Розалинда Лейкер

Золотой тюльпан

Книга 1

Предисловие автора

Картины, написанные семейством Виссеров и Хансом Реймером, являются вымыслом автора, однако работы Яна Вермера и других великих мастеров существуют на самом деле. Нет никаких сведений о том, что у Яна Вермера когда-либо была ученица, но, позволив своей героине войти к нему в мастерскую, я отдала дань восхищения красоте и умиротворенности картин этого мастера.

Розалинда Лейкер

Глава 1

С самого рождения природа одарила Франческу Виссер способностью удивительно тонко чувствовать все краски окружающего мира. Золотистое сияние гладко зачесанных волос матери; многочисленные каналы Амстердама, в лазурном блеске которых отражалось летнее небо, зимой покрытые серо-зеленым льдом, излучавшим холодное сверкание; высокие, красновато-коричневые крыши домов, казавшиеся розовыми в туманной дымке, и рубиновые россыпи тюльпанов на клумбах во внутреннем дворике дома. Но больше всего манили десятилетнюю девочку несметные сокровища в мастерской отца. Всего несколько капель льняного масла внезапно превращали темные краски-порошки, хранившиеся в банках, в алые, ярко-синие, лимонно-желтые и пурпурные вспышки в палитре отца и самой Франчески.

Вот и сегодня она одела свое лучшее платье и уселась на возвышении в мастерской, чтобы, как обычно, позировать отцу. Но почему-то все казалось мрачным и серым. В доме назревали какие-то очень важные события, о которых только догадывалась пока одна Франческа. Их груз тяжким камнем лежал на сердце девочки. Ей было страшно и одиноко.

В доме и в мастерской все вроде было по-прежнему. Франческа слышала знакомые шлепки кисти по холсту. А где-то на кухне раздавался звон кастрюль: это служанка Грета готовила обед под присмотром старой Марии, которая нянчила еще мать и тетю Франчески, а теперь целиком посвятила себя воспитанию нового поколения. Из-за окон со сверкающими стеклами доносился медленный стук копыт — это лошадь тащила по протянувшемуся по улице каналу груженую баржу.

— Франческа, перестань клевать носом и держи подбородок прямо.

— Да, папа.

Девочка очнулась от мрачных мыслей и послушно подняла голову, встряхнув копной медно-рыжих волос. Немудрено, что из-за мрачных предчувствий она совсем забыла, что во время сеанса нельзя менять позу и вертеться, иначе отец рассердится и начнет кричать. Хендрик был не прочь поболтать, но строго требовал, чтобы его натурщица не делала ни единого движения. Именно поэтому младшие сестры Франчески так не любили позировать отцу. Алетта, которая всего на год младше, была нервным ребенком и не выносила криков отца, а Сибилла отличалась удивительной непоседливостью и была спокойной только во время сна. Если Хендрик Виссер бывал чем-либо недоволен, он никогда не мог удержаться от крика. Его густые рыжие брови сдвигались, подобно грозовым тучам, а лицо с тяжелой нижней челюстью становилось малиновым. Больше всех этих вспышек гнева боялась Алетта. Франческа тщетно пыталась объяснить ей, что мудрая старая пословица о том, что страшна не та собака, что лает, а та, что кусает, как нельзя лучше подходит к их отцу.

Из-за своего не в меру бурного темперамента Хендрик часто ввязывался в скандалы и драки во время посещения таверн и игорных домов Амстердама, завсегдатаем которых он являлся, несмотря на недовольство жены. Иногда ссора разгоралась из-за расхождения во взглядах на живопись, когда подвыпившие художники в качестве самого, веского аргумента пускали в ход кулаки. Франческа не раз видела, как, услышав о причине потасовки, мать воздевала глаза к небу и бессильно опускала руки.

— Ох, уж эти мужчины! — многозначительно вздыхала Анна Виссер, прикладывая холодную примочку к подбитому глазу супруга.

Хендрик усмехался, ловил на лету руку жены и нежно целовал ее ладонь или игриво похлопывал пониже спины. Анна знала, что во время следующей встречи друзей о ссоре будет забыто, до тех пор, пока кто-нибудь не затронет очередной животрепещущий вопрос. Франческа была уже достаточно взрослой и понимала, что мать гораздо больше беспокоят азартные игры, столь любимые отцом, а не эти невинные потасовки приятелей.

Иногда между родителями вспыхивали ссоры, напоминающие взрыв фейерверка. Как у всех спокойных и уравновешенных людей, доведенных до крайности, у Анны порою лопалось терпение, и она давала волю гневу. И все же эти перепалки совсем не тревожили Франческу, ведь они никогда не были долгими и заканчивались за порогом супружеской спальни, откуда какое-то время доносился стук и грохот, а затем появлялись улыбающиеся и сияющие родители.

Франческа никогда не возражала против простой и непритязательной пищи за столом, ведь когда у отца появятся деньги, в доме снова будет изобилие. После очередного крупного выигрыша отец являлся домой с подарками, и от него сильно пахло вином. Он забрасывал девочек игрушками и сладостями, а Анну осыпал цветами. Выбрав самый красивый цветок, Хендрик вкалывал его в волосы жены, а затем становился на колени и надевал ей на ноги розовые атласные туфельки. После этого Хендрик разматывал отрезы великолепных тканей, предназначенных для новых туалетов всех представительниц прекрасного пола в доме. Он размахивал ими, как знаменами, а затем складывал все это разноцветное великолепие из шелка, бархата и шитой золотом парчи на колени жене. Анна тихо улыбалась и даже пыталась шутить, но не могла сдержать катившиеся из глаз слезы, которые Хендрик тщетно старался осушить поцелуями.

Вчера как раз и была такая демонстрация щедрости. Янетье Вельдхейс, младшая сестра Анны, жившая отдельно в родительском доме, получила подарок только потому, что была в этот момент в гостях у сестры. Хорошенькое личико Янетье зарделось и стало такого же цвета, как богато вышитая парча, которую Хендрик накинул ей на плечи.

— Но ведь у меня не день рождения, — протестовала Янетье.

— Ну, и что же. Ни у кого сегодня нет дня рождения, — рассмеялся Хендрик.

Франческа инстинктивно чувствовала, что румянец на щеках тетушки вызван смущением. Конечно же, Янетье считала, что истраченные на подарок деньги лучше было бы пустить на оплату счетов. Анна никогда не жаловалась, но сестра знала, как ей приходилось экономить, чтобы свести концы с концами и отбиться от назойливых продавцов, требующих оплаты долгов. Однако случай с парчой произошел вчера, а сегодня щеки тети Янетье горели румянцем совсем по другой причине. При этой мысли Франческу охватило такое отчаяние, что она не смогла удержать сдавленного рыдания, после которого из глаз градом потекли слезы.

— Что случилось? — Хендрик отбросил кисть и палитру и стремительно подбежал к дочери. Несмотря на внушительную фигуру, он двигался удивительно легко и быстро. — Ты устала? Мне следовало догадаться, сегодня ты не сидишь и секунды!

Франческа только покачала головой и крепко обняла отца за шею.

— Дело вовсе не в этом. Просто мне кажется, что тетя Янетье скоро выйдет замуж, и я никогда ее больше не увижу.

Хендрик присел на край возвышения и посадил дочь на колени. Он знал, что его свояченица любила Франческу, как собственную дочь, которой у нее не было, поэтому девочка и была так привязана к своей тете.

— С чего это тебе в голову пришла такая странная мысль? — удивленно подняв брови, спросил Хендрик. — Твоя тетя красивая женщина и могла бы стать прекрасной женой любому добропорядочному человеку, но в юности ее постигло разочарование, и с тех пор она так ни на ком и не остановила свой выбор. Однако у нее много других интересов в жизни.

— А вот теперь она кого-то нашла. И знаешь где? В доме у Корверов. Я была там вчера, потому что Мария сказала, что мама и тетя Янетье пошли туда с Алеттой и Сибиллой.

Хендрик кивнул. Гер[1] Корвер был богатым евреем и занимался торговлей бриллиантами. Он жил в другом конце улицы и считался старинным другом семьи Виссер.

— Ну, и что там произошло?

Франческа не могла больше хранить свою тайну. Старший сын Корвера, Якоб, отвел ее наверх в гостиную, чтобы показать новорожденных котят, спавших в корзинке. Франческа увидела мать, разговаривавшую с гером Корвером и его женой, а тетя Янетье сидела у окна с синьором Джованни де Леоне, приехавшим из Флоренции, чтобы купить у Корвера бриллианты. Вся компания потягивала вино из бокалов. У гера Корвера была традиция угощать вином после заключения удачной сделки. Больше всего Франческу расстроило то, что впервые в жизни тетя Янетье не поприветствовала ее так, как это бывало обычно.

— Тетя Янетье едва взглянула на меня, так она была увлечена беседой с господином из Флоренции.

— Что ж, я думаю, они говорили о чем-то очень интересном, — сказал примирительным тоном Хендрик. — Ты же знаешь, как твоя тетя любит увлекательную беседу.

— Нет, это совсем не то, — выдавила сквозь рыдания Франческа.

— А ты откуда знаешь?

— Они смотрели друг на друга, как вы с мамой. Совсем не важно, о чем вы говорите, потому что в этот момент в ваших глазах есть что-то совершенно особенное.

Хендрик ласково прижал голог у девочки к своему плечу и погладил ее волосы. Иногда старшая дочь удивляла его своим умом и чувствительностью.

— И что же ты думаешь, когда мы с мамой смотрим друг на друга?

— Я чувствую, что ты любишь ее, а она — тебя, и вы оба любите сестер и меня.

— Так оно и есть. Ну, а теперь представь, что будет, если Янетье и этот господин из Флоренции полюбят друг друга. Возможно, это будет всего лишь короткая дружба, которая продлится несколько недель и закончится, когда он уедет, чтобы уже никогда не вернуться. А может быть, они поженятся, и тогда он увезет Янетье во Флоренцию. Флоренция! Один из крупнейших центров итальянского искусства. Город Микеланджело! Ты только подумай!

О чем бы ни начинал разговаривать Хендрик с детьми, он обязательно садился на любимого конька и рассказывал истории из жизни великих скульпторов и живописцев, часто приукрашивая их своей фантазией. Имена Микеланджело, Тициана, Рафаэля и Ботичелли были знакомы Франческе так же хорошо, как и имя Святого Николаса, приносившего детям подарки к шестому декабря.

И все же слезы лились ручьем:

— Тетя Янетье будет так далеко.

— Частица ее сердца навсегда останется в Голландии, с нами. Никто не сможет забыть свой дом и тех, кто там остался, детка. Когда ты подрастешь, то сможешь навестить тетю Янетье и увидеть Флоренцию во всем ее великолепии.

— Правда?

Хендрик почувствовал в голосе дочери надежду и чуть отодвинул ее, чтобы заглянуть в залитое слезами детское личико.

— Ну, конечно! — Хендрик достал из кармана чистую тряпку и вытер Франческе глаза. — А теперь, маленькая сводня, ты посидишь еще чуть-чуть или на сегодня хватит?

— Я посижу, папа.

Хендрик продолжил работу, а Франческа стала размышлять, что принесет ей замужество тети Янетье.

Анна и Янетье родились в Амстердаме, в доме своих родителей. Дедушка Вельдхейс рано остался вдовцом и умер вскоре после свадьбы Хендрика и Анны. Янетье осталась в родительском доме. Она никогда не жаловалась на одиночество, хотя всегда с радостью присоединялась к семье Виссеров и приглашала их к себе. У Янетье было много друзей, она занималась благотворительностью и была регентшей приюта для девочек-сирот. Эта должность считалась очень почетной, и на нее назначались только женщины с безупречной репутацией и исключительным трудолюбием. Вместе с сестрой Анна часто навещала сирот. После этих визитов она всегда сожалела о том, что у Янетье не было своих детей, ведь она так любила малышей. Что ж, когда тетя Янетье выйдет замуж, у нее появятся дети. Франческа изо всех сил старалась думать о счастье тети, но ее сердце разрывалось от горя.

Хендрик, видя, что лицо дочери не утратило горестного выражения, прервал работу и задумался, как отвлечь Франческу от мрачных мыслей.

— Ты не хочешь со мной прогуляться? — спросил он.

Теперь спешить было некуда, ведь пока картина высохнет, пройдет немало времени, так как краски накладывались слоями и в определенной последовательности.

Франческа радостно кивнула головой, но так и не изменила позы, чтобы не рассердить отца. Прогулки с Хендриком были всегда такими интересными!

— А куда мы пойдем?

— Пойдем, навестим мастера Рембрандта. У меня есть новая книга о Караваджо, которую он очень хотел почитать.

Франческа много слышала об итальянском художнике Караваджо, который был новатором в искусстве светотени, полностью менявшем, весь настрой картины. Хендрик тоже придерживался этой тенденции, как и сам мастер Рембрандт. Отец не раз повторял, что живопись Рембрандта была самой одухотворенной, и в этом он не имел себе равных. Хендрик полностью поддерживал мастера Рембрандта, считавшего вершиной искусства исторические полотна и картины на библейско-мифологические сюжеты. Однако теперь вкусы людей несколько изменились.

Услышав звонок, извещавший о том, что обед уже подан, Франческа радостно вскочила с места и побежала в столовую. Ей не терпелось встретиться с тетей Янетье. К своему разочарованию, она застала в столовой только мать, усаживавшую за стол сестер. Прибора для тети Янетье не было.

— А где же тетя Янетье? — He удержалась от вопроса Франческа. — Я думала, что она сегодня обедает с нами.

Анна таинственно улыбнулась одними уголками губ:

— Я тоже так думала, но этот молодец, синьор Джованни де Леоне, пригласил ее на прогулку. Янетье собиралась показать ему Вестеркерк, городскую ратушу и другие достопримечательности Амстердама.

— Но нельзя же все посмотреть за один день!

— Я и не думаю, что они планируют увидеть все сразу. Наверное, они проведут всю неделю вместе, а потом синьор де Леоне уедет во Флоренцию. Ну, а теперь садись за стол, все уже готово, и отец ждет только тебя, чтобы прочесть молитву.

Франческа была явно озадачена таким стремительным развитием событий. Она молча стала за своим стулом рядом со старенькой Марией, лицо которой было испещрено множеством морщинок. Слева от Франчески был стул проказницы Сибиллы, а напротив сидели всегда тихая и замкнутая светловолосая Алетта и добродушная Грета. В семье Виссеров было принято, чтобы прислуга садилась за стол вместе со всеми, за исключением особо торжественных случаев. В конце стола, напротив Хендрика, было место Анны. С удивительно тонкой талией и высоким бюстом, Анна была очень красива. Она смотрела на мужа, который встряхнул гривой рыжих волос и стал ровным и глубоким голосом читать молитву:

— Благослави хлеб наш насущный, Господи, и нас, верных рабов твоих.

Раздался звук пододвигаемых к столу стульев, и все уселись за трапезу, состоявшую из жареной сельди, салата, овощей и хрустящего белого хлеба. Франческа ела с аппетитом, но ее мысли витали далеко. Душой она была вместе с тетей Янетье и флорентийцем. Девочка решила, что синьор де Леоне вряд ли сможет по достоинству оценить красоты Амстердама, если не перестанет глазеть на Янетье, как это было сегодня утром.

После трапезы Хендрик спросил у Алетты, не хочет ли она пойти вместе с ними к мастеру Рембрандту. Девочка посмотрела на отца своими огромными, не по-детски серьезными, серо-зелеными глазами, которые были точь-в-точь, как у Хендрика.

— Нет, папа. Спасибо, но я пообещала Эстер Корвер, что снова приду к ней.

Алетта не любила прогулки с отцом, если его не сопровождала Анна. Хендрик обожал постоянно находиться в центре внимания, и все должны были принимать эти правила. Как и Франческа, Алетта делала успехи в рисунке и живописи, но она всегда с ужасом ждала шумных наставлений отца в мастерской.

— Конечно же, иди к Корверам, — благодушно сказал Хендрик. — Данное слово нужно держать, — добавил он, совершенно забыв, что сам он далеко не всегда придерживался таких строгих принципов.

Сибилла стремительно вскочила с места и бросилась к отцу, ухватив его за ногу. Ее золотистые локоны были в полном беспорядке.

— Я, я хочу пойти с вами! Возьмите меня с собой!

Хендрик наклонился и взял девочку на руки:

— Нет, Сибилла, не сегодня. — Он не любил в чем-либо отказывать дочери и всегда поощрял все ее капризы, но сегодня он чувствовал, что не стоит обрушивать на мастера Рембрандта этот неукротимый вулкан энергии. — Если будешь вести себя хорошо и никого не выведешь из терпения, я принесу тебе чего-нибудь вкусного.

Взгрустнувшая было Сибилла, тут же снова расплылась в улыбке. Мария явно не одобряла педагогические приемы Хендрика.

— Ну, хватит приставать к отцу. Пойдем, поможешь мне сложить белье.

Сибилла хотела возмутиться против такого произвола. Ей вовсе не нравилась утомительная и нудная работа. Однако она вдруг вспомнила про обещание отца и решила на сей раз уступить строгой Марии.

Хендрик и Франческа вышли из дома через парадный ход и сразу же из гостиной оказались на улице. Так было во всех домах Амстердама, даже в самых богатых. Франческа несла под мышкой книгу, так как Хендрик считал это ниже своего достоинства. Он относился к людям без ложного высокомерия, какое бы положение в обществе они ни занимали. И все же был тщеславен и предпочитал прогуливаться лишь с модной тростью, украшенной красными кистями, не обременяя себя какой-либо ношей. Даже в самые тяжкие для семьи времена он всегда находил монетку, хотя иногда для этого приходилось как следует порыться в карманах, чтобы расплатиться со слугой, который нес папку с рисунками и холсты.

Стоял прекрасный солнечный день. Синее небо сверкало над остроконечными крышами, и в нем отражался радужный блеск каналов Амстердама. Покрытые густой листвой липы давали манящую прохладой тень. После того, как был введен налог на ширину фасада зданий, дома в Амстердаме стали строить высокими и узкими, все они имели от четырех до шести этажей и мезонин. За каждым домом был большой, огороженный забором внутренний двор, а иногда и сад. Во внутренний двор можно было попасть по вымощенной плитняком дорожке, примыкавшей к боковой стороне здания.

Обычно дома в Амстердаме строили из красного кирпича и украшали песчаником. Над окном мезонина выступала лебедка, напоминавшая большой коготь, так как мебель можно было поднять только по веревке, так узки были лестницы внутри дома.

Когда Хендрик и Франческа проходили через мост, на четвертый этаж одного из домов поднимали огромный буфет. Девочка на минуту остановилась и с интересом смотрела на раскачивающийся в воздухе буфет, затем она быстро догнала отца. Как Франческа и предполагала, шли они очень медленно, так как Хендрик на каждом шагу останавливался, чтобы побеседовать с многочисленными знакомыми. Если какой-либо приятель оказывался на другой стороне канала, приветствие Хендрика было столь громогласным, что прохожие останавливались и с интересом смотрели на него.

Когда они дошли до угла, то увидели старого моряка на деревянной ноге, который, оперевшись о стену, играл на флейте. Перед ним на земле лежала шапка, куда Хендрик бросил несколько монет.

— Сыграй нам что-нибудь веселое!

Моряк заиграл какой-то быстрый мотив, Хендрик повернулся к Франческе, и они стали отплясывать джигу, сложные па которой девочка выучила вместе с отцом накануне праздника Святого Николаса. Отец и дочь шли в танце круг за кругом по булыжной мостовой. Вскоре собралась толпа, и к ним стали присоединяться другие пары. В шапке флейтиста засверкали монеты. Когда танец закончился, Хендрик и Франческа ушли под громкие аплодисменты зрителей. Девочка радостно улыбалась отцу. Ну кто еще мог превратить самую обычную прогулку в настоящий праздник!

Они прошли по мосту через другой канал и оказались на Бредстрат. Рембрандт занимал большой дом с крутой остроконечной крышей. Когда-то в мезонине находилась мастерская для учеников, а мастерская самого мастера была этажом ниже. Хендрик постучал молотком в дверь. Он знал, что последний раз навещает художника в этом доме. В силу печально сложившихся обстоятельств Рембрандту придется вскоре переехать. Четыре года назад находившийся в крайнем затруднении Рембрандт подал прошение о возмещении долгов за счет продажи его собственности. Таким образом в тот момент он спасся от банкротства. Пока оформлялись все процедуры по продаже дома, мастер мог там оставаться, однако теперь, когда все сроки истекли, ему придется переехать в более скромное жилище.

Хендрик, конечно, знал, что все невзгоды Рембрандта, не считая трагедии в личной жизни, происходили из-за его экстравагантного образа жизни и неумения приспособиться к вкусам широкой публики. За Хендриком водились те же грехи, однако и он не мог переделать свою натуру. Печальный опыт товарища ничему не научил Хендрика, который возлагал надежду на милосердную Судьбу, не раз выручавшую его из самых тяжелых и даже безнадежных ситуаций. Дарованный природой оптимизм никогда не покидал его.

Дверь открылась, но Франческа задержалась на нижней ступеньке и рассматривала дом Вельдхейсов, расположенный в конце улицы. Там родились ее мать и тетя Янетье, которые знали умершую жену Рембрандта, Саскию. Но сейчас девочка думала не об этом. Она увидела, как Янетье и флорентиец вышли из экипажа и теперь вместе входили в дом.

— Кто это там мечтает на лестнице?

Франческа вздрогнула и посмотрела вверх. В дверях стояла Хендрикье Стоффелс, которая вела в доме хозяйство и была Рембрандту как жена. Она приветливо улыбнулась девочке.

— А, это всего лишь я, — серьезно ответила Франческа.

В любой другой момент она ответила бы на шутку, но сейчас оцепенела от мысли, что роман тети Янетье явно закончится свадьбой. Она никогда не пригласила бы в дом постороннего и не стала бы угощать его чаем с маленькими пирожными, которые всегда получались у нее такими вкусными.

— Заходи, детка. Почему ты стоишь за дверью, когда твой отец уже в доме?

Круглое лицо Хендрикье Стоффелс с прекрасными темными глазами светилось добротой и любовью. Она протянула руки, и Франческа бросилась в ее объятия.

— Как поживаете, мадам? — спросила девочка, вспомнив о хороших манерах.

Мать объяснила ей, что Рембрандт давно женился бы на Хендрикье Стоффелс, если бы не какой-то пункт в завещании Саскии, по которому пришлось бы расстаться с небольшим денежным пособием, дававшим им возможность прокормиться.

— Прекрасно, Франческа. Даже несмотря на то, что у меня множество дел, связанных с переездом.

Франческа сразу заметила, что дом стал еще более пустым, чем в ее прошлый приход. В гостиной ничего не стояло, хотя черно-белая плитка была безукоризненно чистой, как всегда. Через открытую дверь Франческа увидела, что в другой комнате тоже ничего нет, Все стены были голыми, а ведь девочка знала, что в лучшие времена они были увешаны работами самого мастера и лучших его учеников.

Голоса отца и Рембрандта слышались из мастерской наверху и эхом разносились по всему дому. Хендрикье взяла девочку за руку и повела наверх.

— Посмотри, Рембрандт, кто к тебе пришел.

В мастерской остался только большой мольберт да стол со всеми обычными принадлежностями художника. Рембрандт повернулся к Франческе. На нем был старый рабочий халат синего цвета, а вокруг головы замотан кусок ткани в виде тюрбана. В пятьдесят лет седые волосы мастера были такими же кудрявыми, как и в дни молодости. Он с улыбкой смотрел на прелестную девочку, протягивающую ему книгу.

— Благодарю, Франческа, — сказал Рембрандт, беря у нее из рук ношу.

Франческа отметила про себя, что, несмотря на улыбку, усталое лицо мастера было исполнено печали. Возможно, он вспоминал о счастливом времени, проведенном в этом доме, о времени, которому уже никогда не суждено повториться.

— Можете читать книгу, сколько захотите, — быстро сказала Франческа, желая подбодрить Рембрандта. — Папа не будет возражать.

— Это очень великодушно с его стороны, — ответил мастер глубоким голосом. — Я, наверное, буду долго ее читать, так как собираюсь работать.

— Вы будете писать здесь?

— Нет, — он освободил место на столе и положил книгу. — Эта мастерская слишком для меня велика. В новом доме я тоже не хочу работать. Мне всегда разрешали писать большие полотна в церкви Зюйдер, туда я и пойду снова.

Хендрикье положила руку на плечо Франчески.

— Пойдем со мной на кухню. Пусть мужчины поговорят о своих делах.

Франческа пошла за Хендрикье.

— А Корнелия дома? — с надеждой спросила девочка.

Дочь Хендрикье и Рембрандта была всего на год моложе Франчески, и они очень любили друг друга.

— Нет, она ушла с Титусом в наш новый дом на улице Розенграхт. Титус собирался прибить полки и навести порядок. Теперь мы с ним деловые партнеры.

Девятнадцатилетний Титус был четвертым и единственным оставшимся в живых ребенком Рембрандта и Саскии. Их первый сын и две дочери прожили всего несколько недель. Франческа любила Титуса как брата. Его портрет, написанный отцом, когда Титус был ребенком, висел в маленькой гостиной у Виссеров, и девочка видела его каждый день.

— Вы собираетесь открыть магазин? — с интересом спросила Франческа.

— О, нет! — рассмеялась Хендрикье. — Но мы вместе нанимаем Рембрандта на работу и платим ему. Это значит, что его не объявят банкротом. А теперь попробуй оладьи, а твой отец наверняка не откажется от стаканчика моего яблочного вина.

Франческа сразу же вспомнила о тете Янетье и флорентийце, которые тоже сейчас закусывали в доме Вельдхейсов. Когда они с отцом вышли от Рембрандта, экипаж все еще стоял у дома тети Янетье.

В течение десяти дней от Янетье ничего не было слышно. Однажды Мария привела Франческу и Алетту из школы в обычное время. Франческа сразу же почувствовала, что в доме царит радостное оживление. Девочек встретила улыбающаяся Анна и сразу же объявила новость:

— К нам приходил синьор Джованни де Леоне. У Янетье нет других родственников мужчин, кроме вашего отца. Синьор де Леоне попросил у него руки Янетье. На следующей неделе свадьба. — Анна прочла немой вопрос в зеленых глазах дочери. — Я знаю, что все произошло слишком быстро, но Джованни должен вернуться во Флоренцию.

— А где сейчас тетя Янетье? — спросила Алетта.

— Она наверху, с портнихой. Ее нареченный подарил лионский шелк, который он купил в Париже. Синьор де Лионе тогда еще не знал, что из шелка сошьют платье для его невесты.

Анна вдруг заметила, что Франческа словно окаменела. Она ласково погладила дочь по побледневшему личику.

— Мне кажется, ты узнала об этом раньше всех нас. Отец рассказал мне о вашем разговоре в тот день, когда Янетье только познакомилась с Джованни де Леоне. Для Янетье расставание будет таким же болезненным, как и для нас, и надо постараться, чтобы она смогла уехать с легким сердцем.

Видя, что Анна занята беседой со старшей дочерью, Мария незаметно увела из комнаты Анетту. Франческа тяжело вздохнула и тихо спросила мать:

— А будет ли тетя Янетье счастлива с синьором де Леоне?

Анна бережно усадила девочку на мягкую скамеечку у стены.

— Видишь ли, Франческа, любить — это вовсе не значит постоянно быть счастливым. Все гораздо сложнее. Когда человек любит, он полностью посвящает свою жизнь другому, и это приносит радость и безмерное наслаждение. Сейчас ты не можешь понять всего, что я тебе говорю. Но любовь может принести и страшную боль, и разочарование. Горечь разлуки… Не только по каким-то внешним причинам, но и из-за непонимания между двумя людьми, любящими друг друга больше всего на свете. У Янетье будет множество проблем, ведь она едет в чужую страну, где говорят на другом языке. Она там будет одна, вдали от родного дома. — Анна ласково убрала со лба дочери непокорный локон. — И все же истинная любовь вынесет все предназначенные судьбой испытания. Мне кажется, что Янетье и Джованни нашли именно такую любовь, иначе я бы сделала все, что в моих силах, чтобы воспрепятствовать этому браку.

Франческа инстинктивно почувствовала, что все, о чем говорила мать, в значительной мере касается ее собственных отношений с отцом. То же самое ожидало и тетю Янетье.

— Мне можно повидаться с тетей Янетье?

Анна кивнула:

— Она просила тебя зайти, как только ты придешь домой.

Франческа стрелой помчалась наверх, а Анна прошла через сводчатый проход и поднялась по лестнице в мастерскую, где ее встретил резкий запах смолы, костного клея и охры, — это Хендрик грунтовал холст. Он был в прекрасном настроении и весело насвистывал. После того, как он дал согласие на брак Янетье с флорентийцем, тот сделал Хендрику очень великодушное предложение на ломаном голландском:

— Мою будущую супругу тревожит перед отъездом только одна мысль — это тяжелое финансовое положение ее сестры и всей вашей семьи. Я хочу, чтобы Янетье была счастлива, и помогу вам встать на ноги. Я оплачу все ваши долги, если вы назовете мне их сумму.

— Не знаю, как вас и благодарить! — воскликнул Хендрик.

— Не благодарите. Я делаю это только ради душевного спокойствия Янетье и при условии, что вы никогда больше не обратитесь за денежной помощью ни ко мне, ни к моей супруге.

— Даю слово! — торжественно поклялся Хендрик.

Анна была благодарна Джованни за такой благородный жест, но она не верила, что Хендрик сможет прожить без долгов, несмотря на оказанную поддержку.

Она обняла мужа за шею и положила голову ему на плечо. В руках у Хендрика была банка с клейкой массой и кисть, он нежно притянул к себе Анну и поцеловал ее светлые волосы. Хендрик знал, что грядущая разлука с сестрой причиняет ей неимоверную боль.

— Я люблю тебя, — нежно прошептал он, целуя жену в висок.

Анна кивнула головой. Если бы она не была уверена, что Хендрик говорит святую правду, то не смогла бы вынести все тяготы и невзгоды, которые навлек на нее этот брак. Анна медленно подняла лицо, и сразу же горячие и страстные губы Хендрика прильнули к ее устам.

Глава 2

Анна хранила все письма Янетье и сама писала ей два раза в год. Вокруг мирных границ Голландии бушевали войны, и почта доходила очень плохо. Анна предпочитала передавать письма через купцов или путешественников, едущих во Флоренцию. У гера Корвера там были связи, и он всегда сообщал Анне, когда кто-нибудь собирался в те края. Брак Янетье и Джованни оказался удачным. Временами Янетье страдала от тоски по родному дому, но своей жизнью она была довольна и с радостью занималась воспитанием двоих сыновей, один из которых появился на свет спустя девять месяцев после свадьбы, а другой — на год позже.

У Анны было всегда множество новостей для сестры, главным образом они касались семейных дел, но часто она писала сестре о друзьях и соседях, к жизни которых Янетье всегда проявляла интерес. Иногда эти новости были грустными. Анна не могла сдержать слез, когда писала сестре о еще одной трагедии, постигшей Рембрандта. Умерла Хендрикье Стоффелс. После этой потери мастер Рембрандт как-то сразу постарел, однако он продолжал по-прежнему очень много работать. Недавно их общий знакомый заказал Рембрандту свой свадебный портрет и портрет невесты. Обычно молодожены изображались по отдельности, но Рембрандт собирался написать их общий портрет.

Когда Анна пришла его навестить и принесла мастеру пирог и корзинку слив, собранных во дворе дома, она спросила его, собирается ли он пойти на венчание.

— Нет, я не пойду, — ответил Рембрандт, кусая сочную сливу, — я больше не выхожу в свет и теперь живу лишь одной работой, она заменяет мне еду, сон и общество. Ведь я уже старик.

Анна посмотрела на Рембрандта, сидящего на освещенной солнцем скамейке возле открытого окна гостиной, и тут же ему возразила.

— Да нет же, Рембрандт! Никому и в голову не придет считать тебя стариком!

Он горько усмехнулся.

— Ты очень добра, Анна, но сейчас я себя чувствую столетним старцем.

— Пойдем на венчание вместе с нами. Мы идем всей семьей.

— Нет, Анна. Спасибо, ты всегда такая заботливая, но я не хочу видеть молодоженов в день свадьбы. Они оба будут испытывать нервное напряжение. Мне хочется получить первое впечатление о них, глядя на их счастье, когда они уже вкусят сладостную радость любви, — глаза Рембрандта сузились, и он задумчиво посмотрел на дверь, как будто видя перед собой входящих в его дом влюбленных. — Ведь они только что соединили свои жизни воедино. Зачем же разлучать их и изображать на разных полотнах? Влюбленным и так предстоит в жизни множество разлук. Ну, нет, я этого не сделаю даже на картине.

Анна знала, что в этот момент Рембрандт думает о Саскии и Хендрикье. Эти две женщины были такими разными и по характеру, и по общественному положению, но они обе любили Рембрандта и были им любимы. Саския умерла в тридцать лет, а Хендрикье была всего на восемь лет старше. Анна вздрогнула, как будто на нее внезапно упала чья-то черная тень. Рембрандт заметил это.

— Ты замерзла? Здесь, наверное, сквозняк.

Он встал и хотел закрыть окно, но Анна его остановила.

— Нет, не надо! Просто, должно быть, кто-то пожелал мне смерти.

Сказав это, Анна сразу же пожалела, что упомянула о смерти в доме, где она только что побывала. Рембрандт заметил огорчение Анны, наклонился к ней и дружески погладил по руке.

— Кто бы это ни был, ему придется ждать очень долго, — бодро сказал Рембрандт.

Анна слегка улыбнулась, хотя глаза ее оставались грустными. Он перевел разговор на другую тему.

— А как преуспевают в живописи твои дочери? Отец ими доволен?

Прежде чем ответить, Анна выглянула в окно и посмотрела на Алетту и Сибиллу, которые играли с Корнелией. Франчески с ними не было. В январе ей исполнилось двенадцать лет, и она оставила школу, чтобы изучать все премудрости ведения домашнего хозяйства и подготовиться к будущему супружеству. Сегодня Франческе доверили составить меню и приготовить обед и ужин. Несколько раз у нее это получалось весьма удачно. Анна повернулась к Рембрандту, в ее глазах засветилась материнская гордость.

— Хендрик не перестает восхищаться удивительными способностями Франчески. Алетта тоже добилась немалых успехов. — Анна грустно усмехнулась и сказала совсем другим тоном: — Что до Сибиллы, она любит поиграть в художника, боюсь, на этом все и кончится. К сожалению, для Хендрика невыносима мысль о поражении. Он продолжает ее учить вместе со старшими сестрами, не теряя надежды раскрыть и в ней какое-нибудь дарование. Ох, лучше бы он оставил Сибиллу в покое.

Анна вспомнила о бурных сценах, в которые обычно превращался процесс обучения Сибиллы. В обычном состоянии она переносила их довольно легко, но сейчас она была снова беременна, и ее нервы находились в постоянном напряжении. Может быть, когда пройдут страшные приступы тошноты по утрам, она обретет прежнюю силу, которой теперь у Анны становилось с каждым днем все меньше и меньше.

— Я надеюсь, Хендрик заключил договор со старшими дочерьми, как это обычно делается между учениками и учителем?

Анна была озадачена.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что, если отец считает девочек такими талантливыми, как ты говоришь, самое время взять их своими ученицами и как следует подготовить, чтобы потом подать прошение об их приеме в Гильдию художников. Никто не удостоился этой чести, не проработав шесть лет под руководством мастера. Конечно же, может быть, из этого ничего и не выйдет, но обеим девочкам нужно дать шанс.

— Я совсем не уверена, что Хендрик сделает так, как ты говоришь, — с сомнением в голосе заметила Анна. — Он любит наставлять дочерей, когда ему это нравится. Но Хендрик никогда не хотел себя чем-либо связывать и делать то, к чему он в данный момент совершенно не расположен. Если он официально объявит Алетту и Франческу своими ученицами, то должен будет заниматься с ними регулярно, а это может закончиться катастрофой. Ты же знаешь, что именно поэтому ни один из учеников у него не удержался. Жаль, что Хендрик не слишком-то хороший учитель. Должно быть, доставляет огромную радость смотреть на успехи своих учеников и видеть, как они постепенно становятся замечательными художниками.

— Да, Анна, ты совершенно права.

Анна вспомнила дикую вспышку ревности у Хендрика, когда один из его учеников имел неосторожность влюбиться в нее. Он выгнал ученика, а родители потребовали уплату неустоек по контракту. У Хендрика, как всегда, были трудности с деньгами. Четверо других учеников ушли по своей воле и заявили родителям, что Хендрик не проявляет ни малейшего интереса к их успехам или неудачам. Договор пришлось расторгнуть, а Хендрик получил репутацию никудышного учителя. Деньги за учеников, которые помогали другим художникам залатать дыры в семейном бюджете, Хендрику так и не удалось заработать.

— И все же я тебе настоятельно советую заключить договор об обучении дочерей. Нельзя допустить, чтобы их юные годы пролетели впустую.

Анна понимала всю мудрость совета Рембрандта, но она слишком хорошо знала мужа и предвидела все последствия, о которых упомянула в разговоре с мастером.

В окне появились два детских личика: это были Алетта и Сибилла. Девочки хотели пригласить Корнелию к обеду, а затем продолжить игру. Анна охотно согласилась. Девочки закричали от восторга и позвали Корнелию. Она заглянула в окно и посмотрела на Анну лучистыми, как у Хендрикье, глазами.

— Благодарю, фрау Виссер. — Затем она перевела взгляд на отца. — Папа, мне можно пойти?

— Конечно, иди и повеселись.

— Часов в шесть мы проводим Корнелию домой, — пообещала Анна, поднимаясь со скамейки.

Днем на улицах Амстердама было спокойно, но с наступлением сумерек здесь подстерегали те же опасности, что и в любой другой столице мира. Полиция патрулировала по улицам города по ночам, но успеть всюду была просто не в состоянии. Рембрандт тоже поднялся.

— Не нужно ее провожать. Титус будет в это время в ваших краях и заберет Корнелию.

По дороге к дому, в то время как девочки весело болтали, Анна размышляла над советом Рембрандта. Пошел сильный дождь, и детям пришлось играть в доме, а Анна получила неожиданную возможность сразу же последовать совету мастера. Она усадила детей за кухонным столом и позвала Франческу, а затем предложила им какую-то игру со словами на листках бумаги. Когда Хендрик вернулся домой, Анна послала за ним Сибиллу, чтобы он написал свое имя на листке каждой из девочек. Хендрик послушно выполнил просьбу жены и ушел в мастерскую, а Анна собрала листки и тут же придумала какие-то игры-загадки.

В шесть часов пришел Титус. Его встретила Анна, так как Франческа была на кухне, а три другие девочки поднялись наверх.

— Надеюсь, у вас все в порядке, фрау Виссер? — спросил Титус.

— Да, конечно, — ответила Анна.

— Я относил один из офортов отца покупателю, — пояснил Титус, положив на стул кожаный футляр, в котором он носил работы отца.

Сам Титус не обладал особым даром художника, но в отличие от своего отца был очень деловым и практичным. Те, кто помнили Рембрандта в юности, говорили, что внешне они похожи, как две капли воды. Титус был среднего роста, широкоплечий, с круглым улыбчивым лицом и каштановыми кудрями.

— Сестра уже собралась?

Конечно же, Корнелия заигралась с подругами и не была готова идти домой. Анна разрешила девочкам поиграть еще полчаса, а сама села поболтать с Титусом в маленькой гостиной. Она знала юношу с младенческих лет и испытывала к нему материнскую нежность. Недавно Анна узнала, что Титус ухаживает за прелестной девушкой, Магдаленой ван JIoo, родители которой были ее давнишними знакомыми. Во время беседы Титус взглянул на свой детский портрет, висевший на стене.

— Вижу, я по-прежнему на почетном месте, — шутливо заметил он.

— Пока да! — рассмеялась Анна. — Франческа попросила повесить твой портрет в мастерской, чтобы во время сеансов позирования она могла остановить взгляд на приятном для нее лице. Она давно просила об этом, но Хендрик повесил для нее какой-то пейзаж.

— Весьма польщен, что Франческа выбрала мой портрет! И часто она позирует мастеру Виссеру?

— Сейчас нет. Она слишком занята своей работой.

Титус снова посмотрел на портрет.

— Помню, я мучился над задачей по математике, когда отец впервые взялся за кисть, чтобы написать этот портрет. Вы же знаете, что отец очень долго работает над своими картинами. Я давно уже перерешал все задачи и просто о чем-то мечтал, когда он заканчивал эту работу. Но мне кажется, что отец именно этого и хотел.

Анна тоже взглянула на портрет. Когда он попал в руки к Хендрику, на нем еще не успела высохнуть краска. Виссер встретил Рембрандта на улице, когда тот страшно нуждался в деньгах, ему отказали в кредитах все торговцы красками в Амстердаме. Рембрандт предложил Хендрику купить портрет Титуса за любую сумму. Хендрик только что получил деньги за свои работы, проданные амстердамскому торговцу картинами Виллему де Хартогу. Он достал из кармана кошелек и вручил Рембрандту. Анне сразу же понравился портрет, но очень долго он напоминал ей о том, как муж пришел домой совершенно без денег, когда в доме был на счету каждый стивер. Узнав о благородном жесте Хендрика, Анна тогда едва не лишилась чувств. Только с помощью Янетье удалось пережить тяжкие недели абсолютного безденежья, пока Хендрику довелось продать несколько офортов и немного поправить финансовое положение семьи.

Титус поднялся с места и собрался уходить.

— Нам с Корнелией давно пора домой. Она у вас днюет и ночует.

— Мы всегда рады твоей сестре.

Когда Титус и Корнелия ушли, Сибилла стала просить у матери листочки с игрой в слова. Анна отдала ей все, кроме тех листов, где стояла подпись Хендрика и самих девочек. Оставшись одна, Анна выбросила листок Корнелии, а затем поднялась наверх. Закрыв дверь на ключ, она стала рыться в шкафу, пытаясь отыскать документ, который должен был там храниться. Наконец, Анна нашла то, что искала, и подошла к письменному столу. Она стала переписывать на листки с подписями мужа и дочерей текст договора между Хендриком и ныне покойным Франсом Халсом из Харлема. Сначала Анна заполнила листок Франчески, а затем и двух других дочерей. Конечно, маловероятно, что Сибилла когда-нибудь станет художницей, но лишать ее этой возможности было бы несправедливо.

Закончив работу, Анна положила на прежнее место договор Хендрика с Франсом Халсом, а листки дочерей, ставшие теперь официальными документами, свернула в трубочку, перевязала лентой и унесла к себе в спальню. Анна положила их в лакированную шкатулку, где хранились письма Янетье и другие представлявшие для нее важность вещи. Впервые в жизни она обманула Хендрика, но впоследствии она объяснит, что эта ложь была на его же благо и на пользу их дочерям. Анна поправила кружева на манжетах и встряхнула руками, как бы желая избавиться от тяжести совершенного поступка. Вскоре самообладание вернулось к ней, и она спустилась вниз.

Уже настал час вечерней молитвы, и вся семья и прислуга собрались в гостиной. Анна стала на колени рядом с Хендриком и посмотрела, готовы ли дети начать молитву. Анна была очень религиозна и верила, что на нее снизошла божья благодать, когда она увидела лик Христа на полотнах Рембрандта. Голландская Реформаторская церковь редко делала заказы художникам, отдавая предпочтение голым стенам, и Анне было очень жаль тысячи людей, которые так и не смогут увидеть творение Рембрандта. Великий художник был очень набожным, и ему, как никому другому, удалось изобразить сострадание и любовь на лике Всевышнего. Анна чувствовала, что благодаря шедевру мастера она приблизилась к Господу.

Марию очень тревожило здоровье Анны, у которой беременность отнимала все силы. К счастью, Франческа была хорошей помощницей и освободила мать от утомительной работы, хотя Анна очень не любила отвлекать дочь от занятий. Через несколько месяцев щеки Анны вновь порозовели, и к ней вернулась прежняя энергия. Было видно, что женщина подготовилась к родам, которые должны произойти в апреле. Она была на седьмом месяце, когда однажды вернулась домой от соседки. Мария, обучавшая Сибиллу новым видам вышивки, сказала, что Алетта играет в доме у Корве-ров. Анна поднялась в мастерскую. Франческа и Хендрик работали за отдельными мольбертами и писали пейзаж по сделанным ранее наброскам. Хендрик воспроизводил цвета по памяти, а менее опытная Франческа сделала необходимые пометки на набросках. Они не заметили Анну, и та молча вышла из мастерской. В который раз она с сожалением подумала о невозможности выйти на пленэр, так как мольберт, холсты и другие принадлежности были слишком тяжелыми. Ничего удивительного, что все художники предпочитали брать с собой лишь блокнот для набросков, а уж потом писать с них картину маслом.

Алетта была в доме у Корверов и устала ждать, когда кто-нибудь отведет ее домой. Гер Корвер был занят с покупателем, а его супруга делала распоряжения по приготовлениям к семейному торжеству, которое должно было состояться сегодня вечером. Якоба тоже не было дома, он служил учеником у другого торговца бриллиантами. Из-за строгих правил договора он редко приходил домой, и каждый его приход становился праздником. Эстер и близнецы пошли наверх переодеваться, а до Алетты никому не было дела. Даже старый слуга, который всегда провожал ее домой, ушел куда-то по срочному делу.

Алетта нетерпеливо подошла к окну и выглянула на улицу. Уже опустились сумерки, но еще полностью не стемнело. Если поторопиться, то можно добежать до дома менее чем за пять минут. Алетта накинула плащ, не одевая капюшона, и побежала вниз. Оказавшись на улице, она сразу поняла, что там было темнее, чем она предполагала. На всей улице горел единственный фонарь, но возвращаться было поздно. Алетта хорошо видела дорогу, а это было самым главным.

Она быстро бежала к дому, ее изящная фигурка в колышущейся светло-желтой юбке напоминала мотылька, легкие, серебристые волосы развевались над головой, подобно сияющему ореолу. Какой-то полупьяный, одетый в грязные лохмотья бродяга плотоядным взором наблюдал за бегущей девочкой из-под арки дома на противоположной стороне канала. Допив содержимое бутылки, он осторожно поставил ее на землю, вместо того, чтобы бросить в канал, как он это делал обычно. В напряжении бродяга ждал, пойдет ли Алетта через мост. Если нет, он быстро ее догонит. На улице не было ни души, и проходимец решил не упустить свой шанс. Девочка шла прямо в его сторону! Он протянул руку и проверил, закрыл ли хозяин входную дверь на ночь. С легким скрипом дверь открылась, и бродяга скользнул в темноту. Теперь он не видел девочки, но слышал ее легкие приближающиеся шаги. Когда Алетта поровнялась с дверью, бродяга набросился на нее.

На мгновение Алетте показалось, что какое-то сказочное чудовище выскочило из земных глубин и схватило ее. В следующий момент она поняла, что это был мужчина. Грязной, заскорузлой рукой он зажал Алетте рот, заглушая ее крики. Другой рукой он схватил девочку за волосы и рванул со страшной силой. Алетта совсем обезумела от ужаса, когда бродяга поволок ее в проход и ударил о стену, а затем навалился на нее всей тяжестью своего тела. Алетта чувствовала, что задыхается от зловонного дыхания бродяги, от запаха его пота и грязной одежды. Он возил небритым подбородком по лбу девочки. Новый приступ ужаса охватил Алетту, когда она почувствовала на своем лице его слюну. Ей казалось, что злодей собирается съесть ее волосы, а потом она почувствовала через юбку что-то странное и твердое. Девочка боролась изо всех сил, но это было бессмысленно. Злодей что-то бормотал хриплым голосом, его слова можно было различить:

— Твои косы! За такую красоту ты получишь то, что заслужила!

По говору Алетта поняла, что этот человек был из другой провинции. Его слюна текла по лицу девочки. Потом она услышала, как негодяй стал развязывать шнурки на штанах, а затем огромной страшной ручищей начал поднимать ее юбки. Алетта окаменела от страха.

Внезапно проход содрогнулся от громового голоса разгневанного хозяина дома, который раздался с внутреннего дворика:

— Что там происходит, черт возьми?

Бродяга грязно выругался и отпустил Алетту, упавшую на булыжники, которыми был вымощен проход к дому. Она даже не сообразила, что хозяин дома может прийти ей на помощь, и стрелой вылетела из прохода. Подобно летящему домой голубю, выпущенному из корзинки, Алетта не могла ни о чем думать, и инстинктивно старалась как можно скорее преодолеть оставшиеся метры, за которыми было спасение.

Занятая на кухне Грета в изумлении повернулась на грохот распахнувшейся двери. На пороге стояла бледная как смерть Алетта с обезумевшими от ужаса глазами. Она стремительно промчалась мимо Греты.

— Алетта! Стой! Что случилось? — Грета побежала за девочкой, но та уже с грохотом захлопнула дверь своей спальни.

Грета повернулась и быстро побежала в гостиную, где Мария и Анна расшивали кружевом одежду для младенца, а Франческа и Сибилла играли в шашки. Все взглянули на запыхавшуюся Грету.

— Что случилось? — встревоженно спросила Анна, откладывая в сторону шитье.

— Не знаю, мадам. Алетта прибежала домой в ужасном состоянии. Она пронеслась мимо меня и заперлась в своей комнате!

— С ней кто-нибудь был? — Анна вскочила со стула.

— Нет, мадам. Она была без плаща, а волосы растрепаны.

Анна быстро направилась к двери, отдавая на ходу распоряжения дочерям.

— Останьтесь здесь с Марией. — Затем она обратилась к Грете: — Скорее позови хозяина из мастерской!

— Но его нет дома! Он куда-то ушел!

Анна побежала к лестнице. Она слышала, как Мария кричала за спиной, что Алетту следует наказать за непослушание. Ей много раз говорили, что нельзя одной выходить на улицу после захода солнца. Но сейчас было не до наказаний. Прежде всего нужно выяснить, что случилось и можно ли что-нибудь исправить.

Охваченная тревогой за дочь, Анна совершенно забыла о своем состоянии. Она слишком быстро пробежала через узкий пролет лестницы и на повороте нечаянно наступила на подол нижней юбки, которую подняла недостаточно высоко. Юбка была сделана из прочного домотканого полотна и не порвалась, а Анна потеряла равновесие и изо всей силы ударилась боком о перила. Острая боль была подобна удару хлыста. Анна сразу же подумала о ребенке. Какое счастье, что она не ударилась животом. Она бережно погладила живот, где находился ее нерожденный, но такой долгожданный сын, и какое-то время не двигалась, была не в состоянии сделать вдох. Внизу Грета вбежала в зал и закричала:

— С вами все в порядке, мадам?

Анна выпрямилась и с облегчением подумала о том, что Грета ее не видит, иначе бы она тут же позвала Марию, а сейчас главной заботой была Алетта. Кто знает, что могло с ней случиться.

— Да, Грета, скажи Марии, что все в порядке. Я наступила на оборку нижней юбки.

Грета удостоверилась, что ничего страшного не произошло, и не стала вдаваться в подробности. Анна сделала глубокий вдох и постаралась забыть о беспокоившей ее боли. Потом будет достаточно времени, чтобы позаботиться о нескольких синяках на боку. Она медленно поднялась по ступенькам и подошла к двери Алетты. Дверь была заперта изнутри.

— Алетта! Это я! Открой дверь и дай мне войти. — Ответа не было, и Анна дернула дверь еще раз. — Пожалуйста, послушай меня. Я знаю, что с тобой что-то произошло и хочу помочь.

Из-за двери по-прежнему не раздавалось ни звука. Страх Анны все усиливался. Алетта всегда была очень с ней близка и при малейшем недоразумении бежала прямо к матери. Что же сдерживало ее сейчас? Анна решила, что это могло быть только чувство стыда. Она стала стучать в дверь, стараясь говорить как можно спокойнее. Ответа не было. Вдруг Анна заметила струйку воды, вытекающую из-под двери. Теперь она решила прибегнуть к другой тактике.

— Алетта! Ты должна меня впустить! Если придется ломать дверь, здесь соберется весь дом, а ты, я думаю, предпочла бы поговорить со мной наедине.

Анна в изнеможении оперлась о дверь. Жгучая боль в боку была ничем по сравнению со страхом за еще не родившегося ребенка и бессильным отчаянием, охватившим Анну из-за несчастья, происшедшего с дочерью. Бедная девочка была настолько потрясена, что не хотела найти утешение у собственной матери. Анна вскинула голову, услышав звук поворачивающегося ключа. Однако дверь не открылась.

Анна повернула ручку и тихонько открыла дверь, с трудом сдерживая желание поскорее увидеть и обнять Алетту. В комнате было темно, и Анне пришлось вернуться и взять свечу со столика, стоявшего перед дверью. Теперь она могла осмотреть комнату. Увиденное зрелище ее потрясло. Посреди комнаты сидела обнаженная Алетта, положив голову на колени и обхватив их руками. Она была похожа на остриженного ягненка. Рядом с девочкой лежали ножницы из ее рабочей корзинки, а на полу были рассыпаны пряди мягких, серебристых волос. Алетта вылила на голову воду из стоящего на краю комода кувшина, и из-за этого выглядела еще более жалкой.

Анна быстро поставила свечу на столик и заперла дверь на ключ. Затем она схватила несколько полотенец, лежавшим рядом с фарфоровым тазиком, и неуклюже опустилась на колени перед Алеттой. У Анны по-прежнему нестерпимо болел бок. Она накинула полотенца на дрожащие плечи девочки, нежно взяла ее за подбородок и повернула к себе. Глаза Алетты были наполнены недетским страданием. Анна отшатнулась и вскрикнула увидев синяки на лице дочери, ее губы распухли и были искусаны до крови.

— Встань, детка, — мягко сказала Анна, — я не могу тебя поднять, и ты простудишься, если сейчас же не вытрешься насухо.

Алетта не сдвинулась с места, и Анна вновь стала ее ласково уговаривать. Вдруг девочка кинулась ей на шею и разрыдалась. Улучив удобный момент, Анна вышла из комнаты и приказала принести аптечку и другие необходимые вещи. Она вытерла маленькую остриженную головку, на которой виднелись кровавые следы в тех местах, где злодей вырвал пряди волос. Грета с помощью Франчески быстро принесла все необходимое. Анна чуть приоткрыла дверь, только для того, чтобы забрать аптечку, горячий кирпич, завернутый во фланелевое полотенце, и кувшин теплого молока. Затем она вышла за дверь и объяснила Франческе, что произошло.

— Как мы и опасались, Алетта встретила какого-то злодея, который очень грубо с ней обошелся, но теперь с ней все в порядке.

— Мы все так беспокоились. Мария плачет и просит не ругать Алетту.

— Я и не собиралась. Алетта столько натерпелась, но пока не хочет ничего рассказать. Я могу сказать одно: Господь был милостив, и ей удалось избежать самого страшного для молодой и невинной девушки. Иди и скажи об этом Марии. А Сибилле скажи, что сегодня я буду спать на ее месте, а она пойдет к тебе. Да, отец уже пришел?

— Нет.

Анна закрыла дверь и вернулась к Алетте. Спустя полчаса девочка по-прежнему молча лежала в кровати, уставившись в стену, Анна села рядом, ведь дочери так нужно было ее утешение. Вдруг раздался стук в дверь, и Алетта испуганно вскочила.

— Не оставляй меня, мама! — с испугом вскрикнула девочка.

— Я и не собираюсь, — сказала Анна, целуя Алетту в лоб.

В дверях стояла Франческа и держала в руках голубой плащ сестры.

— Гер Бланкерт принес плащ, он нашел его в проходе рядом со своим домом. Кто-то из соседей узнал плащ Алетты. Гер Бланкерт очень встревожен, так как видел какую-то возню. Я ему сказала, что с Алеттой все в порядке.

— А он видел нападавшего? — тихо, чтобы не услышала Алетта, спросила Анна.

— Он выскочил на улицу и увидел убегавшего злодея, на которого падал свет из окна, и гер Бланкерт смог бы его узнать. Он хочет поговорить с папой.

— Ну так пусть идет и поищет твоего отца. Они достаточно часто пьют вместе, и кому, как не ему знать, где сейчас Хендрик.

Анна отбросила протянутый Франческой плащ.

— Нет, все надо сжечь. — Она снова зашла в комнату и вынесла завернутые в узел вещи Алетты. — Отдай это Грете и скажи, чтобы она все сожгла. Пусть ничто не напоминает Алетте об этом страшном вечере.

Алетта заснула только в полночь. Анна лежала рядом и думала о том, что ей, наконец, рассказала дочь. Она всей душой хотела, чтобы Алетта поскорее забыла о том, что случилось этим страшным вечером, и похоронила все в глубинах своего сознания. Конечно, Алетта была слишком застенчива и молчалива, но Анна также знала, что в девочке сочетались решительность матери и упрямство отца, которые помогут ей преодолеть выпавшее на ее долю испытание.

Анна опасалась, что сломала ребро и провела рукой по ушибленному боку, но когда она подошла к зеркалу, то к своему удивлению обнаружила, что на месте ушиба остался только едва заметный синяк. Ребенок зашевелился у нее в утробе, как бы желая сказать матери, что с ним все в порядке и она может заняться другими важными делами. С первых дней беременности Анна знала, что носит под сердцем сына.

На рассвете Анну разбудил шум внизу — это наконец вернулся Хендрик. Она с трудом встала и протянула руку за платьем. Посмотрев на спокойно спавшую Алетту, Анна медленно спустилась вниз, старательно приподняв юбку. Она не сердилась на мужа за то, что его не оказалось дома в такой тяжелый момент, когда ей так нужна была помощь. Все равно, Хендрика уже не переделать. Но сейчас Анне так хотелось оказаться в его объятиях и услышать нежные слова, которые успокоят мучавшую ее боль, как физическую, так и душевную. Они вместе обсудят, как помочь их девочке забыть кошмар этого вечера.

Однако, как только Анна увидела мужа, то сразу поняла, что этому не бывать. Щеки Хендрика горели от выпитого вина, но страшная новость его отрезвила. Его глаза были безумными, а лицо выражало ярость и отчаяние.

— Ну, как она? — закричал Хендрик, совсем не думая о том, что может разбудить весь дом.

Анна приложила палец к губам и подошла поближе.

— Спит. Мы должны благодарить Всевышнего, что негодяй ее не изнасиловал.

— Эта скотина посмела прикоснуться к ней! Его надо вздернуть на первом суку! Мы с Бланкертом и другими соседями обыскали все улицы и обратились за помощью к ночной страже, мы прочесали и доки. — Голос Хендрика оборвался. — Бедная девочка! Господи! Мне страшно представить, что могло бы случиться, если бы не появился Бланкерт! — Он сжал кулаки, а на его глаза навернулись слезы раскаяния. — Я должен был привести ее домой! Я сначала так и хотел сделать, а потом попросил никуда ее не пускать. У меня была очень важная карточная игра, которую я не хотел пропускать!

Анна подошла к мужу. Хендрик прижал ее к себе и уткнулся головой в плечо. Анна вздохнула. Снова на ее долю выпала роль утешительницы.

Утром Алетта встала в шесть утра вместе со всеми. Ей и в голову не пришло, что вчерашнее происшествие может как-то изменить обычный распорядок дня, хотя именно о нем она вспомнила с содроганием, как только открыла глаза. Девочка дважды с криками просыпалась ночью, но рядом была мать, и страхи отступали. В комнате не осталось следов от ее вчерашнего купания, лишь на полу было небольшое мокрое пятно, от которого Алетта старательно отводила взгляд. Она хотела забыть о вчерашнем кошмаре и думала, что ей это удастся. Алетта не помнила, как прибежала домой. Между криком в темном проходе и холодной водой, льющейся ей на голову, не было никакой связи.

Алетта не знала, как предстанет перед близкими в совершенно новом и необычном виде, но Анна дала ей изящный чепец, прикрывавший волосы. Многие женщины и молодые девушки носили чепцы. Эта традиция уходила корнями в прошлое, хотя сейчас из Франции пришла мода завязывать волосы узлом на затылке, оставляя открытой шею, а над ушами завивать изящные локоны. Модницы отдавали предпочтение именно таким прическам. Анна всегда красиво укладывала свои волосы и не заставляла дочерей носить чепцы.

Чепец для Алетты был позаимствован из запасов Хендрика. В его мастерской стоял сундук с одеждой и различными предметами, которые он использовал для своих картин. Алетта одела чепец, расшитый ярким бисером, он оставлял открытой лишь узкую полоску волос надо лбом. Анна причесала остриженную челку мокрой расческой, и теперь в облике Алетты не было ничего необычного.

— Ну, вот! — радостно воскликнула Анна, с удовольствием глядя на стоявшую перед зеркалом дочь. — Тебе очень идет! Потом можешь пойти наверх и выбрать еще несколько чепцов. Скоро твои волосы отрастут, а пока никто не станет тебя ни о чем спрашивать, ведь в красивых чепцах ходят очень многие девушки.

Спускаясь к завтраку, Алетта думала про себя, что даже если волосы отрастут очень быстро, она больше никогда не появится на людях с непокрытой головой.

Анна предупредила всех домочадцев, и за столом все сделали вид, что во внешности Алетты нет ничего необычного. Скоро все так привыкли к ее чепцу, что, казалось, она ходит в нем всю жизнь. Несколько ночей Анна провела в комнате Алетты, но вскоре Алетта спросила, когда Сибилла вернется на свое место. Это совсем не означало, что ей не нравится общество матери, но любое отступление от привычного уклада напоминало лишний раз о случившемся. Анна это сразу поняла.

— Да, конечно, Сибилла может вернуться к тебе в комнату.

Сибилла была очень довольна. Она была младшей и ложилась спать раньше Франчески на целый час. Алетту же ей не придется так долго ждать. Девочки спали на большой кровати с пологом, и к огромной радости Сибиллы Алетта брала ее за руку и засыпала, чего раньше никогда не было.

— Алетта! — прошептала Сибилла.

— Что? — голос Алетты заглушала мягкая пуховая подушка.

— Мы будем держаться за руки во сне, это все равно что прыгать вместе на поляне или идти по улице, или кататься на коньках.

— Наверное, так. А теперь замолчи, я очень устала. — Алетта уткнулась в подушку. Она не сказала, что ей обязательно нужно держать сестру за руку. Алетту неожиданно вырвали из детства против ее воли, и она чувствовала себя очень неуютно и одиноко в мире взрослых, куда попала гораздо раньше положенного времени. Пальчики Сибиллы были ниточкой, связывавшей Алетту с радостными и беззаботными днями детства, которым уже не суждено вернуться.

Неожиданно Анна стала замечать, что беременность протекает не так, как надо. В тот день она проснулась раньше обычного и вдруг почувствовала, что ребенок совсем не шевелится. Было еще темно, но из-за отодвинутого полога кровати были, видны тлеющий угольки в камине, слабо освещавшие комнату. Хендрик крепко спал, обняв жену. Анна некоторое время лежала неподвижно, стараясь успокоиться. Она пыталась убедить себя, что ребенок не может постоянно шевелиться. И все же инстинктивно Анна чувствовала, что произошло что-то непоправимое. Она снова вспомнила, как споткнулась на лестнице. Занятая мыслями об Алетте, Анна слишком легко поверила, что не причинила вреда своему малышу. А может быть, все было гораздо серьезнее? Боже мой! Только не это!

Анна осторожно сняла руку Хендрика, который что-то побормотал во сне, но так и не проснулся. Затем она погладила руками округлившийся живот в надежде, что ее страшная догадка не подтвердится и ребенок подаст хоть какой-нибудь признак жизни, даст ей знак, что его крошечное сердечко продолжает биться вместе с сердцем матери. В течение нескольких минут, которые показались вечностью, ничего не произошло. Анна задрожала от недоброго предчувствия, но затем едва не вскрикнула от радости, почувствовав слабое шевеление. Из глаз хлынули слезы облегчения, и Анна улыбнулась своим глупым страхам. Она вдруг почувствовала такую близость со своим не родившимся сыном, как будто уже держала его на руках. Это особое чувство испытывает каждая мать в первые дни после рождения ребенка.

Внезапно тело Анны пронзила дикая боль. Она страшно закричала и села на кровати, а потом без сил упала на подушки. Разбуженный криком, вскочил Хендрик. Анна кричала, не переставая, ее крик отозвался во всем доме эхом хлопающих дверей и топотом ног. Первой прибежала Франческа, на девочке не было лица. Через открытую дверь она увидела торопливо одевавшегося отца, который никак не мог попасть рукой в рукав куртки.

— Останься с матерью и не пускай сюда младших! Сейчас сюда придет Мария, а я бегу за доктором!

Хендрик быстро выбежал из дома и стал стучать в дверь соседнего дома. Окно на верхнем этаже открылось, и показалось заспанное лицо соседа.

— Моя Анна! У нее раньше времени начались роды! Попросил свою жену побыть с ней, только скорее! — крикнул Хендрик и побежал по улице.

Анна не чувствовала ничего, кроме боли. Вокруг нее мелькали какие-то лица, слышался тихий шепот и хруст накрахмаленных передников. Во время всех предыдущих родов рядом с ней была только повивальная бабка и несколько соседок. Все знали, что рожать детей — это обычное для женщины дело, но сейчас от Анны ни на шаг не отходил врач. Его лицо как-то странно плавало в тумане, а ледяные руки обжигали измученное лихорадкой тело. Анна не могла понять слов врача, а тем более на них ответить. Душераздирающий крик заполнил все ее существо, она знала только одно: вместе с маленьким сынишкой они сейчас ведут борьбу за свою жизнь.

Когда, наконец, боль утихла, Анну охватило убаюкивающее спокойствие. Не было криков новорожденного, и она уже знала, что ее столь горячо любимое и долгожданное дитя проиграло битву за свою крохотную жизнь. И все же связь между ними не оборвалась.

— Моя любимая, — раздался изменившийся от горя голос Хендрика.

Анна открыла глаза. Муж сидел рядом с ней на краю кровати и держал за руку. На его лице было такое отчаяние, что Анне хотелось обнять его и утешить, но руки ее не слушались. Больше в комнате никого не было. Анна лежала в свежей ночной рубашке на чистых накрахмаленных простынях. Она посмотрела в угол, где раньше стояла детская кроватка. Там было пусто.

— Анна…

— Я все знаю, — тихо прошептала Анна, — наш сын ждет меня.

Хендрику пришлось наклониться совсем близко, чтобы услышать ее слова.

— Нет! — закричал он в отчаянии. — Не покидай меня! Я не смогу жить без тебя! — Он с болью смотрел на родное лицо, такое бледное от страшной потери крови, а затем прижал руку жены к губам. Слезы градом катились из его покрасневших от горя и бессонницы глаз.

Анна собрала все силы и прошептала:

— Душой я всегда буду рядом с тобой, мой любимый. Постарайся не забывать об этом.

— Ты ведь все для меня, Анна. Ты — моя любовь, весь мой мир и моя душа!

— И я люблю тебя так же, и всегда буду любить.

Ей не хотелось покидать Хендрика, но сил на борьбу больше не осталось, и сейчас Анну охватило удивительное чувство полного умиротворения. Жаль, что нельзя объяснить это Хендрику. Ведь смерть — это всего лишь дверь в иной мир. Анна закрыла глаза. Нет, она еще не может уйти.

— А где девочки?

— Я их позову.

Хендрик поднялся и открыл дверь. Девочки стояли, прижавшись друг к другу, рядом с ними были Мария и Грета. Франческа обняла сестер, Алетта уткнулась ей в плечо, а с другой стороны прильнула Сибилла.

— Улыбнитесь для мамы! — настойчиво сказала сестрам Франческа. — Сейчас ей нужно именно это.

Девочки вымученно улыбнулись и подошли поцеловать мать.

— Милые мои, — нежно прошептала Анна.

Мария и Грета стояли рядом с кроватью, они видели, что Анна доживает последние минуты, и не сможет с ними попрощаться. Девочки держали мать за руку, а Хендрик присел на край кровати и приподнял жену. Голова умирающей покоилась на его плече. Вдруг Анна чуть слышно захрипела, и через секунду ее не стало.

После смерти матери жизнь Франчески в корне изменилась. Девочке было только тринадцать лет, но беззаботное детство для нее навсегда закончилось. Франческа поняла это на следующий день после похорон, когда спустилась к завтраку и не обнаружила своего прибора на привычном месте. Теперь ее место было в конце стола, там, где всегда сидела Анна. Франческа неуверенно взглянула на Хендрика, который стоял с изможденным лицом и налитыми кровью глазами. По ночам он в одиночестве пытался залить свое горе вином. Хендрик поднял руку и указал Франческе на место матери.

Все остальные молча наблюдали, как Франческа подошла к месту Анны и стала за ее стулом. Девочке казалось, что ее сердце разорвется от горя, хотя в душе она понимала, что заставило отца принять такое решение. Хендрику было невыносимо смотреть на пустой стул жены. Кроме того, теперь Франческа стала хозяйкой дома, и все должны были это признать. Теперь она будет давать указания Марии и Грете, а сестры будут обязаны ее слушаться.

Хендрик прочел молитву и сел за стол. Со дня смерти Анны за столом царило неловкое молчание. Веселые семейные беседы ушли в прошлое, теперь обращались друг к другу только за тем, чтобы передать что-то с другого конца стола, или Мария делала какое-нибудь замечание по поводу погоды. Хендрик весь ушел в свое горе и не поднимал головы. Он молча съедал все подряд, что ему клали на тарелку, хотя раньше любил вкусно поесть. Домашние старались его ничем не беспокоить.

Франческа сразу же почувствовала, что ее новое положение в доме расстроило всех сидящих за столом, включая и самого Хендрика, хотя эта мысль пришла в голову именно ему. Наступило тягостное молчание, Франческа вся напряглась и ждала, что сейчас кто-нибудь разрыдается. Она сдерживалась изо всех сил, чтобы не расплакаться первой. До сих пор это ей удавалось, и она по ночам плакала в одиночку у себя в комнате, а наутро старалась утешить сестер и Марию.

Первой не выдержала Грета. Она закрыла лицо передником и выбежала из кухни. Хендрик сидел с опущенной головой. У Сибиллы началась истерика, она схватила чашку с молоком и ударила ею о блюдце.

— Хватит! Я больше не хочу, чтобы мама была мертвой!

Это был крик отчаяния, прорвавшийся после нескольких дней оцепенения, когда девочка все еще надеялась, что все случившееся — только дурной сон. И вот теперь Сибилла почувствовала всю горечь и безвозвратность потери. Франческа подбежала к сестре, но Сибилла схватила корзинку с хлебом и швырнула ее на пол. Она пыталась привлечь внимание отца. Вместо того, чтобы рассердиться, Хендрик молча отодвинул стул и вышел из кухни. Это была первая сцена, устроенная Сибиллой, за которой последовало множество других. Из-за любого пустяка она стала бросаться на пол и бить ногами, как маленький ребенок. Нравоучения Марии больше не действовали, и старая няня была вынуждена прибегать к помощи Франчески. Алетта, которая была больше всех привязана к матери, всю свою любовь перенесла на Франческу. Они часами могли сидеть рядышком и беседовать о матери, вспоминая разные забавные мелочи, которые делали ее образ по-прежнему живым. Потом девочки стали доверять друг другу свои надежды и мечты.

Сестры часто заходили в мастерскую и подолгу смотрели на большой портрет Анны. Некоторое время в мастерской никто не работал, картина Хендрика на мифический сюжет осталась незавершенной на мольберте, как это было в день смерти Анны. Сестры стояли рядышком перед портретом, с которого на них смотрели сияющие глаза Анны. Ее лицо светилось улыбкой, по плечам струились золотистые локоны, а из-под широких юбок выглядывала розовая атласная туфелька. На портрете мать была как живая.

— Давай поставим мольберты и будем работать в этом углу, а мама будет на нас смотреть, — предложила Франческа.

Алетта радостно согласилась. Никто в жизни не вдохновлял сестер так, как Анна, и сейчас они с готовностью вновь принялись за работу, зная, что именно этого хотела бы мать.

В круг новых обязанностей Франчески входило ведение счетов. Она была прекрасно обучена вести хозяйство, и это не доставляло ей труда. Когда Франческе случалось спросить совета у Хендрика, он всегда отвечал одно и то же:

— Делай так, как сделала бы твоя мать.

Все шло хорошо, но когда настало время оплаты счетов, а в доме осталось всего несколько стиверов, Франческа решила, что пришла пора заставить Хендрика работать. Шесть недель он просидел, запершись в гостиной, где в одиночестве пил целыми днями. Иногда Хендрик уходил в какой-нибудь кабак. Франческа отважилась обсудить дела с Виллемом де Хартогом, торговцем, покупавшим у отца картины для продажи. Она отправилась к нему, прихватив папку с офортами Хендрика.

Чтобы пройти к дому де Хартога, нужно было пересечь площадь Дам, которая находилась в самом сердце города, состоящего из мостов и каналов и напоминающего по форме веер. Анна любила покупать здесь овощи и рыбу, потому что тут они всегда были свежими. Как обычно, на площади царило оживление. Франческа прошла мимо городской ратуши, украшенной пилястрами и карнизами, с фигурами морских божеств на фронтоне. Сама площадь и ведущие к ней улицы были запружены толпами народа, повозками, ручными тележками и экипажами. Франческа остановилась, чтобы посмотреть на странствующих гимнастов в ярких костюмах, выступавших под звуки флейты и барабана.

Наконец Франческа подошла к дому де Хартога. Ей открыла служанка и провела в зал, на стенах которого висело множество картин. Виллем де Хартог сразу же вышел к Франческе. Этот был высокий, седоволосый, худощавый человек с гордой осанкой. Он приходил на похороны Анны, и с тех пор Франческа его не видела. Де Хартог поприветствовал ее, поцеловав руку, а затем и щеку.

— Как я рад видеть тебя, Франческа! Как поживает отец? Ты справляешься с домашними делами?

Он провел девочку в другую комнату, где было также много картин и других предметов искусства. Они уселись друг против друга за узеньким столом, на который Франческа положила папку с офортами. Когда де Хартог спросил о Янетье, Франческа рассказала, что ее потрясла смерть сестры. Она с удовольствием беседовала с де Хартогом, он знал девочку с детства и был близким другом Хендрика. Он недавно женился в третий раз, хотя его дети давно выросли и имели свои семьи. Им не нужна была мать, а именно по этой причине многие вдовцы спешили вновь вступить в брак, выдержав необходимое время траура. Франческа подумала, что ее отец никогда не пойдет на такой шаг.

— Вы сами видите, — сказала Франческа после того, как они обсудили все домашние дела, — что отец должен работать в мастерской. Я заставлю его сделать это, даже если придется пойти на крайние меры. И не только потому, что нам не хватает денег. Именно сейчас ему необходимо работать очень много. Конечно, мы никогда не оправимся от потери мамы… — голос девочки дрогнул, но она собралась с силами и продолжила. — Но я знаю, маме бы очень хотелось, чтобы в доме все шло своим чередом, как если бы она была жива… А она всегда с нами, когда мы смотрим на ее чудесный портрет в мастерской.

— Согласен. Ты хочешь, чтобы я поговорил с Хендриком?

Франческа отрицательно покачала головой.

— Вы очень добры, но ведь вы знаете, какой отец вспыльчивый и обидчивый, а мне совсем не хочется, чтобы он с вами поссорился после стольких лет дружбы.

Виллем улыбнулся.

— Ну, я думаю, что смогу пережить все капризы Хендрика, но если ты хочешь, то поговори с отцом сама. Только смотри, если тебе не удастся его убедить, сразу же сообщи мне.

Франческа поблагодарила Виллема де Хартога и открыла папку с офортами. Она собрала их по всем ящикам в мастерской и надеялась, что де Хартог сможет их продать. Он просмотрел работы Хендрика, на которых были изображены виды Амстердама. Однако на нескольких офортах были сельские пейзажи с лодками и баржами, плывущими по каналам мимо ветряной мельницы. Виллем понял, что эти работы почему-то не понравились Хендрику, поэтому он их никому и не показывал. Однако, какое это имело значение. Сейчас дочерям Хендрика были нужны деньги на еду, и де Хартог решил дать Франческе деньги, которые он надеялся выручить от продажи картин. Он делал так и раньше, когда его друг испытывал затруднения, и иногда терпел убытки, но Хендрик об этом не догадывался. Де Хартог хорошо знал непомерную гордость друга и его строптивый нрав.

На обратном пути Франческа купила все необходимое. Девочка прекрасно усвоила науку экономно расходовать деньги. Придя домой, она оставила покупки на кухне и пошла к Хендрику, который сидел в гостиной со стаканом бренди в руке.

— Отец, — твердым голосом сказала Франческа, — сегодня я отнесла Виллему несколько твоих офортов.

Хендрик посмотрел на дочь пустыми глазами:

— Ну и что, он взял их? Хорошо.

— Больше ничего не осталось. Если ты снова не примешься за работу, мне придется продать что-нибудь еще. Можно начать с маленького портрета мамы, который висит в этой комнате. А потом, может быть, придется продать и большой портрет из мастерской.

Хендрик вскочил со стула и швырнул стакан в камин. Пламя с шумом вспыхнуло. Хендрик побагровел от ярости и замахнулся на дочь. Франческа смотрела прямо на отца и не пыталась увернуться от удара. Внезапно он остыл и бессильно опустил руку. Хендрик никогда в жизни не бил своих детей. Он вдруг с болью понял, почему Франческа была вынуждена поступить именно так. Хендрик нежно обнял дочь, прижал ее голову к груди и тихо прошептал:

— Я, пожалуй, пойду в мастерскую и немного поработаю над «Андромедой».

Франческа облегченно вздохнула и закрыла глаза. Пока еще ничего не было решено, но начало уже положено.

Хендрик так и не стал регулярно работать в мастерской, как он это делал при жизни Анны. Он по-прежнему чувствовал себя художником, и его рвение в работе нисколько не уменьшилось, но когда картина была почти закончена, Хендрик вдруг бросал все и исчезал на несколько дней. Он считал это наградой за работу, которая мешала ему думать о своей утрате. Такие выходки Хендрика приводили в бешенство Виллема де Хартога, торопившегося продать его работы, и раздражали Франческу, которая с трудом сводила концы с концами. Но Хендрик был неисправим.

