Потом Ефим помолчал, подумал и сказал, чтоб я быстро на ней женился. Прямо во Владике.

— Она тебя тоже полюбит, — сказал он. — Процесс пошел. Я их хорошо знаю. Так что — можно.

— А она согласится? — спросил я. Эта тема теперь занимала меня едва ли не больше, чем спасение этноса.

— А почему нет? Ты с виду почти нормальный, — озадачился мой деликатный приятель.

— На семнадцать сантиметров ниже ее. Моложе лет на пять. И к тому же узкоглазый, как ты считаешь, — выдал я главное свое сомнение.

— Насчет твоей узкоглазости — это не только я считаю, — ухмыльнулся Береславский. — Любого на улице спроси. Насчет разницы в росте — вообще ерунда. В горизонтальном положении неважно. А что молодой… Это тоже немного сомнительный дефект. Главное, чтоб половозрелый.

Ну и как с ним после этого всерьез разговаривать?

Но мысль о женитьбе во Владике, подброшенная этим борцом с политкорректностью, прочно засела в моей голове.

Разговор же на те тяжелые темы в машине больше не поднимался. Но мне обязательно надо и это все обдумать, особенно насчет народов-попрошаек. В конечном итоге вопрос-то ставился именно так.

И очень похоже, Ефим в этом вопросе прав.

Впрочем, я с ним и не дискутировал: ведь для своего народа я хочу просить вовсе не рыбу. И даже не удочку. Я как раз и хочу купить своему народу — пусть на бандитские деньги — право самому решать все свои проблемы: со своими удочками и на своих реках.

А еще — без интернатов и водки.

Глава 28

Красноярск, 28 июля

Гульба, пальба, экскурсии

Марат смотрел, как ловко и спокойно Али чистил оружие. Мощный «стечкин» был быстро полуразобран, после чего обработан экономными и точными движениями. Даже магазины заново зарядил Али — инструкции советовали не держать их снаряженными долго, дабы не уставали пружины.

«Вот уж точно экономные движения», — сочувственно подумал Марат, глядя на осунувшегося и явно нездорового шефа.

Если бы не великая идея, наверняка в таком состоянии лежал бы в госпитале. А то бы уже и не в госпитале…

Держится его начальник только местью да джихадом.

— Хорошая штука «стечкин», — желая разрушить надоевшую тишину, сказал Марат.

— Хоть что-то хорошее от неверных, — невесело усмехнулся Али, оглядывая последнюю горстку желтеньких девятимиллиметровых патронов, лежавших на аккуратно расстеленной газетке. Невелик труд снарядить обойму — двадцать смертельных «зернышек» в шахматном порядке, но в его состоянии и это утомляло.

— Давай я сделаю, — предложил Марат.

— Сам, — односложно ответил Али, в правую руку взяв магазин, а пальцами левой четко вщелкивая в него патроны.

«Да он сам — автомат», — не очень уважительно подумал о своем командире Марат. Их поездка начинала его утомлять. В горах было проще: он видел только тех, кто воюет. А здесь воевали они двое. Да еще этот урод Скрепов.

Все же прочие граждане жили мирно и наслаждались этой своей жизнью.

Всё. Патроны вставлены. Али собрал пистолет и привинтил к стволу штатный глушитель. Все же это был не совсем тот старый добрый «стечкин», а его модификация конца 70-х: с чуть удлиненным стволом и с очень эффективным глушителем. Не только убирающим звук стрельбы, но и за счет смещения центра тяжести и уменьшения отдачи делающим пистолет более метким.

Это было весьма актуально, ведь «стечкин» изначально проектировался как некая помесь пистолета и автомата. А в результате, кроме достоинств, унаследовал и недостатки обоих видов оружия: тяжел, громоздок, а кучность боя оставляла желать лучшего.

Впрочем, в жестких условиях городского огневого контакта эта машина была почти идеальной, отчего и пережила даже своего создателя, умершего в 2001 году совсем немолодым человеком.

— Надо держаться ближе к очкастому, — тихо сказал Али.

После неудачной операции, в которой они непонятно каким образом потеряли Володю, — удар ножом Али причиной смерти не считал — выемка порошка из машины была отложена.

По самым житейским и печальным обстоятельствам.

На следующее утро после омских событий Али стало настолько плохо, что только решительный запрет заставил Марата отказаться от вызова «Скорой». А когда начальник немного оклемался, колонна уже была в Новосибирске.

Поэтому догоняли их к Красноярску. И то Марату пришлось практически сутки не вылезать из-за руля — другого варианта даже не рассматривали: они вовсе не хотели лишний раз отсверкивать при проверке в аэропорту или на железнодорожном вокзале. Да и «Опель» бросать было жалко — денег оставалось негусто.

— А не могли уже разгрузить машину? — спросил Марат. Гоняться за тенью ему начинало надоедать.

— Могли, — ответил Али. — Но ты же сам видел Скрепера.

Да, это так. Марат лично его видел. Тот подъехал на встречу колонны в Красноярске. Тоже, наверное, убедиться, что его добыча цела.

Марат отметил, что Скрепов, уезжая, сел за руль небольшой, не новой и вновь голубой «Тойоты». Значит, теперь нужно следить не за «Хондой Лого», а за маленькими «Тойотами». Хорошо, хоть цвет сохранил. Наверное, это у него какая-то примета.

На самом деле Марата и это обстоятельство не порадовало. Противник у них сильный. Не раненный, как Али. И не уставший за пять лет войны, как Марат. И кстати, небедный — он-то ищет деньги и порошок для себя, любимого, а не для джихада. А у них с Али даже средств нет сменить «Опель». Хотя уже давно пора: в этих краях их номера сразу вызывают интерес гаишников. Слава Аллаху, документы сделаны хорошо. Они даже не совсем липовые — по документам мужчины работали в силовом ведомстве родной республики.

— А может, ускорим все? — спросил Марат. Он был готов на повышенный уровень риска, лишь бы скорее все закончить. Устал. Причем не только физически.

— С порошком решим во Владивостоке, — ответил Али. — Там у нас, возможно, есть люди. Здесь точно нет.

— А со Скреповым?

— Как только увидим, так и решим, — недобро усмехнулся Али.

И здесь он тоже был не прав. Скрепер — опаснейший противник. Не то что очкастый рекламист. Хотя Володя-то обездвижел после разговора с рекламным профессором — мелькнула в углу мозга мыслишка. Но мелькнула и исчезла — это наверняка сделал не Береславский. А вот тот же Скрепер мог! — вдруг пришла догадка. Убил и ушел. Как с сыном Али.

И этот главный враг мог уже вчера быть мертвым. Марат держал его на мушке. Отзвонил начальнику. Но Али не разрешил. То есть в принципе убить Скрепера можно, точнее, даже необходимо. Однако Али хочет сделать это сам.

Все понимает Марат. Хоть и не имеет своих детей, но про отцовские чувства ему объяснять не надо.

Однако если отцовские чувства мешают общему делу, их надо давить. А так — ушел Скрепов с линии огня целым и невредимым. И теперь как бы они сами на ней не оказались…

— Что сегодня будем делать? — спросил Марат.

— Утром у них групповые программы. Много народу. Машины их — под охраной. А вот после экскурсий надо бы последить за рекламистом.

— Зачем?

— Я бы с ним потолковал. Пригрозить. Денег посулить. Вряд ли он дуриком едет. Так пусть на нас поработает. И еще, — начал Али, но не закончил — видно, прихватило обожженное место.

— Что — еще? — выждав, спросил подчиненный.

— Сдается мне, Скрепер тоже захочет попасти свои активы. Увидим его — убьем.

«Или он нас», — подумал Марат.

А рекламист, о котором вспоминали Али с Маратом, проснулся сегодня во вполне добром расположении духа.

Не вставая с удобно промятой постели, он попытался разобраться, почему это с ним — и вдруг такое: как правило, по утрам настроение Береславского никак нельзя было назвать хорошим.

Подумав, Ефим Аркадьевич пришел к следующим выводам.

Во-первых, его никак не удручает, что Татьяна Валериановна Смагина окончательно и бесповоротно покинула его кровать. Потому что спала она в ней абсолютно бессмысленно и бесполезно — на взгляд Ефима Аркадьевича, конечно.

Кроме того, он не мог не заметить страстных чувств, испытываемых к данной особе его другом Самураем. И похоже, чувства не были безответными. А потому Ефим Аркадьевич вполне рад за друга.

Здесь, правда, вкралась еще одна мыслишка. На этот раз не столь лучезарная.

О том, что пятнадцать лет назад — а еще лучше двадцать пять — любая женщина, выбравшая не его, Береславского, а кого-либо другого, пусть даже лепшего кореша, непременно бы его этим поступком огорчила.

Нет, Ефим и тогда прекрасно понимал, что всех их не перелюбишь. Но в подобном деле даже движение к недостижимой цели притягательно.

Так вот, сейчас уход Смагиной никак его не расстроил. К счастью, есть еще приятные женщины — не при Наташке будь сказано, — удостаивающие Ефима Аркадьевича своим благосклонным вниманием.

Да и в возрасте имеются не только минусы. Плюсы тоже. Так, скажем, круг его пристрастий в 18 лет был ограничен донельзя: ниже 17 — дети, старше 20 — старухи. Если считать на страну, на каждый год рождения приходится по миллиону мужских и миллиону женских особей. «Сколько ж это получается в сумме?» — прикинул Ефим. Получалось всего-навсего около четырех миллионов любвепригодных женщин.

А у зрелого мужчины — ну, этак 45–50 лет — диапазончик-то пошире будет. Никак не меньше тридцати миллионов возможных подруг.

«Впрочем, понижающий коэффициент ввести придется, — отметил про себя тщеславный, но в научном плане бескомпромиссный профессор. — Съесть-то он съест, да только кто ж ему даст?» — применительно к рассматриваемой проблематике старый анекдот про дистрофичного тигра в зоопарке приобрел новое наполнение.

Однако это уже было грустно, а Береславский старался о грустном не думать. Грустное — оно само пробьется, так чего ж его торопить?

«К тому же и повышающий коэффициент тоже ввести можно, не про виагру будь сказано», — продолжил он свое мысленное малонаучное исследование.

Ведь с годами он стал умнее, а в его табели о рангах появились вполне симпатичные записи.

«Эх, если б еще это перевешивало пузо и лысину», — вздохнул Ефим. Нет, все же по всему выходило, что по утрам на эту тему лучше не думать.

Лучше думать о завтраке, который предстоял точно, — в отличие от любви.

А еще хорошо думалось о том, что Скрепера уже два дня не видно. И тех парней, с которыми в Омске сцепился Самурай — он рассказал Ефиму, откуда взял пистолет, — тоже, к счастью, не видно, не слышно.

Ефим в кайф предположил, что эти ребята, несомненно, друг с другом связаны. И несомненно, друг друга не любят. Так, может, они просто друг друга и перебили, оставив профессора с миром? И с без малого тридцатью тысячами долларов наличных, кстати. Что тоже дополнительно приятно.

А что, это вовсе не так уж нереально.

Эх, как бы было неплохо, если б все так и вышло.

И тут до него наконец дошла затаенная причина утреннего веселья. Даже стыдно стало чуть-чуть. Потому что профессор должен был вовсе не радоваться, а расстраиваться случившемуся.

Ведь в славном городе Красноярске местные рекламисты оказались настолько самодостаточными, что попросту проигнорировали их запланированные мероприятия. Да и еще посчитали на местном же специализированном сайте, сколько жадные москвичи намерены заделать бабок на их стремлении к знаниям.

Короче, утренние семинары были отменены за неимением слушателей.

Этот момент еще вчера разозлил Береславского. Здешние сайтописцы были явными клеветниками. Бабки он, разумеется, любил и никогда от них не отказывался. Но сам пробег примитивным «чесом» никак не являлся. Здесь все было куда тоньше.

Московские профессионалы честно и абсолютно бесплатно — деньги, упомянутые на сайте, видимо, брали уже местные партнеры пробега — делились знаниями с теми, кто в них нуждался. В результате завязывались дружеские отношения сразу со множеством региональных представителей профессионального сообщества. А вот они — связи — уже давали деньги. И неизмеримо большие, чем просто гонорары от консультаций.

Вот же черт! — вдруг сообразил профессор. А ведь ровно так же он радовался, когда в школьный класс не приходил учитель! Умом понимал, что — теряет. И что правильнее было бы огорчиться. Но ведь ленивому сердцу не прикажешь…

И все-таки это было хорошо.

Он встал и босиком, в одних лишь обширных сатиновых «семейных» трусах, расписанных «огурцами», — профессор был приверженцем традиционных ценностей — подошел к окну. В номере, выделенном командору совершенно бесплатно, все было прилично: Ефим раздвинул плотные дорогие занавеси, потом открыл настежь створки тройных, с расчетом на зиму, стеклопакетов. В комнату ворвалось яркое — и жаркое! — сибирское солнце.

А через улицу, совсем рядом, быстро нес свои холодные воды Енисей. Здесь он был, конечно, не столь могуч, как в своем нижнем течении, но все равно изумительно хорош.

Вообще все сегодня было хорошо. А тут еще Енисей.

Ефим всегда любил воду и всегда любил корабли. И именно этого ему постоянно не хватало в его горячо любимой Москве.

«Да, что-то такое есть в идее поворота сибирских рек», — расслабленно подумал он, зажмурившись и подставляя солнцу толстые щеки. По крайней мере, он бы точно не отказался однажды поутру обнаружить, что его подмосковная дача — оставшись, разумеется, подмосковной, — стоит на крутом енисейском берегу.

«А еще чтоб море Средиземное где-нибудь от Коломны начиналось», — завершил он приятную идею.

Правда, тут же устыдился. Ведь профессор же! А мечтает о чем-то, сильно напоминающем самые мрачные сценарии глобального потепления.

Отвлек его звонок стационарного телефона. Ефим снял трубку. И услышал густой, с хрипотцой голос Дока:

— Ты уже поел? А то через полчаса — у автобуса.

А вот этого — пропустить завтрак — Ефим себе позволить никак не мог. Он с неожиданным проворством напялил туфли, потом рубашку, потом брюки.

Уже во время надевания последних понял, что алгоритм был некорректен — туфли плохо лезли в узкие штанины. Но переобуваться не стал, просто покрепче ухватился за края штанов — в ненадетом виде они напоминали большой раскрытый мешок — и посильнее втиснул ногу. Раздался легкий треск, настороживший профессора, однако безобразных последствий, к счастью, не наступило. Тогда он повторил удавшийся фокус со второй ногой. И почти бегом — совсем бегом он передвигался лишь в редчайших обстоятельствах — отправился в ресторан на первый этаж.

К поджидавшему у подъезда большому тридцатиместному «неоплану» он вышел еще более довольный, но утерявший значительную долю своей недавней стремительности. С удовольствием сел рядом с Доком — тот, как всегда, припас ему местечко — и вслух выразил надежду, что экскурсия будет исключительно автобусной. В том смысле, чтобы обозревать достопримечательности можно было, не покидая насиженного мягкого кресла.

Еще через несколько минут автобус с участниками пробега взял курс на Красноярскую ГЭС.

Вот теперь стало по-настоящему хорошо.

Ефим всегда любил эти края. Первый раз он посетил Красноярск несколько лет назад, в сентябре. Еще из самолета, глядя вниз, никак не мог понять, что это там за рыжий ландшафт. С уменьшением высоты стали видны сопки, и даже отдельные деревья начали угадываться. Но почему все такое желтое?

Ответ пришел уже на земле.

Оказалось, что листья на деревьях к осени желтеют. Но если в Центральной России они параллельно начинают постепенно опадать, то здесь держатся, как спартанцы, до самых холодов. И столь чистой охры, выкрасившей целые склоны, Ефим до этого даже представить себе не мог…

Впрочем, сейчас до осени было далеко, склоны сопок стояли вполне зелеными, хотя, конечно, без той весенней свежести, которую Ефим наблюдал, прикатив сюда однажды в мае.

Но все равно вокруг было удивительно красиво.

Справа тек Енисей, не бог весть какой широкий, — Береславский и на Амазонке бывал, и по Ла-Плате от Монтевидео до Буэнос-Айреса — сотни километров, между прочим, — на океанском лайнере шпарил.

Но Енисей был мощный и дикий. Гранитные берега лишь подчеркивали его силу. И Ефим почему-то этой силой гордился.

Да тут, по любым меркам, было на что посмотреть.

Скоро начался серпантин. Почти настоящий — с тупиками-ловушками в конце спусков, чтоб, если откажут тормоза, можно было остановиться. А с левой стороны в Енисей втекали небольшие притоки, через которые были перекинуты мосты.

У устьев часто стояли деревни, живописные уже по факту рождения. Черненькие, выкрашенные временем дома лишь подчеркивали мощь и силу стихий.

Правда, дома теперь были не только черненькие, крестьянские. Такие тут хатки новорусские проглядывали, что и в ближнем Подмосковье они б смотрелись не по-детски. Но даже это не портило картины.

Ехали довольно долго. И вот наконец приехали.

Ефим, кряхтя, покинул автобус — Док жестко пресек его попытки остаться внутри.

Парни уже носились вокруг с фотоаппаратами и даже успели позаигрывать с местными девицами.

Самурай со Смагиной, держась за руки, степенно прогуливались по прибрежной аллее. А Ефим, ускользнув от Дока, спустился к реке.

Опустил ладони в холодную воду. Пошевелил толстыми пальцами.

Было обидно.

Он старался туда не смотреть, но не увидеть этого было невозможно. Совсем недалеко от них, впереди, реку тупо перегораживала черная стена плотины.

«Как тигр в передвижном зверинце», — почему-то подумалось Береславскому.

Вытащив из воды гладкий, обкатанный камешек, побросал его из ладони в ладонь, чтоб обсох, и про себя извинился перед Енисеем за людское недомыслие.

За изъятый камешек извиняться не стал. Такая мелочь по сравнению с иными творениями рук человеческих.

На обратном пути, уже недалеко от города, местный гид показал еще одну достопримечательность — горнолыжный подъемник. Ефим сразу предложил подняться наверх.

Это было не очень логично. Достаточно сказать, что, прожив две недели с Наташкой на Южном Урале, в Абзаково, — а супруга у него была ярой горнолыжницей, — Береславский ни разу не посетил склон. Все не хватало времени. То ел. То спал. То ездил на своей машине — он приперся из Москвы, несмотря на зиму, своим ходом — в Магнитогорск и по окрестным деревням.

А тут — на тебе, такое рвение. Впрочем, он и сам бы не смог объяснить глубинные корни многих своих поступков.

Большинство граждан, как и следовало ожидать, от идеи отказались. Ни лыж нет. Ни снега.

А вот Док, Смагина и Самурай с удовольствием покинули автобус.

Док — из сочувствия к пациенту. Смагина — из-за туристской ненасытности. А Самурай — из-за Смагиной.

Подъемник, как ни странно, работал. Фуникулер был старинный, по два сиденьица на палке, подвешенной к канату. Подъезжая к нижней станции, они замедляли ход и плавно плыли вдоль посадочной площадки. В этот момент надо было изловчиться и плюхнуться на сиденье. Потом все это вырывалось на оперативный простор и парило в воздухе, пока не достигало вершины горы.

Народу не было — никого. Непонятно вообще, зачем техника трудилась. Но — трудилась. Пустые сиденьица по-сизифовски — неторопливо и бесполезно — ползали взад-вперед по склону. На площадке перед нижней станцией, когда отъехал их автобус, осталась лишь одна машина.

— Зеленый «Опель», — шепнул Ефиму насторожившийся Самурай. — Он сначала за нами ехал. Потом, когда мы свернули к горе, обогнал.

У Береславского неприятно заныло под ложечкой. А так все хорошо начиналось.

— Может, не поедем? — спросил он у Самурая. И сам же ответил: — Автобус придет только через час. Они нас и тут найдут, когда спустятся.

Он подошел к «Опелю». Тут и проверять не надо было: капот горячий и даже покрышки. Наверняка, если купить билеты и зайти на станцию, можно будет увидеть двух одиноких пассажиров. Если, конечно, к ним после Омска никто не присоединился.

— Что делать будем? — спросил Самурай. Он не был испуган, но торопился: Смагина, изучив фото на стене у кассы, уже возвращалась.

— Где твой «ТТ»? — спросил Ефим.

— Дома. Ты же сам сказал, с собой не таскать.

— Ничего они нам не сделают! — наконец решился Береславский. — Просто хотят пообщаться.

— С удавкой? — усмехнулся Самурай.

— Я им нужен живой, — стоял на своем профессор. — Давай ты останешься здесь с Доком и Таней. А я быстро съезжу.

— Нет. Так не пойдет, — ответил Самурай. — Шаман сказал, тебя не оставлять. Ты уверен, что стрельбы не будет?

— По крайней мере в нас — точно. Смысл какой? Тогда хотели украсть и напугать. И сейчас попугают стволом. Но вы можете помешать беседе.

— О чем беседуете, мужчины? — весело спросила подошедшая Смагина. — Там, кстати, несколько обзорных площадок. Так что это вы здорово придумали, Ефим Аркадьевич.

— Ну наконец-то. Оценили, — улыбнулся Береславский. И, решившись, скомандовал: — Ладно, поехали.

Самурай, слегка обидев Татьяну Валериановну, пересел к Береславскому. Она вынужденно села с Доком.

Две парные скамейки, кряхтя и поскрипывая, начали медленно взбираться в гору. Видимость пока что была неважная: давно не подрезавшиеся деревья и, главное, листва закрывала все не только снизу, но часто с боков, а иногда даже сверху, когда длинные ветви перерастали линию канатов.

Когда поднялись достаточно высоко, видимость резко улучшилась: уже можно было разглядеть верхнюю станцию. «Значит, и бандиты нас сейчас видят», — безрадостно думал Береславский. Хоть и надеялся, что в их планы не входит его уничтожение, но ехать почему-то не хотелось.

Ефим напряженно вглядывался в даль, пытаясь разглядеть свою судьбу.

И разглядел!

На одной из возвращавшихся пар сиденьиц, только что покинувших верхнюю станцию, он увидел две фигуры.

— Они? — с надеждой спросил Береславский.

— Да, — твердо ответил Самурай, несильно уступавший беркуту в дальновидении. — Явно возвращаются.

— Почему? — спросил непонятно кого Ефим. Никто и не ответил.

По-прежнему скрипели канаты, по-прежнему раскачивались кресла. Но сразу стало как-то спокойнее. Если б хотели грохнуть — сделали бы это на верхней станции. Или еще где. Но не на раскачивающихся сиденьях, на полдороге между небом и землей.

И все равно, когда Али и Марат проплывали мимо, было страшно. Слишком близко было до наверняка вооруженного врага.

До них было так близко, что Ефим понял причину отмены «переговоров». Одному из двоих — на вид явно старшему — было плохо. Он старался держаться, но даже на расстоянии было видно, что едва живой.

Береславский никогда не любил все человечество подряд. Поэтому вид человеческих страданий в данном случае его не тронул. Более того, он искренне пожелал больному свалиться, а здоровому — умереть еще каким-либо способом.

Но, желая столь нехорошее, он даже не догадывался о том, как был близок к истине. Потому что из нижней «зеленки» уже выезжали два кресла, одно из которых пустовало, а вот на втором восседал крупный мужчина, которого Береславский знал наверняка.

Скрепер действительно решил «попасти», как выразился Али, «своего» транспортного агента — ведь он отнюдь не забыл о существовании желающих похитить его порошок.

Марат и Али сначала проплыли мимо Ефима с Самураем, потом — мимо Дока со Смагиной. Только после этого Береславский позволил себе обернуться. И вовремя.

Взгляд больного Али сфокусировался на Скрепере, тот тоже мгновенно узнал врага. Чеченец выхватил «стечкина» с наверченным глушителем и начал беззвучно палить в своего «кровника». Беззвучно, но не безрезультатно: Ефим своими глазами увидел, как пуля — или несколько пуль — разодрала Скреперу рукав белой рубашки, мгновенно окрасив ткань кровью.

Скрепер ответил выстрелами, и на этот раз — полногласными. Ущелье наполнилось грохочущим эхом. Правда, вряд ли кто это услышал, кроме шестерых висящих под небесами людей.

Смертельные враги обменялись множеством пуль, и Ефим очень надеялся, что они убьют друг друга.

Но надеждам не довелось сбыться: сиденья сильно раскачивались, Али был очень болен, а Скрепер вынужден был перехватить оружие и стрелять левой рукой.

Очень скоро у него кончились патроны. Да и «стечкин» чеченца уже был с отброшенным назад затвором — все двадцать пуль покинули обойму, а перезаряжать точно не было смысла — враги разъехались далеко.

Лишь две пули попали в цель: одна порвала мышцы правой руки Скрепера, вторая — размозжила голову Марату. Он даже не успел принять участие в перестрелке — сначала по причине неудобного расположения, потом по причине мгновенной смерти.

Теперь все четверо пробежников смотрели назад. Там они видели корчащегося от боли Скрепера и…

— Смотри, что он делает! — не выдержал Док.

А Али делал то, что считал нужным. Несмотря на свое состояние, он сумел отстегнуть напарника и столкнуть его тело с сиденья в густую «зеленку».

— Правильно, — оценил Береславский. — Там его сто лет не найдут. Особенно если искать не будут.

На пустой площадке — единственный работник верхней станции в данный момент отсутствовал — он вежливо поджидал Скрепера. У него вызывали какие-то правильные ассоциации вращающиеся механизмы «канатки». Да и коряги и даже обломки кирпича, которых тут было в достатке, тоже вызывали у него правильные ассоциации.

Наверное, мысли все-таки отразились на его добром лице, потому что первое, что сделал Скрепер, сойдя на твердую землю, — наставил на Береславского уже перезаряженный пистолет и сказал:

— Даже не думай.

— А я и не думаю, — успокоил его профессор. — Мы же партнеры.

Потом Скрепер, не выпуская людей из поля зрения, подошел к старинному черному телефону без диска и вырвал из него шнур. Потом забрал у присутствующих мобильные телефоны и выбросил их вниз.

Затем Док его перевязал — невскрытый бинт оказался у профессионала в кармане пиджака, — причем во время процедуры Скрепер пистолета не опускал. Даже быстрый Самурай ничего не мог сделать, потому что пуля летит еще быстрее.

— Ладно, я поехал, — наконец сказал Скрепов, седлая тележку. — Береги себя. И не делай глупостей, хорошо? — сказал он Ефиму. — Партнер… — бросил Скрепер сквозь зубы, отъезжая.

Глава 29

Трасса Красноярск — Иркутск, 29 июля

Бакланы, стрижи и докторский чемоданчик

Дорога до Иркутска тоже не была короткой, тем более что все-таки этот бросок, а не предыдущий, оказался самым длинным перегоном пробега. А может, начала сказываться усталость — проехали больше чем полстраны, почти не вылезая из машины. В отличие от начальства, которое то улетало по своим делам в Москву — и не только в Москву, — то возвращалось обратно. Пролетарии же — я, Сашка-механик, Женя-фотограф и два профессиональных водителя — отпусков не имели. Справедливости ради надо отметить, что и Береславский всю дорогу катил с нами, с плебсом.

Короче, я действительно немного устал.

А может, и не усталость это вовсе. А просто мой возраст сказывается. Конечно, мужик-то я еще ого-го (хотя что это я: такие тексты более органичны для все того же Береславского), но моторчик начал пошаливать. И образование не позволяет этого не понимать…

Впрочем, с другой стороны, разве это не я совсем недавно бегал по берегу, загоняя начиненный взрывчаткой катер под нехорошего, хотя и авторитетного человека?

Диву даюсь, как вспоминаю. Как будто не со мной было.

А продолжение на фуникулере?

Нет, такой романтики мне не надо. Да куда ж деваться с подводной лодки?

— Док, чего ты там приуныл? — это уже вышеупомянутый Береславский. Смотрит на меня искоса. Раньше-то ему удобнее было за мной подглядывать в зеркальце, когда я сзади ехал.

Но теперь задняя плацкарта оккупирована нашими голубками. Там, похоже, настоящая любовь.

— А чего радоваться? — вопросом ответил я. И так все не супер, а еще две банды на хвосте.

— А тот чувак на канатке плохо выглядел, да, Док? — В третий раз уже он меня об этом спрашивает. Очень ему хочется, чтоб бандитов стало меньше без его вмешательства.

— Это ни о чем не говорит, — бурчу я. — Иной раз такой румяный мужчинка — а в гробу.

— Веселый ты парень, Док, — в третий раз расстроился Ефим. — Умеешь поддержать товарища.

— Тебя вообще скоро хрен поддержишь, — не выдержал я. — Два завтрака — в одну морду. А обещал с сегодняшнего утра — на диету.

— Мало ли что я кому обещал, — объяснил мне наш предводитель.

По крайней мере честно.

— Док, а у тебя мечта есть? — не отставал от меня прилипчивый рекламист. Хотя, если бы отстал, стало бы еще тоскливее.

— Есть, — честно ответил я.

Свою мечту я увидел вчера вечером в выставочном центре. Часть красноярских рекламистов все же одумалась и сама пригласила москвичей на деловой ужин в их выставочный центр. Нас тоже прихватили с собой.

Все это было не особенно интересно, но на первом этаже — гульбище устроили на втором — в закрытых стеклянных витринах остались несколько экспонатов от проходившей здесь же выставки медицинской техники.

Я онемел, лишь его увидев.

Объемистый чемоданчик серебристого металла имел не только кучу замочков и ручек для переноски, но даже закрытый резинкой выход для подключения внешнего электропитания. Примерно четверть объема под верхней крышкой была занята чем-то электронным, что тоже следовало бы разглядеть подробнее.

Но три оставшиеся четверти буквально не давали мне оторвать глаз. Там в углублениях, выдавленных в специальном пористом материале, отсвечивали нержавейкой хирургические инструменты одной хорошо известной мне фирмы. Когда я работал в Ираке, я оперировал именно ими.

Черт, кто-нибудь может объяснить мне, почему в Ираке такое есть, а у нас — нет? Неужто нефтедоллары чем-то друг от друга отличаются?

Я стоял, как мальчишка, уткнувший нос в витрину магазина игрушек. Все наши уже прошли наверх, а я все никак не мог отлипнуть от стекла.

— Жуть какая, — раздался рядом знакомый голос. Значит, не все ушли наверх. Кое-кто не торопится, уверенно, но неспешно влача свое пузо. — Док, а правда, что среди хирургов шестьдесят семь процентов — садисты?

Ну что этот человек еще может спросить?

— Неправда, — ответил я. — Шестьдесят семь — это среди стоматологов. Среди хирургов — семьдесят четыре.

— Понял, — ответил Береславский. — А ты что, и впрямь фанатеешь от всех этих крючков?

Эх, знал бы ты, парень, что чувствует хирург, когда копается в чужих внутренностях поганым инструментом! Мне даже в кошмарах не раз снились скальпели, которые не режут, зажимы, которые не зажимают. И еще, отдельно, — крючки, которые саморазгибаются…

— Сколько ж это чудо стоит? — спросил меня Ефим.

Самое забавное, что я примерно знал. В Ираке чуть не оставил за похожее все деньги от полугодичной командировки. Чемодан там был малость побольше, но без электроники.

— Не меньше пяти тысяч евро, — объяснил я нуворишу. — Моя годовая зарплата.

— Моя — тоже, — хохотнул рекламист.

Он уже рассказывал, что в своем институте, где пару часов в неделю преподает маркетинг, получает негусто.

«Но ведь это ж развлечение, а не заработок», — сказал я ему тогда. На что он бессовестно заметил, что и у меня тоже — развлечение. И что, если б не развлекало, возил бы я из Турции кожаные куртки, а не из Афганистана — стальные осколки. К тому же в собственной заднице: я имел глупость и про этот эпизод своей биографии рассказать безжалостному профессору.

Потом мы поднялись на второй этаж, там опять закрутилась пьянка, и дальше уже было неинтересно.

Машину ощутимо тряхнуло на выбоине — все же сибирские дороги были в среднем хуже, чем в европейской части.

Я очнулся и посмотрел вперед.

— Ты уже вернулся? — спросил меня Ефим. — Я тебя про мечту спрашивал.

— Не скажу, — ответил я насмешнику. — Тебе не понять.

— Чего ж не понять? — удивился Береславский. — Очень даже все просто. Ты — садюга. Тебе бы все резать и пилить. Значит, опять думал о вчерашнем чемодане.

Мне эта его способность мысли угадывать чертовски не нравится. Не в первый раз, между прочим. Интересно, как оно у него получается?

— Что? Угадал? — заржал Береславский. Но тут же забыл обо мне. Да и я о нем, потому что, не будь привязанным, снова бы въехал в лобовое стекло. — Смотри, что, сучонок, делает! — взвился наш водитель. — Пардон, мадам! — Это он уже Смагиной адресовал.

Сучонком был парень на серебристой вазовской «девятке», украшенной сзади кучей фонариков, надписью «Стритрейсер» на русском языке и двумя огромными глушителями. Он по очереди обогнал наши задние машины, а теперь крайне грязно сделал и нас.

Таких людей я никогда не понимал: ну пропустил бы встречного и спокойно обогнал сразу всех. Зачем заставил нас резко тормозить?

— К чему ж он второй приделал? — искренне заинтересовался я глушителями.

— Я бы тебе объяснил… — пообещал Ефим, хищным глазом прицеливаясь в нарушителя правил дорожного движения.

Его нога уже мяла газ, а рука — кнопку вызова на рации.

— Второй! Говорит Третий!

— Слышу, Второй! — ответил передний экипаж.

— Давай пацана отрихтуем!

— С удовольствием.

Этих парней о глупостях упрашивать не надо.

Теперь дорога была совершенно пустая, и «девятина» собралась податься влево, чтобы обогнать второй экипаж.

Но не тут-то было! Наши ребята были ни на йоту не умнее этого придурка. Второй тоже принял влево, загораживая ему дорогу. А Ефим добавил газу и подвел свой «кенгурятник» буквально вплотную к багажнику «девятки».

Но этого ему показалось мало.

— Банзай! — азартно заорал профессор, давя на газ. Второй тоже пришпорил, но далеко зад от наказуемого не убирал. «Девятке» деваться было некуда: обгонять не давали, отстать — тоже. Тащили его так минуты три, не меньше, пока не показалась встречная.

— Третий, отпускаем баклана, — просипела рация.

— Разрешаю закурить и оправиться, — смилостивился Береславский, сбрасывая скорость и уходя вправо.

«Девятина» не стала искушать судьбу дальше, закивала правым подфарником — до этого до обозначения маневров она не снисходила — и пришвартовалась к обочине.

Пожалуй, Ефим правильно сказал. Не знаю, курящий ли он, но оправиться ему точно не помешает. А может, почиститься.

— Ефим, ты уверен, что все сделал правильно? — спросил я нашего водителя.

— Не очень, — извиняющимся тоном сказал Береславский.

Ну хоть не упорствует в глупости, и то слава богу.

— Тот парень на «девятке» — хулиган, но и ваши друзья не лучше, — деликатно сказала Смагина, упомянув в числе «не лучших» только друзей.

— Да ладно вам, — вяло отбивался Береславский. — Ничего ж не случилось.

— А зря, — серьезно сказал Самурай. — Надо было давить подонка. А потом вырезать у него печень.

В общем, заклевали они командора, и я решил заступиться:

— Все, народ. Он не виноват. Это у него от утреннего обжорства.

— И ты, Док… — выкатил на меня глаза Ефим. — Тогда я тебе одну тайну не выдам. А она тебя очень даже касается.

И ведь задел! Не люблю, когда есть тайны, которые меня касаются.

Я уже был готов покаяться в своей дружеской нелояльности, как нас отвлекла обеденная остановка: первая машина, а за ней все остальные подрулили к небольшой, но все же двухэтажной деревянной постройке, на которой гордо сияла надпись: «КАФЭ-БАР». Именно так и сияла — через букву «Э».

Деревни никакой не было. Был старый мощный лес, выдранная из него поляна, и на краю поляны — «КАФЭ-БАР».

Моторы умолкли, народ вышел на улицу. Человек поболее десяти. Но неожиданно все замолчали. Прямо разом.

Это было что-то удивительное. Раскаленная черная дорога улетала вдаль, сначала спускаясь вниз, а потом снова залезая в гору. Над ней знойно переливался обычно прозрачный воздух.

Во все стороны, сколько хватало глаз, тянулись леса. И почему-то пахло не грибами, а медом.

А тишина стояла такая…

Да это даже и не тишина была. Птицы пели. Кузнечики стрекотали. Ветер шелестел. Короче, тишина была нечеловеческая. Или, наоборот, человеческая? Ведь это шум от людей отсутствовал.

Пока я разбирался с дефинициями, тишина кончилась.

— Есть будете или красотами любоваться? — Толстая тетка в опрятном белом переднике весело смотрела на нас с веранды второго этажа.

— Есть, есть! — Все загалдели разом и радостно.

Я попрощался с тишиной и пошел мыть руки.

Потом мы долго — непростительно долго для графика — кайфовали на веранде под легким теплым ветерком.

И еда была вкусная. И квас чудесен.

И мне вдруг стало страшно, что ребята вполне могли не позвать меня в этот пробег и я бы никогда всего этого не увидел.

А потом на рукав моей куртки сел жук. Он был длиной сантиметров в пять. А вот усищи его полосатые — раза в два длиннее. Смагина, как водится, взвизгнула. А Ефим заинтересовался.

— Что это за зверь? — спросил он у пацана — наверное, кухаркиного сына, который во все глаза рассматривал разноцветных пришельцев.

— Это стриж, — солидно ответил пацан.

— Да ладно, — не поверил умудренный жизненным опытом рекламист. — Стриж — это птица.

— А это — жук, — таинственным шепотом сообщил мальчик. — А стриж — потому что в волосы влетит и все сострижет.

— Вот ужас-то, — хохотнул рекламист, погладив лысину. Но Смагина приняла все близко к сердцу и даже повязала платочек, который сделал ее еще симпатичнее.

Повезло Самураю. Эх, где моя молодость?

В общем, так хорошо нам было в этом малонаселенном пункте со странным названием, что потеряли мы здесь целых два часа.

Или, правильнее сказать, нашли?

В Иркутск приехали поздно ночью. Когда уже стемнело.

Все водители, в том числе и наш, здорово вымотались.

Я пожалел Береславского, сказал, что захвачу его сумку. А он сказал, чтоб и чемодан прихватил.

У меня сумка была в салоне, а чемодана не было вовсе.

Я даже не успел спросить Ефима, что за чемодан, как уже увидел его.

Серебристый красавец стоял, прикрытый какой-то тряпкой, которая лишь подчеркивала его благородство.

У меня аж дыхание перехватило. Вот же чертов рекламист!

И как теперь быть?

Принимать такие подарки не в моих правилах. Но и отказаться от него я был не в силах.

— Что ж ты творишь, буржуин? — только и сказал я.

— Не парься, Док, — ответил профессор. — Это не на мои куплено.

— А на чьи же?

— На бандитские. Мы ж с тобой не бесплатно по стране дурь развозим.

Ладно, пусть треплет что хочет. Я не удержался от благодарного взгляда, схватил заветный чемодан и, как упырь жертву, поволок к себе в номер…

Глава 30

Трасса Красноярск — Иркутск, 30 июля

Опять «наган»

Скрепов вел машину, здоровой левой рукой придерживая руль. Это не было сложным делом: «Королла» как будто сама чувствовала, куда нужно ее хозяину, и реагировала на мельчайшие импульсы, отчего порой казалось, что управляема она не мышцами, но мыслью.

В данный момент это было немаловажно: с мышцами у Виктора проблема. Точнее, с трехглавой мышцей — трицепсом — правой руки, прорванной насквозь девятимиллиметровой пулей из «стечкина».

Хорошо, что насквозь. В локте руку пока не поднять, но мясо заживет. Хуже было бы, если бы эта фанатичная тварь раздробила ему кость.

«Чех, сволочь!» — скривясь, вспомнил Скрепер своего врага.

Но, как ни странно, без особого зла. Сильной ненависти к Али он не испытывал. Правительственные разборки с мятежной Чечней его особо не занимали: у каждого свой бизнес, а этот точно его не касался.

Так что идеологических противоречий у них не было. Что, конечно, не мешало Скрепову сильно жалеть о не слишком меткой вчерашней пальбе. Был бы у него его старый «наган», наверняка завалил бы обоих чеченов, а не одного.

Но опять-таки с его стороны это был всего лишь бизнес, а не принципиальный спор двух непримиримых идей. Пресловутое выяснение отношений между хозяйствующими субъектами.

А вот для Али взаимоотношения с ним уже давно перестали быть просто бизнесом.

Да они и с самого начала не были бизнесом. Али с самого начала был движим «высокими» идеями, а потом к ним прибавилась гибель сына.

«И все равно мы с ним похожи», — вдруг подумал Скрепов. Мысль была неприятной, но голову покидать никак не хотела.

Али готов на все ради идеи. Он, Виктор, — почти на все ради… рентабельности, скажем так. Чтоб не произносить слово «деньги».

Казалось бы, целая пропасть, ан нет! Ведь Скрепер давно материально не бедствует. И по большому счету, миллионом больше, миллионом меньше — на качестве личной жизни это уже особо не скажется. Жрачка и тряпки точно не изменятся, разве что марка машины да размер хаты.

«И ее местоположение», — додумал Виктор свою мысль в правильном направлении, потому что размышлять на тему, что он отчаянно рискует шкурой только за голую идею, ему явно не нравилось.

А между тем это было именно так. Нравится не нравится, сам себя не обманешь.

Ну не мог он упустить такой шанс. Физически не мог. Все существо протестовало.

И сейчас будет рисковать до последнего, пока свой миллион — а то и полтора — в порошке не преобразует в какой-нибудь более ликвидный вид собственности.

«Ладно, — отмазал себя Скрепов. — Был бы другим — либо жил бы нищим, либо вообще не жил».

Это утешало.

Вчерашний день легко мог стать последним в его карьере.

Реально не ожидал Скрепер увидеть своего кровного врага так скоро и так близко. Расслабился на сиденьице фуникулера один на один с ветерком и солнцем.

Осознал лишь, когда пули вокруг, как в кино, засвистали. Да грохот начался после ответных выстрелов, словно во время салюта праздничного.

Да еще картинку увидел, которую теперь вряд ли когда забудешь, как бы ни хотелось: как из его плеча — опять-таки словно в фильме, только теперь в замедленном — вылетают красные разномастные кусочки его собственной плоти. При этом он не испытывал ни малейшей боли, отчего увиденное становилось еще ужаснее.

Да, лопухнулся по полной. Ведь ехал за очкастым рекламистом, хотел еще раз поговорить — что-то не нравилась ему борзость профессора, надо было поставить товарища на место. И знал прекрасно, что Али идет по следу. Так почему не предостерегся? Слишком расслабился после гнедышевской темницы?

Наверное, так. Ничем другим объяснить его неосторожность невозможно.

Впрочем, довольно самокритики. Слишком себя винить тоже не стоит. А разве хваленые воины гор не лопухнулись? Разве они увидели его не в последний миг?

Ну, может, пушку свою адскую Али сумел достать на полмгновения раньше — так он же профессиональный партизан, а не профессиональный бизнесмен.

Тем более что результат «профессионального» общения все равно оказался не в его пользу. Глупо отрицать, что Скрепер испытывает некоторые неприятности из-за проблем с рукой. Однако главный «штык» Али уже вовсе ничего не испытывает. С дыркой-то в голове.

Виктор, кстати, успел заметить, как Али избавился от дохлого дружка. «Прямо как я от Пашки», — снова посетила ненужная мысль. Все-таки — реально — они похожи.

Нет, пусть и не все сделано как надо, но сделано неплохо. Виктор голову мог дать на отсечение, что Али остался один. И что его физическое состояние скорее всего намного хуже, чем у легко раненного Скрепера: после взрыва Пашкиного «гостинца» вообще непонятно, как эта сволочь дышит.

Но уж точно дышит нехорошо.

Ладно, с этим пока покончено. Хотя теперь постоянно надо быть настороже: эта тварь будет идти по его следу, пока не убьет Скрепова или не издохнет сама.

Виктор потрогал заткнутый за пояс «наган». Вот с этой штукой он спокоен. Вчера, оставшись без оружия, — сам же скинул его сверху в заросли, — чувствовал себя голым. Да еще не зная, кто его встретит внизу, — туда за несколько минут до него съехал Али.

Виктор рассчитывал на то, что после стрельбы, пусть и в безлюдном месте, чечен захочет побыстрее замести следы. Но просчитать действия Али нормальному человеку невозможно.

Вот почему пришлось изображать из себя Тарзана: на участке, где земля была совсем близко, даже кроны деревьев были намного выше сиденья, он изловчился и сбросил себя вниз. Цепляясь здоровой рукой за ветки, скатился на землю, к счастью, ничего не сломав.

Нет, все действительно сделал неплохо. Включая добычу нового оружия.

«Попробуй найди за полдня ствол в чужом городе», — с некоторым самодовольством подумал Скрепов.

А он — нашел.

Людишки, конечно, были не очень. Мутные. Но выбирать не приходилось — в оружейном магазине такие штуки, во-первых, не продают, а во-вторых, не покупают.

Молодые люди, найденные Скреповым на местном вещевом рынке по ряду малоуловимых признаков, отвели его в одно заброшенное место и показали товар. Не со склада, но на вид вполне сохранный «наган»-самовзвод.

Виктор покрутил в руках, точнее, в руке: раненая конечность лежала на перевязи — хорошо знакомое оружие, проверил ход барабана и работу спускового механизма. То, что доктор прописал.

— А патроны? — спросил он.

Один — видно, главный — показал вынутую из кармана пригоршню патронов, однако не выказав никакого желания передать их Скрепову.

— Сначала лавэ, — кратко объяснил тот. — После ствол и «маслята».

И протянул руки за незаряженным «наганом».

Скрепову даже скучно стало. Сценарий стар, как мир, и никогда не менялся.

Он, Виктор, на заре своей криминальной юности не раз таким образом «продавал» стволы — и настоящие, и бутафорские — разным лохам, возомнившим себя джеймсбондами. Покупатель покажет деньги, «наган», коли настоящий, зарядят и наставят на него. А может, даже заряжать не станут, просто вынут «перо» и предложат разойтись по-хорошему. Оставив им деньги, разумеется.

Вот и здесь ни убивать, ни калечить не будут, тем более клиент хворый и сопротивляться не станет. Ну может, разок в зубы слегка двинут для острастки. А убивать — без надобности.

Что, ограбленный побежит жаловаться в милицию? Мол, пообещали пистолет и не продали?

Нет, конечно.

Фокус старый, но безотказный.

Но только не со Скреповым.

— У меня деньги в машине, — спокойно сказал он, «наган» не отдавая. И мало того, как настоящий лох, поворачиваясь к возможным злодеям спиной — мол, пошли к «Тойоте», я заплачу, а вы отдадите мне патроны.

Виктор даже успел сделать пару шагов, пока ошалевшие от поломки такого простого плана бандиты соображали, что теперь делать.

— Эй, мужик, стой! — крикнул ему главный и сделал шаг за ним — Скрепов был как рысь перед прыжком, разве что уши не шевелились. Весь — внимание.

Уже на втором шаге догоняющий получил ужасный удар в лоб рукояткой «нагана». Правая сработала бы лучше, но и левая рука у Скрепера была «рабочая».

Даже не охнув и даже не поняв, что произошло, главный злодейской пары рухнул под ноги Скрепову и остолбеневшему второму.

Второй, впрочем, тоже простоял недолго — буквально доли секунды: пока не получил своей порции.

Скрепов нагнулся над первым и быстро очистил ему карманы. Там оказалось шесть револьверных патронов, какие-то документы и семьсот рублей денег. Второго обыскивать не стал — неподалеку раздавались чьи-то голоса, не в лесу дело было.

Виктор забрал деньги и патроны и, не оборачиваясь, покинул место предполагаемого мошенничества, быстро превратившееся в место покушения на двойное убийство.

Скрепов вел машину и с удовольствием вспоминал детали.

Что было с теми людьми, его не интересовало. Они знали, на что шли. Да и вовсе не факт, что они не очухаются после пары ударов по черепам. Такие черепа обычно хорошо выдерживают подобные нагрузки.

Он еще раз потрогал «наган». Великовата немного кольчужка. В предстоящих баталиях, если таковые состоятся, удача будет зависеть не столько от дальнобойности и мощности вооружения, сколько от ловкости и удачливости стрелка.

«Наган», кстати, и как фронтовое оружие — не очень. Патрон маломощный, спуск при использовании самовзвода тугой. Но если надо убрать кого-то из засады, то несложно курок взвести предварительно. Тогда да, выстрелит как надо. А по надежности револьверы всегда давали фору пистолетам.

Впрочем, что обсуждать выбор оружия, если как раз выбора-то и не было…

Чем дальше отъезжал Скрепер от Красноярска, тем лучше у него становилось на душе. И даже непрекращающаяся боль в порванном пулей плече не отравляла жизнь. А может, наоборот, благодаря ей образцовый отец и семьянин Виктор Скрепов ежесекундно чувствовал, сколько сил и здоровья он отдал на благо своей семьи.

И «блага» действительно хватало: и на банковском счете в одном маленьком, но приятном городке (где сейчас обитала его семья), и в чемоданчике, который, наверное, уже едет во Владивосток с надежной почтой (проще было слить бабки за рубеж банковскими проводками, но в Москве катастрофически не хватало времени; успел сдать только часть наличности), и в «заряженной» желто-голубой «Ниве», которая сейчас должна быть в Иркутске.

Во Владике получит чемодан с денежкой, отнесет его в камеру хранения на вокзале. Потом отдаст квитанцию нужным людям, а сам получит перевод в офшорный банк. Все это, конечно, надо было сделать еще в столице, если б не было такой спешки.

Но ничего. Немного времени и терпения, и все активы будут в его руках — в тихом и безопасном месте. А вот тогда и начнется спокойная, безбедная жизнь, ради которой стоило терпеть столько риска и боли.

«Если, конечно, снова не подвернется что-нибудь очень заманчивое», — про себя ухмыльнулся Скрепер.

Глава 31

Иркутск, 31 июля

Те же и Рыжий

Утром Ефима ждал сюрприз.

И немалый — килограммов этак за девяносто. А децибел — этак за сто.

Впрочем, сначала Береславский решил, что это происходит у него во сне.

Здесь надо отвлечься и сказать, что рекламный профессор обладал довольно уникальным умением: он был в состоянии манипулировать своими снами. То есть мало того, что он, просыпаясь, отлично их запоминал, так Ефим еще мог по желанию — избирательно — приостанавливать действие неприятного сна или, наоборот, после какого-либо перерыва возобновлять просмотр приятного.

Все его сны, как и положено высокоорганизованному существу, были цветными, мультиперсонажными, нередко серийными и, как правило, в жанре экшн.

Вот и сейчас Береславский смотрел совершенно нехилый сон — не забыть бы потом пересказать его Доку с Самураем, — как он в одиночку оборонял важный рубеж от отборного китайского спецназа.

Косоглазые, скуластые, переливоголосые — точно не наши люди («Ну, ты меня понимаешь», — отдельно объяснит он потом Самураю) — китайцы бежали на его окоп, на ходу поливая огнем из автоматов, — только сполохи пламени и темный дым выскакивали из стволов «калашей».

Некий постоянно бодрствующий участочек мозга уже даже собирался дать возможность профессору не позорно смыться, то бишь проснуться, как сметливый Ефим вдруг обнаружил одну замечательную вещь.

Да, китайцев было многовато. Да, патронов они не жалели.

Зато пули после выстрелов, видимые невооруженному глазу, медленно вылетали из стволов и бессильно падали прямо впереди солдат.

«Отлично!» — возликовал профессор, поудобнее прикладываясь тоже к «калашу», но уже, извините, к пулемету.

«РПК — это вам не кот начхал», — мстительно думал Береславский, тщательно наводя на врага удобную, установленную на укрепистые сошки машину.

Это вам не пистолет-пулемет. А просто пулемет.

И даже не следующая по времени малокалиберная штучка — «РПК-74М», тоже имеющая свои милитаристские прелести, а старый добротный темно-зеленый зверь с большими 7,62-миллиметровыми патронами и деревянным прикладом.

«Сейчас я вам… — по-доброму думал рекламный профессор, плавно подводя прицел под первый ряд набегавших врагов. — Ишь, сволочи, Клязьма им понадобилась…»

(Хотя потом, когда проснулся, долго не мог понять: при чем здесь Клязьма? Ладно бы Амур.

Но ристалище происходило именно на до боли знакомом берегу Клязьмы, где Береславский провел не одно прекрасное пионерское, а потом и не менее прекрасное пионервожатское лето.

Клязьма была за ним, и именно к ней рвались оголтелые хунвэйбины, или как их там правильно называть.

И кстати, сразу вспомнил про первопричину сна: о таком же ночном кошмаре — с тихонько вылетавшими пулями — ему в свое время рассказывал начальник службы безопасности «Беора» Ивлиев[3]. Правда, в его сне старик сражался не с китайцами, а с какими-то земноводными чудищами. Надо же, как отложилось в мозгу!)

Ефим уже явственно видел искаженные от злобы лица врагов. «Береславский капут!» — почему-то по-немецки орали они.

Но профессора хрен напугаешь. Особенно когда профессор с пулеметом. А пулемет с тяжелым длинным стволом и чудовищным темпом стрельбы, которому вполне соответствовал круглый здоровый барабан на 75 патронов.

«Ну держитесь, гады!» — прошептал Береславский, сожалея только о том, что сейчас его не видят ни жена, ни дочка, ни еще несколько особ женского пола, чьим мнением о себе он дорожил.

Сейчас он им покажет Клязьму!

Ефим Аркадьевич нажал на спуск, и пулемет даже не задрожал, а затрясся, выплевывая металл сквозь грохот, дым и огонь.

— Ур-р-ра-а!!! — заорал бесстрашный профессор, подхваченный древним боевым порывом.

И осекся.

Пули из ствола его пулемета вылетали такой же видимой глазом струей, как и пули его врагов. И так же бессильно падали в пожухлую траву метрах в двух от него.

А ненавистные озверелые лица были уже совсем близко.

«Все! Просыпаюсь», — принял он единственно возможное в данной ситуации решение. Тем более что эти гады уже перешли на еще более личный слоган, правда, почему-то в вопросительной форме: «Ефим капут?»

«Не капут! — озлобился Ефим. — Рассчитаемся в следующем сне».

Он оторвался от пулемета и пошел вон из виртуального мира. Но не тут-то было. «Катапультироваться», как обычно, в реал не получалось!!!

Береславский с тоской посмотрел на неширокую в этих местах Клязьму. Переплыть ее в принципе ничего не стоило, но старший пионервожатый и так уже нажаловался маме за его ночные купания. А тут вообще из лагеря выгонят, вот будет неприятность.

Однако и находиться рядом с пулеметом тоже было нельзя. До передних китайцев оставались считаные секунды их бешеного бега.

«Ефим капут???» — по-прежнему орали они. Издеваются, гады.

Профессор взял себя в руки и попробовал материализоваться еще раз.

Слава богу — получилось!

Вон оно, солнышко, в окно номера бьет — аж обои зайчиками отсвечивают.

А еще кто-то бьет в дверь. Да как смачно!

— Ефим, ты тут??? — громогласно орал из коридора до боли знакомый голос.

Ефим заулыбался. Вот это точно были не китайцы.

Потому что менее всего Игорь Птицын походил на китайца. Здоровенное пузо — поболее, чем у Береславского. Здоровенная башка, покрытая по периметру развевающейся рыжей растительностью.

Над здоровенным носом — маленькие сверкающие очочки.

— Здорово, Игорек! — заорал Береславский.

— Здорово, Ефимище! — заорал из-за двери еще невидимый, но уже очень даже слышимый доктор социологических наук Игорь Викторович Птицын.

Ефим стремительно оделся и открыл дверь другану.

Птицын ворвался как вихрь, успев и по плечу друга похлопать, и воды из горла графинчика испить — утром этого большого парня частенько мучил сушняк. И даже предложить культурную программу на день.

— Друг мой, — громогласно вещал он, плюхнувшись в огромное кожаное кресло. — Ты находишься в городе великой культуры, основанной не худшими людьми первой половины девятнадцатого столетия. А назывались они декабристы. Прилагательное — сосланные.

Вот это Птицын любил. И стихи, и живопись, и архитектуру — даже не любил, а обожал. И знал великолепно, разумеется.

Но вторая половина его увлечения прекрасным состояла в том, чтобы донести свои энциклопедические знания — ну нельзя такое использовать только в одном мозгу! — до всех без исключения окружающих. Особенно до таких сирых и убогих, как Береславский, который с настоящим удовольствием читал и перечитывал только себя. А если б умел рисовать, то только свои картины и разглядывал бы.

— Ты — моральный урод, — объяснял как-то Птицын Береславскому в словенском городе Порторож, где проходил очередной рекламный фестиваль.

Дело в том, что в Венецию через три часа уходил катамаран, а Ефиму после вчерашней пьянки совсем не хотелось двигаться. Не то что в Венецию на катамаране, но даже по номеру, до туалета. Все-таки печень к сорока уже не та.

— Езжай сам, — вяло отбивался Береславский. — Потом расскажешь.

— Я там уже трижды был! — разорался Птицын. — И еще поеду. И ты поедешь, гад ленивый! Потому что, если ты не увидишь Венецию, совесть будет мучить меня!

— Понятное дело, — усмехнулся Ефим, нечасто мучимый этой полуабстрактной духовной субстанцией.

И что странно — ведь поехал! Потому что лучше с похмелья плыть в катамаране, чем выслушивать дикие вопли апологета вечных ценностей.

А уже потом, в Венеции, слегка познанной не по стандартным туристическим путеводителям, а по рассказам все того же действительно глубоко знающего предмет Птицына, был счастлив, что все это увидел и услышал.

— Что будем смотреть? — уныло спросил Береславский, с одной стороны, понимая, что массированного культпросвета все равно не избежать, а с другой — заранее зная, что потом, когда лень отступит, все будет суперзамечательно.

— Картинная галерея — раз, спектакль в «Красном факеле» — два…

— Нет, два — это Байкал, — заспорил Ефим. Он и на «Таганку»-то в лучшие ее годы не ходил, а тут — «Красный факел».

— Байкал? — засомневался Птицын. Озеро явно не являлось продуктом человеческого гения, а доктор наук обычно специализировался именно на нем.

— Там Лимнологический музей, — кинул ему наживку рекламный профессор. — В Листвянке.

— Ну, музей, тогда ладно, — согласился тот.

В этот момент в номер вошел Док, как обычно, честно будивший Береславского до завтрака.

— Док, знакомься, это Птицын. Птицын, это — Док, — представил Береславский друг другу своих мучителей и гонителей.

— Ефим — самый ленивый человек в мире, — вместо «здравствуйте» пожаловался Доку Птицын.

— И самый прожорливый, — согласился Док, мгновенно почувствовавший к доктору социологических наук простую человеческую симпатию.

— Ну, вы, кажется, нашли друг друга, — пробормотал Береславский, аккуратно выскальзывая в гостиничный коридор. В картинную галерею, похоже, переться придется, но завтрак — это святое.

Все иркутские семинары отчитали вчера, а на сегодня была запланирована только культурная программа, конечно же, с выездом на «славное море, священный Байкал». Птицын вчера тоже выступал, докладывал местным рекламистам методики социологических измерений, но с Ефимом они так и не пересеклись — он сразу после своего выступления поехал отмечать приезд с местными товарищами и вернулся, точнее, был возвращен, очень поздно.

Духовное возрождение Береславского — Док-то не был таким диким в этом вопросе — начали с художественного музея.

Коллекция там, как и ожидалось, оказалась весьма впечатляющей: и декабристы постарались, и сталинские культуртрегеры, рыскавшие по московским и питерским хранилищам с целью сбыть буржуазные глупости за твердую валюту.

Старые музейные работники сопротивляться им не могли. Но могли бороться за развитие культуры в регионах, то есть отправлять туда не худшие полотна «на сохранение». А уж оттуда они начали пропадать только в постсоветское время, лишний раз доказывая тот факт, что никакая идеология не меняет в корне основные человеческие инстинкты.

Конечно, Ефиму было интересно. Хоть и любил он подчеркнуть свою необразованность — чтобы не ждали слишком многого, — но изобразительное искусство было ему не чуждо. Да и комментарии Птицына звучали, как всегда, цветисто и фактографически наполненно.

Но в одном из залов Береславский все же предпочел остаться один.

Он уже смотрел на эту картину — так же внимательно и в одиночку — много лет назад, когда был в Иркутске на студенческой практике.

Девушка, совсем еще юная, но уже притягательно-нежная и женственная, была изображена почти в полной темноте, освещаемой лишь слабым огоньком свечи, которую она держала в руках.

И тогда, и сейчас ее взгляд остановил Ефима. Береславский смотрел на нее с той же нежностью, что и почти тридцать лет назад.

А потом подумал, что девочка совсем не изменилась. В отличие от него…

В общем, Птицын мог быть доволен. Искусство оказало-таки облагораживающее действие на рекламного профессора: из галереи тот вышел тихий, не пытался переспорить друзей по каждому затронутому вопросу и даже — о небо! — не потребовал второй завтрак перед дорогой к Байкалу.

На море — как-то неловко называть Байкал озером — поехали в автобусе: их машины снова отогнали на профилактический осмотр. На этот раз помощь путешественникам предложил большой гаишный начальник, и глупо было отказываться, тем более что устроители с самого начала предоставили им маленький, но вместительный корейский микроавтобус «Дэу».

Док, Береславский и Птицын сидели втроем на последнем, длинном сиденье. Ефим, как уже побывавший в этих местах, обращал внимание трудящихся на местные достопримечательности.

Таковыми, например, безусловно, были жарки — небольшие, но яркие оранжево-красные цветы, то изредка мелькавшие в траве, а то сплошным ковром выстилавшие придорожные поляны.

Следующим пунктом туристского интереса — уже недалеко от моря — была музейная деревня, очень похожая на ту, что Док и Береславский видели в Перми. Но строения здесь были совсем другие.

Сибариту Береславскому понравилась конструкция сибирского куреня — этакой комбинации дома, двора, сарая, амбара — короче, всего, что нужно было для безбедной жизни в XVII веке. Все это было прикрыто снизу деревянным полом, а сверху — деревянной же крышей.

Единственное, что напрягало профессора, — крошечные двери с высокими порогами, необходимая дань местному климату. Так что он ограничился лишь первым домиком музейной деревни, в отличие от Дока с Птицыным, которые скрупулезно исследовали ее всю.

Дожидаясь друзей, Ефим присел в тенечке, на резной деревянной — а какая еще может быть в музее деревянного зодчества? — лавочке. Расслабился, облокотился на удобную спинку и даже очки уже собирался снять, как вдруг боковым зрением разглядел идущего к нему мужчину.

Он машинально полез за пояс, но самурайского пистолета там не было.

Да и откуда ему было там взяться, если вчера, возвращаясь с ужина, Ефим позорно выронил оружие на пол, прямо под ноги гостиничному милиционеру.

Сержант аж онемел, услышав стук и увидев «тэтэшник».

— Это ваш? — спросил он командора пробега, которого совсем недавно торжественно встречал на улице.

— Нет, ваш, — ответил Береславский.

А что еще оставалось делать? И для убедительности положил на пушку три зеленые стодолларовые бумажки.

Сержант осмотрелся по сторонам — в пустом коридоре были только они.

— Больше ничего такого нет? — спросил он.

Милиционер все же был в некотором замешательстве, и поднимать скандал было явно неохота, и такие вопиющие моменты пропускать тоже вроде нельзя.

— Вот такое есть, — усилил давление Береславский и положил еще две бумажки. — А другого нет.

— Ладно, — вздохнул сержант, нагнулся, забрал с пола лежавшее и пошел к выходу.

«Все же удивительная у нас страна», — подумал тогда Береславский. В любой другой это разгильдяйство обошлось бы ему гораздо дороже, и не только в смысле денег.

Зато теперь он сидел безоружный перед лицом приближающегося возможного врага.

Профессор затаил дыхание, но предполагаемый злодей — крупный мужчина лет сорока, чем-то и впрямь похожий на Скрепова, — не сбавляя темпа и не делая каких-либо попыток завязать общение, просто прошел мимо.

Тревога оказалась ложной, но настроение все равно испортилось: Ефим ни на минуту не забывал о случившихся, а главное — предстоящих событиях.

— Чего такой кислый? — спросил его Птицын по дороге к автобусу. — Смотри, как все вокруг замечательно.

«Знал бы ты, какие у нас тут события разворачиваются», — подумал Береславский, однако вслух находящемуся «не при делах» Птицыну ничего не сказал.

Да и что тут скажешь?

К морю подъехали очень скоро. Но еще раньше почувствовали его холодное дыхание: если в Иркутске температура воздуха доходила до +30, то на побережье было всего +22. Ефим представил себе невероятно гигантскую чашу — самую крупную из подобных на планете, — всю заполненную ледяной даже летом водой.

Ее температуру он знал не по рассказам. Лично купался в восьмиградусной бодрящей байкальской водичке, чтоб показать потом фото своей московской девчонке — дело было на студенческой практике.

Снимала все это безобразие другая московская девчонка на камеру «Смена-8М» и черно-белую пленку Шосткинского химкомбината.

До сих пор Ефиму жалко, что какой-то из ключевых элементов этой тройственной комбинации — пленка, камера и девчонка-фотограф — дал тогда фатальную осечку. Не получилось Ефиму хвастаться крутым снимком, зря мочил в ледяной воде уже тогда имевшееся — и уже тогда изнеженное — пузо.

И кстати, до сих пор подозревал, что дело все-таки было в девчонке: она знала, в честь кого совершается данное геройство, и не симпатизировала объекту Ефимова вожделения.

«Женщины — страшные создания», — подумал было по этому поводу Береславский, но тут его взгляд упал на остановившийся рядом автобус, откуда сошла высокая и длинноногая, хотя уже и не очень юная женщина. Поэтому он завершил свою мысленную сентенцию чуть иначе: «Страшные, но симпатичные».

И еще успел подумать о двух вещах: что надо бы с этой приятной во всех отношениях дамой попытаться познакомиться. И что как забавно звучит: страшные — одно, а страшненькие — совсем другое.

Но успел только подумать. Сделать ничего не успел, потому что дальше сработали еще более сильные животные инстинкты.

От ближайшего мангала, которых здесь было во множестве, пахнуло дымком, а вместе с ним — восхитительным запахом свежепойманного и свежезакопченного омуля.

О, какой это был запах!

Ефим и десять лет назад скорее пошел бы на него, чем за прекрасной незнакомкой (и здесь он, кстати, не был одинок — половые инстинкты у мужиков всего-навсего третьи по силе после чувства жажды и голода).

А сейчас у него даже проблемы выбора не было.

Точнее, проблема выбора была. Но не между девушкой и копченым омулем, а между копчеными омулями, которые на этой площади были, несомненно, главным объектом почтительного внимания: и для глаз, и для носов, и для вкусовых рецепторов.

Омули лежали стройными рядками на цветных подносах: красивые, ладные, медно-коричневого цвета. И в каждый омулиный рот была вставлена маленькая щепочка, не дававшая ему закрываться во время копчения.

Пережив муки выбора, Ефим заплатил за товар и впился зубами в нежный, сочный, еще горячий омулиный бок. Это было фантастически вкусно.

Друзья не отставали. Рядом аккуратно, стараясь не испачкать усы, жевал Док. Здесь же, наслаждаясь физически, смачно чавкал Птицын.