Как и Анна, Франческа удивительно ловко справлялась с кредиторами. Когда у нее появлялись деньги, она выплачивала все долги одному из торговцев, и давала достаточную сумму всем остальным, чтобы не испортить с ними отношения. Торговцы ничего не имели против Франчески, так же, как в свое время и против ее матери. Они винили во всем Хендрика, так как часто бывали с ним в одних кабаках и возмущались его неразумной расточительностью, совершенно недопустимой при таком обилии долгов.

Хендрик почти совсем забросил занятия с дочерьми, и дело тут было не только в его регулярных загулах. Он утратил интерес к обучению девочек. Хендрик никогда не любил давать наставления в работе, а теперь это чувство в нем усилилось. Ведь не было рядом Анны, которая с такой радостью наблюдала за успехами дочерей и поощряла к занятиям мужа. Только сейчас девочки поняли, какую роль сыграла мать в их обучении. Сибилла была страшно довольна, что ее наконец оставили в покое и не заставляли работать в мастерской. Она перестала устраивать истерики, но вела постоянную борьбу с Марией, которая пыталась приучить Сибиллу к домашней работе и сделать из нее такую же искусную хозяйку, как и ее сестры. В двенадцать лет Сибилла оставила школу, однако ее радость по этому поводу была изрядно отравлена, так как приходилось часами заниматься нудной работой: штопать, убирать в доме и готовить.

Однажды Сибиллу заставили вычистить площадку перед домом, хотя обычно это делала Грета. Девочка мыла плиты мыльной водой и гневно бормотала:

— Никогда не стану заниматься этой гадостью, когда выйду замуж. Никогда я не буду бедной! Мне нужно найти богатого мужа, и чем скорее, тем лучше. Тогда я избавлюсь от этой Марии и буду делать все, что захочу!

В течение последующих двух лет Сибилла пристально присматривалась к дому Корверов. Из всех, кого она знала, эти люди были самыми богатыми, к ним часто приходили состоятельные господа. Когда Сибилле было пятнадцать лет, она превратилась в прелестную девушку с ямочками на лице и сияющими озорными глазами. Особым предметом ее гордости был высокий красивый бюст. Сибилла наконец нашла, как ей казалось, подходящего жениха в лице Якоба Корвера, который вернулся домой после учебы. Якоб и повзрослевшая Сибилла взглянули друг на друга совсем другими глазами. Молодой Корвер был красивым темноволосым юношей с прекрасным будущим, возможно, даже лучше, чем у его отца. Сибилла решила, что он как нельзя лучше подойдет для осуществления ее планов.

Как-то раз они спрятались в саду, и Сибилла прильнула к юноше, который ответил ей горячим поцелуем. В этот момент в ней впервые проснулась женщина.

— Какая ты красивая, — прошептал Якоб, с обожанием глядя на девушку. Сибилле все-таки удалось свести его с ума.

— Поцелуй меня еще раз, — отбросив всякое смущение, попросила Сибилла.

Второй поцелуй ей понравился еще больше. Руки Якоба стали гладить грудь девушки. Молодые люди были полностью поглощены своими чувствами.

— Мы должны обручиться, — опрометчиво предложил Якоб.

Но этому не суждено было произойти. Гер Корвер пригласил Хендрика на стаканчик вина, за которым оба пришли к обоюдному согласию, что еврейский юноша и девушка, воспитанная в лоне голландской реформаторской церкви, не слишком подходят друг другу. Мужчины распили бутыль вина и расстались приятелями. Якоба отослали за границу учиться искусству торговли бриллиантами, а Сибилла вернулась к домашним делам. Манящий блеск обручального кольца был по-прежнему где-то очень далеко.

Глава 3

После неудачного романа между Сибиллой и Якобом Франческе пришлось пережить множество бурных сцен. В доме никто не знал покоя. Хендрик старался держаться в стороне, а когда назревал очередной скандал, он уходил из дома или запирался в мастерской. Наконец Сибилла все же утихомирилась, а Франческа вздохнула с облегчением, так как выходки своенравной девушки не давали ей сосредоточиться на занятиях по живописи. Внезапно услышав веселый смех сестры, Франческа подошла к зеркалу и с любопытством взглянула на себя. После нескольких недель устроенного Сибиллой кошмара она думала, что постарела лет эдак на двадцать.

Франческа не осознавала удивительно притягательной и необычной красоты своего лица, которое ей самой казалось несимметричным и малопривлекательным. Она восхищалась совсем другими женщинами и не обращала внимание на комплименты в свой адрес. Хендрик давно заметил завораживающую прелесть выразительного лица старшей дочери и стремился отобразить ее в своих работах. У девушки были лучистые зеленые глаза, оттененные густыми ресницами, изящный тонкий нос и длинная лебединая шея. Ее лицу с широкими скулами и красиво очерченным крупным ртом придавала особое очарование необычно гладкая и бархатистая кожа.

Франческа любила мужское общество и, если бы захотела, могла бы обзавестись множеством поклонников. Иногда соблазн был очень велик, хотя со временем ее ровесники и друзья детства перестали за ней ухаживать, а молодые люди постарше обзавелись невестами или женились. Она так и не изменила давно принятого решения стать художницей, поэтому не думала о замужестве.

Однажды утром Франческа получила письмо от тети Янетье. Она как раз собиралась позировать отцу, который хотел ее изобразить в виде богини весны Флоры. У Франчески было минут десять в запасе, и она побежала в свою комнату, чтобы в одиночестве прочесть письмо от Янетье. Франческа уселась на мягкий стульчик у окна. В распущенных медно-рыжих волосах девушки играли лучи утреннего солнца. Франческа по-прежнему любила Янетье как мать, и связь между ними поддерживалась постоянной перепиской.

Как обычно, Янетье писала о семейных делах, об успехах своих сыновей и о торжественном приеме, который они с Джованни устроили в честь седьмой годовщины своей свадьбы. Янетье очень хотелось узнать все новости из Голландии, и Франческа надеялась, что тетушка уже получила ее письмо, отправленное с одним из купцов. Во всех письмах Янетье сквозила тоска по родному дому. Сейчас ее мысли были направлены на приближающийся любимый праздник всех голландцев, день Святого Николаса, когда и взрослые, и дети дарили друг другу подарки. Каждый год шестого декабря Янетье не забывала поздравить своих племянниц. В этом году для них были куплены великолепные кожаные перчатки, ароматизированные особым способом.

Франческа положила письмо на колени и вновь стала его перечитывать. Все ее мысли были с Янетье. Как приятно читать письмо одной в своей скромно убранной комнате с широкой кроватью под пологом и простыми голубыми занавесками на окне. Когда Франческе хотелось побыть одной, ей обычно никто не мешал. Младшие сестры по-прежнему жили в одной комнате, хотя в доме было достаточно свободных спален. Алетта не хотела оставаться одна, так как ее все еще мучили ночные кошмары, а Сибилла очень любила общество сестры.

— Франческа! — загремел на весь дом рассерженный голос Хендрика.

— Уже иду! — откликнулась девушка.

Она засунула письмо за пояс, чтобы сразу показать его отцу. Франческа уже была в костюме Флоры, извлеченном из сундуков Хендрика. Она взяла со столика гирлянду цветов и подошла к зеркалу. Ей удивительно шло темно-зеленое платье из тяжелого шелка с ниспадающими, искусно вышитыми рукавами и низким вырезом. Франческа закрепила гирлянду на голове. В ушах у нее были лазуритовые серьги, а на шее такое же ожерелье. Поправив прическу, Франческа быстро побежала вниз, не желая больше испытывать терпение отца.

Кто-то постучал в дверь. Возможно, это был один из торговцев, пришедший за деньгами. Франческа давно привыкла к таким визитам. Если бы не гневные крики Хендрика, она бы открыла дверь сама, а теперь это придется сделать Грете, которая, впрочем, научилась общаться с кредиторами ничуть не хуже.

Когда Франческа подходила ко второму пролету лестницы, ее мысли всегда неизбежно обращались к матери. Девушка не могла объяснить, в чем дело, но ей всегда казалось, что именно на этом месте мать ее предостерегает и просит не бежать, так как лестница в гостиную была очень крутой и узкой. Когда Франческа спустилась вниз, стук в дверь прекратился, и она торопливо направилась в мастерскую.

— Я здесь, можно начинать! — объявила она отцу.

У парадного входа стоял высокий молодой человек двадцати с небольшим лет. Он спустился с крыльца и задумчиво посмотрел на дом. Неужели никого нет? Он встряхнул кудрявой головой. Волосы юноши были подстрижены до плеч, по последней моде. Он носил черную широкополую шляпу, слегка сдвинутую на бок. Сшитая из добротного материала красная куртка длиной до колен прекрасно сидела на статной широкоплечей фигуре, а его башмаки на толстой подошве были сделаны из кожи самого высокого качества. Юноша держал подмышкой закрытую крышкой коробочку. Ему явно не хотелось уходить, не исполнив задуманной миссии. Он поднял голову и посмотрел, не открыл ли кто-нибудь окно, но все было тихо.

Не обнаружив в доме Виссеров никаких признаков жизни, Питер ван Дорн решил попробовать войти в дом с черного хода, дверь которого была покрашена в голубой цвет, как и ставни на окнах. Он поднял щеколду, и дверь сразу же открылась. Гул его шагов отозвался эхом по вымощенному плитами проходу. Конечно, не хотелось бы вручать через черный ход луковицы прекрасного тюльпана нового сорта, который вырастил сам Питер. Этот цветок заслуживал лучшего, но другого выбора не было. Обычно Питер не разносил заказы сам и делал это не из чувства ложной гордости, а по причине большой занятости. Он занимался разведением цветов, и теперешнее благосостояние досталось ему тяжким трудом. Чтобы добиться успеха, он не гнушался никакого дела. Работник, занимавшийся разнесением заказов, сегодня заболел, и Питер решил доставить товар сам.

Из прохода он вышел в большой внутренний двор, где росли красивые деревья и стоял навес для летних трапез, под которым находился большой стол со скамейками. Питер сразу заметил несколько клумб с прекрасными цветами. Рядом со столом лежала груда листьев и стояла метла. Питер решил, что кто-то на минуту зашел в дом и сейчас должен появиться. Дверь была чуть приоткрыта. Юноша подошел и крикнул в надежде, что кто-нибудь отзовется. Он заглянул в дом и увидел темный коридор, а по обе его стороны — двери и сводчатые проходы. Коридор был очень длинным. Питер заметил, что дверь в одну из комнат была приоткрыта. Он увидел возвышение, покрытое персидским ковром, и понял, что перед ним мастерская хозяина дома.

Залитая солнечным светом, мастерская была похожа на театральную сцену, где через несколько минут должно начаться представление. Питер был явно заинтригован увиденным. В этот момент из другого конца мастерской появилась странная девушка в зеленом платье из струящегося шелка. Ее волосы были украшены цветами. В длинном коридоре была прекрасная акустика, и до Питера отчетливо донесся звонкий голосок девушки, которая обращалась к кому-то, так же находящемуся в мастерской.

— Я только что получила письмо от тети Янетье. Прочти его сразу же. Ну как? Ты дочитал до того места, где Янетье описывает прием во дворце Питти? Как-нибудь я обязательно съезжу к ней сама и увижу Флоренцию во всем ее великолепии!

Девушка встряхнула головкой и мечтательно посмотрела вдаль. В этот момент в ее изящной позе было столько неведомой ей самой чувственности, что у Питера ван Дорна перехватило дыхание. Ему так хотелось, чтобы девушка посмотрела в сторону коридора и заметила его. Но она только весело ответила на какое-то шутливое замечание, сделанное мастером Виссером. Смех девушки был удивительно звонким и мелодичным. Затем она повернулась спиной, легко вспрыгнула на покрытое ковром возвышение и, взяв в руки гирлянды цветов, застыла в грациозной позе.

— Я готова, отец. Можешь начинать. — Ее взгляд был устремлен в другой конец мастерской. К большому разочарованию Питера дверь захлопнулась, скрыв за собой прекрасную незнакомку.

Питер улыбнулся и стряхнул с себя оцепенение. Прелестное видение лишило его дара речи. Разумеется, эта девушка не могла подметать листья во дворе, и Питер вновь решил попытать счастья.

— Эй, — закричал он, стуча в дверь костяшками пальцев, — я принес луковицы тюльпанов! Не оставлять же их у двери!

Грета была в чулане и искала мешок для листьев. Она услышала голос незнакомца и, раздраженно поморщившись, крикнула в ответ:

— Слышу, слышу! Сейчас приду!

Однако при первом взгляде на юношу недовольство Греты как рукой сняло. Не слишком-то часто такие красавцы приходили в этот дом, да еще с черного хода. Статная широкоплечая фигура Питера заняла весь дверной проем. Грета прекрасно знала о своей привлекательности. Она поправила передник и приосанилась, собираясь пустить в ход все свои чары. Какое счастье, что ее не угораздило притащить за собой этот проклятый мешок и предстать пугалом перед красивым гостем.

— Добрый день, барышня, — улыбнулся юноша и протянул Грете коробку. — Здесь луковицы тюльпанов, которые заказывал мастер Виссер еще весной. Он просил принести их перед посадкой и обещал сразу заплатить.

Грета взяла коробку. Из своего богатого опыта она знала, как надо обращаться с такими наивными оптимистами, желавшими сразу же получить наличные за свой товар. Хотя сейчас Грете очень хотелось рассчитаться с посетителем и получить в награду его ослепительную улыбку. Она с удовольствием разглядывала мужественное, загорелое лицо юноши с крупным носом и решительным подбородком.

— Как вас звать, господин? — спросила она, скорее для того, чтобы удовлетворить свое любопытство, а вовсе не за тем, чтобы доложить хозяину. Когда Питер ей ответил, Грета изобразила на лице сожаление и сказала:

— Мастер Виссер сейчас работает у себя в мастерской, ему нельзя мешать. — Эта фраза была всегда готова сорваться с уст Греты, неважно, соответствовала она действительности или нет, — я доложу ему о вас.

Именно после этих слов злосчастные кредиторы начинали возмущаться и буквально ломиться в дверь. Однако Питер только пожал плечами и улыбнулся. Его карие глаза как-то странно блеснули. Грета не могла понять поведения Питера ван Дорна. Похоже, он не настаивал на немедленной оплате, и это было странно. К тому же прелести Греты не произвели на него должного впечатления, о чем девушка в душе сильно сожалела.

— Хорошо, — небрежно сказал юноша, — сегодня у меня нет времени, но счет лежит в коробке с луковицами, и я зайду как-нибудь в другой раз.

Грету мучили угрызения совести. Она-то хорошо знала, что Питеру придется прийти сюда еще не раз, чтобы получить хоть один стюйвер. Когда кредиторы вели себя грубо и были чересчур настойчивы, она просто захлопывала у них перед носом дверь. С Питером все было по-другому. Он не станет грубить, но отказывать ему будет чрезвычайно трудно. Зная Хендрика Виссера, можно было предположить, что он заказал самые дорогие луковицы. Хотя долг был записан на его имя, скорее всего придется платить юффрау[2] Франческе. Лучше бы она ничего не знала о долге своего папаши. Ведь добрая девушка отдает свои последние деньги, которых у нее и так очень мало.

— Спасибо, что зашли к нам, гер ван Дорн. До свидания.

Питер покинул дом Вассеров. Он шел и тихо улыбался. Служанка и не знала, какую доставила ему радость, не уплатив за луковицы. Теперь у него был повод снова прийти в дом художника. Может быть, ему повезет больше, и удастся познакомиться с прекрасной дочерью Хендрика Виссера.

Питер вдруг почувствовал первое холодное дыхание октября. А ведь только несколько дней назад они попрощались с теплым и ласковым сентябрем. Росшие вдоль канала деревья были золотыми, на клумбах еще виднелись поздние цветы. Питер был родом из Харлема, и его плантации тюльпанов находились к юго-западу от древнего города. Недавно он купил дом в Амстердаме. Ему нравился оживленный шум и суета большого города, его пропитанный морем воздух и бесконечный лес мачт в гавани. Благодаря развивающейся торговле Амстердам стал богатым и процветающим городом. Из-за политического кризиса между Испанией и Нидерландами сюда устремился поток еврейских торговцев бриллиантами, и Амстердам стал бриллиантовым центром всего мира. Гаага по-прежнему оставалась столицей, и там находилась резиденция правительства, но ее затмил блистательный и преуспевающий Амстердам. Именно здесь голландские компании из Ост— и Вест-Индии основали богатые торговые пути во все концы земного шара. Флот Голландии насчитывал триста тысяч кораблей. Эта страна стала лидером в мировой торговле, ее уважали все конкуренты, даже Англия, с которой у Голландии совсем недавно прошли две короткие войны на море. Все торговые корабли были прекрасно вооружены и могли дать отпор своим исконным врагам, а также пиратам, которыми кишели все моря. Это уменьшало риск для тех, кто вкладывал средства в перевозимые грузы. Одним из таких людей был и Питер ван Дорн. Он несколько раз вкладывал средства через городскую биржу в перевозку грузов. Ему повезло, и именно сегодня он собирался получить причитавшиеся ему деньги. И все же на безоблачный небосклон Голландии надвигалась черная туча. Франции не давало покоя благополучие ее соседа. Людовик XIV устремил жадный взор на жемчужину Европы, и все знали, что рано или поздно разразится война. Начиная с XVI века, в течение восьмидесяти лет испанцы пытались покорить Голландию. Кровь стыла в жилах от их зверств, но, в конце концов, бесконечные войны истощили могущественную Испанию, а маленькая страна, где приходилось отвоевывать у моря каждый метр суши и строить многочисленные плотины, так и осталась непокоренной.

Когда Питер пришел на площадь Дам, то увидел, что дела в лавке идут своим чередом. Он направился в кофейню, где назначил встречу одному купцу, с которым было необходимо обсудить торговые дела, прежде чем идти на биржу. Питер поймал себя на том, что мысль о прелестной девушке не выходит у него из головы, и радостно улыбнулся.

Сидя на возвышении в мастерской, Франческа разглядывала карту Италии, которую Янетье прислала Хендрику в подарок ко дню Святого Николаса в прошлом году. Взгляд Франчески остановился на Флоренции, Риме и Венеции. Именно эти города Франческе хотелось посетить больше всего.

Портрет Титуса так и не был повешен в мастерской, да Франческа уже на этом и не настаивала. Портрет сына Рембрандта вызывал теперь у нее самые печальные воспоминания. В сентябре прошлого года Титус умер от лихорадки. Прошло всего полгода, как он женился, а его жена Магдалена ждала ребенка, о котором они оба так мечтали. Рембрандт вновь нашел утешение в работе, но постигшее горе на сей раз сломило его окончательно. Он превратился в немощного седого старца. Корнелия преданно ухаживала за отцом, который в свои 63 года так и не привык к маленькому домику на Розенграхт Страт. О старом художнике все забыли, и лишь Корнелия старалась как-то скрасить его жизнь.

— Если бы мы предусмотрительно не сделали наброски весенних цветов в апреле и мае, — раздался голос Хендрика из-за мольберта, — эти шелковые цветы у тебя в руках и в прическе испортили бы весь вид, и никакой Флоры из тебя бы не вышло.

— Ты прав, отец! — Франческа перестала называть Хендрика папой, как только пришлось взять на свои плечи всю ответственность за ведение хозяйства.

— Да, а теперь гирлянды выглядят так, как будто цветы только что сорвали. На них видны даже капельки росы.

— Это последний сеанс? — с надеждой спросила Франческа. Она всегда предпочитала находиться за мольбертом сама.

— Нет, придется попозировать еще раз. К полудню я не успею закончить.

— Я могу посидеть и после полудня, — настойчиво сказала Франческа, — тогда ты все закончишь.

— У меня назначена встреча, — сказал Хендрик подчеркнуто деловым тоном, который, однако, не мог обмануть Франческу. Она-то знала, что все деловые встречи отца проходят в кабаках. Девушка чувствовала, что Хендрик собрался вознаградить себя за упорный труд.

— У тебя действительно назначена встреча, но на завтра. В половине двенадцатого придет Виллем. Неужели ты не хочешь показать ему свою готовую картину? Ведь он ждет именно этого.

— Виллем может денек подождать.

Франческа набралась смелости и продолжала настаивать:

— Отец, ты испытываешь его терпение. Он один из лучших дельцов по картинам во всем Амстердаме, а ты обращаешься с ним, как с каким-нибудь мелким торговцем!

— Он знает меня достаточно хорошо и поймет, что я не собираюсь его обидеть, — бодро ответил Хендрик. — Ведь он мой самый старый друг.

— Именно поэтому тебе следует его уважать. Ведь он делает все, чтобы продать твои работы.

Франческа не стала упоминать о настойчивых просьбах Виллема писать то, что можно легко продать. Именно это, как и привычка Хендрика бросать работу, когда осталось сделать лишь завершающий мазок, было постоянной причиной разногласий между двумя друзьями. Слова Франчески повисли в воздухе, и Хендрик прекрасно понял, о чем будет идти речь. Он взял другую кисть, обмакнул ее в краску и угрожающе насупился.

— Не читай мне мораль, Франческа. Твоя мать этого никогда не делала, и от тебя я этого не потерплю. Если ты не прекратишь зудеть, то останешься в старых девах, — злорадно сказал Хендрик, видя, как гневно вспыхнули щеки дочери. — Плохой характер портит цвет твоего лица, к счастью, лицо я уже закончил, — добавил Хендрик, озорно ухмыльнувшись.

Франческа знала, что отца забавляло поддразнивать ее, когда она пыталась удержать его за работой чуть дольше, чем хотел сам Хендрик. Но что же еще оставалось делать, если он совсем не обращал внимания на сыпавшиеся со всех сторон неоплаченные счета. Хендрик по-прежнему вел бесшабашную жизнь и наносил большой вред своему таланту. Его глаз и рука уже не были такими уверенными, как раньше. После очередного ночного загула в кабаке он не мог работать в течение нескольких дней. Желая показать свое неудовольствие, Франческа прекратила разговор. Хендрик стал насвистывать какой-то мотив, зная, что это раздражает дочь. Несмотря на свои пятьдесят лет, Хендрик остался в душе тем же непослушным и проказливым мальчишкой, каким был в годы далекой юности. Франческа хорошо это знала. Но, может быть, в этом и заключалось особое обаяние Хендрика, перед которым было невозможно устоять, если он этого хотел. Очень скоро Хендрику надоело упражняться в свисте и злить дочь. Ему хотелось вернуть хорошее настроение Франческе, так как он не выносил, когда на него долго сердились.

— А знаешь, вот что мы сделаем, чтобы закончить картину вовремя, — весело объявил Хендрик десять минут спустя.

— И что же? — Франческа думала, что отец будет капризничать по крайней мере еще минут пять.

— Вечером я вернусь домой рано, а завтра утром мы начнем работать. Когда придет Виллем, картина будет готова.

Хендрик улыбался так добродушно и обезоруживающе, что сердце Франчески дрогнуло.

— А ты в этом уверен?

— А как же! Ведь осталось сделать всего несколько завершающих мазков.

— Можно мне взглянуть на картину? — спросила Франческа.

Отец никогда не давал смотреть свои картины, пока работа не подходила к концу.

— Да, — ответил он, отступая на несколько шагов, чтобы рассмотреть свое творение. Затем он вдруг вспомнил, что Франческа давно не отдыхала. В мастерской не было часов, так как Хендрик считал, что они отвлекают его от работы. — В любом случае, тебе сейчас надо отдохнуть. Мне кажется, что уже скоро обед.

Франческа положила на пол цветы и потянулась:

— Да, я сильно проголодалась.

Она сошла с возвышения, горя от нетерпения скорее увидеть картину. Девушка подошла к мольберту, как вдруг у нее потемнело в глазах, а лицо покрылось смертельной бледностью. Перепуганный Хендрик подбежал к дочери. С тех пор, как умерла Анна, всякий признак болезни приводил его в ужас.

— Ты слишком долго позировала без перерыва! Давай я помогу тебе дойти до кушетки и позову сюда Марию!

— Нет, — отпрянула от отца Франческа. — Ничего страшного. Марию звать не нужно, ты же знаешь, какой она поднимет шум.

Хендрик с радостью отметил, что щеки дочери вновь порозовели.

— Надо было мне напомнить, что пора сделать перерыв, — заявил Хендрик, желая снять с себя всякую вину.

— Да, надо было, — рассеянно ответила Франческа.

Ее вдруг охватило необъяснимое чувство страха от предвкушения того, что она сейчас увидит на картине. Девушка всегда считала себя практичной и уравновешенной, совсем не склонной к капризам и фантазиям. Но на какую-то долю секунды ей показалось, что в самой картине таится какая-то неизведанная опасность. Но ведь она была написана человеком, любившим своих детей. Что в ней могло быть страшного? Сюжет картины был очень близок Франческе, ведь она так любила весну и цветы, особенно, тюльпаны. Решительно вздернув подбородок, девушка подошла к картине, чтобы остаться один на один со своей Флорой.

Внезапно все страхи исчезли, и Франческа не смогла сдержать возгласа, выражавшего восхищение. Перед ней было лучшее творение отца. Совершенно неважно, что она позировала Хендрику. Когда на него находило вдохновение, он мог написать гениальную картину, даже если моделью служил простой деревянный столб. Несомненно, перед ней был шедевр! Смерть Анны произвела огромные перемены в творчестве Хендрика. Его палитра утратила былую яркость, движения людей, изображенных на картинах, стали менее напыщенными и театральными. Работы Хендрика стали более сдержанными и глубокими, в них появилась особая одухотворенность, раскрывающая самые потаенные уголки человеческой души. Флора предстала во всем блеске юной красоты. Она смущенно несла свои дары, а на заднем плане отступала тень уходящей зимы. Хендрик удивительно тонко использовал свои любимые сочетания красного, золотого и оранжевого, изображая сияние солнечных лучей в волосах богини весны и юности. Художник достиг вершины мастерства. Казалось, цветы в руках Флоры источают сладкий аромат, а шелковые одежды колышатся от легкого дуновения весеннего ветерка.

— Вот так ты и должен писать всегда, отец!

— А разве я этого не делаю? — спросил Хендрик с обидой в голосе.

Франческа слишком поздно спохватилась, что затронула запрещенную тему. Она не имела права делать хоть какие-нибудь намеки о картинах отца, проданных по дешевке или не проданных вовсе. Девушка спокойно посмотрела в горящие гневом глаза отца и сказала без обиняков:

— Просто я хотела сказать, что благодаря этой картине мы сможем прокормиться… и еще… ее можно сравнить с маминым портретом, — Франческа сделала жест в сторону висевшего на стене портрета Анны. — Ты всегда говорил, что это твоя лучшая работа, а теперь тебе снова удалось достичь вершины в творчестве. Отец, ведь это все равно что начать жизнь заново.

Откровенный ответ девушки убедил Хендрика в том, что она не собиралась ни критиковать, ни упрекать его. Он всегда знал, чего можно ждать от старшей дочери, и очень ценил ее прямоту. Еще будучи ребенком она отличалась честностью и силой духа, которую не могли сломить никакие невзгоды. Хендрик вспомнил, как расширялись зрачки глаз у Франчески, когда он был недоволен работой своих дочерей и начинал их громко ругать. Лицо Франчески становилось напряженным, но она сохраняла спокойствие, тогда как ее сестры убегали из мастерской в слезах. Вот и сейчас старшая дочь смотрела на Хендрика своими удивительными зелеными глазами, похожими на море у берегов родной Голландии, и такими же бездонными.

— Я запрошу за нее высокую цену. — Немного помолчав Хендрик добавил то, что хотела услышать Франческа: — Мы сможем оплатить несколько счетов.

Франческа снова взглянула на картину и задумчиво произнесла:

— Может быть, даже что-нибудь останется.

Если бы так! Хендрик был рад, что Франческа ничего не знает о его долгах в игорном доме. Он не хотел лишать дочь радостных минут, которые бывали так редко. Они стояли рядом, и Хендрик хотел положить ей руку на плечо, но пальцы свела страшная боль. Не нужно, чтобы Франческа что-то заметила. Болезнь подступила к нему прошлой зимой, когда воспалились суставы пальцев на руках, но летом все прошло, и Хендрик совсем было успокоился. Когда он начал работать над портретом Флоры, боли возобновились, особенно, в плохую погоду. Это мешало работать, но Хендрик верил, что скоро все пройдет. Сейчас настроение у него было прекрасным. Он озорно подмигнул дочери.

— Бьюсь об заклад, что у Виллема просто глаза на лоб вылезут.

Франческа рассмеялась вместе с отцом и взяла его под руку.

— Это будет очень забавно! Мне бы хотелось посмотреть на Виллема, когда он увидит картину.

— Конечно же, ты должна быть вместе с нами.

В это время раздался звон колокольчика, приглашавший на дневную трапезу. Франческа бросилась к двери.

— Я пойду переоденусь!

Когда девушка спустилась в столовую, все ждали ее стоя, так как никто не мог сесть за стол, не прочтя молитвы. По взгляду Алетты Франческа поняла, что задержалась дольше, чем следовало. На Алетте был накрахмаленный льняной чепец, похожий на тот, что носила Грета. Он обрамлял красивое тонкое личико девушки с упрямым подбородком и огромными глазами, которые могли светиться любовью и нежностью к близким или же метать гневные молнии, если кто-то вызывал ее неудовольствие.

С того злосчастного вечера Алетта нигде не появлялась без чепца и снимала его только в спальне. У нее было множество самых разных чепцов, многие из которых девушка вышила сама, и они представляли собой маленькие произведения искусства. Были даже чепцы из сплетенного Марией кружева. На праздник Святого Николаса Алетта тоже получала разнообразные чепцы, один лучше другого. В ее коллекции был чепец, сделанный флорентийскими мастерами и искусно расшитый жемчугом. Его прислала Янетье.

Все чепцы полностью закрывали волосы, не оставляя на виду ни одной прядки. Алетта стала еще более замкнутой и все время о чем-то думала про себя. Однажды Сибилла зло заметила, что у сестры появились все повадки старой девы, и об этом стали говорить люди.

— Простите, что заставила всех ждать, — сказала Франческа, проходя к своему месту в конце длинного дубового стола. Она услышала, как Сибилла нетерпеливо притопывает ногой. Топот прекратился, когда Мария ткнула проказницу в бок.

Трапеза в этот день была скудной. На стол подали овощной суп с черным хлебом грубого помола, что являлось ярким подтверждением бедственного финансового положения Хендрика. Сибилла тихонько спросила Франческу, закончил ли отец работу над «Флорой». Хендрику такие вопросы лучше было не задавать, так как если работа шла плохо, он сразу же впадал в мрачное настроение. Когда Франческа утвердительно кивнула, Сибилла вздохнула с облегчением и переключила все свое внимание на суп. Картина ее интересовала исключительно в корыстных целях, поскольку она видела в живописи только источник доходов отца и не раз сокрушалась, что природа не наделила ее талантом художника. Эту девушку приводили в полный восторг только те краски, которые можно было накладывать на лицо, если бы, конечно, ей это позволили. По крайней мере, она могла делать все что угодно со своими густыми, золотистыми волосами. Здесь фантазия Сибиллы была поистине неистощимой. Она каждый день причесывалась по-новому, что иногда сердило Хендрика и давало ему повод для ядовитых замечаний.

— Что, разве в Амстердаме среди женщин идет конкурс на самую дурацкую прическу? — мрачно изрекал Хендрик, рассматривая очередное творение Сибиллы, сделанное в виде башни, украшенной ленточками. Девушка заливалась слезами и убегала в свою комнату, откуда доносились крики, что голландские женщины давно отстали от парижской моды, но она, Сибилла, совсем не желает ходить старомодным пугалом.

Еще несколько лет назад это было сущей правдой. Голландские женщины среднего сословия не занимались такими пустяками, однако в последнее время все изменилось, и в Амстердаме появилось множество последовательниц легкомысленной французской моды.

Сибилла всегда с замиранием сердца смотрела на элегантно одетых женщин. И ей еще сильнее хотелось стать богатой, накупить красивой одежды и драгоценностей и ездить в экипаже. Если бы не постоянные стычки с отцом, Сибилле, вероятно, доставило бы удовольствие покрасоваться в экзотических одеяниях из сундука Хендрика, в которые он наряжал своих натурщиц. Совсем не важно, что они были не такими уж новыми и местами заштопанными. Вся беда была в том, что Сибилла не могла посидеть спокойно ни минуты. Ей постоянно хотелось пуститься в пляс. Казалось, маленькие ножки Сибиллы были созданы для замысловатых танцевальных па. Хендрик несколько паз пытался написать портрет младшей дочери, но она осталась недовольна результатами его работы. Он никогда не льстил своим натурщицам, а Сибилле казалось, что отец не оценил должным образом ее красоту. Когда девушка стала жаловаться, Хендрик воспринял это как критику, и в доме разразился скандал.

Сибилла считала, что никто в семье ее не понимает, и меньше всех отец. Ведь ему ничего не стоило завести богатых покровителей и писать картины, которые пользуются спросом. Он должен заработать много денег и обеспечить приличное приданое ей и сестрам. Отец мог бы проявить к ней больше внимания после неудачной помолвки с Якобом. Сибилла тяжело переживала первую неудачу, но совсем не из-за любви к Якобу. Просто жаль было терять такого завидного жениха. С Корверами у нее сохранились прекрасные отношения, и она бывала частым гостем в их доме, особенно, когда нужно было удрать от Марии, постоянно преследовавшей Сибиллу с какими-нибудь нудными домашними делами.

Сибилла внимательно посмотрела на отца, когда передавала ему корзинку с хлебом. Хендрик был разговорчивым за столом и не страдал отсутствием аппетита. Он снова стал прежним, если не считать сильно поседевших волос. Сибилла вспомнила страшный день смерти матери, и это воспоминание болью отозвалось в ее сердце.

Когда обед закончился, Сибилла первой выбежала из-за стола и направилась в мастерскую. Ей не терпелось увидеть «Флору». Она осторожно подобрала юбки, не желая испачкаться краской, и подошла к мольберту. Девушка взглянула на картину и застыла в восхищении, которое на мгновение заставило ее забыть свои обычные корыстные мысли. Если бы отец всегда работал с таким вдохновением, все финансовые трудности были бы давно решены и никогда бы не пришлось снова есть крестьянский суп с черным хлебом.

Франческа была изумительно хороша в образе богини весны, и Сибилла стала подумывать, как бы попозировать отцу и получить от этого выгоду, например, купить новый плащ на часть денег, вырученных за картину. Если бы только взять с отца обещание, что ее терпение будет вознаграждено, тогда уж можно стиснуть зубы и посидеть несколько часов. А иначе, какой смысл выслушивать ворчание Хендрика?

Сибилла быстро обернулась на звук открывшейся двери, но это была всего лишь Алетта, которая тоже пришла взглянуть на картину.

— Отец еще дома? — с надеждой спросила Сибилла.

— Кажется, он только что ушел.

Сибилла побежала вниз, чтобы удостовериться самой, и тут же наткнулась на Марию, которая неумолимо двигалась прямо на нее.

— А, вот ты где, дитя мое. Почему на тебе еще нет фартука? Сегодня твоя очередь убрать спальни и вытрясти портьеры.

Сибилла горестно вздохнула. Иногда ей казалось, что все женщины Голландии стоят на боевом посту со шваброй и щеткой, дабы сохранить свои жилища безупречно чистыми, подобно тому, как их мужчины с оружием в руках противостояли в свое время могущественной Испании. Отвоевать свободу им удалось, но борьба с пылью и грязью была совершенно бесполезной.

После обеда Франческа и Алетта работали в мастерской и писали натюрморты, начатые на прошлой неделе. Девушки сидели у мольбертов, а перед ними стоял низенький столик, покрытый голубой скатертью, на котором были разложены все необходимые предметы. Почетное место занимала большая перламутровая раковина, оправленная в серебро и закрепленная на изящной подставке. Ею очень дорожила Анна. Рядом стояли песочные часы и бокал вина, возле которого лежала гроздь черного винограда, чуть поодаль Франческа положила веер из переливчатых перьев. В оловянной миске, стоявшей на краю стола, лежал лимон с наполовину очищенной кожурой и вонзенным в него ножом. Франческа нашла в своем садике три последних розовых бутона и положила их на салфетку из дамаскского шелка. Это была прекрасная композиция для упражнения в искусстве светотени и в изображении предметов с различной фактурой.

Франческа всегда включала в свои композиции цветы, без которых все картины казались ей незавершенными. Так же, как невозможно было представить без цветов саму Голландию. С весны до поздней осени эта страна утопала в цветах, которые росли на клумбах вдоль каналов и улиц, благоухали в каждом садике возле дома и заполняли все горшочки и вазончики в самом доме. Но самыми удивительными и прекрасными были поля тюльпанов вдоль побережья к северу и югу от Харлема.

Франческа и Алетта не разговаривали во время работы. Девушки понимали друг друга без слов. Когда в мастерской бывал Хендрик, все выглядело по-иному. Иногда он только мимоходом бросал какое-нибудь замечание, но когда Хендрик бывал в плохом настроении, то постоянно цеплялся к каждой мелочи, вовсе не для того, чтобы помочь дочерям исправить недостаток, а просто, чтобы сорвать на ком-нибудь зло.

Алетта давно перестала плакать из-за резких, а порой и бестактных замечаний отца, но все же бывали моменты, когда она сдерживала себя с большим трудом. Франческа объясняла вспышки гнева у отца угрызениями совести, которые Хендрик испытывал из-за того, что забросил занятия с дочерьми.

Обе сестры прекрасно понимали, что достигли в работе критического момента, и знали свои возможности, но их страшно огорчало невнимание Хендрика. Если бы они смогли пойти в обучение к какому-нибудь уважаемому мастеру, то получили бы прекрасную возможность развить свой талант, и, бесспорно, их успехи стали бы более впечатляющими.

Единственным препятствием для достижения этой цели было отсутствие денег, а вовсе не то, что они женщины, так как в мастерской в расчет принимался только талант художника. Франческа восхищалась ныне покойной художницей Юдит Лейстер, которая училась у Франса Халса, так же как и Хендрик, и Марией фон Остервик, великолепно изображавшей всевозможные цветы и учившейся у Яна Давидса де Хема.

В мастерской стояла тишина, и только было слышно, как Грета убирает комнаты наверху да из-за окон доносится грохот проезжающих мимо повозок. Через некоторое время Алетта нарушила молчание.

— Есть только одно решение.

Франческа сразу же поняла, о чем говорит сестра. Она улыбнулась, но не прекратила работу.

— И что же это за решение? Повесить объявление, что две девицы, будущие мастера Гильдии, будут петь и плясать на улицах, чтобы заработать деньги на обучение?

— Я придумала кое-что получше, — тихо улыбнувшись, сказала Алетта. — Было бы замечательно, если бы нам удалось найти богатых покровителей, способных оценить наш талант. Они могли бы оплатить нашу учебу, пока бы мы не стали настоящими мастерами. Именно так и бывает в Италии.

— Ведь мы в Голландии, а не в Италии, а здесь отношение к искусству совсем другое. Многие итальянские художники и скульпторы получают заказы от церкви, а также от представителей власти. Здесь никто не станет проявлять подобную щедрость.

— Это правда!

— Нам лучше всего закончить обучение под руководством независимого мастера. Да ведь мы с тобой много раз об этом говорили. И все же я не намерена сдаваться, думаю, что и ты тоже. Для нас существует только один путь — это тяжкий труд без малейших к себе снисхождений. В тот день, когда Виллем предложит продать наши работы, мы будем на верном пути к успеху и признанию.

— Как отец? — голос Алетты неожиданно дрогнул.

Франческа взглянула на сестру.

— Отец такой, какой есть, и даже мама не могла его изменить. Но ведь мы с тобой бесконечно преданы нашей работе, и у нас все может быть по-другому.

— Так значит, нам предстоит долгая и упорная борьба?

— Тем дороже будет для нас признание, когда оно к нам придет.

— Наверное, ты права. — Алетта вздохнула и продолжила работу. Ей очень хотелось узнать, какую бы цену дали за ее картину, если бы она могла ее продать. Несколько стюйверов? А может, даже флоринов? Предположим, удастся продать картину без подписи кому-нибудь из знакомых. Алетте очень хотелось накопить денег, чтобы заплатить за обучение, даже если для этого потребуется длительное время. Некоторые художники по очереди проводили занятия для своих учеников и для учеников, пришедших из других мастерских. Они обучали их искусству писать с натуры. Художникам-любителям, если они были готовы заплатить, разрешалось посещать такие занятия и сидеть на задних рядах, но мастер обязательно подходил к ним и давал такие же указания, как всем другим ученикам. Было бы просто замечательно походить вместе с Франческой на такие занятия, но весь вопрос в деньгах. Алетта решила найти какой-нибудь выход и сделать это в самое ближайшее время.

Хендрик не вернулся к ужину. Вечером сестры собрались в гостиной. Алетта играла на верджинале[3], а Сибилла аккомпанировала ей на виоле. Тихая нежная музыка была слышна в соседней комнате, где Франческа читала книгу, сидя у камина. Мария расположилась напротив, на коленях у нее лежала подушечка, на которой старая няня плела кружева. Коклюшки тихо постукивали в такт мелодии. Вскоре Алетта и Сибилла пожелали всем спокойной ночи и ушли в свою спальню, а Франческа отложила в сторону книгу и подошла к окну. Девушка с беспокойством вглядывалась в темную улицу.

— Отец обещал прийти домой пораньше, — в голосе девушки звучало раздражение, смешанное с беспокойством. — Когда он напивается в кабаках, а я уверена, что он занят сейчас именно этим, я всегда боюсь, что он свалится в канал.

Мария подняла глаза от работы.

— Твоя мать всегда об этом беспокоилась, — флегматично ответила старушка. Она прекрасно помнила, как Анна стояла у этого же окна и поджидала своего беспутного мужа. — Однажды он все-таки свалился в канал, но холодная вода его протрезвила, а когда он оттуда выбрался, то увидел застрявший в щели старый кожаный кошелек, полный золотых монет. Любой другой, конечно бы, утонул, но таким людям, как он, всегда везет. — Старая няня едва не сказала «таким негодяям, как твой отец», но вовремя сдержалась. Нельзя говорить дочери такие вещи про отца, тем более проработав в этом доме столько лет.

Франческа отвернулась от окна и с удивлением посмотрела на Марию.

— Я никогда об этом не слышала. Не удивительно, что отец всегда и при любых обстоятельствах остается оптимистом. А сколько мне тогда было лет?

— Месяцев шесть. Эта находка была настоящим подарком судьбы для твоих родителей, если бы, конечно, они его расходовали разумно. Но все ушло на наряды для твоей матери и на картину какого-то венецианского художника, которую приобрел твой отец. — Старушка в отчаянии покачала головой. — Твоему отцу деньги просто жгут карманы и никогда у него долго не задерживаются.

— Но у нас нет картины венецианского художника. Что с ней случилось?

— И ты еще спрашиваешь? — сухо ответила Мария. — Ее продали через пару лет, когда твой отец погряз в долгах и нигде не мог найти денег. В ней не было ничего особенного. Мне гораздо больше нравится то, что рисуешь ты и Алетта. Когда я смотрю на картину с тюльпанами, которую ты подарила мне в день Святого Николаса, мне кажется, что у меня в спальне круглый год стоит ваза с только что срезанными цветами.

Франческу тронула похвала няни, сказанная от чистого сердца. Она подошла к старушке и нежно ее обняла.

— Спасибо, милая няня. Мне так хочется стать настоящим художником, но до этого еще очень далеко.

— Ты своего добьешься. Уж я-то знаю. — Мария поцеловала Франческу в щеку и, видя, что та вновь направилась к окну, остановила ее жестом. — Да сядь же ты, бесполезно смотреть в окно. На улице горит единственный фонарь, и ты ничего не увидишь, а твой отец, конечно, не взял с собой фонарь. Ну что ж, ночная стража уже не раз его за это штрафовала. — Мария вновь взялась за кружево, коклюшки замелькали у нее в руках. — Давненько я не делала такого узора.

— Очень красиво. — Франческа уселась напротив Марии. — Что это будет, воротник?

Мария многозначительно посмотрела на девушку.

— Корсаж для подвенечного платья. Во всяком случае, хотелось бы надеяться.

— Если ты имеешь в виду меня, то твои надежды напрасны. Алетта тоже не собирается замуж, она такая же честолюбивая, как и я! — Тон Франчески был непреклонным. — Скорее всего, это оденет Сибилла. Только она может оправдать твои надежды.

Мария раздраженно запыхтела.

— Я тебя не понимаю. А если ты в один прекрасный день влюбишься?

— Я этого никогда не допущу. — Франческа говорила уверенно и спокойно, откинувшись на спинку кресла и положив руки на подлокотники. — Замужество кажется мне сейчас чем-то призрачным. Замужняя женщина зависит от мужа, она вечно его ждет, а когда становится матерью, то обязанностей становится еще больше. Я пока прекрасно обхожусь без этого. Стоит только одеть обручальное кольцо на палец, и времени на живопись совсем не останется.

— Чепуха! Времени у тебя будет предостаточно.

— Да, если я выйду замуж за художника.

— Это почему?

— Потому что он меня поймет и во всем поможет.

— Ну, так присмотри кого-нибудь подходящего.

— Пока не вижу в этом необходимости.

Мария сделала еще одну попытку.

— А как же дети? Ты ведь так их любишь и нянчишься с соседскими малышами.

Франческа отвернулась и стала смотреть на огонь в камине. Отблески пламени играли у нее на лице, но из-за опущенных ресниц нельзя было рассмотреть ее глаз.

— Мне хотелось бы иметь ребенка. Может быть, когда я устроюсь в жизни и стану художником, я заведу семью и детей, если, конечно, не состарюсь до этого. А сейчас я поставила перед собой цель и не успокоюсь, пока не добьюсь своего. — Девушка приподняла рукав и с улыбкой посмотрела на свое запястье. — Иногда мне кажется, что в этих жилах течет масляная краска вместо крови.

— Тем хуже для тебя, — неодобрительно пробормотала Мария.

Старая няня считала, что выбора между работой и детьми просто не может быть, ей очень хотелось поскорее приступить к воспитанию следующего поколения. Франческа ничего не ответила на ворчание старушки. Мария никогда не поймет, что неведомая сила влечет ее воспитанницу по однажды избранному пути, и другого выбора для нее нет. В свое время также было и с отцом Франчески, а сейчас эту участь выбрала и Алетта. Поставленная цель манила Франческу подобно блуждающему огоньку, мерцающему в лесной чаще.

Франческа насторожилась, услышав звуки шагов: «Это отец!» Но когда она вышла в зал, то увидела, что это была всего лишь Грета, которая пришла от подруги. Франческа пожелала ей спокойной ночи и вернулась к камину. Вскоре ушла спать и Мария.

Франческа решила подождать еще немного. Она чувствовала гнев и разочарование из-за обмана отца. В который раз он не сдержал своего слова. И почему она всегда верит его обещаниям? Много раз она пыталась быть непреклонной и бороться с его безответственностью. Но Франческа прекрасно знала: если сейчас отец войдет в комнату нетвердой походкой, с виноватым выражением нашкодившего мальчишки, как он это неоднократно делал раньше, она не сможет преодолеть жалости к нему, которая всегда была у нее сильнее раздражения.

Было уже далеко за полночь. Франческа оставила горящую лампу, чтобы отец не споткнулся в темноте, и, взяв свечу, стала подниматься к себе в спальню. Она думала, как бы потактичнее сообщить Виллему новость, что «Флора» была не закончена. Ведь он придет завтра утром. Много раз Виллем был готов отказаться продавать работы Хендрика и во время последнего визита предупредил, что больше не станет терпеть его выходки. Франческа с ужасом думала, что завтра Виллем увидит незаконченную картину, которую он ждал так долго, повернется и покинет их дом навсегда. Ни один уважаемый торговец картинами не станет мириться с безответственностью Хендрика. Если отец попадет в руки какого-нибудь негодяя-дельца, то никогда не получит хорошую цену за свои работы. При этой мысли Франческу вновь охватило дурное предчувствие, которое не оставляло ее весь день. Она судорожно схватилась за перила и с ужасом стала думать о завтрашнем дне.

Глава 4

Ровно в полдвенадцатого раздался стук в дверь, и Грета впустила в дом Виллема де Хартога. Он любезно поприветствовал служанку и направился в комнату по длинному персидскому ковру, который специально расстилали для почетных гостей. Виллем снял плащ и перчатки, оставив на голове шляпу, которую мужчины не снимали и в помещении. Он лишь слегка приподнял шляпу, чтобы поприветствовать Франческу, которая спускалась к нему по лестнице. Отражение девушки было видно в большом венецианском зеркале в серебряной раме. В который раз Виллем смотрел на необычную красоту девушки. Она и впрямь была удивительно хороша в своем простом платье из красновато-коричневой шерсти. Ее золотистые волосы сияли на солнце.

— Добрый день. Добро пожаловать к нам в дом.

Виллем посмотрел на грустную улыбку девушки и сразу же понял, что его подозрения подтверждаются, и картина не закончена.

— Благодарю, Франческа. Ты прекрасно выглядишь. Надеюсь, что Хендрик и твои сестры здоровы.

— Да, все хорошо. Присаживайтесь. Сейчас Грета принесет что-нибудь выпить.

Виллем остался стоять, а его брови нахмурились, что не предвещало ничего хорошего.

— Картина готова?

— Присядьте пожалуйста, я вам все объясню.

Франческа села рядом с большим камином, украшенным голубой делфтской плиткой с изображением танцующих фигурок. Ее надежда на то, что Виллем сядет напротив, не оправдалась. Он не сдвинулся с места.

— Ты хочешь сказать, что Хендрика нет дома, и он не удосужился даже встретить меня? — В голосе Виллема слышался нарастающий гнев.

— Мы ждем его с минуты на минуту.

— Когда же он ушел?

Собравшись с духом, Франческа сказала:

— Вчера днем.

— Ого! — Лицо Виллема побагровело.

Он прекрасно знал, как провел все это время беспутный художник. Конечно же, Хендрик играл в карты, а может быть, занимался чем-нибудь и похуже. Виллем не считал себя ханжой, но ему казалось, что в таких случаях мужчине лучше жениться. Но Хендрик никогда снова не женится. Никакая женщина не войдет в дом Анны и не станет в нем хозяйкой. Для Хендрика этот дом всегда будет принадлежать только ей, и так будет продолжаться до конца его дней.

— Алетта и Сибилла уже целый час его ищут.

Франческа была сильно обеспокоена тем, что Виллем прохаживался по персидскому ковру, изо всех сил сжав пальцы. Похоже, он готов был задушить Хендрика и совсем не слышал слов Франески.

— Я сделал этому лодырю последнее предупреждение, когда он согласился написать «Флору», и сказал, что если и на этот раз он меня разочарует, то я просто умою руки! Пусть попадет в лапы воров и шарлатанов от искусства! Так ему и надо! — Виллем резко остановился напротив Франчески. — Пожалуйста, принесите мне плащ и перчатки. Я знаю, это не твоя вина, но твой отец стал совершенно невыносимым!

Франческа вскочила со стула.

— Пожалуйста, не уходите! Картина почти закончена. Хватит несколько часов завтра утром, чтобы все было готово. Это лучшая работа отца с тех пор, как умерла мама. Он назвал свою работу «Богиня весны». Я смогу вам ее показать.

Эти слова немного успокоили Виллема, но он все еще стоял в нерешительности.

— Я думал, в этом доме только Хендрик может первым показывать свои работы. Во всяком случае, здесь всегда придерживались этого правила.

— Ну, при сложившихся обстоятельствах я рискну его нарушить!

Виллем с удивлением посмотрел на девушку и улыбнулся.

— В самом деле? Ну что ж, Хендрику давно надо дать понять, что он не может до бесконечности испытывать наше терпение. — Краем глаза Виллем заметил Грету с подносом в руках, на котором стоял графин с домашним вином и тарелочка с пирожными. — Я выпью потом, когда посмотрю картину.

Франческа первая вошла в мастерскую, Виллем последовал за ней. Он считал Хендрика очень талантливым художником, ничуть не хуже тех, чьи имена были более известными. Но его работам всегда не хватало самой малости, чтобы стать шедеврами. Висящий на стене мастерской портрет Анны, в который Хендрик вложил всю душу, можно было бы назвать гениальным творением, но Хендрик умышленно не раскрыл самой сути характера жены и хранил самое сокровенное в себе, не желая делиться этим с посторонними и компенсируя это поразительным сходством портрета с оригиналом. Однако именно по этой причине портрет любимой жены так и не стал великим произведением искусства, а занял чуть более скромное место. Рембрандт тоже всегда что-нибудь утаивал и не договаривал в каждом своем портрете, но его картины будили фантазию зрителя, которому самому хотелось домыслить то, чего не досказал мастер. За всеми лицами на портретах Рембрандта крылась какая-то неуловимая тайна, и в то же время его творения полностью отражали характер человека. В этом и была вся разница, хотя Виллему и в голову не приходило сравнивать работы Хендрика с шедеврами Рембрандта. Да и кто же мог с ним соперничать! Во всяком случае, Виллем думал именно так, но постоянно находясь между своенравными и вспыльчивыми художниками, с одной стороны, и капризными богатыми клиентами, с другой стороны, он не спешил высказывать свое мнение.

Они подошли к мастерской, и Виллем вышел вперед, чтобы открыть дверь перед Франческой. Девушка быстро вошла в мастерскую и сразу же направилась к мольберту отца.

— Вот, смотрите!

Проходя мимо двух натюрмортов, которые сестры не закончили накануне и оставили на мольбертах, Виллем остановился и стал их внимательно рассматривать. Он сразу узнал стиль каждой сестры и отметил несомненные успехи в их работе. Были, конечно, и недостатки, которые можно было исправить под руководством опытного мастера. Однако наметанным глазом Виллем отметил, что работы сестер значительно превосходят по мастерству работы их ровесников. Алетта была моложе, и ее натюрморт не мог соперничать с более зрелой работой сестры по цвету и композиции. Натюрморт Франчески был просто великолепен, ей удалось изобразить все предметы с удивительным, ювелирным искусством. Было даже видно, как в серебряной подставочке раковины отражаются окна мастерской.

Виллем снял картину с мольберта и поднес к окну, чтобы получше рассмотреть.

— Ты делаешь большие успехи.

Услышав такую оценку своей работы, Франческа залилась румянцем. Она знала, что Виллем не очень-то щедр на похвалы.

— Хотелось бы добиться большего.

— Сколько часов в неделю с вами занимается отец?

Франческа ответила не сразу, и Виллем пристально на нее посмотрел.

— Что, вообще не занимается?

— Он дает нам советы и помогает, когда это нужно, — твердо ответила девушка.

— Так он совсем с вами не занимается, — язвительно повторил Виллем, которого не мог ввести в заблуждение ответ Франчески. — Я хочу посмотреть, как идет ваша учеба. Есть у тебя еще какие-нибудь работы?

— Конечно. И у Алетты тоже. Но, может быть, сначала посмотрите картину отца?

— Нет, сейчас меня интересуешь ты. — Он бросил на Франческу веселый взгляд и сказал, поддразнивая девушку: — Никогда не отвлекай торговца, который проявляет интерес к твоей работе. Тебе лучше запомнить этот урок сейчас.

Франческа рассмеялась и подошла к стопке картин, стоявших у стены. Девушкам приходилось экономить холст, поэтому все работы были миниатюрными. Иногда случалось писать одну картину поверх другой. Франческа взяла четыре работы Алетты и подала Виллему. Ей и в голову не пришло, что Виллем хочет посмотреть только ее работы. Он внимательно рассмотрел все картины Алетты и снова был поражен высоким мастерством юной художницы. Затем Виллем высказал несколько полезных критических замечаний, которые Франческа должна была передать сестре. Теперь настала очередь самой Франчески. Она протянула Виллему три своих работы.

Виллем с интересом смотрел на миниатюрную картину, где была изображена Грета, вешающая белье во дворе. Картина дышала такой жизнью и движением, что казалось, было слышно, как полощется на ветру мокрое, свежевыстиранное белье. На второй работе Франчески был изображен пейзаж с ветряными мельницами, а на третьей — плетущая кружево Мария, натруженные руки которой представляли собой странный контраст с тонкой кружевной работой и выглядели удивительно прекрасными. Виллем в течение многих лет занимался продажей картин, это наложило на него отпечаток и сделало циником, но сейчас он испытывал радостное волнение, глядя на рождение нового, яркого таланта, который он, несомненно, видел в работах Франчески.

— Я вижу, ты на каждой картине изображаешь цветок, — сказал Виллем, пытаясь быть бесстрастным. — Во дворике колышутся на ветру тюльпаны, на пейзаже с мельницами изображен всего один дикий ирис, и даже на кружевном узоре Марии я вижу лилии.

— Вы очень наблюдательны, — с улыбкой заметила Франческа. — Да, я рисую цветы, где только можно. Когда придет долгожданный день, и я получу право подписывать свои работы, я обязательно придумаю подпись с цветком.

— Да! Именно так поступали художники, делавшие иллюстрации для манускриптов в прошлые века. Мне очень нравится твоя мысль. — Виллем, конечно, знал, что из-за одного цветка в автографе картину не купят, но он будет бросаться в глаза, и его обязательно запомнят, когда увидят снова. Виллем не сомневался, что если талант Франчески полностью раскроется, она сможет достигнуть самых больших высот в своем творчестве.

— Ты хочешь писать одни цветы?

— Нет, я думаю, что смогу гораздо больше.

— Да, несомненно. — Виллем не мог оторвать взгляда от натюрморта Франчески. Потом он взглянул на девушку и улыбнулся. — Если бы на твоих картинах были розы, я бы решил, что ты влюблена.

Глаза Франчески озорно заблестели. В живописи чистую любовь между мужчиной и женщиной символизировала роза, которую держали в руке или красиво закрепляли на платье. Упавшая на землю роза означала любовные страдания или же любовь порочную и грешную, в зависимости от сюжета картины. Розовые бутоны на натюрморте Франчески могли символизировать зарождение романтической любви, но она совсем не думала об этом, хотя в ее картинах было много символики. Перламутровая раковина «наутилус» означала богатство, а веер — экстравагантность, песочные часы предупреждали о быстротечности жизни и о ее бренности, выступающая за край стола оловянная миска говорила о том, что человеческую жизнь можно очень легко оборвать. Виноград и вино были символом Святого Причастия и надежды на воскресение Христа. Художник тщательно подбирал изображаемые на картинах предметы и придавал им совсем иной и более глубокий смысл, чем это могло показаться на первый взгляд.

— Можете быть уверены, — сказала Франческа, аккуратно положив свои работы на прежнее место, — что о любви я сейчас думаю меньше всего.

Они оба весело рассмеялись, и Виллем вновь закрепил натюрморт на мольберте, еще раз удивившись, — с каким глубоким смыслом девушка подобрала все изображенные предметы.

— Ну, а теперь посмотрим на «Флору».

Виллем подошел к мольберту Хендрика, а Франческа с волнением за ним наблюдала. Девушке казалось, что он бесконечно долго рассматривает картину, а его лицо оставалось совершенно бесстрастным. Наконец Франческа не выдержала и прервала молчание.

— Ну, что вы скажете?

— Я буду откровенен, — задумчиво ответил Виллем, не отрывая взгляда от картины. — Не думал я, что Хендрик способен сейчас написать такую замечательную картину. Это одно из его лучших творений. Я восхищен! Так ты говоришь, придется поработать всего несколько часов завтра утром?

— Да, именно так мне сказал отец.

— Ну, так постарайся, чтобы он на сей раз выполнил свое обещание.

Некоторые художники могут совершенствовать свои творения до бесконечности и при этом никогда не бывают удовлетворены. Виллем боялся, что, как и портрет Анны, эта картина не сможет подняться до уровня настоящего шедевра, которым она, несомненно, могла бы стать. Случалось, художники достигали апогея своего творчества, будучи уже в пожилом возрасте, но в отношении Хендрика ничего нельзя было сказать наверняка.

— Он всегда отличался непредсказуемостью. По крайней мере, эта картина привлечет многих покупателей. Сияющая красота выразительного лица девушки никого не оставит равнодушным. Флора держала перед собой охапку цветов, как будто бы хотела спрятаться за ней от нескромных взоров, и это придавало ей таинственную чувственность и очарование.

— Да, за эту картину можно получить очень хорошие деньги.

Франческа радостно всплеснула руками.

— Четыреста флоринов? — Спросила она с надеждой, прибавив на сотню больше, чем предполагал Хендрик.

Похоже, Виллему эта сумма не показалась такой уж большой, чего так опасалась Франческа.

— Если удастся подыскать подходящего покупателя, я думаю, цена будет по крайней мере вдвое больше. Может быть, я смогу продать ее еще дороже.

Никто не слышал, как в открытую дверь мастерской вошел Хендрик, обутый в мягкие комнатные туфли. От его громового голоса стены мастерской задрожали.

— А что, если я решу вообще ее не продавать?

Франческа и Виллем повернулись. Девушка выпрямилась и приготовилась достойно отразить гнев отца.

— Во всем виновата я, отец. Это я привела сюда нашего гостя.

— Мне от него ничего не нужно! — Картинным жестом Хендрик вытащил из кармана кошелек, отвязал ремешок, на котором он был подвешен, и швырнул его на пол. Золотые монеты дождем покатились в разные стороны. Наступило молчание. Виллем задумчиво выставил ногу и преградил путь катившейся монете.

— Так значит, судьба тебе улыбнулась дважды, Хендрик, — спокойно заметил он. — Ты написал великолепную «Флору», а кроме того, я вижу, тебе повезло в картах и в игре в кости. Поздравляю. Должно быть, ты очень счастлив сейчас.

Умиротворенный похвалой Хендрик засунул большой палец за ремень и с чванливым видом стал прохаживаться по мастерской. Он был несказанно доволен собой, но все еще досадовал, что картина была показана в его отсутствие. Хендрик был абсолютно трезв, но его глаза были усталыми и покрасневшими от бессонницы.

— Прошлым вечером были самые высокие ставки за всю мою жизнь, и я постоянно выигрывал. Я уплатил все карточные долги, а по дороге домой осыпал деньгами этих скряг-продавцов. Теперь все счета оплачены, и я никому не должен ни стюйвера. И что самое главное, — хвастливо добавил Хендрик, — осталось вполне достаточно, чтобы моя семья могла очень долго есть мясо два раза в день. — Хендрику доставляло огромное удовольствие чувствовать свое превосходство над Виллемом. — Так что ты сам видишь, я могу оставить картину себе.

— Да, правда, — дружелюбно согласился Виллем и прекратил дальнейшее обсуждение этой темы. Он поклонился Франческе. — На сегодня у меня здесь больше нет дел, и хотелось бы воспользоваться вашей любезностью и выпить стаканчик обещанного вина.

— Конечно! — Франческа вопросительно взглянула на Хендрика. — Ты присоединишься к нам, отец?

— Что? Ну, конечно! — Хендрику все же было не по душе, что им пытаются командовать, и он решил окончательно закрепить свои позиции. — Я не помню обид и прощаю вас за то, что вы меня так низко оценили. Что ж, вы ошиблись, но на сей раз я не стану держать зла.

— Очень великодушно с твоей стороны. — Несколько суховато сказал Виллем, и его тон не ускользнул от внимания Франчески. Она пошла впереди мужчин и стала разливать вино.

После ухода Виллема Франческа вернулась в мастерскую, подобрала все монеты и положила в старый кожаный кошелек отца. Когда она вручила Хендрику кошелек, он с радостным видом поблагодарил дочь, как будто бы ничего не произошло. От плохого настроения Хендрика не осталось и следа.

В тот же день картина была закончена. Возможно, Хендрик чувствовал, что навсегда потеряет уважение Виллема, если и на сей раз не сделает того, чего от него ждали. Он знал, что старому другу не терпится завладеть картиной. За долгие года они прекрасно изучили друг друга. Виллем в свою очередь, прекрасно понимал, что Хендрик собирается продать произведение, и совсем не важно, что он сказал в порыве гнева. Когда наконец в четыре часа дня Хендрик отложил кисть в сторону, Франческа подбежала к нему и крепко обняла.

— Ты просто молодец! Сегодня за ужином нужно отпраздновать завершение «Богини весны».

Хендрик усмехнулся:

— И как ты собираешься это сделать?

— Мы приготовим твое любимое блюдо!

— Ну, это просто замечательно! — Хендрик не мог отравить радость дочери и признаться, что не далее как прошлым вечером ел своего любимого каплуна и колбаски из разных сортов мяса с овощами в вине и жареными каштанами. Это было в доме женщины по имени Маргрета, ее большое мягкое тело и ласковые руки хоть как-то скрашивали гнетущее Хендрика одиночество. Именно там к нему пришла удача в картах, хотя Маргрета сильно обеспокоилась, когда ставки стали слишком высокими.

— Сибилла делает особый пудинг со сливками, — радостно сказала Франческа, помогая отцу снять холщовую блузу. Но вместо того, чтобы повесить блузу на крючок, девушка сжала ее в руках. Ей нужно было сказать отцу что-то очень важное. По напряженному выражению лица Франчески Хендрик сразу понял, о чем пойдет речь.

— Никогда больше не рискуй так в картах, — умоляющим голосом сказала Франческа. — Ведь если бы тебе вчера не повезло, то произошла бы катастрофа. Я знаю, как ты тоскуешь по маме, и тебе нужно общаться с другими людьми, а не только со своей семьей. Но ты всегда можешь пойти в таверну, где собираются художники, поиграть в кегли или навестить друзей, которые тебя все время приглашают. Наконец, можно сходить на аукцион, где продают картины, ты же так это любишь! Существует множество развлечений: летом — состязания на парусниках, а зимой — самые разные игры на льду. — Франческа отбросила в сторону блузу, схватила отца за руку и прижала ее к щеке. Она умоляла Хендрика, как маленькая девочка. — Я же не прошу тебя совсем бросить карты, но ради Бога, играй только с теми, кто может позволить себе проиграть не больше, чем ты.

В этот момент Франческа была так похожа на мать, что казалось, это сама Анна умоляет Хендрика одуматься и начать новую жизнь. Оп был тронут до слез. Всякий раз, когда Хендрик прислушивался к слабому голосу рассудка, он не делал непомерно высоких ставок, но бывали моменты, когда неведомая сила влекла его в игорный дом, обещая огромные выигрыши, и сопротивляться ей было невозможно, даже если все в конце концов оказывалось только миражом.

— Я буду вести себя более осмотрительно, — пообещал Хендрик в благородном порыве. В его голосе было нечто такое, что хотелось ему верить.

Франческа немного отодвинулась, и ее лицо озарилось надеждой.

— Я тебе верю!

И снова Хендрику показалось, что перед ним стоит Анна. То, чего ждала от него дочь, было мучительно для такого человека, как Хендрик. Он сознавал свою слабость, а его благие намерения не раз разбивались вдребезги, но он должен был что-то предпринять, пока решимость не покинула его. Хендрик знал, что именно этого хотела Анна.

Охваченный внезапным порывом, он снова вытащил из-за пояса кошелек и положил его Франческе в руку.

— Возьми это и положи в надежное место. Мне ничего не нужно. Все деньги должны пойти на домашние нужды.

На мгновение Франческа потеряла дар речи. Придя в себя, она тихо сказала:

— Я буду тратить их разумно. — Девушка с благодарностью думала, что теперь больше не будет груды неоплаченных счетов, и она сможет спокойно ходить за покупками, не боясь увидеть досаду на лицах добропорядочных торговцев, которым давным-давно не платили за товар.

— Я знаю, что именно так ты и сделаешь, — сказал, улыбаясь, Хендрик.

Франческа чуть улыбнулась в ответ, и ее глаза озорно блеснули.

— Но не рассчитывай есть мясо два раза в день.

Хендрик расхохотался. Это действительно была только шутка, так как очень немногие в Голландии ели мясо более одного раза в неделю. Свежее мясо можно было купить, только когда забивали скот перед наступлением зимы. Свежая рыба и овощи были в изобилии и стоили дешево. Голландцы предпочитали их соленому мясу. А еще ни в одной стране не было такого богатого выбора великолепных сыров.

— С меня хватит тарелки жареной сельди раз в неделю, и если ты мне ее дашь, то не услышишь ни единой жалобы, — поддразнил дочь Хендрик.

— Ты ее получишь, — весело пообещала Франческа. — Сейчас я пойду и уберу деньги, а потом переоденусь и вымою твои кисти.

Как только Франческа вышла из мастерской, Хендрик взглянул на свои руки и распрямил больные пальцы. Сегодня днем суставы на руках болели так, что несколько раз он чуть не выронил кисть. К счастью, Франческа ничего не заметила, иначе она не стала бы так сильно сжимать его руку. При этом воспоминании Хендрик поежился, он едва не потерял сознание от боли.

Хендрик вдруг почувствовал, что страшно устал, ведь прошлую ночь он провел без сна. Он взял кувшин и налил в миску воды, а затем опустил туда руки. Хендрик сам не знал, облегчит ли это его боль или усилит. Подержав некоторое время руки в холодной воде, он вытер их холщовым полотенцем, а затем повесил рабочую блузу на крючок и вышел из мастерской.

Сибилла терпеливо поджидала отца, и когда он направился в гостиную, девушка стремительно бросилась за ним.

— Отец! Мне нужно с тобой поговорить.

— Что, прямо сейчас? — ласково спросил Хендрик. Любого другого он просто не стал бы слушать. Хендрик собирался вздремнуть в кожаном кресле у камина после тяжелой работы. Он терпеть не мог, когда кто-нибудь пытался помешать его дневному отдыху. — Я работал весь день.

Сибилла сделала вид, что не понимает намека и захлопнула дверь гостиной. Хендрик опустился в кресло, а его младшая дочь опустилась на колени рядом с ним.

— Я знаю, но это очень важно.

Хендрик почувствовал прилив нежности к младшей дочери. Она была его любимицей и ни в чем не знала отказа. Вот и сейчас она пришла к отцу, чтобы рассказать о чем-то очень для нее важном, и Хендрик считал, что просто обязан ее выслушать. Правда, в душе он надеялся, что на сей раз речь пойдет не о какой-нибудь дурацкой помолвке. Хендрик чуть приподнялся в кресле и изобразил на лице живейшую заинтересованность.

— Ну, и что же это, малышка?

Участие отца придало Сибилле смелости. От Алетты она узнала, что он принес домой очень много денег, но не купил подарки, как это обычно бывало раньше в таких случаях. Впрочем, подарки в доме Виссеров стали редкостью. Сибилла сразу приступила к делу, не желая задерживать отца слишком долго.

— Отец, мне необходимо купить новый плащ к зиме. Мне очень нравится плащ с капюшоном, отороченным мехом, такого у меня никогда раньше не было.

Хендрик очень хорошо представлял, о чем просит дочь. Если бы не утренний визит Виллема, он бы непременно купил плащ для Сибиллы и подарки для всех остальных членов семьи. Однако Хендрик хотел потешить свое самолюбие и продемонстрировать перед Виллемом полную независимость, поэтому впервые в жизни он оплатил все долги и принес домой деньги. Он решил, что на следующий день осыплет всех дарами, как это бывало раньше, но короткий разговор с Франческой перевернул ему душу. Покойная Анна смотрела на него глазами старшей дочери, и это заставило Хендрика изменить первоначальное намерение пустить деньги по ветру. Когда Анна была жива и умоляла его быть более благоразумным, Хендрик не придавал большого значения ее просьбам, а сейчас ему было приятно осознавать, что, наконец, он выполняет волю умершей жены.

— У тебя есть, по крайней мере, два теплых плаща, — сказал Хендрик, стараясь казаться непреклонным. Даже любимое дитя не могло нарушить волю Анны.

— Но на них нет меха, и я страшно мерзну зимой, — с видом капризного ребенка заявила Сибилла. — Мне еще нужен шелк на новой платье к Дню Святого Николаса. Недавно я видела чудный материал…

— Плащ и шелк на платье подождут до следующего раза.

— Но почему? — Сибилла надулась, все еще не желая принять слова Хендрика всерьез. — Ты ведь снова можешь делать нам богатые подарки.

Хендрик улыбнулся и покачал головой:

— Вовсе нет. У меня в карманах не найдется и стюйвера. Все деньги, что я принес, пойдут на ведение хозяйства. Я отдал их твоей старшей сестре, и никто не сможет ими лучше распорядиться, чем она.

Сибилла открыла рот от изумления, но еще не все было потеряно.

— Но ведь есть еще картина. Ты же собираешься продать ее. Ведь правда?

— Да, но это будет не так скоро. Я знаю Виллема. Он протянет недельку или две в надежде, что я приду к нему сам. Даже со мной Виллем не может отказаться от своих повадок. Он страшно недоволен, что сегодня утром я не предложил ему забрать картину в любое время, когда только он пожелает.

— А если он не вернется? — Сибилла с беспокойством думала о деньгах на новые наряды, и эти деньги были сейчас в мастерской, на мольберте отца.

— Не волнуйся, он обязательно вернется. — Хендрик закрыл глаза, не в силах бороться с охватившей его дремотой.

Сибилла быстро поднялась с колен и выскочила из комнаты так же стремительно, как и вошла. Плащ и шелк на платье почти у нее в руках!

Конечно, ожидание действует на нервы, но если Виллем и отец решили посостязаться в упрямстве, то ничего не остается, как сохранять терпение, пока не подвернется удачный момент.

На следующее утро Франческа проследила, чтобы Хендрик взял достаточно денег. Ведь нужно было купить новые краски. Франческа вовсе не хотела, чтобы ей снова присылали счета с наводящими ужас цифрами. С этого дня за все покупки она будет платить наличными. Хендрик молча согласился с решением дочери. Слишком часто он ссорился со всеми продавцами, когда те отказывали ему в кредите, а теперь у него появилась редкая возможность бросить им в лицо деньги. С некоторой долей злорадства Хендрик ощущал себя человеком, мечущим бисер перед свиньями.

Когда через несколько минут Хендрик вернулся в дом, Франческа решила, что он что-то забыл в мастерской. Она выждала несколько минут, но отец никуда не уходил. Девушку охватило беспокойство, и она пошла узнать, что произошло. Хендрик сидел в зале и смотрел перед собой ничего не видящим взором.

— Тебе нездоровится? — встревоженно спросила Франческа.

Хендрик поднял голову и посмотрел на дочь, его губы скривились в болезненную гримасу.

— Мне сказали на улице плохую новость. Вчера умер Рембрандт.

Франческа не могла удержать горестного восклицания:

— Неужели это правда?

Хендрик ответил изменившимся от горя голосом:

— Его похоронят в Вестеркерке. Это потеря не только для нашей страны. Мир потерял величайшего художника из всех, что когда-либо жили на земле.

Франческа взяла руку отца и прижала к своей щеке, стремясь показать, что разделяет его горе. Она хорошо помнила, как в раннем детстве отец повел ее посмотреть картину Рембрандта «Ночной дозор», на которой изображен ночной отряд капитана Франса Баннинга Кока. Картина была вывешена в караульном помещении городской стражи. На ней были изображены стражники, готовящиеся выйти на охрану ночного города. Восхищенная Франческа не могла отвести взгляда от огромного полотна, которое игра светотени наполнила движением. Хендрик всегда разговаривал с дочерью, как со взрослой. Он объяснил девочке, что групповой портрет полностью нарушал все существующие до той поры стандарты, когда все фигуры изображались статичными, а все лица на картине были повернуты к зрителю. Тогда Франческа не слишком-то хорошо поняла объяснения отца, она только почувствовала бьющую ключом жизнь: все дозорные были заняты своим делом, а на переднем плане стоял капитан, одетый в черное, и его заместитель в желтом костюме. Франческе казалось, что она слышит звон оружия, грохот барабанов, лай собак и гул голосов. В тот момент ей больше всего понравилась маленькая девочка, одетая в почти такое же, как у Франчески, платье. Она решила, что девочка пришла вместе с отцом, как это часто делала Франческа, с той только разницей, что ее отец был художником, а не военным. Одна деталь особенно поразила девочку.

— Почему у нее на поясе висит курица с золотыми когтями, папа? Она что, принесла ее на ужин?

— Может быть, так, а может быть, и нет. Вся суть заключается в том, что на гербе отряда изображены золотые когти, и мастер Рембрандт поместил эту эмблему на картине. Ты только посмотри, какие световые эффекты Рембрандт использовал при помощи желтой и белой краски, которые создают контраст с темным фоном. При этом блики света играют на перьях шляп и на богатой ткани, из которой сшито платье девочки. Скажи, а ты видишь кого-нибудь знакомого на картине?

— Кого?

— Самого мастера Рембрандта.

Франческа знала, что по традиции многие художники, начиная с великих итальянских мастеров, часто изображали в толпе самих себя. Девочка стала медленно переводить взгляд с одного лица на другое. Она внимательно рассматривала фигуры на заднем плане, каждой из которых было отведено особое место.

— Вот мастер Рембрандт! — засмеялась Франческа и захлопала в ладоши от радости. — Он стоит за человеком в доспехах! Когда-нибудь я сделаю то же самое! Я нарисую только часть своего лица, как это сделал мастер Рембрандт.

Вспоминая этот момент, Франческа была уверена, что именно тогда загорелась искра, толкнувшая ее на нелегкий путь художника, свернуть с которого она была уже не в силах.

— Отец, я хочу чтобы Корнелия пожила у нас.

Хендрик утвердительно кивнул головой.

— Да, это нужно сделать немедленно.

— Я прямо сейчас бегу в Розенграхт! — Франческа направилась к лестнице.

Хендрик зашевелился в кресле:

— Я не пойду с тобой. Я вообще не хочу сегодня выходить из дома. — Он устало поднялся с кресла. — Мне хотелось бы побыть одному в мастерской.

Девушка поняла желание отца. Ведь для художника мастерская была лучшим местом, чтобы оплакать умершего товарища.

Когда Франческа пришла в Розенграхт, то ей сказали, что Корнелию забрали родственники, которые о ней позаботятся.