Первым, как и следовало ожидать, насытился Док. Вторым — Птицын.

Береславский бы не насытился никогда, но его буквально за руки оттащили от рыбы верные друзья.

— Ну что, пошли в музей? — деловито спросил Птицын, уже готовый к поглощению пищи, если не духовной, то интеллектуальной.

Док, как интеллигентный человек, не возражал.

Возражал только Береславский, и то мысленно. Он был бы не прочь поискать ту средних лет красавицу, которую видел до омулиного пиршества. И что-то подсказывало ему, что красавицы в Лимнологическом музее нет. А представленные там в большом количестве бокоплавающие уж точно ее Ефиму не заменят.

Ефим уже искал благовидный предлог, чтоб улизнуть от культурной программы, как все вдруг решилось само собой. Радиоголос объявил, что «ракета», только что пришедшая по Ангаре из Иркутска, готовится отплыть в Большие Коты.

— Большие Коты! — возбудился профессор. — Это не место рождения великого Семенова?

— Какого Семенова? — с энтузиазмом спросил Птицын, неустанно пополняющий свои запасы знаний.

— О, это был настоящий гений, — благоговейно закатил глаза Ефим Аркадьевич. — Нобелевский лауреат, между прочим. Один из лучших в мире химиков, открыватель цепных химических реакций. — Хоть в чем-то Береславский был эрудированнее доктора социологических наук.

— Не знаю такого, — сознался Птицын.

— Я должен ему поклониться, — серьезно сказал Ефим. — Это был гениальный человек.

— Ну, давай разделимся, — неохотно согласился Игорь Викторович, не испытывавший пиетета к техническим наукам. — Только к пяти будь здесь. А вечером у меня запланирована поэзия.

— О’кей! — подтвердил согласие Береславский и затрусил к пристани, пока Птицын не передумал.

В Больших Котах тоже, конечно, не предвиделось увиденной Береславским прекрасной дамы. Но, во-первых, там наверняка не будет научных лекций, а во-вторых, там скорее всего можно будет еще сожрать копченого омуля, благо таблетки для улучшения пищеварения у него всегда были с собой.

Что же касается Николая Николаевича Семенова — действительно гениального русского ученого, — то он, конечно, не обидится на бывшего химика, прикрывшегося в личных целях его светлым именем.

Ефим заскочил на «ракету» последним и все недлинное путешествие просидел в закрытом салоне: снаружи, в кормовом закутке, ужасно дуло. Кроме того, Береславский все же побаивался Байкала, никак не считая его обычным озером. А внутри, за стенками, было спокойно. В Больших Котах оказалось даже спокойнее, чем внутри «ракеты».

Пристань из деревянных свай и деревянных же досок настила с поскрипыванием приняла четырех пассажиров, после чего людское движение полностью прекратилось.

Здесь было потрясающе тихо. Ни людей, ни машин. Ни копченого омуля.

Ефим пошел по берегу, отошел от причала метров на двести и присел на перевернутую рыбацкую лодку.

В пяти метрах от него Байкал накатывал на берег небольшие, но с белой пеной волны. Солнце палило прилично, однако жарко не было. Скорее даже прохладно: Береславский быстро вернул на плечи опрометчиво снятый пиджак.

Из живых существ рядом были лишь большой красно-белый петух и три грязно-белые курицы. Они молча ходили неподалеку, время от времени находя на земле что-то съедобное.

Петух поначалу недоверчиво и недобро посматривал в сторону профессора, но потом, убедившись в полной сексуальной беспомощности потенциального соперника, успокоился окончательно.

Береславский вдруг понял, что эту картину он тоже когда-то уже видел. Как ту, с девчонкой, — в иркутском музее.

Даже не видел, а чувствовал.

И лодка перевернутая, и бдительный петух. И тишина.

И Байкал, конечно.

Только не помнил, когда это было: жизнь за спиной длинная.

Ефим прикрыл глаза. Вокруг — ни звука. Лишь шипение набегающих на обкатанную гальку волн. До обратного отхода «ракеты» оставалось полчаса. И это были хорошие полчаса…

Глава 32

Трасса Иркутск — Улан-Удэ, 1 августа

Дорога, стихи, авария

Обещанный местными водителями серпантин за Иркутском Ефима не впечатлил. Может, зимой это и было бы испытанием. А так — он видал и покруче.

В сторону Улан-Удэ шло вполне приличное шоссе. Со вполне приличными поворотами. Да и высота сопок, по которым извивалась трасса, никак не тянула на настоящие горы.

Правда, она оказалась достаточной для того, чтобы на одном из изгибов серпантина создать великолепнейший вид на Байкал. Даже выемку сделали специальную, чтоб люди могли остановиться и поглазеть на это чудо.

Все участники пробега высыпали из машин. Кроме Береславского, понятно, который лишь открыл окно и извернулся так, чтоб захватить своей камерой наиболее шикарный ракурс. Была бы «Нива» на метр шире — ракурс был бы еще шикарнее. Но и в таком варианте кадр обещал быть отменным.

(Идеи же вылезти из машины и на метр отойти после обильного завтрака даже не возникло.)

Потом попрощались с горами. Потом — с Байкалом.

Пошел чудесный восточносибирский пейзаж: леса сменялись огромными открытыми пространствами, перечеркнутыми глубокими руслами рек.

Ефима еще поразили мосты: речка-то — слова доброго не стоит. Курица вброд перейдет. А мосты здоровенные, с мощными металлическими фермами.

Зачем — поняли только в Хабаровске, через несколько дней, когда ждали свои «Нивы», медленно ползущие на железнодорожных платформах-«сетках».

По телевизору показывали природные катаклизмы, происходившие как раз на этих, только что ими пройденных, участках. Мгновенно вспухшие от пролившихся ливней речонки и речушки смывали на своем пути не только казавшиеся вечными мосты, но, подмывая берега, обрушивали в поток целые деревни. А насытив воду прибрежной глиной, устраивали настоящий селевой поток.

Вот такие малюсенькие — «куриные» — речки…

Но не только мощью славились вышеуказанные мосты. Пробежники вскоре обнаружили еще одно неоценимое их качество.

Оказывается, многие из них были построены с «трамплином». Предмостное дорожное покрытие было выше, чем на мосту. Иногда трамплинчик был устроен наоборот — уже на съезде с моста.

Для чего это было задумано, неизвестно: Ефим по простоте душевной склонялся к мнению, что никто ничего и не задумывал — само вышло. Однако ситуация народу понравилась. Сильно разогнавшись, можно было добиться от длинных «Нив» нескольких секунд настоящего полета.

Зря все-таки ругают советские машины: и разгонялись «Нивы» намного быстрее указанных в технических характеристиках значений, и летали аки птицы — разве что не парили в воздухе.

Удовольствие настолько понравилось, что на одном наиболее «трамплинном» мосту решили посоревноваться — кто прыгнет выше и дальше.

Для корректности измерений посадили надежного человека, точнее, положили прямо на асфальт — сбоку от предполагаемой точки отрыва. На случай спора человек был вооружен видеокамерой.

Вот здесь Береславскому было не лень. Он старался изо всех сил, но все равно занял последнее, пятое место. Потому что инстинктивно притормаживал, жалея машину: не мозгом, а сердцем и кишками Ефим помнил, как тяжко они ему раньше давались.

Победу же одержал — во всех смыслах, с большим отрывом — первый экипаж, являвший собой редкую смесь водительских умений и полной безбашенности.

Угомонившись и залив под завязку топливо на одной из заправок, — теперь уже гораздо реже встречающихся, — помчались дальше.

Интересно, что ни серпантин, ни «прыжки в высоту» не разбудили внепланового пассажира третьего экипажа. Он сладко спал, то приваливаясь к плечу Дока, то мощно упираясь в правую дверь — Ефим лично проверил, что замок закрыт надежно.

Самурай со Смагиной ехали в концевой машине, потому что они просто бы не влезли в свою: и Док был немаленьким, и Рыжий был здоровенным.

Да, как ни удивительно, но доктор социологических наук Птицын вовсе не подлетал в данный момент к столице нашей Родины, а болтался на неровностях трассы где-то посередине между Иркутском и Улан-Удэ.

Самолет улетел ранним утром без него. И даже поздним утром пробудить его удалось лишь на десять минут, за которые его успели свести вниз и усадить в машину № 3.

В принципе ничего страшного: Ефим уже договорился о билете для Рыжего из столицы Бурятии. Но совесть слегка терзала: в таком глубоком сне Птицына была и его, Береславского, вина.

Ефим вспомнил вчерашний «поэтический вечер». Зашли в абсолютно пустую кафешку — в их же гостинице — на пять минут, а задержались на полтора часа.

Начал, как обычно, Птицын. Сначала — любимый Мандельштам.

Нет, начали, как обычно, вместе: сначала любимый портвейн, только теперь не «Три семерки», как раньше, а дорогой, португальский, из специализированного магазина: нынче и в Сибири такое — не проблема.

Портвейн смаковали. Закусывали беседой. Сперва — об искусстве. Потом — о женщинах.

Потом темы смешались.

Но — опять не по порядку.

Об искусстве все-таки начали с Мандельштама. И начал, как уже было сказано, Птицын. Задрав кверху рыжую бороду и прикрыв выпуклые, обрамленные рыжими же ресничками, глазки — он даже очки свои круглые по такому поводу снял, — доктор социологических наук в кайф продекламировал:

Только детские книги читать,

Только детские думы лелеять.

Все большое далёко развеять,

Из глубокой печали восстать.

Я от жизни смертельно устал,

Ничего от нее не приемлю,

Но люблю мою бедную землю,

Оттого, что иной не видал.

Я качался в далеком саду

На простой деревянной качели,

И высокие темные ели

Вспоминаю в туманном бреду.

— Тебе не кажется, Ефим, что мы подходим к возрасту, когда такой Осип Эмильевич становится просто необходимым? — спросил он, закончив. — Хотя раньше мне больше нравилось другое. И, не дожидаясь ответа, прочитал — опять по памяти, никуда не заглядывая, — второе стихотворение:

Нежнее нежного

Лицо твое,

Белее белого

Твоя рука,

От мира целого

Ты далека,

И все твое —

От неизбежного.

От неизбежного

Твоя печаль,

И пальцы рук

Неостывающих,

И тихий звук

Неунывающих

Речей,

И даль

Твоих очей.

После чего надолго замолчал: стихи производили на Птицына сильное впечатление, и ему нужно было время, чтобы пережить их действие.

— Мне нравится Мандельштам, несомненно, — чуть выждав, согласился рекламный профессор. — Но там, где он не вполне правильный. Чтоб тонкость и деликатность была, а дистиллированности не было.

— У него везде тонкость и деликатность. И нигде — дистиллированности. — Рыжий, не надевая очков, посмотрел на Ефима недобрым глазом.

Это был нехороший признак.

Кроме того, Береславский мысленно пересчитал выпитые рюмки.

Получалось немало.

А значит, Мандельштама критиковать никоим образом не стоило. Более того, правильнее было бы его похвалить, тем более что Ефиму этот выдающийся поэт всегда нравился. Равно как всегда не нравилось, когда поэтов — любимых или нелюбимых — бездарные правители гноили в тюрьмах или расстреливали.

Поэтому он тоже внес свою поэтическую лепту, но предварительно достав текст из внутреннего бездонного кармана. Наизусть учить — это к Птицыну.

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

Вся комната напоена

Истомой — сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

Немного красного вина,

Немного солнечного мая —

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна.

— Это я и имел в виду, — примирительно сообщил рекламный профессор социологическому. «И, тоненький бисквит ломая, / Тончайших пальцев белизна». Ошибочка в языке-то. Но дай нам бог всем таких ошибочек.

— Да, дай нам бог, — на этот раз согласился Птицын, наливая себе еще рюмочку. — Ты, когда до Владивостока доедешь, поклонись его праху. Он ведь, говорят, в тамошней тюрьме умер.

— Говорят, — согласился Ефим, тоже наливая портвейна.

— А слабо чего-нибудь совсем недистиллированного прочесть? — спросил Птицын.

«Значит, не забыл обиду», — подумал Береславский. Но портвейн уже струился и по его жилам.

— Легко, — сказал рекламный профессор. — Павел Васильев. Целиком.

— Валяй, — одобрил Птицын, уже слышавший от Ефима его стихи.

Павел Васильев был назван не случайно. Этот парень еще в давние годы волновал литературное воображение Береславского.

Дело в том, что Ефим тоже писал стихи. И, как ему казалось, гениальные. Но для него это всегда было трудом, работой, тяжелой и даже опасной — ведь когда выходило что-то не вполне гениальное, Береславского, как и любого другого поэта, окутывала волна депрессивного страха: а вдруг талант исчез насовсем?

Чтобы не мучиться столь ужасными вопросами, проще было не писать ничего.

Так вот, к Павлу Васильеву сказанное выше не относилось никак. Он не писал стихов, он ими жил.

Сохранилась показательная легенда, как он вместе с одним будущим успешным советским литератором ехал из Сибири на поезде покорять Москву. Вез с собой фанерный чемодан со стихами. И было ему тогда меньше двадцати.

Поезда шли не по графику, стояли сколько хотели. На одной из сибирских станций друзья с вещичками — чтоб не сперли — вылезли из вагона: попить кипяточку и размять ноги.

Вдруг — вопли: поезд тронулся.

Они сломя голову рванули к вагону. Успели, влезли на ходу. А чемоданчика-то — нет! Оставил его Пашка в станционном буфете.

Друг — он и в самом деле был хороший друг — предложил спрыгнуть: незаписанные стихи потеряны навсегда. Память поэта не сможет их восстановить.

На что молодой Васильев махнул рукой и произнес свою знаменитую фразу:

— А-а, плевать! Еще напишу.

Да, Ефим Береславский так бы не смог. Еще — не напишет.

Хотя, если честно, и с поезда бы не спрыгнул. Ногу можно сломать. Да и лениво слезать с полки.

Впрочем, об этом социологическому профессору Птицыну — после такого количества портвейна — лучше вообще не рассказывать.

— Ну давай своего Васильева, — благодушно махнул рукой Рыжий. — Помнишь, ты про тройку читал?

Еще бы не помнить! Васильев пишет стихи не как поэт. Он каждый раз буквально вселяется в то, что пишет, наполняя строки дьявольской энергией и мощью!

Надо же было так сказать — «И коренник, как баня, дышит»! Все стихотворение Ефим не помнил, поэтому прочел то, что осталось в памяти:

…Стальными блещет каблуками

И белозубый скалит рот,

И харя с красными белками,

Цыганская, от злобы ржет.

В его глазах костры косые,

В нем зверья стать и зверья прыть,

К такому можно пол-России

Тачанкой гиблой прицепить!

— А про его девчонку? — теперь уже сам просил Птицын. — Помнишь, где — «как отнять волчат у волчицы»?

— Помню только начало, — честно признался Ефим.

Но и начало вполне даже впечатляло:

Слава богу,

Я пока собственность имею:

Квартиру, ботинки,

Горсть табака.

Я пока владею

Рукою твоею,

Любовью твоей

Владею пока.

И пускай попробует

Покуситься

На тебя

Мой недруг, друг

Иль сосед, —

Легче ему выкрасть

Волчат у волчицы,

Чем тебя у меня,

Мой свет, мой свет!..

— А до конца ты чего-нибудь помнишь? — снова начал злиться Птицын. — Неужели трудно выучить то, что греет?

— Пошли наверх, у меня в номере в ноутбуке есть, — предложил Ефим.

— Давай, — тяжело поднялся Птицын, прихватывая бутылку. Но, рассмотрев внимательнее, поставил пустую емкость обратно на стол — 0,75 литра живительной жидкости уже плескалось в объемистых чревах обоих ученых мужей.

— Нужны слушатели, — сказал Птицын. — Не может быть поэзия без слушателей.

— Где мы их возьмем? — усомнился Береславский. Что-то подсказывало ему, что с этим будет непросто.

— Где хочешь ищи, — заявил Рыжий. — Я намерен сегодня читать стихи. В конце концов, ты здесь командор. Не будет аудитории — обижусь.

Ефим задумался. Меньше всего ему хотелось обидеть добрейшего Птицына. Этот человек-энциклопедия тепло относился буквально ко всем вокруг. И даже когда не встречал взаимности, своего отношения к миру не менял.

Так что он заслуживал зрителей, если вдруг сильно захотел что-то сказать людям.

Птицын взял у Ефима ключ и поднялся наверх, в номер Береславского, а Ефим вышел на улицу искать публику. Машины стояли на охраняемой стоянке, но ни механика Саши, ни Женьки-фотографа, ни водителей около них не оказалось. А жаль — эти парни не отказали бы в его маленькой просьбе.

Положение становилось безвыходным.

«А пойду-ка я куплю водки», — вдруг решил Береславский. В конце концов, водка, легшая на портвейн, способна замаскировать отсутствие народа.

Он пошел обратно в гостиничное кафе.

Там все было по-прежнему: недобрая тетка за стойкой в белом переднике и в белом же колпаке и три маленьких столика, прикрытых серыми несвежими скатертями. И стол был занят опять только один. Но на этот раз за ним сидели четыре девчонки.

Не надо было спрашивать профессию: о ней говорили суперкороткие юбчонки, черные дырчатые колготки и декольте чуть не до пупков. Пупки, кстати, тоже имелись в наличии, все четыре: два с пирсингом, два — традиционных, без дополнительных навесок и приспособлений.

«А почему бы и нет?» — подумал Ефим. Он всегда к ним неплохо относился, хотя услуг ни разу не покупал.

А что плохо относиться? Если дама сама сделала свой выбор, без насилия и принуждения, то кто может ей запретить распорядиться собственным телом? И насколько в мире увеличится количество сексуальных маньяков, если бы такой запрет каким-то чудом все-таки был осуществлен?

Вслух он спросил:

— Девчонки, вы стихи любите?

Девчонки смущенно хихикнули.

— Любите или нет? — Ефиму нужна была правда, и только правда.

— Смотря какие, — наконец сказала одна, симпатичная полногрудая шатенка. Лет ей было под тридцать, остальные — значительно моложе, хотя, по оценке Береславского, давно перешагнувшие «криминальные» восемнадцать.

— Так какие любите? — допытывался профессор. — Может, прочтете?

— Не про любовь, — усмехнулась девица и почему-то поднатянула пониже к коленкам куцую юбчонку.

«Правильно», — подумал Ефим. Выглядывающие между несдвинутых ног розовые трусики его, безусловно, отвлекали.

— Давайте не про любовь, — согласился он.

— Борис Пастернак, — сказала шатенка голосом диктора Левитана. — «К Пильняку».

Иль я не знаю, что, в потемки тычась,

Вовек не вышла б к свету темнота,

И я — урод, и счастье сотен тысяч

Не ближе мне пустого счастья ста?

И разве я не мерюсь пятилеткой,

Не падаю, не подымаюсь с ней?

Но как мне быть с моей грудною клеткой

И с тем, что всякой косности косней?

Напрасно в дни великого совета,

Где высшей страсти отданы места,

Оставлена вакансия поэта:

Она опасна, если не пуста.

— Блеск! — абсолютно искренне восхитился Береславский. — А почему Пастернак?

— Потому что нравится, — не слишком пространно ответила дама.

— А почему «К Пильняку»? — докапывался рекламный профессор, сам ценивший этого не слишком популярного сегодня, тоже в свое время расстрелянного — ну не любит наша Родина внутренне свободных людей! — автора.

— Я по нему диссертацию писала, — неохотно ответила женщина.

«Видно, недописала», — подумал Ефим и сказал:

— Вы — то, что мне нужно.

— Полторы тысячи рублей за час, десять — за ночь, — расставила точки над i дама.

— Не вопрос, — согласился Береславский. — Плюс три тысячи, если будете читать стихи.

— Не вопрос, — согласилась шатенка.

— А я тоже стихи знаю, — выпалила вторая, худенькая чернявая девчонка с миндалевидными глазами и маленькой грудью. Она явно умственно напряглась и выдала:

Мой веселый звонкий мяч,

Ты куда помчался вскачь?

Красный, желтый, голубой —

Не угнаться за тобой!..

— Спасибо, — остановил ее Ефим. — Я тебя возьму, если будешь молчать.

— Тогда уж и нас возьмите, — застенчиво сказала третья, блондинистая невысокая пышечка.

— У меня денег не хватит, — соврал Береславский, посчитав общую сумму. Денег бы, конечно, хватило, но оплачивать неподкованных литературно проституток, да еще и скорее всего не воспользовавшись их прямыми услугами, — это было бы бесхозяйственностью.

— Вас там сколько? — спросила шатенка.

— Двое, — ответил Береславский. И зачем-то добавил: — Оба — ученые. Литературоведы.

— Не маньяки? — испуганно спросила четвертая, доселе молчавшая.

— Смотря в каком смысле, — не стал кривить душой Ефим. — В сексуальном — нет.

— Двадцать пять — и пойдем все, — решила проститутка-литературовед.

— Двадцать — и по рукам, — взыграло в Ефиме бизнесменское начало.

— И три тысячи за стихи, — напомнила девушка.

— Договорились, — согласился Береславский.

Потом все-таки подошел к стойке и купил водки. Две бутылки вполне могли зрительно увеличить численность слушателей в глазах неугомонного Рыжего.

Когда они пришли в номер, Птицын, что-то напевая, рылся в памяти ноутбука Береславского.

— Садитесь, девочки, — пригласил Ефим.

Птицын обернулся. Снял очки. Надел очки.

— Ты кого привел, маньяк? — строго спросил он.

Ефим нервно глянул на шатенистую проститутку. А все четыре нервно посмотрели на Береславского.

— Ну, давай читай! — взмолился рекламный профессор, глядя на девушку-литературоведа.

И шатенка не подвела:

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочел до середины:

Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи —

На головах царей божественная пена —

Куда плывете вы? Когда бы не Елена,

Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер — все движется любовью.

Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,

И море черное, витийствуя, шумит

И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

— А-бал-деть… — тщательно выговаривая слога, произнес охреневший Птицын. Потом они с шатенкой долго «пели» на два голоса, явно отправив в игнор всех остальных. В репертуаре присутствовали все те же: Мандельштам, Ахматова, Пастернак. Потом помянули Васильева, которому Советская власть щедро отвалила тюрьму в двадцать три года и пулю — в двадцать шесть:

Снегири взлетают красногруды…

Скоро ль, скоро ль на беду мою

Я увижу волчьи изумруды

В нелюдимом северном краю…

Много чего прозвучало в темном — свет так и не стали включать — номере Береславского. Попутно уговорили обе бутылки, так и не озаботясь закуской. Причем выделялись в этом процессе Птицын и филологиня: Ефим лишь пару раз приложился, а другие девчонки и вовсе только пригубили свои рюмки, слегка шокированные происходящим.

Закончил Птицын, как ни странно, коротким, но мрачноватым стихотворением хозяина номера.

Читал он его медленно, с придыханием и подвыванием:

Коль не умеешь петь —

молчи.

Коль силы нет терпеть —

кричи.

Быть можешь только с ней —

люби.

Враг жалит все больней —

руби.

В нейтральной полосе —

замри.

Не можешь жить, как все, —

умри.

Произнеся последнюю, наиболее жизнеутверждающую строфу, социологический профессор опустил голову на грудь и заснул.

Благодарные слушательницы перетащили старого гуманитарного бойца на диван, благо в крутом Ефимовом номере было два спальных места. И вопрошающе посмотрели на распорядителя праздника духа.

Береславский же находился в некоторой растерянности. С одной стороны, он вроде уже не прочь был переступить через некие свои неписаные запреты, признав их — внутри себя — нелепыми и необоснованными. Но с другой — девчонок было сразу четыре. И одна из них — наиболее ему приглянувшаяся — только что разделила с ним более чем интеллектуальное общение. Покупать после этого ее секс было как-то немножко западло.

А тут еще «третья сторона» объявилась, разом решив столь сложные морально-этические (или литературно-сексуальные?) проблемы: портвейн с наложившейся на него водкой явно собирался наружу, причем сразу всеми возможными путями.

Поэтому Ефим быстро достал деньги и расплатился с шатенкой.

— До свидания, — попрощались девчонки, выходя.

— Это был прекрасный вечер, — тепло сказала шатенка. И весело подмигнула Ефиму, вновь внося сумятицу в его было успокоившиеся чувства.

Вот такая проистекла ночка, предшествующая сегодняшней езде.

Береславский бросил взгляд в зеркальце заднего обзора. Обычный доктор был виден, социологический — нет.

— Ну как там наш Птицын? — спросил Ефим у Дока.

— Один глаз открыл, — сказал Док. — Сейчас голос подаст.

И Птицын подал голос. Заорал как резаный.

Ефим и сам уже все видел: прямо на него со встречной полосы сворачивал грязный темно-красный трехосный «КамАЗ».

«Господи, за что?» — только и успел подумать Береславский.

Он уже видел даже грязь на морде «КамАЗа». Даже неподвижное, как маска, лицо водителя.

Время измерялось секундами, и если б руки ждали приказа от головы, то через эти секунды Ефим и два его товарища превратились бы в кровавую смятку.

Но, к счастью, руки водителей с двадцатипятилетним стажем не ждут приказов от головы. Они действуют сами. Как и ноги, которые не только не давили на бесполезный тормоз, но даже успели нажать на полезный газ.

Выкрученные колеса и дополнительное усилие со стороны двигателя помогли быстрее вывернуть машину к правой обочине.

«Нива» получила-таки свой удар. Но не в лоб, как предполагала дорожная ситуация, а по заходящему на левый бок краю заднего «кенгурятника» — то есть по касательной.

Этого пинка — вкупе с усилием родного мотора — с лихвой хватило на то, чтобы немаленькая в принципе машина перелетела через боковой кювет. Причем не «мордой» вперед, а почти боком.

За кюветом она приземлилась на все четыре колеса, несколько раз дико подпрыгнула и понеслась под углом от шоссе сначала по кустарнику, потом по старой стерне, впрочем, с каждой секундой гася скорость.

Шум и треск при этом стояли ужасные, но и они не смогли заглушить удар, раздавшийся за спиной.

«Четвертый экипаж», — подумал Береславский.

Оглядываться не хотелось. Было так горько, как, пожалуй, никогда до этого.

— Сдай назад, — сказал Док.

— Что? — не понял Ефим.

— Быстрее сдай назад, — уже резче приказал Док. — Там люди.

Ефим заставил себя посмотреть в зеркало заднего вида.

На дороге, почти ее перегородив, стоял «КамАЗ». Его кабину не было видно. На остальных частях повреждений не наблюдалось.

Ефим теперь уже целенаправленно искал пострадавшую раскрашенную «Ниву». Не могло же быть — даже после такого удара, — чтоб от машины вообще ничего не осталось!

И обнаружил: «Нива» № 4 стояла, как и его собственная машина, на старом поле, тоже, по-видимому, сумев уйти от прямого столкновения. Присмотревшись, Береславский заметил, что ей все-таки досталось больше: все ветровое стекло в паутине трещин и, наверное, проблемы с передком.

Однако это явно не могло быть последствиями лобовой встречи с грузовиком. Скорее с ветками придорожных кустов.

Пятая «Нива» стояла на шоссе поодаль. Совершенно целая.

Но он же слышал отвратительный звук!

— Ничего не понимаю, — сказал Береславский.

— Между нами и «четверкой» влезла «Газель», — сказал Док. — Я ее видел. Давай назад, может, там есть живые.

Ефим развернул «Ниву» и поехал к месту катастрофы.

«Газель»-микроавтобус частично рассыпалась по дороге, частично буквально свернулась в металлический с торчащими наружу прутьями и слегка дымящий клубок.

Ее не было видно Ефиму с прежнего места, потому что останки микроавтобуса закрывались кузовом виновника аварии.

Живых в «Газели» не было. Не нужно быть врачом, чтобы понять: скопище окровавленных тряпок и выпирающих белых костей в той части кузова, где сидел шофер, не имело никакого отношения к жизни.

Больше никого внутри искореженного железа, к счастью, не наблюдалось.

Как ни странно, Ефиму стало чуть легче.

Да, человек погиб. Но не безвинно — Док сказал, что водитель «Газели» грязно обгонял и влез перед четвертой машиной довольно резко. Может, это и послужило причиной странных действий водителя «КамАЗа»?

— Док, сюда! — вдруг услышали они крики.

Ребята из пятой машины махали руками, находясь не менее чем в десяти метрах от дорожного полотна.

Док с предусмотрительно прихваченным медицинским чемоданом быстрой рысцой помчался туда.

Ефим тоже пошел, не желая оставлять его одного. Но идти не хотелось. Четверть века водительского стажа не оставляли надежд на лучшее. Смотреть же лишний раз на трупы — удовольствие не из приятных: Ефим никогда не мог понять радости зевак на месте аварий.

А Док уже вовсю копошился, встав на колени перед чем-то невидимым в высокой траве.

«Неужели живой?» — осторожно обрадовался Береславский, теперь мотивированно двигаясь к месту находки.

Там был ребенок, мальчик лет пяти. На вид практически без повреждений.

— Когда машину разворотило, он просто вылетел в дыру, — объяснял водитель пятой «Нивы».

— Он живой? — спросил Ефим Дока.

— Да, — кратко ответил тот.

— Почему не шевелится?

— Шок. Ефим, ты мне мешаешь.

— Извини. — Ефим не обиделся и отошел в сторону, сев прямо на пожухлую траву.

А рядом с «КамАЗом» на дороге начинался самосуд над шофером, который оказался таким пьяным, что запах перегара учуяли еще из кабины. Он в аварии вообще не пострадал, но сейчас вполне мог разделить участь водителя «Газели».

Ефим мог бы встать и прекратить процесс — его бы послушались. По крайней мере ребята из пробега, хотя у места аварии к этому времени собралось достаточно любопытных из проезжавших машин.

Но Береславскому вставать не хотелось. И на этот раз не из-за природной лени.

Он встал только тогда, когда до него вдруг дошло, что сдохни эта тварь сейчас от побоев — и может быть искалечена еще чья-то судьба.

Однако вмешательства не потребовалось: подлетели «Жигули»-«девятка» с синими милицейскими полосами и мигалкой. Избиение сразу прекратилось.

— Ефим, — услышал он голос Дока. — Не боись, все обойдется.

Мальчик уже был на руках их автолидера, водителя первого экипажа. Пацан что-то говорил Василию, а здоровенный парень старался стоять так, чтоб мальчишка не увидел остатков «Газели».

— Это был его отец? — спросил Береславский.

— Говорит — нет, — сразу понял Док. — «Газель» — маршрутка. Его на остановке посадила бабушка, а встретить должна мать. Но сначала надо в больницу, сотрясение-то наверняка имеется. Дня на два-три на выдержку, если все нормально. Я пересяду в первую машину, отвезем мальчишку побыстрее.

— Конечно, — согласился Ефим. Как водитель Василий был на сто очков впереди Береславского. Значит, ему и везти ребенка.

Ефим подошел к мальчику и спросил:

— А где тебя мама будет ждать?

— В Глебовке, — ответил внешне вполне пришедший в себя пацан.

«Теперь надо будет не проглядеть Глебовку», — подумал Береславский. Это ж с ума сойти, когда ждешь мальчишку, а он так и не приезжает. Когда еще ей из районной больницы сообщат. Да и сообщат ли…

— А вдруг в ней не одна остановка? — это уже подошедший Птицын спросил.

— Глебовка — маленькая деревня. И прямо на трассе стоит, — успокоил Ефим, перед каждым этапом тщательно изучавший карту. — Подберем женщину и довезем до райбольницы.

— Конечно, конечно, — одобрил Птицын. Он был готов опоздать на рейс еще раз, если это кому-то пойдет на пользу.

Гаишники тем временем начали свои измерения. Пьяного водителя увезли на другой — не дэпээсной — машине. Василий с Доком и ребенком умчались дальше по трассе.

Пора было ехать и остальным.

Глебовку Ефим с Птицыным, пересевшим на переднее место, в четыре глаза определили быстро. Молодая женщина уже стояла у остановки. Ефим остановился, вышел из машины и, стараясь не напугать, объяснил ситуацию, напирая на то, что мальчуган невредим.

Потом довезли ее до районной больницы. Когда она скрылась в дверях, поехали дальше.

Вообще-то этот переезд планировался как один из недлинных. Но сначала «прыжки», а потом авария привели к тому, что в Улан-Удэ попали ближе к вечеру.

Планов на его позднее окончание Ефим не строил — ему еще надо было везти в аэропорт Рыжего.

Так что даже не выпили напоследок.

До аэропорта доехали очень быстро.

Птицын махнул рукой, улыбнулся на прощание и, пламенея головой, прошел сквозь узкую дверь на спецдосмотр.

А Ефим почему-то еще долго смотрел ему вслед.

Нет, никакого предчувствия у него не было.

Просто грустно, непонятно почему.

А может, так и должно быть? Чтоб было грустно, когда расстаешься с хорошими людьми?

Даже не зная о возможных предстоящих превратностях судьбы. Потому что если еще и заранее знать, так лучше вообще не рождаться — все равно конец известен.

Что касается доктора социологических наук, то Птицын сначала попал под машину. Это случилось через год, в начале зимы. Шел с рекламного фестиваля, в снегопад, не заметил летящие «Жигули».

Травма была не слишком опасна: пока Ефим собирался его навестить — сломанная нога Рыжего успела срастись.

Береславский позвонил узнать, когда выписывают, а он уже умер от воспаления легких. Объяснили — тучные люди тяжело переносят неподвижность.

Так что свиделись только в церкви, на отпевании. Пришло много народу — горластого и доброго Птицына все любили. А он лежал в гробу с ленточкой, опоясывающей лоб, нереально тихий, и борода была не рыжей, а серой.

Но тогда, в аэропорту Улан-Удэ, Береславский всего этого не знал.

И слава богу, что не знал.

Глава 33

От Улан-Удэ до Хабаровска, 4–7 августа

Рассказывает Док

А я, похоже, снова крупно влип.

Когда подписывался на эту авантюру, думал денег заработать да страну посмотреть.

Оказалось — чертовски засасывает. Я имею в виду — второе.

Выезжая из Улан-Удэ, вдруг остро это прочувствовал: вот доедем до Читы, поставим «Нивы» в «сетку», и останется у нас всего один перегон. От Хабаровска до Владивостока. А дальше начнется обычная жизнь.

(Черт, Береславский почти отучил меня употреблять выражение «А дальше…». Потому что — дальше! — сразу следует громогласная цитата из очередного его любимого поэта, Дмитрия Александровича Пригова: «… А дальше — больше. Дальше — смерть. / А перед ней — преклонный возраст…»

Хороший поэт оказался Пригов Дмитрий Александрович.)

Но я опять не о том.

Главное — меня вдруг насквозь пробрало ощущение скорого конца нашего «великого похода».

Его, конечно, еще надо суметь закончить. Меня наш «маршал» в курс не счел нужным ввести (что отдельно обидно), но некие нехорошие люди, несмотря на успокоительные соображения Береславского, вполне могут этому помешать.

Но я снова не о том.

Даст бог — с бандитами обойдется, все же не в тайге живем. И не в Москве десятилетней давности.

Я о другом.

О том, как мы переоденемся в костюмы, наденем галстуки и поедем в аэропорт, уже на обычных машинах. А наши, раскрашенные, поедут на железнодорожный вокзал.

И это будет означать конец приключения. И хоть ты лопни — приключения неповторимого.

Вот теперь — о том…

Даже расстроился, размышляя.

К счастью, пробег еще не закончился и острых дорожных ощущений пока хватает.

Например, на меня — да и на всех нас, включая подчеркнуто циничного Береславского, — сильнейшее впечатление произвел дацан неподалеку от Улан-Удэ. Я даже не знаю, как правильно объяснить, что это такое.

Буддийский храм — разумеется. Он там есть. И не один.

Монастырь — тоже подходит. Там живут монахи и послушники.

Деревня — опять в точку: множество строений, огороды, свободный вход и въезд для всех желающих.

Хотя, конечно, для виденных мной ранее деревень кое-что выглядело необычно. Например, расставленные повсеместно молитвенные барабаны: от крошечных до огромных.

Они закреплены вертикально и крутятся, если толкнуть. Внутри — священные тексты. Сколько раз барабан обернулся — столько раз твоя молитва вознеслась к верховному божеству. Если я, конечно, правильно понял разъяснения сопровождавшего нас монаха.

Разумеется, такой подход к духовному подвигу чрезвычайно порадовал патологически ленивого Береславского. Он деликатно поинтересовался, могут ли использовать это замечательное свойство иноверцы.

Главный их настоятель, — который не понимаю почему, но сразу тепло законтачил с Ефимом, — подтвердил: да, могут.

Так Береславский всю деревню обошел, раскрутив, как вечный двигатель, все имевшиеся в наличии барабаны. По-моему, его просто восхитила возможность разом отмолиться за всю предыдущую — и предстоящую — малобожественную жизнь.

Потом мы пошли в их храм. Внутри было торжественно и тихо. Очень много золота. Много благовоний.

Я давно заметил, что в любом храме любой религии — особая атмосфера. Мне было легко уважительно к ней отнестись.

Странно, но и Ефим потерял в дацане свое привычное желание поточить зубы обо все, что движется.

Он тихо и спокойно беседовал с их настоятелем, а увидев мое желание подключиться к разговору, представил ему меня.

Каково же было удивление, когда выяснилось, что мы с настоятелем оканчивали один и тот же мединститут, только он на пять лет позже. Вполне могли встретиться в наших длинных коридорах — тогда много народу приезжало учиться из республик.

Вот и научили — оказалось, мой бывший коллега теперь важная шишка в их церковной — или как она у них называется — иерархии. С самим далай-ламой знаком и им лично рукоположен.

Да и не такой уж он бывший — мне было чрезвычайно интересно, когда монах рассказывал о проверенных им собственноручно приемах классической восточной медицины. Оказалось, Егор — он сам предложил так его называть, для простоты — окончил специальные — трехлетние! — курсы в высокогорном тибетском монастыре.

Эх, где моя молодость?! Столько интересного в мире!..

Да даже не в мире, а в моей узкой врачебной специализации — я за эти годы здорово наловчился бороться с артритами. Мне уже не терпелось по приезде попробовать кое-что из того, что понарассказывал этот парень.

Прожить бы еще пару жизней — сколько бы можно было полезных дел сделать…

Потом Егор пригласил нас пить чай. Мы оказались в маленькой комнатке наверху, где и намека не было на шикарное храмовое убранство. Пахло травами и немного — видимо снизу — благовониями.

Егор быстро и понятно рассказал нам об основной сути учения, которому посвятил жизнь.

Нет, конечно, не так. Невозможно быстро и понятно объяснить суть учения, которому поклоняется половина жителей земного шара.

Но главная идея педалировалась неоднократно.

Черт, и опять выбрал неверное слово.

Ничего это учение не педалирует. Оно просто призывает жить в мире и согласии с собой и с окружающим миром.

Миру — мир, короче.

Конечная цель многократных прохождений мирской сути — нирвана. То есть полное отрешение от этой самой мирской сути.

Вот это — я сразу подметил — Ефиму близким не показалось. Ни в малой степени.

Чего-чего, а в отстраненности от земных событий его не упрекнешь.

И он просто не в состоянии понять, как можно без горечи и ужаса принять, например, уход любимого человека.

Нет, не быть Береславскому настоящим буддистом, хоть все молитвенные барабаны раскрути до второй космической.

Но — надо же! — расставались посвященный монах Егор с порхающим над полянами жизни Береславским просто большими друзьями. И думаю, именно благодаря этой дружбе я попал в маленький прихрамовый магазин. Потому что вовсе не уверен, что это была общедоступная торговая точка.

В нем Егор предложил нам выбрать в подарок что-нибудь по душе.

Я выбрал поющие деревянные дощечки.

Ефим — странной формы колокольчик из бронзы. Он даже руку протянул взять, но остановился, увидев разом посерьезневший взгляд монаха.

Нет, тот ничего вслух не запрещал. Но по лицу было видно — не советовал.

— Что, не по моему характеру? — предположил Береславский.

— Как раз по вашему, — как-то печально улыбнулся Егор.

— … Но лучше взять что-нибудь другое, — продолжил его мысль умный профессор.

— Лучше взять что-нибудь другое, — не стал спорить настоятель.

— Этим колокольчиком я не тех вызову, — пояснил мне Береславский.

По форме — вроде как пошутил. По тону — нет.

— А если все-таки я возьму? — спросил он своего нового друга.

— Человек не должен вмешиваться в судьбу другого человека, — мягко ответил тот.

— А этот колокольчик — без проблем? — спросил Ефим про другой, на вид серебряный.

— Этот — без проблем, — улыбнулся Егор.

— Но я все же возьму первый, — вдруг неожиданно для меня принял решение мой друг. И не успел я глазом моргнуть, как колокольчик, который «может вызвать не тех», оказался сначала в его руке, а потом — в кармане.

Я не слишком верю в Бога, как ни прискорбно. Но Ефимово приобретение почему-то меня напрягло.

Улучив момент, тихо спросил Егора, почему он не помешал Ефиму взять «опасный» предмет?

— Потому что это — его путь, — мягко ответил настоятель.

В общем, уехал я из дацана все же более встревоженный, чем успокоенный.

Ефим же вытащил из кармана колокольчик и прямо в машине начал названивать.

Что за человек!

Точно могу сказать, что ему было не по себе. Я теперь его тоже неплохо знаю. Но все равно не могу взять в голову, ну зачем постоянно лезть в бутылку? Как будто что-то кому-то все время доказывает.

Я попросил его прекратить звенеть.

Он прекратил.

Но ровно через пять минут мы на полном ходу пробили сразу две покрышки. Единственные из всей нашей колонны.

Ефим справился с управлением. Механик Саша быстро поменял колеса.

Однако я все-таки подошел к нашему командору и сказал ему только одно слово:

— Дай.

Он медлил.

Тогда я напомнил, что в машине не он один. А в самолете, когда в Москву полетим, вообще будет куча народу.

Короче — отдал.

Я запаковал колокольчик в бумагу — даже обмотал язычок ватой, благо этого добра у меня навалом — и решил по приезде в столицу отнести его местным буддистам. Их штучка, пусть они и отдуваются.

Тем более что Ефим скорее всего уже завтра про нее забудет — какая-нибудь новая игрушка объявится. У него ж поведенческие алгоритмы, как у моего внучатого племянника, один в один. Только возраст разный. Этому — за сорок, а тому — за три.

Кстати, Самурай наш со своей Смагиной вообще с нами в дацан не поехали. И я понимаю почему. Для него это — не экскурсия.

А вот еще одно, теперь — по его окончании — забавное воспоминание. После посещения дацана Василий вдруг вспомнил, что через полтора часа у нас прямой эфир на местном телевидении.

Вместо недостаточно быстрого Ефима — для ускорения — за руль сел второй водитель первого экипажа, и мы с бешеной скоростью понеслись по мокрой после дождя дороге в город. Не сбавили темпа и на улицах, насквозь проскакивая светофоры — сопровождавший гаишник, сидевший в первой машине, высовывал из окна полосатую палку.

Успели перед самым эфиром.

Ефиму дали слово первым, и он не нашел ничего лучшего, как начать с извинений перед теми, кого чуть не передавили по дороге в студию.

Такой шквал звонков начался! Столько всего наговорили зрители — и про местное начальство, и про местных гаишников, и про стремительных нас.

Но командор ловко сумел вырулить на более безопасные и веселые темы — в умении легко трепаться ему не откажешь.

А еще я запомнил улан-удэнского Ленина. И вовсе не из-за того, что в этой республике он, само собой, был бурятом. А по другой, более впечатляющей причине.

Это — нечто. Хичкок отдыхает.

Самая большая каменная голова в мире, я думаю.

Мы пошли к нему фотографироваться. Громада ленинской башки — здесь была установлена именно голова гигантских размеров, а не целая статуя — потрясала воображение.

Ефим старательно целился в объектив и не заметил, как вступил в собачьи какашки. А заметив, ничуть не смутился. Взял щепочку и начал скрести подошву.

— «Я себя под Лениным чищу», — цитатой объяснил он мне свои действия. И гнусно подмигнул.

— Ничего святого, — только и сумел сказать я, потрясенный его политическим нигилизмом. Ведь всю сознательную юность его учили почитать великого вождя — и в октябрятах, и в пионерах, и в комсомольцах.

Но, видно, не в коня корм.

— Это что! — заржал наш командор. — Вот когда меня в круизе чайка обосрала… В четыре руки отмывать пришлось.

Честно говоря, последнее его воспоминание мне понравилось — не все же ему вспоминать злополучный эпизод с козой. Но развивать тему не стал, именно из опасений нарваться на ненужные реминисценции.

В Улан-Удэ мы прожили двое суток, а в Чите и совсем недолго — одну ночь. Семинаров здесь не предусматривалось.

На вокзале передали «Нивы» двум милиционерам — Ефим оплатил вооруженную охрану. Те погрузили своим ходом машины на платформы. Как я и ожидал, это и в самом деле было очень печально.

А мы всей бандой загрузились в скорый поезд Владивосток — Москва.

Раньше я любил поезда. Теперь — после трех недель пробега — уже нет. Явно не хватало этого щемящего чувства свободы, присущего каждому автопутешественнику.

Да, самое главное забыл.

Ефим научил меня водить машину.

Оказалось, не только очень просто, но и фантастически приятно. Приеду — куплю поношенный «жигуль».

Интересно, что скажет моя жена, когда узнает, что давно запланированный ремонт отменяется? Думаю, точно не промолчит.

Но — решение принято.

В Хабаровск приехали поздно вечером. Вышли из поезда, устроились в гостинице. Не помню названия, но советской-пресоветской. Береславский там опять нарвался на неразрешимую проблему: попросил бутерброд с сыром, а такой позиции в меню не оказалось.

Сыр — был. Хлеб — был. Масло сливочное — тоже было. А бутерброда — нет.

И ведь упорный какой! Дай ему бутерброд — и все! Без меня, пожалуй, получил бы вместо бутерброда апоплексический удар — так разнервничался.

Но я — не буржуй избалованный — мгновенно все чудесным образом разрулил. Просто заказал указанные выше ингредиенты отдельно. А нож — для разрезания и намазывания — уже лежал на столе.

По-моему, даже Береславский был потрясен административным изяществом, с которым я разрешил эту неподъемную задачу.

По крайней мере, после ужина он, преисполненный благодарности, вышел со мной покурить. Точнее, курил я, а он стоял рядом, вдыхая свежий ночной хабаровский воздух, приправленный вонючим выхлопом моей «Примы».

— Интересно, а мы в Москве, когда вернемся, будем общаться? — вдруг, сам от себя не ожидая, спросил я Ефима.

— Будем, но мало, — честно ответил он. И после паузы тихо добавил: — Но все равно хорошо, что мы с тобой встретились. Ты — прикольный, Док.

Тепло сказал. По-дружески.

Врасплох прямо меня застал. Я расчувствовался, сентиментальным стал. Наверное, старость подступает.

Глава 34

Хабаровск, 9 августа

Из дневника Самурая (запись шестая)

Утро началось со звонка на станцию.

Ничего хорошего нам там не сообщили. Наши платформы ожидались только ближе к вечеру. Правда, железнодорожники пообещали отдать машины сразу, даже если состав прибудет ночью. Однако это мало что меняло. Ясно, что на последний этап мы выедем все равно не раньше начала завтрашнего дня.

А этот день нам предстояло провести в уже поднадоевшем Хабаровске.

И тут я решил: не исключено, что это тоже неспроста складывается. Я давно подумывал о встрече Шамана и Береславского. Ее и вчера можно было при желании организовать. И позавчера. Но что-то меня останавливало. Может, ожидание каких-то неожиданностей: уж слишком разные они люди.

А сейчас все складывалось само собой.

Я позвонил Ефиму в номер. Он отреагировал на идею мгновенно. Иногда мне кажется, что ему все равно куда ехать — лишь бы ехать.

Док тоже был готов составить компанию.

И Танечка моя не возражала, чему я был очень рад. С первого дня знакомства надеялся когда-нибудь показать ее Шаману, хотя тут уж точно не ожидал никаких неожиданностей. Если и есть некие опасения с Татьяной Валериановной, то лишь в том, что моя маленькая Родина и мой маленький народ могут показаться ей не слишком интересным местом для постоянного обитания. Все же она выросла в большом городе.

Бандитов тоже можно было не бояться — машина-то наша еще не пришла. А весь порошок, как они предполагали, находился в ней.

На самом деле мы не видели бандюков с момента красноярской перестрелки. И надо сказать, я по ним не соскучился. Хотя очень надеюсь, что парень из голубого «Лого» все же объявится. Он для меня — единственный ориентир на быстрые и большие деньги.

А вот двое других лучше бы вовсе не появлялись. Уж слишком быстро они начинают стрелять и резать. Впрочем, двое точно не появятся. Потому что одному прострелили голову и выбросили тело в лес…

Я планировал ехать на рейсовом автобусе до райцентра, а оттуда — договорится Шаман. Мы, кстати, общаемся с ним по сотовому. И в нашей глуши заработал мобильник. Правда, пока только на одном, ближайшем к райцентру холме, который сразу потерял прежнее название и стал — нет, вовсе не телефонным, а — Говорильным. Неисповедимы пути народного эпоса.

Однако Береславский решил иначе. Он сначала позвонил в Москву, а потом, дождавшись ответа, по местному.

В итоге мы поехали…

Никогда бы не подумал, что Ефим Аркадьевич так дружит с «патриотами» — меня они по ряду причин всегда немного раздражали. Но именно в результате этой дружбы мы сейчас и едем в зеленом, тряском, раскрашенном под камуфляж «УАЗе» в сторону моего родового гнезда.

За рулем тоже сидел их парень, хорошо, хоть не в униформе. Но зато с каким-то доморощенным орденом — любят же они себя награждать…

— Надо же, сколько лет живу, ни разу там не был.

Зовут нашего водителя Стас, и он человек вполне общительный. Когда без нагайки.

— Вот и посмотришь, — доброжелательно сказал ему Ефим, с которым они сразу задружились, у Береславского, похоже, какие-то совершенно особые телефонные рекомендации.

Тоже, кстати, прикол: Береславский — и вдруг «патриот», снова удивился я странному факту. По его замашкам он скорее был либералом, если не безродным космополитом.

— Туда из наших никто и не ездит. Местные там больно своеобразные.

— Вон один из них, сзади сидит, — хохотнул Ефим. — Абориген, понимаешь. Может ходить по воде и скакать, как белка.

Вот же неугомонный! Хоть бы при Стасе был чуточку политкорректнее. Хоть ждать от него этого неразумно. При первой моей встрече с Татьяной Валериановной, когда я весь трепетал, та спросила, чем я люблю «заниматься по жизни», так Береславский за меня ответил, что «недружественным изъятием скальпов». Мне тогда и в самом деле захотелось недружественно изъять его скальп.

— Так ты местный? — обрадованно сказал Стас, чуть развернувшись ко мне.

И чего он так обрадовался? Лично для меня казаки — продолжатели того дела, которое начал Ермак. До сих пор боремся с последствиями.

— Он Ермака не любит, — опять удивил меня Береславский. Иногда мой толстый и веселый друг, горожанин до мозга костей, тоже кажется мне немножко Шаманом. Только попроще и без лесных корней. — Он считает, что если б не Ермак, то его родичи были бы в шоколаде, — закончил фразу Ефим.

— А ты думаешь — нет? — спросил его я. Все же Ефим частенько переходит допустимые границы.

— Я думаю — нет, — отрезал он. — Свято место пусто не бывает. Пришли бы монголы. Или китайцы. Жечь и резать они тоже умели. Но в отличие от русских никогда не строили заведомо многонациональную империю.

— Так ты — империалист? — теперь уже удивился Док.

— Господи, как же вы любите ярлыки, — ухмыльнулся Береславский.

— Кто это — мы? — Это уже моя Танечка.

— Люди, не желающие искать новые пути решения старых вопросов.

— Я желаю, — не согласилась Смагина. — Поделитесь, пожалуйста.

— Интересно, конечно, — услышав про империю, согласился и Стас.

— А все не так сложно, — снизошел до объяснений Ефим. — Конечно, Ермак — завоеватель. И делал он это вовсе не для ублажения местных жителей. Но его интересы и их интересы во многом стратегически совпадали. Хотя во многом и расходились. Однако уже не стратегически.

— В чем же они совпадали? — Для меня Ермак был действительно поработитель, а не герой.

— А в том, что русские не собирались замещать собой местные народы. — Профессор выделил голосом слово «замещать». — Они собирались властвовать над ними, это факт. Но замещать собой — нет.

Вот фюрер собирался именно замещать. С евреями и цыганами — понятно, далее следовали славяне, далее — все, кто занимал хорошие территории, мешая плодиться истинным арийцам.

В случае же с Россией и русскими такого не было никогда. И не могло быть именно потому, что выстраивалась заведомо многонациональная империя. В этой модели не было места физическому уничтожению побежденных. Более того, местную знать поднимали на самый верх. Она практически имела те же права, что и русское дворянство. И постепенно становилась неотъемлемой частью этого самого русского дворянства. Помнишь: «Потри любого русского — и обнаружишь татарина». Или тот же Багратион. Князь, между прочим.

— Ты еще черту оседлости обоснуй, — не выдержал я.

— Конечно, ошибка, — не стал спорить Береславский. — Империи ни в коем случае нельзя делить своих граждан на людей и «не очень». Если она хочет оставаться империей. В итоге своим недомыслием взрастили умного и деятельного врага. И еще много было ошибок, в том числе чудовищных. Ленин не на пустом месте к власти пришел. Все сказки про случайность — брехня. Если б, как ты думаешь, все были в шоколаде, не было б никаких революций. И никакой пломбированный вагон бы не помог.

— Но ты-то, разумеется, понимаешь, в чем главная ошибка Романовых? — не удержался Док. Однако толстую шкуру нашего профессора не пробил.

— Разумеется, понимаю, — согласился он. — Они не заметили дисбаланса. И этот дисбаланс их убил.

— Дисбаланса — в чем?

— Ну смотри. Мы — точнее наши правители — всегда должны выдерживать тонкий баланс. Мы — между Востоком и Западом. Между культом сообщества и культом личности.

— Так культ личности у нас же был, — не выдержала Смагина.

— Нет. У нас его просто неправильно называли, — объяснил профессор.

Ну конечно, вся страна называет неправильно, один он — правильно. Это — по-нашему, по-береславски.

— У нас как раз был культ общества, а не личности. Все, включая саму жизнь, — за страну, все — за Родину. И ладно бы за Родину, это хоть представить можно, а то и вообще за никому не ведомый, сугубо теоретический коммунизм.

Это и есть культ общества, культ муравейника. За царя, за Родину, за Сталина, за коммунизм — по большому счету, разницы нет, только название меняй. А реально — за муравейник.

Стаса потихоньку начинало перекашивать. Царь — это для него наверняка святое. «Как бы в «уазике» не начали строить баррикады», — подумал я.

— А на Западе тем временем строили именно культ Личности, — продолжил свою теорию Ефим. — Личности не правителя, а члена сообщества. Неосознанно строили, но под свое видение мира. Особенно с отступлением Средневековья. Здесь муравейнику уже места не было. Человек свободен. Человек сам принимает решения. Человек сам за себя отвечает, ни от кого не ожидая заботы. Именно потому, что свободен.

— Анархия — мать порядка, — снова подколол Док.

— Нет, — не поддаваясь на провокации, спокойно ответил профессор. — Анархии в этом случае не наступает, потому что свободные люди добровольно — подчеркиваю это — принимают на себя некоторые обязательства. Скажем, платить деньги на содержание удобных им центральных структур — достаточно прозрачных и переизбираемых структур, заметим, — ходить оборонять это свое образование от внешних врагов, решать проблемы с другими членами сообщества в рамках определенных алгоритмов.

— Ты считаешь эту модель более верной? — спросил Стас. Он, оказывается, вовсе не злился, а вполне академично оценивал аргументы оппонента. А то, что он будет оппонентом либералу Береславскому, я ни на миг не сомневался.

— Нет, — неожиданно для меня ответил Береславский.

А вот это уже действительно странно.

— Верная модель — только та, которая адекватно отображает реальность, — пояснил он. — Там, на Западе, эта модель действительно в основном верна. Но на Востоке она бы с треском провалилась, вздумай ее тупо, как коммунизм, начать воплощать в жизнь. Мы ведь, как всегда, посередине. И как только с середины сбиваемся, оказываемся в… — Он посмотрел на Смагину и так и не сказал, где же мы оказываемся. Потом продолжил: — Кстати, когда те же французы сбиваются к муравейнику — а это всегда у них происходит при социалистах: кормление всех подряд, деньги поровну, все равны, да здравствуют эмигранты и т. д., — у них тоже происходит коллапс. Потому что муравейник — не их модель.

— Чего-то не заметил коллапс во Франции, — не удержался я.

— Погоди еще, заметишь. Если социалистов не отодвинут. Так что на самом деле действительно все несложно. Просто любая модель управления должна соответствовать параметрам управляемого объекта. Например, у нашей вполне демократично избранной власти нет ни привычки быть прозрачной, ни привычки отчитываться перед гражданами. Зато есть манера сидеть прочно и оставаться надолго. Отсюда такое неистовое воровство и коррупция.

— Так мы-то в итоге кто? — снова спросил Стас.

— Мы, несомненно, муравейник, — растолковал ему профессор. — Но не как Восток. Потому что в среднем мы не вполне муравьи. А значит, мы должны понемножку пестовать свободных граждан. Но не так наотмашь, как в 90-е. Потому что мы — не Запад.

— А сейчас что с нами происходит? — решила уточнить Танечка. Любит она полную ясность во всем. И это мне в ней нравится.

— Типа — «усиления властной вертикали»? — спросил Береславский.

Мне даже интересно стало — неужели поддержит?

И ведь поддержал! Хотя не полностью.

— Когда уходили от «лишней» на тот момент свободы — было оправданно. Вообще неуправляемая ядерная держава — это уже опасность вселенского масштаба.

Ну а сегодня — это повторение прошлого. Остановиться-то сложно, хочется уж всех конкурентов додавить.

А вот как последнего додавят, тогда снова — в задницу, — на этот раз он произнес это слово. — Но уже не так глубоко и не так надолго, — напоследок утешил собравшихся профессор Береславский.

Что ж, не утопически, но достаточно оптимистично.

А мы тем временем порядочно отъехали от Хабаровска. Начинались мои родные места.

Дорога была неплохой — военные, которых тут немерено было, всегда поддерживали ее в отменном порядке.

Иногда — вот как сейчас — на прямых кусках трасса вдруг резко расширялась. Это остатки мышления времен тотальных войн: такие широкие и прямые отрезки должны были стать временными аэродромами, если постоянные разбомбят.

Сколько здесь закопано денег, подозреваю, никто не знает. Закопано бездумно и бесполезно.

— А что о нашем движении скажете? — усмехнулся Стас. — Для меня-то царь — не просто должность.

— Понимаю, — согласился Ефим. — Хотя и не разделяю вашей точки зрения.

— А как же вы с Андреем нашим сдружились? — засмеялся Стас. — Он-то не столь толерантен, как я. И придушить может.

— Я считаю Андрея умным и порядочным человеком. Даже не принимая его главных идей. И он, возможно, так же думает про меня. Вот и сдружились, — спокойно объяснил Береславский. — Да и нет проблем в том, что мы мыслим по-разному. У нас главное желание общее: чтоб страна, в которой мы живем, крепла и развивалась. И чтоб параллельно ее граждане жили лучше и веселее. А то в нашей истории, как правило, эти два процесса не совпадали. Танков становилось больше, а еды и свободы — меньше. Или наоборот.

— А что говорит Андрей о свободе в вашем понимании? — не унимался Стас.

— Плохо говорит, — сознался Береславский. — Правда, как человек религиозный, — не матом.

— И это вас устраивает?

— Нет, меня это не устраивает. Но многое из того, что он делает, очень полезно. Например, та же борьба с пьянством. Или культ многодетных семей, причем с детьми, выращенными любовно. Или противодействие тем из гостей страны, которые желали бы избавиться от ее хозяев. Разве подобная его деятельность не полезна? Я сам, например, очень тепло отношусь к Востоку. Очень люблю Китай и его жителей, не раз там бывал. Но как-то не хотелось бы мне однажды проснуться в пусть и богатой, но китайской Московии.

— Э-э, да вы, батенька, еще и националист… — опять подначил Док.

— Ничего подобного, — отбился Ефим. — Нет такой нации, которую я бы ненавидел. Значит, не националист. Но мне действительно хочется, чтобы Россия при всем своем национальном многообразии оставалась бы Россией, а не китайской провинцией и не Русистаном каким-нибудь. Ты мне это желание простишь, Док?

— Я-то тебе все прощу, — ухмыльнулся Док. — А вот простят ли тебя любимые либералы?

— И патриоты, — усмехнулся Стас. — Как-то вы опасно посередине прогуливаетесь…

— А мне, по большому счету, безразлично, что скажут о моих воззрениях те или другие. Мне главное, чтоб мои дети считали меня порядочным человеком. Остальное менее важно, — поставил точку Ефим. — И вообще пора менять тему. Мы нашу Татьяну Валериановну политикой уже замучили.

— Нет, почему же, — немедленно отозвалась та. — Мне даже очень интересно.

Но разговор о политике и в самом деле как-то увял.

Мы давно уже свернули с трассы на более узкую, но еще асфальтовую дорогу. Потом, после того как проехали райцентр, твердое покрытие как-то незаметно рассосалось. Исчезло оно не сразу, а постепенно — сначала появились редкие грунтовые проплешины, потом они участились и удлинились. А потом — уже закономерно — исчез сам асфальт.

Да он бы здесь и не был уместен. Начиналась настоящая тайга. Кое-где посреди дороги встречался низкий подрост, иногда его даже приходилось объезжать по обочине. Дорога явно не была оживленной.

— Никогда сюда не доезжал, — сознался наш водитель. А едем-то от Хабаровска меньше пяти часов.

Очень скоро понадобились и выдающиеся внедорожные качества «УАЗа». В первый раз — когда упавшая сосна перегородила дорогу. Либо надо было ее пилить, либо объехать по мелким кустам с краю, но по прилично наклоненному откосу. Выбрали второе, так как пилы не было, а топорами — до вечера махать. Высадились все, кроме Стаса. И Береславского, конечно.

Береславский объяснил, что необходимо уравновешивать машину. Но все и так поняли, что ему было просто лень вылезать. Вот ведь прикольный в этом плане мужик!

Правда, недавно я видел его вполне трудолюбивым. Когда он сооружал «подарок» для Гнедышева.

Впрочем, по откосу проехали без проблем. Ефим вновь оказался прав.

Второй раз это был довольно глубокий и быстрый ручей. Мост над ним окончательно прогнил, и мы переехали его вброд, предварительно прощупав дно. Для меня это было несложно — я ведь не Береславский.

А еще через полчаса тряски по корням, окончательно победившим бывшее дорожное полотно, мы въехали в наше село.

Это уже не было стойбищем — дома ставили из дерева, а два здания вообще были сложены из привозного кирпича. Но выглядело все как-то не очень столично.

Зато воздух был потрясающий. А с самого высокого места виднелся, причем по всей диагонали пейзажа, как любят выстраивать кадр фотографы, широкий изгиб нашей небольшой, неторопливой, но очень обитаемой реки.

Вот здесь я и живу. Точнее — хотел бы жить.

Я со страхом посмотрел на Татьяну. Она — на меня. И в ее глазах страха не было. А на губах была улыбка.

Неужели понравилось?

Нас прибежала встречать ватага таких же раскосых, как я, мальчишек. Их Таня осмотрела особо внимательно. Представляет, как будут выглядеть наши с ней детки? Ох, как бы я этого хотел.

— Здорово, дядя Володя! — разноголосо заорали они.

Их было мало, всего человек восемь. А живых отцов у них и у пяти не насчитается.

Я прямо из машины с удовольствием протянул им заранее припасенные пряники. Не слишком мытые ручонки их мгновенно расхватали.

И тут же потеряли ко мне интерес. Зато обнаружили его к моей любимой Татьяне Валериановне.

Та, со мной не сговариваясь, поступила так же. Только вместо пряников оказалось печенье «Юбилейное». А двум девочкам достались крохотные куколки.

Мгновенно осчастливленные дети тут же невежливо смылись.

Мы наконец вылезли из машины и размяли порядком затекшие ноги.

— А воздух тут в самом деле можно в консервные банки закатывать и продавать, — по-своему похвалил природу наш бизнесмен. — Ну, чего, пошли к колдуну? — спросил он.

Я не обиделся. Сейчас он присмиреет. При Шамане все смиреют: и простые граждане, и даже редко забредающая сюда власть.

А вот он и сам.

Шаман. Деда Сережа. Его обступили дети, хвастаясь подарками. Он их всех успел мгновенно кого погладить, кому воротник поправить. Да, видно, не хватало ему своих детей.

Шаман не казался моложе своих лет. Наоборот, он вообще потерял хоть какой-то возраст. В равной мере ему можно было дать и пятьдесят, и сто.

Задубевшее темное лицо было почти все покрыто пегой бородой. Смуглые заскорузлые ладони торчали из рукавов ветхого зипуна. Кстати, что такое зипун? Я-то имел в виду телогрейку с отрезанными рукавами.

Разрез глаз не слишком угадывался под нависшими седыми, а точнее, пегими, как и борода, бровями.

— Привет, сынок, — сказал он мне.

— Привет, деда Сережа, — сказал я. Больше всего мне хотелось броситься и обнять старика. Да и ему, уверен, тоже. Только не принято у нас таких нежностей. Может, зря?

— Здравствуйте, — уважительно пожал ему руку Береславский и только рот раскрыл, чтоб представиться…

— Здравствуйте, Ефим Аркадьевич, — четко выговаривая все буквы, поздоровался с ним Шаман. И тоже уважительно — не со всякими он так, далеко не со всякими! — пожал протянутую руку.

Это меня удивило и обрадовало. Причем обрадовало больше, чем удивило.

— Здравствуй, девочка, — нежно обнял он Таню. — Осматривайся, привыкай. Тут тебе жить долго и счастливо.

У меня аж внутри захолодело. Если он ошибся, то рушится сразу все: и моя любовь, и слепая вера в его способности.

Но ведь еще ни разу не ошибся? Меня потихоньку начала заливать теплая замечательная радость. Ведь еще ни разу на моей памяти не ошибся старик!

Потом он пригласил нас в дом, и мы зашли в избушку, в которой прошла добрая половина моего детства. На пороге пришлось на ходу подхватывать Береславского, прицелившегося своим немаленьким носом прямо в чисто выскобленную половицу. Забыл, оказывается, ученый-профессор, что в диких краях не только верхний косяк низкий, но и нижний порог высокий. Потому что нам, чукчам типа, и нагнуться, и ножку поднять несложно. Пузо-то не мешает! Зато зимой гораздо меньше тепла из избушки выходит, когда дверь открываешь.

Внутри тихо и славно пахло сухими травами. Они и сейчас, и раньше были полноправными хозяевами этого жилища, свисая с протянутых под потолком одревесневелых плетей лиан (никаких новомодных пластиковых шнуров!), оккупировав лежанку большой печи и все сколько-нибудь пригодные для хранения плоскости.

Да, Шаман знал толк в травах. Даже воспаление легких убирал у бедолаг без антибиотиков. А воспаления легких бывали часто. И вовсе не из-за тяжелых климатических условий. В основном из-за банального пьянства.

Шаман аккуратно сдвинул траву с деревянного, почерневшего от времени стола и предложил всем чаю.