Четыре дня спустя Хендрик пошел на похороны, которые состоялись в Вестеркерке. Рембрандта похоронили рядом с Титусом и Хендрикье Стоффелс. В последующие недели он был так убит горем, что казалось, погребальные колокола отзвонили по нему самому. Хендрик совсем по-новому смотрел на портрет Титуса, который вот уже много лет висел у него в доме. В этой картине глубина сочеталась с удивительной красотой и гармонией. Хендрик смотрел на маленького Титуса, и комок подступал у него к горлу, так было велико его восхищение творением великого мастера. Хендрик все чаще стал смотреть на картины Халса, которые также были у него в доме. На одной из картин был изображен пьяница с покрасневшими от вина щеками. Его глаза светились хмельным весельем, а в руке была большая кружка. Хендрик не переставал восхищаться виртуозным мастерством художника, в картинах которого пульсировала жизнь. Несомненно, на технику самого Хендрика работы Франса Халса оказали большое влияние. Как и его учитель, Хендрик отличался бурным темпераментом. Для них обоих веселая компания, выпивка и смех имели исключительно важное значение. Халсу было уже за 80, когда он умер три года назад, а сейчас за ним последовал и Рембрандт, которому было только 63 года. Оба мастера кончили свои дни в бедности и забвении. Неужели такая судьба ждет и Хендрика?

Однажды утром, когда он стоял у портрета пьяницы, тихо подошла Франческа и стала рядом. На ней был передник для работы в саду, а из кармана выглядывали рабочие перчатки. Девушка понимала, что угнетает отца, и нежно взяла его под руку.

— Ты знаешь, — сказал Хендрик с раскаянием в голосе, — мне нужно было навестить Халса до его смерти. Много раз я собирался съездить в Харлем, но так и не сделал этого. До меня доходили слухи, что Халс по-прежнему пишет картины, и я думал, что так будет вечно.

— А почему бы тебе не съездить в Харлем и не сходить на могилу Халса, чтобы отдать ему последний долг? — предложила Франческа. — Если ты поедешь на пассажирской лодке по каналу, то сможешь остаться в Харлеме на ночь или вернуться домой к полуночи.

Хендрик согласно кивнул головой, но не стал уточнять день поездки:

— Я об этом подумаю.

Франческа направилась во внутренний двор. Стояло прекрасное утро, как нельзя более подходящее для посадки луковиц тюльпанов, выращенных в полях около Харлема. Грета рассказала Франческе, как луковицы были принесены по заказу Хендрика, о котором тот совсем забыл. Владелец луковиц должен быть прийти за деньгами, которые ему не удалось получить в прошлый раз. Только на прошлой неделе Франческа пересадила луковицы, которые были приобретены в июне, но она всегда была рада поработать в саду и любила даже такие нудные занятия, как прополка и рыхление клумб. Алетта полностью разделяла интересы сестры и всегда с радостью ей помогала, но сегодня она пошла к мосту, чтобы сделать наброски Амстела.

Подстелив коврик, Франческа опустилась на колени, и стала делать лунки для посадки новых луковиц. Она сразу заметила, что луковицы были отменного качества, с плотной кожурой краснокоричневого цвета. Когда тюльпаны зацветут, она нарвет букет и начнет писать картину, на которой будут изображены всевозможные цветы, растущие в разное время года.

Тюльпан был любимым цветком Франчески. Она могла часами смотреть на изящный бутон на длинной тонкой ножке, при виде которого ей вспоминалась связанная с ним древняя персидская легенда. Юноша Фархад страдал в разлуке со своей возлюбленной, красавицей Ширин. Там, где падали слезы бедного влюбленного, вырастали дикие тюльпаны с ярко-красными лепестками, похожими на капли крови. Тюльпан всегда был для Франчески символом нежной любви и жаркой страсти.

Странно, но цветы, выращенные в экзотических садах Персии и Турции, удивительно быстро прижились в Европе, куда попали более 100 лет назад. Послу австрийского императора в Турции так полюбились изысканные цветы, что перед отъездом в Вену он прихватил с собой их семена и луковицы, которые подарил Фердинанду I. Вскоре тюльпаны появились и в других странах. Существовало множество легенд о том, как они попали в Голландию. Однако, вероятнее всего, какой-нибудь корабль привез их в Амстердам. Как бы там ни было, тюльпан удивительно быстро прижился на земле Голландии, которая стала его второй родиной.

С малых лет Франческа помнила алые, желтые, белые и пестрые тюльпаны, растущие в саду Виссеров. Девушка не знала, какой цвет ей нравится больше, так как в каждом цветке была своя неповторимая прелесть. Ей не терпелось посмотреть, какие цветы вырастут из новых луковиц. По описанию владельца, они должны быть густого малинового цвета, с белыми прожилками. Такие луковицы были одними из самых дорогих, и сама Франческа их бы никогда не купила. Хорошо еще, что Хендрику не пришло в голову приобрести луковицы тюльпанов какого-нибудь особенного, редкого оттенка, которые стоили баснословные деньги и обеспечивали процветание тем, кто их выращивал. И все же теперь луковицы не стоили так дорого, как несколько лет назад, когда всю страну захлестнула «тюльпаномания». Люди всех сословий гонялись за луковицами тюльпанов в надежде вывести новый сорт и разбогатеть. Целое состояние отдавалось за одну-единственную луковицу, которая часто переходила из рук в руки, и не покупателю, не продавцу не удавалось увидеть сам цветок. Все торговые сделки заключались на бирже в Амстердаме, а также в Лондоне, Париже и других городах Европы.

Даже люди, никогда в жизни не увлекавшиеся азартными играми, отбросили в сторону осмотрительность и пустились во всевозможные авантюрные сделки, служа отличной мишенью для мошенников и спекулянтов. Так продолжалось в течение трех лет, и вдруг в один прекрасный день рынок тюльпанов потерпел сокрушительное поражение, оставив без крыши над головой многих людей, поставивших на карту все свое состояние в надежде быстро разбогатеть на продаже луковиц. В то время Хендрик только что поступил в ученики к Франсу Халсу. Он тоже решил попытать счастья и вложил в дело небольшую сумму. Фортуна была к нему благосклонна, и Хендрику удалось выбраться из всеобщего хаоса с прибылью в тысячу флоринов.

Франческа поднялась с коленей, отряхнула землю с передника и свернула коврик. Работа на сегодня была закончена, а ранней весной она будет приходить сюда каждый день, чтобы увидеть, когда пробьются первые ростки. Девушка радостно улыбнулась и быстро пошла к дому.

Через некоторое время вернулась домой Алетта. Ей удалось сделать несколько детальных набросков, которые Франческа тут же с интересом стала разглядывать.

— Ты хорошо поработала сегодня, Алетта.

Она не заметила взволнованного блеска в глазах сестры.

— Теперь я решила тратить время только на работу, — сказала Алетта, забирая у Франчески наброски и направляясь к лестнице.

К большому удивлению Франчески, Хендрик всерьез засобирался в Харлем, на могилу своего учителя. Однажды во время завтрака он объявил, что хочет съездить туда всей семьей, чтобы дочери могли посмотреть, где провел годы юности их отец.

— Мы отправимся завтра и почтим память моего покойного учителя, а заодно и посмотрим Харлем, ведь завтра суббота, и в городе будет много интересного. Я уже договорился насчет лошади и коляски, их владелец мне кое-чем обязан.

Коляска была совсем не самым удобным видом транспорта, она напоминала большое деревянное корыто на колесах, по которому перекатывались бедные пассажиры. И все же имела два несомненных достоинства: на ней можно добраться до Харлема гораздо быстрее, чем на лодке, а кроме того, это не будет стоить ни единого стюйвера.

Сибилла радостно захлопала в ладоши:

— Мы поедем в Харлем! Как замечательно!

Алетта выглядела чем-то озабоченной.

— С каждым днем становится все холоднее. А вдруг пойдет снег, и мы не сможем вернуться?

Франческе эти слова очень удивили. Это было совсем не похоже на Алетту. Казалось, она ищет предлог, чтобы помешать путешествию.

— Не думаю, что стоит из-за этого беспокоиться, — твердо сказала Франческа.

— Ну, конечно! — поддержал ее Хендрик. Уж если он на что-нибудь настроился, то переубедить его было просто невозможно. Он шутливо подмигнул Франческе. — Ведь мы можем позволить себе такое путешествие, а?

— Ну, конечно же! — со смехом ответила девушка, охваченная радостным предчувствием. У многих семей была традиция куда-нибудь выезжать на выходные и устраивать летом пикники, а зимой, когда на улице было слишком холодно, просто посидеть всем вместе в одной из городских таверен. Раньше этой традиции придерживалась и семья Виссеров, но когда умерла Анна, такие выходы и поездки прекратились. Хендрик, так и не смирившийся со смертью жены, не хотел лишний раз подчеркивать, что Анны больше с ними не было. Франческа считала, что поездка в Харлем будет очень полезна для Хендрика и для всей семьи. Ни она сама, ни сестры никогда там не бывали, несмотря на то, что Харлем был всего лишь в тринадцати милях от Амстердама. — Мы устроим настоящий пикник!

— Да, и не забудь взять с собой бутылочку вина, — весело заметил Хендрик.

Франческа подумала совсем о другом. У нее в книге остался записанным всего один долг — за луковицы тюльпанов, и Франческе хотелось как можно скорее решить это дело.

— Ты знаешь, где в окрестностях Харлема живет садовод по имени Питер ван Дорн, который принес нам луковицы?

Хендрик был крайне удивлен таким вопросом и в недоумении пожал плечами.

— Я заказал их здесь, на рынке в Амстердаме. А что, тебе нужно еще?

— Да нет, у меня их достаточно, но мне хотелось бы за них расплатиться.

Хендрик пренебрежительно отмахнулся.

— Он очень скоро явится за своими деньгами.

Именно этого и не хотела допустить Франческа. Уплатив долг ван Дорну, она надеялась полностью вычеркнуть из памяти те времена, когда ей не давали прохода лавочники, желавшие получить свои деньги. Только Хендрику удавалось каким-то образом все время от них ускользать. Франческа решила, что когда она придет в Харлем, то сама без особого труда найдет дом ван Дорна.

Мария тяжело вздохнула:

— Мои старые кости так болят, что я, конечно, не смогу с вами поехать.

Франческа сочувственно посмотрела на старушку, а Алетта вдруг с вызовом сказала:

— Я тоже никуда не поеду завтра.

Все посмотрели на нее с изумлением.

— А что за причина? — спросил Хендрик.

— Я хочу закончить картину с видом моста через Амстел.

— Можно это сделать в другой день.

— Нет, нельзя, — упрямо сказала Алетта. — Если я хочу стать настоящим художником и чего-нибудь добиться, то не могу бросать работу ради развлечений, без которых можно прекрасно обойтись.

Сибилла с сожалением посмотрела на сестру. Своими повадками Алетта стала напоминать старенькую Марию. Сибилле тоже было совсем не интересно идти на могилу Франса Халса, но ее сильно привлекали магазины и другие достопримечательности Харлема, а больше всего Сибилле хотелось посмотреть на тамошних молодых людей. Дома она не могла и шага ступить без ведома строгой Марии. Что ж, тем приятнее будет почувствовать долгожданную свободу, хотя бы и ненадолго.

— С каждым днем ты все больше становишься похожа на старую ворчунью, — не удержалась от насмешливого замечания Алетта.

— Это все же лучше, чем пожирать влюбленными взорами любой объект в штанах, которому случается проходить мимо нашего дома, — язвительно парировала Алетта.

Сибилла вспыхнула.

— Вы только послушайте! Какой же у тебя злой язык! Разве я виновата, что все молодые люди смотрят на меня, а не на тебя?

Сибилла знала, что это было не совсем так. Многие юноши заглядывались на Алетту, но ее холодность и высокомерие их пугали и отталкивали. Щеки Алетты побагровели от гнева.

— Я не интересуюсь подобной ерундой, Сибилла!

Возникнувшая между сестрами перепалка стала действовать Хендрику на нервы. Он не выносил ссор, которые не сам затеял.

— Да замолчите же вы обе! Алетта останется дома, если ей так хочется. Я не собираюсь мешать чьей-либо работе. — В голосе Хендрика зазвучали нотки напускного благочестия, которое могло бы ввести в заблуждение человека, знавшего Хендрика недостаточно хорошо. Можно было подумать, что самого Хендрика приходится выгонять из-за мольберта чуть ли не силой. — По крайней мере, Алетта будет дома, если Виллему вдруг приспичит пополнить свою коллекцию моей картиной.

Решили отправиться рано утром. И все же Алетта встала раньше всех, и когда подали завтрак, она уже сидела за работой в мастерской.

— Ты разве не будешь есть? — спросила Сибилла, заглядывая в мастерскую.

Она унаследовала у Хендрика способность никогда долго не дуться. Как и отцу, ей доставляли удовольствие стычки, происшедшие по ее же вине. Сегодня утром Сибилла с радостью обняла бы сестру и помирилась с ней, если бы в этом была необходимость, но Алетта уже забыла о вчерашней ссоре.

— Я уже поела, — ответила она, не отрывая глаз от полотна и продолжая работать. — Я же сказала тебе вчера, что хочу поскорее закончить эту картину.

Сибилла увидела недоеденный кусочек хлеба с сыром на тарелке, стоявшей на заваленном красками столе. Рядом стояла чашка с каким-то напитком, который давно уже остыл.

— Давай я принесу тебе чего-нибудь свежего. Сегодня у нас на завтрак горячий шоколад. — Сибилла прошла по мастерской, чтобы забрать чашку, и по пути остановилась взглянуть на картину с видом моста и соседних с ним зданий. — Ну, и что тут особенного? Почему такая спешка? Ты что, нашла покупателя? — Сибилла сказала это для того, чтобы поддразнить сестру, но на лице Алетты появилось смущение, и Сибилла, немного помолчав, торжествующе усмехнулась. — Ах, вот оно что!

Алетта бросилась к двери и плотно ее прикрыла, чтобы никто не мог услышать ее разговора с сестрой.

— Мне кажется, да. Я действительно нашла покупателя. Вчера, когда я делала наброски на мосту, я нарисовала несколько соседних домов, среди которых была булочная. Мимо проходила жена булочника, она увидела картину и захотела ее купить. Я объяснила ей, что это только набросок. Но она сказала, что с удовольствием купит картину, если она ей понравится. Она хочет подарить картину своему мужу к пятидесятилетию. Она сказала, что они с мужем повесят картину в себя в булочной.

— Что? — Сибилла была вне себя от гнева, она знала, что и отец тоже пришел бы в ярость. — Наша семья много раз была в очень трудном положении, но никогда картина, рисунок или офорт с именем Виссера не красовались в какой-то лавке!

— А если бы красовались, то для мамы жизнь была бы намного легче, ей не пришлось бы экономить на каждой мелочи, как это делает сейчас Франческа! — Глаза Алетты метали молнии. — Я не признаю чувство ложной гордости. Мне нужны деньги для достижения поставленной цели, а если при этом мою картину будут посыпать мукой и изюмом, и она станет похожей на булку, мне до этого просто нет дела.

Сибилла расхохоталась.

— Ну уж нет! Я в это никогда не поверю!

Алетта невольно улыбнулась и кивнула головой в знак согласия.

— Да, ты права, — сказала она уже более спокойно, — и все же я хочу ее продать. Я запросила высокую цену и с трудом скрыла удивление, когда жена булочника без колебаний на нее согласилась. — Алетта вдруг схватила сестру за руку. — Только не говори ничего отцу и Франческе, ладно?

У Сибиллы больше не было желания поддразнивать сестру, как она это делала при малейшей возможности раньше. Из горького опыта она знала, как важны деньги для тех, у кого их никогда не было.

— Я никому не скажу, — пообещала Сибилла, — но разве в Гильдии нет правила, что все работы учеников в мастерской принадлежат мастеру, который их обучает?

— Да, конечно, но я больше не считаю себя ученицей отца, — с горечью сказала Алетта. — Он уже не делает мне замечаний по моим работам и не предложил ничего полезного, не исправил ни одной ошибки. Вот поэтому я и решила рискнуть, но отец ничего об этом не должен знать.

— Но зачем ты это делаешь? Хочешь купить новое платье или какой-нибудь другой наряд?

Алетта снова улыбнулась.

— Нет, совсем не то! То, что мне нужно, стоит гораздо дороже платья. Когда я накоплю достаточно денег, то все тебе расскажу.

— Давно мы с тобой не секретничали. В последний раз это было, когда я сказала тебе, что Якоб хочет на мне жениться.

— А я ответила, чтобы ты на это не надеялась.

Сибилла сделала кислую гримасу.

— Конечно же, ты оказалась права. Я не стану платить тебе той же монетой, потому что уверена, что жене булочника понравится твоя картина. Ну, ладно, пойду, принесу тебе горячего шоколада.

— Нет, подожди! — Алетта сняла рабочий халат. — Я пойду с тобой, ведь если отец заглянет сюда перед отъездом в Харлем, то увидит, что я почти закончила работу, и станет звать меня с собой.

— Можешь не сомневаться.

Обе девушки вышли из мастерской. Через полчаса Алетта вместе с Марией стояли у двери и махали рукой Хендрику, Франческе и Сибилле, которые отправлялись в коляске в Харлем. Скоблившая крыльцо Грета приподнялась с колен и тоже помахала рукой, с которой на землю падали белоснежные хлопья мыльной пены.

Погода была сухой и холодной, и коляска катилась по изрытой колеями дороге, подпрыгивая на ухабах. Франческа и Сибилла взвизгивали и со смехом цеплялись друг за друга. Несколько раз они чуть не выпали из коляски. Тускло светило октябрьское солнце, а по небу плыли низкие облака. Дул сильный ветер и вращал крылья ветряных мельниц. Местность была равнинной и покрыта густой зеленью, среди которой, подобно крупным опалам, блестели небольшие озерца. Голландия находилась ниже уровня моря, и людям приходилось вести постоянную борьбу за каждый клочок суши. Они строили огромные плотины из земли и камня, но все же иногда вода их прорывала, унося жизни людей и нанося вред хозяйству. То тут, то там виднелись построенные через каналы мосты, их можно было поднять, чтобы дать пройти нагруженным баржам или лодкам.

На дороге было много интересного. Пешеходы обгоняли нагруженные крестьянские телеги. Хендрику много раз приходилось сворачивать в сторону и пропускать кареты богатых горожан и мчащиеся на полной скорости дилижансы. Извозчики старались как можно скорее добраться до места назначения, и их совсем не интересовали пассажиры, которые перекатывались в дилижансе, как игральные кости в коробке. Если ветер дул в нужном направлении, то, когда дилижанс выезжал из города, над ним поднимали маленький парус, и лошади неслись галопом во весь опор, как будто бы груз, который они везли, был невесомым. Несчастные случаи не были редкостью на ухабистых дорогах. Самым ярким дорожным впечатлением Сибиллы стали два молодых гвардейца, которые проезжали мимо на красивых лошадях и приветливо помахали сестрам рукой. На гвардейцах были отделанные богатым кружевом бархатные камзолы и черные широкополые шляпы. Сибиллу очаровали белозубые улыбки гвардейцев, их тонкие усики и эспаньолки. Девушка долго смотрела молодым офицерам вслед, пока они не исчезли из вида.

Хендрик въехал в Харлем через построенные в XIV веке старинные ворота с восьмиугольными башенками. С тихой улыбкой он смотрел на город своей юности, вспоминая, как гонялся здесь за каждой встречной юбкой и веселился с друзьями в кабаках. Франс Халс был очень строг в мастерской, но поскольку он сам любил повеселиться, то закрывал глаза на похождения своих учеников, если они были утром трезвы, приходили вовремя в мастерскую и не отлынивали от работы.

Харлем был похож на другие голландские города. В центре располагалась большая квадратная площадь с церковью и городской ратушей, стоящей напротив нее, а по двум другим сторонам находились средневековые здания, двери которых были украшены яркими вывесками. Когда Хендрик с семьей проезжал по площади, рынок на ней был в самом разгаре, и это очень заинтересовало Сибиллу. Хендрик проехал к месту, где продавали овощи, рядом с церковью Святого Баво. У стен церкви ютилось множество мелких лавок. Вертикальные ставни были опущены, образуя при этом прилавки, на которых грудами лежали всевозможные ткани и кружева. Сибилле очень хотелось остановиться и как следует рассмотреть эти сокровища. Хендрик привязал лошадь и помог дочерям выйти из коляски. Сибилла чуть было не бросилась в сторону маленьких лавок, но Франческа ее удержала. Хендрик ждал дочерей, чтобы пойти с ними в церковь. При входе он снял широкополую шляпу.

Посреди церкви была яркая полоса света, льющегося из двойного ряда необычно высоких окон. Почти каждая плита пола церкви была надгробным памятником какому-нибудь жителю Харлема.

Хендрик отыскал последний приют Франса Халса. Он стоял у надгробия вместе с дочерьми и смотрел на простой черный камень с выбитым на нем именем великого мастера. Воспоминания нахлынули на Хендрика. В ушах у него звучал веселый смех, сотрясавший всю грузную фигуру Халса, а перед глазами стояло его раскрасневшееся от вина лицо. Мастер никогда не скупился на похвалы своим ученикам, если их работа была выполнена хорошо.

Самые богатые и именитые граждане Харлема заказывали Халсу свои портреты, все его картины были полны жизни, остроумия, а иногда и иронии. Тихие пейзажи и исторические полотна были не для него. Он любил писать портреты тех, с кем встречался каждый день: пьяниц, разделявших с ним бурное веселье, девиц из таверны, болтунов, рассказывавших невероятные истории. Словом, ему нравилось изображать тех, кто ежеминутно напоминал ему о том, что жизнь дается всего лишь раз и прожить ее надо в свое удовольствие. Франс Халс писал и портреты богатых, самодовольных горожан, которые так и не увидели в его картинах насмешку над ними.

Хендрик смахнул слезу, достал носовой платок и громко высморкался. Он вспомнил, что в конце жизни гениальный Франс Халс был вынужден просить благотворительную стипендию у городских властей, чтобы прокормиться с женой на старости лет. Похоронили художника тоже за счет города, его, который дал Харлему гораздо больше любого другого родившегося здесь человека. Франческа захватила из дома небольшой букетик поздних цветов и положила его на надгробье.

Как только они вышли из церкви, Сибилла бросилась рассматривать дешевые украшения. Хендрик терпеливо шел за дочерьми с тоскливым выражением на лице, свойственном всем мужчинам, когда женщины делают покупки. Девушки сделали необходимые приобретения, среди которых была голубая шаль для Марии и нитка цветных бус для Греты. Это были подарки ко дню Святого Николаса. Затем они сели перекусить на скамейке около канала, а потом Хендрик показал дочерям старый дом Халса, где он несколько лет был учеником великого мастера. Он не стал рассказывать, как в первый же день на него наехала телега, когда он вышел на улицу, чтобы выяснить, где находятся окна мастерской.

Неподалеку был дом, где когда-то жил Хендрик. Он подошел к двери и постучался, Франческа и Сибилла стояли рядом. Дверь открыла служанка и проводила их в гостиную. Через несколько минут к ним вышла седоволосая женщина в темно-красном шелковом платье. Она была дочерью прежних хозяев и ровесницей Хендрика.

— Йоан! — восторженно взревел Хендрик.

Несмотря на пролетевшие годы женщина его сразу узнала.

— Боже мой! Да это же Хендрик Виссер! — она провела их в столовую и велела подать угощение.

Красивый сын Йоан тоже был дома и сразу же завел беседу с Сибиллой. Радость Хендрика омрачило известие о смерти родителей Йоан. Когда-то они взяли Хендрика на квартиру, когда ему негде было жить.

Настало время прощания, так как по дороге домой нужно было заехать к ван Дорну и закончить дела до наступления сумерек. Йоан рассказала, где находится дом ван Дорна. Сибилла и сын Йоан никак не могли расстаться, и юноша вышел проводить ее до коляски. Франческа заметила, что Сибилла улыбается с довольным видом. Было ясно, что за это время она выслушала множество комплиментов.

По тропинке, ведущей на юго-запад, коляска подъехала к полям, где Питер ван Дорн выращивал тюльпаны. На дворе стоял ноябрь, и земля была голой. Даже не верилось, что весной она снова покроется цветами, поражающими красотой и великолепием. Семья Виссеров подъехала к зданию с каменными стенами и крышей, аккуратно покрытой темной соломой. Оно, вероятно, когда-то было фермой, а теперь на нем висела табличка, указывавшая, что сейчас здесь находится контора ван Дорна. Хендрик и Сибилла остались в коляске, а Франческа подошла к двери и постучала. На стук отозвался пожилой мужчина с засунутым за ухо гусиным пером. Он любезно поклонился Франческе.

— Добрый день, барышня..

— Это вы гер ван Дорн?

— Нет, я его секретарь. Он где-то здесь, неподалеку. Может быть, в своем доме, в Харлем Хейс — вон там, за деревьями. Правда, отсюда дома не видно. Если вы желаете с ним поговорить, я могу его поискать.

— Нет-нет, в этом нет необходимости. Я только хочу оплатить счет.

— Прекрасно. Всегда приятно, когда вам сообщают такую новость. — По шутливому тону секретаря Франческа поняла, что ему приходится принимать таких посетителей довольно часто.

Уплатив деньги, Франческа сразу же вышла из дома. К этому времени Хендрик уже развернул коляску и был готов тронуться в путь. Девушка еще раз оглянулась на старый дом. Он выглядел очень живописно, и Франческа подумала, что могла бы написать прекрасный пейзаж. У девушки была прекрасная зрительная память, и она решила сразу же по приезде приняться за работу.

Коляска проехала мимо небольшой рощи и поравнялась с оранжереей, из дверей которой вышел высокий молодой человек. Его взгляд встретился с глазами Франчески, которая внезапно почувствовала волнение юноши и смутилась сама. Во взгляде незнакомца девушка прочла удивление, ей показалось, что юноша ее узнал, хотя сама Франческа была уверена, что видит его впервые в жизни, иначе она обязательно запомнила бы эти выразительные карие глаза. Незнакомец приветливо улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами. К изумлению Франчески, он направился в сторону коляски, легко перепрыгнув через стоявший на его пути забор. Незнакомец поравнялся с лошадыо, и Хендрику пришлось остановиться.

— Прошу прощения! — обратился к Хендрику юноша. — Я — Питер ван Дорн. Мне не хотелось бы, чтобы вы просто так покинули мой дом, даже не поговорив. Ведь вы — мастер Виссер из Амстердама, верно?

— Да.

— Надеюсь, луковицы, что я принес, оказались хорошими?

Хендрик взглянул на Питера с нескрываемым удивлением.

— Ну, об этом трудно судить, пока они не зацвели.

Питер рассмеялся.

— Да, конечно, мой вопрос звучит глупо. Просто я хотел узнать, понравилось ли вам качество самих луковиц.

— Видите ли, меня об этом спрашивать бесполезно, я не увлекаюсь садоводством. — Хендрик кивнул головой через плечо. — Франческа, только ты можешь ответить геру ван Дорну, ведь ты у нас главный садовод.

Франческа ободряюще улыбнулась не спускавшему с нее глаз Питеру.

— Я не обнаружила ни единого изъяна и с нетерпением жду весны, чтобы посмотреть на цветы.

Не желая остаться незамеченной, в разговор вмешалась Сибилла, желая привлечь к себе внимание:

— И я тоже. Мы специально заехали сюда, чтобы расплатиться с вами. Весь сегодняшний день мы провели в Харлеме.

Питер снова обратился к Хендрику.

— Прежде чем отправиться в дорогу, позвольте предложить вам перекусить.

Хендрик протестующе покачал головой.

— Благодарю вас, но мне хочется добраться до дома до наступления темноты, ведь вечер в это время года наступает очень быстро. Всего вам хорошего.

Хендрик щелкнул хлыстом, и лошадь тронулась. Питер не сводил пристального взгляда с Франчески.

— Тогда как-нибудь в другой раз, — сказал Питер Хендрику, но на самом деле его слова были адресованы Франческе.

Лошадь потрусила рысцой. Прежде чем тропинка свернула в сторону, Франческа не удержалась и оглянулась. Питер стоял у дороги и смотрел им вслед. Он улыбнулся и помахал девушке рукой. Франческа помахала ему в ответ.

Глава 5

После поездки в Харлем прошло три недели. Неожиданно в мастерскую Хендрика пришел Виллем де Хартог. Хозяин был страшно доволен, что торговец застал его за работой. На возвышении сидел грязный бродяга в обтрепанных лохмотьях. Хендрик подобрал нищего на ступенях здания биржи, где тот просил милостыню. Художник замыслил изобразить бродягу, протягивающего костлявую, похожую на птичью лапу руку к крупному бриллианту, сверкавшему в сточной канаве. Конечно же, роскошный бриллиант был поддельным, так же как и лазуритовые серьги, в которых Франческа позировала для «Флоры».

Виллем отступил назад и стал внимательно рассматривать картину. Так же как и Халс, Хендрик редко делал предварительные наброски карандашом, он предпочитал сразу писать красками на холсте, импровизируя в процессе работы. Виллему казалось, что эта картина может стать достойным продолжением «Флоры», хотя ее сюжет понравится совсем не каждому.

— Серебряный флорин выглядел бы гораздо правдоподобнее бриллианта, — заметил Виллем. — К канаве с бриллиантом сбежалось бы пол-Амстердама.

— А почему ты решил, что это происходит в Амстердаме? — воинственно возразил Хендрик. — Бродяг полно повсюду. Может быть, это лондонские трущобы.

— Так выходит, бриллиант уронил воришка? Люди, которые носят такие бриллианты, вряд ли станут бродить по трущобам.

Хендрик прервал работу и с гневом посмотрел на Виллема.

— Нечего надо мной надсмехаться! Ты ведь прекрасно понимаешь, что бриллиант на моей картине является символом богатства, до которого бедняку никогда не дотянуться, где бы он ни жил. Я имею в виду и бедных художников, работы которых торговцы, вроде тебя, всегда продают слишком дешево!

От возмущения Виллем не мог вымолвить ни слова, однако он быстро пришел в себя и решил не продолжать назревавшую ссору. Хендрик был в дурном расположении духа, а значит, в своем упрямстве он мог зайти Бог весть как далеко. Различные аллегории и символика были очень популярны в живописи, но все символы должны быть неотделимой частью самой картины и способствовать пониманию сюжета. Бриллиант на картине Хендрика резал глаз, как и многие другие предметы, которые он любил изображать. Художника всегда удивляло, когда его работы продавались за очень низкую цену.

— Я пришел за «Богиней весны».

Хендрик возобновил работу.

— А у тебя есть подходящий покупатель?

— Даже несколько, но я хотел бы переговорить об этом с глазу на глаз.

Хендрик отложил в сторону палитру и кисти, сказал бродяге, что тот может отдохнуть. Вместе с Виллемом они вышли из мастерской и направились в гостиную. Торговец рассказал Хендрику, что распустил слухи о великолепной картине, которую он не хочет продавать, так как она стоит больших денег, а главным образом, из-за красоты натурщицы, которая позировала для «Флоры». К Виллему приходило множество покупателей, но он отвечал уклончиво и вел себя очень таинственно, говоря, что еще не решил, покажет ли картину широкой публике.

— Нет нужды объяснять, что некоторых людей распирает любопытство. Мне предлагают большие деньги, даже не видя картины, а когда я ее покажу, то количество желающих купить возрастет в несколько раз.

— Ну, и что же дальше? — Хитрая уловка Виллема очень понравилась Хендрику.

— Я повешу картину на стене и закрою ее куском ткани, это еще больше всех заинтригует. Когда я подыщу хорошего покупателя и выберу подходящий момент, я открою портрет Франчески и назначу цену. Думаю, сделка будет очень выгодной.

Хендрик громко расхохотался.

— Какой же ты молодец!

Но Виллем оставался серьезным.

— Я делаю это не только для тебя, но и для Франчески.

Хендрик нахмурился.

— А какое отношение имеет к этому моя дочь?

— Я хочу, чтобы деньги, которые ты получишь за эту картину, нашли хорошее применение. Заплати за учебу дочери у мастера, который станет ей хорошим учителем и поможет раскрыться ее необыкновенно яркому дарованию.

Глаза Хендрика забегали, и он отвернулся от Виллема.

— Ты что же, думаешь, я против? У меня просто истощилось терпение, хотя я очень хотел стать наставником для дочерей. Но что касается живописи, между ними и мной как будто бы встала стена. Я никогда не был хорошим учителем, а уж теперь и вовсе утратил эту способность.

— Тогда сделай, как я тебе говорю! — настойчиво сказал Виллем. — Ведь в твоих силах дать Франческе хорошего учителя, как она того заслуживает.

— Но ведь тех денег, что я получу за картину, не хватит, чтобы оплатить шестилетний курс обучения.

— Ей не надо учиться шесть лет! Ведь ты все же с ней занимался и давал необходимые советы. Поэтому двух лет будет более чем достаточно.

Хендрик снова повернулся к Виллему.

— Я вижу, ты не в состоянии понять все связанные с этим трудности. Я не знаю ни одного художника, который взял бы в обучение женщину, и дело вовсе не в предрассудках, направленных против слабого пола. Ведь ей придется работать в мастерской и рисовать обнаженную натуру. Конечно, мои дочери не раз видели обнаженных натурщиков в мастерской и делали с них наброски. Но по моему приказанию мужчины-натурщики всегда прикрывались, чтобы не вводить девочек в смущение. Нет, будет очень трудно подыскать для Франчески хорошего учителя.

Лицо Виллема не утратило уверенного выражения.

— Я знаю такого человека, — сказал он твердо. — Он принадлежит делфтской школе.

Хендрик в задумчивости почесал подбородок. Он знал, что в семи крупных городах Голландии были свои школы живописи, однако, для своей дочери он предпочел бы Гильдию Амстердама. Конечно, в Делфте была отличная школа, благодаря которой стал знаменитым ученик Рембрандта Карел Фабрициус, который умер совсем молодым. К делфтской школе относился и Ян Стен, а также многие другие знаменитые живописцы.

— Какого же художника ты имеешь в виду?

— Йохоннеса Вермера.

Хендрик посмотрел на Виллема отсутствующим взглядом.

— Я никогда о нем не слышал.

— Ничего удивительного. Его знают только в пределах Делфта. Вермер пишет немного, в основном ему позирует жена, которую он обожает. У них несколько детей.

— Как же ему удается их прокормить?

— Какое-то время он занимался таверной покойного отца, но теперь он ее кому-то сдал, сейчас Вермер посвятил себя живописи, поэтому я с ним и познакомился.

— Что, трактирщик?

На лице Хендрика было написано праведное возмущение, и человек, не знавший его достаточно хорошо, мог бы подумать, что он никогда не переступал порога заведения, где подавали спиртное.

— Не трактирщик, а художник в самом высоком смысле этого слова, — возразил Хендрику Виллем. Он, конечно, не стал говорить, что не многие люди за пределами Делфта разделяют его мнение. Однако сам он был убежден, что Вермер является одним из величайших художников Голландии. — Он будет прекрасным учителем для Франчески, — продолжил Виллем. — У Вермера прекрасный характер, сейчас ему 38 лет, и он на редкость добропорядочный семьянин. Тебе нет нужды беспокоиться, что он позволит себе какую-нибудь вольность по отношению к Франческе. Я ведь уже сказал, что Вермер не замечает ни одной женщины, кроме своей жены.

— Ну, я бы на твоем месте ни за кого не стал ручаться, — задумчиво сказал Хендрик. Ни один мужчина не любил женщину так сильно, как он любил Анну, но это ему ничуть не мешало время от времени волочиться за другими.

— Ты можешь не сомневаться во Франческе. Ей никто не сможет вскружить голову.

— Тут ты, пожалуй, прав, — с гордостью ответил Хендрик. Потом его тон внезапно изменился, и он ядовито спросил: — А какие еще достоинства есть у твоего Вермера, кроме того, что он может наполнять бочонки пивом?

— Что ты привязался к бочонкам с пивом? Вермер содержал таверну очень недолго. Он мастер Гильдии Святого Луки, шесть лет учился у себя на родине в Делфте.

— Так я и думал.

Виллем не обратил внимания на насмешливый тон Хендрика.

— Есть еще две очень важные причины, по которым мастер Вермер как нельзя лучше подойдет Франческе в качестве учителя, — продолжал настаивать Виллем. — У Франчески и Алетты совершенно разные стили работы, все это благодаря твоим советам, которые ты им когда-то давал. Когда я смотрю на работы Франчески, они всегда мне напоминают картины Вермера. Я уверен, что они найдут общий язык, и Франческа многому научится у мастера из Делфта.

— Откуда ты знаешь, что Вермер возьмет Франческу в ученики?

Виллем слегка улыбнулся.

— Я уже все узнал. Франческа будет его единственной ученицей. Ты только подумай, какую огромную пользу она получит от этого.

— Да, пожалуй, ты прав.

— Теперь вот что, мне нужно взять с собой несколько ее рисунков и хотя бы одну работу маслом, чтобы показать комитету Гильдии. Мне также нужен договор, который ты заключил с нею как со своей ученицей.

— Но его нет.

Несколько минут Виллем молча смотрел на Хендрика.

— Но этого не может быть. Ты хочешь сказать, что не заключил договора с дочерьми?

Хендрик беззаботно ответил:

— Да я никогда об этом не думал. Они пришли в мастерскую, когда были еще крошками.

От злости Виллем заскрежетал зубами.

— Ты понимаешь, что это значит? Франческе придется начинать с нуля и учиться все шесть лет.

— Я этого не могу себе позволить.

Виллем вцепился в подлокотники кресла.

— Тогда шевели мозгами! Неужели у тебя нет никаких бумаг, подтверждающих, что девочка занимается живописью с раннего детства? Какого-нибудь письма или другого документа? А бумаги Анны? Может быть, у нее что-то сохранилось? Мне просто необходимо представить какое-либо доказательство.

Хендрик задумался.

— Разве только посмотреть письма Янетье. Она ведь отвечала на послания Анны, в которых та рассказывала об успехах наших дочерей. Анна хранила все письма Янетье, а сейчас их собирает Франческа.

— Так иди и посмотри все эти бумаги! Сделай это немедленно! Дай мне все, что найдешь. Франческа ни о чем не должна знать. Нельзя дать ей надежду, а затем безжалостно ее отнять. В любом случае я продам «Богиню весны» не раньше Нового года, а потом я снова поеду в Делфт и буду ходатайствовать перед членами Гильдии. Сейчас я тебя покидаю, иди и немедленно займись поисками документов.

Когда Виллем ушел, Хендрик поднялся в спальню, где каждая мелочь напоминала ему об умершей жене. Он взял лакированную шкатулку, в котором Анна хранила свои бумаги, он пересмотрел их еще сразу после смерти Анны и обнаружил документ, составленный ее покойным отцом, по которому дом переходил в полную собственность Анны. Это спасло семью Хендрика, когда многочисленные кредиторы требовали уплаты долгов и продажи дома. Анна все завещала мужу, что явно не обрадовало бы ее отца, который надеялся, что дом перейдет ее внукам. Прочтя завещание жены, Хендрик решил никогда не делать крупных ставок при игре в карты и кости, чем он грешил до того, когда был уверен, что при любых обстоятельствах у его семьи будет крыша над головой. Тесть Хендрика не был богат, однако Морис Вельдхейс положил на имя каждой из дочерей небольшую сумму, с которой Анна и Янетье могли в течение всей жизни получать проценты, и которая переходила по наследству их детям. Тяжело вздохнув, Хендрик подумал о том, как часто деньги Анны шли на уплату многочисленных счетов и долгов, которые Хендрик делал, не считаясь ни с кем.

Просматривая бумаги в первый раз, он был ослеплен горем. Сейчас он мог спокойно рассмотреть все, что оставила ему жена. Здесь были перевязанные ленточкой письма, которые Хендрик писал Анне, еще будучи женихом. Здесь были письма от Мориса Вельдхейса и его супруги, когда Анну и Янетье отослали к тетушке во время эпидемии чумы в Амстердаме. Анна хранила первые рисунки дочерей, их стихи и поздравления ко дню рождения. Хендрик нашел толстую пачку писем от Янетье. Он с ужасом подумал, что придется перечитать их все, и эта мысль навела на него тоску. Он достал из шкатулки пачку писем и увидел какие-то бумаги, свернутые в трубочку и перевязанные лентой. Он снял ленту, развернул три листа бумаги, на каждом из которых четким почерком Анны был написан текст договора о принятии на учебу его дочерей. В конце каждого договора стояла подпись Хендрика и девочек. Сама Анна поставила подпись в качестве свидетеля и написала дату.

Хендрик не имел понятия, когда эти документы были оформлены. Ведь Анна никогда с ним не говорила о том, чтобы заключить договор между ним и дочерьми, официально сделав их таким образом его ученицами. И все же она думала о будущем своих детей и сделала для них все, что могла.

Хендрик прижался губами к подписи Анны, а затем закрыл глаза рукой и предался воспоминаниям. Потом он взял договор Франчески, а два других положил в шкатулку.

Хендрик вложил договор с Франческой в конверт, запечатал его, а затем отправил его с Гретой в дом Виллема. Не успела Грета выйти из дома, как Хендрика стали мучить угрызения совести. Как он мог послать в обучение старшую дочь и оставить без внимания двух других?

Может быть, написать Алетту в образе Ариадны, дочери критского царя Миноса? Но Хендрик тут же отбросил эту мысль. Алетта была такой скромной и замкнутой, она никогда не согласиться снять чепец и открыть свои прекрасные волосы, которые, несмотря на очень светлый цвет, поражали богатством оттенков. Алетта снимала чепец только пред сном. Иногда Хендрик видел ее вечером или рано утром с распущенными волосами, но при посторонних девушка всегда носила чепец. Она так и не смогла забыть того страшного вечера, когда у прохода возле соседского дома на нее напал злодей, которого прельстили необычайно красивые волосы девочки. Чепец стал для Алетты своего рода защитой.

Анна всегда говорила Хендрику, что со временем девочка успокоится и поймет, что вынуждена была перенести тяжкое испытание по прихоти злой судьбы, перестанет бояться и сторониться людей.

Так как Алетта никогда не согласиться позировать без чепца, нечего было и думать об историческом полотне с ее изображением. В последние дни она редко появлялась в мастерской и занималась своими делами, в то время как Франческа всегда была рядом и с радостью выслушивала все наставления Хендрика. С учебой Алетты можно подождать. Она на год младше Франчески, и спешить некуда. Когда-нибудь потом, когда появятся деньги, можно будет подумать и об Алетте.

Приняв такое решение, Хендрик облегченно вздохнул и направился в мастерскую. Когда он вошел, то едва не задохнулся от вони, исходившей от лохмотьев бродяги. Хендрик увидел, что тот не терял времени даром и съел апельсин, который Франческа использовала для своего натюрморта, разбросав кожуру по полу. Хендрик подошел к окну, открыл его и с удовольствием вдохнул свежий воздух.

— Здесь сквозняк, меня может продуть, — проворчал бродяга.

— Я думаю, ты к этому привык, — безжалостно ответил Хендрик, но все же чуть прикрыл окно. — Займи свое место.

Хендрик взял палитру и кисти, оперся рукой на муштабель[4]. У Хендрика бывали такие приступы боли в суставах пальцев, что обойтись без муштабеля он просто не мог.

Каждый день, кроме воскресенья, Алетта уходила из дома, чтобы делать наброски к своим картинам. Она часто показывала свои работы Франческе, но писать предпочитала не в мастерской, а в боковой комнатке, смежной со спальней Алетты и Сибиллы. Раньше там была маленькая гостиная, где девушки могли читать или принимать своих подруг. Алетта забрала все необходимое из мастерской, а Сибилла и Грета помогли ей перенести мольберт. Переезд Алетты никого не удивил, ведь все знали, что она предпочитает одиночество. Во время работы в мастерской девушку раздражало присутствие отца, совсем другое дело, когда они писали натюрморты вдвоем с Франческой.

— Почему ты никому не показываешь свои картины, кроме Сибиллы? — спросила однажды сестру Франческа. — Ты прекрасно чувствуешь перспективу, и мне очень хотелось бы взглянуть на твои работы.

— Они гораздо хуже твоих, и отец раскритикует в пух и прах. Когда я напишу картину, которая понравится мне самой, я обязательно покажу ее и тебе.

— Обещаешь?

— Да, конечно.

Франческа немного успокоилась за сестру. Ей были хорошо знакомы сомнения, охватывающие художника в процессе творчества. Некоторые предпочитали не делиться своими трудностями с другими, а преодолевать их самостоятельно.

В ноябре, в день праздника Мартинмас, Хендрик повел дочерей посмотреть ежегодное соревнование лодочников на реке Ий. Этот праздник был самым любимым в Амстердаме. Как всегда, Алетта попыталась уклониться от прогулки, но на сей раз Хендрик был непреклонен.

— В этот день все семьи собираются вместе и весело проводят время, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Ради этих соревнований все остальные дела можно отложить в сторону.

Алетте пришлось подчиниться, чему она сама была рада. Девушка вдруг поняла, как давно она не отдыхала и не имела никаких развлечений. На берегу реки собрались огромные толпы людей, но семья Виссеров приехала рано и заняла самые хорошие места недалеко от финиша. Для разных типов лодок была определена своя дистанция. День был холодным, но девушки укутались в теплые плащи и накинули капюшоны. Широкие поля на шляпе Хендрика раздувало ветром, но он предусмотрительно закрепил шляпу еще дома. Сотни парусных и гребных лодок, собравшихся перед соревнованием, представляли собой зрелище, достойное кисти художника. Всем было очень весело, а торговцы быстро распродавали всевозможные сладости, получая хорошую выручку. Соревнования бывали трудными и напряженными. Собравшиеся на берегу болельщики приготовились увидеть очень интересное зрелище.

Раздался выстрел из пистолета, означавший начало первого заплыва. Коричневые, желтые и белые паруса раздувались на ветру, а болельщики поддерживали соревнующихся громкими криками.

Питер ван Дорн тоже принимал участие в заплыве, но он увидел в толпе семью Виссеров только два часа спустя, когда он с товарищами первым пришел к финишу, победив в соревновании гребных лодок. Разгоряченный Питер убрал со лба прядь непокорных волос и вдруг увидел в толпе зрителей радостное лицо Франчески. Щеки девушки порозовели на ветру, и она была так же прекрасна, как в тот день, когда он впервые ее увидел в мастерской. Питер понял, что вся семья Виссеров болела за него и была рада его победе. Франческа хлопала в ладоши и махала ему рукой. Питер не мог слышать, что кричала девушка, но не трудно было догадаться, что она выкрикивала слово «Молодец!»

Франческа придвинулась к Алетте и рассказала ей о Питере ван Дорне, а потом начался следующий заплыв, и девушка забыла о своем знакомом. Она была полностью поглощена тем, что происходило на воде. И все же эта встреча не прошла для нее бесследно. Проснувшись на следующее утро, Франческа первым делом вспомнила, что нужно накрыть соломой клумбы с тюльпанами, чтобы защитить их от зимних морозов. Сделав эту работу, она снова подумала о Питере. Казалось, его пристальный взгляд повсюду преследует девушку.

За два дня до праздника Святого Николаса выпал первый снег и прикрыл всю городскую грязь, сделав улицы белоснежными. В доме Виссеров царило оживление, и делались последние приготовления к торжествам. Все подарки были уже куплены и красиво упакованы. Алетта и Сибилла играли дуэтом, репетируя перед праздничным концертом. По вечерам, когда уже было темно, Алетта часто играла на верджинале при свечах, это было ее единственным отдыхом и развлечением. В детстве Алетта и ее сестры верили, что Святой Николас кладет в их деревянные башмаки сладости и другие подарки. Теперь, став взрослыми, они сами сделали пару больших деревянных башмаков, расписали их инициалами святого и положили в них засахаренные фрукты и другие вкусные вещи, чтобы порадовать всех домочадцев.

Праздничный день начался снегопадом. Обменявшись подарками, семья Виссеров вместе с Марией и Гретой пошла посмотреть представление уличного кукольного театра, многочисленные палатки, в которых продавались куклы, восковые свечи в виде всевозможных фигурок. Сестры с радостью смотрели на странствующих жонглеров и гимнастов, которые развлекали толпу под звуки лютни, барабанов и флейт. Потом Франческа и Грета вернулись домой раньше всех остальных, чтобы приготовить праздничный семейный ужин.

Когда ужин был готов, осталось несколько минут, чтобы привести себя в порядок. Франческа пошла в свою комнату переодеться. Она выбрала темно-красное бархатное платье, подчеркивающее красоту ее медно-рыжих волос, красиво уложенных в модную прическу. Волосы Франчески были зачесаны назад и завернуты в узел на затылке, по бокам спускались локоны, закрывавшие уши. Сегодня вечером Франческа украсила свою прическу нитью ярких бус, таинственно мерцавших при свечах.

В семь часов вечера Хендрик радостно приветствовал гостей и угощал сделанным Марией вином и пивом. Гости шли нескончаемым потоком, но, к счастью, было наготовлено много сладостей и выпечки. Больше всех гостям понравилась миндальная паста, свернутая в трубочку и уложенная в форме буквы «S».

Зал и гостиная были заполнены нарядно одетыми людьми, которые сидели или стояли небольшими группами и разговаривали между собой. Повсюду раздавался звон бокалов и кружек. В доме горели все свечи, а в зале с белого лепного потолка спускался бронзовый канделябр с тридцатью свечами.

Все гости уже собрались, когда неожиданно в дверь кто-то постучал. Раскрасневшаяся от вина Грета побежала открывать. При виде гостя служанка сначала застыла от изумления, а потом, совершенно забыв о приличных манерах, которым ее учила Мария, она закричала во весь голос: «Это садовник из Харлема! Гер ван Дорн!»

Гостеприимный хозяин Хендрик радостно поприветствовал молодого человека, стоявшего на заснеженном крыльце: «Входите, сударь! Грета, да открой же дверь пошире! Нельзя стоять на пороге в день Святого Николаса!»

Все посмотрели в сторону двери. Франческа улыбнулась, обрадованная этим неожиданным визитом. Гость вошел в дом. Снег, который лежал на его плаще, стал падать на персидский ковер, расстеленный по случаю праздника. Рослая и статная фигура закрыла дверной проем, шляпа, запорошенная снегом, делала его еще выше. Питер был одет в элегантный плащ, закрывавший колени, а на его башмаках блестели серебряные пряжки. Грета быстро закрыла дверь, чтобы не напустить холода в дом. Питер снял шляпу и поприветствовал сначала хозяина дома, а затем всех гостей. Его взгляд сразу же нашел в толпе Франческу.

— Примите мои поздравления гер Виссер, — обратился он к Хендрику.

— И я вас поздравляю и приглашаю присоединиться к нашей компании.

Питер осторожно вынул из-под плаща сделанный в Делфте глиняный горшочек с черной землей, в котором рос высокий зеленый стебелек.

— Вы мой новый покупатель, — обратился он к Хендрику, — и по случаю праздника Святого Николаса я решил подарить вам гиацинт. Он зацветет к Рождеству.

Отовсюду раздались удивленные возгласы, гости собрались, чтобы посмотреть на растение, которое было невозможно увидеть в декабре. Конечно, никому и в голову не пришло подумать о колдовстве, но гиацинт был весенним цветком, и никто не верил, что этот стройный побег скоро зацветет. Всему свое время.

Но Хендрик обожал сюрпризы и умел оценить их по достоинству. Он высоко поднял горшочек, чтобы его увидели все гости.

— Вы только посмотрите на это чудо, друзья! Гер ван Дорн поменял местами времена года!

Алетта одобрительно закивала головой, а Сибилла бросилась к Питеру, хлопая в ладоши от восторга. Франческа осталась сидеть на скамеечке, но всем своим существом она чувствовала присутствие Питера и знала, что он не сводит с нее пристального взгляда. Неожиданно для себя она обнаружила, что между ней и садовником образовалась какая-то странная невидимая связь.

Питер с улыбкой рассматривал комнату. Зеленый камзол подчеркивал его статную широкоплечую фигуру, а в непокорных кудрях блестели капельки от растаявшего снега.

— А теперь познакомьтесь с моими гостями, гер ван Дорн, — сказал Хендрик, поворачиваясь к молодому человеку. Не выпуская из рук горшочка с растением, он повел Питера по комнате, представляя его всем присутствующим. Когда они поравнялись с Франческой, глаза девушку встретились со взглядом Питера, и он изысканно склонился перед ней.

— Для меня большая честь снова встретиться с вами, юффрау Виссер, — официальным тоном сказал Питер, хотя в его взгляде и радостной улыбке не было и следа чопорности.

— Да будет благословенным ваше пребывание в этом доме, — так же официально ответила Франческа, — я вас благодарю за замечательный подарок.

Щеки Франчески вспыхнули, она снова почувствовала образовавшуюся между ними связь, которая с каждым мгновением становилась все крепче. Девушка надеялась, что Питер ничего не заметил, так как в комнате очень многие раскраснелись от выпитого вина и жары. Хендрик тут же повел Питера дальше, а Франческа продолжала наблюдать за ним краешком глаза. Среди гостей была супружеская пара, хорошо знавшая Питера, и он остановился с ними побеседовать. Франческа спрашивала себя, почему, даже когда Питер на нее не смотрел, она чувствовала исходящие от него невидимые лучи, направленные только на нее.

Вдруг кто-то тронул Франческу за плечо. Это была Сибилла. Она наклонилась к сестре и зашептала ей прямо в ухо:

— Ну и чудеса! Я думаю, что Питер ван Дорн пришел сюда только для того, чтобы повидаться с тобой.

— Какая чепуха! — раздраженно ответила Франческа.

— Вовсе нет! Я-то заметила, как он на тебя смотрел возле оранжереи, а потом на реке. — Сибилла со смехом вскочила и, взяв тарелочку с миндальными сладостями, пошла угощать Питера и беседовавшую с ним супружескую пару.

Все трое взяли по кусочку. Казалось, Питеру нравилась веселая болтовня Сибиллы. Он сказал девушке несколько комплиментов, которые явно привели ее в восторг. Было видно, что эти двое сразу нашли общий язык. Франческа отвернулась и присоединилась к беседе двух дам, обсуждавших искусство плетения кружев. Разговор не занимал Франческу и не мог отвлечь от размышлений о шутливом замечании Сибиллы.

Франческа не заметила, как к ней снова подошел Питер. В руках у него был горшочек с растением.

— Ваш отец отдал мне цветок и просил передать его вам. Он говорит, что из всей семьи только вы обладаете даром садовника и можете позаботиться об этой диковинке.

— Я постараюсь, — сказала Франческа, забирая у Питера горшочек.

Как девушка и предполагала, Питер сел рядом на свободное место.

— Всегда приятно поговорить с коллегой, — сказал Питер, хотя по его улыбке было понятно, что его мысли в этот момент были весьма далеки от проблем садоводства.

— Я не могу сравнить себя с вами. В нашем саду всего несколько клумб.

— Знаю. Я их видел, когда приносил луковицы в начале октября. Вовсе не значит, что в маленьком садике нельзя вырастить то же, что и в большом. Вы можете выращивать те же цветы, что и я.

— Хорошо бы. Разведение цветов — мое любимое занятие, а еще я очень люблю писать с них картины.

— Так вы тоже художница?

— Да, как и моя сестра Алетта. Видите, под одной крышей собрались три художника, но только один из них — настоящий мастер.

— Возможно, наступит день, когда в этом доме будут жить три художника, — ободрил девушку Питер.

— Именно об этом мы с Алеттой и мечтаем.

— От всей души желаю вам успеха.

— Благодарю вас. — Франческа видела, что Питер говорит искренне. — Я обязательно напишу гиацинт, когда он зацветет.

Питер выглядел очень довольным:

— Вы окажете ему большую честь!

В этот момент вошла Алетта, в одной руке она держала серебряный кувшин с вином, а в другой — бокал, который предложила ван Дорну.

— Если хотите, я принесу пиво.

— Благодарю, я выпью вина.

Питер поднялся и подставил бокал.

— Оно очень крепкое, — с серьезным видом предупредила Алетта.

— Я буду иметь это в виду, юффрау Алетта.

Алетта внимательно посмотрела на Питера и улыбнулась ему в ответ. Сибилла уже успела высказать ей свои соображения по поводу его визита. Алетте было все равно, правда это или нет. Главное, что Питер проявлял интерес не к ней. Мужчины обычно теряли голову от Франчески или Сибиллы, но Алетту это вполне устраивало. И все же ей понравилось открытое, приветливое лицо Питера ван Дорна. Он вел себя исключительно вежливо и предупредительно, и Алетта сочла вполне уместным поблагодарить его за принесенный подарок.

— Я скоро вернусь, чтобы снова наполнить ваш бокал, — пообещала Алетта.

— Очень любезно с вашей стороны.

Алетта хотела налить вина и Франческе, но та отрицательно покачала головой и показала на полный бокал, стоявший на полочке позади нее. Франческа протянула руку к нему, но Питер опередил ее и сам подал бокал.

— За вас, меюффрау[5].

Еще при встрече в Харлеме Питера поразили зеленые лучистые глаза Франчески. Темно-красное платье подчеркивало красоту медно-рыжих волос, а золотые серьги — матовую белизну кожи. Франческа затмевала младших сестер, хотя каждая из них была красива по-своему. Питер про себя отметил, что Сибилла уже вполне созрела для замужества и напоминала спелую вишню, готовую при первом прикосновении упасть с ветки.

— И за ваше здоровье, — ответила Франческа.

— Ваш отец оказал мне большую любезность, пригласив остаться на праздничном вечере. — Питер посмотрел через плечо и добродушно улыбнулся, услышав взрыв веселого хохота в другом конце комнаты. Это компания из нескольких мужчин смеялась над шутками Хендрика.

— Вы уже успели отпраздновать день Святого Николаса со своей семьей?

На лицо Питера набежала тень, и он нахмурился.

— К сожалению, у меня не осталось близких родственников. Я потерял родителей и двух младших братьев всего за четыре дня.

— Боже мой! Какое страшное горе! — голос девушки был полон сострадания.

Питер стиснул зубы:

— Это случилось семь лет назад, во время эпидемии чумы. Я тогда учился в университете.

— А потом вы продолжили учебу?

Он покачал головой.

— Это было невозможно. Я получил в наследство дом и ферму, которыми занимался в течение нескольких недель, пока не определил свое будущее. В университете я изучал ботанику, а садоводство полюбил с самого детства, когда отец устроил мне отдельную маленькую оранжерею. Постепенно я перепланировал ферму и переделал все постройки и теплицы. С каждым годом их становилось все больше. Построил я и большую оранжерею. Да вы ее видели во время поездки в Харлем.

— Наверно, вам пришлось немало потрудиться, чтобы привести все хозяйство в порядок?

Питер с улыбкой пожал плечами.

— Игра стоила свеч, и я полностью вознагражден за свои труды. У меня прекрасная, плодородная земля, и каждую весну на полях распускается настоящий ковер из тюльпанов и гиацинтов. Я выращиваю и другие цветы, но в меньшем количестве.

Франческе были хорошо знакомы покрытые разноцветными цветами поля. От их красоты и разнообразия захватывало дух.

— Мне всегда очень грустно смотреть, когда баржи вывозят груды срезанных тюльпанов и выбрасывают их в море.

— В первый год необходимо срезать цветы, чтобы получить качественные луковицы. А вы, Франческа, плели когда-нибудь в детстве венки?

— Да, конечно. Подруга моей покойной матери приносила нам целую корзину цветов, и мы с сестрами сидели во дворике и плели гирлянды, а потом одевали их на шею и на голову. Я до сих пор люблю смотреть на цветочные гирлянды, украшающие двери домов, лодки и городские повозки. — Франческа тихо засмеялась. — Мне всегда хотелось заснуть на ложе из цветов!

При этих невинных словах девушки пылкое воображение Питера разыгралось так сильно, что он предпочел сменить тему разговора.

— Вы так и держите на коленях горшочек с гиацинтом. Давайте я поставлю его.

— Нет, уж раз мне доверили это сокровище, я не спущу с него глаз, — шутливо заметила Франческа, но глаза ее оставались серьезными. — Должно быть, этот праздник Святого Николаса имеет для вас особое значение, раз вы столь щедро решили одарить всех новых покупателей.

Питер ответил не сразу. Но нескольких мгновений было достаточно, чтобы предположения сестер подтвердились: подарок был предназначен только ей. Похоже, проказница Сибилла оказалась права.

— У меня мало новых покупателей. С большинством из них я веду дела уже несколько лет.

Франческа опустила глаза и пыталась скрыть охватившее ее смущение. Она лихорадочно думала, как бы переключить разговор на более безопасную тему.

— Как часто нужно поливать цветок? — быстро спросила она, — и куда его лучше всего поставить?

В доме Виссеров, впрочем, как и в большинстве других домов, не выращивали комнатные цветы. Весной, летом и даже осенью в Амстердаме было множество разнообразных клумб, радовавших глаз. Во внутреннем дворике каждого дома также обязательно росли цветы. Что касается комнатных цветов, то привередливые голландские хозяйки не выносили вида опавших лепестков и земли у себя в доме. Именно поэтому были столь популярны картины с изображением цветов, которые создавали в доме радостное настроение и не причиняли никаких хлопот. Получив от Питера необходимую консультацию, Франческа решила воспользоваться подходящим моментом и прервать разговор.

— Пойду и подыщу подходящее место для цветка.

Питер поднялся вместе с девушкой:

— Мне можно пойти с вами?

Прежде чем девушка успела ответить, к ним подошел Хендрик в сопровождении еще двух мужчин и стал спрашивать Питера о том, как лучше распланировать сад. Тот стал давать какие-то советы, а Франческа, забрав горшочек, с облегчением покинула шумный зал и направилась в тихую боковую комнатку, освещаемую огнем камина и одинокой лампой со свечой.

Она осторожно поставила цветок на столик у окна, где для растения было достаточно света. Девушке хотелось, чтобы скорее распустился цветок. Как замечательно писать живые цветы, когда на улице стоит мороз! Девушка задумалась, гладя рукой делфтский горшочек, украшенный голубой и белой росписью. Да, Сибилла оказалась права. Франческа это чувствовала всем своим существом, как если бы Питер во всем признался сам. Цветок был лишь предлогом, чтобы прийти к ним в дом.

Девушке пришлась по душе его изобретательность, хотя, несмотря на то, что Питер ей очень нравился, она совсем не хотела поддаться этому увлечению. Разве она дала ему какой-нибудь повод? Может быть, она слишком рьяно болела за Питера на соревнованиях гребных лодок?

Франческа повернулась к венецианскому зеркалу, висевшему напротив. При свечах ее отражение в золоченой раме было похоже на картину. Из зеркала на Франческу смотрело лицо девушки, которое никак нельзя назвать удрученным, и все же на нем лежало едва заметное беспокойство. По словам Марии, ей уже давно нужно было иметь жениха и готовиться к замужней жизни. Но Франческа уже сделала свой выбор и пыталась убить естественное для ее возраста чувство непрерывной и тяжкой работой.

Внезапно отец снова стал проявлять живой интерес к ее картинам, хотя она чувствовала, что он делает это через силу. И все же за последнее время Хендрик дал ей много полезных советов. Правда, это нельзя было назвать регулярными занятиями, так как он обращал внимание на Франческу, только когда бывал в хорошем настроении. Но девушка была благодарна ему и за это, она чувствовала, что заметно преуспела в своей работе. Девушка совсем не хотела, чтобы Питер ван Дорн нарушил ее размеренную жизнь. Нужно сегодня же дать понять, что ему не на что рассчитывать. У нее нет свободного времени для кавалера. Нужно быть вежливой, но соблюдать дистанцию. Совсем недавно ей удалось таким образом отвадить очередного жениха, а сегодня он пришел к ним в дом со своей невестой и выглядел очень счастливым. Франческа быстро повернулась, чтобы вернуться в зал, и столкнулась лицом к лицу с Питером, который стоял в дверях.

— Сибилла сказала, где можно вас найти.

Озорница Сибилла не могла придумать ничего лучше. Франческа показала на горшочек с растением, стоявший на столе:

— Вы видите, я подыскала для гиацинта хорошее место.

Питер подошел к столу, и по его глазам Франческа почувствовала, что цветок его сейчас интересует меньше всего. Просто ему хотелось побыть с ней наедине. Он оперся рукой о стол и явно не хотел возвращаться в зал, где царило шумное веселье.

— Я должен вам кое в чем признаться, — сказал Питер с серьезным видом.

Неужели он сейчас скажет то, о чем Франческа уже сама догадалась?

— Гиацинт был всего лишь предлогом, чтобы снова встретиться с вами. Я видел вас всего лишь два раза и не смог поговорить.

— Вы хотите сказать — один раз?

Питер отрицательно покачал головой и улыбнулся:

— Нет, я увидел вас впервые, когда принес луковицы тюльпанов. Дверь в мастерскую была открыта, и я увидел вас в красивом платье и с венком на голове. Это длилось всего мгновение.

Франческа рассмеялась, удивленно подняв брови.

— Вы полны неожиданностей, гер ван Дорн!

— Зовите меня Питером. А мне можно называть вас Франческой?

Девушка слегка пожала плечами.

— Если вам так нравится.

— Расскажите мне поподробнее о вашей работе, Франческа. — Питер осмотрел комнату. — Я уверен, что эти картины написаны не вами. Вот эту картину я видал. Она принадлежит кисти Зегерса.

— Вы правы.

Франческа хорошо помнила отчаяние матери, когда Хендрик принес с аукциона свое очередное приобретение. Художник своими повадками напоминал малого ребенка: если ему чего-то хотелось, он шел на любые ухищрения, чтобы это заполучить. В доме Виссеров было множество картин, написанных как современными художниками, так и мастерами прошлых лет. Когда Хендрик принес в дом картину Зегерса, между ним и Анной произошла одна из бурных ссор, которая, как всегда, закончилась в спальне. Став взрослой, Франческа поняла, как сильно мать любила Хендрика. Ее благородное сердце, прощающее все обиды, не могло устоять против его капризов, которые часто бывали очень жестокими.

— Моя работа висит только в спальне Марии. Я и не мечтаю, чтобы мои картины помещались рядом с произведениями таких мастеров, даже если позволит отец.

— Но такой день наступит.

Франческа с удивлением посмотрела на Питера.

— Откуда вы можете это знать?

Питер подошел к девушке.

— Я просто уверен в этом. Когда вы напишете картину с гиацинтом, можно будет на нее посмотреть?

В такой просьбе Франческа не могла отказать.

— Ну конечно, — ответила она.

Питер подошел еще ближе:

— Мне хотелось бы видеть вас как можно чаще, Франческа.

Теперь было самое время прервать это знакомство, пока она еще сильнее не привязалась к Питеру.

— У меня очень мало времени. Когда я не работаю в мастерской, то занимаюсь домашними делами, которых у меня очень много.

— Но ведь всегда бывает свободное время, вам, как и всем, нужен отдых. Мы могли бы сходить в театр. В Амстердаме много мест, где можно приятно провести время. Давайте сходим на концерт. Мы могли бы долго-долго гулять с вами и разговаривать, чтобы лучше узнать друг друга.

Никогда еще искушение не было так велико. Питер наклонился к Франческе, которая чувствовала, что его улыбка и проницательные карие глаза могут поколебать ее решимость. Собравшись с силами, она сказала:

— Я думаю, это невозможно. — В это время из зала донеслись звуки музыки, и Питер уже ничего не мог ей возразить. — Это играют мои сестры, концерт уже начался. Пойдемте скорее!

Франческа вышла из комнаты, Питер шел за ней. Войдя в зал, она увидела, что все присутствующие внимательно слушают музыку. Не желая никого тревожить, девушка показала на лестницу.

— Давайте присядем.

Она думала, что юноша сядет на ступеньку выше, но он каким-то образом уместился рядом с ней и теперь был совсем близко. Франческа заметила, что на них уже стали неодобрительно поглядывать, и решила остаться на месте, чтобы не отвлекать зрителей. Она пыталась сосредоточиться на пьесе, которую исполняла Алетта, и не думать об этом настырном молодом человеке.

Алетта закончила играть, и раздались громкие аплодисменты. Затем Сибилла и Алетта стали играть дуэтом. Нежная виола гораздо больше соответствовала темпераменту Алетты, а не Сибиллы. На этом инструменте даже быстрая мелодия звучала спокойно и умиротворенно. И все же виола нравилась Сибилле, которая, хотя и не признавала ни в чем умеренности, в душе была настоящим музыкантом. Она играла, закрыв глаза, полностью растворившись в музыке.

Франческа подумала, что игравшие дуэтом девушки представляют собой прекрасный сюжет для картины. Ей сразу же захотелось взяться за бумагу и карандаш и сделать набросок. Девушка решила, что вечером она обязательно найдет минутку и осуществит это, пока образ сестер не стерся из памяти, а потом уже можно будет написать картину маслом. Она изобразит Алетту за зеленым верджиналом, крышка которого украшена росписью, изображавшей картины из жизни Голландии. Сибилла, которая так и не получила обновы, будет одета, как сейчас, в розовое шелковое платье с кружевным воротником, связанным Марией. Воротник красиво лежал на плечах Сибиллы и изысканным узором напоминал снежинки.

Внимание Франчески отвлек Питер, который тихонько взял ее за руку. На мгновение девушка застыла, а потом попыталась освободить руку, но Питер сжал ее еще сильнее. Франческа чувствовала, что Питер не сводит с нее глаз, но она сделала вид, что поглощена игрой сестер, и смотрела только на них, ничем не выдавая своего волнения. Девушка и не подозревала, что рукопожатие может заключать в себе столько чувственности. Полумрак в зале лишь усиливал интимную обстановку. Франческе казалось, что кроме них с Питером в зале никого нет, и даже музыка звучит только для них. Кровь стучала у нее в висках, а когда Питер нежно погладил ее руку, девушка еще сильнее почувствовала невидимые нити, накрепко привязавшие ее к этому человеку.

Питер отпустил руку Франчески только тогда, когда все стали аплодировать дуэту сестер. Потом, несмотря на сопротивление Франчески, он снова завладел ее рукой, и девушке пришлось смириться.

Как только закончился концерт, Франческа вскочила с места.

— Мне нужно идти и проследить, чтобы гостям всего хватило.

Питер усмехнулся, глядя на убегавшую Франческу, которая тут же постаралась затеряться в толпе гостей. Стул Сибиллы оказался свободен, и Питер подсел к Алетте, которая сидела вполоборота в верджиналу и принимала поздравления гостей. Когда все от нее отошли, молодой человек высказал девушке свое восхищение.

— Вы прекрасно играли, я в восторге от вашего таланта.

— Благодарю, — смущенно проговорила Алетта. — Вы поедете в Харлем сегодня вечером?

— Нет. У меня в Амстердаме есть дом, — ответил Питер, — я купил его два года назад. Так что я останусь здесь.

— Тогда все в порядке. Перед концертом я выглянула в окно и хотела вас предупредить, что на улице снегопад. Я все еще не могу прийти в себя от изумления. Как это вам удалось вырастить гиацинт в такое время года?

— Я просто решил немного поэкспериментировать. Больше я не рискну выставлять на всеобщее обозрение результаты своих опытов. Многим не терпелось сделать мне замечание, живым цветам совсем не место в доме, ни зимой, ни летом.

— И все же моя семья оценила ваш подарок. Я хочу написать картину, когда гиацинт зацветет.

— Франческа собирается сделать то же самое.

— Не сомневаюсь, ведь сестра обожает цветы.

— Она пообещала показать мне свою работу, когда закончит ее. Можно мне будет взглянуть и на вашу?

— Конечно. Расскажите мне о себе. У вас еще есть магазины в Амстердаме, кроме того, где отец заказал луковицы?

— Да, к тому же у меня есть еще лавки в Харлеме и других городах. Приходится использовать все возможности для сбыта моей продукции. — Питер улыбнулся, слегка прищурившись. — Я так же самолюбив и тщеславен, как и вы с Франческой, и сделаю все, чтобы мое имя стало известным.

Сибилла взяла стул и подсела к Питеру и Алетте.

— Так вы хотите разбогатеть? — весело хихикнула Сибилла, услышав последние слова.

Питер игриво посмотрел на девушку.

— Во всяком случае, я могу преуспеть в жизни, а если вдруг стану очень богатым, то это никак не помешает моим намерениям.

Сибилла кокетливо встряхнула головкой.

— Слишком долго придется ждать. Мне это не подходит. Ведь нельзя заставить цветы расти быстрее.

— Так вы не хотите вложить деньги в мое предприятие, Сибилла? — рассмеялся Питер.

— Конечно, нет! — в тон Питеру шутливо ответила Сибилла. — И замуж за вас не выйду! Вашей жене придется полоть, сеять и срезать цветы, а это очень нудное занятие! Я мечтаю о праздной жизни, чтобы муж носил меня на руках.

Питера забавляла эта жизнерадостная и шустрая девушка. При других обстоятельствах Алетта обязательно бы одернула свою легкомысленную сестру, по слова Питера ее почему-то заинтересовали. Казалось, она нашла ключ к решению своих проблем. Эта мысль осенила девушку внезапно, но говорить о ней пока было нельзя.

— Как часто работает ваш магазин в Амстердаме? — поинтересовалась Алетта.

— Сейчас он закрыт и начнет работать только весной. — Питер заметил тень разочарования, пробежавшую по лицу девушки, но не смог найти этому объяснения, а сама она ничего больше не сказала и лишь снисходительно слушала болтовню Сибиллы, которая полностью завладела разговором.

— Где я смогу найти вас в Амстердаме в ближайшее время? Пока я больше ничего не могу сказать, но мне хотелось бы узнать ваше мнение по одному деловому предложению.

Питер испытывающе посмотрел на Алетту. Девушке хотелось поговорить с ним наедине, значит, приглашать ее в дом нельзя. Нужно встретиться в каком-нибудь людном общественном месте.

— В последнюю среду каждого месяиа я бываю после полудня на бирже.

Алетта кивнула с благодарностью.

— Я запомню.

Франческа стояла рядом с Хендриком и провожала гостей. Быстро попрощавшись, гости расходились, торопясь закрыть дверь, чтобы в дом не попал снег. Питер оделся и тоже собрался уходить.

— Пусть сегодняшний вечер станет началом нашей дружбы. Я все же надеюсь, что у нас впереди будет много встреч и интересных бесед, Франческа.

Франческа отрицательно покачала головой.

— Я всегда буду рада видеть вас в нашем доме, но я ведь уже сказала, что у меня совсем нет свободного времени.

— И все-таки я буду надеяться и ждать новой встречи. Доброй ночи.

Питер подошел к Хендрику и поблагодарил за гостеприимство. Потом он пристально посмотрел на Франческу, надвинул широкополую шляпу и исчез в снежной мгле.

Когда дверь за последним гостем закрылась, Франческа хотела заняться уборкой, но Грете пришла помочь ее замужняя сестра. Она быстро собрала всю посуду, оставшуюся в зале, и отнесла на кухню. Основная работа была сделана. Марию уговорили сразу пойти спать, за ней вскоре отправился и Хендрик, весьма неуверенно державшийся на ногах. Покачиваясь, он стал с трудом подниматься по лестнице. В это время пришел шурин Греты, чтобы забрать домой жену. Вскоре в доме был наведен порядок, и не осталось никаких следов от проходившего здесь праздничного вечера. Франческа заперлась в кухне, а ее сестры и Грета, позевывая, отправилась спать.

Оставшись одна в теплой кухне, Франческа взяла альбом для набросков и карандаш. Она уютно устроилась возле камина и приступила к работе. Девушка была возбуждена тем, что произошло за сегодняшний вечер, и не чувствовала ни малейшей усталости. Питер ван Дорн все время стоял у нее перед глазами и отвлекал от работы. Казалось, он полностью завладел всем существом Франчески. В конце концов, она вдруг обнаружила, что вместо сестер рисует Питера. Карандаш легко двигался по бумаге и как будто бы наносил знакомые линии без ведома девушки. Сходство с оригиналом было поразительное.

Она быстро прикрыла рисунок, понимая, что не сможет сделать то, что задумала, если портрет Питера будет у нее перед глазами. Он пристально смотрел на девушку и становился ей все ближе.

Отложив лист сторону, Франческа наконец приступила к задуманной работе и к своему большому удовлетворению сделала прекрасный набросок музицирующих сестер.

Внезапно Франческа почувствовала усталость. Она задула кухонную лампу и взяла подсвечник, чтобы не споткнуться в темноте. Дойдя до лестницы, девушка приостановилась в нерешительности. Ей снова захотелось взглянуть на гиацинт, который Питер вырастил специально для нее. Франческа быстро вошла в боковую комнату. Теперь она рассмотрела рисунок на делфтском горшочке. Там были изображены парусные и гребные лодки на реке.

Глава 6

Время шло, Франческа тщательно ухаживала за цветком и каждый день звала всех домашних посмотреть, как он растет и меняется на глазах. Однажды, подойдя к окошку, девушка с радостью обнаружила бутон, появившийся между зелеными, словно вылепленными из воска, листочками. С самого начала Мария отнеслась к цветку с явным неодобрением.

— В этом есть что-то богопротивное и языческое, — ворчала она.

Однако старая няня не могла побороть свое любопытство и вместе со всеми ежедневно наблюдала за цветком. Грета тоже не упускала случая забежать в боковую комнату и полюбоваться маленьким чудом, стоявшим на столике у окна. Она с интересом рассматривала растение и очень жалела, что оно было подарено семье Виссеров, а не ей лично. У Греты было достаточно поклонников, но тот, кого она действительно любила, ушел в море, и никто не знал, когда он вернется домой.

В доме не велось каких-либо особых приготовлений к Рождеству, не считая генеральной уборки, во время которой во всем доме был наведен идеальный порядок, начиная с чулана и кончая чердаком. В отличие от шумного праздника Святого Николаса Рождество считалось праздником тихим и семейным. Его проводили дома за чтением Библии и выходили только в церковь.

Цветок гиацинта распустился в день Рождества, он был удивительного синего цвета и имел приятный запах. Даже Мария не могла отвести от него глаз.

— Он и впрямь прелестный, — сказала старушка, вдыхая сладкий аромат. Она решила, что раз цветок распустился в день святого праздника, то это добрая примета, и предложила поставить горшочек в зал, где все могли любоваться удивительным растением.

Франческа начала писать портрет сестер на следующее утро после того, как она сделала набросок, но сейчас отложила эту работу и решила написать гиацинт. Нужно было торопиться, ведь его цветение так кратковременно. Девушка поставила горшочек с растением в мастерской, а Алетта взяла куски ткани и из них создала для картины серо-зеленый фон. Льющийся из окна солнечный свет делал цветок еще ярче, и он сверкал, подобно сапфиру. Девушки молча принялись за работу.