Народ согласился и уже через четверть часа с кайфом хлебал из больших глиняных кружек теплый ароматный напиток, сваренный в настоящем самоваре. Опять же — в основном не из индийских, а из дедовых трав.

— Ну что, — улыбнулся Шаман. — Вовремя доехали. Большой дождь будет скоро.

Ефим зыркнул в окошко — там было чисто. Но видно было — поверил. Он вообще отнесся к деду серьезно. С первого его слова.

В Береславском немедленно проснулся ученый.

— А как вы получаете эту информацию? — уважительно спросил он Шамана.

— Обычно по радио, — на полном серьезе ответил тот и кивком показал на стоявший в тени древний транзистор «ВЭФ».

Смагина деликатно фыркнула. Док откровенно заржал. Но профессора это никак не задело. И вообще как можно задеть статую, которая просто-таки приросла к постаменту?

— А что за растение добавлено в напиток? — снова полюбопытствовал он.

— Листья индийского чая, — опять же честно ответил Шаман. Теперь уже заржал Береславский. А потом и все собравшиеся.

На самом деле теперь дед почти не шутил, потому что чайный лист был действительно лишь добавлением к сложному составу, из которого лично я знал мелиссу, женьшень, мяту, золотой корень, элеутерококк. А сколько их знал Шаман? Иногда мне казалось, что он вообще в тайге знает все. И не только в тайге, кстати.

После чаепития Шаман повел гостей еще к одной нашей достопримечательности — термальной грязи. Идти было недолго — минут пятнадцать. Тоже рядом с рекой. Это были две здоровенные разделенные невысокой скалой лужи, до краев наполненные черно-бурой густой бурлящей жижей. Бурлило, конечно, не от кипения, а от выходящих из-под земли нагретых газов.

— Мальчики — налево, девочка — направо, — объяснил Шаман. — Лежать по первому разу не более восьми-десяти минут. Потом — в реку. Вот вам, чтоб обтереться. — Он раздал предусмотрительно прихваченные полотенца. — В воду заходите спокойно, там ни ям, ни коряг.

Татьяна Валериановна сразу взяла полотенце и молча пошла за скалу. Это мне в ней очень нравится: она всегда торопится жить и боится пропустить что-то интересное.

Мы с Доком и Стасом тоже начали раздеваться.

Лишь Береславский явно не собирался снимать свои объемистые пиджак и штаны.

— Давай-ка, пацан, снимай все, — строго сказал ему Шаман.

Давненько, видно, г-на Береславского не называли пацаном…

Он смешно покрутил шеей и попытался отвертеться:

— Да у меня даже плавок нет.

— А где ты тут плавать собрался? — справедливо заметил дед.

В итоге профессор, хоть и нехотя, приступил к раздеванию — похоже, и ему как-то не по себе было спорить с дедом.

Еще через две минуты мы все были в луже в чем мать родила. Впрочем, даже вынимая из нее какую-либо часть тела, мы уже не рисковали нарушить правил приличия. Потому что были украшены ровным, почти черным, слоем теплой и довольно-таки вонючей грязи.

Лежать было, как обычно, — для меня-то это постоянная процедура: сначала — никак, а потом — все приятнее и приятнее. Даже дремота накатывала какая-то умиротворенная.

Однако уже очень скоро дед сначала крикнул Смагиной, чтоб она вылезала, а потом, когда та ответила, что уже ополоснулась, велел и нам бежать в реку.

— А я бы еще полежал, — теперь уже не хотел выходить Береславский. Он завалился у края лужи на спину, удобно пристроив затылок на мягкую траву. Пожалуй, только позой он отличался от блаженствующего гигантского хряка. Или гиппопотама с увиденной мной однажды ночью картины женщины-художницы.

С его высоко торчащего живота грязь плавно сползала вниз, в итоге живот у Береславского был двухцветный — черный внизу и весело-желтенький — сверху.

— Помрешь — належишься, — кратко объяснил ему дед. — Вставай давай.

Ефим, пыхтя и похрюкивая — ну, это я уже так, к слову, — вылез из «ванны» и неторопливо пошел за Стасом и Доком к реке.

И вот там его ждало ба-альшое разочарование! Мы как-то забыли сказать профессору, что температура в нашей реке никогда не поднимается выше четырнадцати градусов. А в луже-то было — плюс сорок!

— Ни за что! — заорал профессор, пощупав воду пяткой. — It is impossible! — От ужаса он даже перешел на иностранный язык.

— Посибол, посибол, — уверил его Шаман. — Или что, так обратно поедешь?

Береславский оглядел себя. Отчаяние светилось в его выпуклых карих глазах.

Все остальное тело было гораздо темнее. И пахло не розами.

— Тебе помочь? — участливо спросил Док.

— Как? — воздел руки кверху Ефим Аркадьевич.

— А вот так, — объяснил добрый доктор, дав профессору изрядного пинка. Тот шлепнулся в воду, как трактор с обрыва, и, стеная и фыркая, поплыл против течения.

Потом немного развернулся и, сверкая отмывшимся задом, направился к противоположному берегу, теперь уже напоминая не хряка, а безрогого лося.

Наша река никогда не была широкой, но я забеспокоился и собрался плыть за ним.

— Не боись, — осадил меня Шаман. — Он не хилее тебя будет. Только с пузом.

И точно.

Профессор доплыл до того берега и вернулся. Можно сказать, почти Белоснежкой.

Нет, нельзя сказать. Вряд ли Белоснежка была такой мохноногой. И мохногрудой…

— Вот ты какой, Док, — укорял его на обратном пути профессор. — А ведь клятву Гиппократа давал.

Док хитро посмеивался в усы.

— А ведь раньше ты был другой, Док, — продолжил нытье Береславский. — Раньше ты бы так со мной не поступил. До встречи с ней.

— С кем — с ней? — не понял Док.

— С козой, — объяснил рекламист. — Она взорвала твой мозг и изменила сознание.

— Ну, гад, — только и выдохнул Док.

— А что за коза? — поинтересовался я.

— Док расскажет, — перевел стрелку профессор. — Он по ним специалист.

Однако Док не только не рассказал, но даже показал Ефиму кулак. Я понял, что это у них глубоко личное, и отстал.

А потом все разделились. Стас с Доком и Татьяной Валериановной пошли гулять по деревне. А Шаман взял меня и Береславского и повел…

Вот этого я точно не ожидал.

Он привел чужака — пусть и моего друга — к родовому капищу.

Огромный камень и много маленьких камней. Большой сухой ствол с несколькими ветками, на которых — сотни белых и розовых тряпочек.

Это место точно не для туристов.

Но Шаман никогда и ничего не делает зря.

Мы постояли немного молча. Ефиму ничего не объясняли. Да он и так понял, с уважением отнесшись к чужой святости.

— Так ты думаешь, Ефим Аркадьич, что помогать слабым народам не надо? — спросил дед профессора.

А ведь не присутствовал при наших беседах!

— Помогают больным, — ответил тот. — Чтоб выздоровели.

— А разве мы не болеем? — спросил Шаман.

— Боюсь, что вы не болеете, — вздохнул Ефим. — Боюсь, что вы не соответствуете изменившемуся миру.

— Я тоже этого боюсь, — грустно согласился Шаман.

— Да ты что! — взвился я. Что же, вся моя деятельность никому не нужна? А как же идея с резервацией?

Как оказалось, про резервацию я сказал вслух.

Береславский задумался.

— Резервация как первый шаг, временный, годится. Чтобы просто не потерять этнос. А дальше все равно нужно перестраивать народ к новой жизни. Потому что перестроить мир под старую жизнь не удастся. Ну не захочет твоя Смагина прокуковать в избе всю молодость. Даже рядом с тобой.

— Значит, все-таки помощь? — уточнил Шаман.

— Больному — да, — согласился Ефим. — Если начнет поправляться — пусть пашет сам. Система должна быть самоподпитываемой. И устойчивой к внешним возмущениям.

— А если не начнет поправляться? — спросил я.

— Похоронить, — со вздохом ответил рекламист.

Потом мы еще долго говорили. Особо задели приведенные Береславским примеры «резерваций». Все — фактически из одного времени и даже одного географического места.

Один — нынешняя Палестина. Единственное в мире полугосударственное образование, уже три поколения живущее исключительно подаянием. Кормит — весь мир.

И в абсолютных цифрах, и на душу населения — куча бабок. И — минимум счастья. Даже не счастья, а элементарной жизненной защищенности.

Но и эта вялотекущая и безрадостная жизнедеятельность мгновенно прервется с прерыванием потока помощи.

Второй пример был с кибуцами. Тоже, по сути, резервация: уже не для попрошаек — все трудятся и зарабатывают сами, — но для тех, кто не готов в одиночку биться с окружающей действительностью. Сыты, обуты и дети образованны. Однако количество этих «неготовых» всегда постоянно и не превышает трех-пяти процентов от всего населения. Во все времена.

И третий пример — с самим государством Израиль.

Все начиналось как типичная резервация. Цель — сохранение этноса и его духовности. Сначала в бой пошли идеалисты: они отдавали идее все, часто включая и жизнь. И на этом этапе им требовалась материальная помощь извне.

Но когда задача сохранить — духовность, святыни, генофонд и даже язык (его пришлось реконструировать по священным книгам) — была выполнена, поставили следующую задачу — развить и приумножить.

— А ты считаешь сегодняшний Израиль навеки укоренившимся? — с сомнением спросил я. — При таком-то обилии врагов?

— Ну, больше полувека уже живут. Несмотря ни на что. Но вообще-то навеки или не навеки — уж точно определяют не люди, — улыбнулся профессор. — Просто люди должны делать все от них зависящее, чтобы навеки.

— В общем, начиная со второго варианта сценарий «резервирования» становится перспективным, — подытожил Береславский.

После, уже в избе, Шаман заставил Береславского еще разок обнажить свой немалый торс и даже уложил его на лежанку. Затем тщательно потер ему — повыше брюк, пониже лопаток — какой-то вонючей мазью и пару раз что-то там в спине торкнул. Профессор взвыл, а потом, прислушавшись к себе, разулыбался: то, что гнусно тянуло несколько лет, вдруг ушло бесследно.

— И больше не заболит? — счастливо спросил он.

— Заболит, конечно, — успокоил Шаман. — Ты ж не молодеешь. Пойдешь к хорошему мануальному терапевту. У тебя в поясничном отделе защемление. — Он говорил простыми словами, но я-то знал, что Шаман и с Доком способен пообщаться на одном языке. — И вот тебе еще, — протянул он рекламисту склянку из темного стекла.

— А это зачем?

— Общеукрепляющее, — объяснил дед. — По одной капле в чай. Неделю капаешь, неделю — нет. Три раза в день. Три цикла. Легко запомнить.

— И что будет?

— Надеюсь, что ничего, — усмехнулся Шаман. — А вот без этих капель — будет чего.

— Почему? — напрягся рекламист.

— Потому что не молодеешь, я же сказал. И на стуле целыми днями зад греешь. И на баб расходуешься не по возрасту.

Ефим почтительно и с некоторым смущением слушал Шамана. А потом, как мне показалось, вдруг с ужасом представил, как если бы его Наташка обладала такими же способностями. Спина бы у него, конечно, не болела. Но…

Уезжали — уже начало темнеть. На прощание Шаман удивил меня еще раз. Он подарил Ефиму амулет — маленький многоугольник из вылежанной в реке лиственницы. На нем непонятным образом был искусно выведен наш орнамент. Непонятным — потому что я сам пытался резать ножом вымоченную древесину. И топором — тоже бесполезно. Но как-то дед это делает. На то и Шаман.

Не просто подарил. А положил ему в нагрудный карман рубашки и велел всегда носить там. Ефим, что мне понравилось, отнесся ко всему серьезно. Без ухмылки. Уверен — будет амулет носить.

Все уже сели в «уазик», а меня задержал Шаман.

— Держись за него, — сказал он мне.

— А что, он уже почти главный чукча? — поинтересовался я. А чего? Пример с губернатором Чукотки уже был.

— Нет, — не принял шутки Шаман. — Он — орудие провидения.

Очень так понятно все объяснил…

— И за нее — тоже держись, — поцеловав меня, чего раньше не делал, добавил дед.

И улыбнулся.

Глава 35

Трасса Хабаровск — Владивосток, 10 августа

«Друзья» встречаются вновь

Покидая Хабаровск, Ефим испытывал двойственное чувство.

С одной стороны, реально надоело ждать машины: их приход железнодорожники задерживали уже дважды, а за время пробега народ привык к перемене мест.

С другой — Ефим понимал, что каждая следующая секунда будет для них все опаснее.

Приближался Владивосток, и как противоборствующие стороны захотят изъять героин — по дороге или в городе, с боем или без боя, — оставалось полнейшей загадкой.

Скрепов, правда, в Хабаровске проявился. Нашел Ефима сам и еще раз пообещал умертвить его самым жестоким способом, если тот сделает что-нибудь не так. При этом что такое «так», не объяснил.

Зато дал номер мобильного. Без радости дал, но Береславский был убедителен — а если потребуется помощь? Мало ли кто захочет попользоваться дорогостоящим порошком.

Кстати, про конкурентов Скрепов не сказал ничего. Только постращал на предмет предательства. Хотя знал, что Ефим о конкурентах — в курсе. Лично присутствовал при стрельбе на красноярском фуникулере.

Как ни странно, Ефима радовало наличие двух врагов сразу (если, конечно, такое в принципе может радовать). Если б враг был один, ему бы было тяжелее. А так оставалась надежда свести их лбами.

Вариант изъятия порошка на трассе — как самый опасный — он все же решил исключить. Это запросто могло быть со стрельбой.

Так что, когда представилась возможность прокатиться в сопровождении машин ГАИ, Ефим не стал от нее отказываться.

Он, конечно, помнил некоторые, в основном моральные, проблемы, сопряженные с таким конвоированием. Но уж пусть лучше выругается вслед хабаровчанин или приморец, чем пробежный народ окажется в глухой тайге на пустынной трассе под дулами автоматов.

А то, что плохие парни легко нажимают на спуск, Береславский уже убедился.

«Нет, все сделано правильно», — думал он, не выпуская из виду пульсирующие огоньки впереди идущей гаишной машины. Другой вопрос — поможет ли вся эта светомузыка при встрече с реальным врагом.

Оставалась еще пара поворотов — и конвой покинет город.

В принципе он всем понравился: и Береславскому, и Доку, и Смагиной. Что касается Самурая, для него Хабаровск и так был почти родным. Это он привел фольклорное название города: «две горы, три дыры» — довольно точное отображение местной топографии.

Если идти поперек, то так и будет: вверх-вниз, вверх-вниз. Если же идти вдоль, то получалось в основном в одном уровне, но очень красиво. Да и как не быть красиво, когда по городу течет Амур?

Гостей возили по широкой желто-зеленой реке на пароходике. Ефим, обожавший все плавающее, был счастлив.

Ветер сдул его бейсболку и унес, наверное, прямо в Китай. Но Ефиму не жалко — видно, кепку потянуло на родину.

Особо счастлива была Смагина. За Байкалом она вообще чувствовала постоянный душевный подъем — здесь ей нравилось несравнимо больше, чем в родной Центральной России.

А вот Самурай поначалу был все грустнее и грустнее.

Жили они в другой гостинице, по материальным соображениям. Ефим пытался поучаствовать в решении жилищного вопроса, но и тот и другая отказались, предпочитая полную независимость, пусть даже и в четырехместном номере каждый.

Самурай, решительный во всех остальных проблемах, здесь оказался стеснительным, как первоклассник.

Любит — не любит? Согласится ли жить в деревне? Сможет ли он соответствовать ее материальным и сексуальным запросам? И даже — не слишком ли он молод?

Ефим сначала пытался отвечать по факту. Что узнать, любит или нет, можно только спросив. А соответствует ли запросам, особенно сексуальным, можно, только попробовав. Ибо на словах такое выяснять трудно.

Про молодость — вообще не вопрос. Хуже, если бы имела место старость.

Но Самурай не унимался, одолевая старшего товарища своим любовным нытьем.

Короче, достал. И Ефим, уходя на дневные лекции, которые имели привычку плавно переходить в вечерние развлечения, ткнул ему в руки ключи от своего люкса. И дал краткую, но двусмысленную инструкцию — заходи и имей.

— А вдруг она не захочет? — испугался Самурай.

— Сделаешь себе харакири, — подсказал выход добрый Береславский.

Судя по всему, харакири не понадобилось. Потому что в последний день пребывания в Хабаровске, когда так славно смотались в родные Самураевы места, он уже не ныл и не стонал, а ходил под ручку со Смагиной, прямо как голубки, пусть даже и разновозрастные.

Вообще же Ефим не видел ничего страшного в том, что Смагина старше его друга. Каждому подвижнику и революционеру — а Самурай, несомненно, являлся подвижником и революционером — нужна не столько пламенная, сколько надежная подруга. Потому что пламенности в любом пассионарии и так достаточно, но после революционных потрясений почему-то всегда хочется борща.

Самурай считал подобные рассуждения циническими, однако, поскольку они были в пользу их союза с Татьяной Валериановной, милостиво выслушивал.

Сейчас Док снова сидел на переднем сиденье — уже второй раз со времени своего памятного улета в лобовое стекло в самом начале их совместного пути. А сзади ворковала парочка, и в зеркальце хорошо были видны их сплетенные пальцы рук.

Ефим хмыкнул, опять же цинически представив, что бы еще сейчас хотелось сплести его друзьям. Но теперь уж пусть выкручиваются сами — программа деловой жизни во Владике насыщенной не была.

А дорога действительно окончательно покинула Хабаровск и через некоторое время повернула круто на юг. Так и должно быть: Владивосток — город с суровым климатом только в представлении лиц, никогда не изучавших географию. А так — тот же Сочи, только на берегу океана, а не внутреннего водоема.

Подумал так Ефим о Черном море и тут же взял свои слова обратно. Да, конечно, теперь он большой дяденька и всякое повидал: и Средиземноморье, и все четыре океана. Но разве забыть тот телячий восторг, когда мальчишка, уткнув нос в оконное стекло, орал что есть мочи: «Мама, море!» А потом с трудом выдерживал томительные часы, пока поезд доползал до Севастополя.

Нет, Черное море — это святое. Оно — первое.

Трасса была на удивление хорошей, шли быстро. А может, соскучились по рулю и придорожному мельканию?

Но, когда первый экипаж решил остановиться, Ефим вообще еще не чувствовал усталости. Хотя против перекуса ничего не имел — аппетит-то он чувствовал всегда.

«Караван-сарай» был недавно построенным — современное двухэтажное зданьице: на первом — довольно большой ресторан, на втором — несколько номеров для уставших водителей.

Все вышли размяться, чтоб через пару минут дружно отправиться в кафе.

Самурай, улучив момент, подошел к Береславскому.

— Сколько мы здесь простоим? — спросил он.

— Вам хватит, — ухмыльнулся Ефим. Видимо, снова цинически, потому что ранимый нанайский юноша жалобно сморщился. — В случае чего подожду, — не обращая внимания на душевные муки чистого таежного существа, сказал Береславский. Он вполне одобрил идею Самурая как по сути, так и по материальному оформлению: несомненно, номера в придорожной гостиничке стоили в разы дешевле, чем во Владике. Значит, нужно действовать.

Народ не торопясь пообедал, потом в кайф покурил — шесть сотен километров хорошей дороги никак не могли считаться солидным препятствием. А может, просто не хотели быстро заканчивать? Ведь это был последний перегон их пробега.

Наевшись, накурившись и наговорившись, пошли к машинам.

Ефим предупредил, чтобы его не ждали, догонит в пути. Это, как правило, не поощрялось, но на последнем перегоне все можно.

А молодых влюбленных по-прежнему не было. Похоже — вошли во вкус. Но не подниматься же торопить?

И тут к Ефиму за столик подсел человек. Он сразу показался знакомым, однако Береславский, хоть и не жаловался никогда на память, вспомнить, где его видел, не смог.

Явно кавказец, явно видавший многое.

И точно то ли больной, то ли увечный.

Впрочем, впечатление некоей инвалидности сразу прошло, как только незнакомец начал говорить.

— Мне известно, что вы везете, — с места в карьер начал он.

Ефим ничего не ответил. Ему тоже известно. Ну и что?

Береславский уже понял, что этот приболевший товарищ представлял фирму, конкурирующую со Скреповым.

«Знакомый» незнакомец говорил негромко — только Ефиму слышно. И немного. Экономно, можно сказать. Но каждое слово шло в дело.

— Этот товар — мой, — четко и убедительно выговорил он.

Ефим опять ничего не сказал.

— Что молчишь? — неприятно улыбнулся его собеседник.

— Слушаю, — вежливо ответил Береславский.

— Я заберу его в городе, — сказал кавказец.

— Я не против, — сказал Ефим.

— Еще бы ты был против. — Вот же улыбочка у этого человека! Просто мороз по коже.

Но вот страх перед такими ребятами показывать нежелательно. Если, конечно, намеренно не демонстрируешь, для усыпления бдительности.

— Мне вообще-то заплатили, — сказал Береславский. Когда речь шла об оплате услуг, он чувствовал себя увереннее.

— За что? — спросил тот. — За доставку груза?

— За доставку машины, — аккуратно поправил Ефим. — Грузы — это по вашей части.

— Даже догадываюсь — кто, — сказал визави, и глаза его так сверкнули, что Ефиму действительно стало не по себе.

Хорошо, что он — Береславский, а не Скрепов. Хотя, с другой стороны, для таких ребят не имеет значения, в кого они всаживают пулю, если это действие кажется им целесообразным.

За столиком повисла пауза.

— Так к чему ты это сказал? — с угрозой произнес бандит. Надо было, несмотря на внушаемый собеседником страх, уже менять тональность беседы.

— Во-первых, «вы», — спокойно сказал Береславский. — Мы с вами, — интонацией выделил он, — коров вместе не пасли.

Вспышки гнева не последовало, и осмелевший Ефим продолжил:

— А во-вторых, я просто перегоняю машину. Ваши разборки меня не касаются. Но если вы хотите, чтобы я гнал ее и для ваших нужд, это будет стоить денег.

— Сколько? — усмехнулся чеченец, но уже с меньшей злобой — похоже, поворот ситуации в сторону бизнеса его тоже устраивал.

Оно и понятно — какой смелый ни будь, а с армией в одиночку не посражаешься. Поэтому в интересах обеих сторон не доводить дело до крайностей, оставаясь в рамках товарно-денежных отношений.

— Тридцать тысяч, — спокойно сказал профессор. Он, похоже, вошел во вкус опасной, но денежной работы наркоперевозчика.

— Рублей? — уточнил собеседник.

— Американских, — согласился Ефим.

— А это не хочешь? — переходя на шепот, сказал чеченец, потянулся через столик к профессору и, предварительно оглянувшись, отогнул полу легкой куртки. С внутренней стороны, закрепленная ремешком, висела зеленая ручная граната.

— А как же порошок? — теперь уже усмехнулся Береславский.

— С собой таких денег нет, — отрезал чеченец.

— Нету денег — люби веник, — равнодушно сказал рекламный профессор. И про себя отметил — слегка струхнув, — что если придется ему умирать от руки этого человека, то смерть вряд ли будет легкой.

Да, не глаза, а просто предмет оптического устрашения.

Действительно, страшно.

Но выхода все равно нет. Надо быть уперто-жадным, тогда во Владике, возможно, появится шанс.

— Есть одна тысяча, — пересилил себя моджахед. — Первый взнос. Остальное — в городе: мне твой клиент должен много.

— А заплатит? — усомнился Береславский.

Лицо собеседника исказилось гримасой.

— За все заплатит, — почти шепотом сказал горец. — И за деньги чужие. И за порошок. И за…

Фраза осталась незаконченной, но у рекламиста даже мысли не возникло выспрашивать дальше — он никогда не встречал настолько концентрированной ненависти.

Ефим для вида немного подумал. Опасные переговоры его уже очень утомили, а реально переданные деньги были хорошим поводом их прервать. Потом, все-таки тысяча баксов тоже на дороге не валяется.

— Ладно, — сказал Береславский, забирая тощий конверт. — Но в городе тогда все равно отдадите тридцать. В сумме — тридцать одна. Плюс то, что вы мне показали.

— Что? — Теперь абрек был просто удивлен. Без ярости.

Чего яриться на жадность человека, который все равно скоро умрет?

— Граната, — тихо уточнил профессор. — «РГД-5». Зачтем за бонус.

— Зачем она тебе?

— Меньше будет идей с нападением по дороге, — честно ответил Ефим.

— Ну ладно, — усмехнулся горец. — Знаешь хоть, как пользоваться?

— В Интернете прочту, — ответно улыбнулся Береславский. Ему и в самом деле полегчало — похоже, сегодня опасностей больше не предвидится.

Чеченец достал из кармана и развернул газету, незаметно вытащил из-под куртки гранату и под бумажным прикрытием передал ее Ефиму.

— Дай свой сотовый, — велел он.

Береславский продиктовал десять цифр.

— А ты — свой, — в ответ попросил он.

Тот, помедлив, тоже назвал цифры.

Ефим, не скрываясь, немедленно их набрал. Стандартный звонок запел в кармане абрека.

— Не доверяешь? — уже без злости ухмыльнулся тот.

— Проверяю, — тоже без эмоций ответил рекламный профессор.

На том и расстались.

Посидев еще пару минут и проконтролировав чеченца, садившегося в темный «Опель», он уже решил пойти звать увлекшуюся парочку, как к столику подошел Самурай.

— О чем договорились с красноярским стрелком? — спросил он.

«Так вот почему кавказец показался знакомым», — понял Ефим. И еще ему было приятно, что Самурай, как оказалось, присутствовал все время рядом. Прикрывал, значит.

— О любви и дружбе, — ответил Береславский. И добавил: — За деньги.

Больше на эту тему не говорили: Самурай считал, что, если бы было что сказать — Ефим бы сказал сам.

И вот — свершилось!

Все пять машин стояли у памятника на въезде в город. Экипаж первой машины спешно отвязывал от бампера веревку — их таки привезли во Владик на буксире: «раздатка», утомленная стилем езды и особенно победой в забайкальском прыжковом состязании, напрочь отказала за полсотни километров до конечной цели путешествия.

Отвязав, руками перекатили «Ниву» в голову колонны. Никто не возражал — парни заслужили это почетное право, лидируя конвой более семи тысяч километров.

Далее засверкали вспышки — не только в руках пробежников, но и подъехавших фоторепортеров. Местные киношники, не удовлетворившись заходившим солнцем, зажгли съемочные софиты.

Ефим хоть и устал слегка, но внимательно смотрел за происходившим. От его взора не ускользнул ни зеленый «Опель» с чеченцем, ни проехавшая пару раз мимо праворукая синяя «Тойота» со Скреповым.

Работодатели от него не отстанут. Это ясно.

Но все опасное будет завтра.

А сегодня он доехал до Владивостока.

Он — доехал. Всего-то два слова. Да и путь не слишком тернистый, не считая бандюков. Но как приятно это прочувствовать: когда мечтал, мечтал, а потом взял — и доехал.

Ефим подошел к Доку и Самураю, обнял их за плечи и развернул лицом к пробежному фотографу — как же без снимка на память? Женька сверкнул вспышкой, запечатлев момент.

Завтра — будет завтра. А сегодня — их день.

Глава 36

Владивосток, 12 августа, утро

Ценности фальшивые и настоящие

Проснулся Ефим Аркадьевич довольно поздно — спешить было некуда, все главные дела намечены на вечер. Раскрыл глаза и аж вздрогнул от удовольствия, еще с кровати узрев заоконный вид.

Гостиница «Владивосток», высокая белая башня, стояла почти на берегу океана. Ну точнее — залива, но при виде такой красоты Береславскому вовсе не обязательно было быть исчерпывающе точным.

Солнце скрывалось высоко за плотными тучами, но не черными, дождевыми, а белыми, мягко рассеивающими солнечный свет, превращающими его из ослепительно-желтого в мерцающий молочный. От такого освещения засеребрилась и выбелилась вся спокойная водная гладь, и у горизонта две стихии сливались, практически уже неотличимые.

Береславский было потянулся к кофру за фототехникой, но на полшаге остановился. Плечи сразу как-то сгорбились, голова поникла, а в разом посерьезневших глазах проявился возраст.

Это только киношные герои встречают смертельную опасность с энтузиазмом. Нормальные люди изо всех своих нормальных сил пытаются приключений избегать.

Профессор в этом плане был более чем нормальным человеком. А потому предстоящее не радовало.

Сегодняшний день ему придется даже не прожить, а пережить. Вернее, попробовать пережить. При этом никаких гарантий.

Ефим и раньше думал о предстоящей расплате за уничтоженный героин. Но не подолгу. И не всерьез.

Такая удобная страусиная политика: если можно сделать вид, что не замечаешь опасности, то она как будто и впрямь исчезает.

Тактика, впрочем, не очень и глупая. Как математик по образованию, Береславский любил анализировать ситуацию «в лимитах». То есть смотреть возможное состояние функции или процесса при крайних значениях переменных.

При подобном подходе страусиная тактика уже не казалась необоснованной. Ведь если конец каждого человека предрешен, а мы тем не менее живем и наслаждаемся этой — однозначно конечной — жизнью, то почему бы не жить и наслаждаться, если опасность грядет через две недели? Или даже через один день?

Разве есть разница — с точки зрения методологического подхода — между одним днем, двумя неделями и вечностью?

Однако когда понимаешь, что у тебя и дня не осталось, тут уж никакого веселья.

Впрочем, варианты типа самоповешения тоже в планы Ефима Аркадьевича никак не входили. Он предпочитал побарахтаться.

Береславский вздохнул, быстро оделся и, уже не оглядываясь на океанские виды — и даже не позавтракав! — пошел навстречу проблемам.

Владивосток встретил его влажным теплом, шумом, кривыми улочками с разбитой проезжей частью и тотальной победой японского автостроения над отечественным. Ефим, как обычно, попробовал зацепиться глазом за «Жигули» или «Москвич», и, как обычно, это закончилось неудачей. Даже дорожная милиция разъезжала на «праворуких» авто.

Не будь ситуация столь напряженной, он бы с удовольствием поразглядывал незнакомые иномарки: японцы строят для себя совсем не то, что на экспорт. Но сейчас другие мысли занимали его удрученное сознание.

Пунктом номер один в попытке отбиться от хозяев героина было посещение старого хорошего знакомого, Валеры Цибина, владельца небольшой цифровой типографии.

Скорее даже принт-шопа: здесь делали все, от маленьких тиражей визиток и листовок до значков, брелоков и именных футболок.

Они знали друг друга много лет. А этой весной Ефим лично помог Цибину приобрести бэушное оборудование — на новое тот пока денег не накопил. Зато по весьма сходным ценам, тоже у приятеля, только московского, который покупал как раз «новье» и торопился скорее сбыть старое.

В Ефимовом плане боевых действий то, что оборудование было старым, играло немаловажную роль.

А вот и хозяин. Уважительно — на пороге — пожал руку, провел в крошечный, недорого, но аккуратно отделанный кабинетик, предложил дорогого китайского чая — он и в Москве всех им угощал, большой любитель. Береславский не отказался, в его тонкую фарфоровую чашку бросили увесистый зеленый шарик. Прошло некоторое время и… комочек раскрылся, обнажив желто-красное нутро цветка.

— Такое в магазине не купишь, — гордо объяснял Цибин.

— А я вроде видел в Москве, — удивился Ефим.

— Похоже, но только внешне, — снисходительно объяснил хозяин. — «Жигули» ведь тоже похожи на автомобиль? — хитро сощурясь, спросил он у московского гостя.

— Похожи, — не стал спорить Береславский. Он еще не успел забыть того времени, когда для него — владельца одиннадцатилетнего «ушастого» «Запорожца» — новые «Жигули» были не просто автомобилем, а Автомобилем Мечты.

После китайских церемоний — шарик вежливости хозяина катился по коридору благочестия его гостя — перешли к делу.

— Мне тут доллары надо напечатать, — сообщил Ефим Цибину.

— Во как! — оценил широту замысла владелец принт-шопа. — И много?

— Миллион триста. Сотенными.

— Лет на пятнадцать, — подумав, предположил Цибин.

— Не-а, — несерьезно ответил профессор, отпивая глоток и впрямь ароматного чая. — Они не должны быть сильно похожи. Никакой микропечати, никаких вшитых лент и магнитных чернил. На обычной бумаге к тому же. Ничем не рискуешь. Хочешь — напиши на каждой «фальшивка». Только не особо крупно и зеленым цветом. Я дарить в полиэтиленовом мешке буду. Особо не разглядишь.

— Может, лучше на чем-нибудь поновее? — усомнился Цибин. — Все понатуральнее будет.

— А мне не надо натуральнее, — улыбнулся Ефим. А про себя подумал, что в новых копирах в чипах «зашит» запрет на копирование основных мировых валют. Встать может машинка. А в старых — нет.

Вслух же добавил:

— Да, их еще надо порезать и в пачки собрать. На резинках.

Цибин ненадолго задумался.

— Тут одной печати часа на три, — наконец принял решение хозяин. — Плюс рубка. Плюс пересчет и обвязка.

— Я тебя не тороплю, — сказал Береславский. — А вот образцы, — сказал он, выкладывая заранее приготовленные десять сотенных зеленых купюр.

— Их потом возвращать не надо? — ухмыльнулся Цибин.

— Как раз надо, — не принял юмора профессор. — Не надо — вот эти, — и он выложил еще конверт. — Здесь две тысячи.

— Ладно, сделаю, — встал с места хозяин. Работенка ему предстояла непростая с учетом некоторой отсталости его агрегата. И заняться он ею хотел самолично — по крайней мере два его сотрудника вышли из помещения вместе с Береславским, а на стеклянной входной двери повисла табличка «Закрыто».

Зачем заезжему профессору понадобилась такая куча фальшивок, Цибин спрашивать не стал — лишние знания и в самом деле лишь умножают печали.

«Так, одно дело сработали», — поставил мысленную галочку в мысленном же гроссбухе Береславский.

Теперь осталось самое главное.

Ресторанчик он подобрал еще вчера вечером, обойдя их с Самураем не менее полутора десятков. В итоге угадал вроде точно.

Прежде всего — заведение с банальным названием «Восток» было хоть и маленькое, но имело два разных входа с двух улочек. С одной — вроде как парадный. С другой — через служебный коридор, но тоже всегда открытый, — это Самурай выяснил у мальчишки-официанта, как две капли воды похожего на него самого.

Впрочем, последнее обстоятельство, возможно, было связано с европейским восприятием Береславского, для которого все азиаты при первой встрече казались на одно лицо.

Облюбованный заговорщиками отдельный кабинетик был невелик, метров шесть квадратных, зато закрывался дверью с ключом и не имел окон. Столик предусматривался всего на двоих, но официант обещал поставить третий стул.

Еще в кабинетике была кровать — романтическое все же место, однако в планах Береславского она не должна была играть никакой значащей роли.

Тут Ефим представил на этой кровати свое большое и теплое, но неоднократно простреленное тело. Недолго же оно в этом случае будет теплым.

Картинка никоим образом не понравилась.

Береславский поморщился, сплюнул и заставил себя думать дальше, не отвлекаясь от первоначального сценария.

Последняя деталь, в каком-то смысле определившая выбор профессора: ресторанчик был корейский. А значит, раскосая физиономия Самурая не должна вызвать ни лишнего любопытства, ни сильно отобразиться в чьей-нибудь памяти.

Теперь нужно организовать прибытие всех действующих лиц. И отбытие не всех, если все пойдет по плану.

Много времени это у Ефима не заняло: большинство деталей было продумано во время бессонной ночи в поезде. Потом были только уточнения первоначального плана.

Ефим присел на скамейку в маленьком садике и, уняв бьющееся сердце, набрал номер мобильного Скрепера.

Тот ответил немедленно.

— Алло, — густым недовольным голосом сказала трубка.

— Это я, — не называясь, сказал Береславский.

Виктор узнал сразу.

— Сегодня завершаем сделку, — взял быка за рога Ефим. — Жду вас в 18.30 у ресторана «Восток». — И он назвал адрес заведения, причем с маленького проулка, на который выходил «полуслужебный» вход. — Если хотите, встречу вас на площади, — добавил Береславский, желавший максимально контролировать ситуацию. Площадь была в двухстах метрах дальше.

— Хочу, — легко согласился Скрепов. — В 18.25 буду.

— Отлично, — не выказывая никаких чувств, завершил беседу Ефим.

Оказалось — не завершил.

— Если что не так, ты — покойник, — теперь завершал беседу бандит.

— Я уже умер от страха, — неожиданно разозлился профессор. Похоже, драка началась — по крайней мере пальцы у профессора трястись перестали.

— Поговорим при встрече, — нейтрально вырулил Скрепер и дал отбой.

Теперь предстоял звонок Али.

— Да, — кратко бросил чеченец.

— Это я, — уже трафаретно представился Береславский.

— Откуда знаешь номер? — бесцветно спросил моджахед.

— В справочном дали, — устало ответил Ефим. «Совсем, что ли, больной? Сам же продиктовал, в кафе на трассе», — подумал Береславский.

— Хорошее справочное, — одобрил Али, действительно сначала подзабывший этот момент.

— Я готов вернуть долг, — не стал крутить Береславский. — Завтра нас уже не будет.

— Похвально, — ухмыльнулся собеседник. Правда, непонятно, что ему больше понравилось: то, что Ефим был готов вернуть долг или что его завтра уже не будет.

Впрочем, по планам чеченца, вероятно, его и сегодня может не быть — Али наверняка не расположен оставлять свидетелей.

— В семь часов ровно я жду вас в корейском ресторане, — профессор продиктовал адрес, но теперь со стороны главного входа. — Называется — «Восток».

— Давай в восемь, — потребовал Али.

— Невозможно, я уже заказал кабинет на семь. В восемь у них другие посетители.

— А я сказал — в восемь. И в другом месте.

— Послушай, ты! — намеренно вошел в откровенное хамство Береславский. — Я свое дело сделал. Хочешь — оплати мои услуги и забирай товар. Не хочешь — не оплачивай и не забирай.

И повесил трубку.

Расчет был обоюдоострый. Но менять место встречи уже невозможно, иначе срывался весь план.

Конечно, это было еще не смертельно, но уже близко к тому. Потому что если бы хитроумные приготовления профессора не увенчались успехом, то оставалось бы надеяться только на ловкость рук Самурая. И на то, что у конкурирующих бандюков не осталось достаточного количества бойцов.

Потому что, как известно, против лома нет приема.

Единственный приемлемый вариант — вывести из игры обоих главных противников одновременно. На этом и были построены все расчеты.

Али перезвонил через минуту. Правда, эти шестьдесят секунд тянулись для нервного Береславского довольно долго.

— Не кипятись, уважаемый. — Голос чеченца был совершенно спокоен. — В семь буду. Встретишь?

— Внутри у гардероба, — согласился Ефим, тщетно пытаясь унять нервную дрожь.

— Да не трясись, — верно все понял Али. — Завтра ты уже вольная птица.

«Трусоват я все-таки», — самокритично подумал Береславский. Но для дела его угаданный испуг был только на пользу — горцы не могут принимать всерьез трусливых соперников.

Вслух же вежливо попрощался и теперь уже окончательно дал отбой.

Потом перезвонил Самураю, сказал, что пока все — по плану. Встречаться они до вечера не предполагали: оставалась вероятность, что Али или Скрепов попытаются все же за Береславским проследить. Так что увидят они друг друга только в ресторане.

Теперь оставалось позвонить Цибину и спросить, как дела. Здесь проблем не оказалось: дела у Цибина шли хорошо, через три часа приглашал забирать товар.

Значит, надо было убить три часа.

Ефим мысленно перебрал варианты.

Пообедать — ему сейчас кусок в горло не лез. Да и трехчасовой обед — даже для любящего это дело профессора было многовато.

Можно еще просто погулять по городу.

В другой раз Ефим так бы и поступил — он любил этот город всеми фибрами души, искренне и совершенно бескорыстно. Да и как его не любить, когда с каждого пригорка — а здесь из них весь Владик состоит, — в какую сторону ни смотри, везде открывается море. Любимое Береславским море. И любимые Береславским корабли: от красно-ржавых пузатых работяг-сухогрузов до серых стройных, поджарых ракетных фрегатов.

Нет, если ставить городам отметки, то Владик непременно удостоился бы отличной. По крайней мере, если бы экзамен принимал рекламный профессор.

Но сегодня гулять по городу явно не хотелось. Голова была занята не тем, да и сильно уставать Ефим опасался: его и без того не выдающиеся физические кондиции к вечеру могли понадобиться по гораздо более важному поводу.

Он повертел головой вокруг себя в поисках кинотеатра: и отвлечется, и не устанет. Но буквально через дом обнаружил художественный музей.

Решение принял мгновенно. Кстати, будет чем похвастаться перед Птицыным, надо только пару-тройку фамилий запомнить.

Обязательно похвастается. Если переживет этот вечер, устало подумал Береславский. И неторопливо прошествовал ко входу в культурное заведение.

А ведь понравилось!

Ефим неспешно бродил по почти пустым залам — они бы были абсолютно пустыми, если бы не бабульки-смотрительницы: все какие-то одинаковые, седенькие, в очочках и бескорыстно радующиеся редким посетителям.

Ефим с удовольствием общался с бабульками и изредка останавливался около полотен, порекомендованных ими или чем-то задержавших его собственный взгляд. Например, у старой картины с изображением строительства Петербурга.

Художник работал либо с натуры, либо по натурным эскизам — фотографией тогда и не пахло. Поэтому полотно было ценно не только художественным отображением действительности, но и самим фактом этого отображения.

К тому же Ефим вдруг вспомнил рассказ их арт-директора о том, что старые мастера для изображения голубого неба вообще не использовали синей краски. Обходились белой и черной — голубой оттенок получался как бы в контексте. Это еще тогда его заинтересовало: ему вообще нравились нестандартные решения, а также любые победы, одержанные в ситуации ресурсного дефицита.

Он долго вглядывался в небо над еще не обустроенной Невой и пришел к выводу, что арт-директор прав: при прямом разглядывании оно было серо-белым. При общем же взгляде на полотно — серо-голубым.

Перед очередным залом — их в музее оказалось все-таки немало — услышал чьи-то громкие голоса. Первым делом испугался: его мог выследить любой из двух бандитов-кредиторов.

Но уже через мгновение понял, что голоса детские. А еще через несколько секунд зазвучали рояль, скрипка и пара духовых — но не медных — инструментов.

Ефим заглянул в большой зал.

По стенам здесь тоже были развешаны полотна, но яркие, светлые, буквально кричащие об оптимизме и юном возрасте их создателей.

Середину зала занимали обычные стулья. Первые ряды были заняты полностью взрослыми — преимущественно женщинами средних лет — и детьми. Сзади свободных мест было достаточно.

На импровизированной крошечной сцене — на самом деле просто отгороженном куске паркетного пола — стоял рояль, за которым сидела маленькая, довольно экзальтированная пианистка, которая музицировала, подчеркивая синкопы нервными движениями всего тела. Рядом с ней стояли две девочки — со скрипкой и флейтой — и совсем мелкий пацанчик с какой-то дудочкой, название которой малообразованный в музыкальном плане профессор не знал.

— Посидите, пожалуйста, если есть время, — зашептала подошедшая к нему очередная старушка-смотрительница. — Деткам так нужны зрители, а то все одни мамаши.

Время у Береславского было. Он присел на стул.

— Спасибо большое, — прошептала старушка.

— А что это такое? — тоже шепотом спросил Ефим.

— Подарочный ежегодный концерт.

— Подарочный? — не понял профессор.

— Да. Музыкальная школа дарит художественной. А потом художественная разместит экспозицию в музыкальной. Для них это очень важно.

— Понял, — сказал Береславский. Все это показалось ему очень симпатичным.

Он откинулся на спинку стула, с удовольствием разглядывая юных сменяющих друг друга музыкантов и слушая то, что они извлекали из своих разнообразных инструментов.

Ему было хорошо.

Он даже глаза прикрыл. И видел своими закрытыми глазами картины, в которых не было места ни Скреперу, ни Али, ни копотно сгорающему героину, за который небось уже народу вдоволь померло и еще неизвестно сколько помрет.

Однако концерт, как и все хорошее, в какой-то момент закончился. Ефим честно и от души похлопал юным артистам, когда те, смущаясь, выходили на поклон.

— Еще приходите, — искренне пригласила его благодарная старушка. — Им так не хватает людей в зале. И аплодисментов.

— Приду, — пообещал Береславский. Если вечером не пристрелят.

Но об этом он бабульке не сказал.

Выйдя на улицу, Ефим обнаружил, что прошло два с половиной часа из трех, отведенных ему Цибиным.

Он позвонил Валере.

— Ваши визитки готовы, — ответил тот.

«Вот же конспиратор!» — ухмыльнулся Ефим.

Визитки!

А что, в некотором смысле баксы и есть визитки. Даже фальшивые баксы, уж они-то точно рассказывают о предъявителе не меньше, чем настоящие.

По дороге он купил огромный мешок из толстого мутного двойного полиэтилена и большую клетчатую сумку наподобие тех, что используют «челноки» и рыночные торговцы.

Все это Ефим приобрел на одном из китайских рыночков — это гарантировало, что если даже по сумке выйдут на продавцов, те не смогут опознать покупателей. Ведь для них круглоглазые — как для нас китайцы: немножко смешные и абсолютно неидентифицируемые.

«Впрочем, — невесело размышлял Береславский, — в китайцах, возможно, разбираться научимся». Когда их вокруг будет больше, чем круглоглазых. А к тому и идет. Причем безо всяких военных захватов. Береславский бы даже сказал — совершенно мирными захватами. Можно сказать, объятиями. Например, супружескими.

И речь не только о фиктивных браках — это полбеды. А о браках вполне настоящих, засвидетельствованных как печатями, так и недвусмысленным скрипом двуспальной кровати, а также тем, что после этого получается.

А что? В основном они ребята хорошие: непьющие, не бьющие жен, любящие детей. Так, может, оно и к лучшему?

В историческом плане — черт его знает.

Но вот не хочется Береславскому жить в Китае — и все тут. Хочется в России.

Наверное, все-таки он скрытый русский националист. Или в крайнем случае латентный российский.

Да, не доверял Береславский в стратегическом плане своим восточным соседям. Но сейчас эти мысли текли как-то вяловато, а перед глазами возникал то образ здоровенного и злющего Скрепера, то худющего и вовсе не злого моджахеда — он же не из злости убьет, а по религиозной целесообразности.

Короче, два сапога пара. И с этой парой ему сегодня вечером предстоит разбираться.

Да какое там вечером — уже через пару часов.

Сердце опять заколотилось сильнее. Береславский даже забеспокоился: не принять ли какого-нибудь корвалола? Но отказался от этой идеи — ему только искусственного замедлителя реакций не хватает. Все остальные неприятности уже присутствуют…

Глава 37

Владивосток, 12 августа, день

Баксы, граната и чай с травами

От Валеры он вышел с сильно потяжелевшей сумкой. Посмотрел на часы. Пора было действовать.

Он остановил попутку — маленький «Ниссан» выпуска конца 90-х, разумеется, праворульный.

И ведь знает про эту особенность владивостокских машин, а все время рвется к правому пассажирскому месту, которое, естественно, оказывается водительским.

— Из России, что ли? — определил его водитель. Идя на дело, не следует производить действий, по которым тебя запомнят и опознают.

— А здесь не Россия, что ли? — даже огрызнулся профессор.

— Уже и не знаю, — честно ответил бомбила. Но тут правое колесо «Ниссана» ухнуло в здоровую яму. Амортизатор отработал ее лишь частично, зато обитатели авто дружно заржали: все-таки Россия.

И опять Ефим про себя отметил, что уж лучше так — пусть с ямами, но свое.

Хотя свое и без ям еще лучше…

Вышел из машины за два квартала до ресторана, прошел совсем уж какими-то задворками, тщательно исследованными еще вчера вечером, и вошел в «Восток» со стороны проулка. В полутьме коридора его ждал Самурай — сегодня он по взаимной договоренности с парнем-официантом помогал тому по службе.

Об этом тоже договорились заранее: предприятие было семейное, решение принималось быстро. Парень — племянник хозяина — отрекомендовал Самурая, и вопрос был решен без каких-либо формальностей, в том числе санитарных.

Объяснили просто (не хозяину, а племяннику): встреча важная, хотим, чтоб присутствовали только свои, порядок гарантируем. И еще гарантировали племяннику триста баксов. Такой расклад его вполне устроил.

Самурай принял сумку с фальшивками и куда-то ее отнес. На этом его роль пока заканчивалась.

Ефим посмотрел на часы: пора была идти встречать Скрепера.

Он ни на миг не сомневался, что опытный бандит пришел задолго до назначенного времени. Не исключено, что и вокруг уже обошел, и второй выход заметил. Сценарию это не мешало.

Что касается Али, то Береславский надеялся, что его плачевное физическое состояние сделает чеченца менее осторожным. К тому же он очень рассчитывал, что старый боец недооценит толстого очкастого профессора.

Но начинать все равно нужно со Скрепова.

Ефим вздохнул и заставил себя выйти на улицу.

Скрепера на площади не оказалось. Ни в 25 минут седьмого, ни без 25 минут семь. Ефим нервно крутил головой, пытаясь вычислить своего «работодателя», но тот как в воду канул.

«Уж не случилось ли с ним что-нибудь?» — подумал Береславский. Потом вспомнил, что это фраза из анекдота, в котором киллер долго дожидался свою жертву. Это почему-то слегка расслабило профессора. Он даже улыбнулся.

— Чего веселимся? — услышал Ефим, и сильная рука Скрепова небрежно прошлась по профессорским бокам. «Левая», — с удовлетворением успел подумать Береславский. Правая же длань авторитетного бизнесмена недвижно покоилась на перевязи — слава Аллаху, чеченец на фуникулере не совсем промазал.

— Чего у тебя во внутреннем кармане? — не слишком встревоженно спросил Скрепер. — Бутылка или банка?

— Давайте все-таки на «вы». Так мне привычнее, — не отвечая на вопрос, запустил «пулю» Ефим.

На самом деле ему как угодно было привычно: и литературно, и не литературно, и даже так, что весьма продвинутые в деле мата люди удивлялись — детство рекламного профессора прошло в таком месте, где «феня» была явлением естественным.

— Давайте на «вы», — неожиданно легко согласился Скрепер. — Профессор, — ехидно добавил он.

Пусть будет «профессор». Пусть даже будет «интеллигент вонючий». Пусть будет как угодно, лишь бы в нужный момент Скрепер был ошеломлен несовпадением между своим представлением о человеке и его поведением.

— Так что в кармане? Пивко? — Скрепов явно ничего не забывал.

— Нет, атомная бомба, — ответил Береславский.

— Профессор, вы грубиян. — Что-то он был сегодня непривычно веселый. — Где тут ваш кабак?

— Уже пришли. — Они и в самом деле были перед входом.

— А почему не в главный подъезд? — поинтересовался осторожный бандит.

— Пошли в главный, — вздохнул Береславский. — Сколько здесь бывал, всегда заходил с этого входа.

— Ну, не будем нарушать традицию, — ухмыльнулся Скрепер.

У него и в самом деле было неплохое настроение. Он нисколько не сомневался, что профессор собирается сдать ему порошок. Ну не студентам же он будет его впаривать? А значит, благосостояние Скрепова еще раз серьезно увеличится — куда сбыть груз, он уже предварительно договорился.

Еще через пару минут они были в кабинете. Правда, прежде чем в него войти, «авторитетный» бизнесмен пропустил вперед Ефима, неделикатно ткнув ему в позвоночник чем-то твердым и — Береславский не сомневался — смертоносным.

— Это «наган», — подтвердил Скрепов его догадку. — Так что без глупостей.

Ефим и не собирался делать глупости.

— А зачем третий стул? — сразу насторожившись, спросил Скрепов.

— Потому что нас будет трое.

— С какой стати? Киллера, что ли, позвал?

— Если б киллера, он бы вас у входа встретил, — резонно заметил профессор.

— Так в чем дело? — Ответ удовлетворил Скрепера лишь отчасти.

— Послушайте, — как можно мягче сказал Береславский, — через полчаса все закончится. Все свое получат, а я получу свободу. Вы можете потерпеть полчаса?

— Я-то смогу. — Веселья в его голосе уже не было. — А вот ты вряд ли. — В его левой руке снова появился здоровенный «наган», до этого уже спрятанный в карман.

— Кончай истерить, — совершенно спокойно сказал Ефим. Он и в самом деле перестал трястись. — Тебе нужны деньги. Мне — жизнь. Причем либо оба получим свое, либо — никто.

— Почему это? — Скрепер никак не мог поверить, что у профессора, этого вонючего интеллигента, может быть какая-то своя игра.

— Потому что, во-первых, порошок продан. Продан дорого. И я собираюсь отдать тебе бабки за вычетом моих комиссионных.

Ошарашенный Скрепер секунду помолчал, потом спросил:

— А во-вторых?

— Во-вторых, я смогу спать спокойно, только если ты договоришься с чеченом.

— С кем, с кем? — Теперь он окончательно был выведен из равновесия.

— С тем, с которым вы в Красноярске воевали. Если честно, он мне тоже за доставку заплатил.

— Что-о? — На секунду собеседник потерял дар речи.

— Уже сделано, — сказал Береславский. — Теперь нужно разрулить всю эту хрень.

В кабинетике повисла тяжелая пауза. Ефим спинным мозгом прочувствовал простое и ясное желание «партнера» по переговорам — убить его на месте. И тем же спинным мозгом ощущал, что его «партнер» этого не сделает. Раз сдержался в первый момент.

— Ты точно ох…л, профессор. — Скрепов больше не пытался его пугать. Он пытался его вразумить, понимая, что столкнулся с чем-то, не осязаемым его мозгом. — Этот ублюдок стрелять начнет раньше, чем думать.

— Я его на улице встречу. И договорюсь, чтобы он этого не делал. Он не прочь тебя грохнуть, но джихад важнее. А это штука дорогая, без денег не делается.

— Б…ь, тебя бы грохнуть! — совершенно искренне вырвалось у Скрепера.

— Сейчас нельзя, — уверенно сказал ему Береславский. — А потом, надеюсь, уже не будет нужно. На том и расчет.

Береславский внимательно смотрел на Скрепова и видел, что тот начал успокаиваться. Теперь хорошо бы так же бескровно обработать чеченца. Ефим прекрасно понимал, что их с Самураем и Доком жизни будут спасены, только если нейтрализовать обе враждебных стороны. И — необходимое условие — одномоментно.

— Где деньги-то? — уже почти спокойно спросил бандит.

— Если договоримся, будут здесь, в кабинете.

— Значит, неподалеку, — сделал несложный вывод Скрепов. — Слушай, если ты такой умный, почему нам их не поделить? Без «чеха»?

— Потому что я потом проживу недолго, — усмехнулся Береславский. — Либо тебе захочется вторую половину, либо он меня найдет. Я ж фигура публичная.

Немного поразмышляв, Скрепер смирился:

— И что теперь дальше будет происходить?

Ефим посмотрел на часы:

— Пойду чеченца встречать. Учти: если выйдешь из кабинета — мне просигналят, — я просто уйду, и возитесь сами. (Ефим употребил другой глагол, характеризующий будущие отношения бандита и моджахеда.)

— А он войдет и пальнет?

— Пошли по второму заходу, — утомленно сказал Ефим. Он и в самом деле начал уставать от жуткого напряжения. — Надо бы было — подставил бы тебя сразу. А так — специально вас разделил, во времени и пространстве. Ты же видел.

— Видел, — нехотя согласился Скрепов. Он уже понимал, что особого выбора, если хочет увидеть деньги, ему не предоставлено. Но последнее слово оставил за собой: — Если что — первая пуля твоя.

— Достал уже, — разозлился Береславский. — Первая пуля, вторая пуля. Никому шума не надо. Деньги раздал, свое забрал — и по домам.

Он вышел из кабинета и направился к двери. У коридора хватило сил подмигнуть встревоженному Самураю. Тот весьма профессионально смотрелся в белом официантском фартуке.

Очень вовремя вышел — к дверям «Востока» с парадной стороны уже подходил Али.

«Ну, Господи спаси», — взмолился бывший атеист Береславский и поздоровался:

— Привет, Али!

Тот не ответил, пристально рассматривая Ефима.

— Что не так? — мягко спросил Ефим.

— Машина выезжала со стоянки. На три часа. Куда?

— Откуда я знаю? — равнодушно ответил Береславский. — И какая разница?

— Как — какая разница? — взвился чеченец. — Ты отвечаешь за груз!

Ефим устало вздохнул.

— Слушай, с тобой можно говорить откровенно? — спокойно спросил он.

— Только откровенно и можно, — усмехнулся тот. Чеченец, похоже, чувствовал себя отвратительно — желтый весь, — но руку из кармана не вынимал.

— А палить, не дослушав, не начнешь?

— Сначала дослушаю, — согласился Али.

— Давай по пунктам, — предложил Ефим.

— Давай.

— Порошка в «Ниве» нет.

— Как? — чуть не заорал тот.

— Ты обещал не стрелять до конца разговора, — напомнил Береславский. Момент был нервный, но Али, стиснув зубы, сдержался. — Порошок продан, и продан дорого — за миллион триста тысяч.

— Где деньги? — прошептал моджахед.

— Деньги целы и будут переданы тебе. За вычетом моих комиссионных.

— Собака, — еле слышно произнес Али. — Забирай свое, отдавай остальное.

— Есть еще один момент.

— Какой? — Его лицо, не изменив цвета, стало совсем неподвижным. Точно окаменевший пергамент.

— Твой враг из Красноярска, — сказал Ефим.

— При чем здесь он? — не понял чеченец, но опять без нервного срыва, которого так опасался Береславский.

— Он дал мне машину и заплатил за трафик. Еще в Москве. Я же тебе говорил. В кафе.

— Но мы договорились, что теперь я главный заказчик. Разве не так?

— Так, — подтвердил Ефим. — Но жизнь идет, ситуация меняется.

— Ты что, бессмертным стал? — ощерился горец.

— Наоборот, — объяснил Ефим. — Я как раз здесь в самой большой опасности. Либо ты меня убьешь, либо он. А я жить хочу.

— И что предлагаешь? — Али, к счастью, оказался намного хладнокровнее, чем Ефим предполагал. Сохранится ли это хладнокровие, когда он увидит убийцу своего сына?

— Я предлагаю передать вам деньги, забрать свои копейки и уйти. Причем вы должны уйти оба живые.

— Тебя-то что это волнует?

— Если вы вдвоем договоритесь — и договоритесь без пальбы, — я останусь живой. Деньги у вас, я — замазан в доставке, зачем я вам буду нужен без денег и замазанный? Это — мое спасение. Логично?

— А если он пальнет, когда я войду?

— Не пальнет, — твердо сказал Береславский. — Мы с ним подольше, чем с тобой, беседовали. К тому же у него к тебе — кроме денег — предъяв нет.

«Зря я это сказал, — запоздало подумал Береславский. — У Али точно имеется одна не денежная предъява. Вполне может сорваться».

Но чеченец не сорвался.

— То есть все либо в деньгах, либо в гробах? — недобро улыбнулся он.

— Отменно сформулировано, — подтвердил профессор. — Кстати, вторую половину, может, тоже сможешь изъять. Но потом. Без меня.

Али задумался.

— Ладно, — наконец произнес он. На данном этапе он не видел других вариантов.

Неужели все сложилось как надо? Ефиму даже поверить в это было непросто. И он на всякий случай еще раз спросил:

— А ты-то сможешь в него не выстрелить, когда увидишь?

— Попробую, — снова улыбнулся Али.

«Какая же у него неприятная улыбка!»

— Попробуй, это важно, — согласился Береславский. И достал из внутреннего кармана то, что Скрепов счел пивной банкой.

Али узнал ее сразу — сам же и дал.

Ефим сжал гранату правой рукой, левой — разогнул усы и, дернув кольцо, выдернул чеку. Отдал ее Али.

Тот спокойно взял кольцо с проволочками и положил в карман.

Теперь жало ударника отделял от капсюля только сжатый ладонью Береславского спусковой рычаг. Расслабься рука — пружина бросит вперед ударник, загорится пиросостав замедлителя — и, очень скоро, взрыв.

— Твоя страховка? — то ли спросил, то ли просто сказал горец.

— Ага, — подтвердил Береславский. — Либо все в деньгах, либо все в гробах.

Они подошли к кабинетику, и, казалось бы, успокоившееся сердце Ефима снова заколотилось. Теперь на него будут смотреть уже два ствола. Плюс еще одна неприятная штука. Он на миг представил себе, как эта зеленая дрянь выскальзывает из его вспотевшей ладони…

Сколько им останется жить после этого — три, четыре секунды?

Ефим зашел внутрь первым.

— Он не выстрелит, — с порога сказал посеревшему Скреперу. — И ты воздержись, пожалуйста.

Затем пропустил чеченца. Тот сел напротив Скрепова, сверля своего врага ненавидящим взглядом. У обоих — рука в кармане.

— Пожалуйста, спокойнее, господа, — еще раз мягко напомнил Береславский. — Мы же все в одной лодке. Руки на стол, пожалуйста.

Соперники не двинулись.

Тогда Ефим положил на стол свою руку. С гранатой «РГД-5».

— Чека у Али, — бесцветно сказал он. — Руки на стол, пожалуйста.

Теперь на столе было аж четыре руки: одна, мощная, — Скрепера, две худые и желтые — Али, и потная, подрагивающая — профессорская.

— Ее бы в стакан, — посоветовал опытный Али. — Не приведи Аллах, выскользнет.

— Не выскользнет, — заверил Ефим и убрал руку со стола.

— Что дальше? — спросил Скрепер. Про себя он решил, что чем бы сегодняшний дележ ни кончился, профессора он завалит. Никогда в жизни ему не было так паскудно, даже в тюрьме у Гнедышева. За это и завалить-то мало, надо что-то дополнительное придумать. Но это — потом. Сейчас задача другая: выжить и деньги получить.

— Дальше нам принесут деньги, — объяснил Ефим. — Я возьму три пачки и уйду. Если вы не возражаете.

— С-сука, — свистящим шепотом прокомментировал Скрепов.

— Неплохо придумано, — наоборот, одобрил идею Али.

— Вместе надо уходить, — сказал Скрепер. — С тобой и с гранатой. Там садимся в тачку. По одному выходим с лавэ. В центре города, чтоб без стрельб.

— Можно и так, — согласился Береславский. — Если Али не возражает.

Али не возражал.

Ефим с разрешения присутствующих нажал левой рукой на кнопку вызова официанта.

Самурай появился через минуту, внешне совершенно невозмутимый.

— Что закажете? — спросил он и профессионально склонился с блокнотиком над столом.

— Я думаю, есть не будем, только пить? — спросил Ефим у собравшихся.

Молчание было ответом.

— Тогда мне черный чай с лимоном. А вам? — еще раз спросил он у своих «друзей».

— Зеленый, — односложно ответил Али.

— Кофе, — потребовал Скрепов, тоже возжелавший хоть какого-нибудь допинга: сидеть напротив Али с его наверняка заряженным «стечкиным» было непросто.

Да тут еще этот очкастый придурок с гранатой на боевом взводе. Бандит отлично представлял себе скрытую в ней мощь: 300-граммовая темно-зеленая «банка» легко покроет смертельными осколками не то что крошечный ресторанный кабинет, но без малого тридцать соток. Главное, чтоб профессор от страха не разжал свои жирные мокрые пальцы.

«Официант» уже собирался уходить, как его окликнул Береславский:

— Да, еще одна вещь, милейший! (Даже тут ввернул Самураю «милейшего», сам себе поразился Ефим.)

— Да-да, конечно, — сразу обернулся тот, опять профессионально выставив блокнот.

— Принесите мою сумку, пожалуйста. Я оставил ее гардеробщику.

— Непременно, — угадав контекст, отозвался тот.

— Деньги сейчас будут, — устало объяснил профессор, после того как дверь закрылась.

Чай и кофе принесли быстро. Ефим сразу залпом выпил свой, через мгновение к нему присоединились оба «сотрапезника» — пить, как оказалось, после всех треволнений хотелось всем.

Еще через минуту в кабинете появилась и объемистая клетчатая сумка, закрытая на «молнию».

— Дверь закрой, — попросил он Али, когда «официант» вышел. Тот привстал и закрыл дверь на щеколду. Теперь — упади граната на пол — точно никто не выскочит. Этого и добивался Береславский, чтобы убрать соблазны.

Ефим нагнулся и одной рукой расстегнул сумищу.

— Помочь? — заботливо спросил Скрепер, не в силах забыть о том, что держала вторая профессорская рука.

— Спасибо, не надо, — вежливо ответил Береславский.

Он неловко высвободил концы здоровенного полиэтиленового пакета, запрятанного в сумку. Сразу было видно, что пакет был доверху заполнен пачками, похожими на банкнотные.

Ефим достал три верхние и кинул на стол.

— Там сто тридцать три пачки, — сказал он. — Я лично пересчитывал. Без этих трех — сто тридцать.

Это было правдой, и «партнеры» в это поверили.

— Три пачки — мои, — напомнил он чеченцу. — Ты обещал.

Тот молча кивнул.

— Из твоей половины, — хрипло сказал Скрепов, завороженный кучей денег.

Тот кивнул снова.

— Ну, можно сваливать? — спросил Ефим, внимательно разглядывая «партнеров». — Или обсудим — как?

Скрепер открыл рот, чтобы ответить, но язык его явно не слушался. Он попытался пошевелить руками — и это не удавалось.

С Али произошло то же самое.

Оба были в полном сознании, но мышечные группы стремительно продолжали отключаться, и через считаные секунды они даже сидеть самостоятельно — не опертые на спинки стульев — не могли. Да что сидеть — у грозных бойцов головы заваливались — мышцы шеи тоже постепенно отключались.

Ефим убрал три пачки в карман и снова нажал кнопку вызова официанта.

Самурай зашел, закрыл за собой дверь, надел пластиковые перчатки и принялся методично обыскивать обездвиженных бандитов.

— Дышать-то они не перестанут? — опасливо спросил Ефим.

— Это ж просто вроде наркоза, — объяснил Самурай действие шамановой травы, не переставая выворачивать карманы бандитов. — Причем местного. Они нас слышат.

— У чечена еще колечко такое металлическое, с хвостиками, должно быть, — подсказал Береславский. — Найди в кармане, пожалуйста.

— Ладно, — ответил Самурай, весь поглощенный своим занятием.

Он забрал у врагов документы, записные книжки, сотовые телефоны — все бумажки до последнего клочка.

Оставил лишь заряженные стволы, да у Али была еще одна граната — гораздо более современная, наступательная «РГН».

— Новую-то не дал, жмот, — укоризненно сказал ему Ефим. Тот лишь глянул в ответ.

Если б взгляд убивал так же, как «стечкин», Береславский был бы покойник. Но, к счастью для профессора, убивать взглядом моджахеды еще не научились.

— Пошли? — спросил его закончивший изыскания Самурай.

— А колечко с хвостиками? — вопросом ответил профессор.

— Не нашел. У него карманы с дыркой. Зачем оно тебе сдалось?

— Я бы обратно в гранату вставил, — объяснил Ефим, показывая другу «РГД-5».

— О господи, — выдохнул Самурай, не посвященный в эту тонкость профессорского замысла. — Только не выпусти.

— Не боись, — успокоил его Ефим. — Черт с ней, с чекой. Ее все равно обратно вставлять замучишься — в три маленькие дырки надо попасть. Поехали за город, где-нибудь сбросим.