На улице стало совсем холодно. Еще до Рождества реку сковало льдом. Маленькие лодочки стояли вдоль берега, запорошенные снегом, а их мачты чернели до самого горизонта. Раздавался звон колокольчиков, привязанных к саням, и люди всех возрастов скользили на деревянных коньках, которые были в два раза длиннее ступни. Металлические полозки загибались спереди и походили на нос корабля. Каналы стали напоминать оживленные улицы, так много на них было людей, передвигающихся на коньках. Те, кто хотел поиграть в гольф на льду или заняться другим видом зимнего спорта, старались выбрать места потише.

Сибилла одевала коньки при каждой возможности. Было очень заманчиво убежать от всевидящего ока Марии, хотя девушке все равно не разрешалось выходить из дома одной, и она каталась с подругами. Иногда к ним присоединялась Франческа, девушки цеплялись друг за друга и катались «змейкой». Алетта избегала их компании. Она часто отсутствовала часами, забрав с собой холщовую сумку со всеми необходимыми принадлежностями для набросков. Она рисовала с натуры, а когда ее руки в перчатках становились ледяными от холода и не могли держать карандаш, она быстро заканчивала набросок и бежала домой, чтобы писать маслом в теплой комнатке, служившей ей мастерской. Так как Хендрик никогда не заходил в комнаты дочерей и завел в доме правило, чтобы его не обременяли домашними заботами, он ничего не знал о том, чем занимается Алетта.

Однажды Франческа возвращалась на коньках с рынка, куда ездила за свежей рыбой, и увидела Алетту, выходящую из дверей лавки, где художники покупали все необходимое для работы. В руках у Алетты был свернутый в рулон холст. Когда Алетта пришла наконец домой, то увидела, что старшая сестра уже ждет ее. Девушка поняла, что разговор будет серьезным.

— Почему ты сама покупаешь холст? Ведь теперь я все приобретаю и плачу за то, что необходимо для нашей работы. Ты можешь взять все, что тебе нужно.

— Я хочу быть независимой, — с вызовом ответила Алетта. — Если я сама покупаю холст, то могу его расходовать так, как захочу, и написать картину любого размера.

— Мне очень хотелось бы посмотреть, над чем ты сейчас работаешь. Ты все время запираешься в своей комнате и никого не впускаешь, даже Грету. Именно поэтому ты сама стала убирать свою комнату. Я с уважением отношусь к твоему желанию уединиться, но к чему такая таинственность? Мы вместе писали натюрморт в мастерской, и ты ни от кого не пряталась. Я тебя просто не понимаю.

Алетта подошла к Франческе и нежно ее обняла, а затем, отступив на шаг, сказала:

— Прошу тебя, будь терпелива. Я избрала свой путь и пока не могу сказать ничего больше. Но когда-нибудь я все объясню.

— Ты меня успокоила. Я не хочу только, чтобы ты отдалялась от нас.

— Этого никогда не будет, — твердо пообещала Алетта.

— Тогда я больше ни о чем не буду спрашивать.

Поднимаясь по лестнице, Алетта облегченно вздохнула. Разговор с сестрой закончился удачно. Она совсем не хотела тратить свои сбережения на холст, но ведь у нее уже было много заказов, и рано или поздно кто-нибудь все равно бы заметил, что рулон с холстом в мастерской уменьшается подозрительно быстро. Алетта была счастлива, что не возбудила подозрений сестры и сохранила свою тайну.

За короткое время круг заказчиков Алетты сильно увеличился. Домохозяйки рассказывали о ней друг другу. Девушка писала картины с изображением жилых домов и маленьких магазинчиков, а теперь, когда на улице стоял мороз, она предпочитала писать интерьер. Алетта чувствовала, что заказчикам очень нравятся ее работы. Они с удовольствием заказывали картины с интерьером их дома, а также семейные портреты. Эта работа была очень выгодной, так как помимо основной цены за картину делалась надбавка за каждого изображаемого человека. Так делали все художники, писавшие групповые портреты.

Алетта соблюдала крайнюю осторожность, несмотря на то, что все заказчики жили в другой части города, где ее никто не знал. Девушка представлялась как юффрау Вельдхейс, взяв девичью фамилию матери, чтобы никому и в голову не пришло связать ее имя с Хендриком Виссером. Заказчики принадлежали к более низкому сословию и зарабатывали на жизнь тяжким трудом, но у них водились деньги, и они считали, что покупают талант Алетты и хорошо ей за это платят. Девушка чувствовала себя униженной, но ведь она и на самом деле работала как обычный подмастерье, она знала, что ее картины могли быть гораздо лучше, если бы не постоянная спешка. Заказы нужно было выполнять в срок. Когда ее просили подписать картину, она изображала витиеватую монограмму «А.В.», которая производила сильное впечатление на заказчиков, не отличавшихся особой взыскательностью. Алетта не терпела обмана и утешала себя тем, что наступит день, когда она станет мастером Гильдии и получит право подписывать свои картины полным именем.

Виллем де Хартог пришел к Хендрику в середине февраля, вскоре после дня рождения Сибиллы. Он хотел забрать картину «Нищий и бриллиант». Зайдя в мастерскую, Виллем увидел картину Франчески, на которой были изображены ее сестры, играющие на верджинале и виоле. Картина была закончена и стояла у стены. Внимательно изучив ее, Виллем направился на поиски Франчески и нашел девушку в кухне. Он попросил ее рассказать о своей работе.

— Я сделала набросок сразу же после концерта в день Святого Николаса, на котором играли Алетта и Сибилла. Потом я решила написать их при дневном свете, и сестрам пришлось несколько раз мне позировать.

— А как ты назвала картину?

Франческа улыбнулась и пожала плечами.

— Я об этом и не думала. Мне просто хотелось поупражняться в живописи.

— Почему бы не назвать ее «Концерт двух сестер»?

Франческа кивнула:

— Мне нравится.

Виллем дал высокую оценку работе Франчески, чем очень ее обрадовал. Про себя он снова удивился сходству стилей в картинах Франчески и Яна Вермера, с которым девушка никогда не встречалась и даже не знала о его существовании. Такой же льющийся, чистый свет и женственность форм, та же мирная, домашняя обстановка. Разумеется, Франческе пока далеко до мастерства Вермера, но и в ее работе чувствуется кисть настоящего художника, а кроме того, в ней есть удивительное, тихое очарование.

Когда Виллем вернулся в мастерскую, там уже был Хендрик. Он измерял длину холста и оглянулся, когда вошел его друг. Виллем стал сразу же расхваливать работу Франчески.

— Я бы мог без труда продать эту картину, — с энтузиазмом начал Виллем, но вдруг с удивлением заметил искаженное гневом лицо Хендрика.

— Это обычная мазня!

Нахмурившись, Виллем сурово посмотрел на друга:

— Будь справедлив к своей дочери. Конечно, пока все ее работы принадлежат тебе, но я не вижу ничего плохого, если их посмотрят люди, проявляющие интерес к молодым и талантливым художникам.

— Неужели знаменитый Виллем де Хартог опустился до того, что зарабатывает по несколько флоринов от подобной пачкотни?

Эти слова привели Виллема в ярость.

— Работы Франчески очень талантливы, и ты это прекрасно знаешь! Иначе почему ты согласился отдать ее в ученицы к мастеру Вермеру, не сумев дать ей необходимые навыки сам?

— Черт бы тебя побрал! — Хендрик вырвал из рук Виллема картину. — Да, Франческу надо учить. Именно поэтому я ни разу не позволил ей прикоснуться к моим картинам и не доверил пейзаж или просто фон, как это делают многие другие художники!

— Нет, вы только подумайте! Такую чепуху и Франческа, и Алетта уже могли бы делать давно. Ты вел себя так же и с другими учениками. Никому не позволено дотронуться до твоих шедевров! Никоим образом! Сам Рембрандт позволял своим ученикам писать пейзажи на своих полотнах, а ты, видите ли, не можешь! Что это? Мелкое тщеславие? Или ты боишься, что в один прекрасный день ученики превзойдут тебя? Не смей при мне ругать работы Франчески!

Лицо Хендрика побагровело еще больше, от злости он стал брызгать слюной.

— Ни одна картина, подписанная именем Виссер, не покинет стен этой мастерской, пока ее автор не достигнет моего уровня мастерства! Катись ко всем чертям! — разъяренный Хендрик отшвырнул картину в угол.

Виллем подбежал и, схватив картину, стал смотреть, нет ли на ней повреждений. К счастью, все было в порядке. Виллем весь кипел от гнева, по все же сдержался.

— Я отвезу ее в Делфт и покажу в Гильдии Святого Луки. А что Франческа, она не хватилась тех набросков, которые я забрал в прошлый раз?

— Нет, но обязательно хватится, — злобно посмотрев на Виллема, ответил Хендрик.

— Ты можешь сказать ей, что я забрал наброски для того, чтобы оценить, как совершенствуется ее мастерство. Скажи ей, что я хочу показать эти работы нескольким компетентным людям, а это так и есть.

Не промолвив больше ни слова, Виллем взял картину «Нищий и бриллиант» и понес к ожидавшим его на улице саням. Он был вне себя от гнева и все же в душе удивился, что за все эти годы не смог изучить Хендрика достаточно хорошо и в полной мере осознать, насколько ревнив был этот человек. Он ревновал Анну, но это было понятно, так как он ее безумно любил. Но эта вспышка гнева была вызвана ревностью совсем иного рода. Виллем в отчаянии покачал головой. До чего же трудно с этими художниками!

Франчески не было дома, и она ничего не знала о стычке между отцом и Виллемом. Девушка радовалась, что де Хартог захотел показать ее картину кому-то из своих друзей. Хендрик предупредил дочь, что потребуется очень много времени, прежде чем она сможет добиться желаемых результатов. Девушка про себя удивилась, почему Виллем сам не высказал ей критических замечаний. И все же слова отца звучали многообещающе. Неужели можно будет продать ее картину? Она очень надеялась, что так и будет, так как сегодня ей пришлось идти в лавку к мяснику всего с несколькими стиверами. Пока не будут проданы «Богиня весны» и «Нищий и бриллиант», деньгам в доме взяться неоткуда.

— Отец, деньги на домашние расходы кончились. Сколько ты можешь мне дать?

К счастью, накануне Хендрик выиграл немного денег в карты. Теперь Франческа могла пойти к мяснику и купить кусок соленой говядины. Она уже собиралась выйти из магазина, когда в конце улицы раздался какой-то шум, и мясник подошел к двери, чтобы выяснить, в чем дело. Они увидели толпу бегущих и громко кричащих людей, некоторые из которых размахивали палками. Затем толпа исчезла за углом.

— Должно быть, еще одно выступление против французов, — флегматично заметил мясник. — С тех пор, как Людовик XIV ввел войска в испанские Нидерланды, нам не стало покоя. Простые люди говорят бюргерам и купцам, что не потерпят здесь французского господства.

— Но этого никогда не будет! — запротестовала Франческа. — Вспомните, что испанцы тщетно пытались покорить нас в течение 80 лет!

Лавочник покачал головой.

— Тогда все было по-другому. Мы не хотели, чтобы испанская инквизиция обосновалась на нашей земле и притесняла протестанскую церковь. Мы боялись потерять независимость после того, как нам с таким трудом пришлось отвоевывать у моря каждый клочок земли. Во всей Голландии сейчас люди живут в полной безопасности, независимо от их вероисповедания. Здесь хватает места всем — и протестантам, и католикам, и евреям. Если придет Людовик, то все будет совсем по-другому.

— Об этом же говорят и у меня дома.

— И они совершенно правы. Когда пойдете домой, советую вам держаться подальше от всех этих сборищ. В любой толпе найдутся горячие головы, а в результате пострадают совсем невинные люди.

Франческа послушалась совета мясника и свернула в боковую улочку, по которой она обычно не ходила. Она думала о разговоре с лавочником. Вся ее семья и друзья поддерживали тех, кто хотел сохранить независимость Голландии. Раньше мало кто обвинял правителя страны, Пенсионария Йохана де Витта, который взвалил на свои плечи бремя власти, когда за месяц до рождения наследника умер Виллем II. Однако вскоре стало ясно, что де Витт не противостоит проискам французского короля Людовика XIV так, как этого хотелось бы всему народу, не считая знатных горожан и богатых купцов, опасавшихся за свое состояние и не желавших войны. На 21-летнего принца Виллема III надежды было мало, вряд ли он выступит на стороне народа. И все же ходили слухи, что он не доверяет Людовику и считает его заклятым врагом Голландии.

Франческа свернула в узкую аллею и дошла уже до середины, когда услышала топот и гул голосов. Вероятно, толпа изменила свой путь и была совсем рядом. Девушка остановилась в неуверенности, раздумывая, что ей делать: идти дальше или вернуться в лавку мясника. Она не могла понять, откуда доносится шум. Вдруг Франческа увидела впереди ревущую и улюлюкающую толпу, которая преследовала обезумевшего от страха юношу в изорванной одежде и с растрепанными волосами. Юноша бежал прямо к ней. В это же время за спиной у Франчески появился отряд городской стражи в серых мундирах и широкополых шляпах. Несмотря на шум, Франческа различила крики: «Лови французского шпиона! Сбросим его в канал! Держи шпиона!»

Теперь девушка поняла, почему был так напуган несчастный юноша. Он пробежал мимо Франчески и, по-видимому, хотел найти защиту у городской стражи. Девушка с ужасом поняла, что оказалась между двух огней, и сейчас здесь начнется кровавая бойня. Она подбежала к двери какого-то склада, но та оказалась запертой. Франческа прижалась к двери, крепко прижав к себе корзинку с продуктами. Она видела, как расступились стражники и заслонили собой юношу. Капитан достал пистолет и выстрелил в воздух, призывая толпу остановиться. Бежавшие впереди резко затормозили, но на них напирали задние ряды, и толпа по-прежнему двигалась по направлению к Франческе. Поравнявшись с девушкой, людская волна подхватила ее и понесла за собой. Корзинка с едой отлетела куда-то в сторону. Франческа слышала выстрелы, это стражники продолжали стрелять в воздух, и убитых пока не было. Больше всего она боялась упасть на землю. Вдруг девушка заметила, что оказалась в самой гуще драки. Со всех сторон раздавались крики и проклятия. От ужаса она тоже закричала, и в этот момент ее сбил с ног какой-то мужчина с дубинкой. Падая, Франческа вдруг почувствовала, что чья-то сильная рука схватила ее за запястье. Ей было очень больно, а потом она увидела перед глазами кожаный камзол стражника. Мужчина приподнял девушку и потащил ее в безопасное место в конце аллеи. Для этого ему потребовалось пробиться сквозь ряды своих товарищей. Через мгновение Франческа увидела, что это был Питер ван Дорн.

— С вами все в порядке? — спросил он почти со злостью.

Франческа не могла говорить и только кивнула головой. В толпе кто-то сильно ударил ее в грудь, и теперь девушка чувствовала, что от боли теряет сознание. Питер пригладил рукой ее растрепанные волосы и увидел на лбу следы крови.

— Послушайте, мой дом находится на улице, параллельной этой. Вы узнаете его по малиновым ставням и дубовой двери с бронзовой ручкой. Идите туда! Моя экономка вам поможет.

Затем Питер снова побежал к дерущейся толпе. Ему вслед смотрели высунувшиеся из домов люди. Какая-то женщина подошла к Франческе и предложила проводить ее до дома Питера.

Подойдя к дому, женщина постучала в дверь бронзовой ручкой. На стук вышла экономка Питера, которая встретила Франческу очень спокойно и не выразила ни малейшего удивления, увидев оторванный рукав платья и окровавленный лоб Франчески.

— Меня зовут фрау де Хаут, — сказала женщина, помогая Франческе снять плащ и усаживая ее у камина в светлой уютной гостиной с красными занавесками на окнах и мозаичным полом в черно-белую полоску. — Я принесу воды, чтобы промыть рану. Посмотрим, может быть, ее нужно перевязать.

Фрау де Хаут промокнула кровь чистой тканью. Рана на лбу Франчески оказалась просто глубокой царапиной. Вероятно, это был след от пуговицы на чьем-то рукаве. Боль в груди утихла, хотя девушка опасалась, что на месте ушиба будет синяк. Экономка принесла расческу, и Франческа привела в порядок волосы. Затем девушке предложили чашку горячего шоколада. Фрау де Хаут была жизнерадостной и приветливой женщиной средних лет. Ухаживая за неожиданной гостьей, она успела рассказать, что была вдовой, и ей очень правилось работать экономкой у Питера ван Дорна, так как в Амстердаме жили ее замужние дочери, к которым она могла часто ходить в гости, чтобы повидать внуков. Франческа спросила, как Питер оказался в роте городской стражи, и фрау де Хаут рассказала, что он был в резерве и ежегодно отбывал положенные часы дежурств.

— Он записался в роту городской стражи на три года, когда купил дом в Амстердаме. Это служба на общественных началах, а кроме того, геру ван Дорну очень нравится светская жизнь. По существующим правилам офицеры любой роты могут давать в своем управлении по одному банкету в месяц, но зато каждый такой банкет длится два или три дня. Гер ван Дорн бывает там раз в два месяца, не чаще. Ведь ему приходится все время ездить в Харлем, а точнее, на свои поля, которые находятся недалеко от Харлема.

— Я знаю. Прошлой осенью мы там были.

— А я там никогда не бывала. Ну, как вы себя чувствуете?

— Спасибо, уже гораздо лучше. Я прекрасно отдохнула.

В душе Франческа очень переживала из-за утерянного куска соленой говядины, которым она собиралась несколько дней кормить семью, да еще сварить бульон.

— Думаю, вам нужно дождаться гера ван Дорна, — твердо заявила фрау де Хаут. — Пойду, посмотрю, не возвращается ли он домой.

Франческа не торопилась с уходом. Она надеялась, что Питеру удастся вернуться целым и невредимым. Девушке очень хотелось с ним увидеться и поблагодарить за свое спасение. Фрау де Хаут вернулась в гостиную.

— Можно еще немножко поболтать, — сказала она, пододвигая свой стул поближе к камину. — Моя гостиная находится наверху, там у меня отдельная маленькая квартирка. Мне бы очень хотелось как-нибудь ее вам показать, когда вы будете себя чувствовать получше.

— Уверяю вас, я чувствую себя прекрасно. Просто я до смерти перепугалась, но сейчас уже пришла в себя.

— Да уж, вам просто повезло, что удалось отделаться только испугом.

— Надеюсь, никто серьезно не пострадал.

Фрау де Хаут посмотрела на окно, мимо которого промелькнула чья-то тень.

— Должно быть, это гер ван Дорн.

Женщина направилась к двери, и через мгновение Франческа услышала голос Питера. Она встала со стула и повернулась к входу. Питер вошел в комнату и радостно улыбнулся Франческе. Он где-то потерял шляпу, но, похоже, сам нe пострадал.

— Рад видеть вас живой и здоровой, Франческа!

— И я тоже. А почему толпа набросилась на того юношу?

— Он — француз. Выпив лишнего в таверне, стал хвастаться, какая сильная армия у Людовика XIV. Несколько голландцев очень обиделись и заявили, что юноша шпионит в пользу Франции. Конечно, это глупо. Ну какой же шпион станет болтать о таких вещах в таверне? Но ведь вы знаете, какое сейчас настроение у народа. Слова этого глупца были подобны спичке, зажженной рядом с сухим деревом. Началась потасовка, и француз обратился в бегство. За ним бросилось несколько человек с криками: «Французский шпион!», на улице к преследователям присоединялись все новые охотники до драк. Сейчас бедняга в безопасности, и надеюсь, с наступлением темноты у него хватит ума покинуть Амстердам.

Франческа снова села, а Питер занял свободный стул рядом с ней, так как фрау де Хаут больше в гостиной не появлялась.

— Как мне вас благодарить за свое спасение?

— Должен признаться, что я глазам своим не поверил, когда увидел вас в самом центре взбесившейся толпы.

— Многие люди пострадали?

— Ну, не обошлось без проломленных голов и переломанных рук и ног, но убитых нет.

— Сколько часов вы бываете на дежурстве?

— Таким, как я, идут навстречу. Ведь у меня дела в другом городе. Роты городской стражи были созданы для очень важной цели в те времена, когда наши предки сражались с испанцами. А теперь мы просто призваны поддерживать в городе порядок, но вызывают нас довольно редко. Дай Бог, чтобы так было всегда.

— Вы считаете, что угроза со стороны Франции настолько серьезна?

— Боюсь, что да. По-моему, Людовик задался целью расширить свои границы и не станет слушать увещевания де Витта. И все же нельзя допустить, чтобы на улицах наших городов французы подвергались таким нападениям, как сегодня. Пока это первый случай.

— Надеюсь, он станет последним.

— Я тоже. — Питер снова улыбнулся девушке. — Особенно, если вы снова там окажетесь. Ведь в следующий раз я могу и не успеть.

Франческа улыбнулась в ответ и поднялась со стула:

— Я должна идти домой.

Питер тоже встал:

— Я вас провожу, вот только найду другую шляпу.

Придя домой, Франческа сразу же повела Питера к отцу. Она была уверена, что Хендрик непременно захочет его увидеть. Тот с ужасом выслушал историю, рассказанную дочерью, и стал горячо благодарить Питера. Он хотел угостить молодого человека вином, но тот сказал, что должен вернуться на дежурство. Хендрик проводил его до двери, не переставая благодарить за спасение дочери. Питер откланялся, а перед уходом бросил долгий и пристальный взгляд на Франческу.

Франческа сказала Марии, что мяса к обеду нет. Грета, которая тоже в этот момент была на кухне, молча пошла в кладовую за овощами, чтобы сварить суп. Франческа поднялась к себе и стала переодеваться. Вдруг она поняла, что думает совсем не о своем счастливом спасении, а о взгляде Питера, которым он на нее смотрел при прощании. Это открытие привело девушку в полное замешательство.

Как и предвидел Виллем, оказалось очень трудно найти покупателя для картины «Нищий и бриллиант». Несомненно, это была одна из лучших работ Хендрика, столь же прекрасная, как и «Богиня весны». Именно в этих картинах Хендрику удалось достичь вершин творчества. Тем не менее, картина «Нищий и бриллиант» просто не могла снискать симпатии рядового покупателя. На нее нельзя было смотреть без боли в сердце. Страдания нищего, написанные на его лице, были так страшны и безысходны, а сам сюжет так мрачен и тосклив, что даже самые стойкие и малочувствительные люди не могли долго задерживаться возле этого полотна. Сам Виллем в полной мере осознавал роковую силу, исходившую от картины, глядя на которую он терял покой. Вряд ли кто-нибудь согласится держать подобную вещь в доме. К нему уже приходило несколько серьезных коллекционеров. Они долго рассматривали полотно, а потом ушли, даже не спросив о цене. Другие покупатели, не желая говорить о малоприятных чувствах, которые вызывала в них картина Хендрика, ссылались на то, что бриллиант слишком велик, и это не соответствует действительности. Виллем знал, что так и будет, но он прекрасно понимал и то, что Хендрик был полностью прав, а сам он заблуждался. Бросающийся в глаза огромный бриллиант лишь подчеркивал страдания голодного человека, который был не в силах до него дотянуться. Наконец Виллему удалось продать картину «Нищий и бриллиант» за 60 флоринов. Конечно, эта цена была просто смехотворной, но Виллем вздохнул с облегчением, когда картину забрали из его дома.

«Богиня весны» все еще висела закрытой в галерее Виллема. Все остальные картины он убрал в другую комнату, куда также могли заходить посетители. Это придало картине Хендрика еще большую таинственность и значимость. Однако Виллем знал, что нельзя слишком долго испытывать терпение покупателей. Он точно рассчитал время и подобрал подходящий момент для показа, пригласив по очереди шесть главных покупателей, предложивших самую высокую цену. Если повезет, то можно показать «Флору» только одному покупателю. Виллем послал приглашение тому, кто значился в его списке первым. Этот человек жил в самом богатом квартале Амстердама, который назывался Херенграхт, что означало «канал господ», этот квартал был также известен как «золотой пояс», само его название символизировало богатство тех, кто там жил.

В галерее Виллема стоял хорошо одетый господин в широкополой шляпе и свободном голубом плаще, в руках он держал длинную модную трость. Он с нескрываемым нетерпением ждал, когда хозяин, наконец, снимет покрывало с картины. Наиболее ценные работы всегда завешивались тканью, чтобы защитить их от солнечных лучей. Ставни в галерее были плотно закрыты, и только тускло мерцали свечи. Виллем де Хартог собирался показать картину при ярком дневном свете, чтобы Флора предстала перед зрителем во всем блеске своей красоты.

— Прошу, садитесь, сударь, — сказал Виллем посетителю, желая еще больше возбудить его любопытство.

Людольф ван Девентер взял большой стул и уселся перед завешенной картиной, с раздражением наблюдая, как Виллем стал неторопливо открывать ставни на первом окне. Вот уже несколько недель Людольф был заинтригован этой картиной, которую Виллем никак не мог решиться продать. С самого начала он решил приобрести это полотно. Из всех черт характера в Людольфе преобладала жадность. Жажда собственничества захватила его полностью. Так часто происходит с людьми, которым пришлось начинать жизнь с нуля. Виллем несколько раз отклонял предложения Людольфа купить картину, даже не видя ее, но это только усилило его решимость. Весь Амстердам говорил о новой «Флоре», и приобрести ее будет очень престижно. Для Людольфа было крайне важно, что картина написана местным художником, так как он всячески старался подчеркнуть свой интерес ко всему, что связано с Голландией. Людольф здесь родился и вырос, и сейчас было совершенно неуместно как-либо проявлять свою связь с Францией. Неважно, что все французское сейчас в большой моде. Слишком многое поставлено на карту, а значит, нужно, чтобы люди видели в нем верного патриота своей родины. Действуя под чужим именем, Людольф даже пытался отыскать следы коллекции старых голландских мастеров, которую он имел глупость продать десять лет назад.

В то же время он продолжал общаться с богатыми горожанами и купцами, относившимися благосклонно к дружбе с французским королем. Конечно же, они боялись войны и хотели сохранить свои богатства любой ценой. Какие глупцы! Неужели они думают, что такой всемогущий король-католик, как Людовик, не станет душить их непосильными налогами и позволит протестантской церкви занимать главенствующее положение в стране? Простые люди, дорожившие своей свободой и готовые бороться за нее, открыто говорили об угрозе со стороны Франции. Но никто из представителей власти к ним не прислушивался, а следовательно, для Людовика они не представляли большой опасности.

Людольф считал, что только ему удалось избрать верный путь. Тайно работая на Францию, он ничего не потеряет, а приобретет очень многое, когда Людовик завладеет Нидерландами. Он получит пост министра и самые высокие награды. Власть — это все! Людольф надеялся, что французский король назначит его наместником, и он сможет управлять страной из дворца в Гааге. Но все это в будущем, а сейчас нужно купить картину, которую ему собирается показать Виллем.

— Ну же, гер де Хартог! — нетерпеливо воскликнул Людольф. — Я и так ждал достаточно долго.

Виллем неторопливо открыл ставни на втором окне, и солнечный свет заг грал на обитых золоченой кожей стенах галереи. Теперь Виллем был доволен. Именно так он и хотел представить гостью «Флору».

— Вы первый увидите картину. Я ее никому не показывал с тех пор, как приобрел, — спокойно сказал Виллем, направляясь к следующему окну.

— Очень мило с вашей стороны, — сухо заметил Людольф. После того, как он назвал сумму, которую готов заплатить за картину, было бы странным, если бы Виллем пригласил сюда кого-нибудь еще.

Наконец, было открыто последнее окно, и вся галерея наполнилась ярким светом. Виллем подошел к шелковому занавесу и эффектным жестом отдернул его:

— Позвольте представить вам Флору, богиню Весны!

Людольф приучил себя хранить хладнокровие в любых ситуациях, и сейчас его лицо казалось спокойным, только пальцы, судорожно сжавшие трость, выдавали его волнение. Он был поражен не только великолепием самой картины, но также и необыкновенной красотой самой Флоры. Лицо девушки не соответствовало классическим симметриям, характерным для идеала женской красоты, но в облике Флоры удивительным образом сочетались чувственность и какая-то неземная легкость и воздушность.

— Кто она? — хрипло спросил Людольф.

— Это я скажу только тому, кто купит картину, — с вызовом сказал Виллем.

— Черт возьми! Вы ведь знаете, что ее куплю я!

Людольф вскочил и подошел к картине совсем близко, чтобы получше рассмотреть лицо девушки.

— Мне предлагают более высокую цену, чем ваша.

Людольф устремил на де Хартога горящий взгляд:

— Назовите свою цену.

Виллем ухмыльнулся про себя. Это была его лучшая сделка за последние годы.

Когда на следующий день Виллем пришел к Хендрику, то не мог забыть его грубые слова, сказанные во время последней встречи. Однако художник встретил его как ни в чем не бывало и приветливо поздоровался. Он только с обидой пожаловался на мизерную цену, за которую Виллем продал «Нищего и бриллиант».

— Зато я только что заключил сделку, которая полностью вознаградит тебя за неудачу с «Нищим», — сказал Виллем.

Они находились в семейной гостиной, где де Хартог и нашел Хендрика, сидящим на стуле у камина. Это был верный признак того, что он забросил работу и снова проводит все свое время за игрой в карты и кости.

— Что, «Богиня весны»? — в глазах Хендрика засветился живой интерес.

— Да, тебе будет приятно узнать, что мои труды увенчались успехом и к нам в сети попала очень крупная рыба.

Хендрик вместе со стулом подвинулся к Виллему:

— Сколько?

Виллем был исполнен решимости заставить друга отдать Франческу в ученицы Яну Вермеру.

— Достаточно, чтобы заплатить за два года учебы твоей старшей дочери, включая плату за жилье и еду. Можно еще купить Франческе целый сундук новых нарядов. Но даже после этого останется сумма, в два раза больше той, что мне удавалось когда-либо выручить от продажи твоих картин.

Откинув голову назад, Хендрик расхохотался. У него был вид победителя. Госпожа Фортуна снова ему улыбалась. Недавно он выиграл в карты, а теперь на него свалилось целое состояние. Хендрик с довольным видом похлопывал себя по коленям.

— Молодец, Виллем! Мы с тобой немного повздорили, но сейчас я снимаю перед тобой шляпу. Когда ты хорошенько поразмыслишь и призовешь на помощь всю свою изобретательность, то прекрасно справляешься с таким тонким делом, как продажа картин великого мастера!

Виллем криво усмехнулся, глядя на довольного собой Хендрика и слушая его хвастливые слова. Однако в душе он чувствовал горечь от того, что этого бесспорно талантливого художника нельзя было причислить к великим мастерам.

— У меня есть для тебя еще одна хорошая новость.

— Да?

— Да, картину покупает богатый корабельный маклер. Его зовут Людольф ван Девентер. Он хочет заказать тебе свой портрет.

Лицо Хендрика помрачнело. Он опустил голову и беспокойно заерзал на стуле. Сейчас Хендрик напоминал Виллему загнанного в угол быка.

— Видишь ли, я не уверен… Ты же знаешь, что я терпеть не могу писать портреты на заказ.

Виллем это прекрасно знал. Хендрик лишился многих заказов, так как кричал на заказчиков, а потом и вовсе бросал работу, говоря, что ему надоело смотреть на их физиономии.

— Что ж, придется сделать над собой усилие.

Если ты постараешься, то на долгие годы получишь богатого и могущественного покровителя. Ван Девентер купил и твою миниатюру с изображением троянского воина. Видишь, твои работы его заинтересовали.

— Хмм-м. — Хендрик оперся рукой о подлокотник кресла и почесал подбородок. — А что он из себя представляет?

— Это человек, который всего добился в жизни сам, а теперь, достигнув зрелого возраста, хочет вкусить плоды своих тяжких трудов. Почему бы тебе не пригласить его на ужин? Его супруга не сможет прийти, так как она все время болеет и никуда не выходит. Вы проведете вместе вечер, и ты сам решишь, принять ли его предложение.

— Думаю, это хорошая мысль, — сказал Хендрик неуверенно. — Говоришь, он очень богат?

— Да, очень.

Хендрик тяжело вздохнул:

— Видишь ли, я много раз думал, что должен дать шанс и Алетте, если, конечно, ее работы этого заслуживают. Сейчас она ото всех прячется и никому не показывает свои картины. Но ведь у нее такой возраст…

— Алетта всегда казалась мне очень разумной и рассудительной. И работы ее очень интересные. Когда ты поправишь свои дела, нужно и ее послать учиться.

— Ну, тогда я, пожалуй, приглашу ван Девентера.

— Да, вот еще что. Я скоро отправлюсь осматривать мастерские во всех провинциях и заеду в Делфт, чтобы решить вопрос об учебе Франчески у Яна Вермера. Это надо решать с Комитетом Гильдии, поэтому прошу тебя ничего пока не говорить Франческе. Не дай Бог произойдет что-либо непредвиденное.

— Ты прав. Я не скажу ни слова, пока ты не вернешься из Делфта с хорошими вестями.

Покидая дом Хендрика, Виллем был в полной уверенности, что сделал все наилучшим образом.

Глава 7

Алетта сидела в приемной и поджидала Питера. Девушка никак не могла отдышаться, так как часть дороги ей пришлось бежать, чтобы успеть к месту встречи до закрытия биржи. Она вышла из дома заблаговременно, но встретила на улице соседку, фрау Зегерс, которая была беременна. После оттепели улицы стали предательски скользкими, и женщина упала. Алетта бросилась ей на помощь, а затем проводила до дома. На это ушло довольно много времени, но все же ей удалось прибежать вовремя, и в запасе оставалось пятнадцать минут.

Она недовольно посмотрела на оборки своих юбок. Ее опасения оказались ненапрасными, юбки волочились по мокрой дороге и теперь были заляпаны грязью. И все же, несмотря на массу неудобств, оттепель наступила весьма кстати. Еще в феврале стали появляться первые пурпурные крокусы и возобновилось движение на лодках, которое было приостановлено на период холодной зимней погоды. Правда, сейчас зимы не были такими суровыми, как в прошлом столетии, когда каналы иногда оставались замерзшими до конца марта. До тепла было еще далеко, но с каждым днем солнце набирало силу, как будто готовясь к встрече весны.

Алетта была в приемной одна, но она отчетливо слышала гул голосов, доносившийся откуда-то изнутри. Девушка попросила посыльного вызвать Питера. Она перевела взгляд на окно под потолком, выходившее в помещение биржи. Было интересно хоть одним глазком взглянуть, что происходит в этом святилище, куда допускаются только мужчины. Любопытство взяло верх над благовоспитанностью. Взбираясь на скамью, стоявшую под окном, Алетта говорила себе, что поступает сейчас не лучше Сибиллы.

Девушка приподнялась на цыпочки и уже хотела заглянуть в окно, как вдруг дверь в приемную широко распахнулась, и вошел статный, красивый, темноволосый юноша в широкополой шляпе с красными перьями. Алетта сразу заметила, что костюм незнакомца был сшит по последней моде. Девушка покраснела до корней волос, как будто бы ее застали за чем-то постыдным. От смущения Алетта была готова провалиться сквозь землю. Однако незнакомец не усмотрел в ее занятии ничего плохого и одобрительно улыбнулся, глядя на девушку веселыми, зеленовато-серыми глазами.

— Какая блестящая мысль! — воскликнул юноша, вскакивая на скамейку рядом с Алеттой. — Я увидел вас через стеклянную дверь и решил последовать вашему примеру. — Незнакомец был очень высок и мог без труда видеть, что происходит в помещении биржи. — Очень удобно, правда? Мне нужно выяснить, есть ли там особа, которая меня интересует, но я совсем не испытываю желания искать кого-то в этой сутолоке. А! Вот он! Это мой банкир, старина ван Янз, он выполняет за меня самую тяжелую работу.

Казалось, юноша даже не заметил, что во время потока его красноречия Алетта не проронила ни слова. К ее большому облегчению этого и не пришлось делать, так как в приемную ввалилась шумпая, веселая толпа богато одетых мужчин и женщин. Увидев юношу, стоявшего на скамейке, вновь прибывшие стали громко кричать, выражая свой протест:

— Что ты там делаешь? Наступит ли когда-нибудь конец твоим выходкам, Константин? Ты ведь сказал, что ненадолго зайдешь на биржу, а сам торчишь здесь и попусту теряешь время! Пошли с нами!

Не слезая со скамейки, юноша насмешливо поклонился толпе:

— Успокойтесь! Я закончил свои дела и теперь могу идти.

Он соскочил со скамейки, обнял за талию самую хорошенькую девушку и вместе с ней вышел из здания биржи. Громко хлопая дверьми, толпа разлетелась, подобно пестрой стае попугаев.

Все это время Алетта стояла не двигаясь. Теперь она облегченно вздохнула и решила снова попытать счастья и заглянуть в окно, чтобы воочию увидеть то, что Константин назвал сутолокой. Алетта хотелось бы узнать фамилию этого юноши.

Рискуя снова быть застигнутой на месте преступления, девушка стала на цыпочки, держась рукой за подоконник. Теперь она могла видеть святая святых биржи. Это был огромный прямоугольный двор под открытым небом, на котором собралась шумная толпа мужчин. Некоторые из них громко кричали и спорили, а другие стояли молча, потупив голову, или же тихо советовались с партнерами. Все это напоминало удивительное театральное представление. Мужчины срывали с себя шляпы и парики и победоносно ими размахивали или в отчаянии бросали под поги. Все зависело от того, какую новость они слышали. Алетта была привычна к такому бурному проявлению чувств, всю свою жизнь ей приходилось наблюдать необузданные вспышки Хендрика и капризные выходки Сибиллы. Однако сейчас было очень забавно наблюдать этот спектакль со стороны. Иностранцам, считавшим ее соотечественников людьми скучными и не способными на эмоции, не мешало бы сейчас вместе с ней заглянуть в это окно. Наверняка им пришлось бы изменить свое мнение!

Алетта увидела в толпе Питера, пробивавшегося к выходу. Девушка соскочила со скамейки, наступив при этом на оборку нижней юбки и вытянувшись во весь рост на полу. Она едва успела подняться, когда в приемную вошел Питер.

— Наконец-то вы пришли, — сказал он вместо приветствия. — А я уж начал думать, что вы решили отказаться от моей помощи. — Питер оглядел пуританскую обстановку приемной. — Здесь не слишком-то уютно. Не пойти ли нам куда-нибудь еще, где можно спокойно поговорить.

Алетта на мгновение заколебалась:

— Я не отрываю вас от важных дел?

— Вовсе нет. На сегодня я закончил все дела.

Они вместе вышли из здания биржи и направились по улице. Питер стал расспрашивать девушку о здоровье ее родных.

— Спасибо, все здоровы. Я никому не сказала, что встречусь с вами сегодня, а то бы отец и сестры непременно передали вам привет.

Вскоре они подошли к таверне, в которой предприимчивый хозяин превратил одну из комнат в кофейню, куда могли приходить как мужчины, так и женщины. Этим кофейня выгодно отличалась от кофейных клубов, куда был открыт доступ только для мужчин. Кофе в те времена был в большой моде. Питер придержал дверь и пропустил Алетту:

— Ну, вот мы и пришли.

В кофейне было очень тепло, а в ноздри ударял пьянящий аромат только что поджаренных кофейных зерен. Теперь кофе стал доступным для всех и перестал быть привилегией богатых. Он успешно соперничал с более дорогим китайским чаем. Здесь, как и в любой кофейне, куда допускались женщины, за столами прислуживали официантки. В комнате было многолюдно, но официантка провела Питера и Алетту в отдельный кабинет, где стояли скамьи с высокими спинками. Отсюда были хорошо видны большие медные кофейники. Из их тонких носиков наливался кофе, ароматизированный гвоздикой, корицей или имбирем, в зависимости от вкуса посетителей. Алетта раньше никогда не была в кофейне, так как гораздо дешевле пить кофе у себя дома.

Девушка поглубже надвинула капюшон плаща. Сегодня на ней был льняной чепец кремового цвета со скромной кружевной отделкой. Он, как всегда, полностью скрывал волосы девушки. Питер про себя подумал, что такой головной убор больше подошел бы женщине постарше. Алетта была слишком юной, чтобы портить свою красоту таким пуританским чепцом. Совсем другое дело, если бы она надела бархатный или шелковый чепец, украшенный бисером или богатой вышивкой.

— Я предпочитаю кофе с корицей, — ответила Алетта на вопрос Питера.

— С сахаром или с медом?

Она выбрала мед, а Питер заказал себе крепкий несладкий кофе без добавок. Он также попросил принести имбирных пряников и пирожных, которые пекли тут же, в кофейне. Им пришлось немного подождать, и Алетта решила узнать о Питере побольше.

— Почему вы решили купить дом в Амстердаме?

— У меня есть определенные деловые интересы, поэтому мне нужно быть рядом с биржей. Вас это может удивить, но зимой у меня много работы. Именно зимой я встречаюсь с людьми, которые хотят изменить планировку садов и подготовить их к весне. У меня много клиентов в Амстердаме, поэтому просто необходимо иметь здесь дом.

Алетта улыбнулась.

— Вы в своем роде тоже художник, только вместо красок у вас земля, цветы и деревья. Вы любите садоводство?

— Очень! Иногда люди очень долго думают, как лучше обустроить сад, и хотят иметь план на бумаге. Но это только часть работы.

Во время беседы Питер старался незаметно от девушки найти в ней сходство с Франческой. Иногда она и правда напоминала старшую сестру, особенно, когда улыбалась одними уголками губ. Однако в огромных серо-зеленых глазах Алетты не было и следа обольстительной прелести, так украшавшей Франческу. Сидевшая напротив Питера девушка была словно закована в панцирь. Казалось, она неподвластна чувствам, естественным для молодой девушки. Ничто не могло разрушить степу чопорности и замкнутости, которую воздвигла иокруг себя Алетта. Как могли вырасти в одной семье такие разные дочери, как Алетта и Сибилла? Пожалуй, Франческа сочетала в себе черты обоих сестер. У нее было спокойствие Алетты и страстность Сибиллы. Как бы там ни было, Франческа стала для него единственной женщиной на всем свете.

Принесли кофе и только что испеченные пряники и пирожные.

— А теперь, — сказал Питер, сделав первый глоток, — расскажите, почему вы сегодня решили со мной встретиться.

Алетта начала с того, что рассказала о своей мечте стать мастером Гильдии. Она не знала, когда это будет и какими способами придется добиваться своей цели, но она не свернет с избранного пути. Сейчас ее интересовали занятия, которые бы девушке очень хотелось посещать. Слушая Алетту, Питер думал, что для Хендрика Виссера совершенно непростительно лишать дочерей своей помощи и не объявить их своими официальными ученицами. Этот добродушный с виду человек на самом деле был страшным эгоистом.

— Без ведома отца я брала заказы, — продолжила свой рассказ Алетта. — Мне пришлось взять девичью фамилию матери, чтобы он ни о чем не узнал. Не думаю, чтобы кому-либо из моих заказчиков было известно имя Хендрика Виссера, ведь они не могут покупать картины у де Хартога, и все же приходится соблюдать осторожность. Отец встревает во все разговоры, где бы он ни был. — Алетта стала рассказывать, как она писала картины с изображением домов и комнат. На одной из картин пришлось изобразить даже рыбную лавку.

Питер был просто поражен.

— А когда же вы отдыхаете?

— Да почти никогда. Каждую минуту я использую для работы, чтобы сделать побольше картин на продажу и собрать деньги, необходимые для оплаты занятий, о которых я вам говорила.

— Где же продаются ваши работы? В специальных магазинах?

— Нет. Я заходила в некоторые из них. Там полно разных картин, и никто не станет смотреть на мои работы.

— Где же еще можно их продать? Во многих тавернах выставляются картины для продажи.

— Это слишком рискованно. Приятели моего отца пьют во всех городских тавернах, и если они меня там увидят, то обязательно узнают.

— Да, у вас трудное положение. А что советует Франческа?

— Она ни о чем не должна знать. Сестра наверняка скажет, что из меня никогда не выйдет настоящего художника, если я не буду заниматься серьезной работой.

— А разве она не права, Алетта?

Они даже не заметили, что стали называть друг друга по имени.

— То, что я делаю, достаточно для меня серьезно, а настоящая работа ждет меня именно на занятиях. Сейчас я учусь и совершенствуюсь, несмотря на очень быстрый темп работы. В мастерской, сама замечаю, я приобрела много новых навыков. Даже отец похвалил меня за «Гиацинт». Но, конечно, успехи Франчески нельзя сравнить с моими. С недавних пор ее картины стали удивительно хороши, как будто бы ей удалось отбросить что-то лишнее, мешавшее в работе.

— А в чем причина?

— Отец соизволил снова с ней заниматься. Но я думаю, это вполне естественный прогресс. Ведь рано или поздно, оперившийся птенец начинает летать.

— Гер Виссер высоко оценивает работы Франчески?

— Да, но он очень ревниво относится к успехам других. Франческа не должна с ним соперничать, во всяком случае, не в его мастерской.

— А вы думаете, это возможно?

— Франческа рождена, чтобы стать прекрасным художником. Она написала нас с Сибиллой, и картина так понравилась торговому агенту отца, Виллему де Хартогу, что он счел Франческу достойной работать самостоятельно. — Алетта с удовольствием ела пирожные, запивая их кофе.

— Но если ваш отец снова стал заниматься с Франческой, почему бы и вам не воспользоваться этим?

— Я редко бываю в его мастерской, у меня есть своя. Даже на занятиях с Франческой он не может сдержать своего раздражения, а уж если придется учить нас обеих, отец этого просто не вынесет, и в доме будут постоянные скандалы. После смерти матери он делает только то, что захочет. Но это не значит, что отец не любит меня или Франческу.

— Удивляюсь вашему терпению, — дружелюбно заметил Питер. — А теперь, может быть, вы объясните цель нашей встречи? Мы еще не дошли до сути, но мне кажется, что в вашем плане с посещением занятий мне отведена какая-то определенная роль. — Он весело усмехнулся. — Может быть, я должен продавать ваши картины?

Это было сказано в шутку, так как Питер думал, что девушка попросит в долг денег, чтобы посещать занятия какого-нибудь мастера. Он решил дать Алетте необходимую сумму. Но к его явному неудовольствию она живо ухватилась за неосторожно оброненные слова. На обычно спокойном лице девушки появилось не свойственное ей взволнованное выражение, а затем явное облегчение.

— Да! Я даже и не надеялась, что вы сами это скажете. Я не смела попросить… Может быть, мои картины можно выставить вместе с цветами и луковицами в одном из ваших магазинов в Амстердаме или где-нибудь еще?

Девушка задыхалась от волнения и не могла остановить восторженного потока слов.

— Вы будете брать комиссионные с каждой проданной картины. Конечно, это небольшие деньги, но эта сумма будет расти, так же как и цена на мои картины.

Вдруг Алетта резко замолчала, а в ее глазах отразились боль и разочарование, когда Питер с сожалением покачал головой.

— Мне очень жаль, Алетта. Я ввел вас в заблуждение своей глупой шуткой, но я просто не понял, чего вы от меня хотите.

— А о чем же вы подумали? — спросила безразличным тоном девушка.

— Я думал, вы хотите попросить денег в долг, и вы бы их получили.

Алетта покачала головой.

— Это невозможно. Когда я буду ходить на занятия, у меня не будет времени писать картины на продажу, и я не смогу вернуть вам долг. Нет, мне нужно заработать деньги.

Питер вздохнул и положил руки на стол.

— У меня нет времени продавать картины, у моих помощников тоже. Вы же знаете, сколько народа бывает в магазинах в базарные дни. Почему бы вам не снять свою небольшую лавочку на один день? Возможно, торговля пойдет успешно. Я видел несколько таких лавочек, и должен сказать, дела там шли хорошо.

— Но я не могу этого сделать. — От боли разочарования у нее в горле застрял комок. — Ведь тогда я все время буду на виду. Мой отец редко ходит на цветочный рынок, но зато там бывает много наших знакомых, и я могу навлечь на себя большие неприятности. Хуже всего, что в этом случае мне придется расстаться с мыслью о занятиях.

Питер сочувственно кивнул головой.

— Да, действительно. А не согласится ли кто-нибудь продавать ваши картины за небольшую плату?

— Пожалуй, сестра нашей прислуги согласилась бы. Ей нужны деньги. Но я уже сказала, что о лавке не может быть и речи.

— Допустим, вам дадут небольшой уголок в одной из палаток здесь, в Амстердаме. Этого будет достаточно?

Лицо Алетты вновь засветилось надеждой.

— А вы знаете кого-нибудь, кто согласится на это? — По улыбке Питера она поняла, что он имеет в виду. Алетта радостно всплеснула руками и прижала их к груди. — Это вы, Питер! Как мне вас благодарить?

— Подождите, — сказал Питер серьезно. — Если вы действительно решили нанять сестру вашей прислуги, то имейте в виду, что вы не сможете занять под свои картины места больше, чем вам будет отведено.

— Я не собираюсь!

— Подождите, я еще не кончил. Вы должны принять одно мое условие, — лицо Питера было столь непреклонным, что девушка бессильно опустила руки на колени и спросила:

— Что это за условия?

— Вы все расскажите Франческе о нашем уговоре. Я ничего не стану делать у нее за спиной.

Алетта пристально посмотрела на Питера, пытаясь понять причину такого решения.

— Я вовсе не хочу что-то скрывать от нее, но боюсь, что ей это не понравится. Она не выдаст меня отцу, но захочет, чтобы я вернулась в мастерскую, хотя прекрасно знает, что мне трудно работать вместе с ним. — Она закусила губу и была готова расплакаться. — Даже если бы я смогла убедить Франческу, то теперь я понимаю, что не могу принять ваше предложение. Как глупо было с моей стороны беспокоить вас.

Питер наклонился к девушке.

— Вы подумали о том, что не сможете платить за аренду палатки, да еще давать комиссионные за услуги той женщине? Но если вы не против, я возьму ваш «Гиацинт» вместо арендной платы.

Алетта не могла поверить своему счастью.

— Но ведь вы еще не видели картину.

— Ничего, я рискну.

В первый раз глаза Алетты наполнились слезами. Она не плакала, когда у нее вдруг появилась, а затем рухнула надежда на осуществление своих планов. Но благородство и бескорыстие Питера растрогало ее до слез.

— Вы самый добрый человек на свете.

Он улыбнулся и подал девушке тарелку с пирожными.

— Угощайтесь, и не надо преувеличивать мои достоинства. Я закажу еще кофе.

Алетта сделала глоток и попыталась успокоиться.

— Я поговорю с Франческой в первый же удобный момент.

— Возможно, все страхи напрасны, и она не станет возражать против ваших планов.

Алетта сурово поджала губы.

— Вы не знаете, какой бывает Франческа, если ей что-то не нравится. Никакие доводы ее не убедят.

— Может быть, мне поговорить с ней?

— Нет, — твердо сказала Алетта. — Я должна это сделать сама.

— Тогда давайте встретимся в следующую пятницу. К этому времени вы успеете поговорить с Франческой.

— Пойдемте со мной сейчас к нам. Вы посмотрите картины и сами увидите, чего они стоят. Я совсем не хочу, чтобы вы заключили невыгодную сделку.

— Я этого и не опасаюсь, но сегодня не могу пойти с вами.

— Тогда на следующей неделе?

— Да, это меня устроит.

Питер не сказал Алетте ни слова, но в душе надеялся, что во время своего визита в дом Виссе-ров обязательно увидится с Франческой.

В тот день Алетта не смогла поговорить со старшей сестрой. Когда она вернулась домой, ее встретила Грета и сказала, что у беременной соседки, которой девушка помогла утром, начались преждевременны роды. Мария отправилась в дом к соседке, а Франческа побежала за повивальной бабкой и за мужем фрау Зегерс, который отлучился по делам службы. Кроме того, там были дети, за которыми нужно присмотреть.

Франческа и Мария вернулись домой уже поздним вечером. Алетта вышла в ночной рубашке и перегнулась через перила лестницы.

— Ну, как там?

Франческа подняла на нее усталое лицо.

— Родилась девочка. Очень слабенькая. Мы молим Господа, чтобы он сохранил ей жизнь.

— А кто сейчас с фрау Зегерс?

— К ней из деревни приехали мать и замужняя сестра.

Мария ласково потрепала Франческу по плечу:

— Иди спать, дитя мое. Сегодня нам выпал тяжкий день.

В течение пяти дней все опасались за жизнь новорожденной. Франческа почти не отходила от фрау Зегерс и помогала, чем могла, а затем неожиданно здоровье девочки вдруг улучшилось, она стала брать грудь, и все пошло своим чередом.

Не успела Франческа прийти в себя от этой неприятности, как в дом Виссеров приехала двоюродная сестра Хендрика. Она собиралась провести здесь два дня и сходить на свадьбу к своим знакомым. Хендрик не любил свою родственницу, и та отвечала ему тем же. Поэтому обстановка в доме была крайне напряженной. В течение всего этого времени Алетта пыталась улучить минутку и спокойно поговорить с сестрой с глазу на глаз. Но подходящего момента так и не подвернулось.

Во время визита двоюродной сестры Хендрика Сибилла чуть было не раскрыла раньше времени тайну Алетты. Гостья одевалась с большим вкусом в платья из дорогих тканей. У нее было множество драгоценных украшений, которые она никогда не одевала все сразу, чем вызвала насмешливые замечания Сибиллы. Когда разнаряженная родственница важно прошествовала в поджидавшие ее у входа сани, Сибилла ядовито заметила:

— Почему это она одела только серьги с топазами и одну единственную брошь? На ее месте я одела бы все сразу. Что толку в красивых, вещах, если их никто не видит. Когда я стану богатой, то одену все свои драгоценности, и пусть люди умирают от зависти!

Алетта, у которой нервы и так были на пределе, повернулась к сестре и сердито сказала:

— Неужели у тебя в голове ничего нет, кроме мыслей о богатстве и о том, как выставить его напоказ, чтобы подразнить людей?

Сибилла задохнулась от возмущения.

— Как ты можешь так говорить? Ведь никто так не жаден до денег, как ты!

Увидев испуганное лицо Алетты, Сибилла прикусила язык.

— Не болтай глупости, Сибилла! — сказала Франческа, которая сидела за столом и делала записи в свою бухгалтерскую книгу. Франческа не подняла глаз от книги, а то бы она непременно заметила, что сестры что-то от нее скрывают. — Разве можно обвинить Алетту в жадности?

Когда сестры поднялись к себе в спальню, Сибилла стала просить прощение у Алетты, та ответила ей ласково и спокойно:

— Я тоже была нe права. Я очень ценю, что ты хранишь мой секрет и никому ничего не сказала.

Алетта открыла дверь в свою маленькую мастерскую, где у окна стоял мольберт, а вдоль стен — написанные ею картины. Многие из них были сделаны не на холсте, а на дереве, которому некоторые художники отдавали предпочтение из-за его прочности, особенно, если картины нужно было перевозить на рынки или аукционы. Теперь у Алетты было достаточно дерева. Недавно она написала картину для плотника, у которого имелось в запасе множество деревянных дощечек, оставшихся от старого дома. Они были слишком топкими и ни на что не годились. Плотник продал их Алетте всего за гульден и распилил по указанному девушкой размеру. Алетта не могла забрать сразу все дощечки и приносила их домой по несколько штук. Плотник изъявил желание помочь девушке и привезти все сразу, но Алетте пришлось отклонить его любезное предложение. Она совсем не хотела, чтобы кто-нибудь узнал ее адрес.

— Рано или поздно твою тайну раскроют, — безжалостно заявила Сибилла. — В один прекрасный день Франческа может зайти в спальню, когда ты забудешь закрыть дверь в свою мастерскую. Она сразу же поймет, что это совсем не такие картины, которые ты пишешь вместе с ней в мастерской отца. Можешь себе представить, какие за этим последуют вопросы!

— Я много раз об этом думала. На прошлой неделе я решила все ей рассказать, но так и не выбрала подходящего момента. А теперь она составляет меню для ужина, на который приглашен гер ван Девентер. Я знаю, она не одобрит моих действий.

— Да уж, конечно! Я бы не стала ей ничего говорить до отъезда кузины Лисбет.

Алетта была в полном отчаянии. Ведь оставался всего один день до встречи с Питером, назначенной на завтрашнее утро. А тут еще этот ужин с ван Девентером. Кто бы мог подумать, что будет так трудно поговорить по душам с собственной сестрой?

После завтрака Франческа подошла к большому дубовому шкафу, находившемуся в зале. Всего в доме было три таких шкафа, так как голландские женщины считали делом чести иметь большие запасы льняного белья, и Анна не была исключением. В шкафу, к которому подошла Франческа, хранилось самое лучшее белье, то, что похуже, хранили в шкафу, стоявшем в боковой комнате, а самое плохое белье, предназначенное для заплаток, которые должна была ставить Сибилла, — в шкафу на верхнем этаже. Франческа вынула скатерть и салфетки из камчатного полотна и стала их рассматривать. В этот момент к ней подошла Алетта.

— Можно мне с тобой поговорить сегодня?

Франческа ласково посмотрела на сестру.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, просто я хотела тебя кое о чем спросить.

— Сегодня я буду очень занята весь день. Почему бы не подождать до вечера, а потом спокойно поговорить в спальне?

После смерти Анны именно в спальне сестры собирались и, свернувшись калачиком в мягких подушках, обсуждали все свои дела.

— Да, — радостно согласилась Алетта. — Так будет лучше всего.

В семь вечера Франческа зашла в столовую, чтобы в последний раз проверить, все ли в порядке.

В это время в дверях появился Хендрик. Сегодня утром он получил какое-то письмо, которое привело его в прекрасное настроение, хотя он ни словом не обмолвился о его содержании.

— Ну, как я выгляжу?

Раньше, прежде чем появиться в обществе, Хендрик всегда задавал этот вопрос Анне. Она сразу же замечала следы краски на волосах мужа и следила за тем, чтобы широкий воротник ровно лежал на плечах. После ее смерти Хендрик доверил заботу о своей внешности старшей дочери.

— Ты просто великолепен, — сказала Франческа, глядя на отца с явным удовольствием. Она выгладила и почистила его костюм из пурпурного бархата, в котором грузная фигура Хендрика казалась более стройной. Сегодня он надел малиновые чулки, связанные ему Алеттой к дню Святого Николаса.

— И ты прекрасно выглядишь, — похвалил дочь Хендрик, даже не заметив, что Франческа была в старом шелковом платье абрикосового цвета, которое она искусно украсила нарядными лентами. — Как-нибудь можно написать тебя в этом наряде. — Тут Хендрик вдруг вспомнил, по какому случаю сегодня в доме торжественный ужин, и сказал раздраженно. — Черт возьми! Это пустая трата времени! Я совсем не хочу делать портрет этого корабельного маклера!

— Подожди, ведь ты его еще не видел, — сказала Франческа, пытаясь успокоить отца. — Может быть, к концу вечера ты скажешь совсем другое, и гер ван Девентер тебе понравится.

— Какая разница, понравится он мне или нет! Я возьмусь писать портрет злейшего врага, если только он согласится позировать, когда у меня есть настроение работать. Не выношу никаких обязательств. Писать портреты на заказ, да еще назначать точное время — это для меня настоящее мучение!

— Ну, ладно, ладно, — Франческа взяла отца под руку, стараясь спрятать улыбку, игравшую в уголках губ, и уткнулась лицом ему в плечо. Хендрик почувствовал настроение дочери, взял ее за подбородок и повернул к себе. Видя радость в глазах дочери, он невольно рассмеялся.

— Я просто старый медведь, да? Почему ты меня не боишься?

— Меня не так-то легко напугать, — в тон отцу ответила Франческа. — Но, может быть, ты заставишь нового заказчика плясать под свою дудку?

Хендрик тяжело вздохнул:

— Вряд ли.

Франческа подошла к столу и поправила вилку.

— А почему ты не пригласил Виллема? Ведь это он все устроил, и тебе было бы легче общаться с гером ван Девентером, если бы сегодня здесь был Виллем.

— Я обязательно бы его пригласил, но его сейчас нет в Амстердаме.

Раздался стук дверного молотка. Франческа настороженно повернула голову.

— Вот и наш гость.

Хендрик вздохнул еще тяжелее и картинно воздел глаза к потолку.

— Господи, дай мне терпение! — затем он вышел из столовой и с недовольным видом стал следить за Гретой, которая торопливо направилась к двери. Алетта и Сибилла тоже спустились вниз.

Франческа бросилась на кухню, чтобы еще раз все проверить. Когда она оттуда вышла и направилась в зал, то увидела, что входная дверь широко открыта, а отец с сестрами приготовились к встрече гостя. В дверях появился лакей в ливрее и шляпе — это он стучал в дверь, а затем вернулся к стоявшей у дома великолепной карете, чтобы проводить своего господина. Людольф ван Девентер вышел из кареты на грязную булыжную мостовую. Это был крупный, широкоплечий мужчина энергичного вида, одетый в плащ, украшенный мехом рыжей и черно-бурой лисы, и шляпу с белыми страусиными перьями. Как только гость вошел в дом, Грета быстро закрыла за ним дверь. Франческе показалось, что ван Девентер был ровесником ее отца. Он стал радостно приветствовать Хендрика.

— Я давно ждал встречи с вами, мастер Виссер. Я просто в восторге от ваших картин, они великолепны!

— Это для меня большая честь. Добро пожаловать, сударь. Позвольте представить вам моих дочерей. — Тут Хендрик с удивлением заметил, что Франчески еще нет, и стал представлять гостю младших дочерей.

Франческа дрожала от внезапно охватившего ее ужаса и пыталась внушить себе, что это от холода, попавшего в дом через открытую дверь. Внезапно она поняла, что чувствовала то же самое, перед тем как впервые увидела «Флору». Франческа решительно выпрямилась и отогнала прочь мрачные предчувствия, но все-таки еще несколько мгновений она не могла сдвинуться с места.

Мимо Франчески прошла Грета, неся в руках плащ гостя. Служанка кипела от возмущения. Этот нахал не только открыл дверь настежь и при этом чуть ее не пришиб, но даже не соизволил вытереть ноги! Грета очень сожалела, что не обладала силой соседской прислуги, которая приподняла одного англичанина, чтобы вытряхнуть его из грязных башмаков, которыми он наследил по безукоризненно чистому полу. Гер ван Девентер тоже успел изрядно наследить и при этом не чувствовал ни малейшего смущения.

Вслед за Гретой шли Алетта и Сибилла. Они должны были помочь ей налить в супницу первое. Мария по-прежнему руководила в кухне, но работать ей было уже не под силу. Франческа не обратила внимания на вопросительные взгляды сестер, когда они проходили мимо, но она услышала, как Сибилла шепнула:

— Франческа решила устроить эффектный выход. Как это я до этого не додумалась?

Как же далека была Сибилла от действительности! Людольф, должно быть, услышал ее шепот, так как он быстро повернулся и посмотрел в сторону лестницы. Франческа невольно облокотилась о дверной проем. Людольф широко улыбнулся, показывая крупные зубы, которые очень подходили к его лицу. Его нельзя было назвать некрасивым, однако его черты были грубыми. У него были рыжеватые брови, тонкие усы и остроконечная бородка. На голове у него был одет завитой и напудренный парик, локоны которого опускались до самой спины. Над проницательными глазами нависали тяжелые веки, все черты его лица были очень крупными, внимание привлекал выступающий вперед упрямый подбородок. Было видно, что этот человек не терпел, когда ему противоречили.

— О! Богиня весны собственной персоной! Мастер Виссер, умоляю, представьте меня этой прекрасной Флоре.

Франческа собралась с силами, шагнула вперед и сделала глубокий реверанс. Людольф взял ее за руку и задержал в своей, пока Франческа говорила ему обычные слова приветствия.

— Как и мой отец, я приветствую незнакомца в нашем доме. Добро пожаловать.

— Ну, надеюсь, я уже не незнакомец. — Людольф обращался к Хендрику, но не сводил настойчивого взгляда с Франчески. — У вас прекрасные дочери, мастер Виссер. Я бы с удовольствием стал называть вашу старшую дочь по имени, без церемоний. Не сочтите это за дерзость, ведь портрет Франчески украшает мой банкетный зал, все равно, как если бы она присутствовала там сама. Дорогой мастер Виссер, в вашей картине есть только один недостаток. Вы несправедливы к Франческе. В жизни она гораздо красивее.

Щеки Франчески вспыхнули румянцем, но это было вызвано не двусмысленным комплиментом Людольфа, а его манерами. Он говорил о ней, как о бездушной вещи. В доме Виссеров женщины всегда высказывали свое мнение, с которым было принято считаться. Поведение гостя раздражало Франческу, она видела, что отец испытывает то же чувство по поводу любезно завуалированной критики его картины. Нужно было разрядить напряженную обстановку. Франческа грациозно присела.

— Прошу вас, пройдемте к столу. Все уже готово.

К счастью, обстановка за столом была менее напряженной, чем предполагала Франческа. Людольф оказался интересным собеседником, он объездил весь мир и хорошо его изучил. Франческа старалась отбросить антипатию, которую она почувствовала к нему с первого взгляда. Она изо всех сил хотела быть справедливой и оказать гостю должное почтение. Теперь Людольф был сама любезность, он постоянно спрашивал мнение девушек по разным вопросам. Этот человек был не только прекрасным рассказчиком, но и внимательным слушателем, что особенно понравилось Хендрику. Можно было без труда заметить, что гость полностью завоевал его симпатии. Хендрик уже забыл о первом неприятном впечатлении и непринужденно веселился за столом. Франческа догадывалась, что в хорошее настроение Хендрика привела настоятельная просьба Людольфа показать ему как-нибудь и другие картины, о которых, возможно, Виллем забыл упомянуть. Девушка знала, что тщеславие Хендрика будет полностью удовлетворено, если ему удастся продать картины, которыми отказался заниматься Виллем.

На десерт были поданы фрукты и имбирь. Людольф вытер рот салфеткой:

— А теперь, я думаю, самое время поговорить о моем портрете, который я хочу вам заказать, мастер Виссер.

Девушки почувствовали, что им лучше удалиться.

— Ну, это мужские дела, и мы вас покидаем, господа, — сказала Франческа.

— Мы недолго, — ответил Людольф, галантно поднявшись со стула, когда девушки вышли из-за стола.

Выйдя из комнаты, Сибилла шутливо ткнула Франческу в бок.

— Похоже, он думает, что ты будешь по нему скучать.

— Совсем наоборот, — сухо ответила Франческа.

— А ты заметила перстни у него на пальцах? — восхищенно воскликнула Сибилла. — Они меня просто ослепили!

Алетта уселась в гостиной и внимательно посмотрела на старшую сестру:

— Ведь он тебе не понравился, да?

Франческа взяла стул и села напротив сестры:

— Мои чувства очень противоречивы. Просто мне пришла в голову одна глупая мысль. Однако сейчас важно только то, чтобы они с отцом договорились. А потом пусть они решают свои дела друг с другом.

— Правильно.

Алетта понимала, что Франческа чувствует примерно то же, что и она сама. Ей тоже не понравился Людольф. Женская интуиция подсказала ей, что этот человек был лживым и неискренним. Он напоминал Алетте актера, который продолжает играть роль и после окончания спектакля.

В это время в столовой Хендрик подыскивал подходящий предлог, чтобы отказаться от заказа. Почти с самого начала он почувствовал, что Людольф был человеком умным, способным понять чувства других. Разговор во время ужина убедил его в этом еще больше.

Если бы Хендрик не был уверен в благородстве гостя, он, возможно, и поостерегся бы сразу отказать ему в его просьбе. Ведь отказываться от покровительства такого богатого и могущественного покупателя было так неразумно. По крайней мере, надо было попытаться его ублажить. Оба мужчины были настроены весьма благодушно, чему способствовало выпитое вино и обильная еда. Сейчас был самый подходящий момент, чтобы укрепить только что завязавшееся знакомство.

— Я очень ценю предложение написать ваш портрет. Это для меня большая честь, гер ван Девентер. Но, к сожалению, я не могу его принять, так как мне не совсем ясно, каким образом я буду выполнять ваш заказ.

Людольф опустил глаза на салфетку, которую все еще держал в руках, а затем подчеркнуто осторожно положил ее на стол рядом с тарелкой.

— Не совсем ясно? — спросил он с явным удивлением. Затем повернулся вместе со стулом к Хендрику и пристально посмотрел на него. — Что вы хотите этим сказать, мой друг?

— Возможно, непрофессионалу это будет трудно понять. Видите ли, я отношусь к тем художникам, которые не могут работать по часам.

— Что до меня, то мой день расписан по часам.

Хендрика эти слова обнадежили. Пока все шло как надо.

— Понимаете, если я назначаю точное время для позирования, это как бы подрезает мне крылья.

Хендрик с неприязнью вспомнил о тех временах, когда он с яростью отшвыривал кисти и орал на какого-нибудь почтенного бюргера и на его невзрачную супругу, пытаясь внушить им, что настоящий художник не может приспосабливаться к чужому распорядку дня. Высокая цена, полученная за «Флору», сначала окрылила Хендрика, и он решил было взяться за портрет ван Девентера, но сейчас ему хотелось любыми путями избавиться от этого заказа.

— Если ко мне приходит вдохновение, я могу работать хоть в полночь. Но может случиться, что когда вы придете в назначенный час, у меня не будет ни малейшего желания браться за кисть. Мне необходима полная свобода. Именно так создавались мои лучшие произведения, которые я всегда буду представлять на ваш суд.

Людольф терпеливо слушал излияния Хендрика и дружелюбно кивал головой.

— Я люблю, когда со мной говорят откровенно. И разве не является свобода священным правом каждого голландца? Вы непременно покажете мне все свои работы, которые напишете в ближайшем будущем. У меня наконец-то появилось время, чтобы заняться коллекционированием картин. Еще недавно я был так занят, что не мог уделить ни минуты на свои увлечения. Теперь я стал более мудрым и переложил часть своей работы на других. И представьте себе, они со всем справляются, и результаты вовсе недурны. — Людольф дружески похлопал Хендрика по плечу. — По крайней мере, я всегда понимаю, когда имею дело с гением. Именно так и случилось с вашей «Флорой». Нет, такие люди, как вы, не могут работать по принуждению.

Такая похвала сильно польстила тщеславию Хендрика. Он попытался для вида сделать протестующий жест рукой, но довольная улыбка говорила о том, что он считает столь высокую оценку вполне заслуженной.

— Вы оказываете мне большую честь, сударь.

Ну, теперь, когда мы все решили, пойдемте в гостиную и присоединимся к моим дочерям.

Подали чай. Разговор за столом был непринужденным, и все три девушки отметили хорошее настроение отца. После чая Хендрик предложил гостю сыграть в шахматы или в карты. Тот отдал предпочтение последнему. Девушки воспользовались удобным случаем, чтобы уйти. По сложившимся обычаям женщины не принимали участия в карточной игре и предоставляли мужчин самим себе, за исключением особых случаев. Девушки пожелали гостю доброй ночи и направились к выходу. Первой вышла Франческа, а за ней последовали младшие сестры.

Не успели девушки подняться по лестнице, как Людольфа внезапно осенила блестящая мысль. Он стукнул себя по лбу.

— У меня есть прекрасное предложение, мастер Виссер! Будьте добры, позовите сюда Франческу.

— Пожалуйста. — Хендрик оставил полуоткрытым ящик комода, из которого собирался вытащить колоду карт, и направился к лестнице.

— Франческа! Спустись к нам на минутку.

Франческа удивлено подняла брови, услышав такую неожиданную просьбу. Сестры прислонились к перилам, чтобы дать ей пройти. Когда Франческа спустилась вниз, Сибилла схватила Алетту за руку.

— Давай послушаем, о чем они будут говорить! — прошептала она.

Алетта сердито посмотрела на сестру.

— Ни за что! Подслушивать отвратительно! А кроме того, ты уже наслушалась нашего гостя за сегодняшний вечер. Во всяком случае, с меня вполне достаточно. — Алетта с гордым видом направилась наверх, но когда увидела, что Сибилла и не думает последовать ее примеру, вернулась, чтобы отчитать сестру. Однако Сибилла не обратила внимания на гневные слова Алетты. Та погрозила ей пальцем и пошла в спальню.

Когда Франческа вошла в гостиную, Людольф предложил ей сесть, как будто бы это она была у него в гостях. Затем он обратился к Хендрику.

— Мне пришла в голову славная мысль по поводу моего портрета, который вы отказались написать. Думаю, это меня бы утешило.

— Что именно? — спросил Хендрик, пододвигаясь к столу, на котором уже разложил колоду карт. Он сгорал от нетерпения поскорее начать игру.

— Все очень просто. Мой портрет напишет Франческа.

Франческа была ошарашена заявлением гостя.

— Но это невозможно!

Людольф улыбнулся, дерзко глядя на девушку:

— Не могу с вами согласиться. По-моему, нельзя найти более удачного решения.

— Но мою работу никак нельзя сравнить с картинами отца!

— Я это прекрасно понимаю, вам не о чем беспокоиться. Де Хартог сказал мне, что высоко ценит ваш талант и считает, что впереди у вас большое будущее. Кроме того, он не раз подчеркивал ваше трудолюбие. Ведь вы работаете в мастерской с утра до вечера. Это значительно упрощает дело. Нам не составит труда договориться о встрече и назначить время, удобное для нас обоих.

Хендрик подскочил на стуле. Эти слова были равносильны пощечине. Он только сейчас стал понимать, что его просто отодвинули в сторону. Глаза Хендрика загорелись гневом, который был готов вырваться наружу. Подобно утопающему, пытающемуся схватиться за соломинку, он уцепился за единственный предлог, который мог помешать Франческе взять заказ и успокоить его уязвленную гордость.

— Это действительно невозможно! Франческа скоро отправится на учебу в Делфт к художнику по имени Вермер!

Оба посмотрели на Хендрика с неописуемым изумлением. На сей раз Людольф не мог сдержать гнев, а Франческа онемела от неожиданности. Она медленно встала с места, подошла к Хендрику и села напротив.

— Я тебя не понимаю, отец!

Он только взволнованно махнул рукой, стараясь справиться с охватившем его возмущением.

— Я только сегодня получил письмо. Виллем хотел, чтобы это было для тебя приятным сюрпризом, когда он вернется в Амстердам. Однако, принимая во внимание предложение нашего гостя, мне пришлось сказать тебе об этом раньше, чем я предполагал.

— Алетта тоже поедет со мной? — живо поинтересовалась Франческа.

— Нет, она поедет чуть позже.

В голове у Франчески вертелось множество вопросов, но ее сдерживало присутствие постороннего человека.

— Это чудесная новость, — радостно воскликнула Франческа. То, что Алетта вскоре должна будет к ней присоединиться, делало ее еще более счастливой. — А я что-нибудь слышала о мастере Вермере?

— Нет. Он зарабатывает себе на жизнь не только живописью, но Виллем очень высокого мнения о его работах. Итак, — обратился Хендрик к Людольфу, — примите извинения по поводу отказа моей дочери принять ваше предложение. Мне очень жаль, что так вышло.

— Неужели? — холодно произнес Людольф. — Действительно, жаль. Это крушение всех моих надежд.

Значение сказанных Людольфом слов не дошло до сознания Франчески, которая с радостью бы бросилась в объятия отца прямо сейчас. Как хорошо, что отец отказал этому высокомерному человеку, который, видимо, решил, что она сразу же ухватится за предложенную возможность заработать деньги. Кроме того, она бы никогда не посмела встать на пути у отца и нанеси предательский удар по его самолюбию.

Франческа не заметила, что угроза, прозвучавшая в словах Людольфа, напугала отца. Если богатый заказчик смирился с капризом художника, то второй отказ он просто не потерпит. Лоб Хендрика покрылся капельками пота. Он старался казаться спокойным и стал барабанить пальцами по столу, лихорадочно соображая, как достойно выйти из создавшегося положения. Внезапно, резкая боль в суставах пронзила пальцы, и Хендрик положил на них другую руку. Он не знал, что Франческа заметила, как часто дрожат у отца пальцы, и как он пытается успокоить боль, поглаживая их. Хендрик слегка кашлянул:

— Я не хотел вас обидеть. Еще раз прошу меня простить.

— Я и не думаю, что вы хотели меня обидеть. — Несмотря на примирительный тон, голос Людольфа звучал очень холодно. Он посмотрел на часы и явно собрался уходить. Игра в карты его больше пе интересовала. Было ясно, что если он сейчас уйдет, то ни о каком покровительстве нечего и думать.

Хендрика охватила паника. Он вдруг почувствовал, что Людольф является для него крепостью, в которой можно укрыться от нищенской старости. Хендрик вспомнил Франса Халса, которого последние годы жизни кормили из милости, и забытого всеми Рембрандта, а также многих других художников, умерших в страшной нищете и забвении. В нем снова ожили старые страхи. Хендрик любил жить с размахом, он прекрасно понимал, что покровительство Людольфа принесет ему богатство и роскошь, которые он так ценил. Правда, платой за это была его уязвленная гордость, однако раз в жизни придется ею пожертвовать. Он не мог выпустить из рук то, что могло дать ему сегодняшнее знакомство. С годами ему будет все труднее и труднее работать, а этот снисходительный заказчик Людольф дал ясно почувствовать, что не станет торопить художника, если будет уверен в результате.

— Я не думаю, что ситуация безвыходная, — сказал Хендрик, пытаясь выглядеть непринужденным, — Франческе нет нужды торопиться в Делфт. — Он умышленно не обратил внимания на разочарованное лицо дочери. — Мы еще не договаривались о сроках и не назначили день ее отъезда из Амстердама. Она вполне успеет написать ваш портрет.

— Но такой портрет нельзя писать в спешке, — запротестовала Франческа.

— Мы отложим твой отъезд до тех пор, пока он не будет закончен, — сказал Хендрик, улыбаясь гостю. — Итак, решено. Обещаю, что вы не будете разочарованы. Я сам все проверю и подправлю необходимые детали. Разумеется, этот портрет не станет шедевром, каким бы он мог быть, если бы я имел возможность принять ваше предложение. Однако Франческа удивительно точно передает сходство. — Затем он наклонился к дочери и, желая казаться веселым, схватил ее за руку и сильно сжал. Острая боль вновь пронзила пальцы Хендрика, а его лицо исказила гримаса боли. — Поблагодари нашего нового заказчика, Франческа.