— Пока, пацаны, — поднимаясь, сказал Ефим и легонько потрепал Скрепера по щеке. Тот чуть не помер от ярости.

Пошутить так с Али Ефим не рискнул. Даже в таком беспомощном состоянии горец внушал ему самые серьезные опасения.

Проще говоря, профессор его по-прежнему боялся, самого себя-то не обманешь.

«Плевать, кто кого боится, — щедро выписал себе индульгенцию Береславский. — Главное — кто кого сделал». Вот в этом хвастливый профессор был прав. Они с Самураем сделали этих парней. Вчистую.

Глава 38

Владивосток, 12 августа, ночь

Из дневника Самурая (запись седьмая)

Честно говоря, гранатой он даже меня удивил. Хотя, с другой стороны, не исключено, что она оказалась для бандитов главным аргументом.

На выходе из ресторана я расплатился с настоящим официантом — и не тремя сотнями, а тысячей — так велел обычно не суперщедрый предводитель.

За это парень должен был вызвать РУБОП и рассказать милиционерам всю правду. Только добавить лет десять мне, убавить двадцать моему шефу и напрочь забыть о моем происхождении. И о том, конечно, что я успел поработать у них официантом.

Звонок в РУБОП предполагался через полчаса после того, как мы с Береславским уедем.

За дедово средство я не боялся: сказал — на сутки, значит, на сутки.

Повезло же сегодня ментам — два бандюка, со стволами, гранатами и кучей фальшивых баксов. И к тому же тихие, как спящие дети.

Это ж сколько звездочек на погоны им высыплется?

Потом рванули за город, к морю.

Отпустили машину, вышли к обрыву. Внизу никого не было, как и со всех прочих сторон.

Только океан шумел.

Я все же не поленился, спустился проверить отсутствие чужих душ. Чтоб ненароком не взять грех на свою.

Нет, нога человека там давненько не ступала.

— Ну, можно уже? — взмолился истомленный профессор, когда я забрался обратно наверх.

— Валяй, — разрешил я.

Он подошел к самому краю и даже не кинул, а сбросил вниз свою железку.

Я засек время — четыре секунды. Потом грохнуло, но не так чтобы сильно — открытый воздух плюс лес да шум прибоя приглушили звук.

Но мы все равно сначала затаились, а потом постарались быстро отойти подальше.

Пока шли, я вслух размышлял о наших и своих собственных делах. Наши — шли блестяще: похоже, от бандитов мы отвязались надолго. Надеюсь, даже навсегда.

От официальных структур тоже ничего ужасного не ждем. Найти нас практически невозможно. Следы пальцев, если и обнаружатся, ничего не дадут: нас нет ни в каких криминальных картотеках.

Единственная проблема — я ни на йоту не приблизился к тому, за чем поехал в Сибирь и далее к Тихому океану.

Да, мы заработали кучу денег: Ефим последовательно «ошкуривал» всех бандитов, а теперь честно предложил разделить «нажитое непосильным трудом». Но, деленные на троих, эти деньги, оставаясь по-прежнему огромными, ни на шаг не приблизили меня к главной цели. Ведь московский приятель Береславского нижнюю планку указал точно: полтора американских лимона.

Которых как не было, так и нет.

Все это я высказал предводителю. Без упреков — в чем тут его упрекнешь? А просто пожаловался на судьбу.

На что Береславский посоветовал не суетиться, пока он не исследует извлеченное из бандитских карманов.

Собственно, поэтому я сейчас и пишу, примостив тетрадь на колени: письменный стол занял профессор. Разложил там все свои сокровища и обнюхивает их.

Дописываю через три часа.

Ефим, буквально когда я кончал предыдущую фразу, вдруг обернулся и сказал:

— А я, похоже, нашел.

— Что? — не понял я.

— Может, миллион, а может, и все два.

— А может, ничего? — уязвил я профессора. Ну где он там мог найти миллион?

— А может, ничего, — на удивление спокойно согласился тот.

И замолчал.

Верная тактика: сам же и напросился.

— Ладно, Ефим, давай про свой миллион.

Дважды его упрашивать не пришлось.

— Смотри, — начал вещать он. — Скрепер отнял у чеченца кучу бабла. Я так понял — плату за тот героин, из-за которого весь сыр-бор.

— А ты откуда знаешь?

— Кое-что чечен рассказал. Помнишь, в кафе мы с ним общались? Ты там еще со Смагиной задержался.

Вот же неделикатный человек! Еще бы я не запомнил эту «задержку». Всю жизнь буду помнить и радоваться…

Но толстокожий профессор даже не заметил моего смущения.

— Кое о чем я сам догадался. Я же умный, — продолжил он самовосхваление.

— Еще какой умный, — подтвердил я. Грубая лесть в общении с этим человеком никогда не бывала лишней. — А граната откуда?

— Оттуда же. Абрек подарил.

Да, Ефим Аркадьевич. Не первый день знакомы, но каждый раз он меня удивляет.

Но сейчас мне больше всего хотелось услышать про миллион.

— Так что про миллион? — так и спросил я.

— Если Скрепер украл деньги моджахедов, то у него оставалось совсем мало времени, чтобы их куда-то пристроить. Точнее, совсем не оставалось. И сдается мне, он и не собирался возвращаться в Москву.

— А значит… — у меня появилась надежда. Маленькая, но это лучше, чем никакой.

— А значит, — подтвердил Береславский, — что деньги могут быть где-то рядом. Я сначала думал, придется к нему в номер лезть. Но все может оказаться гораздо проще. — И он протянул мне бумажку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась квитанцией из багажного отделения Владивостокского желдорвокзала. — Он, кстати, круглосуточно работает, — сказал Ефим.

— А как нам его багаж отдадут? — спросил я. Среди захваченных документов даже паспорта Скрепова не оказалось. Да и был бы — Береславский с ним точно не брат-близнец. Не говоря уже про меня.

— Поехали. — Профессор уже топал к выходу. — На месте решим.

В такси по дороге к вокзалу я мысленно проиграл с десяток способов изъятия бандитского чемодана. И все отверг — ни один не давал никаких гарантий.

Ефим же на переднем сиденье сидел молча и, как мне показалось, с удовольствием разглядывал ночной город.

Что ж, его можно понять. Он с победой завершил дело да еще денег заработал. Для него поход завершен суперуспешно.

Для меня же, если мы не изымем чемодан (либо если в нем окажутся вовсе не деньги, а, например, тот же наркотик), сегодняшний вечер будет просто прожит впустую.

На вокзале было пусто. За десять минут наблюдения лишь один товарищ подошел за вещами. Старик гардеробщик — лет семидесяти, не меньше — чуть не с лупой сверял его багажную квитанцию с паспортом.

— Что делать будем? — спросил я.

— Ждать, — спокойно ответил он. Мне даже стыдно стало: в этом нашем диалоге мы по идее должны были поменяться текстом.

И ведь дождались!

Непонятно откуда набежала толпа китайцев, человек двадцать. С автобуса, наверное. С баулами и чемоданами.

Ефим быстро встал и подошел к молодому менту, от профессионального взора которого мы с ним еще минуту назад старались уйти.

— Извините, ради бога, — деликатно начал профессор, держа в руке, чтоб стражу порядка было видно, багажную квитанцию. — Нас серьезные люди в вашей мэрии ждут. Ночное совещание. А мы чемодан свой забрать не можем, там китайцев целая толпа подвалила. Не поможете?

— Какое еще совещание? — недовольно буркнул сержант.

— По вашей части, — не своим голосом хихикнул Береславский. — Мотивация личного состава органов внутренних дел. Я — консультант из Новосибирска. Кстати, меня пригласил сам… — и Ефим назвал ничего не говорящую мне фамилию.

Зато милиционеру она сказала многое.

— Лично генерал? — уточнил он.

— Лично, — подтвердил Береславский. — И оплатил по-царски. Так что я в долгу не останусь. Ускорите мне процесс? — И он уже откровенно протянул милиционеру багажную бумажку.

— Подождите минутку, — сказал мент и двинулся к окошку выдачи.

— Откуда ты знаешь их генерала? — спросил я.

— Читайте городские газеты, — ответил профессор, — и все у вас будет хорошо.

И это правда.

Потому что уже через две минуты большой серебристый — и очень тяжелый — кейс был в моих руках. А в руках сержанта — пятьсот рублей.

Я бы дал и больше, но, наткнувшись на недовольный взгляд Ефима, одну бумажку из расчета изъял.

— Тоже мне, князь монакский, — сказал он мне потом. — Мент, если что, и за полтыщи не будет сильно много рассказывать.

Мы шли к такси по площади, а я все думал: что же в чемодане? Спасение моего народа или несвежие рубашки г-на Скрепова? Хотя несвежие рубашки не должны были столько весить.

В комнате поставили баул на стол. Оказалось, номерные замки с обеих сторон.

Я было собрался вскрывать консервным ножом, но хозяйственный Ефим не позволил. И мне пришлось в очередной раз убедиться в его нетривиальных, мягко говоря, способностях: аккуратно вращая колесики «секреток», он нагнул вниз свою большую голову и приставил к исследуемому месту тоже немаленькое волосатое ухо.

Уж не знаю, что он там услышал, но не прошло и пяти минут, как чемодан, издав мягкий щелчок, открылся.

И нашему взору предстала…

Теперь — плотная черная пластиковая пленка. Вот уж с ней-то я обошелся без церемоний.

А под пленкой действительно оказались доллары.

Целая гора баксов.

Глава 39

Владивосток, 12 августа, ночь

Рассказывает Док

Я не знаю, чем они там весь вечер занимались, — меня не посвятили, до сих пор обидно. Пока не пригласили в номер. Как выяснилось, считать деньги.

Чемодан — чем-то похожий на мой, с инструментами, только побольше — доверху был наполнен долларами.

Сначала мы пересчитывали содержимое пачек, потом стали считать только пачки.

Насчитали — сто сорок восемь.

— Черти, — ухмыльнулся профессор. — Наверняка двадцать тыщ кто-то сп…л.

— Не суди всех по себе, — укорил я его. — Может, изначально сумма такая.

Меня не покидало ощущение, что в этом гостиничном номере снимается кино про гангстеров. Только с моей собственной ролью было непонятно.

— На три не делится, — озабоченно произнес профессор. И предложил свое видение проблемы: нам по сорок девять пачек, ему — пятьдесят. И сам же объяснил почему.

— Потому что я самый жадный, — сказал он.

У меня возражений не было.

Зато были у Самурая. И не по поводу — пятьдесят или сорок девять.

— Ребята, пожалуйста, отдайте мне все деньги, — попросил он. — Действительно, нужно.

Так жалостно сказал, что я сразу согласился. Моей доли, если честно, здесь вообще нет.

А Самурай за эту зеленую кучу был готов на что угодно. И не для себя же просит, в конце концов.

— Ты согласен отказаться, Док? — спросил он, почувствовав мое настроение.

— Легко, — сказал я. — За бутылку пива. Только холодненького и немедленно.

А что, неплохо сказано. Есть у меня парочка знакомых олигархов. Ну, почти олигархов. Очень состоятельных людей. Однако ни один из них не отведал пивка за пол-лимона баксов.

— Один момент! — радостно отозвался Самурай.

— Я не согласен, — сказал Береславский. — Док не должен отказываться. Мы ведь рисковали вместе.

— Док — взрослый мальчик, — мягко сказал Самурай.

— Тогда поделим его долю, — ответил профессор.

Ну, дела. Начинался и в самом деле гангстерский фильм.

— Ефим, — тихо сказал враз погрустневший Самурай. — Ты же знаешь, мне очень нужны эти деньги. И не только Дока. Мне все нужны. Вся эта куча. Для тебя она ничего принципиально не решает. Для меня это — вопрос жизни и смерти.

— Твоей жизни и смерти? — уточнил Береславский.

— Моего народа, — сказал Самурай.

— Тебе лично — дам. И то тысяч сто, не больше. Народу — не дам ни хрена. Народ — понятие собирательное. Состоит из людей. А люди должны сами себе зарабатывать. Ты же знаешь мою позицию.

— Это окончательное решение? — спросил наш пламенный чукча.

— Окончательнее не бывает, — подвел итог Береславский.

— Тогда забери себе все, — сказал Самурай.

— Не вопрос, — ответил профессор, покидал в чемодан деньги, вновь прикрыл пленкой и закрыл кейс на оба замка. — Док, может, передумаешь? — спросил он меня.

— Не-а, — ответил я. Слава богу, не начали друг другу глотки резать. Я даже не знал, на чьей я стороне: и один прав, и второй тоже.

— У твоей семьи пятьсот тысяч — лишние? — не отставал от меня Береславский.

Вот же привязался!

— Может, и не лишние, — ответил я. — Но моя доля уже продана Самураю за бутылку пива. Которую он почему-то до сих пор не принес.

— Сейчас принесу, — ответил Самурай.

Вот, собственно, и все наши вечерние разборки.

Никто никого из-за найденных сокровищ не прирезал. Но настроение они испортили всем троим.

А еще через час ко мне притащился Самурай. И в намеченное на завтра долгожданное океанское плавание мне теперь совсем уже не хочется.

Глава 40

Владивосток, море, 13 августа

Змеиный остров сокровищ

Вода была зеленоватая, катерок был бело-серый, небо было серо-голубое — спокойная такая цветовая гамма. Правда, оживленная вкраплениями сине-желтых пробежных курток. Их обладатели скопились в основном на корме, разглядывая отдаляющийся берег и белый пенистый бурунчик за корабликом.

«А не такой уж он и маленький», — подумал о катере Береславский. Профессор уже успел слазить суденышку в брюхо, где оказалось достаточно просторно и даже комфортно. Не так, конечно, как на морской яхте его знакомого, на которой они почти неделю шлялись по Средиземноморью, однако вполне достойно.

Вдоль стен стояли старые автобусные сиденья — кожзам обшарпанный, но чистый, — а из маленьких иллюминаторов даже пробивался какой-никакой свет.

Происхождение катера уже было в деталях разъяснено шкипером, Александром Веденьевичем. Посудина чуть не полвека состояла на службе во вспомогательном флоте и при нужде могла взять на борт до пятидесяти морпехов с вооружением. Профессор никак не мог себе представить, как бы они тут разместились, но не верить добрейшему Александру Веденьевичу было невозможно — слишком уж честными были немного выцветшие, но по-прежнему наивно-голубые глаза заслуженного пахаря моря.

Кораблик списали на металлолом за ветхостью. Этот металлолом и выкупил старый моряк, не желавший расставаться с кораблем всей своей жизни.

Да, это не было преувеличением: Соколов пришел на новенький борт юнгой, потом служил на нем срочную, потом — сверхсрочную и, наконец, когда все мыслимые и немыслимые сроки были выслужены, — вольнонаемным. Ну и как после этого было допустить, чтобы родное судно, каждый сантиметр которого тебе знаком на ощупь, и вдруг пошло под автогенный нож?

Это было бы нечестно по отношению к другу, которому не раз был обязан жизнью: хоть каботажное плавание — не кругосветное путешествие, но океан есть океан.

Да и экономически такая преждевременная эвтаназия тоже была бы неоправданной. Российское кораблестроение всегда отличалось надежностью своей продукции. Прошедшие полвека не сделали плавание на этом дите 50-х более опасным. А дизелек хоть и не обладал особым проворством и экономичностью, зато не отказывал в опасный момент. Да и в неопасный заводился с полоборота.

Нет, такую посудину грех списывать в утиль. И старый боцман поначалу просто спасал спутника своей жизни. А потом понял, что спутник-то благодарный. Пятьдесят лет кормил, и дальше продолжает.

Зажиточный народ начал активно приобщаться к дайвингу, а у Александра Веденьевича все удовольствия в одном флаконе. И посудина, и оборудование, и знание акватории отменное, и водолазного опыта столько, сколько у троих инструкторов сразу не будет.

Короче, все сегодня нравилось Ефиму Аркадьевичу. Единственное неудобство — он не выпускал из рук пузатый кейс, который был не только объемным, но и тяжелым. Везде таскался с ним. Разве что в гальюн не потащил.

И то только потому, что и без кейса еле в него втиснулся: видно, у морпехов, на которых рассчитывался катер, даже с амуницией размеры были поскромнее, чем у невооруженного профессора.

Безотрывное ношение кейса, упаси бог, не было выражением недоверия к товарищам. Просто свалившиеся на голову деньги сильно и постоянно радовали алчного профессора, и ему было приятно ощущать их тяжесть. И наоборот — неприятно не ощущать, когда он выпускал кейс из рук. Уже как будто чего-то не хватало.

«Не чего-то, — поправил на этом размышлении сам себя Ефим Аркадьевич. — А почти полутора миллионов американских долларов». Уж они-то компенсируют все неудобства.

Впрочем, и эти неудобства ненадолго: на завтрашнее утро запланирован ряд встреч, во время которых чемодан сначала полегчает, а потом и вовсе опустеет. И в самом деле, не тащиться же через аэродромный контроль с таким багажом.

А чего с ними делать в Москве, он уже в основном — примерно на лимон — придумал. Остальное додумает в девятичасовом полете: все равно делать нечего, а мысли о том, как потратить дурные деньги, — это точно приятные мысли.

«Все время бы такие проблемы», — расслабленно подумал миллионер-профессор. Особо приятно было представлять удивленную Сашкину рожу, когда компаньон узнает, что платить за аренду офиса больше не надо. И в самом деле, кто ж сам себе платит за аренду?

Катерок ходко шел к видневшимся вдали островам. Погодка начала разгуливаться: солнышко показалось, ветер совсем утих — когда катер остановится, вообще штиль настанет.

Народ, истосковавшийся по загару, срочно начал обнажаться. «Может, еще и в воду полезут, как к острову подплывут», — решил Береславский. Этих мужчин смертоносными медузами точно не напугаешь.

Про смертоносных медуз еще с утра начал болтать Самурай. Типа, вычитал, что течение принесло к нашим дальневосточным берегам. Диаметр тельца — пять сантиметров, зато щупальца метра в три. И все эти три тысячи миллиметров смертельны для человека.

Занятно. Особенно для купальщиков.

Однако к нему это никак не относилось. Береславский слабо представлял себе свое купание при температуре воды ниже двадцати восьми градусов. Еще свежа была в памяти сцена с омовением в таежной речке.

Надо же, как его эта банда тогда подставила.

Профессор вспомнил про банду и самую малость загрустил. Все же ему было бы комфортнее, если б деньги разделили поровну. Несомненно, Док и Самурай свои доли заслужили.

Но они же сами отказались. И совесть Ефима Аркадьевича могла быть спокойна. С какой стати он должен был отдавать свои пятьсот тысяч баксов на спасение малознакомого народа? Его кто-нибудь спасал, когда у него ни жилья, ни даже денег на пропитание не было?

Да он и не просил, и в мыслях не было на кого-то рассчитывать. Так почему он должен отдать свои кровные?

Больше всего его удивил Док, который согласился подарить свои бабки Самураю. На хрена тогда было ишачить в Африке? Из любви к чернокожим братьям? Бокассу вон до сих пор с дрожью вспоминает.

Но каждый волен решать, как считает правильным.

Про себя Ефим сразу решил, что, если парни передумают, он обязательно вернет им их доли. Конечно, после покупки офиса это не будет мгновенным актом, но вернет максимально быстро. Или будет эту аренду вновь платить им, пока не соберет требуемую сумму. Всегда найдется честный вариант, если поискать.

А вот вариант с риском для жизни — и раз в жизни! — хапнуть деньжищ, чтоб отдать его неведомым чукчам, — это уж извините. Он и в самом деле не мать Тереза.

Впрочем, все равно нехорошо. Уж лучше бы кейс был потоньше, а счастливчиков — втрое больше. На душе было бы легче, это точно.

Береславский еще раз обошел вокруг катера. Времени это занимало совсем немного, однако требовало определенного навыка, потому что «пешеходная» палуба ближе к рубке кончалась. Чтобы пройти на нос, нужно было изобразить из себя муху, передвигаясь по наклонной поверхности. Это не было слишком сложным делом даже для неспортивного профессора — там есть за что держаться, да и путь — в три метра. Разве что кейс мешал.

На носу он нашел курившего сигарету Дока.

— Тяжела жизнь миллионера, — заржал тот, внезапно обнаружив перед собой видного мужчину в обширном вельветовом пиджаке, с красным галстуком и с кейсом в руке.

Дока явно не заморачивала недавняя потеря состояния. Он наслаждался текущим моментом, подставив солнцу и ветру свой мощный торс, почти такой же мощный, как у Береславского, но в отличие от профессора состоявший в основном из мышечной ткани.

— Чего, купаться собрался? — спросил Береславский.

— Несомненно, — ответствовал Док. — А иначе зачем мы сюда так долго ехали?

Он с удовольствием проделал короткую физкультурную разминку.

«Крепкий, черт», — подумал про друга Ефим, машинально отмечая, что Док — идеальная фигура для рекламы какой-нибудь хрени от простатита: и лет достаточно, и фактура оптимистическая.

Мысль пришлось додумывать самокритично: себя профессор увидел в роли «было». В рекламном стандарте сравнения. А Док, соответственно, «стало». «Было» — в начале ролика. Потом следовало смачное поедание таблеток, а потом — анимационное превращение в то, что «стало», то есть в Дока.

М-да, это было опять печально, и профессор со своим кейсом снова потащился на корму.

Но и там не задержался: парни из других экипажей и приглашенные ими местные девчонки устроили импровизированную студию загара, так что «прикид» Береславского снова не вписывался в антураж.

Тогда он пошел в рубку, к старику Веденьевичу. Они еще с утра показались друг другу приятными людьми, и сейчас профессор готов был продолжить беседу со старым мореманом.

Дед первым делом пожаловался профессору на валун. Домик у него с супругой высоко, на самой сопке. Десять лет бился Соколов за то, чтоб к дому пробили дорогу. Жалобы писал, к депутату ходил.

Наконец пробили. Не шоссе, но дедова праворулька проезжала.

Так надо же было случиться, чтобы на эту новенькую дорогу с верха сопки скатился огромный валун!

— Еле пешкодралом теперь протискиваемся, — сокрушался шкипер. — А «Тойота» моя так наверху безвылазно и стоит. Уже третий месяц. И представляешь — даже ничего не обещают. Говорят — нет в плане.

— Ладно, приедем — я вам камень уберу, — пообещал Береславский. И перевел разговор на заинтересовавшую его еще утром тему: — Так чем кончилась история с осьминогами? — спросил он старика. Тот, не отрываясь от штурвала, с удовольствием продолжил рассказ.

История действительно была занятной.

Дело в том, что Соколов и в самом деле был первым легким водолазом Дальневосточного флота. В том смысле, что первый из «строевых» освоил акваланг. И очень скоро стал настоящим мастером, достигнув высот — точнее глубин — своей профессии.

Его так ценили, что позволяли многое. Например, на борту вверенного ему судна долгое время находилась любимая жена. Женщина на корабле — это не шутка! И не просто находилась, а тоже освоила акваланг.

Через какое-то время начальство получило реальную пользу от своего либерализма: два водолаза — не один водолаз.

А супруги, влюбленные в океан и получившие от начальства максимальную свободу, использовали ее на все сто.

И для удовольствия, и для работы, и даже для пополнения семейных продовольственных ресурсов: все, кто чуть постарше, помнят ассортимент тогдашних магазинов «Продукты». Точнее, его отсутствие: дефицит нормальной еды всегда был непременным атрибутом любого строительства социализма.

Одним из решений продовольственной проблемы стали… осьминоги. Эти глубоководные жители некоторое время служили пищей семье подводников.

Но только некоторое время.

Потому что очень скоро Александр Веденьевич и его жена обнаружили у осьминогов разум. И не какой-нибудь примитивный, похожий на собачий, — хотя именно из-за этого европейцы критикуют азиатов, любящих отведать собачатинки, — а настоящий, может быть, даже сравнимый с человеческим.

А может быть, и получше человеческого: простили же они Соколову и его супруге поедание себе подобных.

Да, конечно, чета Соколовых теперь тоже скорбит о съеденных ими при развитом социализме подводных друзьях. Но вы бы сумели простить своих новых знакомых, если б они — пусть и по недоразумению — перед этим сожрали старых?

Береславский точно бы не простил, поэтому он только диву давался благородству славных обитателей подводного царства.

— Вот завтра поеду с Аней к Валюхе, — степенно рассказывал моряк, мягкими неторопливыми движениями штурвала подправляя курс катера.

— Аня — жена, — понял Ефим Аркадьевич. — А кто Валюха?

— Супруга Андрея, — привычно попыхивая трубкой, объяснил Соколов.

— А Андрей? — Профессор не любил оставлять за спиной непонятное.

— Осьминог, кто же, — теперь уже непонятливости собеседника удивлялся Александр Веденьевич. — Мы ж с Анютой нырять едем. Уже смесь глубоководную подготовили.

— А… как вы там общаетесь? — осторожно спросил Береславский. — Они по-русски секут?

— Так мы ж не про политику, — нисколько не обиделся водолаз. — Я, когда спускаюсь, — там метров тридцать точно есть, — сразу железками стучу.

— А где железки берете? — Ну зачем Береславскому знать, где Соколов берет под водой железки? Но вот натура такая — докапываться до всего.

— А там баржа затонувшая, — объяснил тот. — Там железяк полно. Стукнешь пару раз — через две минуты прилетают.

— Приплывают, — попытался поправить Ефим.

— Не, — снова пыхнул дымком шкипер. — Именно прилетают. Я ж на них снизу смотрю. Две огромные птицы. Только крыльями не машут.

Впереди — Андрей, за ним — справа и немножко выше — Валюха. Подплывут, посмотрят на нас, мы на них. Руку им протянешь — они об нее трутся, как котята.

— А какие они на ощупь? — поинтересовался Береславский.

— На ощупь? — задумался Соколов. — Ну, как котята и есть. Только без шерсти и холодные.

— Понятно, — из вежливости сказал Ефим Аркадьевич, потому что так и не смог себе представить котят холодных и без шерсти.

А насчет осьминожьего разума он и не сомневался. Уже во Владивостоке зашел в местный океанариум, посмотрел на маленького осьминожку в аквариуме. И, как всегда в зоопарках, пожалел, что зашел.

Бедняга безостановочно плавал вверх-вниз вдоль стеклянной стенки, и даже безо всякого зоопсихолога было ясно, что пареньку (или девчонке? — снова мелькнуло в ученом, постоянно ищущем истину мозгу) очень хочется домой, в море, к маме и папе.

У него даже мысль шальная проскочила — выкупить мальца. Благо денег уже хватало на все, даже весь этот дурацкий океанариум выкупить.

Но на сей раз глупости сделаны не были. Это что же, одни за деньги ловят, другие за деньги выпускают? Короче, остался морской малютка в неволе, только взгляд его, тревожный и укоряющий, теперь догнал Береславского.

— В прошлый раз только Валюха приплыла, — озабоченно вспомнил Александр Веденьевич. — Обычно-то парой. Может, случилось чего?

— Да вряд ли, — отмахнулся Береславский. Сейчас, держа в руках чемоданчик, ему менее всего хотелось вникать в чужие неприятности. Даже если это касалось уже симпатичной ему осьминожьей семьи.

К тому же, может, и нет никаких неприятностей. Вот он, например, все время ездил к подруге жены с женой, а как-то пару раз заехал без жены.

Это же не значило, что с его Наташкой что-то случилось.

Тьфу, черт. Опять не то вспомнилось. Да еще в подробностях. Вот же память! Нет, уж лучше склероз. Было — и прошло. Чего теперь вспоминать?

Да, сегодня точно был не его день, Береславский нутром это чувствовал. Он пошел вниз, в салон, — как, явно льстя себе, называл это место шкипер. Здесь он снял свой модный и дорогой пиджак — Наташка привезла из самого Парижа, — скатал его в аккуратную трубочку и примерил под голову.

Не понравилось.

Ефим раскатал пиджак обратно, сложил вдвое, потом еще вдвое. Подумал и сложил еще раз — габариты позволяли.

Вот теперь получилось удачно. Он примостился на двух диванчиках сразу, положил под голову пиджакоподушку, поставил на пол кейс и, не выпуская его ручки из своей ладони, провалился в приятный полуденный сон.

Рассказывает Док

Давненько я так не отрывался.

Здесь всё не как у людей, и всё — чудесно.

Остров — Змеиный, а змей нет. Мы его весь облазили. Красоты — необыкновенные.

Далее — океан. Теоретически холодный. Но наш капитан-наставник, Александр Веденьевич, нашел нам такую бухточку, что не купался только Ефим. И то, по-моему, не из-за температуры, а из-за самурайских рассказов про смертоносных медуз.

Правда, Самурай пожалел нашего главаря, объяснил тому, что в теплой воде закрытой бухты медузы не водятся, но тот все равно в воду не полез.

Ефим сегодня даже меня удивил. Поехать на пляж в галстуке и с кейсом — это только он может. Хотя с учетом содержимого кейса, может, он и прав.

Однако по мне — солнце, воздух и вода — тоже счастье.

Я даже попробовал нырнуть с аквалангом — дед-шкипер обещал меня научить.

Что забавно — не удалось.

Все наши легко научились, кроме Самурая, который, по-моему, и без скафандра под водой может жить. Остальных проинструктировали — и сразу в воду: на корме специальный сход предусмотрен. Становишься ластами на доску — и сальто назад.

Когда дошла моя очередь, — у нас было три гидрокостюма и акваланга, для двух учеников и тренера-спасателя, — я поступил так же.

Сальто, правда, не получилось — просто плюхнулся на спину. Но не это было самым ужасным.

Самым ужасным было то, что я так и не смог погрузиться под воду.

До меня все обучаемые исчезали с поверхности сразу. А я болтался сверху, сам себе напоминая большую черную жабу.

Шкипер объяснил, что не хватает грузов.

Мне привязали дополнительные грузы — без какого-либо результата.

Тогда он велел дожидаться выхода второго аквалангиста — нашего Василия, — чтоб снять грузы с него.

В итоге на меня надели все грузы, что были, — и опять ничего! Док не только не сгорел в огне, когда упал с вертолетом, но теперь и не тонул!

Впрочем, не все сочли это антинаучное обстоятельство достоинством. Я старался не слушать, как мою сверхплавучесть комментировал Береславский. Но вполне мог догадаться. Уж чего-чего, а пропустить возможность почесать язык насчет того, что никогда не тонет, профессор вряд ли сможет.

Короче, в подводном плавании меня постигло полное фиаско. Которое, правда, ничуть не испортило моего чудесного настроения, несмотря на все профессорские шуточки.

Теперь по второму текущему моменту.

Жалко ли мне было — вчера и теперь — пол-лимона? Как ни странно, нет.

Когда Самурай объяснил, что найденные бандитские баксы для него важнее жизни — и это правда, — я легко отдал ему свою долю.

А что я терял? Голодать — не голодаю. Более того, собираюсь в очередную загранку, которая сильно изменит мое и без того не поганое материальное положение. Да и за пробег мне наши парни тоже вот-вот должны заплатить.

Единственная штука, которая меня материально в последнее время будоражила, — это тот самый набор инструментов, который и так мне купил проницательный Береславский. На те же, кстати, бандитские деньги.

Я вот подумал — эти пятьсот тысяч никак не изменили бы моей жизни. Даже на квартиру, которую хотел бы, — с кабинетом, с гостевой комнатой, с огромной столовой, — не хватит. А снова размениваться на промежуточный вариант — да еще с ремонтами, переездами, — пропади оно пропадом.

Видно, не так уж хочу улучшать свои жилищные условия: квартиру, в которой живу, когда получал — такое счастье было. Второе такое счастье и за десять миллионов не купишь.

А что еще мне нужно?

Ну, дача. Ну, хорошая тачка. Но я же не идиот, это ж — разовые деньги. Второго раза — очень надеюсь — не будет. Значит, эти деньги кончатся, следующие — не появятся. А привычки-то буржуйские останутся.

Нет уж, пусть лучше все будет по-старому. Не жаль мне пол-лимона. Честно, не жаль.

А что Береславский не согласился баксы отдать — это легко было предвидеть. Он мужик правильный, но забугорная беда его не торкает. Точнее, не торкает настолько. Попросил бы Самурай тысяч сто-двести — не сомневаюсь, Ефим бы дал.

При условии, что Самурай просит для себя, а не для народа: ну не любит Ефим Аркадьевич абстрактные понятия. Отдельно взятому — поможет, некоей общности — никогда.

А что, нормальная позиция. А то столько бакланов любят нашу Родину и народ в целом, но, откровенно говоря, недолюбливают каждого индивидуально. Так уж лучше подход профессора. Честнее по крайней мере.

…Так. Дошли до вопроса честности.

Что-то мне все это не нравится. И хотя грядущая затея, на мой взгляд, полезна всем без исключения, даже предполагаемой жертве, но вот не нравится, и все. А отступать поздно.

О, вон и жертва. Его величество проснулось, глазки узкие трет, щечки свои толстые гладит. И почему-то без пиджака — в трюме, наверное, забыл. Зато с чемоданом.

Шел бы ты обратно в трюм. И до конца рейса.

Нет, чешет прямо к нам. Ну, значит, судьба.

Настроение Самурая тоже было явно не лучшим — все-таки историю он заварил не вполне симпатичную. И Дока втянул. И шкипера отчасти.

Но выхода другого не видел. Ему нужны полтора миллиона. Кроме того, ему не запретил этого делать Шаман.

Это был главный аргумент в сражении с собственной совестью. Если б совсем ужасное творилось — запретил бы. По крайней мере, Самурай на это очень надеялся.

Катер уже полчаса стоял в открытом море. До берега — метров триста, не меньше. Ждет.

А чего ждет, знают только главный заговорщик да Док. Ну и шкипер в общих чертах.

Остальные восемь пассажиров, во-первых, не знают, во-вторых, уже ничего не ждут.