Она заметила, как поморщился отец, она также увидела воспаленные суставы на его руках. Раньше этого никогда не было. Внезапно она поняла, что отец серьезно болен. Ее охватило чувство глубокой жалости к нему, и она с радостью отказалась бы от предложенного заказа. Сколько же времени он скрывал свою болезнь, которой так боялись все художники. Долгие годы Хендрик работал в холодных мастерских и делал наброски, не обращая внимания на пронизывающий ветер с моря. Не удивительно, что он не хотел упустить такой выгодный заказ, хотя это и наносило удар по его самолюбию. Самое лучшее, что она могла сделать сейчас для отца — это приложить все усилия и выполнить работу в назначенный срок, чтобы заказчик остался доволен. Франческа справилась с подступившим к горлу комком и улыбнулась отцу, а потом повернулась к Людольфу, который не сводил с нее выжидающего взгляда.

— Благодарю вас, гер ван Девентер, — сказала Франческа, чувствуя себя в этот момент послушным ребенком, а вовсе не взрослой независимой женщиной.

Людольф ласково улыбался, а его глаза ярко блестели.

— Думаю, нам нужно обсудить детали.

Франческа знала, что он имел в виду позу и цвет одежды. Он не собирался с ней обсуждать финансовую сторону дела, так как все деньги получит Хендрик.

— Мы можем назначить удобный для вас день.

— Может быть, завтра, когда я приду посмотреть картины вашего отца при дневном свете. Мне не терпится на них взглянуть.

У Людольфа сразу же сложилось определенное мнение о Хендрике. Он решил, что это самодовольный, сумасбродный человек, которым будет очень легко управлять. Ему доложили, что художник питает страсть к азартным играм. Людольф всегда придерживался золотого правила, никогда не вести дел с людьми, о которых не знаешь хотя бы одной мелкой подробности. У него были на то достаточно веские причины. Прошлое Людольфа было весьма темным, и ему совсем не хотелось, чтобы некоторые его делишки стали известны по какой-либо нелепой случайности. Кроме того, полученные сведения давали ему огромное преимущество. Он мог сравнить себя с игроком, знавшим заранее все карты противника.

Самым непонятным в этом доме существом была Франческа. Она просто околдовала Людольфа, который не мог спокойно смотреть на это удивительное, ни с кем не сравнимое создание. Он не мог отвести глаз от лица девушки и чувствовал, как кровь стучит у него в висках. Он напоминал себе человека, который много лет не видел ни одной женщины. Хотелось узнать ее всю, чтобы не осталось ни одного неизвестного ему уголка. У него было множество женщин, к которым он чувствовал влечение, но никогда в жизни не был зачарован так, как сейчас. Людольф чувствовал себя юношей, полюбившим первый раз в жизни. Несмотря на многолетнюю привычку скрывать чувства, он чуть не выдал себя, когда увидел Франческу, спускавшуюся по лестнице. Отблеск свечи падал на ее бледное лицо, а в волосах играли золотые искры. Хотя Людольф видел девушку на портрете в образе «Флоры», ее чувственность и необычная красота настолько потрясли этого видавшего виды проходимца, что на несколько мгновений он просто остолбенел. В эти мгновения он неожиданно понял, что Франческа полностью завладела его сердцем.

Когда Хендрик отказался от заказа, Людольфу удалось сохранить невозмутимое выражение лица. Он вдруг придумал: можно остаться наедине с Франческой и делать это постоянно в течение многих часов. Ведь когда она начнет писать его портрет, он станет частым гостем в доме Виссеров. Людольф надеялся, что его хитрая уловка увенчается успехом. Много лет ему не доводилось соблазнять невинных девушек. Конечно, в свои 50 лет он был слишком искушенным, чтобы играть влюбленного юношу, но в каждом правиле бывают исключения. Он знал, что ему доставит несказанное удовольствие обучать искусству любви, и не сомневался, что эта девушка окажется способной ученицей.

— Еще раз желаю вам доброй ночи, сударь, — сказала Франческа гостю.

— И вам доброй ночи, Франческа. Увидимся завтра утром.

Людольф испытывал непреодолимое желание подняться по лестнице вместе с девушкой, схватить ее в свои объятия и овладеть этим прекрасным телом. Он хотел утолить ненасытную жажду и слиться в горячем поцелуе с ее устами. Людольф пожирал Франческу взглядом до тех пор, пока она не прошла под аркой и не скрылась из вида. Он вынул из кармана обшитый кружевами носовой платок и вытер вспотевшие ладони, стараясь, чтобы Хендрик не заметил его волнения.

Поднявшись наверх, Франческа столкнулась с поджидавшей ее Сибиллой.

— Я все слышала, — воскликнула Сибилла. — Ты едешь учиться! Это замечательная новость!

— Да, правда. — Франческа радостно улыбнулась, а Сибилла схватила ее за руку и потащила в свою спальню. Алетта была уже в ночной рубашке. Она бросилась к Франческе и обняла ее.

— Ты заслужила этого больше, чем кто-либо другой! Поздравляю тебя!

— Скоро наступит и твоя очередь!

Алетта отступила на шаг и взяла Франческу за руку.

— Тебе будет очень трудно писать портрет этого человека, — с сочувствием обратилась она к Франческе. — Но, надеюсь, это не займет слишком много времени. А потом ты уедешь в Делфт.

Думай об этом, когда он будет сидеть перед тобой в мастерской.

— Именно так я и сделаю, — Франческа обняла Алетту и села с ней на край кровати. — Я поняла, что отец чувствует себя обязанным этому человеку и хочет выполнить его желание.

Сибилла сняла платье и, оставшись в одних нижних юбках, опустилась на колени перед кроватью, где сидели сестры.

— А где взять деньги на твое обучение? Неужели отец опять выиграл в карты?

— Думаю, он в последнее время постоянно выигрывал, так как регулярно давал мне деньги на ведение хозяйства. Наверное, за мое обучение заплачено из денег, полученных за «Богиню весны».

— А этого будет достаточно?

— Мама оставила на имя каждой из нас небольшую сумму, которой можно воспользоваться в случае необходимости. Наверное, моя доля пойдет на обучение.

Лицо Сибиллы просияло.

— Я и понятия не имела, что у меня есть приданое! На какие же деньги будет учиться Алетта?

— Ну это же ясно. Когда у художника есть богатый покровитель, находится много желающих приобрести его картины. Теперь отец может рассчитывать на хорошие доходы.

— Я все-таки надеюсь, что мастеру Вермеру уплачено вперед, — дерзко заявила Сибилла, — ведь мы прекрасно знаете, что из себя представляет наш отец! Вполне может случиться так, что через месяц после отъезда Франчески наш дом снова начнут осаждать кредиторы.

Алетта толкнула сестру, и та упала на кровать.

— Прекрати болтать глупости! Нельзя, чтобы Франческа уезжала в Делфт с камнем на сердце.

Лицо Франчески стало расстроенным и озабоченным.

— Неужели вы считаете, что я об этом не думала? Я все приведу в порядок и постараюсь предусмотреть любую неожиданность. Прежде всего я полагаюсь на тебя, Алетта. А когда ты уедешь, то за хозяйку останется Мария. Отец должен будет с этим согласиться, иначе я откажусь ехать в Делфт. Прошлой осенью мы уплатили всем кредиторам, и в доме стали водиться деньги. Я и сейчас оплачиваю все расходы наличными. Пока наши дела в порядке. Конечно, отец по-прежнему играет, но он больше не делает таких больших ставок, как раньше. Теперь, если он и проиграет, то это не будет для нас катастрофой.

Сибилла снова опустилась на колени.

— Никто и не заикнулся, что после вашего отъезда я останусь хозяйкой в доме! Почему эти обязанности должна будет выполнять Мария?

Алетта жестко ответила:

— Потому что вы с отцом привыкли швырять деньги на ветер, и за вами все время нужно следить.

— Но это несправедливо!

— Нет, справедливо. Это сущая правда, и ты сама все прекрасно знаешь. Ты всегда выманиваешь у отца деньги на всякие безделушки.

Сибилла вспыхнула.

— Но ведь мне так и не купили новый плащ. Отец совсем меня не слушает!

Франческа поняла, что сейчас сестры поссорятся.

— Успокойся, Сибилла! Ты кричишь на весь дом и разбудишь Марию. Она обязательно придет сюда, чтобы выяснить, в чем дело. — Успокоив Сибиллу, Франческа снова обратилась к Алетте. — Завтра мы обо всем поговорим, но ты, кажется, хотела о чем-то мня спросить. Пойдем ко мне в спальню.

Алетта покачала головой.

— Нет, это не так важно, — она краешком глаза увидела, что Сибилла за спиной Франчески яростно подает ей сигналы и призывает во всем признаться.

— Я уже получила ответ на свой вопрос.

Казалось, Франческа колеблется.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Иди спать. Спокойной ночи.

Как только Франческа вышла из комнаты, Сибилла подскочила на кровати.

— Я думала, ты расскажешь Франческе о своих планах.

— После того, что произошло сегодня вечером, она никогда со мной не согласится.

— Откуда ты знаешь?

Алетта улеглась рядом с Сибиллой.

— Франческа скажет, что мне нет больше необходимости писать картины на продажу, так как вопрос о моем обучении решен.

— Но ведь она права.

— Права? Скорее раздевайся и ложись в постель. Я не могу заснуть при зажженных свечах.

Сибилла улеглась и пристально посмотрела на сестру.

— Ты не веришь, что отец заплатит за твое обучение?

Алетта мгновение поколебалась.

— Ничего еще не решено с моим обучением. Я могу быть уверена только тогда, когда у меня на руках будут деньги и я сама смогу осуществить задуманное.

— Ты просто пессимистка.

— Думаю, я реалистка.

— У тебя всегда все разложено по полочкам. Поэтому в твоей жизни совсем нет романтики. Ты не в состоянии представить, что прямо за углом тебя ждет что-то неожиданное и удивительное, может быть, даже любовь.

Алетта с раздражением посмотрела на сестру.

— Избавь меня от своих философских рассуждений, да еще на ночь.

Сибилла о чем-то задумалась и не обратила внимания на ворчание сестры.

— Я думаю, отец сказал, что ты тоже будешь учиться только для того, чтобы успокоить Франческу. Иначе бы она отказалась ехать в Делфт. Франческа никогда не согласится, чтобы тебя в чем-то обделили.

— Не клевещи на отца. Он всегда говорит то, что думает. Я вовсе не считаю, что он не хочет дать мне возможность учиться. Просто, когда придет время, может оказаться так, что у него не будет на это средств. — Алетта вдруг села на кровати. — Пожалуйста, держи язык за зубами и никому не рассказывай о моих сомнениях. Франческа не должна ничего заподозрить. Ты совершено права: если она начнет расспрашивать отца, то все кончится тем, что никуда не поедет.

— Я буду молчать как рыба. Ведь я никому не сказала, что ты пишешь картины на заказ. Можешь на меня положиться и сейчас.

Алетта долго не могла уснуть. Лежа с открытыми глазами, она слушала ровное дыхание спящей Сибиллы. Она знала, что если устройством Франчески занялся Виллем, то можно быть вполне уверенными в успешном результате. Он был очень надежным человеком и никогда не давал невыполнимых обещаний. Однако Алетта понимала, что с ее обучением дело обстоит совсем по-иному. Судьба полностью зависела от того, насколько отцу удастся ублажить Людольфа ван Дезентера. Но она знала, что все это ненадежно, и вряд ли отец справится с такой задачей. Только вчера Хендрик начал писать портрет сборщика налогов. Ну кто еще закажет ему картину? Своим вздорным характером и капризами Хендрик умудрился отпугнуть многих выгодных клиентов. Даже если он действовал из самых лучших побуждений и руководствовался любовью к своим близким, в конце концов, обстоятельства были сильнее его, а результат оказывался просто плачевным.

Алетта со страхом думала о завтрашнем дне. Она так ничего и не сказала Франческе, и разговор с Питером будет очень трудным. Девушка все же надеялась на его доброту. Он поймет, что события, происшедшие этим вечером, создали для нее непредвиденные препятствия, которые помешали посвятить Франческу в свои планы. Алетта решила, что пообещает Питеру во всем признаться Франческе, как только вопрос об обучении старшей сестры будет решен окончательно.

Еще Алетта с горечью подумала о том, что Сибилла была совершенно не права, когда говорила о ее неспособности кого-либо полюбить. Питер ван Дорн был именно тем мужчиной, к которому Алетту влекла какая-то неведомая сила.

Девушка не сомневалась, что могла бы его полюбить. Она восхищалась его благородством и великодушием, не оставила ее равнодушной и его красивая внешность. Словом, в этом человеке Алетте нравилось абсолютно все. Но нельзя давать волю чувствам. Надо быть просто дурочкой, чтобы влюбиться в мужчину, который никого не хотел замечать, кроме ее старшей сестры.

Глава 8

Когда Алетта сообщила Питеру об отъезде Франчески в Делфт, он воспринял эту новость с удивлением, сменившимся каким-то непонятным двойственным чувством.

— Я понимаю, что это прекрасная возможность для Франчески, — задумчиво сказал Питер, — хотя мне очень жаль, что она уедет из города. И все же я не могу действовать у нее за спиной. Франческа должна знать все.

Алетта взмолилась в отчаянии:

— Возможно, мне придется держать ее в неведении очень недолго. Но я не могу ничего обещать. Насколько я понимаю, вопрос о моем обучение еще не решен. Может быть, я вообще никуда не поеду. А без обучения у хороших мастеров, мне не удастся достигнуть того уровня, к которому я стремлюсь. — Она взяла Питера за руку. Как и в прошлый раз, они встретились в кофейной. На лице Алетты было написано отчаяние. — Ну, пожалуйста, Питер! Если уж вам так нужно, дайте мне срок один год, но только не лишайте меня возможности учиться.

Если нужно, Питер мог быть твердым и непреклонным, но, выслушав Алетту, он решил, что просто не сможет отказать в ее просьбе, иначе угрызения совести будут мучить его до конца дней. Питер прекрасно знал, как важно для человека осуществить свои честолюбивые замыслы. Если бы ему не удалось преуспеть на избранном пути, его жизнь была бы неполной. Питер лишь на несколько мгновений задумался над тем, что ответить Алетте, но они показались ей вечностью. Наконец, он кивнул головой в знак согласия.

— Вы получите часть моей палатки. Я не буду устанавливать никаких сроков, ведь совсем неважно, как долго мы будем лгать Франческе и скрывать от нее то, что она имеет полное право узнать первой. — Питер нахмурился, хотя он ни в чем не упрекал Алетту, а просто констатировал факты. — Из-за всего этого я предстаю перед Франческой в очень невыгодном свете. Как только я ее увижу, сразу же начну думать о нашем с вами уговоре.

Алетта была рада, что Питер не смотрел на нее в этот момент, иначе юноша заметил бы, как ее лицо исказила гримаса страдания. Как же он переживает, что придется обмануть Франческу!

— Да, конечно, я знаю, как вам тяжело.

— Я восхищаюсь вашей сестрой, — сказал Питер. Он как будто боялся, что Алетта не сможет понять его чувства.

Алетта заставила себя улыбнуться.

— Что ж, этого следовало ожидать. Франческа замечательный человек. Мне вы тоже сделали одолжение только потому, что я — ее сестра, ведь правда?

— Да, не стану это отрицать.

— Вы хотите за ней ухаживать?

— Хочу.

— Не один вы, — предупредила Алетта. — Было очень много желающих, но отец по просьбе Франчески всем отказал.

Питер тихо рассмеялся:

— Ничего, я не так-то легко расстаюсь со своими надеждами.

— Вам лучше бы поискать невесту где-нибудь еще. Наверняка в Харлеме и других городах множество хорошеньких девушек.

— Действительно, их очень много, — согласился с Алеттой Питер. По веселым морщинкам, появившимся в уголках его глаз, Алетта поняла, что он был знатоком в этом вопросе.

— Разве на свете никого больше нет, кроме Франчески?

— Выходит, что так. — Питер снова тихо засмеялся. — Я попытаю счастья, так же, как это собираетесь сделать вы.

— Желаю вам удачи, — искренне сказала Алетта, пытаясь заглушить проснувшиеся в ее душе чувства.

— И я вам желаю удачи.

Алетта взяла перчатки. Пора было возвращаться домой:

— Вы сможете пойти сегодня со мной и посмотреть «Гиацинт»?

— С нетерпением жду этого момента.

По дороге домой Алетта рассказала Питеру о заказе, полученном Франческой от Людольфа ван Девентера, а также обо всем, что произошло в доме за последний вечер.

— Бедная Франческа! Ей не позавидуешь! Не хотела бы я писать портрет человека, похожего на Людольфа, — сказала Алетта задумчиво. — Но, может быть, все обойдется.

— А что, есть основания предположить обратное? — У Питера были свои соображения насчет Людольфа ван Девентера. Никто в Амстердаме не знал, откуда он приехал, а на бирже поговаривали, что он занимается темными делами.

Алетта на минуту задумалась:

— У него интересное лицо, но оно напоминает маску, и никогда нельзя узнать подлинные чувства этого человека. Писать портреты таких людей очень трудно. Как будто бы между ним и художником стоит непробиваемый щит, за которым он прячет от всех свою сущность. — Алетта смущенно пожала плечами. — Я вовсе не хотела показаться всезнайкой, просто художник наблюдает за своими моделями и пытается понять их характер.

— Это и правда очень интересно. Я наглядно знаю ван Девентера. Вы говорите, он купил «Флору»? — Питеру очень не нравилось, что портрет Франчески находится в доме у такого человека. — Вы что-нибудь слышали о нем, откуда он родом?

— Нет. За ужином он много говорил, однако о себе не сказал ни слова. Нам известно только, что ван Девентер — очень богатый корабельный маклер и успел объехать весь свет.

— Это все, что об этом человеке известно. А мне хотелось бы знать, откуда он родом и каким образом зарабатывает деньги. Как мне сказали, он живет в Амстердаме всего лет десять, однако создается впечатление, что его компания существует гораздо дольше.

— Может быть, он переехал в Амстердам после женитьбы? Сейчас он начал собирать коллекцию картин.

— А вам не кажется это странным? Почему такой богатый человек решил этим заняться только сейчас?

— Гер ван Девентер говорил отцу, что раньше у него не было на это времени, так как он полностью посвятил себя делам.

— Что ж, это звучит вполне логично, — признал Питер.

— Может быть, гер ван Девентер еще не ушел от нас. Сегодня утром отец собирался показать ему все свои работы в мастерской.

Когда они подошли к дому Виссеров, то увидели черную, с золотом, карету, стоявшую у входа.

— Вот видите, он еще здесь, — сказала Алетта. Зайдя в дом, она спросила у Греты, где сейчас гость.

— Он в мастерской вместе с господином и юффрау Франческой, — ответила Грета. — Они там уже очень давно. Я сейчас проходила мимо мастерской и заглянула туда через открытую дверь. Гер ван Девентер смотрит картины, которые для него расставили в мастерской.

— Наверное, они еще не скоро закончат. — Алетта повернулась к Питеру. — Присядьте у камина, а я схожу наверх и принесу свой «Гиацинт».

Алетта торопливо удалилась. Оставшись один, Питер не стал садиться. Перед уходом ему очень хотелось повидаться с Франческой.

Когда Людольф зашел в мастерскую, Хендрику и Франческе пришлось пережить несколько неприятных моментов. Он сразу же бросился к висевшему на стене портрету Анны и, бесцеремонно указав на него тростью, заявил:

— Я это беру! Великолепная картина! В зале я видел работу с той же натурщицей. Ее я тоже покупаю.

— Прошу прощения, — жестко сказал Хендрик, — эти картины не продаются.

Людольф резко повернулся и хмуро посмотрел на Хендрика:

— Вы пригласили меня сюда посмотреть ваши работы и выбрать то, что я сочту нужным, или я не прав?

— Вы абсолютно правы, но это портрет моей покойной жены.

— Вы хотите сказать, что преднамеренно храните этот несомненно прекрасный портрет здесь, в такой грязи? — заметил с сарказмом Людольф. С презрительной усмешкой он окинул взглядом мастерскую и указал тростью на окружавший их беспорядок. Он не поверил словам Хендрика и решил, что картина оставлена для другого заказчика.

В разговор вмешалась Франческа:

— Моя мать провела здесь с отцом долгие часы, поэтому мы решили, что она должна навсегда остаться в мастерской.

Лицо Людольфа сразу же прояснилось:

— Прошу простить мою бестактность.

После этого инцидента все шло прекрасно.

Франческа помогала отцу и показывала гостю оставшиеся непроданными картины с историческими сюжетами. Людольф выбрал картину, изображающую завоевание Трои. В ногах у греческого военачальника стояла коленопреклоненная женщина с пышным бюстом. Она молила его сохранить жизнь ее детям и близким, находящимся па заднем плане. Женщина предлагала воину вино и пищу. В руках она держала блюдо с устрицами, которые символизировали в живописи эротические наслаждения.

Затем Людольф остановил свой выбор на «Обнаженной Афродите». Обнаженная богиня любви выходила из морской пены. В этой картине был также скрытый смысл. Немного подумав, Людольф отложил еще один пейзаж с высокими скалами.

Он сказал, что пейзаж напоминает ему далекую страну, где ему пришлось побывать в юности.

Хендрик в душе торжествовал, ведь Виллем не смог продать эти картины. После заключения сделки Франческа стала обсуждать с Людольфом детали своей будущей работы. Нужно было определить, какую позу займет Людольф. Как правило, заказчики решали это сами. Франческа предложила изобразить на картине макет корабля, который Хендрик тут же достал с полки. Это была точная копия торгового судна с парусами из пергамента. Все снасти были как настоящие, и даже казалось, что маленькие паруса раздувает попутный ветер. Людольфу очень понравилось предложение Франчески. Хендрик взял маленький столик и установил его на нужной высоте на возвышении, где должен был позировать Людольф. Франческа накинула на столик кусок ткани и поставила на него корабль. Потом она сама села в кресло и попросила Людольфа определить, как он хочет позировать для портрета. Девушка положила одну руку на подлокотник, а другой подперла подбородок.

— Я не совсем уверен, стоит ли класть руку на подлокотник, — сказал Людольф, наклонив голову и не сводя глаз с Франчески. — Может быть, лучше взять в руку корабль?

Франческа взяла макет корабля, но Людольф отрицательно покачал головой. Франческа поставила кораблик на стол и сменила позу.

— А так вам нравится?

Людольфу нравилось в ней абсолютно все. Он с жадностью следил за каждым движением девушки, пытаясь различить под одеждой очертания ее тела. Он с восхищением смотрел на белоснежную кожу Франчески, которая казалась еще ослепительнее благодаря ореолу медно-рыжих волос.

— Пожалуй, первый вариант был самым удачным, — нерешительно сказал Людольф.

Франческа раскусила его хитрость и быстро поднялась со стула. Ей совсем не хотелось, чтобы этот человек рассматривал ее, как вещь, выставленную на витрине.

— Полностью с вами согласна. А вы уже выбрали костюм? Мне это необходимо знать заранее и подобрать подходящий фон.

Насчет костюма у Людольфа сомнений не было. Он будет позировать в черном с золотом. Теперь, наконец, Франческа могла оставить гостя с отцом, что она тут же с большой радостью и сделала. Девушку возмущали дерзкие манеры Людольфа и его откровенный взгляд, которым он, казалось, хотел ее раздеть. Она с облегчением подумала, что во время сеанса Людольфу придется смотреть в другую сторону. Сама же она оденет просторный рабочий халат, под которым вряд ли можно что-нибудь рассмотреть даже при самом пылком воображении.

Франческа вошла в зал и к своему удивлению нашла там Питера, стоявшего возле камина. Его руки были сцеплены за спиной, а голова на крепкой мускулистой шее слегка наклонена в сторону. Франческа давно заметила, что так любили стоять у камина все мужчины.

— Мне так хотелось вас увидеть! — воскликнул Питер.

— Питер! — Она легко подбежала к молодому человеку, не скрывая своей радости, — Я и не знала, что вы здесь!

— Я только что пришел по приглашению вашей сестры.

— Вы где-нибудь встретились с Сибиллой?

— Нет, меня пригласила Алетта. Я хочу посмотреть ее картину с гиацинтом.

— У нее получилась прекрасная картина. Она пошла за угощением?

— Я не голоден. Мы зашли с ней в новую кофейню, что рядом с биржей.

Франческу удивили эти слова. Она никак не могла понять, что понадобилось сестре в такой отдаленной части города. Но, подумав, она решила, что Алетта любит изображать сценки из городской жизни. Вероятно, за этим она туда и ходила.

— Я слышала об этой кофейне, но сама там никогда не была.

— Позвольте мне вас пригласить. Мы можем как-нибудь сходить туда вместе и отпраздновать ваш отъезд в Делфт.

— Я и сама еще не знаю, когда это будет. Я получила первый заказ и должна выполнить его до отъезда.

— Алетта мне обо всем рассказала. Но гер ван Девентер не будет приходить сюда каждый день. Почему бы нам… — Питер оборвал свою речь на полуслове, так как в этот момент в комнату вошла Алетта с картиной, которую она несла повернутой к себе. Питер понял, что девушка снова переживает по поводу своей работы. Она боится, что Питер сочтет их сделку невыгодной для себя. Он улыбнулся Алетте, желая ее подбодрить. — Франческа мне уже сказала, что вы написали замечательную картину.

Алетта с благодарностью посмотрела на сестру. Нервным жестом она повернула картину к Питеру, и сразу же гиацинт засиял во всей красе.

На картине с удивительной точностью были выписаны мельчайшие детали. По шелковой ткани, которой был обмотан вазон, полз муравей, которого влек пьянящий аромат цветка. Казалось, он задумал похитить это маленькое чудо. Питер сразу узнал традиционный для живописи прием, символизирующий хрупкость и недолговечность всего живого на земле. Он достаточно хорошо разбирался в искусстве, чтобы оценить яркий талант юной художницы. Даже если бы у Питера и возникли какие-либо сомнения, сейчас можно было их отмести в сторону. Несомненно, Алетта должна учиться, она это заслужила.

— Мне нравится ваша картина. Я увидел то, что и ожидал. Впрочем, никогда и не сомневался в вашем таланте. — Откровенная и даже немного прямолинейная похвала Питера обрадовала девушку. Именно это ей и хотелось услышать.

Франческа заметила взгляд, которым обменялись Питер и Алетта. Похоже, у них была какая-то общая тайна. Но у Франчески не было времени над этим задуматься, так как в этот момент в комнату вошел отец вместе с Людольфом. Хендрик сиял от радости, так как его новый покровитель купил еще одну картину, по поводу которой у него сначала были сомнения. Увидев Питера, Хендрик сердечно его поприветствовал и представил Людольфу.

— Это тот самый садовод, который разводит тюльпаны и выполняет на заказ планировку садов. Я вам о нем рассказывал. Знакомьтесь — Питер ван Дорн.

— Прекрасно помню наш разговор, — сказал Людольф с явным интересом. Он говорил Хендрику, что ему совсем не нравится планировка сада рядом с его домом. Вот тогда художник и рассказал ван Девентеру о талантах Питера. Людольф подумал, что, возможно, такой искусный садовод сможет придумать что-нибудь оригинальное и не похожее на то, что он много раз видел у своих соседей. Указав на картину Алетты, Хендрик пояснил, что его дочери решили увековечить знаменитый гиацинт, который зацвел на Рождество.

— Вам непременно нужно посмотреть и картину Франчески, — обратился Хендрик к Питеру и Людольфу. Он ласково потрепал Франческу по плечу.

— Принеси нам свою работу, дорогая.

— Не сейчас, отец, — твердо возразила Франческа. Она совсем не хотела испортить «звездный час» сестры. После похвалы Питера Алетта выглядела такой счастливой и уверенной в своих силах. Простые и искренние слова Питера значили гораздо больше любых вычурных комплиментов. — Я покажу ее в другой раз.

Однако, если Хендрику что-либо приходило в голову, то остановить его было уже невозможно.

— Сейчас совсем не время для скромности. Алетта! Принеси картину!

Алетта с готовностью побежала в мастерскую, где в шкафу хранились и другие работы Франчески. Отец не хотел отвлекать внимание Людольфа на чьи бы то ни было работы, пока не продаст свои собственные. Хендрик ни разу не поинтересовался, почему Алетта больше не работает в его мастерской. Девушке казалось, что он даже рад этому, так как оставалось больше места для его картин.

Алетта переложила несколько картин сестры, прежде чем нашла «Гиацинт». Она никогда не испытывала чувства зависти по отношению к Франческе, хотя в последнее время в ее работах был заметен поразительный прогресс. «Гиацинт» стал поворотным этапом в творчестве сестры. Возможно, любовь, с которой Питер вырастил хрупкий цветок в столь необычное время, передалась Франческе и она выразила ее на холсте. Безусловно, Питер имеет право видеть творение, на которое он вдохновил Франческу. Алетта не сомневалась, что он сразу же заметит превосходство этой картины над ее собственной.

Воспользовавшись уходом Алетты, Людольф завел с Питером разговор о выращивании гиацинтов.

— Вы меня просто заинтриговали. Как это вам удалось?

— В течение некоторого времени я проводил эксперименты. Сначала мне не везло, но я продолжал идти путем проб и ошибок. Наконец, мне удалось получить хорошие корни, после того как влажные луковицы полежали некоторое время на холоде. Год назад мой гиацинт зацвел через неделю после того, как показался первый росток. Я проводил свои опыты для пополнения знаний совсем в другой области, но сейчас я счастлив, что результат моих трудов вдохновил двух художников на создание таких замечательных картин. — Питер посмотрел на Франческу.

— Ваша радость вполне понятна, — сказал Людольф. — Назовите мне имена нескольких уважаемых в городе людей, по заказу которых вы выполняли планировку сада.

Лицо Питера стало непроницаемым:

— Я не имею обыкновения называть имена своих заказчиков. Если они сами меня порекомендуют, буду очень польщен.

Людольф не мог не оценить такую деликатность. Перед ним был человек, который умел хранить чужие тайны. Нет сомнений, что он никогда не позволит себе распускать какие-либо слухи о своих заказчиках. В доме у ван Девентера слуги были приучены держать язык за зубами, а с теми, кто неосмотрительно нарушал это правило, происходили весьма неприятные вещи. Слуги первым делом предупреждали новичков никогда не болтать лишнего.

— Пойдемте сейчас ко мне, ван Дорн. Я хочу, чтобы взглянули на мой сад и предложили новую планировку.

Питер представлял, чего от него хотят. Симметрично расположенный цветник, несколько скульптур в классическом стиле, пара фонтанов и, если позволит место, аллея из ухоженных деревьев. Сейчас, когда стремительно входило в моду все французское, состоятельные люди хотели, чтобы их сады напоминали парк в Версале. У Питера было золотое правило: сад должен был находиться в полной гармонии с домом и дополнять его. Сейчас он сомневался, стоит ли браться за заказ, свалившийся на него столь неожиданно.

— Сегодня я не смогу поехать с вами, гер ван Девентер, — сказал Питер, — так как я отправляюсь и Харлем, где находится мой дом, оранжереи и поля для выращивания луковиц.

— Тогда давайте назначим другой день. Скажем, через две недели в это же время. — Людольф не мог и представить, что снова получит отказ. Не дожидаясь ответа, он дал Питеру свой адрес в квартале Херенграхт, не преминув подчеркнуть, что у его дома крыльцо с двумя пролетами, а на фронтоне, над лепным изображением корабля, висит табличка с его именем.

Даже если бы Людольф не сказал, что живет в квартале, известном под названием «Золотой пояс», Питер мог легко догадаться об этом сам по описанию дома. В домах всех состоятельных горожан непременно было крыльцо, но крыльцо с двумя пролетами могли себе позволить только очень богатые люди. Питеру не раз приходилось получать заказы от таких богатых людей, как Людольф, и при обычных обстоятельствах он только бы порадовался еще одному выгодному клиенту. Однако у него были определенные сомнения по поводу порядочности Людольфа ван Девентера. Когда Питер только начинал свою карьеру, его обманул заказчик, повадками удивительно напоминавший Людольфа. Это послужило ему полезным уроком. С тех пор Питер стал значительно мудрее. Он уже совсем было собрался сказать, что занят, и любезно отказаться от заказа, но вдруг подумал о Франческе, которая теперь была связана с корабельным маклером. Приняв заказ ван Девентера, он сможет одновременно проследить, чтобы интересам девушки не был нанесен ущерб.

— Я к вам зайду, сударь, — сказал Питер, делая принятый в таких случаях поклон, который, возможно, и был недостаточно низким, но никто не обратил на это внимания, так как в этот момент в комнату вошла Алетта.

Какая прекрасная картина! Для начинающего художника, идущего по пути к совершенствованию своего таланта, лучше и быть не может! Теперь Людольф знал, что в этом доме нельзя отзываться в превосходных степенях ни о чьих картинах, кроме тех, что принадлежат кисти самого хозяина. Особенно болезненно Хендрик воспринимал похвалы в адрес своих дочерей. Людольфу хотелось как можно скорее войти в полное доверие к Хендрику, именно поэтому он накануне проиграл ему в карты довольно крупную сумму денег. Людольф не впервые заманивал в свои сети такого простака, как Хендрик, и чувствовал, что с художником у него не будет никаких хлопот.

— Так много талантов в одной семье! Рядом с могучим дубом выросли два изумительных побега! — Людольф галантно поклонился сначала Хендрику, а затем обеим девушкам. — Если бы мне потребовалось доказательство того, что мой портрет будет хорош, то я вижу его сейчас перед своими глазами в вашем маленьком шедевре, — обратился он к Франческе.

Питер сразу заметил, насколько разными были картины двух сестер. Франческа видела только красоту маленького сияющего цветка. Она не стала изображать муравья или другие символы, напоминающие о том, что в мире нет ничего совершенного, ей совсем не хотелось лишний раз подчеркивать бренность жизни на земле. Ее картина была гимном красоте, которая, несмотря ни на что, не уступала смерти.

— Примите мои поздравления, — сказал Питер, обращаясь к Франческе.

Во время высокопарных излияний Людольфа лицо девушки приняло напряженное выражение, которое сразу же исчезло от простых, но сказанных от чистого сердца слов Питера. Это не ускользнуло от внимания Людольфа, который ругал себя за то, что явно переборщил с лестью. Большинство женщин обожали его медоточивые речи и не чувствовали их лживости. С Франческой все было по-другому. Он попытался исправить свой просчет какими-то обыденными фразами, а затем стал прощаться.

Когда Людольф выходил из дома, появилась Сибилла. Она резво сделала книксен и одарила гостя горящим взглядом, на который тот ответил должным образом. Сибилла не могла скрыть своего ликования. Ей казалось, что с появлением ван Девентера в их дом придет благополучие, а может быть, и процветание. Франческа воспользовалась моментом и обратилась к Питеру.

— Прошу вас, останьтесь и пообедайте вместе с нами. Ведь впереди у вас долгое путешествие в Харлем.

— С радостью приму ваше приглашение.

За столом Питера посадили рядом с Сибиллой.

— Вы видели роскошную карету гера ван Девентера? — спросила Сибилла Питера.

— Видел. Если бы Алетта не сказала мне, кому эта карета принадлежит, я бы подумал, что в гости к вашему отцу прибыл сам принц Оранский.

Сибилле очень понравилась шутка Питера.

— Кто знает! Может быть, в один прекрасный день он сюда и явится собственной персоной, ведь теперь у отца такой богатый покровитель!

Хендрик, пребывавший в исключительно радостном настроении, в знак одобрения стукнул рукой по столу.

— Молодец, Сибилла!

— Кучер позволил мне посидеть в карете, — громко объявила Сибилла.

Мария нахмурилась:

— Ты не должна так развязно себя вести.

Сибилла не обратила ни малейшего внимания на замечание старой няни.

— Карета обита мягким бархатом и украшена золотыми кистями. — Сибилла озорно посмотрела на Питера.

— А когда у вас будет такая карета?

Он ответил полушутя, полусерьезно:

— Когда я выращу тюльпан удивительного цвета, который все захотят купить.

Сидевшая на другом конце стола Франческа посмотрела на Питера.

— Это и есть ваш честолюбивый замысел?

— Думаю, это мечта любого человека, занимающегося разведением тюльпанов.

Хендрик яростно замахал вилкой.

— Не вздумайте снова устроить тюльпаноманию! — весело рассмеялся он, довольный своей шуткой. — Она закончилась до вашего рождения, молодой человек, но вы, должно быть, много о ней слышали.

— Вы правы. Мой отец сделал себе на этом состояние, а многие его друзья потеряли все.

— Мне тоже повезло. Я не разорился. Это была увлекательная игра! — Хендрик предался воспоминаниям и стал рассказывать истории, которые члены его семьи слышали тысячу раз.

Питер внимательно слушал, стараясь не обращать внимания на то, что происходит под столом.

Незаметно для других, Сибилла сняла туфельку и пыталась кончиком большого пальца ноги спустить чулок Питера. Подвязки крепко держали чулки, но вскоре проказнице все же удалось развязать одну из них, и Питеру пришлось наклониться, чтобы ее завязать. Когда он строго посмотрел на Сибиллу, та сделала вид, что поглощена едой и ничего не замечает, но Питер видел веселых чертиков, прыгавших в глазах шаловливой девушки, несмотря на то, что она опустила длинные ресницы. Питер понимал, что в ответ на любой упрек Сибилла сделает невинный вид и разоблачить ее будет невозможно. Он с нетерпением ждал конца застолья.

После обеда Питеру удалось побыть в зале наедине с Франческой.

— Вы слышали, что мы с ван Девентером договорились о встрече через две недели. Значит, в этот день он к вам не придет, и мы сможем встретиться утром. Прошу вас, не отказывайтесь.

Франческа согласилась и назначила место встречи. Если погода будет хорошей, они посидят немного в кофейне, а затем прогуляются по городу.

— Я давно хотела там побывать, — сказала Франческа, с улыбкой глядя на Питера. — Буду ждать с нетерпением дня нашей встречи.

Когда Питер ушел, Франческа задумчиво провела пальцем по щеке. Может, не следовало соглашаться на встречу? Она пыталась успокоить себя тем, что все равно скоро уедет в Делфт и ее дружбе с Питером наступит конец.

Амалия ван Девентер лежала на кушетке, опершись на подушки. Услышав, что вернулся домой муж, она с неприязнью подумала о неизбежной встрече. Теперь, когда у Амалии было много времени поразмыслить о прошлом, она не переставала себе удивляться. Как она могла вообразить, что влюблена в Людольфа? Сейчас муж вернулся от какого-то художника по имени Виссер, у которого он собирался купить картины. Амалия была уверена, что он непременно зайдет к ней в спальню и начнет подробно рассказывать о своем визите. Людольф никогда не нарушал общепринятых устоев и в глазах окружающих был безупречным супругом.

Комнаты Амалии были обставлены роскошной мебелью во французском стиле, которую привезли из Франции десять лет назад, когда они с Людольфом проводили там свой медовый месяц. У Амалии были обширные связи и высокопоставленные знакомые, поэтому их часто приглашали в великолепные фамильные замки. По приезде в Голландию Людольфу не давало покоя увиденное великолепие, и он изо всех сил старался сделать свой дом похожим на французский замок. Он был достаточно богат, но предпочитал обставлять дом на средства жены. Несмотря на протесты Амалии Людольф вынес из дома все старинные вещи, которые были ей так дороги. Часть из них Амалия хранила как полученное от родителей наследство, а некоторые ценила из-за искусной работы старых голландских мастеров. Она рыдала, когда из дома выносили дубовые шкафы, столы и комоды с затейливой резьбой, которые принадлежали еще ее бабушке и достались Амалии в наследство от матери. Первый муж Амалии, который оставил ей после смерти большое состояние, коллекционировал картины старых голландских мастеров. Однако и им не нашлось места в новом доме Людольфа. Торопливо, за бесценок он продал сокровища, которые в глазах Амалии просто не имели цены.

Повешенные вместо них картины французских художников казались ей заурядными и пустыми.

Зная любовь мужа ко всему французскому, Амалия была сильно озадачена, когда Людольф сообщил ей о своем намерении собрать коллекцию голландских художников. Людольф был человеком на редкость неискренним и ничего не делал просто так. За любым его поступком всегда крылись какие-то тайные мотивы. Амалия подозревала, что и сейчас мужу потребовались картины голландских художников для достижения каких-то неведомых ей целей. Она достаточно хорошо изучила его за десять лет супружеской жизни и не сомневалась, что его помыслы не имели ничего общего с добродетелью и порядочностью. Еще недавно он рассказывал ей о своих деловых поездках во Францию, и вдруг эти разговоры прекратились. Возможно, никто кроме нее не замечал подобных мелочей, но ведь теперь время для Амалии тянулось очень медленно, и она научилась понимать самые мельчайшие детали, на которые раньше никогда бы не обратила внимания. Потом Амалия поняла, что служанка, которая появилась в доме сразу после ее замужества, тоже все прекрасно видела, но не говорила об этом ни слова. Нелтье стала прекрасной горничной, никогда не сплетничала и держалась в стороне от остальной прислуги.

Амалия снова подумала, как ей будет приятно видеть у себя в доме произведения голландских мастеров. Незадолго до Рождества Людольф заговорил о какой-то удивительной картине, которую де Хартог никак не решался продать. Амалия уверена, что муж постарается заполучить эту картину, чего бы это ему не стоило, и перебьет всем цену за нее. Это было еще одним странным проявлением внезапно вспыхнувших патриотических чувств Людольфа. О картине говорил весь Амстердам, а теперь, когда ее приобрел Людольф, его имя не сходило у всех с уст.

Когда Амалия впервые увидела «Богиню весны», то нашла картину превосходной и ничуть не удивилась, что Людольф повесил ее в банкетном зале вместо картины какого-то французского художника. Несомненно, Виссер был талантливым художником, и все же Амалии была гораздо ближе картина Питера де Хоха, которая висела у нее в гостиной.

На картине была изображена жилая комната, которая напоминала Амалии о родительском доме. Когда Людольф принес ее, она попросила, чтобы картина осталась у нее, и муж не стал возражать. Правда, он часто приводил в комнаты Амалии гостей, чтобы показать им картину, и это причиняло ей массу неудобств. Приходилось через силу разыгрывать роль гостеприимной хозяйки. Людольф требовал, чтобы она всегда была по моде причесана и одета. Амалия встречала гостей, лежа на кушетке или сидя на стуле. Мучительная болезнь отняла у нее все силы, и она не могла больше ни ходить, ни стоять. Когда не нужно было выполнять обязанности хозяйки, Амалия с радостью оставалась у себя, это вполне устраивало ее супруга, который не испытывал к своей жене ничего, кроме ненависти.

Так и есть! Людольф поднимался к ней! Амалия сразу же узнала его шаги. Сделав над собой усилие, она приподнялась и протянула руку за маленьким зеркальцем, лежавшим на низеньком столике у кушетки. Рядом также лежало несколько книг и стоял кувшин с фруктовым соком и украшенная эмалью шкатулка, в которой хранились лекарства. В другой шкатулке Амалия хранила косметику, именно ею она сейчас и хотела воспользоваться.

Из зеркала на Амалию смотрело лицо, на котором еще остались следы былой красоты. У нее были густые темные брови и ресницы, карие глаза с золотистыми искорками и изящно очерченный подбородок. Страшный недуг оставил под глазами темные круги и придал некогда белоснежной коже желтоватый оттенок. На изможденном лице резко выступали скулы. И все же нужно привести себя в порядок. Амалия делала это вовсе не для того, чтобы порадовать Людольфа, а из уважения к самой себе. Когда у нее не было сил, чтобы наложить косметику, она пользовалась услугами Нелтье, которая была при ней не только горничной, но и сиделкой.

Амалия немного подкрасила губы и припудрила лицо. Теперь она была готова к встрече с мужем. Людольф вошел в комнату жены и, как обычно, поприветствовал ее.

— Как ты себя сегодня чувствуешь, Амалия?

— Гораздо лучше, — солгала Амалия, зная, что муж ждал от нее именно такого ответа.

— Прекрасно. — Он стал энергично потирать большие руки с толстыми пальцами. Его вовсе не обрадовал ответ жены. Сейчас Людольф думал о чем-то своем, и Амалия знала, что он собирается рассказать ей о своем визите к Виссеру.

— Тебе что-нибудь понравилось в мастерской у Виссера? — Ее очень раздражала манера Людольфа все время потирать руки. Амалия ненавидела эти руки и старалась на них не смотреть, потому что на нее сразу же накатывались воспоминания о тех мерзостях, которые Людольф вытворял с ней в постели. По крайней мере, болезнь избавила ее от ненасытного сладострастия мужа.

— Я купил четыре картины. Художник — очень славный малый. Я пригласил его к нам на карточную игру. Хочу устроить банкет. Мой служащий разошлет приглашения. Виссер и его три дочери будут почетными гостями.

Амалия страшилась таких банкетов и званых вечеров. Несмотря на плохое самочувствие, она должна была на них присутствовать, хотя бы совсем недолго. Ее насторожила подозрительная благосклонность Людольфа по отношению к художнику. Он явно преследовал какую-то тайную цель.

— Сколько человек ты собираешься пригласить?

— Человек двадцать пять — тридцать. Ты можешь просмотреть список и пригласить, кого пожелаешь.

Все было, как обычно. Амалия растеряла друзей своего первого мужа, и теперь поддерживала связь только с несколькими друзьями детства. Конечно, они предпочли бы навестить ее одну, но из уважения к ней, конечно, не откажутся прийти на званый вечер Людольфа.

— Тебе нужно новое платье, Амалия. — Людольф широкими шагами расхаживал по комнате. Он явно был в хорошем настроении.

— У меня и так много платьев.

Амалия знала, что окружающие считали Людольфа очень щедрым. Немногие мужья предлагали женам сшить новое платье, когда их шкафы и так ломились от обилия одежды. Никто и не вспоминал, что он истратил ее состояние на покупку дома, драгоценностей, кареты, роскошных саней и конюшни с чистокровными лошадьми.

Людольф не обратил внимания на ее слабый протест.

— Мое положение в обществе не позволяет тебе появляться на банкетах в одном и том же бальном платье, даже если ты его оденешь всего второй раз. Чтобы избавить тебя от хлопот, я сам выберу ткань, а портниха придет завтра.

Спорить было бесполезно.

— Как скажешь.

Отдать должное, Людольф хорошо разбирался в тканях. Наверняка он подберет цвет, который хоть немного скроет ее измученное болезнью лицо и седеющие волосы. Что касается его честолюбивых устремлений, то Амалия всегда считала, что муж должен был родиться французским дворянином. В Голландии не было такого изысканного аристократического общества, как во Франции, здесь не были приняты пышные пиршества, и никто не выставлял напоказ свое богатство. Очень странной казалась скрытность Людольфа, который окутывал пеленой таинственности все свои дела в Париже. В последнее время он ни словом не обмолвился о полученных из Франции приглашениях.

— Когда ты устраиваешь карточную игру?

— На следующей неделе. Мы будем играть только вчетвером. Вчера вечером мы с Виссером уже играли после ужина. Должен заметить, этот человек любит серьезную игру.

Это значило, что ставки будут высокими.

— А ты уверен, что он может себе это позволить? Обычно художники имеют весьма скромные доходы.

— Ну, он-то как раз может. У него хороший дом и прекрасная еда за столом. Хотя я подозреваю, что все самое лучшее подавалось в мою честь. Особенно мне понравилось вино, а уж я знаю в этом толк. Кроме того, Виссер собирается послать старшую дочь на обучение в Делфт, а затем за ней последует и ее сестра. Всеми делами Виссера занимается де Хартог, который как никто другой знает наилучший способ выудить деньги у покупателя.

Людольф был доволен собой. Ему удалось нарисовать убедительную картину благополучия семьи Виссеров. Если бы он не узнал от своих агентов, что Хендрик умудряется легко обрастать долгами и жить на деньги, выигранные в карты, он бы и сам поверил, что финансовое положение художника вполне надежно. Людольф догадывался, что Франческа пытается контролировать своего неугомонного папашу, но ей приходится экономить каждый стивер, чтобы прокормить семью. Однако вскоре все для нее изменится. Поначалу сообщение об ее отъезде в Делфт очель расстроило Людольфа. Прежде всего нужно было еще написать его портрет, а потом он решит, как убрать так некстати подвернувшееся препятствие.

Амалия немного успокоилась, но все же встревожило упоминание о дочерях художника. Очень часто художники-игроки оказывались без средств к существованию и обрекали свои семьи на нищету. Ей совсем не хотелось, чтобы такая же участь постигла и Хендрика, тем более у нее в доме.

Когда Людольф ушел от жены, Нелтье принесла Амалии чай. Служанка знала, что ее госпожа должна прийти в себя после визита супруга. Иногда Амалии казалось, что можно найти забвение в вине, но она его терпеть не могла. Даже когда приходили гости, в ее бокал наливали сок, напоминавший по цвету вино.

— Как ты внимательна, Нелтье, — сказала Амалия, с благодарностью принимая из рук служанки чашку ароматного китайского чая.

— Я всегда стараюсь выполнять свои обязанности, мадам.

Такой обмен любезными фразами стал для них обычным в течение многих лет.

Нелтье было за сорок. Ее простое лицо не отличалось красотой. Служанка всегда носила безупречно чистый накрахмаленный чепец и фартук. Ее большие и сильные руки могли быть очень нежными, когда она ухаживала за своей беспомощной госпожой. Нелтье оказалась прекрасной собеседницей, и Амалия любила говорить с ней о прошедших годах и о своем покойном первом муже Стефанусе, хотя Нелтье его никогда не видела. В разговоре со старыми друзьями она тоже часто упоминала имя мужа. Но ведь прошло столько лет. После смерти Стефануса Амалия пять лет прожила вдовой, а затем вышла замуж за Людольфа, с которым они были женаты вот уже десять лет.

Ее первый брак устроили родители. Стефанус давно овдовел и был в три раза старше своей пятнадцатилетней невесты. Однако он оказался добрым и порядочным человеком, и Амалия его полюбила. Разумеется, ее любовь не была похожа на пылкую юношескую страсть, которая обошла ее стороной. Может быть, именно поэтому она потеряла голову из-за Людольфа и решилась расстаться со своим вдовством. Людольф осыпал Амалию лестью и комплиментами, не отходил от нее ни на шаг и, наконец, уговорил стать его женой. Преданные друзья удерживали ее, говоря, что об этом человеке ничего толком неизвестно. Уже тогда ходили слухи о его темных делах. Амалия старалась оправдать Людольфа перед друзьями, говоря, что он был вынужден вернуться в Амстердам после смерти родителей, а до этого путешествовал по дальним странам. Однако слова Амалии не убедили старых друзей.

Амалия была очень рада, когда Людольф представил ей двух купцов, которые очень высоко отзывались о коммерческих талантах Людольфа. Позже она поняла, что ее будущий муж просто нанял этих людей, так как она больше их нигде не встречала.

— Скоро будет еще один званый вечер, Нелтье, — вздохнув, сказала Амалия.

— Тогда вам следует хорошенько отдохнуть, мадам, — участливо сказала Нелтье.

Амалия грустно усмехнулась. Она только этим и занималась изо дня в день. Страшные приступы повторялись все чаще, но всякий раз ей приходил на помощь врач. Он говорил, что больная держится исключительно за счет силы воли, но никто не подозревал, что ненависть, которую Амалия испытывала к своему мужу, была для нее своего рода эликсиром жизни. Даже Нелтье не подозревала, как это чувство помогает ей бороться с жестоким недугом. Амалия знала, что живет через силу, но ее радовала мысль о мести. Если она переживет Людольфа, то он никогда не получит столь долгожданной свободы!

На следующий день Виллем стоял в гостиной у Хендрика и не мог прийти в себя от гнева и возмущения.

— И у тебя хватило ума это сделать?

Хендрик невозмутимо ответил:

— Единственное, что я мог сделать, — это позволить Франческе взять заказ, иначе мне пришлось бы выполнять его самому. Это для нее возможность заработать немного денег на свои личные расходы, перед тем как она уедет в Делфт. Ведь я отдам ей часть денег, полученных за портрет. Разве это не великодушно с моей стороны?

Виллем гневно потряс у него перед носом договором об обучении.

— Вот подписанные документы с печатью. В них говорится, что Франческа должна начать обучение у Вермера в следующем месяце! Она должна быть в Делфте!

— Это невозможно, — с легкомысленным видом ответил Хендрик.

— Будь проклята твоя глупость! Я потратил столько времени, чтобы все устроить! Неужели ты думаешь, что мне было очень легко договориться с Гильдией Святого Луки и упросить сократить срок обучения с шести лет до трех? Более того, комитет Гильдии согласен даже на два года, если работы Франчески его удовлетворят.

— Но ведь у тебя был договор, заключенный между мной и Франческой.

— Да, из него видно, что она училась у тебя в мастерской с двенадцати лет, но ни одна ее работа не была представлена Гильдии Амстердама к концу ее обучения, то есть, к ее восемнадцатилетию. Кроме того, придрались, что документ написан не на гербовой бумаге. Однако, в конце концов, решили, что он все же действителен. Поэтому комитет и решил вопрос в пользу Франчески. Их убедили талантливые наброски, сделанные Франческой, и ее картина, где изображены Алетта и Сибилла. Как ты объяснишь причину, по которой Франческа пока не может отправиться в Делфт?

— Сложившимися обстоятельствами, чем же еще это можно объяснить!

Виллем устремил на Хендрика испепеляющий взгляд.

Хендрик не стал вдаваться в подробности. Он чувствовал, что Виллем был вне себя от ярости. Пренебрежительное отношение к обучению Франчески стало последней каплей, переполнившей чашу его терпения.

— Что ты несешь? — Виллем был готов взорваться от охватившего его гнева. — Я тебе не говорил раньше, но Вермер вовсе не в восторге от того, что у него будет ученица. Мне пришлось его очень долго уговаривать. И вот теперь, когда он согласился и принял наши весьма скромные условия, ты хочешь лишить свою дочь такой блестящей возможности и сорвать все наши планы! Неужели ты не понимаешь, что Вермер может подать на тебя в суд за то, что Франческа не явилась вовремя, или вообще разорвать договор, что еще хуже! Где Франческа? Я хочу ее видеть!

— Она, наверно, примеряет новое платье.

— Пошли за ней.

Хендрик понимал, что не прав. В таких случаях он становился очень воинственным.

— И не подумаю. Глядя на твое недовольное лицо, она расстроится. Ты не можешь говорить с ней в таком состоянии.

— Тогда я сам ее найду!

Виллем выскочил из комнаты и побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Он не знал расположения комнат наверху и стал громко звать Франческу, а затем увидел еще одну узкую лестницу, ведущую наверх. Справа находился длинный коридор со множеством дверей. Последняя дверь была приоткрыта, и оттуда доносился гул женских голосов.

— Франческа!

На мгновение в комнате наступило молчание, а затем на пороге появилась Франческа, на которой было одето недошитое платье из красно-коричневого бархата. На лице девушки появилось насмешливо-удивленное выражение.

— Вы заблудились, сударь? — весело спросила Франческа.

— Мне надо с тобой поговорить. Это очень важно.

При этих словах улыбка исчезла с лица девушки. Она что-то сказала портнихе и вышла к Виллему.

— Мы можем проговорить у меня в комнате.

Они зашли в спальню Франчески и уселись на мягкой кушетке. Виллем объяснил девушке, что произошло.

— Я не знаю, что предпримет Вермер. Он славный человек и может посмотреть на все сквозь пальцы, но это нельзя сказать наверняка.

Франческа сидела с отсутствующим видом и время от времени поправляла сползающий рукав, пришитый на живую нитку.

— Неважно, предпримет ли он какие-либо шаги или нет. Мы с ним заключили договор, который обязаны выполнить. Но я не могу отказаться от предложения ван Девентера. Ведь ему я тоже дала слово.

— Ты сможешь написать портрет за пять недель?

— Думаю, да, если бы мастерская всегда была в моем распоряжении. Но там работает отец. Он пишет портрет сборщика налогов. Когда у него есть настроение, он непременно должен работать. Это отцу необходимо как воздух. Можно было бы пойти к Алетте. Но мне кажется, что там я буду незваной гостьей. Кроме того, там не хватит места для двоих. — Франческа слегка наклонила голову. — Но в доме есть много других комнат. В любом случае я выполню свои обещания.

— Ты должна учесть, что ван Девентер — человек очень занятой. Он не сможет приходить к тебе каждый день и позировать, когда ты этого захочешь. Но у меня есть предложение. Можно попросить, чтобы он предоставил тебе для работы одну из комнат в его доме. Тогда можно будет работать, как только у него появится свободная минутка.

Лицо девушки прояснилось.

— Это было бы решением всех проблем!

— Я сейчас иду прямо к нему и все объясню. Не сомневаюсь, что он пойдет тебе навстречу.

Франческа благодарно улыбнулась.

— Вы замечательный друг, гер ван Хартог!

Виллем улыбнулся в ответ.

— Слишком давно я знаю твоего отца, чтобы не прийти на помощь в трудную минуту. Я так любил твою покойную мать.

— Не знаю, как вас и благодарить.

Франческа вернулась к портнихе, и пока та подгоняла на ней платье, девушка думала о встрече с Питером. Если придется каждый день ходить к ван Девентеру, возможно, им не удастся встретиться. Но все равно в пятницу утром Питер придет в дом ван Девентера, и Франческа сможет с ним поговорить.

Вечером один из слуг Людольфа принес Хендрику письмо, в котором сообщалось, что для Франчески уже готова комната, в которой она сможет работать. Туда поставили мольберт, принесли холст и кисти. Завтра Франческа могла идти в дом Людольфа и начинать работу.

Людольф также сообщал, что пришлет за Франческой карету. Пожалуй, это было чересчур. Франческа собиралась нанять тележку и перевезти необходимые вещи.

— Гер ван Девентер слишком любезен, — сказала она Хендрику, испытывая чувство неловкости. — Мне всего лишь нужна светлая комната, стул для него самого и маленький столик, чтобы поставить модель корабля.

— Просто это лишний раз доказывает, что он порядочный человек, заботящийся о людях, — ответил Хендрик — Вчера вечером прислал за мной карету. Вполне естественно, что он сделает то же самое и для тебя.

Прошлый вечер был очень радостным для Хендрика. Три его картины были повешены в комнате, предназначенной для игры в карты, а четвертая — в одной из столовых роскошного дома Людольфа. Сначала Хендрику не везло, но затем он обыграл Людольфа и двух его друзей. Никогда в жизни ему не доводилось пробовать такого прекрасного вина и сидеть за одним карточным столом с господами, которые умели так элегантно проигрывать. Прежде чем разойтись, все поздравили Хендрика с крупным выигрышем и очень обрадовались, когда он пригласил их к себе, чтобы дать возможность отыграться. Хендрик хитро посмеивался про себя. Он-то знал, что уж если Фортуна ему улыбнулась, то можно вполне положиться на ее милость и выиграть еще несколько раз подряд. Если и дальше так повезет, то можно будет послать в Делфт и Алетту.

Когда Сибилла услышала, что Франческу повезут в карете ван Девентера, она стала упрашивать сестру взять ее с собой.

— Ну пожалуйста! Я буду сидеть тихо, как мышка, и не помешаю твоей работе.

— Когда это ты сидела тихо? — поддразнивала Сибиллу сестра.

Девушка воскликнула в отчаянии:

— Не лишай меня возможности посмотреть дом ван Девентера!

В конце концов Франческа уступила просьбам сестры.

— Ладно, можешь ехать со мной. Но имей в виду, что при первой же глупой выходке тебе придется уйти. — Франческа строго погрозила сестре пальцем.

— Я буду паинькой! Обещаю!

На следующее утро карета прибыла ровно в восемь. Франческа взяла рабочий халат и куски ткани, чтобы создать фон для портрета, а Сибилла держала в руках модель корабля. Во время путешествия Сибилла выглядывала из окна и делала все, чтобы ее заметили знакомые. Она махала им рукой и грациозно наклоняла головку. Сибилла в этот момент чувствовала себя такой же важной персоной, как сам принц Оранский, выезжающий из дворца в Гааге. Особую радость Сибиллы вызвал ошарашенный взгляд одной из знакомых девушек, которую она почему-то невзлюбила. Бедняжка оцепенела от изумления, увидев сестер в роскошной карете.

Наконец они подъехали к дому Людольфа, который рассказывал, что выстроил его на месте разрушенного старинного особняка. Фасад дома был несколько шире, чем принято, между ним и соседними зданиями было совсем крошечное расстояние всего в несколько дюймов. Фасад был украшен лепными фигурами, подоконники и створки окон — резьбой в виде листьев. Фронтон украшало лепное изображение корабля, о котором ван Девентер рассказывал Питеру.

Сибилла не упустила возможности пройтись по двойному крыльцу, чтобы подойти к двери вместе с Франческой. Людольф встретил их в зале. На нем уже был одет черный бархатный костюм с позолотой. Длинный напудренный парик был завит тщательнее, чем всегда. Про себя Франческа решила, что Людольф приобрел его специально, чтобы позировать для портрета. Если хозяин дома и удивился при виде Сибиллы, то вида не подал.

— Приветствую вас обеих. Добро пожаловать! Как замечательно, что ваша мастерская, Франческа, будет пока здесь. Гер де Хартог сказал мне, что у нас в запасе всего лишь пять недель. Можете полностью рассчитывать на мою помощь и поддержку.

— Вы и так очень добры. — Франческа вынуждена была отдать должное любезности Людольфа.

Сибилла удивленно рассматривала великолепный зал для приемов. Тут вполне могла танцевать целая сотня гостей. Девушка любовалась позолотой и обитыми шелком стенами, хрустальными канделябрами, свисавшими с потолка, на котором были лепные фигуры китов, кораблей и огромных волн.

Сибиллу привели в полный восторг два лакея в ливреях, которые взяли у девушек плащи. Она думала, что обязанности лакея будет выполнять кучер, так как за каждого лишнего слугу хозяину приходилось платить высокий налог. Но Людольфа это не могло остановить. Черт возьми, корабельный маклер швырял деньги направо и налево. Сибилла, как завороженная, смотрела на Людольфа. Она решила внести свою лепту, чтобы и в дальнейшем заручиться благосклонностью этого «денежного мешка».

— Вам не о чем беспокоиться. Франческа быстро напишет ваш портрет, так как в конце апреля она уезжает в Делфт, — заявила Сибилла, хотя никто ее об этом не спрашивал.

— Неужели? Мне это и в голову не приходило! — благодушно ответил Людольф. — Прежде чем вы подниметесь в мастерскую, мне хотелось бы представить вас моей супруге.

— Будем очень рады с ней познакомиться, — ответила Франческа.

Она знала, что Амалия ван Девентер была тяжело больна, и захватила с собой коробку с засахаренными фруктами собственного приготовления.

Девушки свернули в украшенный гобеленами коридор. Людольф объяснил, что комнаты жены находятся внизу, чтобы она могла походить по дому, не пользуясь лестницами. Когда они вошли в комнату Амалии, Франческа про себя отметила, что вряд ли изможденная женщина, опиравшаяся на подушки, была в состоянии встать с кушетки. Она так была истощена недугом, что казалось, даже стеганное шелковое одеяло давит на нее неимоверным грузом. Несмотря на ранний час, больная была красиво причесана, подкрашена и полностью одета. Она протянула девушкам худенькую руку, похожую на птичью лапку.

— Как мило, что вы пришли меня навестить. Вас, Франческа, я знаю и всегда с радостью смотрю на «Флору». А это, должно быть, Сибилла. О, вы принесли мне угощение! Как замечательно украшена коробочка! Пожалуй, я загляну внутрь. Это выглядит очень аппетитно!

Франческа видела, что эта женщина, которая по первому слову могла получить все, чего пожелает, была искренне тронута и обрадована неожиданным подарком. Людольф дождался, пока произойдет обмен обычными в таких случаях любезностями, а затем увел сестер, которые пообещали навестить Амалию перед отъездом домой.

Франческа поразилась размеру комнаты, отведенной ей под мастерскую. Широкая кровать была задвинута в угол и занавешена вышитыми шторами. В комнате было четыре больших окна, за которыми виднелся сад. Резной стул и столик стояли именно так, как поставила бы их сама Франческа. Для нее был приготовлен большой мольберт и табуретка. Девушка сразу же подошла к столу, на котором было разложено все, о чем только мог мечтать самый взыскательный художник.

— А кто смешивал краски? — спросила она Людольфа.

— Мой поставщик. Он все сделал правильно?

— Да, лучше и быть не может.

Рядом с Франческой стоял слуга, готовый тут же исполнить любое ее желание. Девушка попросила принести еще одну ширму и поставить ее позади стула, чтобы создать с ее помощью необходимый фон. Когда ее просьба была выполнена, Франческа повернулась к Людольфу и сказала:

— Ну что ж, давайте начнем!..

Людольф помог Франческе надеть рабочий халат, а Сибилла установила на столике макет корабля. Затем Людольф взял со стула шляпу и надел ее. Шляпа была сделана по последнему слову французской моды, с узкими жесткими полями, высокой тульей и украшениями в виде страусиных перьев. Людольф уселся на стул, а Сибилла заняла место сбоку, чтобы наблюдать за работой сестры. Она была так взволнована, что никак не могла сосредоточиться, и думала только об окружающей ее роскоши.

Франческа обычно не отвлекалась от работы и когда брала в руки кисть, то забывала обо всех заботах и неприятностях. Правда, в последнее время она часто думала о Питере, а это мешало работе. Однако сейчас девушка была сосредоточена и думала только о человеке, которого ей предстояло изобразить на портрете. Франческа внимательно изучала лицо Людольфа, она рассматривала его высоко вырезанные ноздри, густые брови и толстую нижнюю губу со шрамом. Под левым глазом тоже был шрам. Изобразить пышный парик будет очень непросто.

Людольф все время разговаривал, и в этом не было ничего удивительного, так как молчат во время сеанса только профессиональные натурщики. Он обращался к Сибилле, которая была так же словоохотлива, как и Хендрик. Франческа иногда тоже вставляла слово. Через двадцать минут она объявила перерыв, так как дольше мог высидеть только профессионал. Франческа продолжала работать, а Людольф подошел к окну и стал обсуждать с Сибиллой новую планировку сада.

Вскоре Людольф снова уселся на стул. В этот раз Сибилла смогла высидеть только пять минут, она не в силах была сдерживать переполнявшее ее чувство.

— Как здесь замечательно! — девушка вскочила со стула и танцующей походкой прошлась по комнате, разглядывая картины и безделушки, стоявшие на изящиом французском туалетном столике. Она нисколько не смутилась, когда, открыв шкаф, обнаружила там серебряный ночной горшок.

Видя детский восторг Сибиллы, Людольф предложил:

— Почему бы вам не осмотреть весь дом?

— А можно? — Сибилла от радости захлопала в ладоши.

— Если вы заблудитесь, то в каждой комнате есть шнур от звонка. Дернете за него, и кто-нибудь из слуг явится к вам на выручку.

Когда дверь за Сибиллой закрылась, Людольф тут же поднялся со стула.

— Пожалуй, я немного передохну. — В следующее мгновение он уже стоял за спиной Франчески и смотрел на набросок, на котором ясно вырисовывались черты Людольфа. — Даже если бы оставить мой портрет в таком виде, то и тогда бы все поняли, что это — я.

Франческа отложила в сторону кисти и палитру и встала с табурета.

— Отец никому не позволяет смотреть на свои картины, пока они не закончены. Я не так строга, но все же прошу не подходить к холсту, пока сама не приглашу. — Франческе совсем не хотелось, чтобы Людольф под каким-либо предлогом стоял у нее за спиной. И перерыв он устроил уж очень быстро.

— Все будет так, как вы скажете.

— Благодарю.

— Я хочу только доставлять вам удовольствие, — многозначительно сказал Людольф и пододвинулся ближе. — Вы меня понимаете, Франческа?

В душе у девушки поднялась волна раздражения. Как этот уже немолодой человек смел подумать, что она клюнет на его сомнительные льстивые предложения только потому, что он богат? Франческа умышленно сделала вид, что не поняла намека.

— Если вы действительно хотите доставить мне удовольствие, то, когда вернетесь на свое место, постарайтесь смотреть туда, куда я вас просила. Мне очень важно, чтобы вы во время первого сеанса не поворачивали голову.

Людольф махнул рукой, едва не коснувшись Франчески, и с улыбкой сказал:

— Тогда не притягивайте меня подобно магниту.

Франческа нетерпеливо ответила.

— Пожалуйста, поймите, что здесь, в мастерской, я — всего лишь художник, который должен написать портрет богатого человека, занимающего высокой положение. Не открывайте мне того, чего вы не хотите показывать другим, потому что независимо от моего желания все ваши тайные чувства будут отображаться на портрете, когда он будет готов.

Слова девушки застали Людольфа врасплох.

— Вы так уверены в своем таланте?

— Дело вовсе не в таланте. По-моему, это даже плохо. Когда я пишу чей-нибудь портрет, то вижу душу человека ничуть не хуже, чем черты его лица. Мне было бы гораздо легче не открывать чьи бы то ни было тайные чувства. Пусть люди, смотрящие на портрет, сами догадываются, что скрывается за изображенным на нем лицом. Живопись может показать многое, но кое о чем приходится лишь догадываться. Именно так люди и ведут себя в жизни. Чужая душа — потемки.

— Да вы, оказывается, философ.

— Я не так уж наивна и хорошо разбираюсь в людях.

Людольф подумал, что никогда в жизни не получал более достойного и деликатного отказа. Дважды его умело поставили на место, отвергнув его притязания и намекнув, что ему не удастся вскружить голову предмету этих притязаний.

— Вы хотите сказать, что если человек тайно влюблен, то вы изобразите на портрете его чувства?

Франческа сразу почувствовала, куда он клонит.

— Возможно, любовь нельзя скрыть, так же как ненависть или жадность. Художник их обязательно увидит, когда станет изучать лицо позирующего ему человека. Из всего, чему научил меня отец, я больше всего ценю способность видеть внутренний мир человека, хотя мне еще предстоит ее развивать и совершенствовать.

— Этим вы и собираетесь заняться в мастерской Вермера?

Лицо Франчески посветлело, а взгляд стал одновременно задумчивым и радостным.

— На Делфт я возлагаю все свои надежды!

Для Людольфа это был еще один удар, хотя девушка и не заметила, как его нанесла. Он знал, что завоевать Франческу будет нелегко, но это только усилило его решимость. Людольф обронил какое-то любезное замечание и, стараясь вести себя непринужденно, вернулся на место. Никто не должен был знать, что он чувствует на самом деле.

Глава 9

Сцена, происшедшая между Людольфом и Франческой в первый день ее появления в доме ван Девентера, больше не повторилась. Оба сделали вид, что ничего не случилось. Хозяин дома разговаривал с девушкой по-дружески непринужденно и не делал никаких намеков, когда позировал для портрета. Франческа решила, что Людольф относится к типу мужчин, которым непременно надо кого-нибудь соблазнять. Он был не лучше остальных, но и не хуже. То, что ван Девентер понял ее ясный намек, делало ему честь.

Шли дни, и в доме ван Девентера все делалось по установленному распорядку. Сибилла постоянно сопровождала сестру, и Франческа решила поговорить об этом с Людольфом.

— Надеюсь, вы не возражаете, что Сибилла бывает здесь так часто?

— Вовсе нет, — с готовностью ответил Людольф. — Я ей очень рад, и даже моя супруга буквально оживает в ее обществе. Разве можно грустить, когда рядом Сибилла?

Франческа тоже была рада дружбе, завязавшейся между Сибиллой и фрау ван Девентер. Разница в возрасте не была помехой. Как и Сибилла, Амалия любила красивую модную одежду, и подруги часто беседовали о новинках моды и о многом другом. Сибилла часто рассказывала о своей семье.

— Просто замечательно, что Франческа поедет учиться в Делфт, — сказала как-то Амалия. — Должно быть, она очень талантливый художник.

— Так оно и есть, — заверила ее Сибилла. — Жаль, что вы не видели картину, где Франческа изобразила меня и Алетту. Алетта играет на верджинале, а я — на виоле.

Амалия просияла.

— На виоле. Так вы играете на виоле? Это был любимый инструмент моей матери. В детстве я провела много счастливых часов, слушая ее игру. — Амалия мгновение поколебалась. — А не могли бы вы хоть изредка играть для меня?

— Ну конечно! — с энтузиазмом воскликнула Сибилла. — Я очень люблю играть на виоле. Завтра я привезу ее сюда.

— Ваша сестра замечательная собеседница, — сказала Амалия Франческе несколько дней спустя. — Ее компания приносит мне больше пользы, чем все лекарства вместе взятые. Когда она у меня появляется, мне кажется, что пришел в гости веселый солнечный лучик. Мы обе любим музыку. Если б вы знали, какую радость доставляет мне ее игра на виоле!

Когда Амалия нуждалась в отдыхе, Сибилла шла в библиотеку Людольфа или бродила по дому и гуляла в саду. Ей был закрыт доступ только в кабинет и спальню Людольфа. Однажды Сибилла увидела, как из кабинета вышла Нелтье и заперла за собой дверь. В это время девушка сидела у окна, уютно свернувшись калачиком на кушетке. Она бы ничего не заподозрила, если бы Нелтье не оглянулась украдкой, прежде чем уйти. Она не заметила Сибиллу, которая после ее ухода стала размышлять, стоит ли говорить об этом Амалии. Ясно, что Нелтье было нечего делать в кабинете Людольфа. Однако хорошенько подумав, Сибилла решила благоразумно промолчать. Она догадалась, что Нелтье пришла в кабинет по распоряжению своей госпожи, которая хотела выяснить что-то, о чем Людольф предпочитал умалчивать. Возможно, Амалия подозревала, что у мужа есть любовница. Это было очень на него похоже. Сибилла давно заметила, каким плотоядным взглядом он пожирал Франческу. Заигрывал Людольф и с Сибиллой, не упуская возможности обнять ее при случае за талию. А когда он смотрел на ее грудь, девушке казалось, что она стоит совершенно голая. Сибилла видела, как глазел на нее хозяин дома, когда она, нарочно покачивая бедрами, выходила из комнаты.

Кроме общества Амалии, больше всего в доме ван Девентера Сибилле нравились обеды. На серебряных блюдах подавались удивительно вкусные вещи. Чаще всего они обедали с Франческой вдвоем, так как Амалии еду подавали в комнату, а Людольфа в это время часто не было дома. Радость Сибиллы усиливалась и оттого, что в роскошном доме Людольфа она была избавлена от ворчливых наставлений Марии, которая все время приставала с какой-нибудь домашней работой.

Работа Франчески продвигалась успешно до того дня, когда они должны были встретиться с Питером. Девушка непрестанно смотрела на часы. Она была в мастерской одна, так как Людольф уехал куда-то по делам, а Сибилла была в комнате у Амалии. Ничто не отвлекало Франческу от ее мыслей о Питере. Незадолго до назначенного часа она сняла рабочий халат и посмотрела на себя в зеркало, а затем быстро спустилась в приемный зал, куда должен был прийти Питер. Франческа услышала стук и увидела, что слуга пошел открывать дверь.

На пороге стоял Питер, он еще не видел Франчески и разговаривал со слугой.

— Гер ван Девентер ждет меня. — Тут он заметил Франческу, и на его лице появилось удивление, сменившееся радостью.

Франческа с сожалением подумала, что если бы она захотела, то между ними могли бы возникнуть серьезные отношения. Когда слуга ушел, чтобы доложить о приходе Питера, девушка стала объяснять причину своего присутствия в доме ван Девентера.

— Мне очень жаль, Питер, но я не могу прервать работу и встретиться с тобой сегодня. Я здесь, чтобы успеть закончить портрет за пять недель, поэтому нельзя терять ни минуты.

Прежде чем Питер успел ответить, из другого конца зала раздался голос Людольфа:

— Я совсем не хочу стать причиной вашего разочарования, Франческа. Гер ван Дорн — желанный гость в моем доме. Я приглашаю его пообедать вместе с нами. Таким образом, вам все же удастся встретиться.

Питер и Франческа ждали совсем другого, но молодой человек принял любезное приглашение Людольфа. Затем Франческа ушла в мастерскую, а Питер отправился с Людольфом в сад. В мастерской девушка одела рабочий халат и подошла к окну. Мужчины о чем-то оживленно спорили, стоя на лестнице, ведущей на выложенную камнем террасу. По жестикуляции Людольфа было понятно, что ему не нравится расположение клумб и лужаек. Питер согласно кивал головой, делая какие-то пометки у себя в книжечке, которую он перед тем достал из кармана. Иногда он сам показывал в том или ином направлении. Когда к ним подошел главный садовник, Людольф ушел в дом. После короткого разговора садовник тоже ушел, и Питер остался один.

До сих пор широкополая шляпа скрывала его лицо, но теперь Питер поднял голову и посмотрел прямо на ее окно. Как будто кто-то невидимый подсказал ему, что Франческа стоит у окна и наблюдает за ним. Ведь Питер не знал, где расположена мастерская, и не видел, как девушка поднялась наверх. Он помахал Франческе рукой, и она ответила на приветствие, а затем вернулась к мольберту. Питер должен был заниматься своей работой, а она — своей.

Через некоторое время девушка улучила момент и снова подошла к окну. Питер опустился на колено возле клумбы с розами и изучал почву на ней. В этот момент в мастерскую зашел Людольф. Он ничего не сказал и не спросил, почему Франческа прервала работу, а просто сел на свое место. Они договорились, что Людольф будет позировать, как только у него появится свободная минута.

— До обеда осталось полчаса, — сказал Людольф, устраиваясь поудобнее на своем стуле. — Я подумал, что вас устроит, если я приду и посижу здесь.

— Для меня даже несколько минут очень важны, — ответила Франческа, беря в руки другую кисть.

Перед приходом Людольфа она дорабатывала мелкие детали на заднем плане. Людольф одевал черный с золотом костюм только тогда, когда мог позировать достаточно долго, но его шляпа постоянно находилась в мастерской. Он надел ее и принял нужную позу.

Когда подали сигнал к обеду, они вместе спустились в столовую. Сибилла оставила Амалию и тоже пришла вниз, где первая увидела Питера, который рассматривал роспись на обитых шелком зеленых стенах.

— Добрый день, Питер. И вы здесь!

— Меня пригласили к обеду.

— Забавно, — озорно хихикнула Сибилла. — Мы снова будем сидеть рядом?

Но на сей раз затея Сибиллы не удалась. Людольф сел во главе стола, Франческа заняла место по его правую руку, а Питер — рядом, с ней. Сибилла уселась напротив Питера, который подмигнул ей с довольным видом. Стол был слишком широк, и проказница никак не могла дотянуться под ним до Питера. Сибилла не могла этого пережить, пока не глотнула немного вина. Она всегда отличалась болтливостью, а сегодня ей просто не было удержа. В присутствии Питера она чувствовала себя гораздо свободнее, чем с Людольфом и сестрой.