Самурай долго думал, как бы так сделать, чтоб ребята оставались не в курсе. Даже травки всякие вспоминал, что Шаман показывал — типа использованной днем ранее, но полегче, — чтоб ничего не помнить и без последствий.

Однако все вышло гораздо проще.

Солнце с морским воздухом, а также водка с пивом — и никакая травка не нужна. Даже непьющего Береславского сморило. А остальные, за исключением Соколова, вообще никакие.

И ждут теперь Самурай с Доком своего общего друга, который вот-вот должен проснуться — не может же он пропустить время обеда.

Если не проснется — придется будить.

Впрочем, нет, не придется. Идет Ефим Аркадьевич собственной персоной. Идет и улыбается друзьям.

Хоть бы уж не улыбался. Они и так ощущали себя убийцами какими-то.

Глава 41

Владивосток, море, 13 августа

Чемодан — вниз, валун — вверх

— А чего это вы тут как на похоронах? — спросил Береславский, подойдя к стоящим у борта Самураю и Доку.

Док успел слегка одеться, оставив, правда, живот и плечи под лучами уже серьезно припекающего солнца. Самурай еще был в плавках, подсыхал потихоньку. Этого человека житейские мелочи типа вовсю палящего солнца — равно как, впрочем, и холод или дождь — вообще никак не задевали.

— Тебя ждем, — со вздохом сказал Самурай.

— Не вздумайте меня мочить! — строго, по-профессорски сказал Ефим Аркадьевич.

Самурай аж вздрогнул. Потом, поняв, какой каверзы боялся солидный человек от голых купальщиков — до воды-то рукой дотянуться, — расслабился.

Нет, Самурай реально чувствовал себя убийцей. А «мочить»-таки теперь придется.

— Боишься, сопрут? — спросил он у Береславского, указывая на кейс.

— Ага, — просто ответил Ефим Аркадьевич. — Все руки оттянул, сволочь.

Он поставил кейс рядом с собой и, сморщившись, начал сгибать и разгибать кисть.

— Тут рукой не обойдешься, — грозно сказал Док, подступая к профессору. — Тут надо и туловище сгибать. У тебя ж позвоночник давно окостенел. Сколько раз говорил — давай сделаем пару массажей.

— Не люблю однополых прикосновений, — отбоярился Береславский, по-детски боявшийся любой физической боли. И процитировал: — «Если дядя с дядей нежен — СПИД, конечно, неизбежен».

— Я ж не к эрогенным зонам прикасаюсь, — заржал Док, придвигаясь к жертве.

— У меня все тело — эрогенная зона, — скромно заметил профессор, не замечая засады.

— Давай лучше детство пионерское вспомни, — наставительно сказал Док, твердо хватая бойца рекламного фронта за руки. — Вверх, вниз, вправо, влево. И ногами так же.

— Отвали, Док, — пытался отбиться Ефим, но настырный пропагандист здорового образа жизни не оставлял попыток.

— Ногами давай шевели, профессор! — заорал он, удваивая усилия.

Береславский зашевелил ногами, пытаясь унести их от ретивого доктора, но не мог сбежать без своего кейса, а руки были зажаты мертвой хирургической хваткой. Правда, и Док ничего с ним не мог поделать: рекламный профессор оказался гораздо сильнее, чем казался до этого. Хотя и не сильнее реально накачанного Дока.

Теперь они напоминали то ли раздухарившихся медвежат, то ли начинающих борцов классического стиля, в котором и делать почти ничего нельзя, а победить охота. Их сцепленные руки почти не шевелились, чего не скажешь о ногах.

Шаг, шаг, еще шажок — Ефим слегка задел ногой кейс. Док задел его сильно, а потом еще сильнее.

Два толчка подогнали «кошелек» Береславского к борту, третий — соответственно — за борт.

Послышался плеск воды, после чего последовала немая сцена.

Кейс утонул не сразу, поерзав еще пару секунд на абсолютно спокойной водной глади. Потом погрузился почти целиком, лишь угол еще возвышался над водой. Затем и он скрылся, оставив лишь след из мелких пузырей.

… — сказал профессор, упомянув что-то похожее на название северного пушного зверя.

— Так прыгай за ним, — сказал ему напрягшийся Самурай.

— К медузам? — усмехнулся Береславский.

— Я наврал про медуз, — сказал Самурай. — Нет здесь медуз.

— Зато километр до дна.

— Нет здесь километра до дна, — гнул свое маленький, но жесткий оппонент. — Ты же все понял. Здесь мель. Специально встали. Прыгай.

— Вода холодная, — совершенно спокойно сказал Ефим, который действительно уже все понял. — Сам прыгай.

— Вода холодная, — согласился Самурай. И прыгнул.

Он «свечкой», без брызг, ушел в воду и долго не появлялся на поверхности. Пожалуй, слишком долго: Док уже собирался прыгать следом, и даже Береславский начал раздеваться.

Но спасать никого не пришлось. Вода закружилась над головой выныривающего пловца, и полузадохнувшийся Самурай пробкой выскочил наверх. Однако на катер не полез, а, глотнув побольше воздуха, нырнул снова.

На поверхность во второй раз он вынырнул гораздо быстрее. Одной рукой зацепился за свешенный с борта катера канат. Во второй руке он держал утопленный Ефимов кейс.

Впрочем, уже не Ефимов.

Береславский, убедившись, что спасатель баксов жив и здоров, развернулся и молча пошел в салон.

Там вповалку прямо на полу дрыхли пробежные парни, благородно уступив диванчики девчонкам. Свободными были лишь места, до этого занятые спавшим Береславским.

Ефим сел на свое же место и стал смотреть в маленький иллюминатор.

За стеклом было все то же море, только с видом не на берег, а на далекий горизонт, до которого, впрочем, тоже было еще немало островов.

А еще — картинка хоть и неспешно, но начала двигаться — катер дал ход, направляясь к домашнему очагу.

Никакого отчаяния Береславский не испытывал. И это его однозначно порадовало. Оказывается, обратный путь из миллионеров в просто обеспеченные граждане не столь уж и тернист. Во всяком случае, желания повеситься или утопиться не возникало.

Удручало только одно: механизм отъема заработанных им денег.

Ефим даже был готов признать его относительную честность: ему же дали попытку достать сокровище. Как только Самурай сказал, что наврал про медуз, Береславский уже все сам понял про мель. Деньги ж не собирались топить. Их собирались перераспределить.

И вот это было обидно. Потому что это были друзья. Проверенные.

Это было настолько обидно, что Ефим даже не стал нырять за баксами. Кстати, если б нырнул, заговорщиков ожидало бы большое разочарование. В воде Береславский ощущал себя, может, не настолько уверенно, как Самурай, но достаточно уверенно, чтобы с трехметровой глубины вытащить водонепроницаемый кейс.

— Ефим, выйди к нам. — В салон заглянул с виноватым лицом Док.

— А у меня больше денег нет, — не удержавшись, съязвил Береславский.

— Ладно, Ефим, выходи, — ныл Док.

Ефим вздохнул и потопал к выходу.

— Ну, чего вам еще? — спросил он, выйдя на белый свет.

— Обиделся? — спросил Самурай.

— Есть немного, — признался профессор.

Док виновато молчал.

— Они мне действительно нужны, Ефим, — сказал Самурай.

— Ну конечно, — усмехнулся Береславский. — Ведь ты принесешь счастье своему народу.

— Я попытаюсь сделать так, чтобы мой народ не вымер, — мягко поправил его собеседник. Даже в одних мокрых плавках он был вполне убедителен. Запросто мог сойти за какого-нибудь азиатского премьер-министра на отдыхе. У них же возраст не разберешь.

— Ну да, — согласился Ефим. — Еще пару грабежей — и народ будет обеспечен надолго.

— Извини меня, Ефим, — тихо попросил Самурай. — Пожалуйста. Мне действительно нужнее. Ты же не полез в воду.

— Я медуз боялся, — оправдался Береславский.

— Нет, — гнул свое будущий вождь. — Ты медуз не боялся. И воды тоже. Ты обиду свою продемонстрировал. А был бы тебе миллион по-настоящему нужен — в свинец бы расплавленный полез.

— Да черт с вами, жулики, — вдруг улыбнулся профессор.

Внезапно эта ситуация показалась ему забавной. А кроме того, он точно знал, что не следует гневить бога — в Тихий океан действительно упало не последнее. Ефим вспомнил про заначку, оставшуюся в гостиничном номере, и лишний раз порадовался своей прозорливости — ведь была мысль и эти деньги уложить в кейс.

А значит, он по-прежнему удачливый и состоятельный человек. Просто чуть менее состоятельный, чем двадцать минут назад.

Но все равно съездить в автопробег и вернуться с без малого тридцатью тысячами долларов — это круто. Будет чем удивить компаньона.

— Ладно, забыли, — сказал он, протягивая друзьям ладонь.

— Не забыли, а отложили на время, — мягко сказал Самурай. — Считаем это займом. Если у меня все получится, верну с процентами.

— Мне с процентами нельзя, — замотал головой Береславский. — Религия не позволяет.

— Хорошо. Учтем только инфляцию, — серьезно принял возражение собеседник.

Больше они на эту тему не говорили. А чего говорить, если инцидент исчерпан? Подумаешь, полтора лимона.

К знакомой пристани подошли уже к вечеру. Солнце еще светило, но день быстро шел к концу. Они поднялись по дорожке к площадке, на которой оставили свои «Нивы».

— Ну что, ребята, прощаемся до следующего раза? — спросил Александр Веденьевич. Сойдя на твердую землю, он уже пару раз успел приложиться к фляжке, — в море до этого ни-ни, — и потому находился в добродушно-расслабленном состоянии.

— А я вам валун обещал убрать, — вдруг вспомнил Ефим.

— Да как же ты, мил-человек, валун уберешь? — удивился старик. — Ты ж его еще не видел. В нем, может, три тонны.

— Рычагом его не взять, — согласился Самурай.

— Я его мозгом возьму, — пообещал Береславский, для убедительности довольно громко постучав себе по лбу. — Только пусть наши подальше отъедут.

Когда шум двигателей остальных машин затих, заинтересованный Док потребовал объяснений.

— Пошли к камню, — вместо ответа сказал Ефим. Все четверо они направились к месту, куда скатился валун.

От машин наверх шла отличная, хотя и узковатая асфальтовая дорога. Затем она круто поворачивала вокруг горы и… действительно кончалась огромным скатившимся с верха сопки камнем.

Масса была впечатляющей. Сплошная гранитная глыба неправильной С-образной формы торчала выпуклой стороной наружу, одним краем опираясь на склон горы, вторым — на дорожное полотно. Точнее, на то, что от него осталось после падения обломка. К одиноко стоящему на горе домику Соколова теперь можно было пройти только пешком, и то боком, протискиваясь между валуном и основным телом горы.

— Ты что, книжку про валуны Петербурга вспомнил? — усмехнулся Док.

Ефим эту книжку действительно вспомнил сразу. Там мужик вместо того, чтоб вывезти глыбу, закопал ее рядом.

Но здесь случай иной, подкоп не сделаешь. Справа — гора, слева — дыра.

— А ты всерьез представил меня копающим? — усмехнулся Береславский.

— Нет, конечно, — возразил хитрый Док, довольный, что друг более не в обиде. — Я представил тебя организующим. А копающими я представил себя с Самураем.

— Мне не нужен непроизводительный рабский труд, — высокомерно отверг скрытое предложение о сотрудничестве Ефим Аркадьевич. — Я не планирую земляных работ.

— А что ты будешь делать? — Самурай теперь тоже заинтересовался. Пока что он не представлял, что затеял Береславский. Но опыт прошедших дней не позволял ему относиться к его заявлениям без должного внимания.

— Я его взорву, — просто сказал рекламный профессор.

Вот теперь все всё поняли.

— Ты — чудовище, — прошептал Док. — Всю дорогу с нами ехало это ?

— А что, нужно было выбросить? — огрызнулся Ефим. — А как бы теперь с валуном разбирались?

— И детонаторы твои — тоже в машине?

— Детонатор. В единственном числе, — уточнил профессор. — Три же использовали. И он в коробке с поролоном.

— Сколько тебя знаю, столько поражаюсь, — не унимался Док.

— Не парься, — хлопнул его по плечу Береславский. — Два дня назад я тоже не мог представить, что ты будешь кидаться направо-налево пол-лимонами. Причем не только своими, — мстительно добавил он.

Док пристыженно замолк.

Александр Веденьевич непонимающе смотрел на приготовления Ефима, тщательно обследовавшего валун.

— Чего скажешь? — спросил он рекламного профессора.

— Думаю, справимся, — успокоил тот старика. — Камешек-то — трещиноватый. Сейчас мы ему в слабое место стукнем… Все, Александр Веденьевич, отходи за угол, к машинам, — приказал он деду. И развернул принесенный Самураем из «Нивы» пакет.

— Вот оно, родное, — нежно поглаживая пластит — а его осталось порядочно, — прошептал Ефим.

— Ты и в самом деле маньяк, — сказал Док, отодвигаясь подальше. Но не настолько далеко, чтобы прослыть боязливым. — А что это за белый кабель?

— Огнепроводный шнур, — пояснил профессор.

— Бикфордов шнур? — влез Самурай. Его интересовало все, что взрывается.

— Бикфордовых шнуров нет уже полвека, а то и больше, — отозвался Береславский. — У них «прострелы» бывали.

— Что это значит?

— Шнур нужен, чтоб передать огонь к капсюлю-детонатору за какое-то время. Ну, чтоб сапер успел смыться. Обычно это сантиметр в секунду. А при «простреле» — сколько угодно сантиметров в секунду.

— Можно не успеть смыться, — задумчиво сказал Док.

— Можно, — согласился Ефим.

— Хорошая штука! — раздался восхищенный возглас. Это дед не удержался, вернулся на огневой рубеж. — Не раз пользовался. ОШП, огнепроводный шнур в пластиковой оплетке. Даже под водой горит.

— Точно, Александр Веденьевич, — согласился профессор, сейчас очень похожий на учителя физики из популярного анекдота. — Но начнем мы не со шнура.

Он, стараясь не торопиться, хотя солнце уже начало заходить, компактно расположил взрывчатку в самом слабом, как ему показалось, месте валуна, там, где серединка буквы С имела изнутри самые глубокие и грубые трещины. Затем сделал в пластиде углубление для капсюля-детонатора.

Потом, отогнав все-таки друзей, вставил, предварительно аккуратно обрезав, конец огнепроводного шнура в гильзу капсюля-детонатора. Длина самого шнура получилась чуть более метра. Все вместе это теперь называлось «зажигательная трубка».

Слегка вспотев, Ефим выполнил главное — вставил детонатор в углубление в пластите. Теперь в подбрюшье валуна находилось снаряженное взрывное устройство.

Оставалось лишь привести его в действие.

Профессор прижал большим плоским камнем хвост шнура к боку валуна, чтоб при горении искрящий конец ненароком не крутануло к детонатору. После этого чиркнул предусмотрительно подготовленными спичками и поднес пламя к свободному — косому — срезу шнура.

Все. Процесс пошел.

А Береславский побежал. Причем почему-то большими скачками, сильно напоминая со стороны обезумевшего гигантского зайца-мутанта.

Запыхавшись, он заскочил за поворот горы, к друзьям.

— Щас рванет, — задыхаясь, сообщил он и стал сосредоточенно следить за плавно ползущей по его швейцарским часам секундной стрелкой.

Прошла минута. Потом 80 секунд. Потом — 100. Когда перевалило 120, Береславский с обиженным криком: «Не может быть!» — рванул из укрытия к бомбе.

Его мгновенно схватил сзади за рубашку Самурай. Самурая держал Док. Если б в Дока вцепился дед Соколов, то получилась бы сказка про репку. Если бы, конечно, участники этой сказки имели дело не с репкой, а с пластитом.

Взрыв был оглушительный. Сначала — вспышка, потом — практически сразу — ударная волна. И куча каменных — а может, не только каменных — осколков.

За поворот-укрытие успел вылезти только Береславский — остальные были закрыты его телом и телом горы. Ему и досталось: один камень попал в бедро, другой процарапал лысину.

А вот третий осколок ударил прямо в район сердца.

— Я умираю, — только и успел сказать он, теряя сознание.

Похолодевший от ужаса Док сунул ладонь под его рубашку — пальцы сразу нащупали липкое.

— Мой чемодан, быстро! — заорал он.

Самурай молнией принес инструменты.

Док, не расстегивая пуговиц, мгновенно разодрал Береславскому рубаху.

Дырочка на коже была маленькая, из нее узкой струйкой сочилась кровь.

Если б это была пуля, это была бы мгновенная смерть.

Но ведь это же была не пуля!

— Где камень? — прохрипел Док. И тут же его нашел. Он никуда не делся, торчал прямо из ткани рубашки, пробив что-то в ее нагрудном кармане и зацепившись за это «что-то». Док без труда извлек узкий, довольно длинный — и впрямь похожий на пулю — гранитный осколок, прижав карман с находившимся внутри предметом рукой. Острый конец камня был немного окровавлен.

— Господи, Ефим, какой же ты идиот. — Док устало вытер со лба пот. — Да и я тоже, — самокритично добавил он.

— Он умер? — испуганно спросил ошеломленный Самурай.

— Живее всех живых, — сказал Док и довольно грубо ухватил профессора за кончик носа.

— Э-э-эй! — заорал очнувшийся взрывник-неудачник. — Больно же!

— То ли еще будет, — пообещал добрый доктор. — Мы тебя еще йодом будем мазать.

Док уже начал отходить от чудовищного испуга и был полон решимости отомстить. Сейчас все сказки про хирургов-садистов, рассказанные ему Береславским, станут былью.

— Док, я не виноват, — взмолился профессор. — Она должна была рвануть раньше.

— Обычное дело, — проворчал сзади Александр Веденьевич. — По скорости горения — плюс-минус десять процентов. Причем практически всегда минус.

Через несколько минут хорошенько помазанный йодом Береславский разглядывал дело рук своих.

Валуна на дороге не было.

Одна его часть — причем бо́льшая — сразу улетела в обрыв, вторая — меньшая — лежала на самом краю дорожного полотна. Ее поддели двумя ломиками, всегда лежавшими на всякий случай в «Ниве», и скатили вниз.

Не нужно объяснять, что Береславский в этот момент в деле не участвовал: разве можно тяжело раненному — и ломиком? Но давал ценные советы и вел отсчет — без «Раз-два-ухнем!» все же не обошлось.

Осчастливленный дед не знал, как благодарить новых друзей. И катать на катере обещал пожизненно, и нырять научить, и даже с друзьями-осьминогами чудовищной величины познакомить.

— Не надо, — буркнул усталый и перенервничавший Док. — У нас уже есть свое чудовище.

А Самурай подошел к Береславскому и попросил показать, что же все-таки остановило осколок гранита.

Это и Ефима заинтересовало: он только теперь в деталях узнал, как недавно помирал.

Береславский сунул руку в карман и достал пробитый посередине деревянный амулет Шамана.

Не зря старик вымачивал лиственницу.

— Ну ладно, — прервал затянувшуюся паузу Самурай. — Поехали в гостиницу.

И впервые за сегодняшний день естественно улыбнулся.

Эпилог от Дока

Мы летим в стареньком, но очень удобном «Ил-62» компании «ДальАвиа». Расстояния между кресел — почти как в бизнес-классе, в котором летит вся наша буржуазия. Ну и Ефим, конечно.

Попыхтел, посмущался, а за разницу доплатил — там-таки удобнее. И по рангу.

Часов через восемь будем в Москве. С каким удовольствием я обниму жену и поцелую сына! Устрою им вечером праздник — зарплату мне мои наниматели честно отдали прямо во Владивостоке.

А ночью устрою жене еще один праздник. Ну и себе тоже.

Заразил меня, что ли, Береславский своими излишествами? Последнюю неделю постоянно об этом думаю. А раньше вроде не такой озабоченный был.

Короче, еду хоть и не в бизнес-классе, но вполне состоявшимся гражданином, в том числе материально. Хоть и отказался от предложенной мне Ефимом трети бандитских денег, заныканных им за доставку несуществующего груза. Отказался без сожалений: все-таки это я разом лишил профессора полутора миллионов. Неудобно было грабить его еще на десять тысяч.

По этой же причине отказался от доли Самурай. Так что карманные деньги у профессора теперь имеются, и что-то мне подсказывает, долго они у него не залежатся.

А еще греет мне сердце летящий в багаже серебристый чемодан. Подобные штуки — одно из немногих, что заставляет меня думать о деньгах как о чем-то жизненно необходимом.

Но не чемодан с инструментами — и даже не близкая встреча с моими любимыми — причина моей тихой и неспешной радости.

Я потягиваю пивко, смотрю в круглый иллюминатор, и меня просто прет — как выражается наш уважаемый интеллектуал-профессор — от счастья самого моего существования на этой планете.

Мы летим над теми местами, которые только что проехали. С нашей высоты почти ничего не видно. Но все это проплывает у меня перед глазами. Без названий и определений, без мыслей и логики.

Одни только ощущения. И они прекрасны.

Я допиваю пивко, заказываю у стюардессы еще бутылочку — могу теперь себе позволить. А вскоре смогу еще больше: меня снова пригласили в Ирак, через месяц — отъезд. Это — гарантированная приличная жизнь моей семьи. И гарантированная нескучная жизнь для меня самого.

Любимые близкие. Любимая работа. Нескучная жизнь. Что еще нужно человеку для счастья?

А вон и Ефим по проходу протискивается. Сразу видно — большой человек. Враг диет.

К нам идет, с Олимпа — к плебсу. В руках — едреный коньяк: так ему надолго карманных денег не хватит.

На морде — улыбочка виноватая. Ну да, душой — пролетарий, а телом, извините, уже нет. Тело уже боярское, для эконом-класса неподходящее.

И очень классно, что он приперся: сам бы я к ним, в верхний свет, не пошел.

А почему — классно? Потому что «любимых близких» я в формулу уже вставил. Теперь надо придумать словцо для него.

Вот уж для него «любимый» точно не подойдет. «Любимый» — это уж еще раз извините. Это — к другим ребятам. В штанах в обтяжку.

Но — не чужой. После всех проистекших событий — точно не чужой.

Идет, улыбается, блестит своими ехидными очками — наверняка что-нибудь припас. Вот ведь гад.

О, нашел слово!

Он наш большой гад.

Причем ключевое в определении — наш. Это как американцы про диктатора Дювалье говорили: конечно, сволочь, но — наша сволочь.

— Садись, друг, — радушно пригласил я его на пустовавшее рядом место. И, не удержавшись, добавил: — Если влезешь.

И я уже знаю, что он скажет. Я тоже научился угадывать его мысли. Что-нибудь про козу.

А ведь действительно было смешно, черт возьми.

Так что садись рядом, старина.

А до Москвы осталось лететь 7 часов 52 минуты.

Эпилог от Самурая

Деньги я начал тратить сразу, но — по делу. Купил на авторынке во Владике четырехлетний зеленый «Сузуки Самурай». Он мне понадобится для работы и чтоб с остатком денег добраться домой.

Остальные я распихал по банкам и фондам в соответствии с указаниями Береславского.

Обижался он, кстати, совсем недолго, хотя все наши с Доком хитрости просек мгновенно. И действительно здорово помог мне в финансовых вопросах.

Некоторую неловкость я, конечно, перед ним испытывал — не каждый же день отнимаю у друзей миллионы. Но уверенность в том, что они мне нужнее, меня не покидала. Несмотря на все наши разговоры о судьбах народов.

И что-то мне подсказывает, что я сумею изменить отдельно взятую судьбу маленького народа.

Он уже даже, может, чуть-чуть увеличил свою численность.

На этой мысли я не выдерживаю, обнимаю Татьяну Валериановну — благо японцы давно не выпускают ручные коробки передач и вторая рука у водителя лишняя — и целую ее в щеку. Она поворачивается ко мне, и теперь получается — в губы. Прямо в мягкие, алые, ласковые, нежные губы.

Но поцелуй длится недолго.

— Руль держи, маньяк! — указывает мне моя жена.

Да, она права. Руль надо держать твердо. Вполне возможно, что я в данный момент отвечаю уже за три жизни.

Меня вдруг захлестывает лихая счастливая волна. Я берусь за руль двумя руками, поддаю газа и жму на сигнал. И несемся мы по пустынной хабаровской трассе прямиком — я твердо в это верю — к нашему счастью.

Эпилог от жизни

Спустя два года

Времени после поездки уже прошло изрядно, однако льющаяся лента дороги по-прежнему часто снится Ефиму, и, просыпаясь в своей благоустроенной московской квартире, он всякий раз расстраивается.

Рекламное агентство «Беор» не только не развалилось, но даже увеличилось и окрепло. Хотя все же, пожалуй, не столько из-за бизнес-рвения Береславского, сколько вопреки ему.

Постоянно ходят разговоры о втором пробеге по тому же маршруту, но все как-то не складывается. И Береславскому иногда кажется, что уже, может быть, и не сложится. Любовей бывает сколько угодно, но первая — одна.

Да и с экипажами не все гладко. Например, два парня из второй машины — друзья и бизнес-партнеры одновременно — вдруг рассорились и совершенно разошлись. Это не редкость в делах, где крутятся большие деньги. Но почему-то сильно — и лично — расстроило Береславского. Может, потому, что эти парни тоже были частью его пробега?

Проблем ни с криминалом, ни с правоохранительными органами по возвращении не возникло. Наверное, некоторые персонажи и в самом деле никого не интересовали вне профессиональных отношений. А тем более после жизни.

Самурай многого достиг в реализации своих планов. Его артель работает. Территория официально застолблена.

Но и разочарований не меньше. Отдельные представители осчастливливаемого — во, какое слово подобралось! — им родного народа вовсе не хотят осчастливливаться.

А хотят они водки.

И денег, чтобы покупать эту самую водку.

И идут из-за денег на многое, если не на все. Браконьерство в родной реке и мелкое воровство в родной артели — не самые неприятные из случавшихся за эти пару лет инцидентов.

А даже те, кто не пьет, далеко не все мечтают о работе в поте лица своего — тут Береславский в свое время попал в точку, Самурай постоянно вспоминает его рассказ о детдомовской девочке, не захотевшей взрослеть.

Но на то он и Самурай, чтобы не сдаваться. Да и нельзя ему проигрывать, пусть даже по-самурайски. Какое тут, на хрен, харакири, когда его пацанчик, первенец Серенька, уже почти бегает, хоть и придерживаясь лапкой за мамину юбку. А упомянутая мамина юбка оттянута вновь округлившимся животом — Шаман говорит, что в нем — девочка.

Вот с Татьяной Валериановной как раз никаких проблем. Даже удивительно.

Она и думать не хочет, чтобы возвращаться в грязный и душный город. Ей показалось гораздо более простым перенести на природу те городские радости, отсутствие которых максимально тяготило: например, теплый ватерклозет, горячий душ, газовую плиту. Это, кстати, не отняло у Самурая много сил и денег.

В театр и музеи они катаются в Хабаровск — всего-то пять часов езды на неистребимом четырехколесном тезке Самурая. Но ездят нечасто — своего, домашнего, театра вполне хватает.

Кстати, Татьяна пристрастилась — и отлично выучилась — к охоте и рыбалке. Учителем выступает, понятное дело, Шаман. И если так дальше пойдет, то новая ученица скоро обгонит по знаниям Самурая.

Что касается Шамана, то у него все отлично. Возраста фактически не добавилось, ибо непонятно, к чему добавлять. Самурая поддерживает во всем, как морально, так и физически — были желающие из местных «разобраться» с его любимцем.

Самурай, конечно, и сам способен постоять за себя, но Шаману даже делать ничего не надо, достаточно внимательно посмотреть или в крайнем случае тихо что-то сказать злопыхателю.

Единственное, чего Шаман ждет не дождется, так это чтобы скорее его крошечный «внук» Серенька подрос. Потому что Шаман, пожалуй, единственный из всех жителей поселка, кто не считает Шамана бессмертным.

Хотя нет.

Уже немножко считает.

Раз уходящего деда Сережу заменит мальчик Сережа, значит, какой-то элемент бессмертия он все-таки создал. Теперь бы успеть побольше в мальчонку вложить.

А вот с Доком — беда.

Он уехал в Ирак. Долго отсутствовал. Потом приезжал, созванивался с Ефимом. Не застал, оставил запись на автоответчике. Просил обязательно позвонить.

Береславский, вернувшись, долго набирал номер — в ответ только длинные гудки. Док уже умотал обратно.

Ефим не особо напрягся: мужики, даже друзья, редко встречаются. Главное — знать, что друг есть.

Вот он и знал.

Оказалось — ошибался. Позвонив в очередной раз проверить, не приехал ли Док на побывку, наткнулся на заплаканную жену.

Точнее, вдову.

Док приехал в цинковом гробу. Убитый не пулей или снарядом, а прошедшим в сердце оторвавшимся тромбом.

Вокруг были врачи, хирурги. И дело-то было в госпитале. Однако смерть была мгновенной.

Береславский слегка ошалел от такого известия. Потом заставил себя об этом не думать. А потом оказалось — все равно думает.

За год — два друга.

И раньше знакомые умирали. Даже друзья. Но переживалось легче.

Сейчас как-то было понятнее, что на Николо-Архангельском и Митинском кладбищах похоронили и маленький кусочек его самого.

И все же Ефим не был настолько тонко организован, чтобы перестать быть Ефимом. Он вполне плотоядно улыбнулся, когда ему на электронную почту пришла картинка с бегемотом, удивительно напоминавшим самого профессора.

Под картинкой был московский телефон. Как оказалось, шикарного номера в шикарном отеле.

И ведь отменил-таки все встречи — даже со стратегическим инвестором на новый проект — и поперся в эту гостиницу.

И что характерно — ни на миг не пожалел.

Только купил на обратном пути красивое и дорогое кольцо Наташке — его совесть дешевых отмазок не принимала…

В общем, время идет, а люди — если, конечно, не умирают — живут дальше.

Но, может, это и к лучшему? А иначе — если перестанут происходить новые события, — о чем будут писать в новых книжках?

Примечания

1

Подробнее об этом — в романе И. Гольмана «Не стреляйте в рекламиста».

2

Подробнее об этом можно прочитать в романе «Ради тебя одной». — М.: Эксмо, 2012.

3

Подробнее об этом можно прочитать в романе И. Гольмана «Ради тебя одной». — М.: Эксмо, 2012.

Content

Иосиф Гольман
Игры для мужчин среднего возраста

Пролог

Глава 1 Москва, 15 июля В пробег уходят настоящие мужчины…

Глава 2 Москва, 13 июля Из дневника Самурая (запись первая)

Глава 3 Москва, 14 июля Сашок и маковые слезы

Глава 4 Подмосковье, 15 июля Зотов и Береславский: притирка

Глава 5 Москва, 14 июля Али ищет товар

Глава 6 Москва, 16 июля Из дневника Самурая (запись вторая)

Глава 7 Трасса Москва — Казань, 15 июля Первые потери, первые находки

Глава 8 Автодорога Волга, 15 июля Жизнь и смерть старшего лейтенанта Фаткуллина

Глава 9 Автодорога Волга, 15 июля Те же, коза и Татьяна Валериановна

Глава 10 Казань — Пермь, 17 июля В России ездят по дороге, а не по карте

Глава 11 Пермь, 18 июля Девушка, энцефалит и деревянное зодчество

Глава 12 Москва, 22 июля Из дневника Самурая (запись третья)

Глава 13 Трасса Тюмень — Омск, 22 июля Про женщин, обгоны и горячие позы

Глава 14 Омская область, 22 июля Али начинает действовать

Глава 15 Омск, 22 июля Ничего не случилось

Глава 16 Трасса Омск — Новосибирск, 23 июля Скрепов и Гнедышев. Два сапога пара

Глава 17 Омск, 22 июля Володя ушел

Глава 18 Омск, 23 июля Береславский находит в себе — бегемота, а в «Ниве» — героин

Глава 19 Омск, 23 июля Из дневника Самурая (запись четвертая)

Глава 20 Новосибирск, 25 июля Похищение профессора

Глава 21 Новосибирская область, 25 июля Скрепов в неволе

Глава 22 Новосибирская область, 25 июля Развоз героина за деньги

Глава 23 Новосибирск, 25 июля Мы делаем бомбу (рассказывает Док)

Глава 24 Новосибирск, 25 июля Плыви, плыви, кораблик

Глава 25 Новосибирская область, 26 июля Поутру на реке

Глава 26 Новосибирск, 26 июля Еще один гонорар

Глава 27 Трасса Новосибирск — Красноярск, 27 июля Из дневника Самурая (запись пятая)

Глава 28 Красноярск, 28 июля Гульба, пальба, экскурсии

Глава 29 Трасса Красноярск — Иркутск, 29 июля Бакланы, стрижи и докторский чемоданчик

Глава 30 Трасса Красноярск — Иркутск, 30 июля Опять «наган»

Глава 31 Иркутск, 31 июля Те же и Рыжий

Глава 32 Трасса Иркутск — Улан-Удэ, 1 августа Дорога, стихи, авария

Глава 33 От Улан-Удэ до Хабаровска, 4–7 августа Рассказывает Док

Глава 34 Хабаровск, 9 августа Из дневника Самурая (запись шестая)

Глава 35 Трасса Хабаровск — Владивосток, 10 августа «Друзья» встречаются вновь

Глава 36 Владивосток, 12 августа, утро Ценности фальшивые и настоящие

Глава 37 Владивосток, 12 августа, день Баксы, граната и чай с травами

Глава 38 Владивосток, 12 августа, ночь Из дневника Самурая (запись седьмая)

Глава 39 Владивосток, 12 августа, ночь Рассказывает Док

Глава 40 Владивосток, море, 13 августа Змеиный остров сокровищ

Глава 41 Владивосток, море, 13 августа Чемодан — вниз, валун — вверх

Эпилог от Дока

Эпилог от Самурая

Эпилог от жизни

Примечания