Франческа заметила, что Людольф никогда не возражал против болтовни Сибиллы. Он всегда смеялся ее шуткам и даже спорил с ней по каким-то пустякам. Сибилла вела себя очень игриво, когда чувствовала внимание со стороны мужчины.

У Питера не было возможности поговорить с Франческой наедине. Когда они встали из-за стола, Сибилла повела его к Амалии, которая хотела обсудить с ним план сада.

— Мне бы хотелось, чтобы вы сделали для меня укромный уголок, — обратилась Амалия к Питеру.

Сегодня ей было лучше, и она сидела в кресле у окна, что бывало очень редко. — Я не выходила на улицу с прошлого лета, потому что мне негде укрыться в саду от ветра.

— Я уже об этом подумал, мадам. — Питер стал показывать Амалии, где он собирался сделать небольшую беседку. Она заметно оживилась, когда молодой человек заговорил о чуть покатой террасе без ступенек, о стенах и кустах, которые будут защищать от ветра, и о тенистых деревьях. Сибилла с удивлением слушала, как хорошо Питер продумал все нужды больной и беспомощной женщины. По его замыслу беседка должна была находиться рядом с домом, но, несмотря на это, Амалия могла найти там уединение. Больная женщина слушала Питера с большим удовольствием.

— План замечательный, — сказала она, сжав худенькие руки. — И когда это все будет готово?

Питер слегка наклонил голову.

— Это зависит от того, одобрит ли мой план ваш супруг. Если он со мной согласится, то беседка для вас будет сделана в первую очередь.

При упоминании имени Людольфа лицо Амалии помрачнело, и она с достоинством ответила:

— Я очень ценю ваше внимание, — затем она сменила тему и заговорила с Питером о его доме в Амстердаме.

Когда Питер вышел из комнаты Амалии, Сибилла отправилась вместе с ним, чтобы провести его по запутанным коридорам. Прервав на полуслове болтовню девушки, Питер спросил, где находится мастерская Франчески.

— Наверху, — ответила Сибилла, но сейчас туда нельзя. Гер ван Девентер снова ей позирует, и он не захочет, чтобы вы отнимали у Франчески драгоценное время. Он очень деловой человек.

Питер нахмурился.

— Неужели ваш отец не возражает, чтобы сестра проводила столько времени наедине с ван Девентером?

Сибилла рассмеялась.

— А почему он должен возражать? Фрау ван Девентер всегда дома. Я тоже все время здесь. В мастерскую постоянно заходят слуги, они приносят кофе и закуски. В любом случае, когда Франческа уедет в Делфт, ей придется вести самостоятельную жизнь и подчиняться только правилам, указанным в договоре с Вермером. Отец знает, что она очень разумная девушка и всегда сможет о себе позаботиться, иначе он ее не выпустил бы из дома.

— И когда же она уезжает?

Сибилла задумалась.

— Через десять дней. Перед ее отъездом Людольф устроит банкет. Он пригласил отца и меня с сестрами. А вы не хотели бы туда прийти? — сказала она, поддразнивая Питера.

— Только в том случае, если справа от меня сядет Франческа, а слева — Алетта, — в тон Сибилле ответил Питер.

Девушка откинула назад головку и весело рассмеялась.

— Вы все не можете забыть обед у нас дома? Вас так приятно дразнить, Питер! Вам просто повезло, что я не хочу выходить за вас замуж!

Они продолжали обмениваться шутливыми замечаниями, пока не подошли к выходу. Попрощавшись с Сибиллой, Питер пошел по улице, ведущей к дому Виссеров. Сибилла была слишком болтлива, и он не стал ей рассказывать, зачем идет к ее отцу. У Питера было дело, которое он хотел решить с Хендриком с глазу на глаз.

Увидев гостя, Грета широко улыбнулась. Когда Питер сказал, что хочет поговорить с Хендриком, она покачала головой:

— Гер Виссер сейчас занят. У него в мастерской натурщик, и господин никого не станет принимать. Я говорю правду, — виновато сказала Грета, как будто бы Питер помнил их первую встречу. — Может быть, вы можете подождать? Барышень нет дома, но я приготовлю чай. — Грета выжидательно смотрела на гостя, надеясь, что он примет ее приглашение.

— Спасибо, Грета. Я зайду в другой раз. Завтра к геру Виссеру придет натурщик?

Грета задумалась, подсчитывая, сколько дней хозяин работал над портретом сборщика налогов.

— Трудно сказать. Несколько дней натурщика не было. Возможно, сегодня у мастера Виссера последний сеанс.

— Попробую зайти к нему завтра.

Если бы Питер не назначил на сегодня еще одну встречу, он бы непременно остался пить чай с Гретой и дождался бы Виссера. Его дело не терпело отлагательства. Нужно было поговорить с отцом Франчески как можно скорее. Времени до ее отъезда оставалось совсем немного. Несмотря ни на что, Питер хотел иметь возможность навещать девушку в Делфте.

Людольф особенно остро чувствовал, как стремительно летят дни. Он поздравил себя с тем, что, несмотря на неудачный первый день, ему все же удалось завоевать доверие Франчески. Она вела себя непринужденно и дружелюбно. Людольф видел, что девушка признательна ему за снисходительное отношение к ее вертлявой сестрице и благодарна за серьезную оценку ее работы. Людольф использовал каждую свободную минуту, чтобы позировать для портрета. Чтобы полностью усыпить подозрительность Франчески, Людольф часто разглагольствовал о том, какая интересная жизнь ждет ее в Делфте. Он видел при этом, каким счастливым и вдохновенным становилось лицо девушки, как радостно блестели ее глаза. Что ж, тем больнее будет разочарование, когда она узнает, что поездка в Делфт и обучение в мастерской у Вермера никогда не состоятся. Людольф продумал свой коварный план до мельчайших подробностей. Осуществить его не составит большого труда. Питера ван Дорна Людольф в расчет не брал. Наверняка за Франческой увивается много поклонников. Хендрик рассказывал, как отказал нескольким из них по просьбе дочери. Сибилла также не раз говорила, что Франческу интересует только живопись. Все это вселило в Людольфа уверенность в успехе задуманного плана.

Чтобы убедиться в этом лишний раз, Людольф решил оказать радушный прием Питеру. Ему хотелось познакомиться с молодым человеком поближе и выяснить, что его связывало с Франческой. На первый взгляд Людольф не заметил ничего серьезного, если не считать эпизода в мастерской, когда Франческа рассматривала Питера из окна. Однако это можно было объяснить обычным женским любопытством.

Во всяком случае, ловушка для Хендрика уже была готова, и когда она захлопнется, туда попадет и Франческа. Зная о страсти Хендрика к карточной игре, Людольф нарочно позволил себя обыграть, когда был у него в гостях, а затем и у себя дома. Людольф пригласил двух своих приятелей-шулеров, которые разыгрывали перед Хендриком благородных господ. Художник остался очень доволен крупным выигрышем. Однако сегодня должна наступить развязка, и Людольф возьмет реванш.

На следующее утро Хендрик с пепельным лицом сидел у камина в гостиной. Сгорбившись, он оперся локтями о колени, а его руки повисли как плети. В доме все еще спали, и художник был наедине со своими мрачными мыслями. Сейчас он испытывал такое же отчаяние, как много лет назад, когда сообщал Анне об очередном проигрыше. Жена не устраивала шумных сцен, а начинала тихо подсчитывать, что еще можно продать. Она брала из шкатулки очередное украшение, и так продолжалось до тех пор, пока шкатулка не опустела. Они ссорились по многим поводам: из-за пристрастия Хендрика к карточной игре, его легкомыслия и чрезмерной любви к женскому полу. Однако в критические моменты Анна думала лишь о том, как спасти мужа от грозящей катастрофы. Благодаря дальновидности ее отца перед ними не стояла угроза лишиться крыши над головой. К сожалению, из-за несоблюдения какой-то юридической тонкости эта льгота не распространялась на детей Анны. Именно поэтому после потери жены Хендрик старался побороть свою пагубную страсть к картам и не делать крупных ставок, как это часто бывало раньше. С мелкими долгами разобраться было гораздо проще.

Все было хорошо до вчерашнего вечера. Хендрик глухо застонал. Начало вечера было замечательным. Людольф приехал с двумя приятелями, Клаудиусом и Отто, которых Хендрик так удачно обыграл. Они были в приподнятом настроении и с нетерпением ждали начала игры. Мужчины пришли в восхищение от портрета Анны, который висел в приемной. Художника это не удивило, так как эта работа привлекала внимание всех, кто хоть немного разбирался в живописи. Они уже видели картины Хендрика в доме у Людольфа, и теперь не было сомнений, что они тоже захотят купить у него что-нибудь. Франческа поставила на боковом столике угощение и несколько графинов с вином. Затем она удалилась, а мужчины приступили к игре.

Когда Хендрик услышал, какой была первая ставка, от удивления у него глаза вылезли на лоб. Однако ему сразу же улыбнулась удача, и он поверил, что сегодня проигрышей не будет. Он почувствовал необычную уверенность в своих силах.

— Почему бы нам еще не поднять ставки, господа? — предложил Хендрик. Он заметил, что его слова не застигли врасплох только Людольфа, который одобрительно кивнул головой. Отто и Клаудиус через мгновение тоже пришли в себя и согласились повысить ставки.

Как великолепно шла игра! Карты ласкали Хендрику руки, когда он раскладывал их веером. Ему поразительно везло, и выигрыш следовал за выигрышем. Во время игры гости время от времени наполняли свои бокалы. Когда они, наконец, решили сделать перерыв и перекусить, Хендрик с радостью посмотрел на две горки сияющих флоринов, которые лежали рядом с ним. Он был уверен, что эти горки станут еще больше к концу вечера.

Но после ужина все пошло из рук вон плохо. Хендрик проигрывал, а затем выигрывал снова, но проклятые карты все время его обманывали и рушили все надежды. Горки выигранных флоринов стали уменьшаться, но Хендрик не мог прекратить игру. Он стал жертвой собственного гостеприимства. Будучи хозяином дома, он не мог уйти, сославшись на какой-нибудь предлог, но чувствовал, что удача покинула его. Хендрик не замечал никакого мошенничества в действиях своих партнеров, потому что даже при хорошем раскладе все равно проигрывал.

Все деньги были уже поставлены, но он продолжал игру, все глубже увязая в страшной трясине. Людольф тоже проигрывал, но с самого начала у него карты были гораздо хуже, чем у Хендрика. По лбу художника градом катился пот, а рубашка прилипла к спине. Непроходящая боль в суставах рук отозвалась эхом в груди. Такого с ним еще не бывало. Испугавшись, Хендрик развязал завязки на воротнике. Затем, когда наконец ему повезло, он стал выигрывать и уже почти рыдал от радости, что удача снова повернулась к нему лицом, карты выпали из его непослушных пальцев, а острая боль пронзила грудь. Хендрик, задыхаясь, стал судорожно ловить ртом воздух.

Испуганные гости вскочили со своих мест и подбежали к нему. Людольф расстегнул на нем рубашку, а Клаудиус бросился открывать окно. Боль отступила так же внезапно, как и пришла. Гости с облегчением вздохнули, видя, что хозяин потихоньку приходит в себя.

— Вы слишком много выпили, — добродушно сказал Людольф. — Кроме того, в комнате очень жарко.

Хендрик был не в состоянии что-либо ответить. К своему ужасу он увидел, что его столь счастливые карты лежали на полу, перемешавшись с картами его партнеров. Прекрасный шанс был упущен, и уже ничего нельзя было исправить.

— Думаю, что на сегодня хватит, — сказал Людольф и посмотрел па своих приятелей, которые кивнули в знак согласия. — Мы при первой же возможности вновь встретимся за карточным столом. А теперь давайте сделаем подсчеты, и мы с Хендриком напишем долговые расписки.

Отто и Клаудиус подсчитали выигрыши и предъявили их Людольфу, который уселся за стол и стал писать долговую расписку. Когда Хендрик увидел, какую сумму он задолжал, то снова чуть не лишился чувств. Людольф вручил расписку своим удачливым приятелям. Трясущейся рукой Хендрик тоже нацарапал долговую расписку и подписал ее с таким чувством, как будто это был его смертный приговор.

Он не помнил, как простился с гостями и вернулся в гостиную. Хендрик не знал, сколько часов он просидел на стуле у камина. Время для него остановилось. Деньги, предназначенные на обучение Франчески, были проиграны, но это лишь незначительная часть того, что он потерял. Хендрик понимал, что ни один банк или частное лицо не дадут ему взаймы той огромной суммы, которую, он умудрился спустить всего за несколько часов. Расплатиться с долгами можно было, только продав дом. Дом его Анны! Хендрику казалось, что сквозь розовые стекла окон он все еще видит волшебный блеск ее золотых волос. Лежа в холодной постели, он страстно мечтал о ней бессонными ночами. Каждая безделушка в доме напоминала ему о любимой жене. Ее присутствие чувствовалось в каждом уголке. Потеряв дом, он навсегда потеряет память об Анне.

Грудь Хендрика разрывалась от боли и отчаяния. Его лицо исказила страшная гримаса. Издав страшный крик, похожий на рычание, он подбежал к камину и изо всей силы стал бить по нему кулаками. От страшной боли в суставах у Хендрика потемнело в глазах, и, потеряв равновесие, он упал на пол. Повернувшись на бок, он прижался щекой к холодным мраморным плитам. Из его разбитых рук сочилась кровь. Хендрик рыдал не от физической боли, а от ужасающего чувства безнадежности и одиночества.

Рыдая, он повторял имя умершей жены. Однако близкие, которые могли бы прийти к нему на помощь, мирно спали наверху и ничего не слышали, так как толстые двери и длинные коридоры приглушали все звуки.

Когда утром Грета стала мыть пол в гостиной, то обнаружила на нем пятна крови. Она решила, что кто-нибудь разбил бокал и порезал о него руку. С недовольным видом она стала искать осколки стекла, однако ничего не обнаружила. Это ее удивило, так как хозяин никогда за собой не убирал.

За завтраком Грета увидела, что обе руки Хендрика были забинтованы чистой тканью, а кончики его пальцев выглядели воспаленными и распухшими. Франческа нарезала для отца сыр и намазала хлеб маслом. Хендрик был подавлен и молчалив. Он объяснил дочерям, что повредил руки, когда споткнулся и неудачно упал прошлым вечером.

— Снова напился, — пробормотала Мария. Старая няня становилась глухой и не понимала, что сказанные ею слова услышали все за столом.

Однако она сказала то, о чем все другие подумали и сами. Одна Грета видела последствия вчерашнего разгульного вечера. Окно в гостиной было открыто настежь, а на полу в беспорядке валялись карты. Грета все быстро убрала и в душе порадовалась, что безалаберностью хозяина не воспользовался какой-нибудь ночной вор, который мог легко проникнуть в дом через окно. Она не хотела, чтобы Мария и девушки увидели последствия попойки, устроенной Хендриком. Грета сама не знала, почему она покрывает похождения своего хозяина, но делала это всегда с удовольствием.

После завтрака Франческа собралась ехать в дом Людольфа. Она подошла к отцу и ласково погладила его по забинтованной руке.

— Почему бы тебе не поехать сегодня со мной, отец? С такими руками ты не сможешь работать, а Людольф всегда рад тебя видеть. Он очень гостеприимный человек. Я тебе уже рассказывала, что вчера он пригласил Питера к обеду.

— Нет! — неожиданно резко ответил Хендрик.

Ему совсем не хотелось видеть Людольфа. Он старался заглушить воспоминания о вчерашнем вечере и роковой карточной игре, которая повергла его семью в нищету и безысходность. Сейчас не время хныкать и оплакивать то, чего уже не вернуть. Во время бессонной ночи Хендрик решил сразу же отправиться на поиски нужной суммы. В городе было множество людей, к которым он никогда не обращался за деньгами. Будучи от природы оптимистом, Хендрик не терял надежды исправить положение. Он не знал, согласится ли кто-нибудь взять вместо залога его картины. Иногда торговцы брали у художников картины в счет уплаты долга, но сегодня Хендрик совсем не был уверен в успешном исходе своего предприятия. Никогда раньше ему не приходилось просить, и сейчас это было страшным ударом по его гордости.

— У меня очень много дел сегодня. — Хендрик не мог заставить звучать свой голос хоть немного бодрее. — Должен состояться аукцион произведений искусства, выполненных зарубежными мастерами. Мне нужно туда сходить.

В этот момент Грета заглянула в комнату.

— За вами приехала карета.

— Я уже иду, — ответила Франческа. Когда Грета скрылась, она обняла отца и поцеловала в щеку. — Не отчаивайся. Твои руки скоро заживут. Послушайся моего совета и сходи сегодня к врачу. Может быть, он даст тебе какое-нибудь лекарство от суставов. Ведь твои руки болят совсем не из-за порезов.

Хендрик посмотрел дочери в глаза:

— Так ты заметила?

Франческа ласково улыбнулась отцу:

— Конечно заметила, но это будет наш с тобой секрет. Никто ничего не подозревает. Так ты сделаешь, как я тебя прошу?

Хендрик с тоской про себя подумал, что дочь ничего не знает о постигшей их семью катастрофе. Денег на лечение у него не было и, что хуже всего, на обучение — тоже. Если ему сегодня не повезет, то придется все рассказать Франческе, хотя Хендрик не представлял, как он это ей сможет сообщить. Она с такой радостью ждала отъезда в Делфт! Новые платья уже были готовы, а сундуки наполовину упакованы. Нет, нужно достать деньги любой ценой.

— Может быть, я загляну к доктору по дороге на аукцион.

— Так и сделай, очень тебя прошу.

Франческе так хотелось, чтобы отец последовал ее совету. Лечить мужчин было очень трудно; при малейшей простуде им кажется, что они при смерти, но когда болезнь действительно серьезная, они упорно избегают визита к врачу и стараются сделать вид, что с ними все в порядке.

Сибилла уже поджидала Франческу в карете.

— Когда ты закончишь писать портрет, мне будет страшно не хватать всей этой роскоши, к которой я так привыкла в доме Людольфа, — раздраженно заявила Сибилла.

— Я думала, что ты собираешься навещать Амалию.

— Конечно, ведь мы с ней подружились. Мне всегда удается развлечь людей.

Франческа улыбнулась.

— В этом твой талант.

— Правда? Никогда об этом не думала. Конечно, я буду ходить к Амалии, но это совсем не то, что сейчас. Я люблю представлять себе, что это мой дом.

— Не следует предаваться подобным фантазиям. Это ни к чему хорошему не приведет. Ты можешь упустить то, что действительно очень важно и ценно в жизни.

Сибилла повернулась к сестре.

— Я совсем не умаляю достоинств нашего дома!

Прекрасно знаю, что в нем гораздо больше любви, чем в самом роскошном дворце, но деньги делают жизнь гораздо проще.

Сибилла вдруг замолчала, не решаясь продолжить свою мысль.

— У меня есть мечта. Только пообещай, что не будешь надо мной смеяться, если я тебе о ней расскажу.

— Обещаю.

— Я с первого дня надеялась, что встречу в доме ван Девентера богатого и красивого юношу, которого мне никогда не найти в своем окружении. Я хотела, чтобы он полюбил меня и предложил стать его женой.

— Должна признаться, что в доме Людольфа я не встречала никого, кто соответствовал бы этому описанию.

— И я тоже, — Сибилла тяжело вздохнула, — там постоянно снуют люди: служащие, деловые партнеры Девентера, друзья Амалии… но среди них нет ни одного, кто бы мне подошел.

Франческа взяла сестру за руку.

— Не теряй надежды, — сказала она полушутя, — ведь скоро у Людольфа будет званый вечер, на который мы приглашены.

— Да, конечно! — лицо Сибиллы прояснилось.

— Сегодня я закончу портрет. Осталось лишь сделать несколько завершающих мазков, — задумчиво сказала Франческа. — Людольф сможет повесить его в одной из гостиных или в зале, как он и собирался.

Франческе очень хотелось, чтобы Людольф остался доволен ее работой. После неприятного инцидента, происшедшего в первый день, поведение хозяина дома было безупречным. Видимо, он понял, что Франческа не намерена отвечать на его ухаживания. Справедливости ради, девушка отметила, что никто к ней не был столь предупредительным. Он приходил позировать по несколько раз в день и иногда по полчаса сидел неподвижно. В результате работа продвигалась быстро, и Франческа была довольна. Людольф больше не подходил к мольберту, а когда художница сама предложила ему взглянуть на портрет, он ответил: «Нет, я подожду, пока он будет полностью закончен. Я ведь очень терпелив».

Вероятно, так оно и было. Всматриваясь в лицо Людольфа и пытаясь увидеть его душу, Франческа не заметила признаков импульсивной натуры. Скорее, перед ней был человек, дороживший своим временем. Может быть, именно поэтому он был так удачлив в делах и добился больших успехов. Несомненно, в глазах Людольфа сквозила жадность. Однако его веки всегда были полуопущены, а взгляд затенен густыми ресницами, поэтому на портрете эта далеко не самая привлекательная черта человеческого характера не была отображена. Однако нельзя было скрыть чувственные губы, свидетельствующие о сладострастии мужчины. Франческа и не хотела этого делать. В конце концов портрет и должен отражать характер заказчика, а не тешить его самолюбие.

— Ты хочешь поскорее закончить работу? — спросила сестру Сибилла.

— Что за вопрос! — весело рассмеялась Франческа. — Это мой первый заказ. Кроме того, я знаю, что как только закончу работу, то на следующий день уеду в Делфт и начну обучение.

Сибилла поморщилась. Ей трудно было представить, что кого-то может радовать мысль о предстоящих трех годах упорной учебы.

Когда девушки на этот раз приехали в дом ван Девентера, то увидели, что Людольф уже облачился в черный костюм с золотым шитьем.

— Сегодня утром у меня нет никаких дел, и я полностью в вашем распоряжении, Франческа.

— Какая удача! Я как раз хотела закончить ваши руки и перстни. Мне нужно все выписать до мельчайших деталей.

Сегодня Людольф был разговорчивее, чем обычно. Часов в десять подали горячий шоколад. Франческа присела рядом с хозяином на один из стульев, стоявших по обе стороны камина. На каждом стуле лежала красиво вышитая бархатная подушечка. От камина шло приятное тепло. В доме ван Девентера камины никогда не топили торфом. Людольф закупал дорогие дрова, которые привозили из Норвегии. Он специально нанял мальчика-слугу, чтобы тот следил за каминами в доме.

Людольф молча сидел у огня, от его утренней разговорчивости не осталось и следа. Он потягивал из фарфоровой чашечки шоколад и смотрел на язычки пламени, игравшие в камине. В мастерской стояла тишина, и только весело потрескивали березовые дрова. Наконец Людольф внимательно посмотрел на Франческу.

— Надеюсь, что за проведенное вместе время вы узнали меня достаточно хорошо.

— Между художником и моделью неизбежно устанавливается определенная связь.

— Вы уже простили мою бестактность?

— Ну конечно, — искренне ответила Франческа.

Людольф снова устремил взгляд на пламя в камине.

— Вы сами убедились, что я очень одинокий человек. Вот уже четыре года, как Амалия только считается моей женой. Из жалости и сострадания я остался верным и преданным супругом и делаю все, чтобы хоть как-то облегчить бремя болезни, свалившееся на ее плечи. Но должен признаться, что моя собственная жизнь пуста и бессмысленна. Чему же тут удивляться, если я теряю голову в вашем присутствии? — Людольф снова призывно посмотрел на Франческу.

Здравый смысл подсказывал девушке, что следует соблюдать осторожность и не позволять себя одурачивать. Слишком долго и пристально она изучала глаза и лицо Людольфа, чтобы поверить в его россказни об одиночестве. Сладострастное выражение лица выдавало его с головой и ясно говорило о том, что воздержание отнюдь не входит в число добродетелей этого человека. И все же, может быть, он сказал правду. Любящий мужчина может хранить верность при самых тяжелых обстоятельствах. В комнате у Амалии было полно всяких дорогих безделушек, которые ей дарил муж. Людольф никогда не ждал дня рождения жены или какого-либо особого случая и, если он видел вещь, которая могла ее обрадовать, то сразу же покупал. Даже картина Питера де Хоха, любимого художника Амалии, висела у нее в комнате, а не на каком-либо удобном месте, где ее могли видеть гости. Она сама рассказывала, что муж повесил картину у нее в гостиной, чтобы доставить ей радость. По его распоряжению в комнату больной каждый день приносили свежие весенние цветы. Много раз Сибилла рассказывала Франческе, что Людольф часто приходит домой с букетом разноцветных тюльпанов для Амалии. Иногда женатые мужчины делают своим женам подарки, чтобы загладить какую-нибудь провинность. Однако Людольф буквально осыпал подарками свою жену, и Франческа видела в этом проявление искренней и глубокой привязанности. Кроме того, Франческа была уверена, что Людольфа не будет мучить совесть из-за какого-нибудь неблаговидного поступка.

— Я уже сказала, что забыла о недоразумении, которое произошло между нами в первый день. Оно никак не повлияло на мое отношение к вам. — Франческа решила быть справедливой к Людольфу и старалась говорить мягко.

— Я влюблен в вас, Франческа. Но, — добавил он быстро, увидев на лице девушки гневное выражение, — я ничего не прошу у вас взамен.

Франческа задохнулась от волнения. Она испугалась, что Людольф вскочит со стула и попытается ее обнять, но он только отставил в сторону чашку и развел руками, всем видом показывая, что он совершенно безопасен.

— Давайте больше об этом не будем говорить, — попросила Франческа, не совсем веря в искренность его слов.

— И все же, будучи покровителем вашего отца и испытывая определенное чувство к вам, я сознаю ответственность за благополучие гера Виссера и его семьи.

— В этом нет необходимости! — твердо сказала Франческа. — Покупка картин моего отца не налагает на вас никаких обязательств.

— Просто я хочу, чтобы он знал: если случится какое-либо несчастье или возникнут непредвиденные обстоятельства, он всегда может обратиться ко мне. Скажите ему об этом. — Франческа не ответила, умышленно отвернувшись от Людольфа. — Думаю, вам непременно это следует сделать. Кто знает, что он может натворить после вашего отъезда в Делфт, когда все ваше хозяйство будет пущено на самотек.

Франческа была сильно озадачена словами Людольфа.

— Я все предусмотрела и хорошо организовала.

— Ни минуты в этом не сомневаюсь. Но я достаточно хорошо изучил вашего отца и знаю, какие у него есть слабости.

Слова Людольфа сильно задели дочерние чувства Франчески.

— Не смейте при мне критиковать отца! — вспылила девушка.

— Я не собираюсь этого делать. И говорю как его друг. Скажите честно, он всегда держит данное слово?

Франческа стиснула зубы:

— Давайте прекратим этот разговор. Отец дал слово, что во время моего отсутствия все будет хорошо, и я ему верю.

— А если что-то вдруг случится, то можете быть уверены, что я всегда буду рядом с ним. Думаю, что зная это, вам будет гораздо спокойнее в Делфте.

— Я не сомневаюсь в ваших добрых намерениях…

— Я действительно желаю вам только добра. Всегда помните об этом, Франческа. Чтобы ни случилось, какое бы на вас ни обрушилось несчастье, я приложу все силы, чтобы у вас все снова наладилось.

Тон, которым были сказаны эти слова, поразил Франческу. Это походило на роковое предсказание. Девушка решила прекратить этот разговор и успокоить Людольфа.

— Я запомню то, что вы сказали. Чтобы вас успокоить, обещаю передать отцу ваши слова. А теперь мне пора снова заняться работой.

Ее ободряющие слова возымели должный эффект. Людольф поцеловал девушке руку в знак признательности, а затем уселся на свое место. Чуть позже, оставшись в одиночестве, он стал подсчитывать, когда Хендрик придет к нему просить взаймы денег. Он знал заранее, что в городе нет ни одного человека, кто бы дал в долг Хендрику или любому другому художнику такую крупную сумму. С самого начала ван Девентер не сомневался, что Хендрик придет именно к нему. Однако времени оставалось мало, и Людольфу хотелось, чтобы все это произошло как можно скорее.

Разговор с Франческой прошел даже лучше, чем он планировал. Людольф был уверен, что завоевал доверие девушки и усыпил ее подозрительность. Весь Амстердам знал о его добром отношении к Амалии и заботе о ее здоровье и благополучии. Он вызывал к жене самых лучших докторов и заказывал новейшие лекарства, чтобы хоть немного облегчить ее участь. Когда она умрет, а Людольф не сомневался, что это произойдет очень скоро, он хотел, чтобы на него не пало ни малейшего подозрения. Смерть Амалии должна быть естественной и произойти в положенное время.

Именно поэтому он нанял для жены горничную, которая не оставляла ее ни днем, ни ночью. Когда Людольф истратил большую часть состояния жены и она больше была ему не нужна в постели, ничего не стоило нанять надежного человека и избавиться от нее. Но он не хотел повторять печальных ошибок прошлого и решил на сей раз приложить все усилия, чтобы остаться вне подозрения. В конце концов для него было не так уж важно, сколько еще протянет Амалия. Он занимался своими делами, и жена ни в чем не могла ему помешать. Она было утонченной и воспитанной женщиной и никогда не говорила о разрыве их отношений даже с самыми близкими друзьями. Только Нелтье знала всю правду, но и она не могла отрицать того, что Людольф был всегда внимателен и заботлив по отношению к ее госпоже.

Людольф надеялся, что Франческа станет его любовницей. Было очень трудно видеть ее каждый день, когда она часами сидела за мольбертом, тем более, что в углу мастерской стояла огромная кровать, отгороженная всего лишь тонкой китайской ширмой. Если бы только Франческа не отвергла притязаний Людольфа в первый день, с какой бы радостью он бросил ее на кровать и овладел ею со всею силой страсти.

Хендрик снова сидел, обхватив голову руками. На столе стояла бутылка виноградного бренди и стакан, в который он постоянно подливал содержимое бутылки. День прошел ужасно. Хендрика принимали везде очень плохо. Сначала его встречали приветливо, но когда узнавали о цели прихода, то лица у всех мгновенно становились каменными. Иногда ему просто грубо показывали на дверь, но притворная вежливость была ничуть не лучше и нисколько не уменьшала разочарования. Лишь один старый друг пообещал ему дать несколько сотен флоринов. Больше ему за весь день ничего не удалось достать.

— Господин, — повторила Грета, после того как Хендрик не услышал ее в первый раз, — к вам пришел гость.

Он посмотрел на Грету ничего не видящим взглядом.

— Что ты сказала?

— Пришел гер ван Дорн и хочет вас видеть. Он приходил вчера после обеда, но вы были в мастерской. — Грете показалось, что Хендрик не уловил смысла ее слов. — Вы работали с натурщиком, с тем самым, который позирует вам для «Сборщика налогов». Я не рискнула вас побеспокоить.

Хендрик провел по лбу забинтованной рукой. Вчера? Неужели еще вчера он мог спокойно работать и не иметь никаких забот? Хендрику казалось, что со вчерашнего дня прошла целая вечность. Ему не хотелось никого видеть:

— Разве Франчески нет дома?

— Она еще не пришла. Но если бы даже все три ваши дочери были дома, гер ван Дорн хочет видеть именно вас.

Хендрик глухо застонал:

— Проводите его ко мне.

Когда Питер вошел в гостиную, то был потрясен почерневшим от горя лицом Хендрика.

— Вы не здоровы, сударь?

— Нет, ничего. — Хендрик показал Питеру рукой на кресло. — Если вы хотите поговорить, то боюсь, что я сегодня не слишком приятный собеседник.

— Не беспокойтесь. Я всего лишь хочу обратиться к вам с просьбой, а затем сразу уйду.

— Что за просьба?

— Вы позволите мне ухаживать за Франческой и попробовать завоевать ее расположения? Мне также хотелось бы навещать ее иногда в Делфте.

Хендрик уставился на Питера налитыми кровью глазами. Делфт? Франческа? Но ведь с этим уже покончено, он собирался обо всем рассказать дочери и напился почти до бессознательного состояния, чтобы решиться на это.

— Вы разве не знаете, что по просьбе Франчески я никому не позволяю за ней ухаживать?

Питер смело сказал:

— Это распространяется на других, а не на меня.

— А почему она должна обращаться с вами иначе, чем с другими?

— Не могу сказать почему, но уверен, что это так.

Хендрику надоел этот настойчивый молодой человек. Он хотел остаться в одиночестве и подумать о том, как сообщить дочери страшную новость, которая разобьет ей сердце. Он думал о тех днях, когда своим беспутством доводил Анну до слез. Хендрик никогда не думал, что навлечет такое несчастье на старшую дочь. Его сердце разрывалось на части. Он сделал нетерпеливый жест рукой и с перекошенным от горя лицом сказал:

— Если Франческа так хочет, я не стану возражать. Замужество для нее будет лучшим выходом, потому что обучение в Делфте стало для нее невозможным.

— Не понимаю. Я думал, что все уже решено.

Хендрик затряс головой, как смертельно раненный зверь.

— У нас нет больше денег. Я вел себя как идиот, Питер, и все проиграл в карты.

— Наверняка все не так уж плохо. Банк…

— Я там уже был. Я сегодня везде побывал. Этот дом пойдет с молотка. Придется где-то снимать угол. — Голос Хендрик оборвался. Он прижал трясущуюся руку к глазам, а другой рукой показал Питеру на дверь.

Питер взял стул и придвинулся поближе к Хендрику.

— Я дам вам взаймы денег на обучение Франчески и не возьму проценты. Вы отдадите долг, когда сможете. А если не отдадите, то я не буду в претензии. Франческе необходимо дать шанс.

Хендрик медленно поднял голову. Казалось, он не понял слов Питера.

— Вы сказали…

— Да. Назовите мне сумму.

Хендрик с трудом собрался с мыслями. Происходило что-то важное, и нельзя было допустить ошибки.

— Первый взнос внес Виллем де Хартог, когда оформлял договор с Вермером. На это ушла часть денег от продажи портрета Франчески, но это еще не все. Остальная плата за обучение и за все материалы должна быть внесена за два года вперед. Да, еще плата за жилье и питание.

— Я же сказал: назовите сумму, которая потребуется для обучения Франчески.

Хендрик в нерешительности искоса посмотрел на Питера.

— Может случиться так, что она все равно не согласится ответить на ваши ухаживания.

Лицо Питера побагровело от гнева.

— Это вовсе не значит, что она будет мне чем-то обязана. Надеюсь, у вас хватит здравого смысла ничего не говорить Франческе о нашем уговоре! — Питер вспомнил об уговоре с Алеттой, о котором Франческа тоже ничего не знала. Он чувствовал, что сам может разрушить свои отношения с Франческой, но вот уже во второй раз он сталкивался с исключительными обстоятельствами и не мог придумать лучшего выхода.

— В таком случае, я принимаю ваше любезное предложение.

Перед Хендриком блеснул луч надежды. Может быть, все как-нибудь уладится. Решение самой важной проблемы пришло прямо к нему в дом. Теперь нет нужды разбивать мечты Франчески. Он ничего не скажет дочери о том ужасном положении, в которое он попал. Пусть она отправляется в Делфт в счастливом неведении, а если о его проигрыше станет всем известно, то он постарается хранить это в тайне от дочери как можно дольше. Неужели удача снова улыбнулась ему?

— Когда Франческа должна вернуться домой? — поинтересовался Питер.

Хендрик посмотрел на часы:

— Около шести. Она кончает работу примерно в пять, но перед уходом всегда ненадолго заходит к фрау Девентер.

— Тогда мне нужно уйти до ее прихода. А теперь давайте займемся подсчетами. — Питер вынул из кармана записную книжку и карандаш. — Я распоряжусь, чтобы деньги были положены в банк и выданы третьему лицу. Скажем, это будет мой адвокат. Он будет вносить деньги, когда подойдет срок платежа.

Хендрик воинственно выпятил подбородок:

— Вы что же, мне не доверяете? Неужели вы думаете, что я еще раз поставлю на карту будущее своей дочери?

Питер прекрасно знал ответ на этот вопрос, но ничего не сказал.

— Предположим, вы не сможете в вашем плачевном положении справиться с кредиторами. Я вовсе не хочу, чтобы они претендовали на то, что принадлежит Франческе.

— Что ж, это разумно, — вынужден был согласиться Хендрик.

Минут пятнадцать мужчины занимались подсчетами. Затем Питер выпил предложенный бокал вина и ушел. Только после его ухода до Хендрика дошло, что он не задал ему ни одного вопроса из тех, что обычно задают будущему зятю. По крайней мере, Хендрик знал, что ван Дорн преуспевает в делах и имеет достаточно, средств для улаживания непредвиденных обстоятельств.

Первой вернулась домой Алетта, а через некоторое время в карете Людольфа подъехали Сибилла и Франческа. Они с радостью обнаружили, что отец уже не был таким мрачным, как утром. Когда вечером старшая дочь осталась с ним наедине и стала менять ему повязки на руках, она поинтересовалась, заходил ли Хендрик к врачу.

— Что сказал тебе доктор?

Сначала Хендрик ничего не мог сообразить. После сытного ужина он протрезвел, однако упоминание о враче сильно его озадачило. Наконец он припомнил, что утром дочь просила его сходить к врачу. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

— Врач сказал, что у меня нет ничего серьезного. Только нужно немного подлечиться, — нахально соврал Хендрик. Природная изобретательность мгновенно подсказала ему, как можно успокоить Франческу. — Он сказал, что зимой я должен носить перчатки, когда работаю на улице.

— Но ты и так их все время одеваешь в холодную погоду. А какое он прописал лечение?

Хендрик был озадачен вопросом дочери, но это длилось лишь мгновение. Ребенком он видел, как мать лечила распухшие суставы старенькой бабушки.

— Нужно держать руки в теплом растительном масле, чтобы снять напряжение с сухожилий.

Франческа кивнула, продолжая делать перевязку.

— Я тоже об этом слышала. Что ж, это совсем не трудно. Мы начнем лечение, когда заживут раны.

Хендрик с раздражением подумал о всех неудобствах, которые ему сулило такое лечение. Ему совсем не хотелось впустую тратить время на сидение перед чашкой с маслом, в которой он должен будет держать свои больные пальцы.

— Врач сказал, что одного раза в неделю будет вполне достаточно.

Франческа недоверчиво нахмурилась.

— Как это — достаточно? Должно быть, ты ослышался.

— Я пока еще не глухой, — резко ответил Хендрик, который всегда гордился своим тонким слухом. — Врач сказал, что можно подержать руки в горячей воде во время умывания. — Видя, что Франческа не успокоилась и собирается задать очередной вопрос, Хендрик решил прекратить эту мучительную для него процедуру, тем более, что он знал, как можно заставить дочь замолчать. — Ко мне сегодня заходил Питер ван Дорн и просил моего разрешения ухаживать за тобой в качестве жениха.

Лишь на мгновение пальцы Франчески, завязывавшие узел, застыли в воздухе. Других признаков волнения отец не заметил.

— Что ты ему ответил? — спросила она ровным голосом.

— Я ответил ему то, что и остальным, но он с этим не согласился.

— И что же?

— Почему-то он уверен, что ты не будешь возражать против его ухаживаний. Он не торопится со свадьбой. Для него очень важно, чтобы ты закончила обучение.

— Три года — это долгий срок. Многое может измениться. Ты знаешь, что я хочу съездить в Италию. Мне необходимо увидеть шедевры, созданные в эпоху Ренессанса, и поработать на родине их создателей.

— Питер ни к чему тебя не принуждает. Он только просит разрешения видеться с тобой во время обучения.

Франческа некоторое время помолчала, заканчивая перевязку. Затем она согласно кивнула головой.

— Я с радостью буду с ним встречаться в Делфте, но не как с женихом. Если он это поймет, то все в порядке.

— Мне поговорить с ним или ты это сделаешь сама?

— Я сама с ним поговорю. Да, я должна тебе тоже кое-что сказать. — Она на мгновение задумалась. — У нас с Людольфом произошел странный разговор. — Он чувствует себя не только твоим покровителем, но и опекуном всей нашей семьи.

— Он никогда мне об этом не говорил раньше.

— И мне тоже. Его благие намерения относятся к тебе, отец.

— Очень мило с его стороны. Людольф очень заботливый человек.

Взор Хендрика затуманился и он снова с ужасом подумал о необходимости занимать деньги. Нет, такого унижения ему просто не вынести. Ведь он представился как человек среднего достатка, преуспевающий художник, привыкший получать хорошую цену за свои картины. Людольф заплатил за портрет Франчески огромные деньги, а затем купил еще несколько картин по цене, на которую не могли рассчитывать даже художники, гораздо более известные, чем Хендрик. Он знал, что если придет к своему покровителю и станет униженно просить у него денег, признавшись в собственной глупости, то не только уронит себя в глазах Людольфа, но и принизит свое искусство. Этот гордец больше никогда не купит у него ни одной картины.

На другой день, возвращаясь домой, Хендрик остановился на мосту через Амстел и стал смотреть на воду, сверкающим потоком бежавшую под ним. Мысль о самоубийстве уже несколько раз приходила ему в голову. Вот и сейчас, охваченный черной меланхолией, Хендрик подумал, что, возможно, для него это самый достойный выход из той страшной беды, в которую он попал по непростительной глупости и легкомыслию. Он задумчиво облокотился на перила моста. За весь день никто, кроме Питера, не дал ему ни единого стивера. Можно было попросить денег у Янетье, но он хорошо помнил разговор с ее мужем Джованни. Этот человек не потерпит, чтобы данное ему слово было нарушено, а сама Янетье денежными вопросами не занималась. Не мог Хендрик обратиться и к геру Корверу, хорошо зная, что его богатый сосед относится с осуждением к азартным играм. Хендрик изо всех сил сжал перила. Как хорошо оказаться в холодное воде, которая унесет все его несчастья. Он вспомнил, как в молодости свалился темной ночью в канал, но выжил, да еще нашел полный золота кошелек. Однако такая удача не приходит дважды. Как бы пригодились эти деньги ему и его дочерям! Дочери! Страшная мысль промелькнула в мозгу Хендрика. Боже мой, ведь если он покончит с собой, то все долги перейдут его девочкам! Содрогнувшись от этой мысли, Хендрик решительно отошел от перил.

— Соленая сельдь! Лучшая в Амстердаме! — расхваливал свой товар торговец, несущий небольшой бочонок с мелкими серебристыми рыбками. Хендрик развязал кошелек и купил шесть рыбок. Забросив голову назад, он брал за хвост рыбок и ел это нехитрое блюдо с огромным удовольствием. Соленая рыба, приправленная специями, вызвала сильную жажду. Стремительной походкой Хендрик направился к ближайшей таверне, где занялся утолением жажды, в результате чего все его невзгоды отошли куда-то далеко, как будто их поглотили воды Амстела.

Франческа думала, что Питер снова придет к ним, чтобы выслушать ее решение. Но его все не было. Не появлялся он и в доме ван Девентера. Когда он представил заказчику план сада, там было предусмотрено все до мельчайших подробностей. Для каждой клумбы и каждого деревца предназначено свое, особое место.

Людольф тоже поджидал гостя. Каждый день он наделся, что к нему явится Хендрик и, сняв шляпу, станет униженно просить у него денег. Шпионы донесли Людольфу, что полупьяный художник ходил по всему городу в поисках денег. Однажды он даже поехал в Роттердам, где у него были какие-то связи. Но и эта поездка оказалась безрезультатной, так как на другой день Хендрика снова видели слоняющимся по Амстердаму. Людольф решил, что несчастный достиг той черты, когда перед ним было лишь два пути: пойти к одному из богатых ростовщиков, дававших деньги под огромные проценты, или прийти к нему. Людольф не знал, в какую сторону перевесит чаша весов. И все же маловероятно, что художник, даже такой напыщенный и самоуверенный, не понял бы, что из двух зол следует выбрать меньшее, то есть, обратиться к своему покровителю.

Руки Хендрика давно бы зажили, если бы он не поранил их снова, скатившись с лестницы на пристани. Запой отца удручал его дочерей. Они объясняли его тем, что из-за пораненных рук он не может полностью посвятить себя работе. Однажды утром Франческа вновь предложила отцу поехать с ней в дом Людольфа. Со слезами в голосе он согласился. Видя горе отца и, не понимая его причины, Сибилла тоже разрыдалась и бросилась к нему на шею.

— Не плачь, малышка, — сказал Хендрик, гладя забинтованной рукой дочь по голове, — просто я не совсем протрезвел после вчерашнего вечера.

Франческа обратилась к Сибилле:

— Почему бы нам не захватить любимые кисти и палитру отца. Может быть, он сделает несколько завершающих мазков на портрете Людольфа.

Сибилла сразу же ухватилась за возможность немного развеять меланхолию отца. Когда она принесла все, что требовалось, то сразу же побежала к карете. Хендрик и Франческа решили прогуляться до дома ван Девентера пешком.

— Мне нужен свежий воздух, — пояснил Хендрик.

Франческа тоже рада была возможности пройтись и взяла отца под руку. Если бы не Сибилла, девушка предпочла бы ходить к ван Девентеру пешком. Только вечером, устав после работы, она была рада прокатиться в карете.

Когда Людольф зашел в мастерскую и увидел Хендрика, обсуждающего с Франческой портрет, он сразу понял, что художник, наконец, смирился и решил воспользоваться единственной возможностью справиться с финансовыми трудностями. Страдания прошедших дней наложили отпечаток на лицо Хендрика, оно осунулось, а внушительная фигура как бы усохла. Алкоголь и отчаяние, безусловно, сделали свое дело.

— Я очень рад видеть вас, Хендрик! — Они стали называть друг друга по имени после первого же вечера, проведенного за картами. — Вы, конечно, останетесь с нами пообедать. Ну, что думаете о работе дочери? Я ее еще ие видел.

— Хорошая работа, — ответил Хендрик. — Почему бы вам не взглянуть на портрет? Он как раз на той стадии, когда я сам позволяю натурщику оценить работу.

— О нет! — Людольф добродушно рассмеялся, сделав протестующий жест рукой. Затем он уселся на стул. — Я жду, пока Франческа скажет, что портрет полностью готов.

Хендрик добавил несколько мазков, но при этом был вынужден опираться на муштабель. Ему не терпелось закончить собственную работу, «Портрет сборщика налогов», но мысль о том, что придется просить милости у Людольфа, тяжким грузом лежала у него на сердце. Художник решил начать неприятный разговор после обеда.

Когда все поднялись из-за стола, Франческа вернулась в мастерскую, а Сибилла пошла вместе с ней. Откашлявшись, Хендрик решил начать:

— Нельзя ли мне поговорить с вами наедине.

— К сожалению, я сейчас занят, мой друг, — Людольф взглянул на настенные часы, а затем вынул из кармана нарядно вышитый футляр с часами и сверил время. — Через двадцать минут я должен быть на складе.

— Мое дело очень срочное.

Людольф удивленно поднял брови.

— Неужели вы хотите сказать, что вам не понравилось, как меня изобразила Франческа?

— Нет, я хочу поговорить совсем о другом.

Людольф снова посмотрел на часы.

— Мне действительно надо идти. Завтра я тоже занят. Но на следующий день после банкета…

— Целых три дня! — Хендрик с ужасом подумал, как он на банкете встретится с Отто и Клаудиусом. Ведь он еще не уплатил по долговым распискам. Но ему не хотелось обидеть Людольфа отказом и не прийти на банкет. — Я не могу ждать так долго!

Казалось, Людольф только сейчас заметил отчаянное выражение на лице Хендрика.

— Хм-мм. Да я вижу, вы чем-то озабочены. Поедемте со мною в карете и обсудим по дороге ваше дело.

В карете Хендрик думал о том, что трудно было представить ситуацию более неловкую, чем та, в которой он сейчас оказался. Как можно просить в долг огромную сумму у погруженного в свои дела человека? В руках у Людольфа была папка с какими-то важными бумагами, которыми, вероятно, были заняты все его мысли.

— Людольф, — начал Хендрик и вдруг запнулся.

Тот посмотрел на него отсутствующим взглядом:

— Говорите, мой друг. Что у вас случилось?

Несмотря на любезность, в голосе Людольфа звучало легкое нетерпение.

— Прежде всего я должен поблагодарить вас за то, что вы умолчали во время обеда о постигшем меня несчастии. — Хендрик решил, что начал он неплохо. Но теперь не знал как вести себя дальше.

— Я прекрасно знаю, как относятся женщины к проигрышам, — Людольф небрежно пожал плечами. — Лучше всего держать их в неведении относительно случайных ударов судьбы. — Он стал разглагольствовать о том, как старался сохранить в тайне все, что могло расстроить Амалию. Хендрик не мог вставить ни слова. Если бы он сомневался в добрых намерениях своего покровителя, то мог бы подумать, что тот нарочно тянет время и не дает ему говорить. А может быть, так и есть! За долгие годы Людольф научился отказывать в просьбах дать взаймы денег. Когда Хендрик почувствовал, что не сможет рассказать Людольфу о своем деле, тот дружелюбно обратился к нему:

— Я слишком много болтаю. Простите ради Бога. Вы уже заметили, что я молчу только за карточным столом. Нам непременно нужно посвятить игре хотя бы еще один вечер. Конечно, это будет не на банкете, где соберется разношерстная толпа. Мы снова соберемся вчетвером. Вам будет дана прекрасная возможность отыграться.

— К сожалению, я не могу воспользоваться вашим предложением, — Хендрик горестно всплеснул руками. Он представил себя со стороны и подумал, что можно было бы написать прекрасную картину под названием «Нищий проситель». Прежде всего и при любых обстоятельствах Хендрик оставался настоящим художником. — Я оказался в ужасном положении. Я еще не уплатил нашим партнерам и не знаю даже, когда смогу это сделать!

Лицо Людольфа приняло серьезное и даже мрачное выражение. Он отложил в сторону папку с бумагами и наклонился к Хендрику:

— Очень неприятно слышать такое признание. Я понятия не имел о теме нашего разговора. Думал… Ну, да теперь неважно. Как же так вышло?

Хотя Хендрик старался объяснить случившееся несчастье излишним азартом, который охватил его во время игры, он сам понимал, как малоубедительны его слова. Чтобы он ни говорил, но сам факт, что он делал ставки, значительно превышавшие его возможности, можно было приравнять к воровству. Своевременная уплата карточных долгов считалась делом чести. Если кто-либо нарушал эту традицию, игроки никогда больше не допускали такого человека в свое общество. Такой позор не смывался до конца жизни. Наконец Хендрик выдавил из себя дросьбу дать взаймы денег. Он видел, что его слова потрясли Людольфа, который, возможно, откажется теперь быть его покровителем.

Людольф откинулся на сиденье и медленно покачал головой. Казалось, он потерял дар речи, услышав страшное признание. Наконец он заговорил, взвешивая каждое слово:

— Мои принципы не позволяют давать в долг деньги для уплаты карточных долгов. Как мог серьезный человек так глупо и, я бы сказал, преступно поставить под удар благополучие своих близких. Проиграть такую сумму! Да это же целое состояние! — Людольф подчеркивал каждое слово, как будто бы Хендрик и сам не понимал, какую он навлек на себя беду.

В груди художника поднялось возмущение. Он был уверен, что для Людольфа эта сумма была совсем не так велика. Однако он сдержал свой гнев.

— Я знаю, — сказал он хриплым голосом, закрывая глаза, чтобы не видеть разверзшейся перед ним черной пропасти. Хендрик был уверен, что Людольф откажет в его просьбе, — я пропал, если вы мне не поможете.

Молчание Людольфа, казалось, будет длиться вечно. Наконец он сказал уже более мягко:

— Вы вели себя как последний дурак. Но вы поведали мне о своем несчастье и, будучи вашим покровителем, я должен обдумать, как решить эту проблему наилучшим образом. — Людольф погладил остроконечную бородку и, изобразив глубокую задумчивость, посмотрел в окно. Он прекрасно знал о муках, терзавших сейчас Хендрика. — Должно быть, мне придется выкупить вашу долговую расписку, тогда отпадет необходимость продавать дом.

Хендрик готов был разрыдаться от избытка чувств:

— У меня нет слов! Я…

— Подождите! — нахмурившись прервал его Людольф. — Я совсем не уверен, что Отто и Клаудиус продадут ваши расписки. Возможно, они захотят вас проучить и привлекут вас к суду. — Немного подумав, он добавил: — Если мне удастся уладить ваши дела, мне хотелось бы поставить свое условие. Наш договор должен быть взаимовыгодным.

— Все, что у меня есть, — ваше.

— Все?

— Да, клянусь! Прошу только оставить мне портрет Анны.

Людольф одобрительно кивнул.

— Даю слово приложить все усилия, чтобы спасти вас и вашу семью. Прежде всего, я думаю о Франческе. Вам бы тоже следовало о ней подумать, прежде чем бросаться в подобные авантюры. Когда вы собираетесь ей сообщить, что отъезд в Делфт не состоится?

Хендрик был рад, что наконец может сказать своему покровителю хоть что-нибудь приятное.

— Слава Богу, с этим все в порядке! За ее обучение в Делфте уже уплачено вперед. Чтобы со мной ни случилось, это не коснется Франчески.

От неожиданного потрясения у Людольфа отвисла челюсть. Франческа ускользала у него из рук.

— И как же вам это удалось? — хрипло выдавил из себя Людольф.

Хендрик решил, что на сегодня с него хватит унижений и страдания. Людольфу вовсе не обязательно знать правду. Кроме того, Питер хотел, чтобы все осталось между ними.

— Анна оставила дочерям небольшую сумму, которая принадлежала только ей, — сказал Хендрик сущую правду. — Именно поэтому мне удалось скрыть от Франчески свое бедственное положение. Я хочу держать это в неведении, пока будет возможно. Когда она станет жить у Вермера и работать у него в мастерской, ей придется выполнять все условия договора. Она не сможет нас навещать, как бы этого ей ни хотелось.

В любое другое время Хендрик непременно бы заметил, как внезапно изменилось поведение Людольфа. Его ноздри раздувались от гнева, а рот исказился в страшной гримасе. Однако он целиком был поглощен своими невеселыми мыслями. У ван Девентера шумело в голове от злости. Непослушной рукой он взял папку с бумагами и сказал:

— Мы уже приехали. Вам лучше сойти здесь, — он яростно застучал тростью, подавая кучеру сигнал остановиться.

— Когда я узнаю о результатах? — спросил Хендрик, не торопясь выходить из кареты, хотя он прекрасно видел, что Людольф почему-то хочет от него избавиться.

— Я направлю к вам посыльного.

— А как же мой долг? Если все уладится, то как я с вами расплачусь?

— Все нужно решать постепенно. — Лицо Людольфа было суровым и непроницаемым. — Каков бы ни был результат моих усилий, мы обсудим дальнейшие шаги чуть позже, после того, как я попытаюсь отвести от вашей семьи эту страшную беду. А теперь прощайте.

Хендрик вышел из кареты, которая затем въехала в вымощенный булыжниками двор склада. Грязно выругавшись, Людольф в ярости отшвырнул папку, из которой вылетели все бумаги, и со злостью стукнул кулаком по карете. Казалось, он продумал все до мельчайших деталей, и вдруг его планы рухнули.

Во время частых и долгих сеансов Людольф тщательно обдумывал тактику, с помощью которой собирался завоевать Франческу, несмотря на неожиданное и очень досадное препятствие. Он никак не мог помешать ее отъезду в Делфт. Но нужно было сделать так, чтобы девушка всегда была у него на виду. А когда придет время, он не упустит своего шанса. В конце концов, все обернулось даже к лучшему. Наверняка Франческа будет скучать по дому. Вот тут и появится Людольф в виде заботливого друга-утешителя. Он будет навещать Франческу очень часто и скоро добьется ее расположения. Замечательно, что его любовница будет жить в Делфте, который Людольф часто посещал по делам. Никого не удивит, если он будет регулярно навещать дочь художника, находящегося под его покровительством. Амалия не задаст ни единого вопроса. Зная жену, Людольф не сомневался, что ей захочется услышать новости о семье Виссеров и она не станет возражать против его поездок в Делфт.

Из-под полуопущенных век Людольф зорко следил за Франческой. Он удивлялся своему терпению. Ему не доводилось так долго обхаживать ни одну женщину. Но от этой ему хотелось получить гораздо больше, чем от всех других. Людольф думал, что его страсть никогда не ослабнет, даже после того, как Франческа стайет его любовницей. Он почти ненавидел ее за свои страдания и с радостью думал о возмездии. Ван Девентер не сомневался, что искусство любви доставит Франческе огромное удовольствие.

Он снова устремил взгляд в нужном направлении. Художница не сделала ему замечания, как обычно, так как была занята выписыванием локонов на его парике. Людольф все-таки одержал победу — по его просьбе Франческа стала называть его по имени.

— Вы можете передохнуть, Людольф.

Он улыбнулся, глядя на девушку, и подумал, что, может быть, очень скоро она прошепчет ему ночью совсем другие слова.

Глава 10

Накануне банкета Франческа зашла в мастерскую и, отступив на несколько шагов, стала критическим взором рассматривать портрет Людольфа. Она хорошо видела недостатки своего мастерства и надеялась исправить их во время обучения в Делфте. И все же сходство было поразительным. Франческа ожидала, что портрет понравится заказчику. За проведенные вместе долгие часы Франческа поняла, что Людольф не станет возражать, если на портрете будет видна его жестокость. Он ясно дал понять, что наслаждается властью и хитроумными интригами в ведении своих дел. Художнице хотелось показать незаурядный острый ум Людольфа, а по хитрому и коварному огоньку в проницательных глазах можно было сразу понять, что этот человек обожает непристойные шутки. Работа над портретом была очень трудной, и Франческа радовалась, что все наконец закончено. Ей хотелось бы позвать Людольфа прямо сейчас, так как это избавило бы ее от визита сюда завтра утром. Однако хозяин уехал по каким-то делам и сказал, что завтра первым делом придет посмотреть на свой портрет.

Девушка вымыла кисти, сняла рабочий халат и привела себя в порядок. Выйдя из мастерской, она, как обычно, хотела навестить Амалию и выпить с ней чашечку чая. Однако сегодня ее у лестницы поджидала Нелтье.

— Госпожа просит ее извинить, но сегодня она не сможет вас принять.

— Что, ей очень плохо?

— Нет, — ответила Нелтье, — просто она бережет силы для завтрашнего торжества.

— Очень разумно с ее стороны. Передай ей мои наилучшие пожелания.

Выходя на улицу, Франческа порадовалась тому, что Сибилла сегодня осталась дома и выбирает наряды для предстоящего банкета. Амалия сможет хорошенько отдохнуть и набраться сил. На улице шел проливной дождь, и Франческа быстро спустилась по мокрым ступенькам и побежала к поджидавшей ее карете. Едва она успела закрыть дверь, как услышала какой-то шум снаружи. Выглянув из кареты, Франческа увидела, что лакей пытается оттолкнуть от дверцы Питера.

— Стойте! Я знаю этого господина и пойду вместе с ним.

Лицо лакея стало испуганным.

— Простите меня, меюффрау. Любой ваш знакомый может ехать в карете вместе с вами.

— Я знаю. — Франческа уже выходила из кареты, опираясь на руку Питера. — Вы всего лишь исполняете свои обязанности. Я хочу прогуляться.

Франческа хорошо знала, зачем пришел Питер, и не хотела с ним разговаривать в карете Людольфа. Ей почему-то казалось, что это испортит весь разговор. Девушка вдруг вспомнила свое первое впечатление о ван Девентере. Как ни старалась она побороть в себе неприязнь к этому человеку, ничего не получалось. Она вдруг поняла, что постоянно испытывает перед ним страх. Франческа инстинктивно прижалась к Питеру, а он накипул ка нее свой плащ, чтобы защитить от дождя. С широкополой шляпы Питера потоками лилась вода, но она не попадала на прильнувшую к нему Франческу, которая вдруг почувствовала себя в полной безопасности.

— Хорошо, что я успел вас застать, — сказал Питер. — Гер Виссер сказал, что вы всегда немного задерживаетесь. — Они услышали стук колес отъезжавшей кареты.

— Да, но сегодня произошли некоторые изменения.

— Издали я увидел, как вы вышли из дома, и побежал что было сил. Мне нужно поговорить с вами наедине. Я уже был у вас дома, и мастер Виссер сказал, что вы сами сообщите мне свое решение. Давайте зайдем на постоялый двор, а то вы промокнете.

— Нет, там слишком много народа. Лучше мы прогуляемся.

— Мне совсем не хочется, чтобы вы промокли и заболели. Давайте зайдем ко мне.

Франческа согласилась. Опустив головы, они быстро побежали по улице, чтобы поскорее спастись от проливного дождя. Фрау де Хаут сразу же забрала их насквозь промокшие плащи. Она была очень рада видеть знакомую хозяина. Через пару минут экономка принесла Питеру сухие туфли с пряжками, а для девушки она вынула из шкафа изящные домашние туфельки. Такая обувь хранилась для гостей в каждом доме.

Питер провел Франческу в ту же гостиную, где они сидели после чудесного спасения девушки. Шторы были приспущены, а в камине весело потрескивал огонь. Гостья не успела сесть, так как Питер быстро закрыл дверь и слегка притянул девушку к себе. Она серьезно посмотрела Питеру в глаза.

— С чего же мне начать? — сказала она, как бы обращаясь к самой себе.

— Будьте со мной искренни.

— Я всегда хочу быть с вами искренней.

Внимание Франчески отвлекал слишком пристальный взгляд Питера и его близость.

— Я очень высоко ценю вашу дружбу, но в моей жизни нет места для романов. Я не могу стать вашей невестой, так как еще ребенком избрала свой путь и не могу свернуть с него.

— Я все понимаю и даже знаю о вашем желании посетить Италию.

— Откуда вы знаете? Мы с вами об этом никогда не говорили.

— Не говорили. Но в тот день, когда я принес вам луковицы, я увидел вас впервые в мастерской гера Виссера. Вы говорили ему о своей мечте съездить во Флоренцию. Никогда не забуду, с каким энтузиазмом вы говорили об этой поездке.

Франческа молитвенно сложила руки.

— Может случиться так, что там я останусь навсегда.

— Зная вас, в это трудно поверить. Ваши корни навсегда останутся в Голландии. Но я не настаиваю ни на каких обещаниях. Не нужно их давать ни сейчас, ни в будущем. Разве можно держать птичку в клетке? Неужели вы думаете, что я смогу так поступить с любимой женщиной?

От нежных слов Питера у Франчески закружилась голова. Она отошла в сторону.

— Не говорите со мной о любви!

Питер посмотрел на девушку испытывающим взглядом.

— Почему это вас пугает?

— Потому что между нами может быть только дружба и ничего больше.

— Что ж, я не против дружбы, но все же хочу, чтобы вы поняли: я никогда не стану помехой для вашего искусства.

— Вы просто не понимаете, что моя работа всегда будет стоять между нами! Живопись занимает все мое время, а мастерская для меня куда важнее кухни! Как я смогу создавать свои творения на холсте, если вам, как и всем мужчинам на свете, нужно, чтобы женщина только рожала детей?

Эти слова не удивили Питера. Ведь он сам попросил Франческу быть с ним искренней. И все же он не мог сдержать горькой усмешки.

— Да, это серьезный аргумент. Должно быть, вы много думали над этим.

— Да, вот уже три или четыре года, как я пришла именно к такому выводу. Задолго до знакомства с вами. Я не хочу поступать нечестно с мужчиной, предлагающим мне руку и сердце. Я не могу стать ничьей женой. Это только принесет всем несчастье. Если вы можете принять мое решение, то мы будем встречаться в Делфте, и мне это доставит огромную радость.

Питер пожал плечами.

— Идет. Дружба, так дружба. Пусть будущее нас рассудит. Мы не знаем, что оно может принести, но наш уговор следует скрепить печатью.

Питер обнял одной рукой Франческу за талию и быстро поцеловал в губы. Девушка с облегчением вздохнула, радуясь, что все так хорошо устроилось. В этот момент Питер снова ее обнял, слегка приподняв с пола, и крепко прижал к себе. Франческу охватило удивительное чувство сладостного томления, и она всем телом прильнула к Питеру. Их губы слились в страстном поцелуе, от которого у девушки потемнело в глазах. В ней вдруг пробудились совсем новые, еще неизведанные чувства, которые она тщетно пыталась в себе подавить. Водоворот желания закружил Франческу и, забыв обо всем на свете, она уступила нежным и неистовым губам любимого.

После поцелуя Франческа открыла глаза и вдруг поняла, где она находится. Руки Питера по-прежнему ее обнимали. Голос девушки звучал хрипло:

— Никогда не слыхала, что бывает такая дружба.

Питер улыбнулся, но его глаза оставались серьезными.

— Тебе нечего опасаться. Из-за одного поцелуя ты не станешь моей возлюбленной.

Франческа кивнула. Ей очень хотелось поверить словам Питера.

— Я должна идти, а то дома будут волноваться.

Как и в прошлый раз, Питер вызвался ее проводить. Дождь прекратился, и небо прояснилось. У двери дома Виссеров Питер почтительно отошел на несколько шагов, как бы желая подчеркнуть разделяющее их расстояние. Попрощавшись с Питером, Франческа зашла в дом и вдруг почувствовала щемящую тревогу, как будто юноша унес с собой частицу ее сердца. Франческа решительно отбросила эту мысль, и все же тоскливое чувство осталось. Дома девушку ни о чем не спросили, так как ее друга никто не видел.

Вечером, оставшись наедине с отцом, Франческа рассказала ему о разговоре с Питером. Хендрик погладил дочь по руке и кивнул головой. Его мысли были где-то очень далеко. Непроходящая меланхолия Хендрика угнетающе действовала на всех домочадцев. Как и Франческу, Сибиллу и Алетту очень беспокоило состояние отца. Все надеялись, что настроение его улучшится, когда он вновь сможет работать, но этого не произошло. Франческа помнила, что именно так отец вел себя после смерти Анны. Она попыталась приободрить его.

— Не надо грустить, папа, — просила она Хендрика. — Болезнь стала для тебя ужасным испытанием, но твои руки зажили и с каждым днем становятся все более подвижными. Мне кажется, что от травяного отвара, который готовит для тебя Мария, гораздо больше пользы, чем от теплого масла.

Хендрик тяжело вздохнул:

— Я знаю.

— Постарайся не забывать, что у тебя нет причин для беспокойства. Самое главное, все здоровы. У нас нет долгов, а у тебя появился влиятельный покровитель. Ты мне даже говорил, что два приятеля Людольфа, с которыми ты играл в карты, проявили интерес к твоим работам. Похоже, в твоей жизни начинается новая страница.

Франческа не знала, как больно ранят отца ее слова. Хендрик попытался улыбнуться, но вместо этого получилась какая-то жалкая гримаса. Однако девушка ничего не заметила.

— Пусть мое настроение не портит тебе радости, — сказал Хендрик, все еще вымученно улыбаясь. — Я рад, что перед тобой открываются большие возможности. Сейчас я неважно себя чувствую, но это скоро пройдет, и все снова будет хорошо.

— Ну конечно! — Франческа решила, что в отце, наконец, заговорил его обычный оптимизм, а это было добрым знаком. Хендрик снова попытался изобразить на лице улыбку.

Когда дочь вышла из комнаты, он облегченно вздохнул. Ему надо было о многом подумать. Людольф не подавал никаких вестей, и Хендрик изнывал от нетерпения. Весь день он работал над портретом сборщика налогов, но делал это почти автоматически, так как прислушивался к малейшему стуку в дверь.

Хендрик украдкой взглянул на часы. Завтра в это время он будет на торжественном ужине у Людольфа. У Хендрика не было сомнений, что Отто и Клаудиус непременно обвинят его в неуплате долга. Все будущее его семьи висело на волоске. Хендрик стал разглядывать пламя в камине. Почему же Людольф до сих пор с ним не связался?

Ван Девентер выразил восторг по поводу своего портрета и громко зааплодировал, как будто бы находился на общественном просмотре.

— Ваша работа должна быть выставлена в лучшей галерее Амстердама.

— Нет, что вы, — запротестовала Франческа.

— Но это прекрасный портрет! На нем видны все мои недостатки, впрочем, как и достоинства. Ни о чем лучшем я и мечтать не мог. — Людольф подошел к мольберту и взял портрет, вставленный в резную золоченую раму. — А теперь взгляните, куда я хочу его повесить.

Они вместе спустились вниз и вошли в гостиную, где рядом с камином под мраморным балдахином стояла стремянка. Висевший над камином французский пейзаж был уже снят и стоял у стены. Людольф поднялся на стремянку и повесил свой портрет.

— Не криво?

— Немного кривовато. Поднимите правый угол. Вот так!

Людольф спустился вниз и стал рядом с Франческой.

— Ну, что скажете?

Несомненно, портрет производил очень сильное впечатление. Простая и строгая композиция придавала картине драматизм. Пороки, беспощадно отраженные на лице Людольфа, делали его еще более притягательным. Эффектность картины усиливалась искусно выписанной черной шляпой и пышным париком. Белый кружевной воротник, блестящий бархат с позолотой и кольца на руках удивительно удачно сочетались с темно-красным фоном. Темно-зеленые, обитые шелком стены зала для приемов как нельзя лучше подходили для портрета, а расположенный под ним белый мраморный балдахин и белоснежный лепной потолок лишь усиливали впечатление.

Хендрик позволил дочери подписать свою работу, при условии, что подпись будет неразборчивой. Франческа расписалась в нижнем правом углу. Нужно было очень хорошо приглядеться, чтобы заметить, что буква «г» представляет собой маленький красный тюльпан.

— Вы оказали мне большую честь, повесив мою работу в таком месте. Любой, кто зайдет в дом, обязательно ее увидит.

— Именно этого я и хочу. Прекрасно, что сегодня вечером портрет увидят все мои гости.

Франческа подошла к снятому со стены пейзажу.

— А куда вы собираетесь повесить эту картину?

— Помогите подыскать для нее место, — Людольф взял в руки полотно. — Будем ходить по всем комнатам, пока не найдем подходящее место.

Хотя дом был современным, во многом он напоминал планировкой старые дома. На одном этаже, но на разных уровнях, находилось множество комнат с коридорами, соединявшихся между собой лестницами. Франческа и Людольф ходили по всему дому, но никак не могли найти место для картины. Они весело шутили и смеялись, когда в очередной раз приходилось брать картину в руки и идти в следующую комнату. Франческе это напоминало детскую игру в прятки. Она была окрылена первым успехом и с нетерпением ждала встреч с Питером. Девушка забыла о неприязни, которую испытывала к Людольфу, чье лицо она изучила столь хорошо. Наконец, место для картины было найдено. Решено было повесить ее в библиотеке.

— Да, именно здесь! — воскликнула Франческа, отойдя на несколько шагов. Она не заметила, что Людольф стоял совсем близко сзади, и наступила ему на ногу. После долгих, недель воздержания Людольф не мог вынести близости девушки и совсем потерял голову. Его одурманил пьянящий аромат волос и кожи Франчески. Прежде чем девушка успела повернуться к Людольфу и извиниться за свою неловкость, он схватил ее за руки, как бы пытаясь поддержать, и притянул к себе. Франческа словно одеревенела, от ее радости не осталось и следа. Всем телом девушка чувствовала присутствие этого страшного человека, его дыхание обжигало ей шею. Все же Франческа попыталась сохранить спокойствие.

— Надеюсь, я вам не сделала больно. Отпустите меня.

Но руки Людольфа сжали ее еще сильнее.

— Франческа, — хрипло выдавил Людольф, дыша ей в затылок, — я никогда не отпущу тебя.

Эти слова звучали как клятва. Девушка чувствовала, что библиотека стала для нее западней, в которой она оказалась с этим ненавистным ей мужчиной. Она с ужасом подумала, что сейчас Людольф ее поцелует. Никто не услышит криков. Франческе было страшно подумать, что может быть потом. Людольф очень силен, и справиться с ним невозможно. Девушка поняла, что находится в полной власти этого человека. От ужаса ее лоб покрылся холодной испариной.

— Вы помнете мне рукава, — холодно сказала Франческа в надежде, что ее спокойный тон приведет Людольфа в чувство. Она была уверена, что если станет сопротивляться, то Людольф совсем потеряет голову. Его пыл могли охладить только хладнокровие и рассудительность. — Кроме того, вы мне делаете больно. На руке останется синяк. Давайте прекратим эту игру.

К великому облегчению Франчески, Людольф ее послушался, но не успела она отступить на шаг, как он снова обнял ее, лаская руками грудь и страстно целуя в шею.

— Нет! — с ужасом воскликнула Франческа, пытаясь освободиться от объятий Людольфа. Они не заметили, как дверь библиотеки открылась, и на пороге появилась Нелтье.

— Хозяин, госпожа хочет вас видеть.

Франческа почувствовала, как по телу Людольфа прошла дрожь. Даже перед угрозой разоблачения он не хотел выпускать девушку из объятий. Воспользовавшись появлением Нелтье, Франческа вырвалась из ненавистных рук и отскочила в сторону. Людольф резко повернулся к Нелтье, его лицо исказилось от злобы. Казалось, он хочет уничтожить служанку на месте. Вид его мог бы испугать любого, но Нелтье сохранила полное спокойствие.

— Это не покои твоей госпожи! Как ты смеешь находиться здесь и подглядывать? — угрожающе взревел Людольф.

Франческа шагнула вперед, опасаясь, что он ударит женщину и собьет ее с ног.

— Будьте добры, принесите мой плащ, Нелтье. Я ухожу.

— Да, меюффрау. Соблаговолите пойти со мной, — спокойно сказала Нелтье, как будто не слышала грубых слов Людольфа.

— Подождите, Франческа! — хрипло крикнул Людольф.

Франческа остановилась в дверях и холодно взглянула на него.

— Разве вы не слышали? Вас ждет Амалия. Я никогда не стану между мужем и женой!

Нелтье прошла вперед, мягко шаркая домашними туфлями по мраморному полу. Франческа про себя удивлялась столь своевременному появлению прислуги. Она как будто рассчитала время с точностью до секунды. Женщины не обменялись ни словом, пока не подошли к входной двери. Нелтье накинула на Франческу плащ.

— Ведь вы придете сегодня вечером па банкет, меюффрау?

— Не знаю, — сказала Франческа, завязывая шнурки плаща. Она хотела как можно скорее покинуть этот дом.

— Вы должны прийти, барышня. То есть, я хотела сказать, сделайте это ради хозяйки.

Франческа с удивлением посмотрела на Нелтье.

— Что вы имеете в виду?

— Если вы не придете сегодня вечером, что подумает фрау ван Девентер? Ведь вы написали портрет, который господин собирается показать своим важным друзьям. Неужели вы полагаете, что хозяйка не знает, как падок до женщин ее муж? Она думает, что никто ничего не знает. И я бы не стала говорить с вами об этом, но мне не хочется, чтобы хозяйка догадалась о том, что произошло сегодня между вами и гером ван Девентером.

— Я благодарна, что вы пришли так вовремя.

— Это не было случайностью. Я хорошо изучила повадки хозяина. Из этого дома пришлось уйти многим молодым служанкам, а причины их ухода всегда скрывались от хозяйки. Жаль, что мне не удалось прийти чуть раньше, но я должна была напомнить фрау ван Девентер, что ей нужно кое о чем переговорить с мужем. Поэтому у меня был хороший предлог, чтобы появиться в библиотеке.

— Бесконечно вам признательна.

— Я сделала это не только ради вас, но и ради госпожи.

— Я все понимаю. После того, что вы рассказали, я, разумеется, приду на сегодняшний вечер. Только прошу вас, чтобы мое место было как можно дальше от гера ван Девентера.

— Я об этом позабочусь, барышня.

Одевшись, Франческа прошла через приемный зал и направилась к двери, которую слуга учтиво перед ней открыл. В этот момент раздался громовой голос Людольфа:

— Франческа! Прошу вас, не опаздывайте сегодня вечером. Вы — моя почетная гостья.

Не обернувшись, Франческа гордо подняла подбородок. Она с трудом сдерживалась, чтобы не ответить на слова Людольфа дерзостью.

— Я буду вовремя, — пообещала она сдавленным голосом и быстро вышла из дома.

Людольф про себя улыбнулся. Итак, Франческа снова его простила. Значит, его доброта и забота о девушке не пропали даром, как ни тяжко ему было каждый день играть в благородство и не давать воли своим истинным чувствам. Дочь художника проявила большую житейскую мудрость по сравнению со своими ровесницами. Она понимала, что в присутствии молодой красивой женщины бывают моменты, когда мужчина может потерять самообладание.

Ван Девентер направился к лестнице и что-то тихо сказал лакею, который тут же отправился исполнять приказание хозяина. А сам не спеша вошел в мастерскую, где все еще стоял мольберт Франчески. Она аккуратно упаковала все краски и вымыла кисти. Людольф во всем чувствовал присутствие девушки, видел ее лицо и стройную фигуру. Мысленно представлял себе колыхание ее пышных юбок. Страсть к ней захватила все его существо, и ни о чем другом он уже не мог думать. Он мерил комнату большими шагами, как вдруг в мастерскую вошла пухленькая миловидная служанка. Привычным движением она заперла дверь и стала раздеваться. Она надеялась, что у хозяина сегодня хорошее настроение и на сей раз обойдется без синяков, которые очень трудно прятать. Людольф отбросил ширму и жестом указал девушке на кровать. Он так и не произнес ни единого слова, изъявляя свое желание непристойными жестами.

В тот вечер Амалия начала одеваться очень рано. Нелтье пришлось помогать своей хозяйке во всем. Она вдела Амалии в уши бриллиантовые серьги и встала на колени, чтобы одеть ей на ноги атласные туфельки. Амалия совсем обессилела и с ужасом думала о предстоящем приеме, хотя Людольф позволил ей сидеть в кресле и не встречать гостей. Женщина знала, что, как всегда, Людольф будет изображать из себя внимательного и любящего супруга. Во время трапезы он время от времени будет поднимать свой бокал, обращаясь только к ней. Воспитание Амалии не позволяло ей ни жестом, ни словом разоблачить многолетнее лицемерие мужа.

— Как вы себя чувствуете, мадам? — с беспокойством спросила Нелтье.

— Я уже готова к выходу? — спросила Амалия, сидя перед зеркалом с закрытыми глазами.

— Да, мадам. Помочь вам подняться?

— Подожди минутку. Сколько у меня осталось времени?

— Еще есть немного. Я просто хотела проводить вас до кушетки.

— Да, это немного сократит расстояние, когда придется выходить к гостям, — с грустной усмешкой сказала хозяйку.

Нелтье помогла ей подняться, и Амалия увидела себя в зеркале во весь рост. Портниха примеряла платье на манекен, и женщина видела себя в нем впервые. На сей раз Людольф превзошел сам себя. Платье было сшито из оранжево-розовой тафты, которая оживляло бледное лицо Амалии. Юбка расходилась от талии, открывая нижнюю юбку цвета слоновой кости, расшитую золотом. Украшенные золотой тесьмой оборки таинственно шуршали при малейшем движении. Ах, если бы это был подарок любящего человека, а не вынужденный жест, которым Людольф хотел перед всеми продемонстрировать свое благородство и заботу о больной жене! Как часто Амалия слышала за спиной перешептывания о преданности и добродетельности Людольфа.

— Не спешите, мадам, — мягко сказала Нелтье.

Амалия с тоской посмотрела на кушетку, которая казалась совершенно недосягаемой. Она знала, что ее самочувствие резко ухудшилось, но Людольф настаивал на ее присутствии на торжественном вечере.

Наконец они с Нелтье добрались до кушетки, и обессиленная Амалия откинулась на подушки.

— Спасибо, Нелтье. Что бы я без тебя делала?

— Мне оставить вас, мадам?

— Да, но приди за мной пораньше, чтобы неспеша добраться до приемного зала. Гер ван Девентер любит, чтобы я там была до прихода гостей.

Нелтье отправилась в спальню хозяйки и стала наводить там порядок. Амалия лежала на кушетке и смотрела на любимую картину, которая возвращала ее во времена счастливого детства. Амалия представляла себя идущей по коридору родительского дома, держась за руку матери. В конце коридора виднелась открытая дверь на улицу, из которой лился яркий дневной свет.

Но это все осталось в прошлом, а сейчас приходилось думать о предстоящем мучительном вечере. Если бы можно было полежать здесь до утра, она смогла бы собраться с силами. При желании Амалия могла передвигаться по дому в портшезе, сделанному по заказу Людольфа в самом начале ее неожиданной и странной болезни. Однако врачи рекомендовали ей ходить при каждом удобном случае, чтобы не отнялись ноги. Возможно, сегодня вечером придется выпить настойку, прописанную ей для экстренных случаев. Амалия не любила прибегать к этому средству, от которого появлялась странная легкость и прилив сил, когда казалось, что ей по плечу преодолеть любое расстояние. К несчастью, это была лишь иллюзия.

Амалия протянула руку к шкатулке с лекарствами, но нечаянно зацепила ее рукавом. Шкатулка упала, а ее содержимое рассыпалось по полу. Женщина вскрикнула от отчаяния, увидев, что флакон с настойкой разбился, а его содержимое черным пятном растекается по полу.

Наверху Людольф с помощью слуги завершил туалет и остался очень доволен своим внешним видом. Новый костюм, специально заказанный к сегодняшнему вечеру, сидел безукоризненно. Длинный приталенный камзол из плотного желтого шелка украшен двадцатью золотыми пуговицами. Воротник из фламандских кружев был несколько уже и выглядел богаче, чем более широкие воротники, которые носило большинство мужчин. Бархатные бриджи были в тон камзолу, а на туфлях красовались две золотые пряжки с чеканкой. Людольф очень гордился своей статной фигурой и полным отсутствием брюшка. Цирюльник заверил его, что новый парик был сделан из волос девственницы. Это его страшно позабавило, и он не приминул отпустить одну из своих обычных грязных шуточек, которая привела в негодование цирюльника, испытывавшего глубокое отвращение к женскому полу.

Спустившись вниз, Людольф стал проверять, все ли готово к приему гостей. На банкетном столе, накрытом на сорок персон, стояло десять серебряных подсвечников, которые усиливали свет, идущий от хрустальной люстры, подвешенной на лепном потолке. Людольф остановился у своего портрета. На мгновение он почувствовал к Франческе ненависть. Ну, ничего, сегодня вечером все решится. Людольф собирался потребовать у Хендрика выкуп, которым станет дочь художника.

Ван Девентер зашел в приемный зал в надежде увидеть там Амалию, но ее богато украшенное кресло было пусто. Это его удивило, так как жена всегда приходила заблаговременно. Людольф отправил свою карету за Виссерами. Он стал мечтать о том, что скоро Франческа будет жить в доме, который выберет сама. Девушка сможет там заниматься живописью сколько душе угодно, когда он будет отсутствовать по делам. Людольф собирался подарить Франческе собственную карету. Пока она будет учиться в Делфте, под покровом ночи можно будет избавиться от соперника, если таковой существует. Франческа не сможет сбежать и тайно обвенчаться с каким-либо своим поклонником, так как до тридцатилетнего возраста дети имели право вступать в брак только с согласия родителей, а Хендрик был в этом отношении очень строгим отцом.

Мысли Людольфа снова возвратились к Амалии. Куда она могла запропаститься? Он нетерпеливо посмотрел в сторону коридора, но никого там не увидел. Гости начнут приезжать не ранее, чем через двадцать минут, лакеи в прихожей были готовы к их приему. Обычно, если Амалия хотела, чтобы ее принесли в портшезе, то заранее посылала к нему Нелтье. Это несносное создание появилось сегодня совсем некстати. Наверное, Нелтье и сейчас со своей госпожой. В такие моменты Людольф старался нe заходить в покои жены, зная, что малейшее волнение может лишить ее сил. Амалия всегда добросовестно выполняла все обязанности хозяйки дома, за исключением тех случаев, когда по настоянию врачей ей приходилось оставаться в постели.

Людольф нетерпеливо прохаживался по залу. Очень важрю, чтобы Франческа увидела его, еще крепкого и энергичного мужчину, рядом с иссушенной болезнью женой, которая будет похожа нa призрак, несмотря на великолепный наряд. Людольф надеялся пробудить в душе девушки жалость и сочувствие. Она поймет и оправдает его сегодняшнее поведение. Одно дело видеть в Амалии несчастную страдалицу и совсем другое — понять, что она не может дать мужчине супружеского счастья и детей и быть хозяйкой в его доме.

Потеряв терпение, Людольф отправился в комнаты жены, раздавая по дороге слугам последние указания. Его переполняло чувство досады и негодования. Подойдя к двери, он открыл ее резким толчком и увидел лежавшую на кушетке жену. Так как они были одни, Людольф не стал сдерживать гнев.

— Какого дьявола ты лежишь здесь, вместо того чтобы быть в приемном зале?

На бледном лице Амалии появилось испуганное выражение.

— У меня нет сил, Людольф. Ноги совсем не слушаются.

Людольф подошел к кушетке и склонился над женой.

— А где Нелтье? Почему она не послала за твоим портшезом?

— Она очень из-за меня расстроилась и побежала к доктору Маттеусу.

Людольф видел, что Амалия очень плохо выглядит. Похоже, у нее был очередной приступ. Людольф был вне себя от гнева. Подумать только, именно сегодня вечером!

— А почему ты не выпила настойку? С ее помощью ты бы смогла высидеть пару часов, больше и не нужно.

— Я нечаянно разбила флакон и послала Нелтье к врачу.

— Когда ушла Нелтье?

— Минут десять назад.

Амалия и представить не могла, какие мысли вызвало у Людольфа это простое сообщение. Он вдруг сильно оживился, от прежнего гнева не осталось и следа. Судьба давала ему блистательный и неожиданный шанс избавиться от главного препятствия, стоявшего между ним и Франческой. Все слуги заняты своим делом, и никто не видел, как он сюда пришел. Нелтье вернется не раньше, чем через четверть часа.

— Ничего, Амалия, — сказал Людольф подозрительно тихим и мягким голосом, — ты все сделала правильно. Очень хорошо, что ты послала Нелтье за настойкой.

Больше Амалия не услышала ни слова. Она увидела страшный блеск в глазах Людольфа и вдруг в ужасе все поняла. Он выхватил у нее из-под головы атласную подушку и грубо прижал к ее лицу. Руки женщины бессильно повисли, а ее крики заглушила подушка.

Амалия сопротивлялась дольше, чем предполагал Людольф, но вскоре он почувствовал, как тело жены обмякло. Людольф поднял подушку. Казалось, будто Амалия заснула. Не считая растрепанных волос и размазанной по подушке помады, не было видно никаких следов насилия. Людольф поднял голову жены и положил под нее подушку, так чтобы следы помады находились на уровне ее губ. Он поправил ей прическу и разгладил замявшиеся складки на платье. Затем он отступил на несколько шагов. Людольфа охватило пьянящее чувство полной свободы. Теперь нужно вернуться незамеченным в приемный зал.

Людольф быстро подошел к двери, и, приоткрыв ее, выглянул в коридор. Там никого не было.

Он осторожно выскользнул из комнаты и тихо прикрыл дверь. Через несколько секунд Людольф уже был в библиотеке, где мог спокойно отдышаться и вытереть вспотевший лоб. Ему не раз доводилось убивать людей. Признаться, Людольф и сам не помнил, скольких человек он проткнул шпагой, когда находился вдали от Голландии. Но до сих пор ни одна смерть не была столь неожиданной. Правда, он поклялся себе никогда не повторять ошибки прошлого, но кто мог знать, что подвернется такой шанс избавиться от Амалии.

Выйдя из библиотеки, Людольф поспешил в свой кабинет и притаился за дверью. Вскоре он услышал звук чьих-то шагов и вышел из комнаты, поправляя камзол. Слуги видели, как он туда зашел, а теперь проходившая мимо служанка подтвердит, что видела его выходящим из кабинета. У служанки была разбита губа, а под глазом чернел огромный синяк. Из-за этих знаков внимания, оказанных хозяином, ей было приказано не показываться гостям и помогать на кухне. Девушка остановилась, чтобы дать Людольфу пройти, и бросила на него укоризненный взгляд. Он снял с мизинца перстень с жемчужиной и опустил его в глубокий вырез платья девушки. В тот же момент раздался стук в дверь, извещавший о приходе первого гостя.

Уже прибыла половина гостей, когда наконец появился Хендрик с дочерьми. Лицо художника было таким мрачным и озабоченным, что Людольф с трудом удержался от смеха. Он быстро подошел к отцу семейства и дружески похлопал его по плечу, а затем тихонько прошептал:

— Держитесь, мой друг. Еще не все потеряно. Долговые расписки у меня.

Лицо художника просияло, и он мгновенно преобразился. Шаркающая походка куда-то исчезла, и счастливый Хендрик молодцеватой поступью направился к лестнице. Людольф со скептической усмешкой наблюдал за этой переменой из-под полуопущенных век. Художник был по-прежнему в долгах, но теперь он надеялся на снисходительность своего кредитора. Но Людольфу было не до Хендрика. Ведь рядом находилась Франческа с сестрами, которых он галантно поприветствовал. Увидев Франческу, Людольф, как всегда, был сражен ее красотой. На девушке было темно-красное бархатное платье, которого Людольф еще не видел. Оно подчеркивало красоту ее блестящих волос, украшенных мелким жемчугом. Из предосторожности Людольф сначала поприветствовал Сибиллу и Алетту, а затем обратился к старшей из сестер:

— Дорогая Франческа, вы даже не представляете, какую оказали мне честь, придя сюда этим вечером.

Девушка почувствовала в словах Людольфа раскаяние, но это ее вовсе не тронуло. Неприятен был даже не сам утренний инцидент. Пылкие поклонники не раз пытались обнять и поцеловать ее и раньше, но с Людольфом все было по-другому. Он был слишком искушенным и безжалостным человеком, чтобы так легко отказаться от желаемого.

— А где же Амалия? Я ее не вижу, а мне бы очень хотелось познакомить с ней Алетту.

Людольф осмотрелся и удивленно поднял брови.

— А разве Амалия еще не пришла? Да, действительно, ее стул стоит у стены. Если она не появилась до сих пор, то значит, она все же решила не присутствовать на вечере.

— Значит, ей снова нездоровится? — озабоченно спросила Франческа.

— Боюсь, что да.

Стоявшая рядом с сестрами Алетта разочарованно сказала:

— Я так много слышала о вашей супруге и очень хотела, наконец, с ней познакомиться.

Людольф наклонился к сестрам, чтобы другие гости не могли их услышать.

— Я уверен, что она захочет с вами повидаться и пригласит к себе в комнату. Если Амалия не вышла к столу, то это значит, что у нее нет настроения весь вечер развлекать гостей.

— Мы совсем не хотим ее утомлять, — неуверенно сказала Франческа.

— Амалия мне сказала, что вы и Сибилла всегда поднимаете ей настроение. — Людольф посмотрел на Алетту. — Я уверен, что и вы будете ей желанной подругой. — Он галантно отступил на шаг. — Мои гости очень хотят с вами познакомиться. Позвольте мне представить их вам.

Людольф подвел девушек к небольшой группе гостей и познакомил их, а сам пошел встречать вновь прибывших. Когда все собрались, Людольф увидел, что его приятели были в полном восторге от висевшего над камином портрета.

— Друзья мои, — сказал Людольф, проходя через зал, — я вижу, вы уже заметили, что моя коллекция пополнилась новым шедевром. А теперь, позвольте мне представить вам молодую и очень талантливую художницу, которая совсем недавно закончила эту великолепную картину — Франческа Виссер, дочь мастера Виссера, которого, я уверен, вы все прекрасно знаете, и чьи способности, несомненно, унаследовала юффрау Франческа.

Он хотел взять Франческу за руку и провести вперед, но девушка ловко уклонилась. Раздались аплодисменты, восторженные возгласы и поздравления, на которые художница ответила грациозным реверансом.

Людольф хотел провести Франческу в банкетный зал, но благоразумно воздержался от этого шага. По этикету ему следовало провести в зал супругу всеми уважаемого бургомистра, чтобы не вызвать ненужных пересудов. Когда все уселись за стол, Людольф увидел, что Франческа находилась от него гораздо дальше, чем ему бы хотелось. Однако он решил, что при сложившихся обстоятельствах это даже к лучшему.

Хозяин дома стал считать минуты. Нелтье должна была вот-вот вернуться. Он с нетерпением ждал, когда же наконец появится слуга или доктор, которого приведет Нелтье, и объявит о постигшем его горе. Может быть, перепуганная Нелтье прибежит прямо в зал. Людольф был очень доволен, что в этот момент он находится на глазах у множества людей. В зависимости от того, как будет преподнесена новость, он приготовился изобразить скорбь или полное потрясение. Людольф был хорошим актером и приготовился в любом случае провести эту сцену с блеском.

Некоторое время он находился в приподнятом настроении. Пустой стул жены на другом конце стола послужил бы немым укором любому человеку. Однако стоило Людольфу поднять глаза на «Богиню весны», висящую на стене за пустым стулом Амалии, как все его мысли устремлялись к той, которая вскоре заменит умершую супругу. У него перехватывало дыхание от восторга. После первого блюда он приказал убрать стул Амалии и ее прибор. Этот жест должен был показать гостям, что он до последней минуты ждал появления жены.

Франческа сидела напротив сестер и не могла с ними разговаривать. Однако все они сразу же заметили удивительную перемену, происшедшую в отце. Он был в прекрасном настроении и ел с большим аппетитом, отчаянно флиртуя с сидевшими рядом женщинами, которые охотно отвечали на его шутки. То и дело раздавался веселый смех Хендрика.

Людольф заметил, что сестры посматривали на отца, а затем обменивались удивленными взглядами и улыбками. Он легко бы мог открыть им глаза. Шулер Клаудиус, которому Людольф хорошо заплатил, тоже присутствовал на банкете и был исключительно любезен с Хендриком. Это для него не составляло труда, так как он в свое время был осужден за лжесвидетельство. Людольф решил, что этот человек может быть ему полезен, и привез его из Антверпена в Амстердам, где его никто не знал. Отто не было в числе гостей, так как несмотря на прошедшие годы Амалия могла узнать в нем одного из «купцов», которых Людольф представил ей во времена своего жениховства.

А Франческа с радостью наблюдала за отцом. Может быть, благодаря этому вечеру он снова станет прежним. Девушка видела, что ее сестры тоже прекрасно проводят время. Алетта оживленно разговаривала с сидевшим по левую руку господином. Сегодня ее волосы были скрыты чепцом, украшенным золотыми бусинками, из-под которого виднелась лишь узкая полоска ее серебристых прядей. Длинные коралловые сережки подчеркивали изящную шею Алетты. Сибилла, как всегда, была в приподнятом настроении, несмотря на отсутствие богатого и красивого молодого человека, которого она надеялась встретить на банкете. Рядом с ней сидел мужчина лет сорока пяти в темном парике. Он не сводил с Сибиллы затуманенного взора. Эта проказница могла вскружить голову кому угодно.

Франческа посмотрела на Людольфа и заметила, как он бросил быстрый взгляд на свои часы, а затем сразу же их убрал и продолжил разговор. Девушка не обратила бы на это внимания, если бы через некоторое время не заметила, как он повернулся в кресле и посмотрел на стенные часы. Было не похоже, чтобы он ждал конца банкета. Он прекрасно справлялся с ролью хозяина и с удовольствием развлекал гостей. Франческа решила, что хотя он и убрал кресло Амалии, все же надеется на ее появление за столом. Не желая встретиться с Людольфом взглядом, Франческа вступила в разговор с соседями по столу, которые оказались прекрасными собеседниками.

Время шло, одно блюдо сменялось другим, и Людольф начал все больше нервничать. Почему никто не идет? Неужели Амалия не была мертва, когда он оставил ее в комнате? Но это невозможно, ведь он сам дважды проверил пульс и ничего не услышал. Прошло уже почти два часа. Может быть, Нелтье горюет в одиночестве и дожидается конца вечера? Ожидание становилось невыносимым.

В другом конце города Нелтье пришла в себя и увидела, что лежит на кушетке в незнакомой комнате. У нее нестерпимо болели голова и бок. Она хотела поднести руку ко лбу, но кто-то ласково удержал ее за запястье.

— Лежите тихо. На вас было совершено нападение на улице.

Нелтье узнала голос доктора Маттеуса и с рыданием выдавила из себя:

— Я искала вас. Моя госпожа…

— Да, вы мне все рассказали, когда я обнаружил вас на пороге своего дома. Вашей госпоже нужна настойка, чтобы присутствовать на банкете, который дает ее муж. — По мнению доктора Маттеуса Амалии ван Девентер следовало избегать шумных сборищ. В душе он радовался, что без настойки несчастная женщина будет спокойно отдыхать у себя в комнате. В любом случае, банкет уже близится к концу. — Вы нуждались в немедленной медицинской помощи, и это важнее всего. Кроме ушиба головы у вас сломано два ребра, и мне пришлось наложить повязку.

Нелтье пришла в голову ужасная мысль, и она схватила доктора за руку.

— А меня?..

— Нет, Нелтье, вас не изнасиловали. Напавшему нужна была ваша лошадь.

Нелтье снова закрыла глаза. Проклятая лошадь чувствовала, что женщина была неважной наездницей и постоянно встряхивала головой, чтобы сбросить ее. Если бы кто-то из конюхов выбрал для нее подходящую тихую лошадь, то ничего бы не случилось. Но они все были в ливреях и встречали кареты гостей, поэтому пришлось обратиться к мальчишке, убиравшему конюшню. Нелтье вспомнила, что как-то раз надрала ему уши за дерзкую выходку. Возможно, негодяй решил ей отомстить. Что ж, при встрече она снова непременно надерет мерзавцу уши.

— Я должна идти домой. Госпожа будет беспокоиться.

— Думаю, не будет. Она догадается, что меня вызвали к больному, и вам пришлось подождать. Я сам отвезу вас домой, когда вы немного придете в себя. Заодно мне хотелось бы взглянуть на фрау ван Девентер.

Нелтье снова закрыла глаза, с благодарностью принимая предложение доктора. Теперь она лучше понимала, как тяжело было вставать с кровати ее хозяйке. Затем Нелтье снова охватило беспокойство, когда она стала вспоминать, как все произошло. Улицы были плохо освещены, и женщина заблудилась. Теперь она все ясно вспомнила. Совсем рядом с домом доктора из темноты выскочил какой-то человек и схватил лошадь за поводья, а затем сильным ударом вышиб Нелтье из седла. Она упала на булыжную мостовую и услышала удалявшийся топот копыт. Она боялась, что в темноте на нее может наехать карета, с трудом доползла до двери, чувствуя, что теряет сознание. Она не помнила, кто открыл ей дверь. Должно быть, прошло много времени с тех пор, как она ушла из дома!

— Я должна идти! — воскликнула Нелтье, пытаясь сесть. — Когда я уходила из дома, хозяйке было очень плохо.

Доктора эти слова обеспокоили. Вскоре он вместе с Нелтье и одним из слуг вышел из дома. У пострадавшей кружилась голова, и было трудно дышать из-за тугих повязок. Ей очень хотелось поскорее добраться до дома и утешить свою госпожу.

Когда они подъехали к дому ван Девентера, доктор Маттеус увидел, что танцы еще были в полном разгаре. Из зала доносились громкие звуки музыки. Врач приказал кучеру подъехать к черному входу. Как и многие его соотечественники, доктор Маттеус весьма неодобрительно относился к танцам, считая, что они будят в людях низменные страсти, ведущие к аморальным поступкам. И все же ему не хотелось портить вечер, появившись в зале с избитой женщиной в окровавленном платье. Доктор ничего не имел против танцующих, он пришел в этот дом, чтобы позаботиться о Нелтье и фрау ван Девентер, которая была его давней пациенткой.

— Я должна идти к госпоже, — настаивала Нелтье, с трудом выходя из кареты.

От страшной боли она почти теряла сознание.

— Немедленно идите в постель, — приказал доктор. — Я все объясню сам, а за фрау ван Девентер присмотрит кто-нибудь из слуг.

Нелтье была вынуждена подчиниться.

Людольф танцевал с Сибиллой медленную куранту[6]. Их поднятые руки сплелись, а движения были исполнены грации. Из ревности Людольф не пригласил на вечер молодых холостых мужчин. Среди присутствующих одиноких мужчин были только вдовцы, двоим из которых было за сорок, а остальные были старше Людольфа. Дочери Хендрика танцевали очень хорошо. Во время первого танца Алетта сообщила Людольфу, что им с Франческой было очень далеко до Сибиллы, которая знала все новые танцы. С Франческой Людольф еще не танцевал, не желая подавать ни малейшего повода для сплетен. Однако кроме Алетты и Сибиллы он пригласил на танец еще пятерых молодых женщин.

— Как это вам удалось развеселить отца? — весело смеясь, спросила Сибилла. — Вы только посмотрите на него. — Она указала на Хендрика, который танцевал с какой-то дамой.

— Почему бы вам не спросить его об этом? — предложил Людольф, хорошо зная, что художник никогда не назовет истинную причину своего веселья.

Сибилла насмешливо посмотрела на Людольфа.

— Алетта так и сделала. Отец сказал ей, что вы собираетесь купить портрет сборщика налогов.

— Да?

— Я думаю, это маловероятно. — Сибилла обвела взглядом роскошно убранный зал. — С какой стати вам вешать картину с портретом человека, к которому вы не испытываете ни малейшей симпатии?

Людольф добродушно рассмеялся, решив про себя подтвердить ложь Хендрика и действительно купить картину.

— Возможно, именно поэтому я и куплю «Сборщика налогов». Я могу повесить картину, скажем, перед навозной кучей или, наоборот, перед самой дорогой вещью в доме. Это будет славная шутка.

Сибилла захихикала:

— Вы просто невыносимы!

— Признайтесь, что таким я вам и нравлюсь!

Сибилла кокетливо посмотрела на Людольфа, по сразу же переменила тему разговора.

— Неужели Амалия может уснуть в таком шуме?

Людольф догадывался, куда клонит девушка.

Алетта уже напомнила ему о данном в начале вечера обещании, но Людольф сделал вид, что не расслышал ее слов.

— Она плохо спит и в абсолютной тишине. А почему вы спрашиваете?

— Вы сами сказали, что мы сможем повидаться с Амалией. Она сделала все возможное, чтобы собраться с силами и присутствовать на банкете. Ужасно, что она сейчас абсолютно одна, и никто не догадался к ней зайти.

У Сибиллы хватило мужества признаться себе, что, окажись на банкете какой-нибудь бойкий юноша, ей и в голову бы не пришло подумать об Амалии. И все же она искренне привязалась к своей новой подруге и от всей души жалела, что та лишена возможности присутствовать на празднике и сейчас сидит у себя в комнате в обществе одной лишь Нелтье.

Людольф стал лихорадочно соображать. Предположим, он отведет сестер в покои Амалии. Он был убежден, что никому и в голову не придет обвинить его в смерти жены. Но почему бы лишний раз не подтвердить свою непричастность и не пойти вместе с девушками в комнаты жены, чтобы, ничего не подозревая, обнаружить там скончавшуюся от страшной болезни Амалию? Людольф мог побиться об заклад, что Сибилла закатит истерику, а ему самому ничего не останется, как мужественно переносить обрушившееся на него горе. Кроме того, уже давно пора выяснить, почему его так долго не зовут к Амалии.

— Ну, что ж, когда танец закончится, позовите сестер, и я провожу вас к Амалии. Потом мне придется вернуться к гостям, а вы останетесь с ней.

Когда музыка смолкла, Сибилла тут же побежала за сестрами. Людольф тоже хотел последовать за ней, но к нему подошел Хендрик и преградил путь.

— Я надеялся, что мы сможем поговорить несколько минут с глазу на глаз, — многозначительно сказал он.

Людольф с трудом скрыл свое раздражение. Угораздило же этого художника привязаться к нему в такой решающий момент!

— Я понимаю, что вам не терпится узнать все подробности, но с этим нельзя спешить.

— Я полностью в вашем распоряжении. Мне к вам зайти?

— Да. Желательно, чтобы нас никто не беспокоил и тем более не смог подслушать. Приходите завтра в три. Для меня это время не слишком удобно, но я отложу другую встречу.

Хендрик с радостью принял предложение Людольфа. Он видел, как дочери вместе с Людоль-фом направились в комнаты Амалии. Недолго думая, Хендрик пошел в гостиную, где стояли карточные столы и игра шла полным ходом. Хендрику очень хотелось играть, но человек, погрязший по уши в долгах, мог быть только зрителем.

Людольф открыл дверь в комнату Амалии, девушки стояли у него за спиной. С ужасом он увидел, что кушетка пуста, а ярко-красная атласная подушка валяется на полу. После небольшой паузы он сказал:

— Как я и предполагал, Амалия легла спать. Подождите секунду, я сам схожу к ней в спальню.

Девушки видели, как Людольф подошел к двойным дверям спальни, из которых вышел низенький мужчина в черной одежде и белом парике. Франческа и Сибилла cpазу же узнали в нем доктора Маттеуса, который часто навещал Амалию.

— Гер ван Девентер, — обратился он к Людольфу. — Я пришел сюда лишь несколько минут назад и хотел вас найти. Боюсь, у меня для вас очень печальная новость.

— Что случилось? — чуть слышно спросил Людольф.

Врач посмотрел на девушек, а затем снова на Людольфа.

— Вы хотите, чтобы я говорил в присутствии посторонних?

Людольф согласно кивнул. Облегчение оттого, что он предполагал услышать, придавало ему удивительную силу и легкость. Ему снова удалось перехитрить судьбу и заставить играть себе на руку.

— Мне кажется, вы уже подготовили нас к самому худшему. Эти девушки были очень близки с моей любимой Амалией.

— С глубоким прискорбием я должен сообщить, что ваша супруга умерла сегодня вечером в полном одиночестве, отослав свою горничную за настойкой. К несчастью, на горничную напал уличный разбойник. Я нашел ее избитой на пороге своего дома. Лишь когда несчастная женщина пришла в себя, я узнал, что вашей супруге стало хуже, и решил ее навестить, а заодно проводить домой и Нелтье.

Склонив голову, Людольф глухо застонал. Сраженные печальной новостью девушки прижались друг к другу. У Франчески и Сибиллы на глазах блестели слезы, и только Алетта тихо сказала:

— Бедная женщина!

Доктор Маттеус подошел к Людольфу и хотел положить ему руку на плечо, но не смог, так как был слишком мал ростом. Тогда он сочувственно обнял Людольфа и сказал:

— Идите и взгляните на нее. Она нашла вечный покой.

Людольф бессильно опустил руки, как убитый страшным горем человек, потерявший самое дорогое в жизни. Затем он медленно пошел в спальню жены. Доктор Маттеус не стал его сопровождать и прикрыл дверь в спальню, чтобы дать Лю-дольфу возможность побыть наедине с умершей супругой. Видя горе девушек, врач подошел к ним.

— Конечно, это не уменьшит вашего горя, но должен сказать, что фрау ван Девентер умерла без мучений.

Сибилла, которая вела себя совсем не так, как предполагал Людольф, посмотрела на врача полными слез глазами.

— Как ужасно, что она осталась совсем одна! Подумать только, пока мы танцевали в банкетном зале, бедная Амалия… — Голос Сибиллы оборвался, и она закрыла руками лицо.

Алетта старалась успокоить сестру. Она ведь знала, что несмотря на легкомыслие, у Сибиллы очень доброе сердце.

— Вероятно, фрау ван Девентер умерла во сне.

— Да, так оно и было, — подтвердил доктор Маттеус. Он не стал говорить девушкам, что нашел тело Амалии наполовину съехавшим с кушетки. Атласная подушка выскользнула у нее из-под головы. Доктор Маттеус знал, что Амалия была очень щепетильной и аккуратной. Он не сомневался, что она не хотела бы, чтобы кто-то увидел се в таком состоянии. Из чувства сострадания врач отнес тело Амалии в спальню и положил на кровать. Его мучило раскаяние, что он не смог прийти вовремя и позвать супруга к постели умирающей.

Дверь спальни открылась, и на пороге появился Людольф. Врач отметил, что он был очень печален, но спокоен. Амалия болела так долго, что ее достойный супруг был давно готов к самому худшему.

— Будьте добры, сообщите гостям о кончине моей жены, доктор Маттеус, — горестно сказал Людольф.

— Разумеется, сударь. Я это сделаю немедленно, — с готовностью ответил врач, так как веселая музыка была совершенно неуместна в доме, который посетила смерть.

Он торопливо вышел из комнаты. Высказав соболезнования, сестры последовали за врачом. Музыка в зале резко оборвалась, и наступила тишина. Когда Франческа одевала плащ, ее вновь охватил ужас при воспоминании об утренней сцене в библиотеке. Подумать только, что это произошло в последние часы жизни Амалии! По глазам Людольфа Франческа поняла, что он не испытывал ни малейшего раскаяния. Ее передернуло от отвращения к этому человеку. Когда девушки вошли в зал, то увидели пораженных страшной новостью гостей. Хендрик подошел к дочерям и стал их успокаивать. Франческа была благодарна отцу за заботу, а Сибилла прильнула к нему, как маленькая девочка.

Людольф остался один в покоях Амалии и не вышел проводить гостей. Сейчас его мучила одна мысль: кто перенес тело Амалии с кушетки на кровать? Он вздохнул с облегчением, когда вернулся доктор Маттеус и рассказал, что произошло до прихода Людольфа.

— Я знаю, вы удивитесь, когда узнаете, что горничная оставила фрау ван Девентер на кушетке. Сама она перейти в спальню, разумеется, не могла. Я взял на себя смелость и перенес ее.

Людольф был очень благодарен врачу.

— Это очень великодушно с вашей стороны, доктор. Благодарю вас всем сердцем. Вы пощадили мою Амалию. Кроме того, для девушек, что пришли вместе со мной, это было бы удручающим зрелищем.

Оставшись один, Людольф осмотрел комнаты Амалии. Когда пройдет время траура, нужно будет сменить всю обстановку и снова соединить эти комнаты с домом. Его взгляд упал на картину Питера де Хоха. Картина должна висеть в гостиной, здесь ее никто не видит. Конечно, придется некоторое время изображать из себя убитого горем вдовца. Людольф уже успел с точностью до дня высчитать время траура, которое начнется с завтрашнего дня.

На следующий день Хендрик сомневался, стоит ли идти в дом ван Девентера, однако тот не отменил встречу, и точно в назначенное время художник был у него. Встретивший посетителя лакей носил на плече розетку из черной ленты, а все служанки были в черных кружевных передниках. Дом ван Девентера, где все разговаривали приглушенными голосами, представлял собой резкий контраст с домом самого Хендрика, куда нескончаемой вереницей шли друзья и соседи, чтобы пожелать Франческе удачи и вручить ей небольшие подарки.

Людольф ждал Хендрика в комнате, где они впервые играли в карты с Отто и Клаудиусом. Хендрик счел этот выбор весьма неудачным, если учесть причину его прихода. Однако ему не хотелось думать, что хозяин сделал это нарочно. Сам Людольф был в глубоком трауре, даже пряжки на его башмаках были черного цвета.

— Очень любезно с вашей стороны принять меня в столь печальный день, — сказал Хендрик, после обычного в таких случаях соболезнования. Он сел на предложенное кресло, хотя Людольф остался стоять, положив руку на мраморный навес над выложенным делфтской плиткой камином. Казалось, всем своим видом он хотел показать, что собирается продиктовать Хендрику какие-то условия.

— Нам нужно обговорить дело, не терпящее отлагательства, — начал Людольф без всякого перехода. — Я хочу жениться на Франческе.

Хендрик был потрясен до глубины души. Его охватило чувство глубокого отвращения.

— И вы смеете говорить это, когда тело вашей жены еще не успело остыть, когда весь дом носит траур…

— Сейчас не время для сентиментальностей, — резко оборвал Людольф. — В течение шести месяцев я буду соблюдать траур, а потом посватаюсь к Франческе.

— Вы слишком многого хотите! — возмущенно фыркнул Хендрик.

Людольф продолжал, не обращая внимания на его слова.

— Несколько месяцев я вообще не буду с ней видеться, за исключением тех случаев, когда она будет приезжать домой. Тогда вы должны будете меня пригласить к себе. Я начну ухаживать за Франческой, не вызывая лишних пересудов.

— Это будет не так уж часто, — сказал Хендрик с явным удовлетворением. — Ученикам разрешается навещать свои семьи только на Рождество или в каких-либо крайних случаях.

Людольф презрительно щелкнул пальцами, всем своим видом показывая, что эти порядки для него ничего не значат.

— Я не собираюсь мешать обучению Франчески, зная, как оно для нее важно. Я хочу, чтобы она была счастлива. После обучения она станет моей женой.

— Я не дам согласия!

Людольф посмотрел на Хендрика с удивлением, как будто бы его укусил какой-то ничтожный комар.

— Почему же вы возражаете? Разве она обещана кому-нибудь другому?

— Нет.

— Она говорила, что хочет выйти замуж за кого-то еще?

— Нет, совсем наоборот.

— Тогда что же?

Хендрик сжал сжал руками подлокотники кресла.

— Она не хочет оставаться в Голландии после того, как станет членом Гильдии Святого Луки. Франческа собирается уехать в Италию.

— Я ее туда отвезу.

Хендрик упрямо покачал головой. Этот разговор был для него гораздо труднее, чем беседа с Питером ван Дорном, который не предъявлял эгоистичных требований. Хендрик был совершенно не готов к такому обороту дела. Чем скорее они покончат с этой ерундой, тем лучше. Ведь надо решить вопрос с долгами.

— Франческа настроена против замужества. Она хочет стать художником, и ничто не должно ее от этого отвлекать.

Людольф отошел от камина и стал смотреть в окно.

— Вы предпочитаете, чтобы она стала моей любовницей?

Хендрик с ревом вскочил с кресла и погрозил Людольфу кулаком.

— И вы смеете говорить это мне! Ее отцу!

Сложив руки на груди, Людольф оперся о подоконник.

— А с кем же еще прикажете обсуждать этот вопрос? Мои намерения честны, не так ли? Просто я хотел сказать, что получу ее любой ценой.

— Будьте прокляты! Я ухожу! — Хендрик направился к двери, но в этот момент Людольф вынул из кармана долговые расписки.

— Вы кое-что забыли, — сказал он, помахивая расписками.

Лицо Хендрика стало серым.

— Это совсем другой вопрос. С моими долгами мы разберемся сами.

— Ну, это не совсем так. Позвольте вам напомнить о данной мне клятве. Вы пообещали отдать мне все, что я потребую. Я выбрал Франческу.

Хендрик пришел в отчаяние.

— Неужели вы вообразили, что я включил в этот список собственную дочь?

— А почему бы и нет? Женщины являются собственностью мужчин. У вас есть законное право приказать дочери выйти замуж за выбранного вами жениха.

— Но я никогда так не относился к своим детям, потому что и сам больше всего ценю свободу. Когда Анна была беременна Франческой, мы решили, что будем воспитывать сыновей и дочерей, которых пошлет нам Господь, на принципах равенства. Сыновей у нас так и не было, кроме мертворожденного младенца, который отнял у Анны жизнь. Но наши девочки воспитывались независимыми, им всегда разрешалось иметь свое мнение!

— Но Франческа исполнит вашу волю.

— Ее ни к чему нельзя принуждать! Вы совсем ее не знаете, если не поняли этого до сих пор!

— Почему бы не попробовать ее убедить? Если ей рассказать, что ждет вас и сестер в случае ее отказа, вряд ли она откажется выйти за меня замуж.

— А что нас ждет? — похолодев от ужаса, тихо спросил Хендрик.

Людольф стал медленно прохаживаться по комнате.

— Я привлеку вас к суду за неуплату долгов, и вы станете банкротом. Вы лишитесь всего, начиная с крыши над головой и кончая портретом вашей супруги. Вы сгниете в тюрьме, потому что я вас отправлю именно туда, а ваши дочери окажутся в богадельне.

Хендрик откинулся на кресло и в отчаянии воскликнул:

— Боже милосердный! Что я натворил!

Людольф стал рядом с ним и выждал, пока бедняга в полной мере осознает всю безнадежность своего положения. В комнате были слышны только рыдания Хендрика и доносившийся с улицы шум.

— Мужайтесь, мой друг. Я буду Франческе хорошим мужем. Во всем Амстердаме не найти отца, который бы не посчитал счастьем выдать за меня свою дочь. Франческа ни в чем не будет нуждаться, а если она захочет помочь вам и сестрам, то я не стану возражать. Более того, в день свадьбы я подарю ей ваши долговые расписки, которые она сможет сразу же разорвать.

Лицо Хендрика сразу обвисло, а в покрасневших глазах появилось затравленное выражение.

— Я же сказал, что дочери не должны узнать о моих проигрышах. Никогда!

— Ну, тогда я отдам расписки вам. Подумайте хорошенько! С этого дня вы получите отсрочку и можете жить спокойно, как будто бы ничего и не случилось. В день моей свадьбы с Франческой вы сожжете долговые расписки. Ваше будущее будет обеспечено, если вы сами того захотите, потому что никогда больше я не стану расхлебывать последствия ваших глупых выходок.

— Я получил жестокий урок, — сказал Хендрик, низко склонив голову.

Людольф насмешливо на него посмотрел и цинично усмехнулся.

— Игроки всегда дают обещания, которые никогда не сдерживают. Однако, есть надежда, что художник никогда не будет делать таких высоких ставок и ограничится несколькими гульденами. — Ну, так как? Решено?

— Да. — Хендрик опустил голову еще ниже и медленно сказал, с трудом выдавливая из себя слова: — В конце обучения, если Франческа до тех пор не согласится выйти за вас замуж, я скажу ей, что она должна стать вашей женой.

— К тому времени я посватаюсь к вашей дочери и уверен, что вам не придется прибегать к таким мерам. Ну, а сейчас давайте подпишем брачные контракты. Я пригласил сюда адвоката, и пока он занимался завещанием Амалии, я составил контракты.

Хендрик посмотрел на своего покровителя ничего не выражающим взглядом. Людольф вынул из ящика два листа бумаги, чтобы у каждого был свой экземпляр. Кем же надо быть, чтобы пригласить в свой дом адвоката для улаживания дел только что умершей жены и в это же время составлять контракт для новой женитьбы? Хендрик понимал, что его способность «читать» по лицу человеческую душу на сей раз его подвела. Сейчас он увидел Людольфа с такой стороны, которую тот предпочитал не показывать окружающим. Лишь адвокат, на деликатность которого, несомненно, можно положиться, узнает всю правду. Другие же никогда не узнают подлую и жестокую сущность этого человека.

Хендрик взял брачный контракт, который протянул ему Людольф, и стал его читать. В это время хозяин снял крышку с серебряной чернильницы и проверил перо.

Художник посмотрел на Людольфа и недовольно нахмурился.

— Кто эта вдова, о которой здесь говорится? Какая-то фрау Гетруд Вольф?

— Я поинтересовался, в какой семье собирается жить Франческа, и решил, что там слишком вольные нравы. Поэтому я и договорился с фрау Вольф, которая встретит завтра Франческу по ее прибытии в Делфт, и будет заботиться о ней. Да, еще одно. — Людольф положил перед Хендриком еще один лист бумаги. — Это письмо к фрау Вольф, в нем перечислены правила, которым Франческа обязана подчиняться. Мне бы хотелось, чтобы вы переписали их своей рукой. Фрау Вольф должна знать, что вы даете на это свое родительское согласие. А я позабочусь, чтобы она получила это с посыльным, который уже готов отправиться в путь.

Хендрик стал читать письмо и раздраженно усмехнулся.

— Что это за условие? Почему за Франческой нужен какой-то надзор, за исключением тех случаев, когда она находится с сестрами, со мной или с вами? Зачем ей запрещать общаться с мужчинами? Она едет в Делфт, чтобы работать, а не загубить свое будущее с каким-нибудь повесой!

— Все равно ее нужно оградить от возможных ошибок.

— Итак, — горько усмехнулся Хендрик. — Вы не могли все сделать за один день, на это требуется время. Если бы ваша жена не скончалась прошлым вечером, передо мной бы лежала купчая на мою дочь вместо более почетного брачного контракта.

— Вы правы. У меня был заготовлен такой документ, но в нем предусмотрен один пункт: если я в течение трех лет овдовею, то Франческа выйдет за меня замуж, как мы с вами и договорились.

Хендрик больше не мог сдерживаться.

— Ах ты, проклятая тварь! Что б тебе гореть в аду! — взревел он во всю мощь своих легких.

Людольф лишь презрительно усмехнулся.

— Я знал, что рано или поздно вы перейдете к оскорблениям. Однако не забывайтесь и впредь ведите себя прилично, если хотите, чтобы я остался вашим покровителем. Прочтите и перепишите письмо, а затем мы займемся брачным контрактом.

У Хендрика не было слов. Его старшая дочь попала в западню еще до того, как стало возможно замужество с Людольфом. Хендрик всегда надеялся, что, став членом Гильдии, Франческа найдет счастье с человеком, которого сама выберет себе в мужья. Иначе, став зрелой женщиной, она просто заведет себе любовника. Что ж, теперь она станет женой. Однако Хендрик не верил, что Людольф даст ей закончить обучение. Такой человек может попытаться подкупить Вермера.

Хендрик переписал письмо и подошел к столу, где лежали брачные контракты. Они с Людольфом подписали документы и обменялись ими. Затем Хендрик немедленно покинул дом ван Девентера и пошел по многолюдным улицам, ничего не замечая вокруг. Он надеялся, что обучение Франчески не будет ничем омрачено. Несмотря на заверения Людольфа, было маловероятно, что в ее жизни когда-нибудь будут царить любовь и счастье.

Когда Хендрик подошел к своему дому, то по веселым голосам из гостиной понял, что там собралась большая компания. На столе лежала груда подарков, сильно увеличившаяся с тех пор, как он ушел из дома. Хендрик подошел к портрету Анны, прося у нее прощения за содеянное. Глядя на ее веселое лицо в сияющем ореоле волос, Хендрик понял, что угроза Людольфа забрать портрет жены подействовала на него гораздо больше, чем необходимость смириться с уготованной старшей дочери судьбой. Он почувствовал, что его сердце сейчас остановится.

Глава 11

На рассвете все семейство Виссеров было на ногах и собиралось в последний раз позавтракать с Франческой перед ее отъездом в Делфт.

Франческа была одна в своей спальне. Она зашнуровала лиф платья и поправила широкий воротник. Девушка напряженно думала, все ли она учла в ведении домашних дел и не упустила ли чего-нибудь важное, такое, что может нарушить заведенный в доме порядок во время ее отсутствия. Марии было поручено вести семейный бюджет, а Алетте доверена маленькая шкатулка с деньгами на мелкие расходы. Все пообещали Франческе, что будут в точности соблюдать ее распоряжения. Девушке очень хотелось, чтобы сестры заботились о ее клумбах с цветущими тюльпанами, среди которых были и те, что они называли тюльпанами Питера. Алетта обещала ухаживать за цветами и привлекать к этому делу Сибиллу. Франческа взяла с младшей сестры слово, что та будет себя вести должным образом и выполнять все указания Алетты для ее же собственного блага.

Больше всего беспокоил Франческу Хендрик. На вечере у Людольфа он на короткое время снова стал самим собой, но происшедшая в этом доме трагедия опять повергла его в мрачное расположение духа и меланхолию. Его руки почти зажили и не причиняли прежнего беспокойства, однако он не отказывался от лечения, хотя и называл настойку Марии отравой. Франческа заметила, что отец принимал это снадобье каждое утро, значит, он верил в его целительную силу. По крайней мере, он снова стал много работать, а это было добрым знаком.

Девушка в последний раз обвела взглядом комнату, чтобы ничего не забыть. Ее дорожный сундук с одеждой и другими вещами еще вчера снесли вниз, и в комнате осталась только небольшая шкатулка, в которую Франческа собиралась положить предметы туалета. Когда она взяла в руки маленькое зеркальце, то увидела в нем печальное и озабоченное лицо. Девушке было очень жаль покидать родной дом, кроме того, она никак не могла оправиться от столь внезапной смерти Амалии. Франческа видела, что Сибилла тоже не забыла свою приятельницу.

Девушка решительно закрыла шкатулку и взяла ее за ручку. Перекинув через руку плащ, она вышла из комнаты, где провела столько лет. Франческе был всего годик, когда родилась Алетта, и ее перевели из родительской спальни в собственную комнату.

Во время завтрака обстановка была напряженной. Все старались быть веселыми и не подавать вида, что в душе они очень боятся отъезда Франчески. Сама она тоже испытывала чувство страха, ведь никогда раньше не покидала родного дома больше чем на день.

— Ты должна писать нам и рассказывать все о своей работе, — сказала Алетта с нарочитой веселостью. — Тогда я смогу узнать, что ждет и меня, когда наступит моя очередь.

— Я буду писать, — пообещала Франческа и озабоченно посмотрела на отца. Вчера вечером, когда после ухода гостей они остались вдвоем, отец вдруг прослезился и сказал, что счастье дочери для него превыше всего, что бы ни случилось. Это был странный разговор. Казалось, отец чего-то не договаривал. Когда Франческа поднялась, чтобы уйти к себе, отец вдруг сказал:

— Ах, да! Вот еще что. Я решил, что ты будешь жить в другом месте и договорился с вдовой, фрау Вольф, которая с радостью примет тебя в Делфте. Она тебя встретит сразу же по приезде.

Франческа была озадачена таким решением отца, но, увидев его печальное лицо и опущенную голову, решила, что сейчас неподходящий момент для расспросов и споров. Она нежно погладила Хендрика по голове и заверила его, что ничуть не сомневается в его желании сделать своих дочерей счастливыми.

Молчавшая до тех пор Сибилла тоже обратилась к Франческе с просьбой:

— Виллем сказал, что когда мастер Вермер пишет портреты своей жены, она всегда великолепно одета. Опиши мне подробней ее платья.

— Конечно.

— Ты всегда вводишь людей в грех и вынуждаешь их сплетничать, Сибилла, — недовольно проворчала Мария.

— Я хочу знать то, что меня интересует, и задаю соответствующие вопросы, — дерзко ответила Сибилла. — Виллем и не думал сплетничать. Он слышал это от самой Катарины Вермер, когда она восхищалась своим портретом в розово-красном бархатном платье.

— Да, я думаю, интерьером для портрета послужил дом Вермера, — заметил Хендрик, взяв из корзинки еще один кусок белого хлеба, принесенного Гретой рано утром. — В отношении Вермера меня смущает только то, что он не слишком-то интересуется пейзажами. Поэтому, Франческа, — многозначительно добавил Хендрик, — не упускай эту очень важную сторону в твоей учебе.

— Можешь не сомневаться, — ответила Франческа и ласково улыбнулась Алетте. — Если что, то я пойду на улицу и буду сама делать наброски, как и ты, Алетта.

Франческа не заметила, что ее слова заставили Алетту густо покраснеть, потому что в этот момент раздался стук в дверь. Девушка быстро вскочила с места и бросилась открывать дверь. Как она и думала, это пришел Питер.

— Я очень рада, что вы пришли, — сказала она откровенно.

— Как же можно не проводить старого друга в дальнюю дорогу? — насмешливо сказал Питер и протянул Франческе букет фиалок, красиво перевязанный лентой. — Я знал, что вы будете заняты вчера и решил прийти сегодня утром.

— И правильно сделали. Какие прелестные фиалки! — Франческа поднесла букет к лицу и с наслаждением вдохнула нежный аромат цветов.

— Вы все подготовили к отъезду?

— Да. Пойдемте в столовую.

Когда они вошли в столовую, то увидели, что за столом остался только Хендрик. Узнав, что Питер выехал из Харлема задолго до рассвета, хозяин дома пригласил его за стол, а Грета поставила перед ним прибор. Франческе нужно было дать последние наставления Алетте и Сибилле, и она вышла из комнаты. За ней последовали и Мария с Гретой, так как пришел носильщик за вещами Франчески.

Хендрик был очень рад возможности поговорить с Питером по поводу его встреч с Франческой в Делфте. Вчерашний разговор с Людольфом в корне менял все дело. Нужно во что бы то ни стало порвать всякие отношения между Франческой и этим юношей. Если бы Питер не заплатил за обучение дочери, Хендрик мог бы просто запретить ему видеться с ней. Однако при сложившихся обстоятельствах все было не так-то просто. Жаль, что в это дело вмешался Питер. Людольф несомненно дал бы деньги на обучение, чтобы стать единственным благодетелем Франчески. Хотя не слишком-то приятно быть ему обязанным еще и за это.

— Я хочу поговорить о ваших встречах с Франческой в Делфте, — многозначительно покашляв, начал Хендрик. — Я настоятельно прошу вас не мешать ее работе и не беспокоить.

Питер выслушал это заявление с удивительным спокойствием, в котором однако было что-то угрожающее. Положив руку на стол, он испытывающим взглядом посмотрел на Хендрика.

— С вашего разрешения и согласия Франчески было решено, что мы иногда будем видеться. Как же вы можете нарушить данное слово?

— Я все хорошенько обдумал, — воинственно начал Хендрик.

Питер внимательно посмотрел на Хендрика.

— Что-нибудь случилось? — озабоченно спросил он. — Ваши финансовые дела стали еще хуже? Не бойтесь. Ни вы, ни ваша семья не останетесь без крыши над головой. У меня есть дом в Харлеме и другая собственность.

— Нет! — торопливо заверил его Хендрик. — Все хорошо. Конечно, у меня огромные долги, но мне дали отсрочку.

— А все ли денежные вопросы решены правильно? Я, конечно, не финансист, но в этих делах разбираюсь хорошо и с удовольствием вас проконсультирую. Надеюсь, вам дали отсрочку не под непомерно большой процент? Если так, то это надо сразу же исправить.

Хендрик протестующе затряс головой.

— Самое лучшее, что вы можете сделать, так это держаться от Франчески подальше. У меня есть на то веские причины, Питер. Вы, так же как и я, хотите, чтобы она стала великим художником. Подумайте сначала о ее будущем, а уж потом о собственных желаниях. Я же предупреждал, чтобы вы не возлагали никаких надежд на это знакомство.

Питер чувствовал, что Хендрик водит его за нос. Он стиснул зубы, и его лицо приняло напряженное и гневное выражение.

— Я не стану вам ничего обещать. Больше мне сказать нечего.

Раздался стук каблучков, и в комнату вошла одетая в плащ Франческа.

— Я уже готова, — сказала она. Когда Хендрик, опираясь на стул поднялся, Франческа бросилась к нему на шею и нежно обняла. — Береги себя, отец! Если вдруг что-нибудь случится, и я понадоблюсь дома, то сразу же приеду.

— Ну, конечно, дитя мое, только я не предвижу никаких несчастий в обозримом будущем. — Хендрик поцеловал дочь в лоб. На сердце у него лежал камень. С чувством горького стыда он думал об условиях, на которых отдал свою девочку Людольфу, о чем бедняжка даже не подозревала.

Франческа отступила на шаг и с любовью посмотрела на отца.

— Я буду тебе всю жизнь благодарна за ту возможность, что ты мне предоставил. Только ты помог осуществить мои давние мечты.

Питер оставил отца и дочь одних и вышел в зал, где уже поджидали одетые Алетта и Сибилла. Питер не испытывал чувства обиды из-за того, что Франческа благодарит отца. Он знал, что вмешался вовремя и дал Франческе возможность учиться, когда все уже было почти потеряно. Этого Питеру было достаточно. Если он будет мешать работе девушки, то можно повременить со встречами, но когда она освоится в мастерской Вермера, то Питер сам решит, является ли он помехой для ее успешной учебы.

Франческа вышла из столовой одна.

— Мы с отцом уже простились.

Она обняла Марию, утиравшую слезы платком, и стала ее успокаивать. Даже Грета прослезилась. Франческа всегда защищала ее от гнева Марии, когда она только поступила на службу к Виссерам.

— Пусть вам во всем сопутствует удача, юффрау Франческа.

— Спасибо, Грета. — Девушка чувствовала, как у нее комок подступает к горлу. Она быстро повернулась и направилась к выходу. Питер догнал ее и взял за руку. Франческа улыбнулась ему и замедлила шаги, поджидая отставших сестер.

Стояло ветреное утро, и их плащи развевались, как разноцветные лепестки тюльпанов. Наконец они дошли до площади, где уже стоял дилижанс. Сундук Франчески был погружен на длинную повозку, крытую вощеной тканью, натянутой на железные обручи. Перед отъездом она рассказала Литеру о том, что будет жить в Делфте совсем в другом месте.

— Почему же все переиграли? — спросил Питер.

Франческа пожала плечами, не зная, что ему сказать.

— Похоже, это было не совсем удобно для той семьи, которая сначала согласилась меня взять. И все же, я думаю, отец что-то скрывает и руководствуется совсем другой причиной. Он переживает, что я буду одна в чужом городе, и считает, что обо мне позаботится вдова, которую зовут фрау Гетруд Вольф.

— Не сомневаюсь. А у вас найдется время, чтобы мне написать?

Франческа шутливо ответила:

— Вечера будут в моем распоряжении, если только я не решу брать уроки после наступления темноты и изображать игру света от ламп и свечей.

Питер насмешливо посмотрел на Франческу:

— Ну, надеюсь, это будет не слишком часто.

— Мы хотим получать письма! — решительно заявила Сибилла.

Алетта рассмеялась:

— Обещаю тебе, это не будет односторонней связью.

Питер посерьезнел:

— Шутки в сторону. Переписка со мной не отнимет у вас время, отведенное для учебы?

Франческа ответила так же серьезно:

— Если когда-нибудь наша дружба помешает моей работе, я обязательно вам скажу об этом.

— Обещаете?

— Да.

По движению людей, окружавших дилижанс, Франческа и Питер поняли, что настало время отправляться в путь. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, а потом Питер поцеловал девушку так крепко, что Алетта и Сибилла раскрыли рты от изумления. Франческа обняла и расцеловала сестер, не забыв дать им последние распоряжения. Питер помог ей зайти в дилижанс.

Франческа села так, чтобы видеть, что происходит на улице. Кучер взмахнул кнутом, и колеса застучали по булыжной мостовой, увозя юную девушку от родного дома. Алетта и Сибилла побежали следом за дилижансом, и только Питер неподвижно стоял на мостовой и махал ей рукой. Сестры кричали слова прощания, и Франческа махала им рукой в ответ, пока дилижанс не переехал через мост, где за стоявшими в ряд амбарами девушек и Питера уже не было видно.

Франческа сразу же стала искать безопасное место для фиалок. Рядом с сиденьем была небольшая щель, куда она и поставила перевязанные лентой цветы. Вскоре она поняла, что поступила разумно, так как дорога была очень плохой, и дилижанс подскакивал на каждой кочке. Высокие колеса грохотали по дороге, а на крыше были подняты маленькие кожаные паруса, чтобы попутный ветер помогал четверке лошадей, впряженных в повозку, бежать еще быстр. ее. Пассажиров бросало во все стороны, и они испуганно вскрикивали, когда дилижанс опасно наклонялся, катясь по глубокой колее. Лихой кучер щелкал в воздухе кнутом и издавал победный крик при обгоне каждого попутного дилижанса.

Иногда они останавливались у придорожных гостиниц и постоялых дворов, чтобы сменить лошадей и дать возможность пассажирам немного перекусить или сбегать по нужде. Так как стоянки были очень короткими, сочетать два этих удовольствия никому не удавалось. Кучер дул в рожок, подавая сигнал к отправлению, и не ждал зазевавшихся. Мужчины, давясь, запихивали в себя последний кусок, быстро допивая содержимое огромных пивных кружек. Некоторые бежали вслед за дилижансом, завязывая на ходу тесемки бриджей.

Франческа взяла в дорогу пакет с едой, завернутый в белоснежную салфетку, и фрукты, которые ей принесли друзья накануне отъезда. Большую часть подарков она оставила домашним. Во время путешествия у Франчески несколько раз менялись попутчики, все они оказались людьми разговорчивыми, что сильно скрасило долгую дорогу.

Уже было далеко за полдень, когда дилижанс наконец прибыл в Делфт. Франческа с любопытством рассматривала улицы незнакомого города. Своим процветанием этот красивый старинный город был обязан мануфактурам, пивоварням и судоходству. С помощью каналов он соединялся с портами на реке Мае. За последние сто лет в Делфте получило развитие гончарное дело, здесь выпускался знаменитый делфтский кафель, а также всевозможная домашняя утварь. Сейчас в городе работало тридцать мастерских.

Франческе показалось, что Делфт с его многочисленными мостами опутан сетью каналов еще больше, чем Амстердам. По обе стороны улицы стояли средневековые дома с серыми или коричневато-красными крышами. Девушка также заметила дома, построенные в готическом стиле, и здания, относящиеся к эпохе Ренессанса. Казалось, прошедшие века их нисколько не изменили. Оконные стекла ярко сияли на солнце, а старинные двери скрывались в нишах. Ставни окон были выкрашены в голубой, зеленый или коричневый цвет, а в некоторых домах — в темно-красный. Цветущие деревья, покрытые молодой листвой, и многочисленные клумбы с великолепными тюльпанами делали этот старинный город еще более прекрасным. Трудно выбрать более подходящее время для приезда в Делфт, чем этот солнечный майский день!

Дилижанс остановился на многолюдной улице рядом с гостиницей. Франческа вышла, держа в одной руке букет фиалок, а в другой — дорожную шкатулку. Ее сундук выгрузили и поставили рядом с ней. В этот момент среди толпы она увидела даму средних лет, которая была похожа по описанию на фрау Вольф. Вдова тоже увидела девушку и направилась к ней. Она была в коротком плаще, накинутом на черное платье с белым воротником, и простой шляпе без перьев и ленточек. Несмотря на строгую одежду в этой женщине чувствовалась природная элегантность, которую не мог скрыть ее чопорный вид. Фрау Вольф была женщиной сорока с небольшим лет, с прекрасной фигурой и не лишенном привлекательности лицом, которое сужалось к подбородку. Она приветливо улыбалась Франческе, но ее серые глаза оставались холодными и блестящими, как стекло. Казалось, она хотела ими заглянуть девушке в самую душу.

— Вероятно, вы и есть юффрау Виссер? — спросила она, слегка приподняв черные брови.

— Добрый день, фрау Вольф. Зовите меня просто Франческой.

— Поскольку я собираюсь опекать вас как собственное дитя, это, пожалуй, будет вполне уместно. Это что, весь ваш багаж? — она пренебрежительно посмотрела на старый, видавший виды дорожный сундук, стоявший на земле около ног Франчески, и на шкатулку в руках девушки.

— Да. Я найму носильщика.

— Не нужно. Я уже это сделала. — Фрау Вольф помахала молодому человеку с ручной тележкой.

Когда багаж был погружен, она приказала носильщику пройти вперед, вероятно, считая, что тот может удрать вместе с добром, если его оставить позади себя. Франческе и в голову бы не пришло усомниться в честности носильщика, однако вскоре ей предстояло узнать, что Гетруд Вольф вообще мало к кому относилась с доверием.

И вот они оказались на извилистой улице Кромстрат, где в пятиэтажном доме жила Гетруд. Этот дом когда-то был покрыт гудроном, чтобы кирпичи не разрушались из-за влажного климата, и сейчас, благодаря этому, узор из песчаника смотрелся гораздо красивее. Створчатые окна нижнего этажа были снизу до середины прикрыты желтыми ставнями, которые не давали прохожим заглядывать в окна, но хорошо пропускали свет. Входная дверь с железной ручкой было толстой, как в старинной церкви. Внутри дом показался Франческе мрачным, возможно, это впечатление усиливали темные стены. Однако девушка сразу же обратила внимание на красивую мебель и делфтскую керамику.

Служанка по имени Вайнтье проводила носильщика в дом, и он втащил дорожный сундук Франчески наверх. Планировка комнат была примерно такая же, как и в доме Виссеров. Гетруд стала подниматься впереди Франчески наверх. Перила лестницы были украшены искусной резьбой. Все это время хозяйка не спускала глаз со служанки и носильщика.

— Ох уж, эти старые дома, — бросила Гетруд через плечо, — в них так много комнат. Несколько лет назад я решила поправить свои дела и стала пускать постояльцев, когда гостиницы в городе были переполнены. Теперь у меня постоянная клиентура. В основном это купцы, котооые часто приезжают в Делфт. Они всегда могут рассчитывать на спокойный ночлег, приличное общество и сытный завтрак. — Гетруд стала проворно подниматься на следующий этаж.

— И много у вас останавливается гостей?

— Нет. Обычно два-три человека, самое большее — четыре. Я пускаю только тех, кого хорошо знаю, хотя иногда хозяин таверны «Мехелин» просит меня сдать комнату своим посетителям. Но я знаю, что он никогда не пошлет ко мне людей недостойных. Постояльцы мне совсем не мешают, так как внизу есть четыре больших спальни. Завтрак им подается прямо в комнаты, поэтому ко мне в столовую они не приходят.

— Я заметила, что наверху у вас тоже есть несколько гостиных.

— Да, три гостиных и мой кабинет, где я храню книги и работаю с документами, связанными с моей благотворительной деятельностью. Ведь я регентша комитета по благотворительным заведениям для престарелых.

Это должность говорила о безупречной репутации, которой она пользовалась в городе. Поднявшись на второй этаж, Гетруд быстро пошла по коридору к комнате, из которой выходил носильщик. Франческа подошла к нему и хотела дать ему на чай, но Гетруд сделала протестующий жест рукой и заплатила носильщику сама.

— Мне выдали деньги на оплату ваших расходов, — объяснила она и обратилась к Вайнтье, которая отступила в сторону, чтобы дать пройти хозяйке: — Принеси вазу, чтобы юффрау Виссер могла поставить свои цветы.

Франческа размышляла над тем, кто оплатил ее расходы. Она решила, что это Виллем предложил отцу дать ей денег на расходы, так как Хендрик сам никогда бы до этого не додумался. Во всяком случае, он не сказал ей ни слова, когда дал кошелек с деньгами, сказав только, что сюда входит доля Франчески из денег, полученных за портрет Людольфа. Кошелек был тяжелым, и Франческа рассчитывала найти там стиверы. Однако, открыв его, она была крайне удивлена, обнаружив флорины.

Комната Франчески — с филенчатыми стенами и широкой кроватью с парчовым пологом — была несколько темновата, единственное окно выходило на улицу, однако здесь было все необходимое, включая большое зеркало в серебряной раме и персидский ковер у кровати.

Гетруд смотрела на Франческу изучающим взглядом.

— Мне сказали, что вы очень ответственная девушка и всей душой преданы искусству. Думаю, мы с вами поладим. — Она подошла к двери и на секунду задержалась. — Я вас оставляю. Распакуйте свои вещи, а Вайнтье принесет вам чашечку чая. Когда вы будете готовы, то сможете найти меня в гостиной, это как раз под вашей спальней этажом ниже. Нам нужно поговорить перед ужином, так как я хочу рассказать вам о своих обязанностях по отношению к вам. Я согласилась опекать вас во время вашего пребывания в Делфте, так что для нас обеих будет лучше уладить все трудные моменты прямо сейчас.

Через полчаса Франческа отправилась в гостиную к фрау Вольф. По пути она внимательно рассматривала все картины на стенах. В основном это были офорты с видами Делфта, в их числе и картина с изображением великолепной гробницы Виллема I в новой церкви. Высокую башню этой церкви Франческа видела, подъезжая к городу. В ногах у принца Оранского была изображена его верная собака, которая после смерти хозяина отказалась есть и вскоре умерла. Если бы Франческе предложили написать портрет принца Оранского, она бы непременно изобразила бегущую рядом с ним собаку.

При разговоре фрау Вольф была вовсе не намерена выслушивать мнение Франчески, она держала в руках письмо Хендрика и зачитывала девушке то, что там было написано. С изумлением Франческа узнала, что ей было запрещено общаться с мужчинами. Хотя дом Вермера и мастерская были совсем рядом, по утрам и вечерам ее должна была туда сопровождать двоюродная сестра Гетруд, Клара Хейс.

— Вы познакомитесь с Кларой за ужином, — сказала вдова и добавила, что она лично будет сопровождать Франческу во все общественные места, которые она сочтет для этого подходящими. — Вам все понятно?

— Да уж! — Франческа была очень недовольна тем, что услышала. Немного поразмыслив, она решила, что в последние недели отец был немного не в себе. В нормальном состоянии он никогда бы пе додумался заставить ее подчиняться таким жестким припилам. Он ничего не сказал Франческе сам и возложил эту неприятную обязанность на третье лицо. Это было очень похоже на отца.

— Если отец хочет, чтобы я подчинялась этим правилам, я должна исполнить его волю. Но уверена, что со временем, когда он привыкнет к моему отсутствию, то несколько смягчит эти совершенно абсурдные правила.

— Не рассчитывайте на это.

— Сделает он это или нет, я все же буду встречаться с одним человеком. Я говорила об этом отцу и получила согласие. Его зовут Питер ван Дорн.

Фрау Вольф снова взяла письмо Хендрика и внимательно его просмотрела.

— Нет. Все так, как я сказала. В письме не говорится о каких-либо исключениях.

— Но это невозможно!

— Посмотрите сами!

Франческа взяла письмо и убедилась, что в нем рукой отца было написано все то, о чем говорила Гетруд.

— Это письмо лишь подтверждает заботу отца обо мне. В последнее время он был сам не свой. Он не станет требовать от меня выполнения этих правил.

Вдова взяла у нее письмо.

— Ну, а до тех пор я буду строго выполнять все, о чем меня просит ваш отец.

— Вы не можете мне помешать видеться с Питером!

— Ошибаетесь. — Гетруд спокойно посмотрела на Франческу. — Мне совершенно ясно, что этот молодой человек — нежелательный поклонник, от которого вас хочет оградить ваш почтенный родитель. Среди благотворительных заведений, регентшей которых я являюсь, есть исправительный дом для легкомысленных молодых женщин. Я даю советы, как с ними обращаться в определенных ситуациях. Если вы ослушаетесь меня, я посажу вас под замок как непослушную дочь, чтобы вы малость поостыли и пришли в себя.

Франческа в гневе вскочила с места.

— Да вы просто сумасшедшая! В моей семье никого не наказывали. Отец никогда бы не согласился на такое мерзкое наказание.

От этих слов вдова тоже пришла в ярость. Она быстро поднялась со стула и помахала пальцем перед лицом Франчески.

— Никогда больше не смейте меня оскорблять! Я представляю вашего отца и сделаю все возможное, чтобы вы не свернули с пути, на который он вас направил. Прочтите еще раз его письмо. Он пишет, что я должна стать для вас непререкаемым авторитетом, так как он хорошо знает, что любое мое решение пойдет вам же на пользу.

— Вы неправильно все поняли. Нас с Питером связывает только дружба и ничего больше!

— Эта песня мне знакома! Вы не первая молодая особа, которую я вынуждена защищать от ее же глупости. Именно поэтому вас ко мне и прислали.

Франческа направилась к выходу.

— Я не останусь здесь на ночь! Попрошу приюта у Вермеров, а завтра договорюсь насчет квартиры.

— Вы этого не сделаете! — Гетруд с поразительной быстротой захлопнула дверь, которую пыталась открыть Франческа. — Я сейчас же позову стражу из исправительного дома. Он совсем рядом. Вы пропустите первый день обучения, а может быть, и всю неделю, а может, и месяц. Это будет зависеть от того, как скоро вы раскаетесь. Если вы после этого предупреждения попытаетесь увидеться с Питером ван Дорном, я запру вас, по крайней мере, на восемь недель. И как же тогда быть с платой за обучение?

При этих словах Франческа побледнела и пришла в полную растерянность. Создавшаяся ситуация казалась ей крайне глупой.

— Сегодня вечером я напишу Питеру и расскажу о жестких правилах, которые вы мне навязали. Утром я отправлю письмо.

— Можете написать ему одно письмо и положить конец вашим отношениям и дальнейшей переписке. Перед отправкой я сама его прочту.

— Но это невыносимо. Если вы думаете, что я смирюсь с вашей цензурой…

Гетруд резко оборвала ее.

— Это относится только к одному конкретному письму. Я совершенно не хочу казаться мегерой. Ваша жизнь у меня должна протекать нормально. Между нами не возникнет никаких недоразумений, если вы будете подчиняться перечисленным мною правилам.

Рассерженная Франческа открыла дверь и быстрыми шагами направилась в свою комнату. Она металась по спальне, как посаженный в клетку зверек. В бессильной ярости девушка ударила кулаком по спинке кровати. Она никак не могла смириться с условиями, в которых ей придется жить. Девушка с ужасом поняла, что попала в ловушку, из которой невозможно выбраться. Вся радость от прибытия в Делфт исчезла. Что ждет ее завтра в мастерской Вермера? Что, если он окажется таким же вспыльчивым, как и отец? Может быть, он взял ее в ученицы ради денег, а вовсе не потому, что поверил в талант. Ведь у Вермера не было учеников, сможет ли он передать ей свои знания? С самого начала Франческа видела свое обучение только в розовом свете и никогда не думала, что ее может постигнуть такое разочарование.

Девушка в бессильной ярости стукнула кулаком по стулу, а затем по подоконнику. Она старалась не думать о Питере, с которым ей запретили встречаться. Там, в гостиной, она сначала не приняла всерьез письмо отца. Но что, если он так и не придет в себя и не сможет рассуждать здраво и логично?

Франческа перевела дыхание. Что толку стучать кулаками и тратить силы на бесполезную злость? Ведь это не поможет найти выхода из западни. При встрече с трудностями Франческа всегда старалась вести себя практично и разумно, а сейчас это было особенно важно. Она напишет Питеру, как сказала ей Гетруд, но затем пошлет ему еще одно письмо, в котором объяснит все, что с ней произошло. Рано или поздно Хендрик выйдет из состояния меланхолии, и тогда она обратится за помощью к сестрам и Виллему. Они непременно поговорят с отцом. Франческа знала, что у него доброе сердце, и он не устоит перед просьбами сестер и Виллема. Однако, если в этот момент отец будет занят работой над новой картиной, он просто не станет никого слушать. Хендрик всегда считал, что женщины все преувеличивают. Он никогда не верил, что торговцы больше не дадут ему в долг и потребуют немедленную плату. Так же легкомысленно он может отнестись к просьбам дочери.

Франческа знала, как отец не любит писать письма, и возлагала все надежды на Алетту, которая должна будет написать обстоятельное письмо Гетруд. Отцу останется только его подписать. Франческа была сильно озадачена, когда Гетруд предъявила ей столь подробное послание Хендрика, которого с трудом можно было уговорить нацарапать хотя бы две строчки.

Раздался робкий стук в дверь. Франческа подошла и распахнула ее настежь. На пороге стояла очень миниатюрная суетливая женщина средних лет, она все время поправляла воротник платья и теребила кольца на руках. В молодости она, вероятно, была недурна собой. Однако прожитые годы оставили темные круги под ее глубоко запавшими глазами и испортили цвет лица, которое было покрыто желтоватыми пятнами и веснушками. В редких седых волосах, прикрытых накрахмаленным чепцом, кое-где виднелись золотистые нити.

— Меня зовут Клара Хейс, — робко сказала женщина. Она стояла, съежившись, как будто ожидая враждебных действий со стороны Франчески. — Надеюсь, вам будет у нас хорошо.

— Благодарю за заботу, но для этого придется изменить кое-какие порядки. — Франческа отступила в сторону, чтобы Клара могла пройти в комнату, но она по-прежнему стояла на пороге.

— Я пришла пригласить вас к ужину.

— Я не уверена, что буду желанной гостьей за столом.

— Ну, что вы! Совсем наоборот! Когда моя кузина Гетруд прочтет кому-нибудь мораль, то больше к этому уже не возвращается.

Франческа знала, что Клара должна за ней следить, однако она не испытывала враждебности к этому тихому безобидному созданию, проявлявшему по отношению к ней только дружелюбие.

— Хорошо, — я приду. По-старинному обычаю за столом забываются все ссоры, и я ему охотно последую.

— Очень разумно с вашей стороны. Постарайтесь выполнять все требования Гетруд, и у вас пе будет неприятностей.

Ужин был обильным и прошел в тихой и доброжелательной обстановке. Гетруд вела непринужденную беседу, как будто бы между ней и Франческой не было никаких разногласий. Чувствовалось, что она вовсе не хочет заострять внимание на недавнем инциденте и создавать невыносимую обстановку в собственном доме. Франческа вежливо поддерживала разговор, и лишь Клара не проронила ни слова и вела себя, как послушный ребенок. Франческе не хотелось делать преждевременные выводы, но создавалось впечатление, что властная Гетруд полностью подчинила своей воле это кроткое создание и превратила Клару в свою безмолвную тень.

После ужина Франческа написала Питеру о навязанных ей правилах, которым она вынуждена подчиниться, хотя это полностью нарушит их прежние планы. Девушка достала рисунок с изображением Питера, который она сделала в тот же день, когда он подарил ей гиацинт, и поставила его рядом с вазой с фиалками. Франческа вдохнула пьянящий аромат цветов, и ей показалось, что Питер находится где-то здесь, совсем рядом, хотя своим письмом она должна была его оттолкнуть. И все же Франческа надеялась, что Питер сумеет прочесть ее мысли между строк и поймет, что в их судьбу вмешалась чья-то злая воля.

Гетруд проявила деликатность и не стала вчитываться в каждую строчку, а лишь мельком просмотрела письмо.

— Хорошо, — сказала она и заклеила письмо. — Я прослежу, чтобы его отправили завтра же. Вы можете идти и подготовиться к первому дню учебы. Доброй вам ночи и приятных снов.

Когда Франческа удалилась в свою комнату, Гетруд откинулась в кресле и вздохнула. Первое время своенравные девушки всегда доставляют много хлопот.

И все же Франческе следовало отдать должное. Она была гораздо разумнее прежних воспитанниц Гетруд, которых ей приходилось для их же блага сажать под замок. Кроме того, у Франчески была цель, и уж конечно, она не станет делать глупости и ставить под удар свое обучение в Делфте. Очень скоро девушка смирится со всеми порядками хозяйки, и жизнь в доме пойдет своим чередом.

Гетруд не видела ничего необычного в том, что Людольф направил к ней посыльного с просьбой позаботиться о молодой девушке. Когда в семье возникали проблемы со взрослыми дечерьми, их нужно было передать в более надежные руки. Людольф был покровителем художника, поэтому его забота о судьбе девушки не вызывала удивления. Отец Франчески хотел оградить дочь от ухаживания Питера ван Дорна, с которым она собиралась встречаться наедине.

Гетруд гораздо больше взволновала новость о смерти Амалии. Наконец-то Людольф снова стал свободным. Теперь, когда он сделал политическую карьеру и добился определенного положения в обществе, они могут продолжить свои отношения, прервавшиеся несколько лет назад. Сейчас все может быть по-иному.

Людольф и Гетруд познакомились много лет назад, но в последние годы они не встречались, хотя поддерживали деловые отношения. Благодаря щедрости Людольфа Гетруд могла позволить себе некоторую роскошь, однако она очень гордилась, что всего в жизни добилась своим упорным трудом. Ей всегда и за все приходилось платить.

Когда Гетруд было 14 лет, жестокий отец выдал ее замуж за богатого старика из Роттердама. Дирк Вольф был ужасным скрягой и трясся над каждым стивером. Гетруд была его третьей женой, и вскоре после свадьбы он превратил ее в экономку, которую скверно одевал и морил голодом. У Дирка всегда под рукой была трость, и он частенько поколачивал жену, обвиняя ее в расточительности.

Так прошло 11 проклятых лет. Гетруд было 25 лет, когда она встретила Людольфа. Он только что вернулся из плаванья, его лицо было покрыто загаром, а одежда поражала роскошью и элегантностью. Они стали часто встречаться, что для Гетруд оказалось совсем не сложно. Ее старый муж любил подремать у камица или пересчитывать деньги, запершись у себя в комнате. Они встречались в гостиницах, куда Гетруд проходила незамеченной через черный ход. Никогда в жизни Гетруд не думала, что мужчины могут носить красное шелковое белье. Она была удивлена еще больше, когда при первом же свидании он снял с себя всю одежду и предложил ей сделать то же самое. Любовь Людольфа стала для Гетруд откровением. Она и не подозревала, что рядом с мужчиной ей может быть так хорошо. Первый раз в жизни Гетруд полюбила.

Очень часто Людольф уезжал на год, а то и на два, но когда его корабль становился на ремонт или подворачивалась какая-нибудь другая возможность, он сразу же приходил к ней. Каждое утро Гетруд просыпалась с мыслью, что, может быть, сегодня она снова встретится с любимым. Любовь Людольфа помогала ей забыть о неудачном замужестве, именно этот человек в конце концов избавил ее от ненавистного старика-мужа. Она впустила его в дом после наступления темноты, когда Дирк мирно храпел у камина. Людольф бесшумно зашел в комнату и перерезал старику горло. От ужаса Гетруд едва не потеряла сознание, но все же ей удалось взять себя в руки. Она заранее обеспечила себе алиби, и когда по ее расчетам Людольф уже должен был вернуться на корабль, отплывающий на рассвете, Гетруд стала кричать и звать соседей.

По завещанию муж оставил ей только дом и половину того, что в нем находилось. Все остальное имущество и деньги Дирк отдал своим взрослым детям, которых Гетруд никогда не видела. Заранее условившись с Людольфом о встрече, она переехала из Роттердама в Делфт, где сняла дом на улице Кромстрат. Гетруд сделала все, чтобы снискать себе репутацию добропорядочной и респектабельной дамы. Именно к этому она стремилась всю жизнь, поэтому новое положение в обществе ей очень нравилось и как нельзя лучше соответствовало ее характеру. С тех пор респектабельность стала ее защитой. Гетруд нисколько не лицемерила, занимаясь благотворительностью, так как в ней всегда преобладало чувство долга. Именно оно заставило ее подчиниться самодуру-отцу и много лет терпеть издевательства скряги-мужа.

Женитьба Людольфа на Амалии не стала для Гетруд неожиданностью, так как она прекрасно понимала мотивы, которыми руководствовался ее любовник. Поначалу она его безумно ревновала, но время от времени он навещал Гетруд, и их страсть не угасала. Когда они стали вместе заниматься политическими делами, Людольфу было безопаснее не появляться у Гетруд и даже не переписываться с ней. Однако Гетруд посылала ему отчеты с надежными гонцами.

— Доброй ночи, Гетруд, — заглянув в комнату, сказала Клара.

Гетруд встрепенулась.

— Ты еще не спишь? Тебе нужно отдохнуть. Не забудь, что завтра утром ты будешь сопровождать Франческу.

— Я жду этого с нетерпением.

Когда Клара поднялась к себе, Гетруд спустилась вниз и проверила, хорошо ли заперта дверь. Приехав в Делфт, Гетруд сразу же взяла Клару в компаньонки, так как жить в одиночестве ей было невыносимо. Слишком часто ее тревожили воспоминания о той страшной ночи в Роттердаме. Она забрала Клару из сиротского приюта, где та находилась с самого рождения. Благотворительность Гетруд была замечена советом регентш и впоследствии сослужила ей хорошую службу. Кроткая Клара была благодарна Гетруд за то, что та забрала ее к себе, и во всем слушалась свою строгую кузину.

Направляясь к себе в спальню, Гетруд остановилась у комнаты Франчески. Оттуда не доносилось ни звука. Некоторые девушки, покинувшие отчий дом, рыдали ночи напролет. Нет, Гетруд не ошиблась. Несомненно, они поладят с Франческой. Сладко зевнув, Гетруд отправилась спать.

Франческа не слышала шагов за дверью. Она думала, что не сможет заснуть на новом месте, но, едва прикоснувшись головой к подушке и почувствовав лавандовый запах постельного белья, поняла, как устала за прошедший день. Девушке показалось, что проспала она лишь одно мгновение, когда в комнату вошла Вайнтье и поставила на облицованный плиткой столик кувшин с горячей водой.

— Шесть часов, барышня. Завтрак подается в полседьмого, — сказала Вайнтье, выходя из комнаты.

Франческа вскочила с кровати и сбросила с себя ночную рубашку. Наконец-то настал этот день! После сладкого сна все ее страхи и сомнения исчезли. Девушка умылась горячей водой, одела свежее белье и причесалась, а затем облачилась в новое платье фиолетового цвета, специально сшитое для учебы в Делфте.

Она спустилась в столовую. Как и во время ужина, Гетруд была любезной и обходительной. Клара снова не произнесла за завтраком ни слова.

Когда Франческа вышла с гобеленовой сумкой, в которую положила чистый рабочий халат, палитру и кисти, то увидела, что Клара уже поджидает ее у выхода.

По дороге в мастерскую Вермера Франческа с интересом рассматривала незнакомый город. Вскоре они вышли на улицу, которая вела к мосту через канал, и оказались на большой рыночной площади. С восточной стороны площади находилась огромная Новая Церковь с поднимавшимися под самое небо куполами, а с западной стороны площади было великолепное здание городской ратуши, сверкавшее позолотой на солнце, ярко-красные ставни на многочисленных окнах которой были открыты. С двух других сторон площади стояли дома с остроконечными крышами, в первых этажах некоторых находились магазины и лавочки. Рыночная площадь была такой же оживленной, как и в Амстердаме.

— Вот дом мастера Вермера! — Клара показала на угловой дом с северной стороны площади, стоявший рядом с церковью. — Эта узкая аллея ведет на маленькую улочку Волдерсграхт, где родился Вермер. Он может смотреть на нее из окон своего дома.

— Какой большой дом, — заметила Франческа, когда они проходили через площадь. — Его фасад в два раза больше, чем у соседних домов.

— Потому что половину здания занимает таверна, известная под названием «Мехелин», а жилую часть дома называют «Мехелинхейс». Покойный отец мастера Вермера, Рейнер, занимался работами по шелку, а искусству отдавал все свое свободное время. Его семье приходилось туго, но наконец Рейнеру повезло, он разбогател и купил «Мехелин», а потом сделал из него процветающую таверну. Может быть, тот, кто строил дом, жил в городе Мехелине, иначе почему это название красуется на фронтоне?

Было видно, что маленькая женщина с удовольствием сообщает Франческе все эти сведения. Ее лицо оживилось, а на щеках заиграл румянец. Кларе было очень приятно выступать в роли гида.

— А вы помните Рейнера Вермера? — спросила Франческа.

— Ну конечно же! — При воспоминании о Рей-нере Клара всплеснула руками. — Он был таким забиякой! Всегда пускал в ход кулаки, когда нужно было выпроводить подвыпивших посетителей из пивной. Брал их за шиворот и вышвыривал на площадь. Иногда ему в этом помогал сын.

Таверна и жилая часть дома имели отдельные входы. По асимметричному расположению дверей было понятно, что вход в таверну сделан позже. Зеленая дверь таверны была открыта, и оттуда доносился гул голосов, свидетельствуя о том, что дела у Вермера по-прежнему процветают. В жилую часть дома вела красивая старинная дубовая дверь с блестящей бронзовой ручкой. Белое крыльцо было влажным, так как его только что тщательно вымыли.

— Мне сказали, что мастер Вермер сдает таверну, — сказала Франческа после того, как Клара постучала в дверь.

— Да. Он перестал ею заниматься после смерти отца и незадолго до своей женитьбы.

Дверь открыла молодая приветливая служанка в белом платочке, завязанном сзади на узел. На ней был голубой передник. Видимо, она занималась утренним мытьем полов в доме.

— Хозяина сейчас нет дома, юффрау Хейс, — обратилась она к Кларе, с любопытством разглядывая Франческу. — Он пошел отправлять картину в Лейден. Сейчас туда по каналу пойдет лодка. Но хозяйка хочет вас видеть и приглашает юффрау Виссер к себе.

— Очень хорошо, Элизабет, — Клара повернулась к Франческе. — Я вас покидаю и приду в шесть часов, когда закончится ваш рабочий день.

За Франческой захлопнулась дверь, и Элизабет предложила ей пройти в дом. После мрачного дома вдовы Вольф здесь было удивительно светло, Франческа даже зажмурилась. Вся мебель выполнена в голландском стиле, на стенах пастельного тона висели карты и картины. С белого лепного потолка с черными балками свисали бронзовые канделябры. Как принято в голландских домах, комнаты первого этажа были расположены на разных уровнях и соединялись между собой лабиринтом коридоров, по которым Элизабет подвела Франческу к одной из дверей и постучала. Из-за дверей ответил женский голос:

— Войдите!

Элизабет открыла перед Франческой дверь, и та вошла в комнату. Катарина Вермер сидела в кресле и с безмятежным видом кормила грудью младенца. Лиф ее голубого платья был расшнурован, и из-под него была видна белоснежная рубашка и мягкая округлость груди. С нее вполне можно было написать портрет Мадонны с младенцем. Свет, падавший из окна, сиял ореолом вокруг ее аккуратно причесанной головки. Светло-каштановые волосы Катарины блестели на солнце, лучи которого падали и на головку младенца.

Катарина медленно подняла взгляд на Франческу. Ее лицо было умиротворенным и ясным, как у всех кормящих матерей, для которых центром Вселенной стало их дитя. Как бы пробуждаясь от сладкого сна, Катарина улыбнулась гостье. Через мгновение она вновь стала энергичной хозяйкой дома и матерью многочисленного семейства.

— Вы уже здесь! А я и не слышала, как вы пришли. Давайте не будем церемониться, зовите меня просто Катариной. Присаживайтесь. Вы завтракали? Заниматься живописью на пустой желудок — дело неблагодарное. Я слышала, у фрау Вольф всегда прекрасный стол. Ян скоро придет. Да, я зову мужа Яном, хотя на самом деле он — Йоханнес, старые друзья зовут его именно так. Хотя мы с Яном знакомы тоже очень давно и уже семнадцать лет женаты. Нашего старшего сына тоже зовут Йоханессом.

Франческа с первой же минуты прониклась симпатией к этой женщине, излучавшую искреннюю доброжелательность. У Катарины было круглое лицо с матовой кожей и лучистыми карими глазами под изогнутыми дугой темными бровями. Хорошенький носик был чуть вздернут, а рот красиво очерчен. Когда Катарина широко улыбалась, ее рот напоминал по форме полумесяц. Словом, это было красивое и выразительное лицо, которое с удовольствием изобразил бы любой художник. Ничего удивительного, что Катарина была любимой моделью своего мужа.

— Как зовут вашего малыша? — Франческа посмотрела на младенца, безмятежно сосавшего грудь.

— Игнациус. Довольно длинное имя для такой крохи. Но у меня уже не хватает подходящих имен для детей. Я хотела придумать их сама, но люди меня отговорили. Ведь ребенку придется с этим именем жить, ходить в школу… Вы же знаете, как дети не любят отличаться чем-нибудь от своих товарищей.

Франческа удивилась мудрости этих сказанных в шутку слов. Эта прелестная женщина, несмотря на следующие одна за другой беременности и многочисленные обязанности, сумела сохранить чувство юмора и юный вид.

— Можно было бы давать детям имена тюльпанов, Семпер Аугуст звучало бы просто великолепно. Или, скажем, Лапрок. Такое имя подошло бы даже сказочному принцу.

Катарина рассмеялась, отняла младенца от груди и заглянула в его крошечное сонное личико.

— Тебя могли бы назвать Католейном красным или желтым. Как тебе нравится это имя, моя радость?

В ответ младенец громко срыгнул, как бы выражая неодобрение предложенному ему имени. Обе женщины весело рассмеялись, и Катарина прижала ребенка к груди, а затем положила его головку на плечо и стала поглаживать его по спинке. Она весело посмотрела на Франческу.

— Должно быть, вы увлекаетесь садоводством и любите цветы, если знаете названия таких редких тюльпанов.

— То же самое можно сказать и о вас.

Катарина отрицательно покачала головой.

— Нет. Но я много слышала о цветах от матери, которая живет здесь же, в Делфте, на улице Ауде Лангендийк, это недалеко от дома фрау Вольф. У матери есть сад с цветниками и фруктовыми деревьями. Сад очень ухоженный, но она все равно разрешает детям там играть. А у нас сада нет. Посмотрите в окно и увидите сами.

Франческа взглянула в окно. Внизу, вдоль домов узкой лентой светился канал, проходя вдоль всей улицы. От рыночной площади отходило множество узеньких улочек, которые соединялись с улицей Волдерсграхт с помощью мостов. Девушка сразу же заметила, что расположенная напротив богадельня из красного кирпича была изображена на картине, которую она видела по пути в эту комнату. Этот вид можно написать, только глядя в окно, у которого сейчас стояла Франческа.

— Я уже видела эту картину в коридоре, — сказала девушка, которая сразу же оценила всю ее красоту и умиротворенность. Одна из обитательниц богадельни сидела у открытых дверей и что-то шила, точно так же, как та женщина, которую изобразил Ян Вермер.

— Это одна из любимых моих работ Яна, — с довольным видом сказала Катарина. — Он назвал ее «Маленькая улочка в Делфте». Когда мне нравится какая-нибудь картина Яна, он отдает ее мне. Поэтому покупатели, которые приходят в его галерею, что бы что-нибудь купить, ничего не могут найти. А о том, что у нас есть в доме, они и понятия не имеют.

Франческа вернулась на свое место.

— Мой отец написал несколько портретов матери, с которыми решил никогда не расставаться. Да, кстати, я хотела спросить о саде вашей матушки. Дети часто туда ходят?

— Когда захотят. Боюсь, они устраивают у нее в доме настоящий переворот, но моя мать ничего не имеет против. Она выращивает самые прекрасные тюльпаны в Делфте, и однажды два моих малыша шлепнулись прямо на клумбу. Вы бы видели, сколько было сломано цветов! — Катарина с сокрушенным видом подняла глаза к потолку.

— Может быть, ваша матушка позволит мне сделать несколько набросков у нее в саду, а потом я написала бы цветы маслом.

— Уверена, что она не станет возражать. Имейте в виду, что, обучаясь у Яна, вам вряд ли придется писать цветы. Хотя, без сомнения, в некоторых вопросах он иногда будет предоставлять вам полную свободу. Вы сами убедитесь, что Ян не слишком суровый учитель, но иногда он бывает ужасно строгим с детьми. Впрочем, как и я. Иначе в доме не будет покоя, и Ян не сможет работать. Вот почему дети с такой радостью бегают в сад моей матери. Там они могут шуметь, сколько угодно.

— А мастер Вермер пишет портреты ваших детей?

— Нет! Ведь они такие непоседы. Поэтому он с них делает только рисунки. Тот, кто не знает, что у нас многочисленное потомство, глядя на картины Яна, может подумать, что в доме вообще нет детей. Хотя, — вдруг что-то вспомнив, добавила Катарина, — Ян несколько раз писал мои портреты, когда я была беременна.

— А сколько у вас детей?

— Сейчас восемь. — На прелестное лицо Катарины набежала тень грусти, и она с нежностью посмотрела на младенца. — Мы потеряли двоих детей, один из них умер прошлым летом.

— Простите, я не знала.

— Я не могу об этом говорить.

— И не нужно, — с сочувствием сказала Франческа. Из уважения к горю Катарины она сразу же сменила тему разговора. — А в этой комнате есть какие-нибудь работы вашего супруга?

Катарина снова подняла глаза на Франческу и покачала головой.

— Несколько картин Яна висят в других комнатах, а одна незаконченная находится у него в мастерской. Может быть, вы хотите посмотреть, где вам придется работать? А я пока поменяю малышу пеленки и уложу его спать.

— Да, я бы очень хотела взглянуть на мастерскую. Как мне туда пройти?

Франческа без труда смогла бы быстро найти мастерскую, так как Катарина все ей подробно объяснила, но по пути она встретила трех маленьких девочек, которым очень хотелось взглянуть на ученицу их отца.

— Добрый день, дети, — поприветствовала их Франческа. — Меня зовут Франческа Виссер. Думаю, вы уже знаете, что я буду учиться мастерству художника у вашего отца. А как вас зовут?

Старшая девочка со строгим личиком и золотистыми волосами почтительно присела:

— Меня зовут Катарина, как и маму, но папа зовет меня Риной. Мне девять лет.

— Ты старшая дочь в семье?

— Нет, старшая у нас Мария, ей пятнадцать.

Франческа обратилась к девочке помладше, с ясными, как у матери, глазами и очаровательными веснушками.

— А тебя как зовут?

— Лисбет, мне скоро будет восемь.

Самая младшая девчушка с озорными глазенками все время подпрыгивала во время этого разговора в ожидании своей очереди.

— Я — Беатрис, и мне скоро исполнится пять лет!

Рина пихнула ее в бок.

— Тише! Ты разбудишь малыша. — Обращаясь к Франческе, она добавила: — Нашему маленькому братику всего три месяца.

— Я его видела. Просто чудесный мальчик, — Франческа опустилась на колени и обняла Беатрис.

Две другие девочки тоже стали на колени, Рина прижалась к руке Франчески, а Лисбет, которая всегда заботилась о своей внешности, сначала аккуратно расправила юбку. Они стали расспрашивать гостью о ее доме и семье. Девочкам очень хотелось узнать, сколько у нее братьев и сестер. За оживленной беседой они совсем не расслышали звука приближающихся по коридору шагов, и Франческа вдруг краешком глаза увидела, что рядом с ними остановился кто-то в высоких, расширенных кверху башмаках.

Девушка посмотрела снизу вверх и увидела возвышавшуюся над ней фигуру мастера Яна Вермера. Он стоял подбоченясь и приветливо улыбался, его черная шляпа была сдвинута назад. Лицо Вермера запечатлелось у Франчески в памяти, прежде чем он успел заговорить. Лицо художника было продолговатым, с твердо очерченным подбородком и копной вьющихся каштановых волос длиною до плеч, темные изогнутые брови оттеняли живые блестящие глаза. Тонкий нос с расширяющимися ноздрями загибался книзу, и казалось, что когда-то он был сломан. Рот у Вермера был большим и чувственным. Когда он улыбался, были видны неровные мелкие зубы. Он склонился над Франческой, очень удивленный тем, что застал ее в компании троих своих отпрысков.

— Так вы новая няня или моя ученица?

— В данный момент и то, и другое.

Вермер протянул девушке руку и помог подняться.

— Добро пожаловать в Делфт, Франческа!

Глава 12

Франческа вместе с Вермером направилась в мастерскую, по дороге он стал расспрашивать девушку о том, как ее учил отец. Когда Ян узнал, что Хендрик занимался с дочерью так же, как в свое время обучали его самого, он одобрительно кивнул головой.

— Ну, вот мы и пришли! — художник широко распахнул дверь в мастерскую и пригласил Франческу войти.

Мастерская оказалась очень большой и просторной, не менее шести метров в длину. Ее окна выходили на рыночную площадь, но так как первый этаж был расположен очень высоко, зеваки никак не могли сюда заглянуть, хотя одно из окон с гербом из цветного стекла оказалось открыто. Красивая, затейливо сделанная люстра сверкала в лучах утреннего солнца. Стены мастерской были светлого кремового цвета. Часть комнаты украшена дорогими шерстяными гобеленами в коричнево-красных, желтых, зеленых и голубых тонах. Стол был застелен коричневой скатертью, а на ней лежала еще одна — темно-синяя. На другом столе разложены все принадлежности художника. Посреди мастерской, на полу из черно-белой плитки стояли два мольберта с табуреточками. Франческа догадалась, что один из них предназначался для нее, но она сразу же направилась к другому, на котором стояла почти законченная картина.

Девушка сразу же увидела, что Ян Вермер относился к числу очень немногих художников, которые, казалось, пишут не красками, а солнечным светом. В его картинах она увидела воплощение своей собственной мечты. Они были написаны с виртуозным мастерством, к которому так стремилась Франческа, и до которого ей было еще очень далеко. То, что она вынашивала в мыслях и в сердце, предстало сейчас перед ней в портрете Катарины, купающейся в чистом дневном свете. Все вокруг преломляло, поглощало и отражало этот свет, было продумано до мельчайших деталей. Франческу охватило чувство глубокой благодарности к Виллему, который сумел усмотреть в ее скромных ученических работах сходство с шедеврами этого великого мастера. От волнения у нее перехватило горло, и она молча всматривалась в каждый штрих на картине.

Вермер изобразил Катарину в желтом шелковом жакете, отделанном мехом горностая, и в юбке более темного тона. Она сидела с лютней в левой руке, казалось, что кто-то прервал ее игру. Правая рука была приподнята и держала письмо, которое ей только что вручила Элизабет. Она была в том же белом платочке и голубом переднике, в котором ее увидела Франческа сегодня утром.

Зритель смотрел на Элизабет и Катарину через дверной пролет. Картина была не только удивительно красива, но и таила в себе множество символов. Подбадривающая улыбка служанки и удивленный и обеспокоенный взгляд Катарины говорили о том, что она не знает, какая новость содержится в этом письме. То, что это было письмо от возлюбленного, было ясно по лютне; музыка всегда ассоциировалась с радостью любви. На заднем плане стоял стул с листками нот. На полу из черно-белой плитки стояла пара туфелек, являвшихся символом плотской страсти. И все же Франческа понимала, что этот роман будет иметь хороший конец, потому что на стене, позади Катарины, висела картина с морским пейзажем. Море было тихое и гладкое. Если бы на картине был изображен шторм с огромными волнами, тогда эта любовная история имела бы печальный конец. Стоявшая рядом с туфлями метла указывала на то, что молодая женщина станет хорошей женой и хозяйкой. Изображенная Вермером любовная история была исполнена любви и желания, и счастливый конец был предначертан самим художником.

— У этой картины может быть только одно название, — тихо сказала Франческа, — я думаю, ее нужно назвать «Любовное письмо».

— Вы правы, — ответил Вермер.

Девушка внимательно осмотрела мастерскую.

— Ведь вы писали ее не здесь, правда?

— Сначала нет. Я выбрал для этого столовую. Для композиции мне просто был необходим этот камин и стены, обитые кожей с богатой позолотой. Конечно, Катарина не была в восторге от моей затеи, — добавил, усмехнувшись, Вермер, — я поставил мольберт в дверном проходе, и никто не мог войти в столовую. Нам всем пришлось есть на кухне, пока картина не стала такой, какой вы ее сейчас видите. Тогда я переместился в мою мастерскую.

— Мне очень нравится сюжет с письмом.

— Я его уже использовал до этого много раз и думаю, что еще не раз вернусь к нему. — Больше Ян не стал ничего объяснять, и Франческа сочла неудобным расспрашивать его дальше. Ученица снова стала рассматривать картину. Внезапно она повернулась к Вермеру и заговорила тихим взволнованным голосом:

— Научите меня писать эти сгустки кристально чистого света! Его быструю серебристую игру по шелкам и атласу! В вашей работе все подчинено сиянию дня, и все находится в полной гармонии: и люди, и предметы. Покажите, что я должна делать!

Вермер ответил не сразу. Прищурившись, он задумчиво смотрел на девушку.

— Я видел портрет ваших сестер и должен сказать, что вы уже на полпути к желанной цели.

От похвалы художника Франческа побледнела.

— Благодарю вас, но мне еще предстоит пройти длинный путь.

— Согласен, но я не взял бы вас в ученицы, если бы вы уже не преуспели в искусстве живописи. У меня просто нет времени заниматься с начинающими. Вам я дам необходимые советы и наставления. Думаю, это именно то, что вам нужно.

— Я буду очень внимательной ученицей.

— Хорошо. Де Хартог сказал мне, что в последнее время отец с вами не занимался. И все же вы должны быть всегда благодарны Хендрику Виссеру, потому что именно он заложил фундамент, на котором вы будете оттачивать и совершенствовать свое мастерство.

— Я это знаю. Много раз я слышала от отца, что очень многому можно научиться, но главное зависит от таланта, и все же то, что художник изображает на холсте, исходит из самого его сердца.

— Так оно и есть.

— Задолго до того, как я это поняла, отец имел обыкновение цитировать мне совет Леонардо да Винчи: «Наблюдение, экспериментирование и анализ».

— Что ж, это золотое правило для любого художника. — Взгляд Вермера стал задумчивым. — Я вижу, вы похожи на те бриллианты, которые продают торговцы в Амстердаме. Ваш талант художника был огранен искусной и опытной рукой. Моя задача — его отполировать. Удастся ли это сделать, будет полностью зависеть от вас.

— Я хочу идти вперед и совершенствоваться.

— Тогда я, пожалуй, могу предсказать вам блестящее будущее, которое превзойдет все ваши ожидания. Однако время покажет. — Вернер добавил уже шутливо: — По крайней мере, придя в мою мастерскую с таким багажом за плечами, вам не придется тратить время на нудную работу, которую выполняют все новички.

Франческа весело рассмеялась:

— О, я всему обучена, у меня была богатая практика. Я умею делать кисти и переплетать альбомы для рисунков.

— Когда мне нужна такого рода помощь, мои дочери, Мария и Алидис, с удовольствием выполняют эту работу. Старший сын Йоханнес тоже проводил много времени в мастерской, но в конце концов он понял, что не сможет стать художником. Сейчас он обучается в Харлеме у торговца шелками. Он учится расписывать шелка, этим же занимался и мой отец, когда был в его возрасте. И я должен был бы пойти по этому пути, во всяком случае, именно такому ремеслу меня обучали в отчем доме на улице Волдерсграхт. Мой отец продолжал заниматься производством шелков, даже когда стал процветающим торговцем картинами и произведениями искусства. Когда же он приобрел «Мехелин», то по-прежнему продавал картины, так же как вино и пиво.

— Вы ведь и сами занимаетесь торговлей картинами, а не только их пишете?

— Да, правда.

— И кто же из детей пойдет по вашим стопам?

Вермер покачал головой:

— Если вы имеете в виду карьеру художника, то у меня нет наследников. Во всяком случае, я пока не заметил в своих детях особого призвания к живописи. Вот разве только Игнациус преподнесет мне приятный сюрприз. — При упоминании о младшем сынишке Ян улыбнулся.

— Можно мне как-нибудь посмотреть вашу галерею?

— Сейчас самое подходящее для этого время. Вы не можете начать работу, в первый же день не познакомившись со всеми нами! За обедом я представлю вам все мое семейство, кроме Йоханнеса. Он стал редким гостем дома с тех пор, как уехал на учебу в Харлем.

Вермер превратил в галерею широченный коридор с деревянным полом, по которому раньше подкатывали бочонки к дверям пивной «Мехелин». Сейчас эта дверь была заперта. Сдав в аренду таверну, Ян решил оставить себе коридор, так как он имел отдельный вход со стороны боковой улочки, а кроме того, благодаря двум большим окнам здесь было вполне достаточно света. В галерее стоял длинный дубовый стол, заваленный офортами и рисунками, которые могли просматривать покупатели, а все стены были увешены картинами разных размеров. Летом здесь было прохладно, а зимой — сухо и тепло, что благотворно действовало на картины, особенно, написанные на дереве, которое не терпело резких перепадов температуры.

Франческа бродила по галерее, рассматривая картины.

— Уверена, что вы иногда продаете картины, которые предпочли бы оставить у себя.

— Да, и достаточно часто. У меня здесь есть маленький шедевр моего учителя и еще три его работы. С одной из них я решил расстаться.

Вермер подвел Франческу к картине, которую она еще не успела рассмотреть. — Она написана покойным Карелом Фабрициусом, учеником Рембрандта. Предложу ее де Хартогу в следующий его приезд. И все же мне не хотелось бы с ней расставаться. Великолепная картина, правда?

Франческа кивнула, и все-таки сюжет работы мастера навел ее на печальные мысли. На картине был изображен щегол, сидящий на жердочке, приделанной к стене. На лапку птицы была одета цепь, так что она не могла взлететь. Многие люди держали птиц в неволе, но этого никогда не было в доме Виссеров, так как Хендрик считал, что все должны быть свободны, и ненавидел любую неволю. Странно, что он вдруг лишил свободы собственную дочь. Франческа была прикована к Гетруд такой же надежной цепью, как и этот замечательно написанный несчастный щегол.

Должно быть, на лице девушки отразились грустные мысли, потому что Ян вдруг пристально посмотрел на нее. Он облокотился на стол и спросил Франческу без всяких обиняков:

— Почему вас повсюду должны сопровождать? Фрау Вольф приходила ко мне вчера и потребовала, чтобы я вас не выпускал одну на этюды, и несла прочую чушь. Мне хотелось бы выслушать вас. Я ненавижу тиранию, а Гетруд Вольф — настоящий тиран в юбке.

Франческа все объяснила Вермеру. Ведь ей придется долгие месяцы работать под его руководством, поэтому лучше все выяснить сразу. Ян внимательно ее выслушал и нахмурился, когда услышал о намерении Гетруд поместить Франческу в исправительный дом.

— Вы уверены, что нет никаких тайных причин, приведших к столь строгим условиям вашего обучения? — спросил Вермер. — Нет ли у вашего отца причины для личной антипатии к Питеру ван Дорну?

— Абсолютно никакой, иначе я бы об этом знала. Отец никогда не умел скрывать свои чувства. Вчера, перед самым моим отъездом, он пригласил Питера к столу. И все же написал это письмо Гетруд Вольф. Я ничего не понимаю и могу это объяснить только приступом меланхолии у отца. Ведь совсем недавно, когда Питер спрашивал разрешения за мной ухаживать, отец не отправил его, как других женихов. Наоборот, он дал мне понять, что не против, а этого раньше никогда не было. Впрочем, мы с Питером решили просто остаться друзьями.

— И что же вы собираетесь делать?

— Пока у меня связаны руки. До тех пор, пока отец не смягчит установленный для меня распорядок, а я надеюсь, что это произойдет очень скоро, я чувствую себя пленницей Гетруд Вольф и вынуждена выполнять все ее требования.

Ян мрачно усмехнулся:

— Я советую вам остерегаться этой женщины. Она настоящая мегера и не терпит возражений. Таких фурий не сыскать во всем комитете по благотворительным делам. Я мог бы вас от нее избавить, если бы сразу настоял, чтобы вы жили у меня, как обычно и делают ученики. Но мне казалось, что вы уже взрослая девушка и захотите большей свободы. Ведь нельзя же весь день сидеть в мастерской. Честно говоря, есть еще одна причина. Мне не хотелось бы, чтобы моя жена жила под одной крышей с какой-либо другой взрослой женщиной. Когда в первый год нашего супружества с нами жила моя покойная мать, это было ужасно.

Я поклялся, что больше не повторю такой ошибки. Конечно, вы появились в моем доме совсем при других обстоятельствах, но тем не менее…

— Понимаю.

— Я вам очень сочувствую, и если вдруг вы окажетесь в затруднительном положении, всегда можете рассчитывать на нас с Катариной.

— Я очень ценю ваше участие.

После разговора с Вермером Франческа несколько приободрилась. Перед обедом она познакомилась еще с тремя дочерьми Вермера: Марией и Алидис, которые утром навещали подруг, и Трид, только что вернувшейся из школы. Девочки болтали без перерыва и не испытывали ни малейшего смущения. Все они были жизнерадостными, очень хорошенькими и изящными.

— Если вам понадобится смешать краски, — с готовностью предложила Мария, — мы с Алидис знаем, как это делается, Трид тоже учится.

Алидис согласно кивнула, встряхнув каштановыми кудрями, а на ее смеющемся личике появились очаровательные ямочки.

— Мы — большие знатоки в этом деле, особенно, если вы отдаете предпочтение желтым, голубым, серым и белым тонам, как наш отец.

Из столовой вышла Катарина, и Франческа вспомнила, что портрет, который она видела в мастерской, был написан именно в этих тонах.

— А разве вашему мужу не нравится использовать всю палитру?

— В своих ранних работах так и делал. Он дважды писал мой портрет в красном одеянии, но теперь Ян предпочитает более мягкие тона, особенно желтый.

Когда они вошли в столовую, Франческа сразу же узнала камин и стены, обитые кожей с позолотой, которые она видела на портрете в мастерской. Над креслом висел все тот же морской пейзаж. За обедом Катарина сказала, что сначала Виллем де Хартог договорился, что Франческа будет жить у соседей Вермеров.

— Это было бы очень удобно для вас, Франческа. Мы очень удивились и разочаровались, когда вчера сюда явилась фрау Вольф и сообщила, что теперь она будет нести за вас полную ответственность.

Ян поддержал жену:

— Хорошо, что это не так далеко от нашего дома.

Катарина ободряюще улыбнулась Франческе:

— Мы надеемся, что вы будете проводить с нами свободное время.

— Буду очень рада. Как хорошо, что в этом доме у меня есть друзья.

Этим же днем Франческа начала работать. Она решила написать вид на рыночную площадь, которая была хорошо видно из окна мастерской. Ян принес для нее маленькую деревянную подставочку и стал наблюдать за ее работой. Время пролетело незаметно, и уже было пора возвращаться в дом Гетруд.

Ян проводил Франческу через гостиную, которая была скрыта от посторонних взоров за двойными дверями, поэтому Франческа ее не заметила утром. Теперь она с удивлением отметила, что эту комнату скорее можно было бы назвать залом для музицирования. В конце комнаты стоял большой красивый клавикорд с фигурной крышкой. Рядом с ним была виола да гамба, а на стене висела лютня. В другом конце комнаты находилось два верджинала, на одном из которых лежала гитара. Франческа с радостным удивлением посмотрела на Вермера.

— Я вижу, в этом доме любят пе только живопись, но и музыку.

— Да. А вы играете?

— На верджинале.

— Тогда можете присоединиться к нашим семейным концертам.

— С большим удовольствием.

Франческа задержалась, чтобы рассмотреть еще один портрет Катарины. Сюжет был тот же — женщина, читающая письмо. Но сама атмосфера картины была совершенно иной. Катарина была на последних месяцах беременности, на ее прекрасном лице светилось спокойное достоинство. На Катарине был одет жакет из голубого шелка, завязанный лентами, он свободно струился по располневшей фигуре женщины. Она стояла перед столом в мастерской, вся залитая светом. Франческа почти физически почувствовала спокойствие и нежность этой картины.

— Вот видите, — сказал Ян, — моя женушка позирует мне даже во время беременности.

— Она мне рассказывала.

— Я назвал картину — «Женщина в голубом, читающая письмо».

Франческа внимательно изучала картину.

— Я понимаю, что вы хотели изобразить. Эта женщина только что получила письмо от находящегося вдали от дома мужа. Может быть, он отправил его из какого-нибудь порта в чужой стране. Или же он поехал по делам в один из отдаленных городов Голландии. Но где бы ни был ее супруг, он непрестанно думает о своей жене, носящей под сердцем их первенца. Женщине очень одиноко, и ее муж об этом знает. Даже стул на переднем плане справа как бы служит барьером между ней и зрителем. И все же женщина счастлива, потому что получила письмо с выражением надежной супружеской любви.

Ян некоторое время помолчал.

— Что я могу сказать? Именно это я и хотел показать, а вы очень тонко передали мои мысли. Когда я рассказал Катарине о задуманной картине, она принесла все любовные письма, которые я написал ей во времена жениховства. Каждый день она перечитывала по одному письму.

Франческа почувствовала, как у нее защемило в груди от горького чувства одиночества. Она тихо сказала:

— Наверное, вы с Катариной написали друг другу очень много писем.

— Да, так оно и есть. Для нас эти письма были очень важны, когда казалось, что нам никогда не позволят пожениться. Наши семьи возражали против этого брака. Мне был двадцать один год, и я только что закончил обучение и стал членом Гильдии. Денег у меня не было, и ничто не предвещало, что вскоре они появятся. Катарина принадлежала к богатой католической семье, а я был кальвинистом и сыном трактирщика. Отец совсем не хотел, чтобы я женился так рано. Положение казалось безвыходным.

— И как вам удалось все преодолеть?

— Мои родители в конце концов сдались, когда поняли, как сильна моя любовь к Катарине. Ее мать сменила гнев на милость, когда за меня стал перед ней ходатайствовать мой мастер.

— Тогда неудивительно, что вы с таким пониманием и участием отнеслись к моим проблемам.

— Ничто не ново под луной, не так ли?

— Думаю, вы правы, — улыбнулась в ответ девушка.

За двойными дверями Франческа обнаружила терпеливо поджидавшую ее Клару. Та пристроилась на одном из обитых голубым шелком стульев, украшенных резьбой в виде львиных голов. Кларе не терпелось обо всем расспросить Франческу, и она ни на минуту не замолкала по пути домой.

Вечером после ужина Франческа удалилась в свою комнату, чтобы написать еще одно письмо Питеру. На сей раз она рассказала ему всю правду. Затем написала отцу и сестрам. Поделившись впечатлениями о семье Вермеров, Франческа подробно описала картину Фабрициуса, изображавшую прикованного цепью щегла. Это должно было послужить отцу сигналом. Девушка воспользовалась в письме той же символикой, к которой было принято прибегать в живописи. Отец, конечно же, поймет, что прикованная птица — это она, Франческа, а он сам выступает в неприглядной роли того, кто ее приковал. Это должно тронуть чувствительную душу Хендрика больше открытых жалоб и недовольства.

В это время Катарина тоже писала письма родственникам, приглашая их на торжество в честь пятилетия Беатрис, которое должно состояться в июле. Когда было написано последнее приглашение, она поднялась из-за стола и, взяв подсвечник, вышла из комнаты. Катарина зашла в детские спальни и убедилась, что все ее многочисленное потомство мирно спит.

Наступил час, которому Катарина придавала особую важность. Наконец-то она была свободна и могла побыть наедине с Яном. Освещая перед собой путь, она спустилась вниз, хорошо зная, где сможет найти мужа, так как из гостиной доносились звонкие звуки виолы да гамба, чем-то напоминавшие жужжание какой-нибудь особо музыкальной пчелы.

Быстро проходя по залу, Катарина чувствовала, как шуршит ее новая шелковая нижняя юбка, подаренная матерью. Ян был снисходителен и никогда не возражал против богатых подарков, которые его теща делала Катарине и внукам, особенно в тяжелые для их семьи времена. Яну приходилось смирять свое самолюбие. Ведь подарки делались, когда его картины продавались плохо и накапливались многочисленные долги у лавочников. И все же его тщеславию льстило, что ни один подарок тещи не мог соперничать с великолепными жемчужными серьгами, которые Ян подарил жене наутро после свадьбы, когда они провели вместе свою первую ночь.

Их супружество было удачным во всех отношениях. Ян, с его добрым сердцем, стал для Катарины и любовником, и другом, а именно эти качества и были самыми ценными в хорошем муже. Доброта вообще очень важна для мужчины. Она выражается в радостях на супружеском ложе и в каждодневной заботе о семье. Сейчас Катарина любила мужа гораздо сильнее, чем в первые сумасшедшие дни их скрепленного страстью союза. Она очень гордилась, что Ян был одним из самых уважаемых граждан в Делфте. Именно к нему обращались городские власти за советами, касающимися произведений искусства. На городских аукционах тоже всегда спрашивали его мнения о выставленных на продажу картинах.

Катарина прошла мимо комода, украшенного затейливой резьбой. Этот комод она получила в наследство, так же как и другую мебель и дорогой турецкий ковер, постеленный в гостиной.

Однако в доме Вермеров тоже было много дорогих вещей, так как отец Яна преуспевал в делах. Его вдова была не в состоянии забрать все, когда уезжала из Мехелина, прожив год под одной крышей с невесткой. Весь этот год в доме были постоянные конфликты. Дигма Вермер оставила мебель, которая нравилась Яну. Несмотря на то, что мать так и не смирилась с выбором сына, он всегда был ее любимцем.

Катарина вошла в гостиную. Ян сидел на одном из стульев, украшенных львиными головами, которые оставила его матушка. Он поставил большую виолу да гамба так, как ему было удобно, и придерживал ее коленями. Пальцами левой руки он нажимал на струны, а в правой держал смычок.

Катарина подумала, что в этот момент Ян был воплощением единства музыки и живописи. Он поднял глаза и улыбнулся жене, но не прервал игры. Катарина поставила подсвечник и присела рядом с мужем.

— Я люблю эту пьесу, — сказала она, когда Ян кончил играть. — Ты будешь ее играть на званом вечере?

— Думаю, да. — Он поднялся со стула и поставил инструмент на место, рядом с клавикордом. — Как там дети? Все спокойно?

— Да, наконец-то наступила тишина! Как ты поладил со своей ученицей? — Катарина поправила бархатную подушку на кушетке, чтобы Ян мог сесть с ней рядом у камина. К вечеру сильно похолодало, и Элизабет затопила камин, чтобы Ян мог музицировать в гостиной.

— Я думаю, со временем Франческа добьется многого и постепенно отточит свое мастерство. Меня только беспокоят дурацкие порядки, которые навязала ей фрау Вольф. Это будет мешать ей в работе. — Ян подробно рассказал жене о разговоре с Франческой. — Надеюсь все же, что фрау Вольф не станет вмешиваться в обучение Франчески.

— Если так, то ты должен поставить фрау Вольф на место. — Катарина поморщилась. — Я с трудом высидела пять минут в обществе этой самоуверенной особы.

Ян обнял жену, и Катарина положила голову ему на плечо.

— Да, кроме всего прочего, Франческе запретили встречаться с молодым человеком, к ухаживаниям которого ее отец сперва отнесся одобрительно.

— Кто же он? — спросила Катарина.

— Его зовут Питер ван Дорн, садовник из Харлема. Фрау Вольф тебе о нем говорила?

— Нет. Она мне говорила ту же чушь, что и тебе. Она считает вполне нормальным, что ты будешь повсюду сопровождать девушку. Фрау Вольф и не подумала, что я могу тебя приревновать. Ну, я не стала ее разочаровывать.

— Фрау Вольф грозилась отправить Франческу в исправительный дом. Девушке пришлось написать Питеру письмо, в котором она просит его не приезжать в Делфт, а эта мегера отправила письмо только после того, как его прочла.

— Это же неслыханно! — возмутилась Катарина.

— Да уж! — Ян наклонился, чтобы ногой поправить брикет торфа, который вот-вот мог выпасть из камина. Затем он снова удобно уселся на кушетке и стал ласково поглаживать грудь Катарины. — Не могу понять, из-за чего весь этот сыр-бор? Франческа сказала фрау Вольф, как впрочем и мне, что они с ван Дорном просто друзья и поэтому могут встречаться сколько угодно. А теперь, девушка очень расстроена.

Катарина слегка привстала и насмешливо посмотрела на мужа.

— И ты веришь, что это просто дружба?

— Франческа очень убедительно об этом говорила.

— Мне кажется, она пыталась убедить в этом прежде всего себя, а вовсе не тебя. — Она шутливо ткнула мужа пальцем в грудь. — Женщины не витают в облаках из-за дружбы. Нет, здесь что-то гораздо большее.

— Ты упустила самое главное. Все дело в принципе, и тут я полностью согласен с Франческой. Если ее взяли в ученики на равных правах с мужчинами, то она должна сделать так, чтобы ничто не могло помешать ее работе.

— Согласна. И все же я придерживаюсь своей романтической теории. — Катарина чуть приподнялась и поцеловала мужа в губы. Ян обнял ее и прижал к себе. Их поцелуи становились все более страстными.

— Давай запрем дверь, — тихо сказал Ян.

Катарина немного отстранилась от мужа и шутливо сказала:

— Но ведь у нас прекрасная кровать наверху.

— Сделай, как я прошу, любимая.

Глаза Яна затуманились, и Катарина прочла в них обещание всех радостей любви. Она выскользнула из рук мужа и заперла сначала двойную дверь, а потом и другую, через которую она пришла в гостиную. Ян привык заниматься любовью на широкой супружеской постели. О кушетке не могло быть и речи, хотя он предусмотрительно снял подушки и бросил их на пол перед камином. Катарина посмотрела на турецкий ковер с экзотическим рисунком. Ян быстро снял камзол и стал развязывать ленты на одежде Катарины. Через несколько секунд она освободилась от нижних юбок, и Ян заключил в объятия ее обнаженное и такое желанное тело, а затем увлек на роскошный турецкий ковер. Они предавались любви при блеске мерцающих свечей и пламени камина.

Утром Франческа положила письмо отцу и сестрам в серебряную чашу, стоявшую в зале. Гетруд сказала, что туда складывают всю корреспонденцию. Франческа знала, что письмо дойдет быпро, так как почтовая служба в Голландии была на высоте. Почтовые станции имелись во всех больших городах. Ни одна страна в Европе не могла в этом соперничать с Голландией, но почтовые услуги стоили очень дорого. Хотя сестры и обещали часто ей писать, Франческа была уверена, что они не смогут этого сделать и будут ждать удобного случая, когда кто-нибудь из надежных знакомых поедет в Делфт и передаст ей письмо. Накануне вечером фрау Вольф назвала сумму почтовых расходов, и Франческа положила деньги на письмо.

Как только Клара, проводив Франческу до дома Вермеров, ушла по своим делам, девушка тут же побежала к Катарине и спросила, не сможет ли Элизабет отнесли на почту письмо, адресованное Питеру.

— Я должна рассказать ему всю правду о том странном положении, в котором я оказалась совершенно неожиданно, — пояснила она Катарине, убедившись, что Ян поведал жене всю ее историю.

— Ну конечно же, Элизабет отправит ваше письмо, — сказала Катарина. — Отдайте его прямо сейчас, тогда оно будет отправлено немедленно, а теперь идите в мастерскую и забудьте о всех неприятностях. Время — лучший судья, и я не сомневаюсь, что скоро все для вас изменится в лучшую сторону.

Франческа провела спокойный и плодотворный день в мастерской. С утра Ян тоже был там. Он рассказал ученице, что работает над каждой из своих картин по 9-10 месяцев. Это нисколько не удивило Франческу, так как работа Вермера была необыкновенно тонкой, и за каждым мазком скрывалась глубокая мысль. Днем он ушел по делам, однако у девушки было достаточно работы. Советы Яна пошли ей на пользу, и часть картины с изображением рыночной площади была уже готова. Франческа стала наносить мелкие мазки в виде уголков, как показывал ей Вермер. Она также запомнила его совет, как лучше изобразить листву на деревьях, накладывая синюю краску на желтую. Вермер сам любил использовать этот прием в своих работах. Однако при этом необходимо было помнить, что со временем голубой цвет станет преобладающим.

Как и накануне, после занятий Франческу поджидала Клара, которая тут же стала задавать ей различные вопросы. Было ясно, что Гетруд приказала ей каждый день расспрашивать о том, что происходит в доме у Вермеров. Однако девушку это не раздражало, и она охотно отвечала Кларе. Франческа чувствовала себя в мастерской Вермера гораздо свободнее, чем дома. Ведь там у нее было множество других забот. Мария и Грета часто отвлекали ее по различным домашним делам, нужно было ходить на рынок, принимать гостей и наносить ответные визиты. Здесь она была совершенно свободна и могла полностью сосредоточиться на своей работе. Так могло бы быть и в доме у Людольфа, но там ее внимание отвлекалось совсем по другим причинам. В присутствии Людольфа она чувствовала какую-то напряженность. Франческе все время казалось, что она пишет портрет тигра, готового в любой момент сделать смертельный прыжок. Кроме того, ее все время отвлекали мысли о Питере, пока они, наконец, не решили остаться просто друзьями. Франческа ни за что на свете не согласилась бы оказаться в доме Людольфа после смерти Амалии. Питер, наверно, уже начал делать новую планировку сада, но маленькая беседка, которую он хотел построить для Амалии, теперь была уже не нужна. Франческа радовалась в душе, что озорная хохотушка Сибилла скрасила последние дни Амалии.

Когда Клара и Франческа вошли в дом фрау Вольф, они увидели Гетруд, которая поджидала их в зале. Одна рука ее была спрятана за спиной.

— Добрый вечер, Франческа, — сказала вдова, и ее тон не предвещал ничего хорошего, — нам нужно кое о чем поговорить.

Краешком глаза Франческа заметила, как Клара тихо выскользнула из комнаты. Девушка поняла, что ее ждут новые неприятности.

— О чем же мы будем говорить? — холодно спросила Франческа.

— Вот об этом! — Гетруд театральным жестом протянула вперед руку с письмом и помахала им перед Франческой, которая сразу же узнала свой почерк. Это было ее письмо к Питеру, отправленное Элизабет сегодня утром.

— Откуда вы его взяли? — не пытаясь сдерживать гнев, спросила Франческа.

— Мне его передали из почтового отделения. Я же сказала, что у меня большие связи в городе. Начальник почтового отделения не в первый раз передает мне подобные письма. Я его предупредила, что вы, вероятно, попытаетесь подкупить прислугу Вермеров или кого-нибудь из его детей, чтобы они отправили ваше письмо.

— Как вы смеете копаться в моих личных письмах! — дрожа от ярости, Франческа протянула руку за письмом.

— Ваше письмо никто не читал. — С ловкостью фокусника Гетруд подняла конверт и повернула его в воздухе, демонстрируя печать, которая была цела и невредима. Затем она разорвала письмо на мелкие кусочки. — Я сожгу это свидетельство вашего непослушания, но имейте в виду, что это последнее предупреждение. Вы знаете, что я сделаю, если вы посмеете меня ослушаться.

Франческа гордо подняла голову и с достоинством удалилась из комнаты. Ее переполнял бессильный гнев. Как можно выдержать такую слежку? Хуже, чем в тюрьме! Девушка чувствовала, что ей не хватает воздуха. Если бы у Гетруд был сад, то можно было уйти туда, а не сидеть взаперти в четырех стенах. Тут Франческа вспомнила о матери Катарины, фрау Тин, которая жила совсем рядом. Может быть, фрау Тин позволит ей приходить в сад и рисовать цветы и деревья. Это был маленький луч надежды, дававшей возможность получить хоть какую-то свободу, которая поможет перенести самодурство Гетруд.

На следующий день Франческа рассказала Катарине историю с письмом. Катарина посоветовала написать Питеру еще одно письмо прямо у них в доме. Она сказала, что Ян часто бывает по делам в других городах, где он сможет отправить ее письмо. Однако Франческа отклонила это любезное предложение.

— Я не хочу, чтобы из-за меня у вас были с Гетруд какие-либо осложнения. Вы же знаете, что она очень опасная женщина. Я буду терпеливой и сама попытаюсь найти возможность связаться с Питером. Скоро в Делфт приедет Виллем де Хартог, он и заберет мои письма. — Затем Франческа попросила Катарину представить ее фрау Тин.

Катарина сразу же согласилась.

— Моей матери будет очень приятно познакомиться с коллегой-садоводом. Это несправедливо, что вам приходится проводить летние вечера, сидя взаперти у фрау Вольф. Предоставьте все мне.

Когда в обычное время Клара зашла за Франческой, она с ужасом узнала, что ее подопечная закончила работу рано и ушла вместе с фрау Тин на улицу Ауде Лангендик. Клара тут же узнала адрес и припустилась бегом к фрау Тин. Однако по дороге она встретила Катарину, которая взяла ее под руку и объяснила, что произошло.

— Я представила Франческу своей матушке. Когда они осмотрели все цветы и вдоволь наговорились, было решено, что Франческа останется там поужинать.

— Так поздно! Когда же мне за ней прийти?

— В этом нет необходимости. Ее доставят в паланкине. У матушки служат два самых надежных носильщика в Делфте. Ни вам, ни фрау Вольф не о чем беспокоиться.

Франческа чудесно провела время в саду у фрау Тин с идеально ухоженными клумбами, прямыми дорожками, солнечными часами и тенистыми деревьями. Вместе с матерью Катарины они выбирали цветы для картины. Франческа хотела писать картину постепенно, по мере появления новых цветов. Было решено, что собирать цветы лучше всего утром, и Франческа будет заходить за ними по дороге в дом Вермеров. Оставалось подготовить холст и все необходимое для картины.

— Как жаль, что тюльпаны уже отцвели, — сказала фрау Тин.

Мать Катарины, маленькая полногрудая женщина с добродушным лицом и приятными манерами, была одета в элегантное платье темно-зеленого цвета. Ее круглые голубые глаза под тонкими бровями, казалось, смотрят на окружающий мир с несказанным удивлением. Однако это было вовсе не так — как и подобает светской даме, фрау Тин привыкла ничему не удивляться.

— Вы бы могли выбрать для своей картины самые лучшие сорта.

— Но ведь я собираюсь писать картину целый год, — улыбаясь, сказала Франческа. — Когда наступит весна, я напишу и тюльпаны.

— Ну, тогда все в порядке.

Когда Франческу принесли в паланкине в дом фрау Вольф, та встретила ее удивительно любезно. Вскоре девушка поняла причину такого обходительного поведения Гетруд.

— Фрау Тин всегда делает большие пожертвования на содержание богоугодных заведений, регентшей которых я являюсь, — самодовольно заявила Гетруд. — Мы с комитетом раз в год приглашаем ее навестить обитателей этих заведений. Я разрешаю вам посещать фрау Тин в любое время, когда она вас пригласит.

Франческа облегченно вздохнула. Хоть это ей было позволено! Фрау Тин разрешила Франческе приходить в сад, когда ей этого захочется.

Проходила неделя за неделей. В вазе, стоявшей на столике в мастерской, каждое утро появлялись новые цветы. Когда отцвели пионы, им на смену пришли клематисы, а затем розы и флоксы. С каждым днем Франческа все больше убеждалась, что лучшего учителя, чем Ян, ей не найти. Он был немногословен и с помощью одного мазка кисти мог показать Франческе то, что ей и хотелось узнать.

В отличие от отца Ян заранее планировал каждую мелочь в будущей картине. В течение многих лет художники использовали в своем ремесле различные новые приспособления. Это не относилось к таким неукротимым и непредсказуемым натурам, как Франс Халс и Хендрик. Вот уже целое столетие художники пользовались камерой-обскурой. Ян научил этому и Франческу. Камера-обскура действовала по следующему принципу: перед вставленной в стенку ящика линзой располагался предмет, который хотел изобразить художник. Линза проектировала предмет в перевернутом виде на холст или бумагу, расположенные на противоположной стенке перед линзой внутри затемненной камеры.

Ян Вермер усовершенствовал это устройство. Вместо обычного ящика камеры-обскуры он сделал передвижную кабинку, которую мог приставлять к стене, чтобы получить достаточно большое изображение предметов. Вермер заходил в кабинку и рисовал в полной темноте. Великолепные линзы, изготавливаемые здесь же, в Делфте, позволяли получить неискаженное изображение предметов и насыщенные цвета.

Франческа восхищалась изобретательностью Яна. Конечно, и Ян, и любой другой художник без труда могли обойтись и без камеры-обскуры, но она экономила время и с удивительной точностью передавала тени, очертания и архитектурные детали. Как и Вермер, Франческа иногда пользовалась камерой-обскурой, хотя они оба никогда этим не злоупотребляли.

Яну часто приходилось уезжать из дома по делам, так как на жизнь он в основном зарабатывал не живописью, а торговлей картинами. Однажды Франческа поинтересовалась о причинах такого решения.

— Как вы уже могли убедиться, я пишу очень медленно, — ответил Ян. — Но даже если бы я и работал быстрее, мои картины пользуются спросом только в Делфте. Понятия не имею, почему. Однако я не жалуюсь на судьбу. Все мои картины сразу же находят покупателей. Мой сосед, гер ван Битен, хозяин пекарни, приобрел несколько картин, а у книгоиздателя Якоба Абраханса Диссиуса их целая коллекция. Если не ошибаюсь, двадцать. Мне всегда предлагают хорошую цену, гораздо выше той, которую я бы мог получить в городах, где меня никто не знает. Однако у меня есть влиятельный покровитель в Антверпене. Я никогда не продаю свои картины де Хартогу, потому что в Амстердаме он заработает на них всего несколько гульденов.

Франческа знала, что в тот же день, когда Ян закончил «Любовное письмо», картину купил гер Диссиус. Уж не потому ли, что Ян слишком медленно работал и всегда имел множество жаждущих покупателей в Делфте, его картины не получали широкого признания, которое Вермер, несомненно, заслужил. Будет интересно поговорить об этом с Виллемом, когда он наконец появится в Делфте.

Ян делал наброски для новой картины, сюжетом которой снова должно было стать письмо. Он рисовал Катарину в различных позах и, недовольный результатами работы, комкал и выбрасывал неудачные, по его мнению, наброски. Франческа попросила разрешения взять несколько себе, и Ян не возражал. Девушка выбрала три великолепных рисунка, которые Вермер по ее просьбе подписал.

Франческа повесила рисунки у себя в спальне, разместив их на некотором расстоянии от своего собственного наброска с изображением Питера. Когда Франческа уходила из дома, то прятала портрет Питера в шкатулку, опасаясь, что Гетруд разорвет его, если догадается, кто на нем изображен.

Каждый день Франческа с нетерпением ждала письма из дома. Она знала, что вестей от Питера не будет. Если бы только она могла предположить, как все обернется, то написала бы Питеру более подробное первое письмо. Но в тот первый вечер в доме Гетруд девушка была слишком удручена и не могла предусмотреть все неприятности, которые готовила ей фрау Вольф.

Дни Франчески состояли из света и теней. В доме у Вермеров она проводила счастливые часы и с тяжелым сердцем возвращалась к Гетруд, где коротала мрачные и унылые вечера.

Когда работа в мастерской была закончена, девушку часто приглашали остаться и поужинать у Вермеров. Катарина добилась на это согласия Гетруд. После ужина Франческа помогала укладывать младших детей и играла в карты со старшими дочерьми Яна и Катарины. Иногда они музицировали. Гостью нисколько не удивляло, что в этом доме музыку любили так же, как и живопись. В Голландии занятия музыкой и пением всегда поощрялись.

Вечером Ян всегда провожал свою ученицу до дома Гетруд. Часто к ним присоединялась уставшая от дневных забот Катарина. Во время этих прогулок Франческе рассказывали о достопримечательностях Делфта. Гетруд и Клара тоже выводили девушку на прогулки или в церковь, но их общество сильно тяготило Франческу и не шло ни в какое сравнение с компанией Яна и Катарины.

Однажды вечером Франческа с радостью нашла в серебряной чаше долгожданное письмо из дома. Его написала Алетта и передала с одним из знакомых. Франческу охватила страшная тоска по дому. Оставшись одна, она вытерла струившиеся из глаз слезы и стала читать письмо. Алетта сообщала все семейные новости. Хендрик почти вылечил руки, и подвижность пальцев полностью восстановилась. Мария хвасталась, что вылечила его своими снадобьями, однако делала это в отсутствие Хендрика из боязни, что в следующий раз тот откажется их принимать. Сам Хендрик считал, что вылечился работой. Он получил два заказа на картины с историческим сюжетом, а Людольф купил «Портрет сборщика налогов», хотя и заплатил за него весьма скромную сумму. Самой приятной новостью было то, что Хендрик бросил азартные игры. Он по-прежнему встречался по вечерам с приятелями, но домой приходил трезвым. Поэтому кредиторы не стояли толпами у их порога, и жизнь шла своим чередом. Далее Алетта писала: «Несколько раз я видела Питера. Не знаю, что заставило тебя изменить свое первоначальное решение и отказаться от встреч с ним в Делфте, но как бы там ни было, он совсем от этого не в восторге. Мы с радостью получили от тебя весточку. Кстати, Сибилла просит меня напомнить, чтобы ты в следующий раз непременно описала ей одежду фрау Вермер. Это письмо отвезет в Делфт наш сосед гер Зегерс, но у него не будет времени ждать ответа. Надеюсь, что наш следующий посланник привезет от тебя письмо. Мы все страшно по тебе скучаем, особенно отец, который долгое время пребывал в мрачном настроении, прочитав твое письмо. Он все время печется о твоем благополучии».

Прочитав письмо Алетты, Франческа задумалась. Значит, ее описание прикованного к жердочке щегла не оставило отца равнодушным. Когда же он отменит эти глупые правила? Девушка с болью подумала о разочаровании, которое пережил Питер. Что он о ней подумает? Ей просто необходимо как-то с ним связаться. Может быть, рассказать все Алетте и попросить ее поговорить с Питером? Однако Франческа подумала, что Алетта может встать на ее защиту и поссориться с отцом, а этого ей совсем не хотелось. И все же другого выхода не было. Несмотря на поздний час, Франческа сразу же написала Алетте, умоляя сестру не сердить отца и в крайнем случае обратиться за помощью к Сибилле.

Франческа уже собиралась лечь спать, когда кто-то постучал во входную дверь. Окно спальни было открыто, и девушка выглянула, чтобы посмотреть на позднего гостя. В дом Гетруд все время приходили и уходили какие-то люди, но лишь однажды Франческа столкнулась лицом к лицу с одним из гостей. Этот человек приехал из Утрехта, и они перекинулись несколькими фразами, когда он покидал дом, а Франческа собиралась к Вермерам в сопровождении Клары. Хотя Гетруд всегда заявляла, что живет очень скромно, ее слова не соответствовали действительности. Франческе казалось, что Гетруд выставляла напоказ свою бедность, имея весьма солидный доход. Возможно, ее постояльцы были очень щедры. Иначе, как можно было объяснить дорогие платья Гетруд, великолепные вина и прекрасную еду? Только на собрания комитета по благотворительности Гетруд одевала скромное черное или серое платье, но и они были сшиты из самого лучшего материала.

Франческа отправилась бы спокойно спать, если бы не услышала приглушенные сердитые голоса снизу. Комната Франчески находилась на третьем этаже, и шум снизу не должен был доходить сюда, но в старинном доме Гетруд, вероятно, имелась полая стена или большая щель в штукатурке. Очень часто, когда на первом этаже хлопала дверь, Франческа подскакивала в постели, думая, что это где-то совсем рядом. Девушка не могла различить слов, да ей этого и не хотелось, однако голос Гетруд звучал резко и визгливо, а незнакомец что-то сердито ей отвечал. Может быть, он не заплатил в прошлый раз, и Гетруд не хотела пускать его на ночлег? Гетруд перешла на крик и Франческа различила обрывки фразы: «… она запомнит твое лицо, дуралей!» После этого ссора продолжалась еще несколько минут, а затем Гетруд оставила пришельца и удалилась в спальню. По стуку ее каблуков было понятно, что гнев Гетруд не утих.

Обычно Франческа никогда не смотрела в окно, когда слышала рано утром, что из дома выходит очередной гость. Однако сегодня она изменила этому правилу. Когда постоялец вышел из дома и перешел на другую сторону улицы, она узнала в нем того самого человека из Утрехта, с которым говорила во время его первого приезда в дом Гетруд. Вероятно, сегодня он собирался уехать более ранним дилижансом, иначе ему просто не удалось бы выйти из дома. Вряд ли он хотел избежать встречи с Гетруд, так как она всегда была на ногах и торопилась взять с постояльцев плату до их отъезда.

Франческа глубоко задумалась над услышанным. Почему Гетруд так рассердилась из-за того, что кто-то мог запомнить лицо постояльца? Ведь не Франческу же она имела в виду? И почему это было так важно? Если она хотела, чтобы ее гостей никто не видел, не нужно было брать на квартиру постороннего человека, так как нежелательная встреча могла состояться в любой момент. Было ясно одно: если вчерашний инцидент был для Гетруд вполне обычным делом, значит, ее отношения с постояльцами были более близкими, чем она утверждала, Франческа нахмурилась. Ведь Гетруд не присутствовала при ее разговоре с человеком из Утрехта, значит ей обо всем донесла Клара. Это представляло маленькую безобидную Клару совсем в ином свете. Она была шпионкой Гетруд, о чем Франческа раньше не подумала. Ей казалось, что Клара передает их разговоры Гетруд, чтобы та могла побольше узнать о Франческе и ее семье. Какое счастье, что можно отдохнуть от этой парочки и все забыть в доме у Вермеров!

Прежде чем отправиться в мастерскую, Франческа подошла к камину, из которого обычно и доносились голоса снизу, и тщательно его обследовала. Оказалось, что между камином и панельной обшивкой стены образовался зазор, что было вполне естественно для такого старого дома. Протянув руку, Франческа почувствовала сквозняк. Отверстие было сквозным и доходило до первого этажа. У Франчески нашлись под рукой ненужные тряпки для вытирания кистей, и она заткнула ими отверстие, не испытывая больше желания подслушивать разговоры, не предназначенные для ее ушей.

Алетта спешила повидаться с Питером. Ей не терпелось рассказать ему об ограничениях, наложенных на свободу Франчески и ее переписку, о которых она прочитала в письме, полученном всего час назад. Новость потрясла и испугала ее. Она знала, где найти Питера, так как только вчера он сообщил ей, что доставлены плитки для мощения дорожек в саду Людольфа, и утром он будет наблюдать за работами. Алетта не думала, что сможет пройти в сад, оставшись незамеченной, поэтому должным образом предстала перед входной дверью.

— Гер ван Девентер дома? — спросила Алетта, когда дверь распахнулась.

Слуга узнал в ней даму, присутствовавшую вместе с отцом и сестрой на званом обеде.

— Нет, моя госпожа, гер ван Девентер уехал на несколько недель.

— О, жаль, что я не застала его. Мне хотелось бы также поговорить с гером ван Дорном, который, насколько я знаю, должен быть здесь этим утром, чтобы присматривать за работами в саду.

Слуга вежливо улыбнулся.

— Гер ван Дорн уже прибыл. Если желаете, я отведу вас в сад.

Он провел Алетту в гостиную, из которой выходили двери на террасу. Девушка на минуту остановилась, окидывая оценивающим взглядом простиравшийся перед ней прекрасный сад. Она понятия не имела, как он выглядел до того, как Питер занялся им, потому что последний раз, когда она была здесь, — в день званого обеда — они приехали, когда уже стемнело. Сейчас же Аллета видела цветники и лужайки, а небольшая аллея, обрамленная только что высаженными невысокими деревиами, вела к поляне с фонтаном, обещая, что дальше можно найти более уединенные места, полные спокойствия и очарования. Она с горечью подумала, как обрадовало бы это зрелище покойную жену Людольфа. Питера не было видно, но его садовники работали повсюду. Уже собираясь спуститься по лестнице и поискать его, Аллета услышала окликавший ее женский голос.

— Юффрау Виссер!

Повернувшись, Аллета увидела светловолосую женщину в белом чепце и черном платье, что указывало на ее принадлежность к числу служанок дома ван Девентера.

— Я слышала ваш разговор у входной двери. — Женщина неуклюже присела в реверансе. — Мы не встречались, меня зовут Нелтье. До трагической смерти фрау ван Девентер я была ее горничной. Не возражаете, если мы спустимся в укромное место, где нас не будет видно из дома? Хозяин уехал, но не следует, чтобы меня видели праздно шатающейся. Я хочу предупредить вас насчет вашей сестры, юффрау Франчески.

Алетта, в которой слова Нелтье пробудили любопытство, спустилась вслед за женщиной по каменным ступеням в укрытое от посторонних глаз место. Они сели, слегка повернувшись друг к другу.

— Что вы хотели сказать мне? — нетерпеливо спросила Алетта.

Но Нелтье не собиралась торопиться и начала рассказывать о себе:

— Я осталась сиротой в возрасте двенадцати лет, мне пришлось работать, где только я могла найти место. Единственным моим ценным качеством было умение шить, и в конце концов, я нашла постоянную работу у швеи — шила одежду для состоятельных дам. Так случилось, что я получила заказ сшить свадебное платье из голубого атласа для второго брака моей покойной госпожи — на этот раз она выходила замуж за Людольфа ван Девентера. Услышав, что ее горничная не имела желания переезжать с ней в Амстердам после свадьбы, я пришла к ней с просьбой позволить мне занять освободившееся место. В тот же вечер я перебралась из лачуги, в которой жила, в дом, принадлежавший моей госпоже и ее первому мужу. Там я и закончила свадебное платье.

— Уверена, что это стало началом гораздо более счастливых времен для вас.

В глазах Нелтье промелькнул жесткий блеск.

— Было бы так, если бы она не вышла замуж за это чудовище!

Алетта удивленно отпрянула назад.

— О чем вы говорите?

— Ван Девентер — лгун и лицемер! Как только я найду работу лучше той, что имею сейчас, я тут же уйду. Говорю Вам: юффрау Франческа в опасности!

— Вы, должно быть, ошибаетесь, — воскликнула Алетта. — Она работает в Делфте и пробудет там еще долгое время.

— Рука ван Девентера дотянется куда угодно! — Нелтье сделала в воздухе хватательное движение. — Ваша сестра не рассказывала, что чуть не подверглась оскорблениям с его стороны, не войди я вовремя в комнату?

Аллета почувствовала озноб. Она поняла, почему Франческа ничего не сказала, — она не хотела пробуждать воспоминания, по-прежнему мучившие иногда Алетту в кошмарных снах.

— Когда это произошло?

— В день званого обеда. Всего за несколько часов до того, как его жена… умерла. — Нелтье чуть не сказала «была убита», так как точно знала, что это была неестественная смерть. Рыдая от горя, она положила Амалию на стол, несмотря на боль в сломанных ребрах, потому что твердо решила, что именно она, а не кто-то иной окажет эту последнюю услугу женщине, которая всегда была добра к ней. Именно тогда Нелтье и заметила слабые синяки на челюсти и под ухом. Вдобавок, три ногтя оказались сломанными. Ужасное подозрение обожгло ее. При первой же возможности она тайно тщательно осмотрела кушетку и обнаружила вырванные ногтями нити в шелковом покрывале. На подушке осталось пятно карминного цвета, которое могло появиться только в том случае, если бы Амалия полностью вжалась в нее лицом. В своей комнате Нелтье, встав перед зеркалом, прижала подушку к нижней половине лица и заметила, где суставы пальцев руки, с силой удерживающие подушку, оставляют след. Именно они могли привести к появлению тех синяков, которые она видела на лице своей госпожи. Вывод вызвал столь сильную дрожь, что Нелтье испугалась, не начинается ли у нее лихорадка. Она знала личность убийцы с такой уверенностью, как будто слышала его признание. Когда доктор вновь пришел проведать ее, то все, что Нелтье намеревалась рассказать о сделанных ею выводах, разлетелось при первых же его словах.

— Ты была последней, кто видел фрау ван Девентер живой, Нелтье. В каком точно состоянии она находилась в то время?

Нелтье сразу же поняла, что если грязная игра все-таки выйдет на свет, ее первую обвинят в убийстве. Никто не заподозрит Людольфа из-за его постоянной демонстрации преданности, которая — она знала это — была совершенно фальшивой.

Поэтому ей пришлось попридержать язык, хотя ненависть и гнев к хозяину просто сжигали ее.

Он дважды принес смерть в ее жизнь, хотя, наверное, не помнил о первом случае; но Нелтье хранила это в себе и не собиралась говорить о нем с этой миловидной девушкой.

— Я не пожелала бы ван Девентера в мужья и злейшему врагу, а мне кажется, он намерен сделать своей следующей женой вашу сестру.

— Она никогда не выйдет за него замуж! Да и отец не допустит этого! Ваши опасения беспочвенны!

— Может, и так. Но говорю вам, ван Девентер — человек, легко поддающийся диким амбициям, и в данный момент больше всего на свете он хочет получить вашу сестру. Ему вскружил голову ее образ Флоры. Картина притягивает его взор, словно магнит, так же, как и девушка, когда она была в этом доме. Он сдерживал себя в присутствии посторонних, и если она смотрела прямо на него — до этого последнего случая, когда они остались наедине. Долгое время я украдкой наблюдала за его отношением к девушке и заметила такую похоть на его лице, что забеспокоилась о ее безопасности и волнуюсь до сих пор.

Алетта видела, что женщина придает значение каждому сказанному слову.

— Почему вы рискнули рассказать мне все это? Откуда вы знаете, что я не стану говорить об этом и, тем самым, не ускорю ваше изгнание из этого дома?

Нелтье не волновала подобная проверка.

— Потому что я слышала, как ваши сестры говорили о вашей честности и любви к семье. Обе они — особенно младшая — доставили столько радости и счастливых минут моей покойной госпоже в последние недели ее жизни, что я всегда буду чувствовать себя обязанной перед ними. Именно по этой причине я прошу вас сообщить госпоже Франческе, что ее будущее висит на волоске.

Алетту затошнило от страха. Этот данный из самых лучших побуждений, но все же ужасный совет, совпавший с известием об ограничении свободы Франчески, хотя ее сестра и подчеркивала, как много семья Вермера сделала для нее, заставлял верить, что впереди их ждет несчастье.

— Должна сказать вам, что есть один человек, которому я просто обязана сообщить все, что услышала от вас.

На лице Нелтье тут же отразилось беспокойство.

— Кто это?

— Гер ван Дорн — тот, кто воссоздал весь этот сад. Я знаю, что он любит Франческу и лучше других способен справиться с опасностью, угрожающей сестре. Он со всем уважением отнесется к моему рассказу, и я полностью ему доверяю.

Нелтье кивнула. Если семья Виссеров доверяет этому человеку, то для нее этого вполне достаточно.

— Непременно сообщите ван Дорну. Я сделала для вашей сестры все, что в моих силах, рассказав вам о своих подозрениях. Теперь от вас и от тех, на кого вы можете положиться, зависит, чтобы то, чего я опасаюсь, никогда не произошло. — Она встала и пошла к дому.

Оставшись одна, Алетта, терзаемая предчувствиями дурного, направилась к одному из садовников, чтобы узнать, где сейчас Питер. Чуть ли не бегом бросилась она на поиски ван Дорна.

Войдя в дом, Нелтье прошла бельевую, окно которой выходило в сад. Она пододвинула к нему стул, частично потому, что там было светлее, но, главным образом, ради того, чтобы видеть, как идет работа в саду. Зрелище доставляло ей истинное удовольствие. Нелтье взяла скатерть из камчатного полотна, которую ей предстояло заштопать. Сад будет выглядеть прекрасно, когда закончатся работы, но в нем никогда не будет того цветка, что расцвел как-то на небольшой клумбе тюльпанов у скромного домика… Домика ее детства.

Нелтье опустила руки, с зажатыми в них иголкой и наперстком, и мысли ее унеслись к тем далеким дням. То были трудные времена, денег постоянно не хватало, но родители ее оставались добрыми и мягкими, а детство — счастливым. У них была корова, и Нелтье помогала матери делать сыр и масло, а потом они относили продукты вместе с овощами, что выращивал отец, на рынок. Задолго до того, как по стране прокатилась волна тюльпаномании, отец принес полдюжины луковиц. Наверное, их дали ему, посчитав не очень качественными, взамен платы за товар, и он начал разводить тюльпаны на продажу.

Однажды утром, вскоре после того, как умерла ее мать, а тюльпаномания была в самом разгаре, отец стремительно вошел в дом. Нелтье пекла хлеб в тот самый момент. Взглянув на отца, она увидела, что он дрожит от возбуждения.

— Иди посмотри! Отец схватил ее за покрытую мукой руку и потащил к клумбе, на которой приготовился к цветению тюльпан. Он был редкостного и того необычного цвета, за которым охотятся и который стремятся достичь все садовники — черный тюльпан! Они опустились на колени, пристально глядя на цветок. Нелтье почувствовала, что обязана предупредить отца и предостеречь его от разочарования на тот случай, если тюльпан окажется всего лишь темно-бордовым.

— Дитя мое, — ответил он, — он будет черным, вот увидишь.

Отец был прав. Полностью распустившись, тюльпан цвета полуночной тьмы казался почти бархатным на вид. Местный пастор, которому можно было доверить тайну, пришел засвидетельствовать цвет и написать характеристику. Он призывал их быть осторожными и не проговориться, пока не придет время продажи. Но ее отца настолько переполняла радость, что он не смог удержаться, чтобы не шепнуть тайно словечко одному соседу, потом другому. А вечером накануне того дня, когда он собирался выставить луковицу на продажу в городе, к ним зашли двое хорошо одетых незнакомцев — высокий крупный мужчина и юноша лет семнадцати, которого он представил как своего сына. Они пришли с предложением купить луковицу до того, как она появится на открытом рынке, и назвали сумму в несколько сотен гульденов. Ее отец застыл с открытым ртом, так как эта цифра во много раз превышала цену, на которую он надеялся. Хотя Нелтье в ту пору исполнилось уже двенадцать лет, она все еще стеснялась незнакомцев и держалась в тени, наблюдая за происходящим. Пока отец беседовал с мужчиной постарше, она рассматривала лицо юноши, пытаясь припомнить, где видела его раньше. Отец с гордостью внес драгоценную луковицу и характеристику и положил их на деревянный стол. Мужчина спросил, можно ли ему подержать в руках луковицу, и отец охотно согласился, а юноша взял почитать документ. В следующую секунду мужчина бросил луковицу на пол и растоптал ее каблуком, в то время как молодой человек швырнул характеристику в огонь.

— Что вы сделали? — закричал отец, убитый горем. — Это был единственный черный тюльпан во всей Голландии!

На что мужчина дал необычный ответ:

— Напротив! Только вчера я купил еще один, который теперь действительно стал единственным. Если бы ты продал свой на рынке, это вдвое снизило бы цену моего! Сейчас ты не имеешь никаких доказательств, что твой тюльпан когда-либо существовал!

Отец Нелтье не был вспыльчивым человеком, но этот случай настолько взбесил его, что он схватил мужчину, не давая ему уйти, и крикнул дочери бежать за помощью к соседям. Но тут юноша вытащил из-под плаща тяжелую дубинку и нанес отцу столь сильный удар по голове, что тот упал, обливаясь кровью, с разбитым черепом. Затем оба негодяя бросились к своим лошадям и галопом скрылись из виду. Сосед услышал пронзительный крик девочки и, прибежав, нашел ее обезумевшей от шока.

Спустя какое-то время она все-таки вспомнила, где видела юношу раньше. Это было на рыночной площади, когда труппа бродячих актеров вышла на поклон в конце представления, и он находился среди них. Навели справки, но юноша оставил труппу в день убийства. Когда луковица черного тюльпана всплыла, в конце концов, на открытом рынке, она прошла через столь многие руки — часто в тавернах, где заключались подобные сделки — что невозможно было отыскать следы двух преступников.

Но Нелтье навсегда запомнила лицо юноши. Через несколько лет, вновь встретившись с ним, она тут же узнала его, хотя он никоим образом не связал зрелую тридцатилетнюю женщину с ребенком, которого вряд ли даже заметил в тусклом свете свечей. Снова принимаясь за штопку, Нелтье подумала, какое удовольствие доставила бы ей возможность разрушить планы Людольфа ван Девентера насчет Франчески, но ей этого мало. Она хочет настоящей мести. И не за одно убийство, а за два.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Гер — обращение к мужчине в Нидерландах. (Прим. пер.)

2

Юффрау — обращение к незамужней девушке в Голландии, к которому обязательно добавляется имя. (Прим. пер.)

3

Верджинал — разновидность клавесина. (Прим. пер.)

4

Муштабель — подставка в виде длинной палки, употребляемая живописцами при работе в качестве подпорки для руки. (Прим. пер.)

5

Меюффрау — обращение к незамужней женщине без указания имени. Соответствует русскому «барышня». (Прим. пер.)

6

Куранта — старинный французский танец. (Прим. пер.)

Content

Розалинда Лейкер
Золотой тюльпан
Книга 1

Предисловие автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания