Адам Холл

ДЕВЯТАЯ ДИРЕКТИВА

Глава 1

КРОВАВИК

Местечко, нужное мне, находилось примерно в середине квартала вдоль по Сой-Суэк-3, и я дошел до него пешком, свернув с главной дороги там, где меня высадил велорикша.

Это была узенькая улочка, сплошь состоящая из домиков-магазинов, накрытых в этот час сумерками, словно одной большой общей крышей.

В магазинчике драгоценных камней работал маленький старик-таиландец. Он сидел, согнувшись над рабочим столом, и из-за шума глухо урчащего в углу полированного барабана даже не слышал, как я вошел. Кондиционера в магазинчике не было. Жара и духота стояли такие же, как на улице, откуда-то сверху доносились причудливые звуки тай-ная.

Старик работал, а я стоял и смотрел. Он делал кольцо, вставлял опал в золотую оправу. Камень был из тех, что знатоки называют «кабошон». Острое лезвие резца загибало золотые коготки вокруг установленного в гнездо самоцвета так быстро и ловко, что казалось, будто они двигаются на невидимых крохотных шарнирах. Когда последний коготок встал на место, старик выпрямился и поднес кольцо к прикрытой абажуром настольной лампе — в ее лучах золото заблестело, а оправленный в благородный металл камень загорелся ровным теплым огнем.

Тут он заметил меня.

— Господин Варапхан? — спросил я.

Опустив кольцо на черную тряпочку, хозяин мастерской сложил руки в национальном приветствии — уай. Он сделал это очень мягко, даже кротко, будто священник.

— Мой гелиотроп готов? — задал я следующий вопрос.

— Его потеряли, — ответил старик.

— Но он стоил больше миллиона фунтов.

— Да, намного больше.

— Тогда вы должны заплатить.

— Я — бедный человек, — сказал он. — А из камня крови не выдавишь, даже из кровавика.[1]

— В таком случае выдайте мне мой фунт плоти.

Старый таиландец, минуя меня по пути к выходу, склонился в легком поклоне. Выглянув на улицу, он посмотрел сначала налево, потом направо. Я ждал и слушал. Один камень в барабане был тяжелее остальных и выделялся по звуку из общей массы, сам же барабан своим неторопливым мерным вращением напоминал миниатюрную бетономешалку.

Господин Варапхан отошел от двери и вернулся ко мне.

— Не будете ли вы так добры…

Я последовал за ним в заднее помещение. В дальней комнате ставшие было громче льющиеся сверху сиплые звуки тай-ная были почти не слышны. Я огляделся. Всюду тесными рядами стояли шкафы, шкафчики и сейфы. Кроме них здесь были только стол и несколько стульев из ротанга, стены покрывали Деревянные панели. Вся комната, казалось, пропиталась запахом сандалового дерева. Из-за слабого освещения палисандровый Будда в углу терял половину своей прелести. Света хватало лишь для того, чтобы понять, где находишься. Терпеть не могу, оказавшись в незнакомом месте, не видеть толком, что меня окружает.

— Великая честь для меня принимать вас у себя в доме, — произнес Варапхан.

— Вы очень любезны. Благодарю. — Мы, жители Запада, с недоверием относимся к экстравагантной восточной вежливости. Я не исключение, всегда в таких случаях чувствую себя немного неловко. Чтобы высказать старику уважение, я добавил несколько слов на его родном языке.

Когда он ушел, я заметил, что, во-первых, в комнате имелся телефон, во-вторых, что выйти отсюда можно было через другую дверь — в углу, рядом с палисандровым Буддой, и, в-третьих, что здесь по-прежнему отчетливо слышалось, как перекатывает камешки полировальный барабан в магазинчике-мастерской.

Путешествие мое было длинным и утомительным; кроме того, мне совершенно не понравилась спешка, с которой меня сюда вытащили. Однако я постарался успокоиться. Выставленные на одном из сейфов самоцветы радовали глаз: лазурит, обсидиан, розовый кварц, несколько микролитов, по качеству не уступающие ни одному полудрагоценному камню, и, наконец, гипнотизирующий, протягивающий взгляд лунный камень. Все это не было прикрытием. Дом на самом деле принадлежал гранильщику.

Ломан прибыл через десять минут. Точно в назначенное время. Он вошел в дверь рядом с изваянием Будды и с ходу спросил:

— Когда приехал?

Минут пятнадцать назад. — Мы небрежно подержали друг друга за руку, как боксеры.

— Я имел в виду, в Бангкок.

— Сегодня вечером. В 6.05. Компания «Эр-Франс», Париж — Токио…

— А что ты делал в Париже?

— Какого черта?! Это так важно?

— Нет. Просто, когда звонили, я полагал, ты все еще в Лондоне. — Он встал ко мне спиной, затем вновь повернулся, беспокойно переступая маленькими ножками. — Все важно. Очень.

— Надеюсь, мне зачтется тот факт, что я прибыл точно к назначенному сроку, едва получив уведомление? Особенно если принять во внимание мое отвращение ко всем поганым летательным аппаратам?

— Конечно, конечно. — Ломан наконец ухитрился встать спокойно. На лице у него выступил пот. — Одного об этом месте они мне не сказали. Того, что здесь нет кондиционера. — Он был в сером костюме из альпаки и в крапчатом галстуке-«бабочке».

Мне не нравятся мужчины с маленькими ногами, а также те, кто носит «бабочку». К тому же Ломан мне не нравится сам по себе. Это чувство у нас с ним взаимное и длится уже многие годы, но никогда, правда, не мешало работе. Ни один из нас не придал бы ему никакого значения, не будь мы вынуждены находиться в тесной душной комнате гранильщика драгоценных камней в Бангкоке, в которой к тому же отсутствовал кондиционер. Нормально дышать в такой душегубке невозможно. А Ломан — он же как тот кабинет в Лондоне с Лоури на стене: лоск, глянец и запах полировки. Его ботинки, ногти, даже нос — все сияет и светится. Не говоря уж о манерах. Когда у него есть время следить за ними — вы ослеплены. Просто сейчас он разнервничался, вот и все.

Мне стало лучше. Видеть Ломана таким озабоченным идет мне на пользу. Я сказал:

— Не могли мне сообщить про эту дверь, что ли? Так нет. Зачем-то надо было послать через магазин. Зачем?

— Для того, естественно, чтобы ты сам представился Варапхану.

— И весь этот бессвязный вздор для того же?

— Варапхан — не для контактов. Мы не могли воспользоваться обычной методикой. — Ломан пробежался взглядом по комнате, внимательные глазки не пропускали ни малейшей детали. — На данном этапе его дом будет служить нам безопасным местом для явок и передачи информации. Иногда придется встречаться в британском посольстве, но наиболее важные дела будут решаться здесь. Присядем. Никакой необходимости спешить нет. Абсолютно.

Древесина ротанговой пальмы под его весом негромко скрипнула. Ломан полностью расслабился и посмотрел на меня снизу вверх с таким видом, будто нервы пошаливали у меня, а не у него.

— Хорошо. Тогда я хотел бы знать вот что — это новое задание или что-то где-то не сработало?

Он взял стоявший на столе медный колокольчик и позвонил.

— Это задание. И у нас все должно сработать.

Я присаживаться не стал, ибо доверием к новому плану пока еще не проникся. В Главном бюро Ломан принадлежал к одному из верхних эшелонов. Если ему и приходилось покидать Лондон, чтобы руководить в качестве директора исполнением какой-то миссии, то случалось такое крайне редко. Лично для меня директором задания он никогда еще не был, и предстоящая работа мне никаких радостей не сулила. Довольно невежливо я спросил:

— Какого черта тогда я сорвался с места и проделал семь тысяч миль, если нет «абсолютно» никакой необходимости спешить? По чьей прихоти?

— Можно не спешить сейчас, когда ты уже здесь.

В комнату вошла гибкая и стройная, словно молодая ива, девочка с огромной копной черных волос — по всей видимости, дочь Варапхана.

— Я слабоват в местном диалекте, — сказал Ломан.

Я обратился к ней на английском.

— Мы бы хотели что-нибудь выпить. Виски, содовая, лайм-джюс и лед.

— Минуту, сэр. Я принесу.

— Ты превосходно играешь на тай-нае.

Она рассмеялась и, отрицательно покачав головой, вышла.

— Это — «lingua franca», лингвистический винегрет для общения с местным населением, — сказал я Ломану.

— Мне кажется, тебе не помешает ускоренный курс — надо восстановить таиландский. Придется встречаться с людьми, для которых других языков просто-напросто не существует, а помимо этого тебе потребуется умение слушать и понимать. Насколько хорошо ты им владеешь?

— В необходимых пределах. Если, разумеется, речь не идет об эзотерических учениях.

Ломан поднялся со стула и снова засуетился.

— Говоря, что спешить некуда, я имел в виду лишь то, что, задержись ты и не прибудь вовремя, мы бы столкнулись с необходимостью снимать с Явы Стайлза, а он там в настоящее время здорово задействован. Ты Бангкок знаешь не хуже, и к тому же у тебя сейчас перерыв между заданиями.

— Был.

— Верно, был.

— Я не приезжал сюда почти два года.

В Бюро существует простая традиция, которая хорошо защищает любую операцию от провала. Мы вправе отказаться. Конечно, для этого мы обязаны представить причину, и достаточно убедительную, но в конечном счете при желании мы всегда можем не участвовать. Умное и дальновидное правило. Потому что оно позволяет не выходить на дело с дурными предчувствиями. Исполнитель, или, как у нас называют, — оператор, берет задание добровольно, идет на него с положительной установкой. Следовательно, он уже заранее сориентирован на успех. И если кто-то желает уклониться и выйти, то Центр в Лондоне может предложить только одно — новый побудительный мотив, новый стимул, который заставит-таки тебя принять предложенное. Со мной подобное проделали в Берлине. И получилось. Они выбрали человека, за кем бы я смог увязаться; человека, вызывающего у меня ненависть. Разговаривая с Ломаном, я уже выдвигал про себя прежнее возражение, подсознательно искал доводы, которые оправдали бы в случае чего мой отказ, скрыв истинную причину, сводившуюся, по сути, к нашей с ним личной неприязни и не более. Нам неоднократно доводилось работать вместе по линии Бюро; в основном это было налаживание взаимодействия, восстановление связей в разведывательной цепи, отработка передачи донесений и так далее. Но сейчас Ломан становился моим директором, а это совсем другое. Часто успех всего задания, а порой и жизнь исполнителя напрямую зависят от того, насколько слаженно действует связка директор — оператор. Директор должен тебе нравиться, это однозначно. Ты должен доверять ему, уважать его, уметь с ним общаться. Мне же Ломан, несмотря на безупречный послужной список и все свои блестящие качества, казался лишь тщательно ухоженным и великолепно выдрессированным маленьким сводником. И то, что он был способен иногда смотреть на меня как ощетинившаяся овчарка, не помогало и мнения моего не меняло. У такой овчарки сообразительность уступает место яростной слепой отваге, и так оно и будет, сколько ты ее ни награждай и ни поощряй.

— После двух лет я мало что помню в этом городе, — сказал я.

— Вспомнишь. Ты же вернулся, снова на месте, а это помогает.

Это его точка зрения. Память цепляется за то, что тебя окружает. Процесс ассоциативного воспоминания. Если бы экзамены проводились в аудитории, похожей на ту, в какой тот или иной предмет вам преподавался, лучше всего в лекционной, провалившихся на экзаменах было бы куда меньше.

— Начнем хотя бы с того, что вот это местечко мне незнакомо. Кто такой Варапхан?

— Имя дали в посольстве.

— Только не говори, что ты доверяешь посольству.

— Мы его проверили, конечно, Образование — я имею в виду, специальное, — он получил на Бирма-роуд, осуществляя взаимодействие с нашими группами выхода, и с тех пор проявил себя весьма полезным работником. В отдельных операциях даже чрезвычайно полезным. Частенько бывает в Лондоне.

— Он не агент?

— В полном смысле слова — нет.

— Он хорошо осмотрел улицу, чтобы убедиться, нет ли за мной слежки, прежде чем пригласил сюда.

— Он не дурак.

Вошла девочка с подносом, и мы вынуждены были замолчать. Как только она ушла, и я, и Ломан взялись за сок.

— Мог хотя бы прицепить вентилятор наверху, — сказал я.

— Мы подумаем, что можно сделать.

Первая жгучая жажда была утолена, вместе с ней уменьшился и наш взаимный антагонизм.

— В Бангкоке это местный Центр?

— С Центром по управлению заданиями в Бангкоке мы пока не определились. Официально считается, что он в посольстве, хотя посольские, естественно, об этом не знают. Думают, что мы из Безопасности. Повторяю, на данный момент самой безопасной явкой является этот дом, но при неожиданном повороте событий придется искать другое место.

Мои барабанные перепонки все еще гудели от резкого перепада высоты — я примчался на эту улочку прямо из аэропорта «Дон Муанг», не успев даже сменить рубашку. Поэтому я решил проявить инициативу.

— Хотелось бы наконец услышать, зачем меня вызвали.

Ломан снова занервничал. Я понял — он оттягивает разговор. Наверняка почувствовал, что моей первой реакцией будет отказ, а это влечет за собой снятие с Явы Стайлза.

Взяв со стола сок лайма, Ломан налил себе еще, используя последнюю возможность подготовиться к предстоящему объяснению.

— Работенка предстоит специфическая, — начал он. — Очень.

Двумя пальцами я выудил из своего стакана круглый окатыш льда, обсосал его и засунул в рот. Ломан тем временем, отвернувшись, глазел на палисандрового Будду. Потом снова встал ко мне лицом и заговорил в конце концов о предназначенной мне миссии.

— Возможно, тебе известно, что на конец этого месяца планируется один официальный визит. Три дня в Бангкоке, как один из этапов длительной поездки по всей Юго-Восточной Азии.

— Нет, — ответил я.

— Ты не читаешь газет?

— От случая к случаю.

— Хорошо. Тогда позволь мне тебя просветить. С политической, а если принять во внимание локальные вооруженные конфликты, то можно сказать, что и с военной точки зрения, Таиланд становится все более и более завязанным в невообразимом переплетении всевозможных проблем. Приятную компанию ему составляют Китай, Индия, Малайзия и, само собой разумеется, — Лаос и Камбоджа. Столица Таиланда занимает центральное место в этом регионе вот уже по меньшей мере на протяжении полувека, а сейчас в Бангкоке сосредоточились и глобальные интересы. Что собой представляет данное государство? Стабильное королевство с тесными связями с США и не столь тесными — с Великобританией. В Бангкоке представлен блок НАТО, а СЕАТО выбрало этот город в качестве штабной территории. Бангкок является ключевой точкой всего юго-восточно-азиатского комплекса, а географическое положение его — в самом центре Индокитая — придает ему еще более важное значение.

Ломан относится к тем людям, слушать которых, что бы они ни говорили, невыносимо Скучно. Наверное, я позволил себе выразить чем-то мое отношение к его речи, потому что он вдруг заговорил быстрее, желая поскорее подойти к сути дела.

— Отношения между Великобританией и Таиландом всегда были очень хорошими; частично оттого, что оба государства — демократические монархии, а частично по той элементарной причине, что многие из тех, кто стоит у таиландского трона — принцы, министры, крупнейшие финансисты и просто деловые люди, — значительную часть своей молодости, а то и отрочества, провели в английских частных школах и в университетах. И вот наступило время, когда ситуация в Юго-Восточной Азии отчаянно запуталась и того и гляди выйдет из-под контроля. Учитывая ответственность момента, правительство Ее Величества полагает крайне необходимым направить в регион миссию доброй воли, и возглавить ее должен не государственный деятель и не дипломат, но личность не менее высокопоставленная и пользующаяся в то же время уважением международного сообщества, в частности уважением общественности Таиланда.

Ломан выдержал паузу, подождал, пока я все это переварю. Его нервозность пропала, звук собственного голоса успокаивал его и придавал силу.

— Таким образом, через три недели представитель королевы посетит Бангкок с визитом доброй воли.

Лед в леднице почти весь растаял, но мне удалось подцепить, наверное, последнюю твердую горошину, которая тут же исчезла у меня под языком.

— Так как Персона — кстати, это слово выбрано специально, в целях безопасности, и ты, пожалуйста, тоже привыкай его использовать, — так как Персона не является ни государственным деятелем, ни дипломатом, то и его азиатский тур не связан ни с какими политическими мероприятиями. Напротив, программой предусматривается прогулка на яхте по заливу, матч в поло на Люмпини-Граундз — мне сообщили, что играть будет принц Удом, — и поездка по городу в автомобиле с открытым верхом. Персона также посетит места, традиционно привлекающие интерес в ходе подобных визитов, а именно — молодежные клубы, благотворительные организации, больницы и, конечно, спортивные сооружения. Таким образом, Персона станет, если можно так выразиться, представителем и проводником наших гуманитарных идей.

Четко расставляя слова, ровным голосом, Ломан добавил:

— Мы бы хотели, чтобы ко времени визита этого человека ты спланировал и полностью разработал схему террористического акта по его устранению.

Глава 2

ПАНГСАПА

Две рыбки носились по кругу, слегка повернув головки к центру аквариума и внимательно следя за движениями противника.

Более красивой была та, что поменьше: цвета ее казались ярче и сочнее. Но главным украшением обеим служили, безусловно, роскошные плавники, развевающиеся в воде подобно трепещущим на ветру знаменам. Рыбки рассекали жемчужно-чистую воду, как две маленькие радуги. Отражавшееся в гладком стекле круглое лицо Пангсапы напоминало упавшую с неба гигантскую луну.

Воздух наполнял непривычный, приторно-сладкий аромат опиума.

Убийственно-быстрые, как молнии, рыбки на полной скорости врезались друг в дружку, причем их плавники в момент удара были тесно прижаты к корпусу. Разрыв плавника приводит к потере возможности маневра, что влечет в свою очередь практически мгновенное поражение и смерть.

Глаза Пангсапы застыли двумя крупными немигающими звездами.

Разойдясь, рыбки закружились по краям аквариума, их красочная боевая окраска наводила на мысль о нарядных чепраках и попонах, выведенных на средневековое ристалище лошадей. Следующий выпад обе вновь сделали одновременно. Сблизившись в долю секунды, рыбки сцепились в жестокой схватке, понеслись в водовороте. Трижды они атаковали и трижды отступали назад. В воде появилось алое облачко крови, от основания спинного плавника той рыбки, что была меньше и красивее, отделился, колыхаясь, малиново-красный завиток в форме султана. Покрасневшая от крови вода замутилась. Отражение лица Пангсапы стало более четким. Крупные глаза-звезды сверкнули на мгновение в мою сторону, и я понял — ему хочется разделить со мной непередаваемый восторг созерцания смертельной схватки.

Красный султанчик крови переместился к центру, темно-розовый цветок, медленно вращаясь, распустился, выпуская из глубины на поверхность бездыханную жертву. В свете лампы мертвая рыбка отливала серебром.

Пангсапа повернулся ко мне.

— Его звали Доблестный Воитель, — прошепелявил он. — Выиграл семь боев. Один из них против Золотого Принца Майпури — чемпиона, принадлежавшего моему другу. И вот исход. Увы.

Я знал, что приглашение взглянуть на схватку бойцовских рыбок является знаком внимания, предлагаемым только избранным, поэтому сказал:

— Дрались превосходно. Захватывающий бой.

Пангсапа жестом предложил мне сесть на подушки рядом с собой.

— Курить будете? — На золотистом лакированном стульчике лежали две или три трубки для курения опиума.

— Не имею привычки. Но вы, Пангсапа, пожалуйста, не стесняйтесь, я не против подобных удовольствий.

— Удовольствие мое заключается уже в том, что я удостоен чести принимать у себя такого гостя. — Скрестив ноги, он уселся в позу лотоса, всю фигуру его скрывал черный шелковый халат. За исключением окрашенной в розово-красный цвет воды в аквариуме, единственным ярким пятном в комнате были подушки. Никаких украшений. Три черные орхидеи в вазе из черненого серебра; пепельно-серые, ручной работы гобелены, а все остальное — исключительно тик и черное дерево.

Внезапно он что-то прокричал, после чего вошел слуга.

— Сделай приготовления для похорон Доблестного Воителя. За церемонией захоронения прослежу лично.

Слуга ушел. Пангсапа перешел на английский:

— Раз уж мы начали говорить о гостях и гостеприимстве… Оно не позволяет мне допустить, чтобы гость моего дома разговаривал по-таиландски, хотя не могу не признать, что делаете вы это с блеском.

— Мне нужно работать над сослагательным наклонением, я знаю.

Ломан посоветовал ускоренный курс, чтобы как можно быстрее восстановить язык. Я пошел на компромисс — упорно говорил на бангкокском диалекте где надо и где не надо, даже если слышал в ответ, как сейчас например, чистейший английский.

— Ваше сослагательное наклонение безупречно. Но вы должны дать мне возможность поработать над своим. — Было в его улыбке что-то особенное, что-то тоскливо-задумчивое, молодившее его, придававшее ему сходство с толстым юношей, играющим роль Будды в школьной пьесе. — Прежде всего скажите, чем я могу вам быть полезен. — Толстый юноша с дефектом речи.

На несколько секунд я задумался. Ломан говорил, этот человек может быть нам полезен, «очёнь». Пока я знал о Пангсапе только то, что он крутится в сфере, импорта-экспорта, — классическое прикрытие нелегальной перевозки наркотиков. Он служил связующим звеном для снующих по Чао-Пхрая-ривер дельцов. Так как Бангкок является главным мировым источником незаконного опиума, то в организациях, занимающихся импортом-экспортом, здесь работают многие. А река Чао-Пхрая, как и большинство рек, течет в море.

Ломан сказал: «Раньше контактов с Пангсапой мы не имели, но он пользуется заслуженной репутацией надежного источника информации. Знает массу людей, стоящих вне закона, которые во время поиска могут попасть в поле твоего зрения. При определенных условиях он может преподнести кое-кого из них нам на блюдечке, либо потому, что они его конкуренты, либо потому, что мы предложим ему разумную цену. До сих пор никто еще не обнаружил предел, за который он бы не перешел, если за это платят деньги».

На Сой-Суэк-3 мы поговорили тогда еще с полчаса, Ломан и я, и его предложение в конце концов меня заинтересовало. Я, правда, ничего не сказал и не подал вида.

— Уверен, что суть тебе ясна, — сказал он.

— Я планирую и разрабатываю теракт по устранению, выдаю вам схему, а вы, исходя из нее, готовите контрмеры против подобного же плана.

— Все правильно.

— Но это чертовски глупо. Можно придумать десяток способов.

— Мы считаем, что твой будет наиболее эффективным. Нам противостоит очень сильный ум. Только не пойми меня неправильно — мы тебе не льстим, нет. Добиться твоего согласия любыми путями — такой задачи мы не ставим. — Он улыбнулся спокойно и уравновешенно, так же, как и говорил. — Ты не хочешь взяться за это задание, а уж если на то пошло, то и за любое другое, потому что я буду твоим директором от разведки. Мы друг друга не любим, или я не прав? Но в Лондоне меня попросили подобрать способного на это дело человека, который спланирует покушение так, что провал будет исключен. Я выбрал тебя. Не станешь же ты отрицать, что речь идет о вещах более важных, чем наша взаимная враждебность?

Я сказал:

— Ты говори, говори. Не останавливайся. Раз уж решил меня просветить, сделай это полностью. Угроза уже появилась, верно?

— Естественно.

—. Почему же тогда его не отменят?

— Визит? Да все по той же причине, по которой никак нельзя было отменить поездку Ее Величества в Канаду. Англо-саксонская кровь панике не поддается.

А кроме всего прочего, я говорил уже, Бангкок — это лишь один из пунктов маршрута. Не приехать сюда невозможно, потому что хотя это только остановка по пути, но остановка самая важная. А из-за возникшей в одном месте угрозы нельзя отменить весь тур по Юго-Восточной Азии. Даже если правительство и пойдет на попятную, я сомневаюсь, что Персона согласится с таким решением, он не из тех людей. Итак, деваться некуда, мы все в игре. — Он допил сок и, опустив стакан на стол, шелковым голоском поинтересовался: — Или тебя не включать?

— О дьявол, да прекрати же ты ходить вокруг да около! Выкладывай скорее детали, и тогда я решу. Я ведь пока знаю не больше одной десятой доли того, что намечается. Если не меньше.

Но, честно говоря, я уже в тот момент кривил душой. Я знал больше. Я знал, почему Ломан прибыл в Бангкок, почему его нервы натянуты как струны. Подобного рода дела — не его профиль. Он — классный специалист по проведению коротких операций, осуществляемых при поддержке отлаженной как часы команды, с отработанными подходами, с отличной связью и взаимодействием. В своем направлении он — ас, лучший из лучших: пять нейтрализованных вражеских агентов в пределах Европы и двое на своей территории, обреченные на вынужденное бездействие в течение четырнадцати лет (сеть Кингстона), и все это за последние полтора года. Солидно.

Но почему такую вроде бы безделицу Центр поручил именно Ломану?

Он по-прежнему спокойно и уравновешенно улыбался. Он знал, что завел меня: видел, что я заинтересовался, а значит, опасаюсь, что на меня могут оказать давление, принуждая к выполнению этого задания. Очевидно, кто-то в той комнате с Лоури на стене сказал: «На такое дело он легко не клюнет. А чтобы клюнул, ужальте его, пошлите человека, которого он не переносит, который его достанет».

Да, выбрав Ломана, они не ошиблись.

— А сейчас разреши довести до тебя остальные девять десятых, — ровным голосом продолжил он. — Такая работа, естественно, требует активного участия службы безопасности. Сюда без лишнего шума уже прилетели несколько их лучших людей. Их задача — помочь справиться с угрозой покушения. Министерство внутренних дел Таиланда тоже откликнулось, работа ведется совместно…

— Стоп. Минуту. Конкретнее, что это была за угроза?

— Обычное письмо, посланное в Лондон по почте, написанное по-английски. В нем говорилось открытым текстом, что если Персона посетит этот город, то живым он из Бангкока не уедет. Скотланд-Ярд, разумеется, подверг письмо всевозможным экспертизам. Их люди посланы сюда, чтобы сопоставить результаты с тем, что скажет местный уголовный розыск. Они работают над этим в поте лица прямо сейчас.

— Понял. Дальше.

— Как я уже успел заметить, их МВД оказывает нам существенную помощь — они взяли на себя то, что отнимает больше всего сил и времени: работа с населением, обыски и так далее. Объединенное Королевство, неофициально, конечно, представлено весьма внушительно.

— Кто же тогда втянул в дело Бюро?

— Бюро не втягивали, — высокомерно оборвал меня Ломан. — После поступления определенного рода информации было решено, что необходимо переходить к действию. Прежде чем приняли такое решение, были разработаны и рассмотрены со всех сторон, как минимум, восемь директив. Эта —: девятая. И сейчас она обрела форму конкретного задания. Дело в том, что Бюро полагает — я надеюсь, и ты с этим согласишься, — что нам необходимо принять меры, чтобы в назначенный день ничего не произошло. Они считают, что Персона… э-э… как бы получше выразиться… является довольно ценной личностью.

Я проклял в уме и Ломана и его девятую директиву, взял чистый стакан и налил себе виски. Ломан преднамеренно выбрал такой подход. При одной лишь мысли о том, что с нашей Ценной Персоной может что-то случиться, я, по их расчетам, должен был задохнуться от ярости, ибо мне грозило тяжкое моральное бремя: всю оставшуюся жизнь терзаться сознанием собственной непатриотичности в решающий для Великобритании момент. Впрочем, в Бюро могли бы на минутку трезво задуматься и о моих интересах. Я люблю работать на просторе, когда передо мной никого нет, один. Ну а уж если они озадачили меня работенкой там, где Объединенное Королевство «представлено весьма внушительно», то поставили себя этим самым в рискованное положение, потому что, вмешиваясь в ход операции, я могу все испортить.

Ничего, однако, не оставалось, кроме как дать Ломану договорить и, получив полную картину, ответить — да или нет.

Спокойнее, чем прежде, он сказал:

— Конечно, ты будешь работать один. Совершенно один.

Да, следует отдать им должное, послали того, кого нужно. А что удивляться — знают меня досконально.

— Как видишь, это не совместная операция. Совместная? С кем? Бюро не существует. И никогда не существовало. Идея в целом гениально проста — подразделения Безопасности сделают все от них зависящее, чтобы во время визита ничего не случилось; разве что им очень, ну просто оч-чень не повезет. Все мыслимые и немыслимые меры предосторожности разрабатываются и будут приняты. Вероятность того, что противная сторона сумеет что-то организовать, оценивается как ничтожно малая — один шанс из тысячи. Это должен быть план настолько хитроумный и эффективный, что никакие контрмеры невозможны; план — как я доложил Центру, — который только ты в состоянии придумать и осуществить.

Он начал мерить комнату шагами и говорил не переставая, словно пытался убедить себя, что механические действия могут возыметь эффект и я соглашусь на предлагаемую мне затею.

— И никакая это не лесть, не думай. Твоя работа в Египте, на Кубе и в, Берлине доказала, что если в горячей и щекотливой ситуации тебя оставить в покое и не мешать тебе, то ты способен провернуть свою, исключительно для тебя характерную операцию, с которой не справились бы десять, а то и сто наших людей, превосходящих тебя во многих отношениях. И это потому лишь, что данная операция требует участия только одного человека и человек этот должен быть из тех, кто лучших, наивысших результатов всегда добивается в одиночку. Выбор был сделан, и вот я здесь. — Ломан остановился перед выставленными на сейфе самоцветами, уставился на лунный камень и долго смотрел на него, затем снова приблизился ко мне. — Большего добавить не могу, пока не поступит следующая информация из нашего МИДа. А тем временем ты будешь приходить, на все совещания в посольстве, и мы…

— Но Ломан, это же не твой профиль. — Неожиданно мне надоело слушать его и молчать. — И не мой тоже. Ничего не выйдет.

— Тебе дается время подумать.

— Я подумал. Это — дело полиции. Я — агент по внедрению и…

— Не ожидал, что ты займешься толкованием терминологии.

— Ничего не выйдет. Скажи, что они допустили ошибку…

— Не думаю, что они ошиблись. Я сам тебя выбрал и…

— Тогда признай, что ошибся ты.

— Сомневаюсь, чтобы…

— Пусть отзовут Стайлза с Явы.

— Нет. Для этого дела мне нужен ты, Квиллер. Ты и больше никто.

Ломан уже не улыбался, зато глаза его сверкали как никогда.

— Давай заканчивать, — сказал он. — Если ты хочешь сказать все, что ты думаешь обо мне, — на это уйдет слишком много времени, да и положение вещей ни в коей мере не изменится; потому что я в этом плане мало уязвим. На своем горестном опыте я имел несчастье убедиться, что как агент ты упрям, недисциплинирован, нелогичен и непредсказуем. Ты одержим навязчивыми идеями, тщеславен и вообще чем-то напоминаешь дикую кошку — тебя так же трудно контролировать в ходе операции. В деле от тебя одни неприятности, а в те периоды, когда бываешь в Лондоне собственной персоной, ты не приносишь с собой ничего, кроме помех и затруднений. Если ты примешь это задание, а ты его все равно примешь, я стану твоим направляющим директором и буду нести ответственность за каждое твое действие. Для меня это означает — от момента начала операции и до ее окончания — грязную, сопряженную с гнусностью и мерзостью работу, но я решаюсь на нее здесь и сейчас. Такова моя позиция. Теперь о твоей: тебе только что передана информация, что человек, высоко почитаемый у себя в стране и уважаемый за границей, готов проявить достойную своей репутации храбрость перед лицом смертельной угрозы, ибо так ему диктует долг и честь. До твоего сведения также доведено, что если тщательно продуманная система обеспечения безопасности этого человека не сработает и если его жизнь, ценность которой столь высока, оборвется из-за твоей поганой мелочной неприязни ко мне, то вся вина ляжет на тебя — только на тебя, целиком. Жить с этой виной ты не сможешь.

Ломан не сводил с меня испепеляющего взгляда. Я понял, что никогда в жизни не испытывал к нему большей ненависти, чем в этот момент. Прошло не меньше минуты, прежде чем он повернулся к столу и ехидно заметил:

— И ты по-свински слопал один весь лед. Как это на тебя похоже. — Он снова позвонил в колокольчик. — Итак, отказаться от задания ты не можешь. Я знал это, когда вылетел из Лондона. Не можешь отказаться. Когда вышеупомянутая личность прибудет в Бангкок, ты окажешься в самой гуще. Так что лучше тебе со мной смириться. Сейчас мы еще выпьем, а затем я перейду непосредственно к инструктажу. Время не терпит.

Глава 3

КУО

Английское слово «assassin», обозначающее «наемный террорист-убийца», является заимствованием из французского, но если проследить его происхождение и дальше, то мы придем к арабскому «hashshashin», что переводится как «поедающие гашиш».

Ломан указал мне Пангсапу в качестве возможного информатора по двум одинаково веским причинам. На что только не пойдет современный человек, на какие только ухищрения он не отважится ради денег, не говоря уже о сексе! Но для того, кто испытывает потребность в наркотике, опасностей, которые могли бы его остановить, просто-напросто не существует. Забывая всякую разумную осторожность, такие люди продаются и идут в услужение к деспотичным тиранам, людям типа Пангсапы.

Пангсапа занимается торговлей и контрабандой наркотиков и по роду своей деятельности наверняка знает многих, кто не задумываясь готов убить за понюшку белого порошка и, если потребуется, передаст самые священные откровения своих друзей-приятелей.

Нам нужна была информация о наемных убийцах. Для этого Ломан меня сюда и послал.

Он знал к тому же, что я лишился единственного хорошего контакта, имевшегося у меня в этом городе. Тот человек уже мертв, потому что однажды вечером на Рама-роуд-IV его в тусклом свете надвигающихся сумерек приняли за меня.

Пангсапе хотелось поговорить, и я ему не мешал.

— Припоминаю, как принцесса Александра несколько лет тому назад прибыла к нам с визитом. Все прошло изумительно. Все влюблялись в нее с первого взгляда. У нас даже родился для нее специальный титул — Учтивая Посланница. И теперь, я вижу, она совершает поездки, венчающиеся ничуть не меньшим успехом, а взять ее прошлогодний визит в Токио? Выше всяких похвал. Посылая за границу вместо напыщенных сухих дипломатов в мятых жилетках действительно интересных людей, Британия поступает очень умно и дальновидно.

Я не сказал Пангсапе, зачем пришел. Ломан, должно быть, намекнул. Я хотел задать лишь один вопрос: где профессионалы? Но ему не терпелось выговориться, и он говорил.

— Возможно, вам покажется странным, что я питаю такую нежность к членам британской королевской семьи. Не обессудьте. В конце концов, я был рожден в нищете и прекрасно помню тот день, когда впервые решился на воровство. Торговец поколотил меня, но в те дни я располагал только одним выбором — красть или голодать. Это произошло во время одной из речных процессий Королевской Баржи. Я стоял на набережной и притворялся, что слежу за ней. Кстати, вам доводилось видеть эту Баржу, «Срай Супанахонгс», во всей ее великолепной отделке? Нет? Она огромна и покрыта сверху выполненным из чистого золота гигантским листом. Я стибрил мешок с рисом на одном из базарных каналов, рис наполовину промок, провонял тиной, но я питался им шесть дней, почти неделю. — Пангсапа грустно улыбнулся. — Однако поступок этот любви к монархии во мне не разжег, ни к нашей, ни к какой другой. Но события происходят так быстро, что просто диву даешься. Вскоре после того мой отец — или человек, которого я почитаю за отца, — начал какие-то операции вместе с капитаном одного парохода, и оказалось, что нос у них направлен куда надо и хороший ветер они не пропускают. Пять лет. Всего пять лет — и я, подумать только, уже учился в Оксфорде!

Он замер в полной неподвижности, в улыбке появилось что-то неземное.

— Я получил степень в области экономики, но гораздо дороже мне то духовное богатство, которым ваша страна соизволила меня одарить. Именно в те годы я научился испытывать определенного рода любовь к совершенно посторонним для меня людям… ах да, я опять говорю о монархии.

Пангсапа чуть заметно склонился в мою сторону и отчетливо прошепелявил:

— Мне будет искренне жаль, если через несколько недель, а точнее двадцать девятого, случится нехорошее.

— Вам может предоставиться возможность предотвратить это.

— Воспользуюсь непременно.

— Все, что я хочу знать: где сейчас находятся профессионалы? Присутствует ли кто-то из них сейчас здесь? В Бангкоке?

— Профессионалы?

Я поднялся с подушек и прошелся по комнате. Должно быть, намек был недостаточно ясный.

— Ломан приходил к вам?

— Мне незнакомо это имя.

— А от кого вы узнали, что я приду?

— Мне никто ничего не говорил.

Я остановился и посмотрел на Пангсапу сверху вниз.

— Может быть, перейдем на ты? Пангсапа, ты не ждал меня?

— Не раньше, чем ты позвонил. — Он сидел как маленькое черное изваяние, на лице-маске жили одни только по-кошачьи желтые глаза.

— О'кей, Пангсапа, — сказал я. — Так что ты там говорил о твоей немеркнущей любви к монархии и королевской фамилии?

Он терпеливо объяснил:

— Не забывай, что весь город уже начал подготовку к этому визиту, назначенному на двадцать девятое. Полиция и службы безопасности необычайно активизировались. Ни для кого не секрет, что ждут беды — беды весьма определенного рода. Зачем бы еще ты ко мне пришел? Нужна информация, я понимаю.

— Ты никогда меня не видел раньше, — сказал я.

— Но ты уже бывал в Бангкоке.

Я вынужден был согласиться. Все равно. Пангсапу мне указали в качестве источника информации, а каким же источником информации он мог быть, окажись вдруг, что ему неизвестно о том, чем я занимался в Бангкоке два года назад? Однако я наседал.

— Тебе уже приходилось вступать с нами в контакт?

— Я знаю человека по имени Паркис.

— Что ж, отлично, — Паркис работал в Лондоне, в Центре. — И все-таки продолжим о профессионалах. Мне нужно знать схемы их передвижений.

Пангсапа выглядел озадаченным.

— Мне не совсем понятно, кого ты подразумеваешь под профессионалами…

— Я имею в виду Винцента… Сорби… Куо… Грек по кличке Живчик… Хидео… этот мафиози, как его…

— Зотта.

— Вот-вот, Зотта.

Я снова вздохнул с облегчением. Он не отрицал, что знает Зотту. Сейчас, после того, как в результате гибели Примеро канал в Буэнос-Айресе оказался блокирован, мафия основную часть своего товара из Бангкока отправляла через Неаполь на Ресифи.[2] Зотта выступал в этом главной фигурой. Пангсапа не мог его не знать. Это был его бизнес.

— Зотта сейчас в Ресифи, — сказал он, — забудь про него. — Он неожиданно встал, и сделал это без всяких видимых усилий, не вынимая рук из складок длинного черного балахона.

— Винцент?

— В афинской тюрьме. Его ребята, конечно, уже работают и вскоре освободят его, но в три недели им не уложиться. Плохо организованы.

— Сорби?

Показались руки Пангсапы, неожиданно белые на фоне черного одеяния.

— А кто-нибудь когда-либо знал точно, где находится Сорби?

— Куо? Хидео? Грек?

— Дай мне немного времени, и я сам с тобой свяжусь. Я понимаю, эта информация имеет для тебя большую ценность.

— Зависит от обстоятельств. Посмотрим. — Лондон в таких вопросах всегда занимает очень четкую позицию: если отправился за покупками — торгуйся, где можно.

— Договориться никогда не поздно, — Пангсапа пожал плечами. — Где я тебя найду?

— Отель «Пакчонг».

Когда мы шли к выходу, я заметил, что вода в аквариуме опять стала чистой — сработали фильтры, — и окрашенный во все цвета радуги шестидюймовый убийца остался после недавнего боя в гордом одиночестве. Еще один профессионал.

Прошло два дня, и я приготовился доложить Ломану, что от задания отказываюсь. Не мой профиль. Пусть этим занимается Безопасность. Город кишел их людьми. Любой из них мог справиться с этим делом гораздо лучше меня, они знали, по какому сценарию проходят подобные вещи, и они были специально на них натасканы.

К Пангсапе я пошел потому, что в один прекрасный день я мог оказаться в Бангкоке на настоящем задании и тогда бы он мне, конечно, понадобился. В том, что я спрашивал его о схемах передвижения профессионалов, не было ничего страшного или лишнего, потому что мне всегда лучше знать, где такие люди находятся. Но если верность и надежность его источников соответствовала оценкам Ломана, то он бы уже вышел на меня в любом случае. Хоты бы только для того, чтобы сообщить, где кто находится. Уж он-то знал, что задержись он чуть-чуть, пусть информация и отрицательная, как из Лондона тотчас же донесется нетерпеливое покашливание. То есть, по всей видимости, никакой информации он не собрал.

Ничего не вышло. Дело не вырисовывалось. Не имея практически никакого официального прикрытия, никакой легенды или чего-то в этом роде, я бесцельно слонялся по городу. Сколько я ни проверял, нет ли за мной хвоста, ничего не обнаруживал. Чем я занимался, куда ходил — никому не было никакого дела.

Я знал, как получилось, что Ломан меня сюда вызвал. Это было типично для него. На вопрос, кто втянул Бюро, он мне так и не ответил. Он сам и втянул — подсунул этот заранее бесплодный план Паркису и остальным, а исполнителем выбрал меня. Говорил, наверное, много и убедительно. В основу плана с самого начала легла ложная посылка, мнимая угроза. Никто, планирующий покушениё на деятеля такого уровня, не станет заранее предупреждать об этом. Подобное извещение только насторожит силы Безопасности, и больше ничего. Именно так и получилось, кстати. Безопасность уже наготове: ждет и готова отразить любую вылазку любого психопата. Впрочем, в этом есть определенный смысл — в толпе, окружающей государственную шишку такой величины, психопаты найдутся. Вспомнить для примера визит папы римского в Нью-Йорк в шестьдесят пятом. Восемнадцать тысяч полицейских несли дежурство в особом режиме, пути следования прочесывались специальными подразделениями, снайперы посгоняли с крыш всех голубей, а почему? Да потому, что несколько анонимных фанатиков, тронувшихся на религиозной почве, написали в отправили по почте два или три письма.

Обычная работа. Рутина. Бюро никогда не занималось такими вещами; оно создавалось для проведения особых операций. Какого черта они послушались Ломана?

Я попробовал выйти на него через Сой-Суэк-3, но он не показывался там со дня моего прибытия. Тогда я пошел в посольство и спросил, где находится «номер шесть». Он говорил, что это можно.

Молодой человек посмотрел на меня несколько обеспокоенно.

— Номер шесть?

— Да.

— Там должна быть мисс Мэйн, не так ли?

— А должна ли?

— Прошу вас, присаживайтесь.

Он изящно протанцевал мелкими прискоками к двери соседнего кабинета, не спросив даже моего имени. Я стоял и следил за ним взглядом.

Если только Ломан окажется там, в шестом номере, я ему в лицо выложу, что знаю, зачем он втянул в это дело Бюро, а потом и меня. Интересно будет видеть реакцию.

Мальчик из Хэрроу[3] вернулся обратно и провел меня по коридору в соседнюю комнату. Табличка на двери гласила: «Атташе по культурным связям». Я сидел один минут пять, потом вошла девушка… или женщина… черт, никогда не угадаешь их возраст.

— Чем могу помочь?

— Подскажите, где находится номер шесть.

Она смотрела на меня долго. Я не возражал. До посольских доходит всегда самое быстрое через несколько дней. Это даже располагает.

— В данный момент там никого нет. Может быть, я смогу что-то сделать?

— Вы — атташе по культурным связям?

— Его секретарь.

— Видите ли, этот школьный отличник, должно быть, позабыл арифметику. Мне нужен номер шесть, если для вас это пустой звук, то мне бы хотелось видеть человека по имени Ломан.

— Мистера Ломана здесь нет.

— О Боже! За что такое наказание! Хорошо, если вы его все же увидите, передайте: я весь день с обеда пытался с ним связаться, и, поскольку ситуация складывается таким образом, сегодняшним же вечерним самолетом я вылетаю в Лондон. Договорились?

Что-то я разболтался. Недисциплинированное поведение. Лоури не одобрил бы.

— Пожалуйста, обождите минутку.

У нее была чудная походка. И чистый приятный голос. Это смягчало и успокаивало, и я подумал: может быть, за этим ее и посадили?

Не дать человеку взорваться, когда все организовано из рук вон плохо.

Следующий вошедший в кабинет был мужчина. Девушка где-то осталась. Он прикрыл за собой дверь и протянул руку.

— Стул не желаете?

— Ладно, — сказал я. — Давайте ближе к делу, — и бросил на стол свои документы. Намечающаяся на двадцать девятое заваруха им всем, похоже, сдвинула мозги; не удивлюсь, если за послом и в туалет ходит охранник.

Теперь я понял, почему никто не интересовался, кто я такой. Имена ничего не значат.

Он быстро пролистал мои бумаги.

— Значит, вы базируетесь в… где точно? — На второй странице ему, очевидно, что-то не понравилось. Он смотрел на нее и как будто ничего не видел, поэтому я пояснил:

— Уайтхолл, 9. Группа взаимодействия. В распоряжении Ловетта.

— Ах да, Ловетт. Как он, кстати? Здоров? — Он подтолкнул ко мне портсигар. — Курить будете?

— Спасибо, он в порядке. — Чтобы сэкономить время, дальше я продолжал сам, не дожидаясь его вопросов: — На прошлой неделе он был в Риме, по делу Карозио; в Лондоне его сменил Билл Спенсер. Из ваших участвовали Симмз и Уэстлейк. Они…

— Да-да, все правильно, но я полагал, и вы тоже…

— В паспорте у меня стоит «Париж», разве нет?

Придвинув портсигар к себе, он закурил.

— Надолго в Бангкоке?

— Нет.

— Нет?

— Если Ломан не объявится, улетаю сегодня же ночью.

— Он будет только завтра.

— В таком случае передайте ему от меня привет и заверения в горячей любви. — Я встал и протянул руку за документами. Он посмотрел на меня, прищурившись, и улыбнулся.

— Признаться, я удивлен, что вы не останетесь.

— Зачем я нужен? Прекрасно обойдетесь без меня.

— Если не возражаете, я попрошу мисс Мэйн проводить вас.

— Я знаю дорогу.

На улице было сущее пекло, и до «Пакчонга» я взял велорикшу. О Ломане старался не думать. Тот, кто исполняет обязанности направляющего директора, ни в коем случае не имеет права втихаря смотаться, а уж тем более допустить, чтобы оператора начала проверять Безопасность.

В отеле — не прошло и двадцати минут, как я приехал — мне позвонили снизу и сказали, что ко мне пришли, но свое имя гость назвать отказывается. Пришлось спуститься. Не люблю принимать в номере личностей без имени.

В вестибюле отеля «Пакчонг», от входа и до фонтана во внутреннем дворике, сооружен красивый сводчатый проход из шпалерной решетки, какие в Бангкоке можно увидеть почти везде. Вот там-то она и стояла — вполоборота, на шею от головы падала тень — и смотрела прямо на меня. Глаза следили за мной холодно и внимательно, как раньше. Легкая одежда из «шантунга»,[4] желто-коричневые простые туфли и никаких драгоценностей.

Пока я пересекал мозаичный узор на полу, она чуть заметно поворачивала голову. В холле стояла тишина, поэтому она заговорила приглушенно.

— Могу я использовать твое имя?

— Его никто не знает.

— А псевдоним?

— Кому какое дело?

— Я пришла извиниться, Квиллер. Должна была узнать тебя в посольстве.

— Меня не часто узнают секретари атташе по культурным связям. Их тип скорее — Йехуди Менухин.

— Два года назад я была совсем близко от Рама IV.

Вблизи я заметил — у нее было что-то не так с лицом, точнее с его левой половиной. Словно бы не хватало симметрии. Кожа выглядела безупречно, но так… так, словно над ней кто-то очень хорошо поработал.

— Откуда ты? — спросил я. — Эм-Ай-6?[5]

Она не ответила. Пропустила мимо ушей.

— Но не Безопасность, — сказал я.

— Нет. — Сумочка, из такой же кожи, что и туфли, перешла из одной руки в другую. — Я хочу всего лишь принести наши извинения. Тебе наверняка непривычны подобные унизительные проверки.

Я рассмеялся почти натурально.

— Ты изумишься, если узнаешь, к каким унижениям я приучен. — Наряду с Дьюхерстом и Комингсом мое кодовое личное дело помечено особым значком — «девяткой»: пытки переносит стойко.

— Выпьешь со мной?

— Нет. Задерживаться не могу. Говорят, ты сегодня вечером нас покидаешь?

— Да.

— Счастливого пути.

Я смотрел, как она шла по мозаике. Немногие женщины способны идти такой походкой, зная, что за ними наблюдает мужчина. Впрочем, на такую походку вообще способны немногие.

Поднявшись к себе, я сложил вещи. Принести извинения? Эта идея вряд ли родилась бы в ее головке. Зачем-то они хотели убедиться в моем действительном физическом присутствии в отеле «Пакчонг». Но это можно было осуществить иными, куда лучшими способами. Интересно.

Да наплевать на них. Номер моего рейса — 204.

В тот день еще было только одно событие — позвонил Пангсапа и попросил к нему заехать.

Час был поздний, стемнело, но большинство магазинов и не думали закрывать на ночь. Витрины уже начали украшать разноцветными флажками и оправленными в золотистые рамки портретами Важной Персоны.

Остановив велорикшу в нескольких сотнях метров от дома на Клонг-Чула-роуд, я прошелся пешком вдоль реки по спадающей вечерней жаре. Пангсапа вышел ко мне сразу же.

— Имеющаяся для вас информация, — сказал он, — стоит примерно пятьдесят тысяч батов.

Я подумал, что слишком поздно, но промолчал. Забавно было бы сейчас выдоить эту сумму с расходного счета Ломана. И пусть бы потом в Лондоне они его поджаривали.

— Пятьдесят тысяч, — повторил я. — О'кей.

— Можете гарантировать оплату?

— Устно — да.

— Вашего слова мне достаточно.

И тут я понял — приходить не стоило. Сумма оговаривалась немалая, значит, и информация будет соответствующая, а я не хотел ее, не хотел ввязываться.

Тихо и спокойно Пангсапа сказал:

— Три дня тому назад один из профессионалов пересек Меконг и проник в Таиланд со стороны Лаоса. Сегодня вечером он прибыл в Бангкок.

— Кто из них?

— Куо. Монгол.

Все. Больше я с этим ничего не мог поделать.

Глава 4

СПЕЦИАЛИСТЫ

«Профессионалы» — это специалисты, и каждый из них использует свой собственный метод. Сорби душит, но никогда — руками; почти всегда это нейлоновый чулок, реже — шнур. Он развратен и, как правило, находит себе работу в ночных клубах европейских столиц. Называет себя «частным оператором»: половина его жертв — женщины, заказы он получает от людей состоятельных или занимающих высокое положение. Как те, так и другие одинаково не желают разоблачения. Именно Сорби стоял за нашумевшим и попавшим в июне 64-го на страницы всех парижских газет «Делом голубой комнаты» (мадам Латрелль-Вуазэн) и за «Делом автострады ангелов» в 65-м в Милане, повлекшим за собой отставку трех членов итальянского правительства (разумеется, клиент Сорби вышел из воды сухим). Таким образом, Сорби вступил в контакт с политиками и сейчас, по разговорам, берется и за политические дела, ибо гонорары в этой сфере изрядно повысились.

Живчик, грек, использует нож. Он совершил до сих пор только два убийства. Оба имели политический характер и были настолько важны и так чисто выполнены, что в одном случае (лидер «промежуточного» боливийского кабинета) официальной версией так и осталось самоубийство. Грек не падок на деньги, его привлекают дела, громкие, подолгу не сходящие с передовиц. Говорят, что где-то в Аргентине и в Венесуэле он владеет пятнадцатью тысячами акров земли в ключевых для развития этих стран районах, но доживет ли он до той поры, когда сможет насладиться своими земельными угодьями, — большой вопрос, потому что, как сказал мне Пангсапа, Живчик капитально сидит на игле.

Винцент в работе необуздан и непредсказуем, ему никто не доверяет. Зато он отличается исключительным упорством и настойчивостью. Если ему названо имя, можете не сомневаясь считать этого человека покойником. Он использует все, что попадется, окажись то пистолет, нож, яд, бомба или, в крайнем случае, голые руки. И недорого берет, а по некоторым слухам — не требует оплаты вовсе (стоял за государственным переворотом в Египте, когда подполковник Ибрагим был найден в своем «кадиллаке» на дне Нила — на машину наткнулся ковш землечерпалки).

Хидео, японец, знает дело в совершенстве. Работает эффективно на сто процентов. Предпочитает аэрозоль цианида — возможно, на него повлиял «клинический» успех кэгэбэшника Богдана Сташинского, признавшегося в, 61-м в убийствах Ребета и Бандеры (лидеров украинских эмигрантов), осуществленных в Мюнхене четырьмя годами ранее. На счету Хидео три политических убийства высшего уровня, включая уничтожение турецкого посла в Объединенном Королевстве, известное под названием «Дело золотого карандаша». Золотой карандаш, принадлежащий жертве, нашли на тротуаре Керзон-стрит, и это привело к обнаружению тела в покинутом водителем такси на Уоллас-Мьюс. Хидео питает слабость к технике, во всей Японии ни у кого нет более сложной и искусно выполненной модели железной дороги.

Зотта. Он — сын одного из членов мафиозной группы, первоначально называвшейся «Компания «Смерть»». Его конек — это миниатюрные взрывные устройства. Как он утверждает, его оружие действует настолько «личностно направленно», что, если оно установлено верно, в строго определенном месте, то убийство происходит абсолютно чисто, без какого-либо вреда для окружающих. Большая доля правды в этом безусловно есть — когда Шерман Уиллз, президент крупнейшего акционерного банка «Чартер энд Эквити Бэнк», снял в комнате заседаний совета колпачок с авторучки (1963, Нью-Йорк), заседание так и не состоялось и никто, кроме него, не пострадал. А год спустя, когда единокровный брат короля Риада Али, отплыв от Дамаска на королевской яхте, решил побриться и включил электробритву, все прошло столь гладко, что в его отдельной каюте не вылетело ни одно стекло. Зотта, как и Хидео, очень хорошо мыслит технически, но гораздо менее стабилен. Когда он умрет, много женских слез не прольется.

Они все — профессионалы, специалисты своего дела, и у каждого свой метод.

Куо использует огнестрельное оружие.

Пангсапа мне очень понравился. Он послал со мной человека — маленького суетливого индуса, — чтобы тот помог мне найти монгола Куо и показал его. Индус все время кого-то боялся, то ли меня, то ли Пангсапы, то ли кого-то еще.

Куо наблюдал за тренировочными боями каратистов-профессионалов, которые проводились в гимнастическом зале Королевской атлетической ассоциации недалеко от полей для игры в поло в Люмпини. Схватка только началась. Мы заняли места рядом с главным входом. Кондиционеры работали, но запах резины, пота и мазей для растираний все равно чувствовался. Несколько минут мой гид рассматривал зрителей, потом вдруг остановился взглядом на ком-то внизу и прошептал мне на ухо:

— Он во втором ряду, справа, в центре. В дымчатых очках.

По интонации я понял, что боялся он Куо.

Я медленно перевел взгляд туда.

— Можешь идти теперь, — сказал я, — если, конечно, ты уверен.

— Уверен. Одно время я хорошо знал его.

Пока индус не вышел из зала, я следил за дерущимися: на тот случай, если его уход заметят. Затем я опять посмотрел на Куо. Мой гид мог бы и не говорить ничего, не указывать на него, я узнал бы его и так. Передо мной был человек дела, в нем чувствовались власть и сила. Одет Куо был по-европейски: светлый костюм из тергальской ткани, превосходно пошитый и носимый им с небрежным безразличием, темно-голубой галстук с золотым узором и маленькие золотые запонки. Сила проявлялась и в том, как он смотрел, и в его позе, и в посадке головы. В этом не было ничего показного, бой каратистов захватывал его целиком. Справа и слева от него сидели двое телохранителей, тоже одетые в западном стиле, их равнодушие к происходившему в зале было таким же полным, как и интерес того, на кого они работали.

Я пожалел, что не вижу его глаз. Позднее мне придется узнавать его, узнавать сразу, даже на расстоянии, даже при недостаточно сильном освещении. А глаза важны. Глаза и еще походка. Чтобы увидеть походку, придется остаться до конца.

Каратисты наносили удары ногами, я слышал их шумное дыхание. Чемпионы Таиланда, им предстоит драться во время Визита. Я следил, как в свете прожекторов мелькают по пружинящему полу их быстрые тени.

Куо то напрягался — и я вспоминал тогда Пангсапу и его бойцовских рыбок, — то расслаблялся, то, смеясь, откидывал назад голову и поворачивался к одному из телохранителей, как бы приглашая его разделить удовольствие.

Я смотрел на него в течение часа. Следил за каждым жестом, каждым поворотом головы. Когда через несколько сидений от меня, в том же ряду, сели какие-то люди, я поднялся. Лицом к сидящим, спиной к арене я проскользнул к проходу и, перейдя в конец зала, сел немного выше и сбоку от Куо, чтобы запомнить, как он выглядит со спины. Завтра я начну слежку, буду жить с ним, изучать его. Пока не узнаю, как брата.

Куо направился к выходу. Я наблюдал, как он идет. Хорошая походка. Руки двигаются свободно, кисти расслаблены, ступает неторопливо, как бы взвешивая каждый шаг. Один из телохранителей заговорил с ним, Куо легким поворотом головы дал понять, что слушает. Его можно было бы принять за президента банка, покидающего конференц-зал. Он исчез в дверях. Я решил, что пока хватит. Если он не придет сюда завтра, с помощью Пангсапы я смогу его найти и продолжу свои наблюдения.

Первое, что я сделал следующим утром, это позвонил Варапхану и сказал, что мне нужен гелиотроп, и как можно скорее. Звонок Ломана раздался через час. Когда мы с ним вновь встретились на Сой-Суэк-3, он показался мне чем-то настороженным.

— Мне доложили, ты собрался улетать, — сказал он.

— Я остаюсь.

— Почему передумал?

— Ты знаешь, кто вчера объявился в Бангкоке?

— Пангсапа сказал мне.

— Но что заставило тебя с ним встретиться? Я считал, ты не намерен этого делать.

— У меня не было подобного намерения, ты прав. Но когда мне сообщили о твоей выходке, я решил выяснить, не раскопал ли он что-нибудь.

— Мне до чертиков надоело пытаться разыскать тебя, Ломан, и мне крайне не по душ£ пришелся проф-осмотр в посольстве. Кто эта женщина?

Он изобразил любопытство.

— Но в посольстве работает не одна женщина.

— В аппарате атташе по культурным связям. Кто она? Эм-Ай-6, или Безопасность, или кто?

— Ты, наверное, имеешь в виду Винию Мэйн.

— Она в нашей группе?

— О нет.

— Хорошо. Тогда передай, чтобы не стояла у меня на дороге. Устроила проверку, а потом еще и проследила. Не нравится она мне. А теперь послушай: задание я понимаю, но на моих условиях. Дело не твоего профиля, Ломан, но ты втянул Бюро; втянул сразу же, как только этим дельцем запахло, потому что оно сулит тебе очередную блестящую побрякушку на грудь, сознайся? — Я внимательно наблюдал за его лицом. — Если во время Визита что-то где-то разладится и я должен буду остановить Куо, наверху, я уверен, зазвенят медали, а что я о них думаю — тебе известно. Но кто-то же эту медаль поймает, раз ее бросят, а ты уже всех в очереди растолкал — посмотрите, как же, направляющий директор по линии Бюро, все предвидел и организовал.

Ломан сидел совершенно неподвижно, только глаза его сверкали. Сверкали ненавистью.

Я продолжил:

— Но это ладно. Я добиваюсь, чтобы ты понял одну вещь. А именно — то, что я работаю не на тебя. Я работаю на него, ясно? Мне неприятно думать, что приличный и порядочный человек ради дела оставляет жену и ребятишек и может схлопотать за это пулю в лоб, — будь это молочник с соседней улицы или сам король Гонконга. Итак, мои условия.

Он встал, отошел и, положив ладони на стеклянную верхнюю крышку коробки с образцами, принялся разглядывать камни. Но он слушал.

— Ты говорил, в посольстве будут совещания. Меня там не ждите. Я работаю один. Но мне от тебя потребуется информация, собирать которую самому мне будет просто некогда. С точностью до минуты — время его прилета двадцать девятого, распорядок каждого дня, все программы, последняя поездка по городу, остановки и так далее. При возникновении срочной необходимости вступить с тобой в контакт я должен иметь возможность сделать это в любой момент. Мне все равно где, здесь или в другом доме. И последнее: меня не беспокоить, если, конечно, не будет изменений в плане.

Ломан постоял еще немного, любуясь самоцветами, затем повернулся и спросил:

— Это все?

— Все.

— Что ты задумал? Что у тебя на уме? — Тон его был спокоен: я был для него букашкой, и ему хотелось понять, как эта букашка ползает и функционирует.

— Куо. Единственное, что у меня на уме, это Куо. Я знаю его репутацию — в стрельбе из винтовки с дальнего расстояния он лучший — и его послужной лист — ни разу не промахнулся.

Ломан кивнул.

— Если верить Пангсапе, Куо в Бангкоке только для того, чтобы посмотреть поединки каратистов. Они готовят к Визиту специальную программу, а этот монгол — истинный aficianado. Но, возможно, ты и прав. Во всех своих действиях мы будем исходить из предположения, что он приехал организовать и осуществить покушение.

— На инструктаже ты сказал, что я должен спланировать террористический акт по уничтожению Персоны и дать потом тебе схему. Этим я и займусь. Прежде всего мне нужно узнать этого человека, изучить его привычки, попробовать нащупать его местные связи. Если мне повезет, возможно, я сумею разгадать какие-то звенья его плана — а он будет эффективнее моего: Куо занимался этим раньше.

— Мне кажется, — осторожно заметил он, — ты уже поразмышлял на досуге. Над письмом, пришедшим в Лондон.

— Оно не от Куо. Никто, всерьез взявшийся за дело, такого бы не написал. Поэтому меня это не интересует.

— Нельзя отрицать, оно имело ценность для нас. Не получив его, мы бы не встревожились. И нас бы с тобой здесь не было.

— Стыд и позор, — сказал я без всякой злобы.

В ответ Ломан тут же улыбнулся. Что ж, свою ненависть он пока проглотил, и ладно. Но он ее еще выплюнет. Поймает момент, когда я раскроюсь, и собьет. По крайней мере попытается.

— Тебе нужна будет схема обеспечения безопасности, — сказал он. — В этом регионе получить ее для меня проблема. Официально мы не существуем, поэтому обычные каналы получения информации для нас закрыты. К тому же люди из спецслужб сами по себе очень скрытны. Вот что я узнал: в поле зрения пока держат троих. Один, конечно, Куо, но его рейтинг не самый высокий. Куо уважают, и как только он пересекает границу страны, можно не гадая утверждать, что охрана главы государства будет удвоена, это уже заведенный порядок. С другой стороны, Куо много ездит. Даже находясь, если можно так выразиться, не «при исполнении». При условии, что он останется на виду и не исчезнет, службы удовлетворяются уже принятыми мерами, иными словами — обычным удвоенным наблюдением. Но если он все-таки исчезнет из их поля зрения, они, естественно, предпримут попытки к его обнаружению, но используют при этом опять-таки свои рутинные методы, в результате чего рискуют опоздать. Ты же в отличие от них получишь возможность сконцентрироваться на Куо целиком и полностью, и если удача тебе не изменит, от тебя скрыться ему не удастся. — Он ударил меня ясным открытым взглядом. — Не теряй его, Квиллер. Обещаешь?

— Обещаю. А также обещаю не есть много карамели. — В Лондоне они все одинаковы. Надоели. Талдычит и талдычит одно, как гувернантка.

Тем же назидательным тоном. Ломан продолжил:

— Запомни: министерство внутренних дел и служба безопасности Таиланда поставлены в известность о полученной в Лондоне угрозе. Наши люди здесь в средствах не ограничены. Король Адулдей постоянно находится в курсе событий. Он весьма определенно выразил желание, чтобы в целях защиты дорогого гостя принимались все возможные меры. Можно забыть про все остальное, но о доброй репутации этого города он печется необычайно ревностно — в его представлении улицы Бангкока должны быть абсолютно безопасны для любого проходящего и проезжающего.

Когда Ломан говорил не как гувернантка, его речь напоминала выступление официального представителя консервативного студенческого общества. Я, однако, не перебивал.

— Силами городской полиции подготовлена и в настоящий момент разворачивается операция-невод, чтобы выловить всех, кто известен или только подозревается как подрывной элемент. Первая волна арестов прокатится через два дня. В аэропорту «Дон Муанг», в Королевском дворце и на всех основных пунктах остановок по пути следования автомобильного кортежа вовсю идут усиленные проверки. Вся почта и все иные послания и обращения к Персоне, которым предстоит быть ему здесь врученными, просвечиваются приборами; в кухнях и в гараже дворца бессменно дежурят наряды полиции. Отведенные Персоне апартаменты специально…

— Стоп, достаточно, — я устало остановил его. — То, как они готовятся, — их дело. Есть десятки способов — синильная кислота в черной икре, бомба в подброшенной посылке, змея под матрасом… Но ты же сам сказал; наше предположение — Куо послан сюда, чтобы лично заняться покушением. Так что позволь мне думать только об этом. И вот моя первая мысль в данном направлении: метод будет использован классический; метод, которому наиболее трудно противостоять, а именно — выстрел с дальнего расстояния.

Глава 5

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Простое правило мнемоники гласит: если какое-то лицо вам нужно запомнить, то не видя его, постарайтесь о нем забыть. Попытка воспроизвести изображений в памяти в отсутствие оригинала чревата опасными искажениями.

Допустим; человек некрупного телосложения, отличающийся угрюмым нравом, имеет короткую седую бороду и чистую светлую кожу — с первого же взгляда эти два признака легко запечатлеваются в памяти. Но позднее, когда оригинала перед глазами нет, память, фокусируясь на этих двух отличительных особенностях, проявляет склонность к преувеличению: борода удлиняется и белеет, лицо кажется румяным. Затем изображение начинает обрастать мелкими деталями, необходимость удерживать его в памяти диктует свое, а механизм, который должен бы это делать, подавляется. И вот уже глаза воспринимаются не иначе, как ярко-голубые, внешний облик в целом приобретает внушительность, походка — неуклюжесть.

Вы не сомневаетесь, что в следующий раз без труда узнаете его, но…

Когда доходит до дела, вы этого человека даже не замечаете. Вместо нарисованного вашим воображением двойника Санта-Клауса вы сталкиваетесь с раздражительным, вспыльчивым коротышкой с карими глазками и с пожелтевшей от табака седой бороденкой.

Большинство случаев плохого запоминания — это подобные примеры обратно-активного вмешательства: погоняемая сознанием, принуждаемая к работе память начинает фантазировать. Но оставьте ее в покое, дайте самым первым нейтральным впечатлениям остаться абсолютно чистыми — и оригинал будет опознан, как только окажется у вас перед глазами.

Куо, монгол, как объект запоминания являл собой очень нелегкую задачу; частично потому, что он действительно был выходцем из Монголии, частично — потому что типично монгольскими его черты я бы не назвал: Куо вполне можно было принять и за уроженца Маньчжурии, Сихотэ-Алиня, Кунлуна, а то и Кантона. Во всяком случае, никаких попыток вспомнить его лицо после получения первого впечатления в атлетическом зале я не предпринял, и таким образом процесс воскрешения его облика в моей памяти не подвергся никакому вредному вмешательству.

На следующее утро я узнал его сразу. Куо вышел из зала за несколько минут до полудня. Я поджидал его, так как знал, что тренировочные бои проводятся на этой неделе каждое утро и каждый вечер.

Машину из проката «Компакт-Хаер» я выбрал такую, как надо — сделанную будто на заказ для предстоящей работы: «тойота-корона-1500», шкала спидометра до девяноста, старт с места на четверть мили — девятнадцать и семь. Она была достаточно юркой, чтобы справиться с дорожной неразберихой на Нью-роуд в час пик; а скорость, которую она могла развивать, позволяла не потерять из вида почти любой другой автомобиль, следующий впереди нее по замысловатым переплетениям пригородных шоссе и автострад, даже если объекту захочется избавиться от слежки. Небольшой угол наклона лобового стекла позволял мне без существенных искажений наблюдать за Куо в полевой бинокль. Верхнелицевое отражение света на объективе бинокля почти не сказывалось. Используя восьмикратное увеличение, я увидел, как Куо сошел по ступенькам.

Так мы и начали.

Шесть дней он не предпринимал абсолютно никаких попыток скрыть, что он делает. Это меня беспокоило. Он был слишком любезен и уступчив. Эта открытая демонстрация уверенности в себе мне не нравилась, потому что я знал — да и он знал, не мог не знать, — что таиландские спецслужбы ни на секунду не спускают с него глаз. Чтобы не дать себя обнаружить, мне приходилось крутиться вовсю. Это означало, что я в основном вел наблюдение через бинокль с большого расстояния (полевой бинокль я взял у Ломана), а сейчас, в частности, когда Куо, проведя в зале несколько часов, вышел наконец на улицу, это означало, что двигателю бедной маленькой «тойоты» предстоит работать с холодного старта. Такое повторялось раз за разом, и я постоянно рисковал потерять Куо окончательно.

Никакой закономерности в передвижениях Куо по городу не просматривалось; экскурсии его, по-видимому, носили случайный характер, во времени он никак себя не ограничивал. Предпринятый им поверхностный осмотр достопримечательностей Бангкока состоял из прогулки на катере по Чао-Пхрая и базарным каналам, поездок в монастырь Утренней зари и к изумрудному Будде в Уат-Пхра-Кео. Куо не торопясь все разглядывал, отдыхал и наслаждался жизнью, а мне не оставалось ничего другого, как сидеть со своим «юпитером А. О.» где-нибудь в стороне в ста ярдах от него — нога на педали сцепления, пальцы на ключе зажигания, передача уже включена, а один глаз косит в зеркало заднего вида, чтобы не задеть кого-нибудь ненароком, если вдруг за две секунды потребуется покинуть тот тесный парковочный пятачок, на поиски которого у меня ушло минут двадцать. Один раз утром я потратил целый час, наблюдая, как ловят и хватают королевских кобр, а потом выдавливают у этих кобр яд; дело происходило на ферме по разведению змей при институте Пастера. Куо всем этим очень заинтересовался.

Вознаграждение за потраченные время и труд я получил только одно: я знал теперь — Куо ведет себя нетипично. Вернее, он ведет себя типично для туриста, но туристом он не был: Город ему знаком, он здесь бывал раньше. (В сообщениях до сих пор упоминается, что Куо находился в Бангкоке 9 июля 1946 года, когда короля Ананду обнаружили убитым выстрелом из пистолета. Пистолет валялся рядом с телом. Однако самоубийство так и не было окончательно установлено, и решение властей по сей день оспаривается и подвергается сомнению многими лицами из королевского окружения).

За шесть дней, в течение которых Куо осматривал достопримечательности города, произошел один-единственный инцидент, когда монгол, припарковал свою «хино-контессу-1300» перед Королевским дворцом, у главных ворот на Санам-Чай-роуд, и оставался там довольно долго. Из оставшегося на обочине сзади автомобиля выскочили четверо в строгих костюмах, подошли к машине Куо и что-то сказали ему через окно. Куо вышел, пересел в их автомобиль, и они уехали. Все закончилось в полицейском участке в Пхра-Рачуанг у реки, возле которого, дожидаясь, пока Куо отпустят, я провел битых два часа. Информация ко мне просочилась лишь на следующий день: в участке Куо допросили, обыскали и засветили пленку в его фотоаппарате.

Совершенно ненужный ход. Куо знал, что за ним следят. Им незачем было раскрываться. Не могли же они в самом деле надеяться, что найдут предлог либо подержать его какое-то время под замком, либо выпроводить за пределы страны. Их цель была очевидна с первого же дня: предоставить Куо свободу передвижения, не выпуская при этом из виду, дождаться, пока он запустит механизм подготовки покушения и уж тогда, в последний момент, на пятьдесят девятой секунде двадцать девятого числа, схватить его за руки, чтобы он не смог ни улизнуть, ни придумать и сделать что-то еще.

Правда, и моя цель от этого ничем не отличалась. Но мне непонятно было, зачем раскрываться. Взять Куо у ворот дворца — это все равно что мне подойти к нему на ступеньках спортивного комплекса Королевской атлетической ассоциации и предупредить, что если он не уйдет с дороги, то я его перееду. Никакого смысла. Единственное, что я мог предположить, — ребята, в патрульной автомашине, увидев, как профессионал, остановившись у ворот, откуда рукой подать до открытых окон дворца, сидит за темными стеклами и непонятно чем занимается, запаниковали и слегка его потревожили.

Серьезных намерений у них быть не могло. Двое из известных «международников» — Зотта и Винцент — никогда не въезжают открыто в страну, где собираются осуществить убийство; иногда их в этой стране не видит ни один человек и только потом, определенное время спустя, когда уже поздно, по индивидуальной манере и схеме покушения становится ясно, кто приложил руку. Куо предпочитает другой стиль. Он всегда солиден, для иммиграционных властей небрежно торчит из кармана паспорт; возможно, ему нравится, какой переполох поднимается вокруг его персоны, а возможно, ему доставляет удовольствие тот факт, что всякий раз, когда монгол Куо пересекает границу, жизнь президента страны считается поставленной под угрозу. Хотя в девяноста процентах случаев он путешествует как безобидный турист, желающий своими глазами увидеть Олимпийские игры или поволноваться за исход поединка претендентов на мировое первенство.

Имей они серьезные намерения, Куо в полицейском участке в Пхра-Рачуанг подвергли бы настоящему допросу. И выперли из страны. Но этого они не хотели. Не хотели потерять его, потому что в этом случае он немедленно снова пробрался бы в Таиланд из Лаоса, Камбоджи или Бирмы, но на этот раз инкогнито, и начал действовать из-под прикрытия, не показываясь. А что такое Куо, работающий «из-под земли»? Исход известен заранее. Чтобы зря не трепать никому нервы, вы можете просто застрелить его будущую жертву сами: Куо все равно это сделает. Прятаться, не имея задания, он бы не стал.

Да, вероятнее всего, ребята просто запаниковали. Понять можно, такая служба никому медом не покажется. На руках приказ, подписанный в самой высшей инстанции: обеспечить безопасность любым путем, — а по городу свободно разъезжает известный профессиональный убийца. Тут не до сна уже, и тем более не до разноцветных фонариков, развешиваемых над улицами и мостами, не до флагов, которыми украшают фасады зданий, чтобы достойно встретить уважаемого полпреда далекой страны, прилетающего через каких-то тринадцать дней, считая сегодняшний.

Я подумал: не связаться ли с Ломаном? Хотел задать только один вопрос: они действительно поддались панике или задумали смену тактики? Я допускал даже, что ответить он не сможет. У нас с ними не было связи. Мы для них не существовали. Они разрабатывают и меняют свои планы, мы — свои.

Был момент, когда Куо вышел из ресторана, а я оказался зажатым со всех сторон автомобилями и не мог выбраться минут пять или шесть. Мне пришлось заставить отъехать назад машину «скорой помощи» и проскочить в запрещенном направлении по улице с односторонним движением. В результате я срезал два квартала, и потом потребовалось еще несколько маневров, и в конце концов я снова пристроился за ним. «Тойоту» свою я трепал на износ. Интересно знать, как в Центре отреагируют на такую, например, телеграмму: «Автомобиль, взятый прокате медленно приходит негодность зпт плане возмещения ущерба предлагаю осторожно направить Компакт-Хаер чек на разумную сумму тчк Причиной указать плохое обращение казенной техникой». Может быть, их это позабавит?

На шестой день мне удалось заполучить городскую газету с последними новостями. Кое-что я успел прочитать, пока Куо нежился в турецких банях на Сукумвит-Сой-21.

Прошла вторая волна арестов, в ходе которой бангкокская «Метрополитен-полис» задержала более пятисот подозрительных личностей и конфисковала краденого имущества на сумму приблизительно девяносто тысяч батов. Операция была названа «очередным наступлением на преступность», о каких-либо подрывных элементах или действующих по тайному заданию агентах не говорилось ни слова. В статье на первой странице сообщалось, что власти города, выбирая наиболее подходящий маршрут для запланированного на двадцать девятое число текущего месяца торжественного проезда Персоны по Бангкоку, столкнулись со «значительными трудностями». (Это было первое публичное упоминание о том, что в день прибытия Персоны по улицам города проследует автомобильный кортеж).

Ломан говорил мне, что истинный путь следования кортежа будет держаться в секрете до последнего момента и что по меньшей мере пять, возможных маршрутов будут объявлены за несколько дней до назначенной даты, для того чтобы сбить с толку злоумышленников.

Ни о какой угрозе в газете не говорилось (о получении письма угрожающего содержания бангкокская пресса сообщила за десять дней до этого, а потом все как-то замялось), поэтому я достал набросанную для себя схему передвижений Куо по городу и в который раз уже попытался ее осмыслить. Кое-какие зацепки, конечно, были, но многого они не давали: пять раз он посетил Королевскую часовню в Уат-Пхра-Кео, три — Люмпини-Граундз, где будет проходить матч в поло, также три раза съездил на ферму при институте Пастера, где разводили змей, дважды совершил водные прогулки по реке на арендованном им моторном катере и один раз на полчаса задержался на парковке на новой Линк-роуд, идущей параллельно Раме IV. Только часовня и Люмпини могли иметь какое-то отношение к делу: первая располагается недалеко от Королевского дворца, а матч в поло стоял в программе на тридцатое.

Другими объектами разового посещения монголом на моей карте значилось: Дом правительства (кортеж наверняка прибудет туда), художественная выставка в галерее Джеймса Томпсона (почти наверняка там они будут выходить) и Пхра-Чула-Чеди — храм около Рамы IV и Линк-роуд.

Во всей схеме проглядывалась только одна-единственная связь — храм и новая Линк-роуд.

Тени полицейских патрулей вызывали у меня негодование. Они могли дежурить посменно, в то время как я находился на посту, что называется, круглосуточно — по двадцать четыре часа шесть суток подряд. Автомобильный коврик у меня под ногами покрылся крошками от печенья, потому что нормально поесть не выходя из «тойоты» нечего было и думать, а мелькание желтых уличных фонарей, отражающихся в лобовом стекле, казалось, не прекращалось ни на минуту, ибо спать приходилось урывками, довольствуясь минутами остановок. Работу затрудняло еще и то, что надо было все время думать о полиции. Я не должен был им мешать, и в то же время мне нужно было следить за Куо. А так как за ним следили и они, я вынужден был постоянно перемещаться. В этом Ломан возражений не потерпел бы: генеральный директор Главного полицейского управления о нашем присутствии знал, но недвусмысленно дал понять, что, начни мы им мешать, нас отсюда попросят.

Я не знал, какой властью и каким влиянием обладал Ломан как направляющий директор, работающий с одним-единственным агентом, но полагал, что если прижмет (например, если полиция решит предупредить меня), он сможет потянуть за нужную ниточку в Лондоне. Это вызовет официальные действия, посол и министр начнут обмениваться телеграммами, за официальными действиями последуют неофициальные просьбы и в конце концов нужное разрешение будет получено. Но у нас на это не было времени. Я имел одно предварительное задание: держать Куо в поле зрения. Следить за ним, пока его передвижения не сложатся в четкий рисунок или пока он не сделает хода, который даст нам ключ к его намерениям. Задание, выданное мне Ломаном первоначально — спланировать акт по устранению Персоны, — разрабатывалось по ходу дела. В конце третьего дня слежки за Куо я вручил моему директору два защищенных от любой случайности альтернативных варианта устранения Персоны выстрелом с дальнего расстояния; естественно, я учитывал маршрут и выбрал те улицы, которые должны были входить в него почти наверняка, — основные дорожные магистрали в районе, очерченном треугольником, вершинами которого являлись Королевский дворец, британское посольство и Люмпини-парк. Один из вариантов касался храма Пхра-Чула-Чеди и Линк-роуд.

Дважды Ломан заставил меня вспылить и потерять терпение. И оба раза — с помощью одной и той же гладкой фразы, взятой словно из выступления оратора на заседании студенческого общества: «Нет необходимости внушать себе, что держать Куо в поле зрения сейчас — наиглавнейшая и наисрочнейшая задача». В первый раз я молча растворил вырвавшийся в кровь адреналин хорошим глотком алкоголя, но во второй не утерпел: «Слушай, Ломан, пять дней и ночей я поддерживаю себя тем, что заталкиваю в кишки сухое печенье; спал за все время самое большее часов двенадцать; покрышки стер и поменял на новые, так что если ты думаешь, что наиглавнейшая и наисрочнейшая задача не терять эту монгольскую сволочь из виду требует дня меня какого-то дополнительного внушения, значит, в твоей башке что-то где-то съехало, понял?»

Ломан улыбнулся спокойной улыбкой и сказал, что теперь, наверное, я чувствую себя лучше. Вероятно, он был прав. Я бы, может, и не стал так задираться и цепляться к нему, если бы он не был так гладко выбрит — моя-то щетина в эти дни не видела ничего, кроме заводной жужжалки в машине.

Вечером шестого дня Куо и двое его телохранителей вскоре после семи вошли в «Лотос-бар» в Индокитайском квартале. Воспользовавшись предоставившейся возможностью, я вытянул ноги, машинально отметив про себя, что невдалеке остановился полицейский автомобиль и у дальнего выхода из бара замаячили двое. Все шло по наезженной, уже привычной колее: Куо в этот час всегда заходил куда-нибудь промочить горло, на что у него уходило в среднем полчаса, а потом отправлялся ужинать. На этот раз тридцать минут растянулись на сорок пять. В семь пятьдесят пять я сидел в полной готовности, начиная волноваться, а к восьми пятнадцати всерьез забеспокоился. В половине девятого я вылез из машины, пересек дорогу и вошел в бар. Его там не было.

Куо закопался. «Ушел под землю».

Глава 6

ПУСТО

Итак, я узнал его, изучил, жил с ним, чувствовал его, как чувствовал бы родного брата. И вот сейчас я его потерял. Страшно и нелепо. Он всегда был там, в маленьком круглом сокровенном мирке, открывающемся мне сквозь окуляры «юпитера 8х60». И вот там пусто.

Я продолжал работать до полуночи. Путь мой пролегал по всему городу: от «Лотос-бара» до здания «Резиданс Флораль», где он снимал квартиру; от «Тай-рум» на Плаце, где он всегда заказывал утку по-пекински, до заведения Ника под вывеской «Ник'с № 1»; откуда траектория моих поисков пролегала через «Чангриллу», затем «Сбай-тхонг» в Раджпразонге и замыкалась на знаменитой «Руллет-рум» в Вандоме. Куо не было ни в одном из этих мест. Два его излюбленных maisons privée.[6] Пусто. Опиумная курильня рядом с Пхра-Чао. Пусто. Шоу гермафродитов у Изумрудных ворот. Тоже пусто. Весь вечер, до самой полуночи: пусто, пусто, пусто.

Ломан ждал меня в моем номере в «Пакчонге» — я сигнализировал ему через явочную квартиру Варапхана, чрезвычайно срочно.

Он воспринял случившееся нормально.

— Полиция тоже его потеряла, а ведь они действовали большими силами. Это было трудное задание. Очень.

Он выглядел хуже, чем обычно. Ухоженность исчезла без следа, под глазами мешки. Я спросил:

— Что они думают делать?

— Как ни странно, почти нечего не думают. Куо их интересует постольку поскольку. Последняя волна арестов накрыла хорошо организованную подрывную группу, работающую по указаниям из Пекина, и полиция считает — основная опасность исходит от них. Полагают, что кто-то из группы недавно выехал за пределы страны и послал предупреждение в Лондон. Полиция сейчас серьезно над этим работает. Им помогает несколько человек из наших служб безопасности — в конце-то концов подлинное письменное свидетельство находится у нас.

Я знал, зачем Ломан это сказал. Наша Безопасность и таиландское министерство внутренних дел между собой плохо ладили. Наших в этом деле было слишком много, не менее полудюжины. Письмо с угрозой — их единственный козырь.

— Кондиционер у тебя совсем не работает? — осведомился Ломан, отдуваясь. Его розовая кожа лоснилась.

— Попросил отключить. Весь день торчу на жаре, на улице, так что час-другой под струей холодного воздуха чреват воспалением легких. — Я ворчал, как замученный недугами старикашка. — Но ведь что-то же они собираются предпринять в отношении Куо? Или ничего?

— Почему же ничего? Поиски ведутся.

— Обычные поиски тут не помогут.

— А что поможет? Как им его найти? — Он стоял посередине комнаты и жестко смотрел мне прямо в глаза. Он сомневался во мне, не был уверен, насколько серьезно я отношусь к ситуации.

— Поможет одно. Пусть не мешают мне, уйдут с моей дороги. И с его дороги тоже. Не знаю, засекли ли меня его подручные, но на протяжении шести дней я работал по всем правилам. Только сегодня вечером пришлось высунуться. Я раскрылся, когда начал прочесывать город — «Лотос-бар» и все его другие точки. Но если, только они мной не занимаются, у меня все еще есть шанс. Я теперь знаю в его группе каждого — два телохранителя, четыре оперативника, узнаю любого днем и ночью. Куо и его команда — это все равно что матадор и его cuadrilla, он и раньше так работал. И видит Бог, я в любом случае могу узнать Куо. Пусть только полиция не лезет больше, они сами покажутся рано или поздно. Вопрос времени.

— Тринадцать дней.

Он стоял и потел, как негр в трюме.

— Я хочу, Ломан, чтобы ты знал: эта работенка мне не внушала доверия с самого начала, тем более что свалилась как снег на голову, но я ввязался в нее и не собираюсь идти на попятную. Я понимаю, что случилось. Я потерял противника, он где-то закопался и теперь ничто не может остановить готовящееся покушение. Жизнь Важной Персоны оказалась в настоящей опасности. Не думай, что для меня это просто слова.

Я слишком устал.

Может быть, моя фразеология была не безупречна, но он уловил интонацию и поэтому только глубоко вздохнул и кивнул.

— Не сомневаюсь, что ты отдаешь себе полный отчет в тяжести сложившегося положения.

Мудак несчастный. Мне впервые стало его жалко. «Бабочка» и та сползла на бок. Должно быть, проклинает себя за то, что втянул в это дело Бюро, что выбрал меня бегать по его поручениям. Но поезд ушел, Ломан. Поздно, ничего не сделаешь.

Я отвернулся и через открытое окно посмотрел вниз. Кроме моего, ни одного открытого окна в отеле не было. Воздух, как вата, клочками лип к коже, улица внизу текла, как густая золотистая река: бампер к бамперу. Горящие цветные фонарики цеплялись за тени деревьев в парке напротив, из огороженных номеров в саду долетала пульсирующая западная музыка, люди танцевали, танцующие то появлялись в кругах света, то исчезали под черной листвой. Спать никто и не думал.

— Как идут дела в шестом номере? — спросил я.

— Все работают. Каждый занят своим делом. — В другой ситуации его педантичный ответ прозвучал бы убедительно, сейчас же он вызвал у меня ассоциацию с телеграфной лентой, которой все равно, что там на ней отстукивают. — Посол лично ведет совещания, когда позволяет время. В Лондон и из Лондона постоянно летят телеграммы, но в основном обсуждаются обстановка и безопасность Визита в целом.

— Знают ли в «Форин-Офисе»,[7] чем мы тут занимаемся?

— Не могу сказать. Я, конечно, думаю, что полагается, отправляю регулярные донесения, а Центр уж пусть решает, докладывать министру или нет. Первая закрытая пресс-конференция состоялась вчера…

— О Боже, — сказал я.

— Я понимаю, этим нарушаются условия, но они и впрямь оказывают неплохое содействие. Все, естественно, мы им сообщать не обязаны… о нас им не сообщалось ничего. Не люблю, когда в такое время устраивают пресс-конференции, вообще их не люблю, но ведь надо же показать, что мы не…

— Не дрожим от испуга.

— Что не беспокоимся, да.

Я зачарованно смотрел на плывущие внизу огни, нестройный гул моих нервов стихал под наползающим сонным оцепенением, музыка из тенистого сада обволакивала и убаюкивала душу. Пожалуй, пора кончать.

Ломан подошел и сел рядом со мной.

— Каковы твои ближайшие планы? — спросил он.

— Выспаться, — ответил я, — уснуть на двенадцать часов. И горе тому, кто вздумает мне помешать.

Новизна психокибернетической теории Мальца заключается в том, что она уподобляет подсознание компьютеру, куда мозг вводит проблемы, требующие разрешения. Некоторые положения этой теории опираются на общеизвестные вещи. Одно из них касается процессов, происходящих во сне.

Я спал двенадцать часов. Сны, виденные мною за это время, крутились вокруг одной и той же доминирующей темы, возвращаясь к ней снова и снова, и когда я проснулся, единственным моим ясным воспоминанием были слова, произнесенные Ломаном неделю назад. Повторяясь, они как бы суммировали все то, что мне приснилось:

«Тебе сейчас передана информация, что человек, высоко почитаемый у себя в стране и уважаемый за границей, готов проявить достойную своей репутации храбрость и не отступить перед лицом смертельной угрозы, ибо так ему диктуют долг и честь. До тебя доведено также, что если тщательно продуманная система обеспечения безопасности этого человека не сработает и если его крайне высоко оцениваемая жизнь оборвется из-за твоей поганой мелочной неприязни ко мне как к твоему направляющему директору, то вся вина ляжет на тебя — только на тебя целиком. Жить с этой виной ты не сможешь».

Данные вводились в компьютер в форме имиджей. Персона, руки убраны за спину, глаза прищурены в лукавой усмешке; быстрый короткий смешок — это он ухватил суть вопроса на мгновение раньше других; кивок подбородком, говорящий сопровождающему, что можно идти дальше. Куо: сильный, мощный, приземистый, с ладно скроенной фигурой и уверенной походкой; азиатские черты лица, скрытого за дымчатыми очками, смазаны и лишены индивидуальности. Ломан: гладко выбрит, в жестком пристальном взгляде чувствуется холодный ум.

Компьютер сличал данные, имиджи сливались, наслаивались один на другой. Вот Куо, неторопливо ступая, проходит мимо магазинной витрины, а с витрины на него смотрит лицо с улыбающимися лукавыми глазами, но внезапно откуда-то возникают толпы, летят цветы, реют флаги… И все это — под перекрестьем оптического прицела, который как приклеенный скользит за движущейся целью. Затем гремит выстрел и появляется лицо Ломана: дрожащее от испуга, от готового вырваться вопля ужаса.

Убийство.

«…вся вина ляжет на тебя — только на тебя целиком».

В данных не было ничего нового; они вводились в мозг компьютера с того самого дня, когда я принял задание. Но во сне внимание ничто не отвлекало, и подсознание работало в полную силу.

Кривые графиков происходящего в бодрствующем подсознании процесса выровнялись и опустились к оси абсцисс только к полудню следующего дня. Я проснулся, привел себя в порядок — на это ушел час, — ни о чем не думая, выпил несколько чашек кофе и лишь после этого приступил к поискам Куо.

Улицы с каждым днем выглядели все праздничнее и наряднее, флагов и цветов становилось все больше и больше. Завидев автомобиль посла, люди радостно приветствовали миниатюрную копию флага Ее Величества, цветочники и цветочницы на Плерн-Чит-роуд, стремясь перещеголять соседей-конкурентов, украшали вставленные в золотые рамки портреты неимоверными нагромождениями красных и белых цветов, подвязанных голубыми лентами.

Посреди всеобщего ликования я, вероятно, походил на привидение. Я носился по улицам, словно разбуженный призрак, щеки снова заросли щетиной, «тойота», не останавливаясь, летела по выстроенному мной лабиринту, петляя по одному и тому же маршруту, который где-нибудь и когда-нибудь должен был пересечься с маршрутом Куо.

Ломану непременно хотелось, чтобы я докладывал о положении дел ежедневно, но я старался избегать его, потому что докладывать было нечего. На шестой день охоты он перехватил меня в вестибюле «Пакчонга».

— Возможно, мне придется сообщить в Лондон, чтобы проинформировали министра, — сказал он.

Я смотрел на него. Голова раскалывалась, невыносимо хотелось спать.

Он продолжал:

— У нас пять дней. Я попробовал было убедить этого полицейского полковника — Рамина, что самая большая опасность исходит со стороны Куо, предложил провести обвальный рейд, но куда там… он и знать ничего не желает.

— Он и так уж энергично поработал. Не давал ему шагу ступить.

— Рамин утверждает, что единственная настоящая опасность — это подрывная группировка, которую он ликвидировал. Начинает уже пожинать лавры — вроде как он полностью очистил город. Между прочим, циркулируют слухи, что Куо покинул Таиланд.

— Конечно. А ты ожидал другого? Он сам их и распускает.

Ломан спросил:

— Как ты оцениваешь свои шансы?

— Вопрос времени, я уже говорил тебе. Если полиция прекратила искать его, тогда лучше… никто не будет мне мешать.

— Прибытие Персоны ожидается через пять дней, и…

— Можешь не напоминать мне.

— Но я не просто так говорю об этом, пойми правильно. Я хочу сказать, что в последний момент такие визиты не отменяются. Дело серьезное. Дипломатическая вежливость диктует определенные нормы. Существует некий крайний срок, скажем, два дня. Таким образом, нам остается три дня — говорить о пяти уже не приходится.

Мне показалось, Ломан покачнулся, но тут же я заметил, что и шпалерная решетка уходящего к фонтану свода качнулась тоже.

— Хорошо. Три.

— С этого момента я бы хотел получать от тебя донесения ежедневно.

— Я буду докладывать.

Он кивнул.

— Тебе сейчас нужно поспать.

— Как ты узнал?

Я оставил его стоять у входа, а сам пошел вверх по лестнице.

Следующий день ничего не дал. Я кружил по городу, проверяя и перепроверяя все места, куда наведывались Куо и компания, вновь и вновь возвращаясь к храму и к району Линк-роуд. Психокибернетическая программа работала, отрицательная обратная связь вносила в маршрут исправления и поправки. Компьютер ответ знал. Это — Пхра-Чула-Чеди. Возможно, это действительно было так, но я должен был убедиться.

В третий раз уже, минуя бесконечные рисовые поля, я ехал в аэропорт и на ходу осматривал те немногие здания, что попадались по дороге, пытаясь вычислить, какую схему убийства выбрал бы Куо и как бы он готовил ее и отрабатывал, чтобы никакие полицейские рейды ему не помешали. Подходящих зданий было десять-двенадцать, расположение большинства из них позволяло выйти на выстрел с угла менее чем 90 градусов, и только лишь два из этих зданий находились на поворотах дороги — таким образом, что на определенном ее участке автомобиль мчался прямо на тебя.

Аэропорт весело встречал гостей. Цветочное убранство главной террасы говорило «добро пожаловать» лучше любых надписей. Я подумал: неужели он прилетит, а если прилетит — улетит ли живым обратно?

Когда я свернул к воротам, двухцветный «шевроле» на главной парковке двинулся вперед. Вдруг разозлившись, я быстро сделал полный круг, прижал «шевроле» к забору, потом вышел из своей машины и сел на заднее сиденье к ней. Она даже не повернула головы, осталась сидеть как сидела, только буравила меня в зеркало пристальным взглядом.

Я сказал:

— Я хочу знать, что ты здесь делаешь. Почему сидишь у меня на хвосте все последние пятнадцать дней? Прямые четкие ответы. Итак, начали.

Глава 7

СВЯЩЕННОДЕЙСТВИЕ

— Я ничего не могу тебе рассказать, — сказала она.

Я сидел подавшись вперед, но после ее ответа откинулся на спинку сиденья и, прислонившись головой к мягкому валику сверху, полуприкрыв глаза, следил в зеркало за ее взглядом. Машина у нее была большая и удобная. На такой приятно гнать где-нибудь за городом, по дороге, которая никуда не сворачивает, на которой нет ни опасных мест, ни ловушек.

Сумерки сгущались. Аэропорт вдруг осветился яркими огнями, цветочные гирлянды будто ожили.

— Твое имя? — спросил я.

— Мэйн.

— Полностью.

— Виния Мэйн.

Она изящно изогнулась гибким телом и, положив одну руку на спинку своего сиденья, взглянула на меня не в зеркало, а напрямую. Большие светлые глаза ничего не выражали. Только бдительность и настороженность.

Я сказал:

— Звучит неправдоподобно. Это твое служебное имя, не так ли?

Она промолчала.

— Кто эти твои сыщики? Тот, тощий, и другой, с косолапой походочкой? Кто они?

Ожившие цветы отражались в ее глазах.

— Кто они?

На шее у нее пульсировала маленькая жилка. Взгляда она не отвела.

— Где они сейчас? Почему ты делаешь их работу? Почему ты приехала сюда за мной?

Губы приоткрылись. Секундная пауза. И затем:

— Я думала, ты собираешься сесть на самолет.

Тихий и глубокий голос приятного чистого тембра только усиливал сонливость. Дети от такого голоса хорошо засыпают.

— Что бы ты стала делать, если бы я сел на самолет?

— Зависело бы от того, куда ты собрался лететь.

— Ну все. Хватит. — Я снова сел прямо. Какого дьявола Ломан именует себя директором по спецзаданиям, если не в состоянии оградить меня от этой суки?! Я же говорил ему! — Простые точные ответы, поняла? Куда по-твоему я мог отправиться самолетом?

— В Китай.

— Что бы ты сделала?

— Остановила тебя.

— Как?

— Предупредила бы.

— Предупредила меня?

— Сказала бы, почему тебе не следует лететь в Китай.

— У меня билет на ноль-ноль. Говори, я слушаю. Улыбка, зародившаяся в уголках глаз, коснулась губ, губы шевельнулись.

— Неправда. Ты никуда не летишь.

Я отвернулся и посмотрел в окно. На парковку завернула машина. Такси. Я следил, как выходят пассажиры.

— Я приехала одна, — сказала она. — Не было времени сообщить кому-нибудь, куда я еду.

Я опять перевел взгляд на ее лицо. Но только на мгновение, потому что устал, в автомобиле было удобно и просторно. Интересно, что же случилось с левой половиной этого лица?

— Из какой ты конторы? — спросил я. — Ты и твои двое пинкертонов? Безопасность? Почему не работаете сами? Зачем, как прилипалы, присосались ко мне? Хотите поживиться объедками? Я потерял эту сволочь, и ты это знаешь. Но я собираюсь найти его, и, когда найду, тебя у меня за спиной не будет. Я позабочусь об этом, клянусь всеми святыми. — Я открыл дверцу машины. — Скажи им, чтоб свалили. И не вставали у меня на пути. Пиявок и паразитов не люблю.

Я вышел и хлопнул дверцей. Стекло со стороны водителя было опущено, я наклонился, просунул руку и, вытащив ключ из замка зажигания, забросил его подальше на клумбу.

— Если соберешься в Китай, — она внимательно посмотрела на меня снизу вверх, — пожалуйста, сначала позвони мне. В посольстве меня всегда найдут.

— Больше ты меня не увидишь.

С этими словами я направился к «тойоте».

На следующий день, в полдень, я должен был докладывать о происходящем Ломану на Сой-Суэк-3. Он не спрашивал, как продвигаются дела; знал, что, если бы что-то было, я бы не преминул его осчастливить.

— Эта сучка из посольства, — сказал я. — Кто она?

— Ты уже второй раз про нее спрашиваешь. — Я видел, его это забавляет.

— Я просил тебя, Ломан, избавить меня от ее опеки. Она следила за мной вчера вечером, вообще они вели слежку все последние пятнадцать дней. Какого черта я им сдался?

Ломан на мгновение прикусил губу.

— Постараюсь разузнать. Секретарша атташе по культурным связям — ты ее имеешь в виду?

— Меченая. Лицо со шрамом.

— Сам понимаешь, о ней у меня информации нет.

Никогда нельзя сказать, когда Ломан лжет, а когда говорит правду. В его игре это безусловно одно из достоинств. Что ж, пусть. Он поговорил еще, силясь сквозь мое мрачное настроение рассмотреть хоть что-то. За одно маленькое, за одно крохотное зерно надежды он бы отдал сейчас многое. Перед тем как уйти, я сказал:

— Ладно. У меня осталось двое суток.

Нигде не останавливаясь, я вернулся к себе в «Пак-чонг» и, сложив чемоданы — их у меня два, оба небольшие, — приказал отнести багаж в машину. Получалось вроде бы — Ломан ни при чем; похоже, он не знал, кто она, зачем за мной бегает. Следовательно, лучший выход для меня — испариться. Время от времени действительно попадаются дурочки с мозгами наизнанку, как будто у них под черепушкой тикает этакое устройство «сделай сам», программа «Мата Хари». Это они поднимают на ноги целые отделы, предъявляя всем автобусные билеты, которые насобирала из к. д. м. (корзин для мусора) и тому подобные доказательства: всюду им чудятся шифры и коды. Точно, одна из них. Напридумывают себе шпионов, «холодная война» у них прет изо всех щелей, и цедят потом сквозь зубы: «В Китай тебе лететь не следует». А эта к тому же сбила с панталыку парочку клерков из какого-нибудь общества вспомоществования нуждающимся художникам, малюющим на мостовых, и науськивает их на меня, а сама между делом вполне успевает поспать, поесть, нормально на горшке посидеть и накраситься.

Десять минут я, не сводя глаз с зеркала заднего вида и дергая «тойоту», как котенка на веревочке, поездил по центру и, убедившись, что в автомобильной толчее и сутолоке никто ко мне не прицепился, одним прямым длинным прыжком вылетел к знакомому безопасному отелю рядом с офисом авиакомпании «Пан-Ам», в котором я останавливался и раньше. Персонал был все тот же.

Затем я еще поработал до полуночи. Безрезультатно.

На следующий день было сообщение от Ломана: со мной хотел встретиться Пангсапа. На поиски Пангсапы ушел час, но я не терял терпения; если у него есть информация о Куо, можно подождать и целый день. Я нашел его на одном из причалов на Чао-Пхрая — Пангсапа следил за отгрузкой партии товара, — и мне еще пришлось дожидаться, пока он отдаст последние указания и поручит дело помощнику.

— Пройдем ко мне в офис, — прошепелявил он, — надеюсь, ты выпьешь со мной чаю?

— Нет времени, Пангсапа. — На этой широте чаепития обычно затягиваются надолго.

Сегодня он был одет по-европейски, да и во внутреннем убранстве офиса не было ничего национального, обстановка чисто деловая, поэтому наша встреча выглядела обычной сделкой, при которой мне, чтобы выкупить у него закладную, нужно было отказаться от страхования жизни. Я думал об этом, глядя в спокойные желтые глаза Пангсапы, и вспоминал, какие у него красивые рыбки.

— Я все понимаю, — неторопливо сказал он. — От моих людей мне известно, что время твое ограничено. Очень ограничено. Я бы хотел помочь тебе еще раз, а возможно, оказаться полезным и в дальнейшем. Поэтому я подумал, что, может быть, тебе захочется со мной увидеться.

Он говорил как торгующий купец, и я мысленно попытался прикинуть, в какую сумму это выльется, — если только информация у него есть и если она выведет меня на Куо. Но не поддающихся учету моментов накопилось уже слишком много: даже найди я сейчас Куо — нет уверенности, что мне удастся» помешать ему исполнить задуманное. Сколько согласится истратить Бюро в такой ситуации? Жизнь Персоны под серьезной угрозой.

Торговаться времени не оставалось. Заплатят то, что будет поставлено — в счете.

— Без лишних слов, Пангсапа. Ты хотел увидеть меня, я пришел. Что дальше?

Он кивнул.

— Хорошо. Буду краток. Первое: информации для тебя нет. Я не знаю, где он. Мне бы хотелось помочь тебе найти его. Пока не поздно. Но это может подвергнуть меня и кое-кого из дорогих мне людей некоторой опасности. — Поднявшись из-за стола, он подошел к большому низкому окну. За окном проплыла стрела причального крана. Я видел, что отгрузка ни на минуту не выходит у Пангсапы из голова, и проклинал его за то, что Куо сейчас интересует его гораздо меньше. — Видишь ли, — продолжал он не поворачиваясь, — я мало о тебе знаю, мистер Квиллер. Я не знаю, насколько опасна твоя работа; не знаю, в какой степени эту опасность с тобой разделим мы, если согласимся… — Пангсапа повернул голову и через плечо посмотрел на меня, — если согласимся, чтобы помочь тебе, пойти на чрезвычайные меры.

— Я на задании, Пангсапа. Тебе это известно. Что за задание, ты тоже знаешь. Все. Больше добавить ничего не могу.

В его улыбке было что-то тоскливо-задумчивое.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе найти этого человека, и у меня возникает естественное желание узнать о твоем задании побольше. В конечном счете это одно и то же. Я ни на чем не настаиваю. Если можешь — просто расскажи о себе, о своей работе.

Я наклонился вперед и закрыл лицо ладонями. От яркого света, льющегося из большого окна, болели глаза.

— Спрашивай, — сказал я.

Пангсапа снова сел.

— Твои задания всегда опасны, мистер Квиллер?

— Оставаясь в постели, я бы чувствовал себя лучше. — Сон. В подсознании был только сон и ничего больше.

— Ты всегда представляешь какую-то официальную организацию?

— За моей работой, естественно, стоит организация. Есть и офис. Но без офиса не обходится и торговля «белой смертью». — Грубовато. Ну и черт с ним. Ни хрена у него нет.

— И правительство выплачивает хорошие вознаграждения тем, кого оно посылает рисковать жизнью?

Боже милосердный, просил без лишних слов, а он готов залезть под кожу.

— Пангсапа, называй цену, и поговорим о деле. — Я убрал руки от лица и выпрямился — сейчас я хотел видеть его взгляд.

Он заговорил побыстрее:

— Пожалуйста, пойми меня правильно. Это очень трудно, непривычно — задавать вопросы по-западному, избегая обычных для восточной беседы намеков и иносказаний. Вопросы от этого кажутся невежливыми. На Западе переговоры ведут иначе, и свои преимущества в этом есть — экономия времени, например, но к востоку от Средиземного моря «лишние слова», как ты выразился, едва ли не самая ходовая валюта, так что не обессудь, ты должен меня простить… — И как бы наглядно демонстрируя свою сговорчивость, Пангсапа наклонился ко мне и сказал: — Я готов все вопросы свести к одному. Каков твой статус?

— В Лондоне, ты имеешь в виду? — Мне не понравился этот любезный поворот нашей беседы, но альтернативой могло быть только ее прекращение. А мне необходимо было разыскать Куо, и Пангсапа знал, как это сделать. Завтра — последний день. — То есть во что меня ставит правительство, важен ли я для них?

А может быть, он только торговался, хотел знать, на сколько я вытяну? В последний раз я осилил пятьдесят тысяч батов.

— Да, примерно так я и хотел выразиться.

Я сказал:

— Об Абеле ты слышал?

— Да.

— Лонсдейл?

— Тоже.

— Я бы сказал, мы в одной весовой категории.

Пангсапа медленно склонил и поднял голову.

— Благодарю. Понимаешь, мистер Квиллер, мне нравится работать с большими людьми. Я могу больше сделать для них, а они — для меня.

Я встал. Пангсапа начинал меня раздражать. Все элементарно просто. У него хорошая сеть агентов, надежные источники информации. Ему, разумеется, сообщили, к чему я готовлюсь, сказали, что никак не могу найти Куо, и вот он вызвал меня к себе, задает вопросы и прикидывает цену. Торговаться во всем, ничего плохого в этом нет: каждый товар, любая услуга имеет свою стоимость. Но меня он начинал раздражать по другой причине: крайний срок приближался с пугающей неумолимостью, до денег ли? К тому же они не из моего кармана, раскошеливается Бюро.

— Хорошо, Пангсапа. Если завтра до полудня ты сможешь дать мне какую-нибудь информацию, касающуюся Куо, сколько это будет стоить?

Он вышел из-за стола и, обойдя его, встал ко мне так близко, как только это позволяет восточная вежливость.

— Ничего. Нисколько.

Пангсапа, согласно досье Ломана, за деньги готов был пойти на что угодно. Досье разорвать и выбросить. Я спросил:

— Нисколько со сколькими нулями?

Мою неучтивость он переносил стойко, по-восточному.

— Можешь записать это на счет моей немеркнущей, по твоим словам, любви к монархии, если хочешь. А сейчас скажу лишь, что хотя я и не располагаю на данный момент никакой информацией о местонахождении этого человека, я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе его обнаружить. Гарантировать не могу, но постараюсь. И если результат будет положительный — тебе это ничего не будет стоить.

Он открыл дверь, и мы немного постояли на выходящем на причал деревянном балконе. Кран работал безостановочно. Не имело смысла ни о чем расспрашивать, а помимо всего прочего, я слишком устал, чтобы беспокоиться. У меня на это просто не было сил.

— Найти меня сможешь через Ломана, — сказал я.

После этого я ушел.

Жара становилась нестерпимой. Солнце раскалило город, как медную сковородку, воздух висел над асфальтом расплавленной душной дымкой. Припарковаться в тени удавалось далеко не всегда, и я жарился в «тойоте» как пирог в печи.

В тот день я проработал двенадцать часов. Пусто. От Пангсапы ничего не было.

Утром следующего дня я по телефону попробовал найти Ломана, звонил в три места — в гостиницу, в посольство и к Варапхану, — но мне не повезло. Мы встретились только в условленное время, в полдень, на Сой-Суэк-3.

Ломан был один сплошной комок нервов. Даже не поинтересовавшись, как идут поиски, он завел один из своих невыразительных скучных монологов:

— Два часа назад в «шестом номере» состоялось срочное совещание. Решено направить в Лондон сигнал и рекомендовать доложить о ситуации с Куо лично министру. Риск переходит все допустимые пределы, потому что далее…

— Я нашел его, Ломан, — сказал я.

Времени выслушивать, что случилось, у меня не было. На задании всегда опасно, когда тебя лишают возможности подумать.

Утро целиком принадлежало мне. Я отправился по знакомому до каждого метра маршруту. Не прошло и часа, как на Нью-роуд я увидел одного из команды Куо. Он выходил из лавки оружейного мастера. Произошло то, что рано или поздно должно было произойти. Вопрос времени и только, как я и говорил Ломану. Нельзя день за днем, по двадцать часов в сутки прочесывать город и не найти человека, если, конечно, этот человек не лежит где-то на дне постоянно. А я знал, что совсем Куо окопаться не мог, его ждала работа. Его люди должны были появляться хотя бы иногда.

Восемь дней я катался по городу, придерживаясь этой схемы, следил за каждым местом, за каждой точкой, где он показался хоть раз. Схема в целом представляла собой довольно сложный комплекс передвижений. Она начиналась с точек, которые я первым делом проверил в тот вечер, когда Куо «ушел под землю» в «Лотос-баре» — под Лотосом Флора затаилась с Ником и бай-бай тихонько, а в чане горилла варит изумруды… — «Лотос-бар», «Резиданс-Флораль», «Тай-рум», «Ник'с № 1», «Сбайтхонг», «Чангрилла», Изумрудные ворота… А всего заведений было тридцать с лишним, все расставлены в уме по убыванию степени значимости. Центральной точкой в списке был сектор храм Чула-Чеди — Нью-Линк-роуд. Инстинкт вёл меня туда, и я знал почему. Психокибернетический механизм Мальца посылал меня туда снова и снова, однако была и вторая причина.

Вышедший от оружейника оперативник Куо сел в дожидавшееся его такси и поехал. Я — следом. Сбросить меня не мог, только улетев на самолете. Потерять Куо второй раз — такого я себе позволить не мог. В полдень — доклад Ломану, и сегодня крайний срок.

Мне кажется, никогда в жизни я не висел ни у кого на хвосте так незаметно и в то же время так цепко. Человек Куо меня не заметил. Сначала он привел меня к большому жилому дому в прибрежной части города, где я спокойно припарковал «тойоту», а потом, полчаса спустя, вывел и на Куо: монгол вышел из здания в сопровождении двоих телохранителей. Он первым сел в машину, а те двое с большой осторожностью передали ему что-то завернутое в золотистую материю.

Соблазн прекратить пока слежку был велик. Можно было отстать, отпустить их и избежать таким образом всякого риска быть обнаруженным, а потом, более коротким маршрутом, быстрыми бросками добраться до Ботанического музея раньше Куо, успеть подняться по лестнице и там его подождать. Но страх снова потерять Куо все перевешивал; шанс, что они едут в другое место, все-таки оставался. А вдруг этого места я не знаю?

В конце концов я пошел на компромисс. Водитель автомобиля, в котором они ехали, почувствовал слежку минут через десять. Он начал по два-три раза огибать кварталы, нарочно тянул, а затем старался проскочить на желтый, по Люмпини-парку выжал из мотора все что можно — теперь бесполезно, решил я, до тех пор, пока он видит меня в зеркале, никуда не приведет. Куо наверняка приказал избавиться от слежки во что бы то ни стало, и ему безразлично, сколько времени это займет.

Я сбросил газ, отстал немного, затем притворился, что на углу Сукумвит и Рамы IV попал в затор, далее изобразил лихорадочную погоню: по Сукумвит на Дхэб-Празит-Лейн и обратно, снова на Раму IV, оттуда на полной скорости через Люмпини-парк на запад — больше мне просто-напросто ничего не оставалось. Однако шансы свои я оценивал выше, чем fifty-fifty, скорее — семьдесят на тридцать.

В моем зеркале они не появились. Ботанический музей располагался в районе Линк-роуд. Я оставил «тойоту» во дворе и, прихватив «юпитер», вошел в музей.

В Ботаническом музее есть лестница, которая поднимается вдоль одной из стен, на каждой площадке имеется по одному маленькому окошечку. За последние восемь дней я побывал там несколько раз. Я поднимался якобы на верхний этаж, в читальный зал, стараясь, чтобы девушка в холле внизу, встречающая посетителей, не слышала, как на третьей лестничной площадке мои шаги стихают, и не удивлялась бы этому (эхо в здании очень сильное). На площадке я подкрадывался к окошечку и смотрел на возвышающийся над Линк-роуд храм Пхра-Чула-Чеди.

Они подъехали минут через пять. Я навел бинокль.

Кто-то, но не Куо, один вышел из автомобиля и, пройдя в ворота храма, вернулся вскоре в сопровождении человека в желтом одеянии, священника или жреца. Тот наклонился к окну, что-то сказал (в объективе 8x60 я видел, как шевелятся его губы), выпрямился и принял из машины золотистый сверток. Торжественно, с благоговением он понес сверток по саду. Автомобиль развернулся и уехал.

Мне нелегко внушить отвращение, но самым мерзким было то, что Куо стремился облечь убийство в форму ритуала. Это было священнодействие.

Глава 8

DIABOLUS

Все едва не развалилось.

При наших с ним отношениях этого следовало ожидать: с самого начала мы оба прекрасно знали, что друг с другом нам не ужиться, как знали также и то, что волей-неволей терпеть друг друга придется. Но на сей раз дело носило не личный характер — это был вопрос политики.

Первой реакцией Ломана было:

— Такое санкционировать я не могу.

Он ни секунды не стоял на месте, все ходил и ходил по комнате, время от времени замедляя шаги то перед палисандровым Буддой, то у коробки с образцами самоцветов, то перед висящим на стене календарем компании «Пан-Ориент Джюэл». Я страдал, но терпел возникающие при этом долгие паузы.

— Просто не понимаю, как я могу такое санкционировать.

Я плюнул, закрыл глаза и не открывал их даже тогда, когда он ко мне обращался. Но и обращаясь ко мне, Ломан наполовину разговаривал с собой, излагал вслух мысли, словно пытаясь за что-то зацепиться. Спать хотелось страшно. Если бы я не чувствовал себя сидящим на бомбе с часовым механизмом — уснул бы прямо на стуле.

— Это самая хрупкая операция, с какой я когда-либо сталкивался.

Услышав, что его шаги снова замерли — прямо передо мной — я открыл глаза и сказал:

— Тебе нужна была схема. Я дал ее. Ничто другое здесь не сработает. Есть, конечно, и еще варианты, но все они сопряжены с риском. Ты о них думал, я о них думал, в каждом из них есть изъяны, за исключением этого, так что давай не будем тратить зря время…

— Но в этой схеме все не так.

— И в то же время в ней все правильно.

Я видел, что, в нем происходит борьба. В предложенной мной операции действительно было много такого, от чего дрогнуло бы сердце не у одного бывалого агента, — да что там, вся схема, как колесо на оси, крутилась буквально на острие иглы. Но были в моем плане и преимущества, и большие, больше, чем в любом другом, о котором могла идти речь. И Ломан хотел запустить его, он многое бы дал, чтобы посмотреть, как этот план сработает; имея за плечами солидный опыт службы в качестве направляющего директора, Ломан не мог им не восхищаться, план возбуждал его, притягивал, как магнит, и щекотал нервы. Да, он был хрупок, но изящен. Метания Ломана по комнате, отсутствующий взгляд — за этим крылось только одно: он уговаривал себя сказать «да».

Я не мешал Ломану. Пусть его решение созреет. Меня занимали другие мысли. Для себя я уже решил: если Ломан согласится и одобрит операцию, я доведу ее до конца и выйду из нее либо со щитом, либо на щите; если же нет — я умываю руки и покидаю Бангкок. Никаких полумер. Убеждать меня в возможности осуществления какой-то другой схемы — пустой номер.

Второй причиной моей инстинктивной тяги к храму в районе Линк-роуд (первая причина, как я уже говорил, — механизм Мальца), было то, что он являлся отправной точкой одного из переданных мною Ломану альтернативных планов. Схема организации и осуществления покушения, которую я разработал по его просьбе, предусматривала непременное использование этого великолепного монументального сооружения с красивыми фресками на белых стенах, с золотой башней и сказочным садом. Для Куо Пхра-Чула-Чеди был выгодной позицией, дающей все преимущества — засевший там стрелок контролировал всю длину Линк-роуд.

Именно туда Куо собственноручно доставил обернутый в золотистую ткань предмет и вручил его на сохранение человеку, облаченному в одеяние жреца. Вокруг были люди, по тротуару шли прохожие, но это не имело ровно никакого значения. Гобелены, священные занавеси, драпировка — золотая материя в храмах не редкость. В длину сверток был фута три с небольшим, а вес — если судить по тому, как его передавали и несли, — фунтов десять — двенадцать. Золотое шитье само по себе немало весит, значит, содержимое свертка потянет фунтов на пять или шесть.

Снующие мимо обыватели в расчет не принимались. Хотя в определенном смысле без них ритуал многое бы потерял. Это и был стиль Куо, его пробирное клеймо. Взять орудие Каина и доставить его в место поклонения Господу на виду у всех, средь бела дня; орудие, удар которого повергнет в траур и скорбь весь город, всю Англию. Куо удовлетворял этим свою извращенную натуру.

В его исполнении акция не могла не иметь этого ореола священнодействия. Монгол Куо. Невысокого роста, плотного телосложения, уверенная ровная походка, лицо скрыто под дымчатыми очками… Это его портрет. Но куда более точное представление о Куо создавал совершаемый им ритуал. В одном-единственном жесте, он раскрывался полностью. Монгол Куо, Diabolus.

Я открыл глаза. Ломан стоял в метре передо мной.

— Ты отлично знаешь, что ни при каких обстоятельствах я не могу санкционировать убийство, — сказал он.

— Я и не прошу.

— Но все задание сводится к тому, что…

— Ради Бога, Ломан, избавь меня от пустых сотрясений воздуха. — Он мне надоел. Я встал. — Кто-то из них должен умереть, не так ли? Кого тебе больше жаль?

Он снова начал расхаживать туда-сюда, как тигр в клетке, наконец я его остановил и заставил говорить. Он говорил не переставая. Прошло полчаса. Он договорился до того, что совершенно запутался и оказался в полнейшем тупике. Потребовалось еще полчаса, чтобы пробить хоть какую-то брешь. От разговора ему становилось легче, нам обоим становилось легче. Мы начинали привыкать к операции, и она нас уже не пугала.

— Мы все время подходим к одной и той же проблеме, Квиллер. Недостаток периферийной поддержки. Мы не располагаем второстепенными агентами, которые взвалили бы на себя неизбежную черновую работу — следить, дежурить, передавать информацию и так далее. Все вожди и ни одного индейца на побегушках. Почему ты упустил Куо в «Лотос-баре»? Потому что второй выход никто не прикрывал. Ждать помощи от полиции нельзя, я уже объяснял тебе. Полковник Рамин откажется иметь со мной дело и будет прав. Как следствие — у нас недостаточно информации. Множество обрывочных данных, но нет никого, кто бы мог свести их воедино и проанализировать. У нас нет целостной картины. По той же причине нам практически неизвестны планы бангкокской «Метрополитен», а впрочем, уж если на то пошло, и нашей собственной Безопасности. На них давит груз ответственности, и они ревностно ограждают себя от чьих-либо посягательств. — Ломан впился в меня стальным взглядом. — Все это я говорю лишь для того, чтобы объяснить: если мы начнем операцию, то полагаться придется только на самих себя. Исключительно на свои силы.

Я ответил:

— Да ведь я только так и могу работать. Ты знаешь. — В этом я должен был ему уступить. Задание устраивало меня, но не устраивало его. Он специализировался по операциям с масштабной и хорошо организованной сетью обеспечения, с непременным доступом ко всей информации и первоклассной связью. То, что я предлагал, — был не его профиль. И не мой — если бы Куо намеревался действовать иначе.

Говорить Ломану, что это он втянул Бюро, а вместе с Бюро и меня, что это целиком его заслуга, — бесполезно. Я должен был склонить его на свою сторону с помощью положительной, а не отрицательной аргументации.

— Недостаточная периферийная поддержка в данном случае большой роли не играет, — возразил я, — потому что мы предоставлены сами себе и, следовательно, можем работать, как нам заблагорассудится. За результат отвечаем только перед Центром, а благие помыслы там не учитывают. Перед нами никто ни за что не отвечает, и нет ни одного вспомогательного агента, который мог бы пострадать от взрыва, когда мы подожжем запал. В этом-то и состоит суть работы с Бюро. Сам же говорил: нас не существует. Бюро позволяет нам делать вещи, за которые не возьмется ни одно другое подразделение. — Я стоял к нему очень близко. — Ты не можешь проиграть, Ломан. Охрану жизни Персоны обеспечивают сопровождающие его службы безопасности, а они свое дело знают. Если они не смогут остановить Куо, сработает местная сеть — таиландское МВД, спецчасти и «Метрополитен». И все будет в порядке, если удача хоть сколько-нибудь будет им сопутствовать. Но если он пробьется сквозь все эти заслоны… если удача повернется к нему… на подхвате окажемся мы, Ломан. Я и ты. Мы заткнем эту дырку. — Мы стояли друг к другу так близко, что я видел в его глазах собственное отражение. Полушепотом я сказал: — Мы способны провернуть это. И мы провернем. Кто потом будет спрашивать — как? Центр? Центр никогда не спрашивает. Зачем Центру держать агентов, если они должны еще и отчитываться за методы? Нам дано добро, нам не мешают, и у нас есть план. Все.

Я отстранился и отвел глаза, давая ему пять секунд на размышление. Ему нужны были эти секунды, чтобы заглянуть в себя, посоветоваться со своим внутренним судьей. Я ему дал даже больше, чем пять секунд, ибо завершающий укол должен быть выверен по времени до десятой доли мгновения.

— И в конце концов, план просто красив… разве нет?

Хрупок, изящен, прост, жесток и справедлив. Классика. Пес пожирает пса.

Абсурд. Сколько времени он угрохал, чтобы уговорить меня принять задание, а теперь уговаривал, и тратил время я.

— Что тебе нужно? — спросил он.

Я понял: сделка состоялась.

— Три вещи: база, фотолаборатория, знакомство с автомобилем.

— Больше ничего?

— Твое общее руководство. Я слишком мало сплю. Боюсь, что могу допустить ошибку. Времени для сна не будет. Но твое руководство мне нужно в любом случае. Со мной все в порядке, Джек, — как ты?

— Какого рода база тебе нужна?

Ломан говорил унылым речитативом, так бубнят пьяные себе под нос. Он только что дал свое согласие, а подумать над тем, что это означает, еще не успел. Я искренне желал, чтобы ночные часы пролетели для него как можно легче и незаметнее.

— На пересечении Линк-роуд и Рамы IV фасадом на восток стоит офисное здание, с вывеской на входе: «Тейлор-Спиарз». Здание списано под снос, но работы начнутся не раньше середины следующего месяца. Они там не укладываются в график: повредили электрокабель под навесом трамвайного разворотного депо, которое недавно убрали. Это английская компания, найдешь в справочнике. Так вот: не нужна одна из комнат на верхнем этаже с фасадной части. Само собой разумеется, знать про меня там никто не должен.

Ломану это не понравилось.

— Полковник Рамин, — сказал он, — сообщил мне, что полиция, начиная с раннего, утра двадцать девятого, должна провести осмотр трехсот незаселенных комнат, выходящих на улицы, по которым проследует кортеж. А сейчас они уже проверяют тысячи и тысячи людей, проживающих в помещениях, из окон которых можно будет видеть проезжающих.

— Я готов примириться с этим. Внутри я уже был.

Ломану все равно что-то не нравилось.

— «Тейлор-Спиарз» наверняка откроют вход в здание, и их работники повиснут на подоконниках, чтобы хоть что-то увидеть. День прибытия объявлен национальным праздником. Там будет полно народу.

Я сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы именно это ты и уладил. Никто, кроме полиции, в этот день в здание войти не должен. Это британская фирма, а у тебя целый набор официальных удостоверений — используй любое. Гос-подам из «Тейлор-Спиарз» выпал наконец шанс продемонстрировать на деле свою верность Ее Величеству, под чьим покровительством они уже которое столетие… и так далее, Ломан, ты знаешь, что говорить.

— Я объясню им по-своему, — сварливо огрызнулся он.

— Вот-вот, наш лозунг в том и состоит — любые средства оправданы.

— Что за лабораторию ты имел в виду?

— Самую обычную. Комната, лишенная доступа света, где даже в яркий полдень я бы смог использовать фотоувеличитель. Естественно, как можно ближе к названному мной зданию. Показываться на улицах Бангкока лишний раз мне бы не хотелось.

— А сама камера? Принадлежности?

— Выберу на свой вкус.

— Когда желаешь взглянуть на автомобиль?

— Как только ты договоришься.

Голоса наши звучали глухо и невыразительно. Каждое слово, каждая фраза все ближе и ближе подводили нас к тому, что мы задумали.

— Я не могу терять ни минуты, — напомнил я.

— Я знаю.

Он первым направился к выходу, я должен был подождать пять минут. Перед тем как он вышел, я сказал:

— Я забыл одну вещь, Ломан. — Он обернулся. — Устрой мне гостевой пропуск в «Райфл-клуб». А бы хотел потренироваться часок-другой на их полигоне. Там как раз стреляют на тысячу ярдов, а нам предстоит длинный выстрел. И промахнуться было бы глупо и обидно.

Глава 9

НИША

Бангкок — это город, чьи храмы увенчаны башнями из золота, чьи отели поднимаются над изумрудной зеленью пальм белоснежным алебастром. Фонтаны здесь журчат, переливаясь, во мраморных двориках, женщины ходят в шелках, их волосы украшают самоцветы, а воздух настоян на ароматах, собранных со всей Аравии. Это райский уголок, созданный для праздной роскоши принцев; в свете дня его укромные аллеи купаются в розовых лучах солнца, а синий сумрак ночи оплетен паутиной чарующих мелодий…

Бродяга скрючившись спал в углу на расстеленном на пыльном полу драном коврике. Штукатурка крошилась со стен, и мелкие ее кусочки опадали неторопливо, словно умирающие мотыльки. Пахло гнилью и плесенью. Крыша и потолок протекали, вода от последнего дождя сочилась в образовавшиеся трещины, балки и доски потолочных перекрытий пропитались влагой, высохнуть которой было уже не суждено. Скоро здесь раздадутся удары, и все сооружение рухнет, как бык на скотобойне.

Ломан сработал быстро, следует отдать ему должное. В руководстве «Тейлор-Спиарз» проявили патриотизм и верность знамени, и этот разваливающийся остов здания стал моим логовищем до конца своих дней. Слетевшиеся на запах смерти призраки готовились править бал.

Иногда я спал, но часто просыпался от мысли, которую все никак не мог додумать: «Кто она? Важно ли мне знать это? Может быть, Эм-Ай-6 или другая группа задумали параллельную операцию? Если так, то это не случайное совпадение. А если не случайное совпадение, то что? В чем состоит их замысел?»

Фотолабораторию Ломан нашел в соседнем квартале. Мне было позволено использовать ее, когда потребуется. Ему удалось даже убедить в чистоте своих намерений службу охраны дворца, и нас доставили туда в полицейской машине, любезно позволив посетить королевские гаражи. Правда, перед этим дважды проверили документы.

Автомобиль являл собой весьма примечательный экземпляр: «кадиллак» модели «флитвуд эльдорадо» цвета слоновой кости с золотой гарнитурой и обивкой из желтой кожи. Двигатель на 340 лошадиных сил способен был разогнать почти двухтонную громадину до ста двадцати миль в час, кузов реконструирован таким образом, что в нем свободно размещались шесть пассажиров, два средних сиденья складывались, превращаясь в кушетку, а заднее для лучшего обзора было приподнято на девять дюймов. Радиосвязь с эскортом и полицейской машиной осуществлялась с помощью четырех антенн. Конструкционно усиленные ступеньки по бокам напоминали маленькие платформы, покрытые ребристой белой резиной. Стоящие на них охранники могли ехать спокойно и, если потребуется, без промедления исполнить свой первейший долг — подставить тело под пулю, выпущенную в человека, которого они защищают. Специальное оборудование включало в себя встроенную полицейскую сирену, огни аварийного предупреждения, огнетушители, медицинскую аптечку и пуленепробиваемые покрышки.

Крыша кузова состояла из пяти снимаемых сегментов, один — из листовой стали, остальные четыре — из пуленепробиваемого прозрачного пластика.

Я сказал Ломану:

— Важно знать, какие сегменты крыши будут установлены, — если их вообще решат устанавливать.

— Это может вызвать определенную трудность. Никакой заведенной системы здесь нет. Наши из службы безопасности и их местные коллеги наверняка захотят, чтобы пластиковые щитки стояли. Сам высокий гость, а его характер известен, потребует не ставить их вовсе. Принц Удом будет сидеть в автомобиле вместе с Персоной, а это означает, что указания из дворца будут весьма определенны. И при этом никто никоим образом не хочет показать, что есть опасения; что безопасность на улицах Бангкока могут гарантировать только пуленепробиваемые стекла.

— Если можешь, Ломан, выясни поточнее. Это все, чего я прошу.

Действительно, это было крайне важно. Положение прозрачных пластиковых щитов составляло неотъемлемый элемент схемы в целом и определяло, наряду с другими факторами, расстояние, траекторию, тригонометрию и баллистику. Не будь одного из них — и все уже надо менять, вплоть до перенесения позиции снайпера. А нам приходилось работать, исходя из предпосылки, что все, известное нам, способен разузнать и Куо.

Куо — это не какой-нибудь бандит с обрезом. В толпе по пути следования кортежа его не будет. Такие не стоят в ожидании, когда им подвернется возможность нажать на курок, а потом под шумок смотаться. На везение и удачу Куо никогда не рассчитывает. Он — профессионал. В этом смысле он сродни Ломану: предпочитает работать и добивается лучших результатов с отлично вымуштрованной командой, при полной информации и безупречном взаимодействии. С момента появления в городе он с максимальной точностью проинструктировал каждого, и если только информация есть, они ее добудут. Узнают схему обеспечения безопасности, найдут в ней слабое место и воспользуются им.

Нужно исходить из того, что Куо знает все. Абсолютно все.

За исключением, разумеется, того, что я нахожусь там, где нахожусь, и сижу сейчас, забившись в свою конуру, как собака. Пес, выжидающий другого пса, чтобы разорвать ему глотку.

135x2x8=2160

Даже отклонение планеты от своей оси имело значение.

В квадратном маленьком окошке моей комнаты виднелся храм Пхра-Чула-Чеди, в лучах утреннего солнца он поражал великолепием: белые стены, наполовину скрытые зеленью громадные золотые двери; над стенами полукруглый купол, тоже мерцающий золотом, и от купола вверх — красивый тонкий шпиль башни. Между куполом и башней шел ряд ничем не закрытых ниш, напоминавших альковы, — они располагались вокруг основания шпиля, образуя кольцо. Находясь в одной из этих ниш, меткий стрелок мог держать под прицелом Линк-роуд.

Я находился приблизительно на одном уровне с нишами. Меня отделяло от них не более двух сотен ярдов. Но было лето, солнце стояло высоко. В любое время дня в глубине этих альковов таилась тень. Полевой бинокль против этого был бессилен. Разглядеть, что там внутри, не помогла бы никакая подзорная труба, здесь бесполезно было любое увеличение. Только — фотоаппарат.

Если выдержка установлена на бесконечность и пленка экспонируется достаточно долгое время, то с помощью фотографии можно получить детальное изображение даже очень темной комнаты; такой, интерьер которой невооруженным глазом просто невозможно разглядеть. Фотокамера — это прибор для улавливания света.

В том местечке, что Ломан подыскал мне в соседнем квартале, большого разнообразия фотоаппаратуры не было; в основном там занимались обработкой пленок и изготовлением снимков на заказ, и двенадцатикратное увеличение было пределом того, что они могли предложить. Милей дальше по Раме IV располагался еще один фотомагазин, но я не мог позволить себе высовываться так далеко. Получив разрешение как следует порыться у них на полках, я подобрал то, что лучше всего отвечало поставленной задаче: «пентакс Х-15», 25-миллиметровый, с одинарным отражением; объектив с фокусным расстоянием 135 миллиметров, конвертер и адаптер для бинокля. Объектив, плюс конвертер, плюс мой «юпитер» (135х2х8) — в итоге я имел суммарное фокусное расстояние в 2160 миллиметров и увеличение в 16 раз.

Установив фотоаппарат на треногу с поворачивающейся подставкой, я проверил жесткость. Здание было старое, от движения по улице внизу доходила вибрация, поэтому из всех пленок я выбрал «Пан-плюс-Экс», тридцать шесть кадров. Глубина резкости значения не имела, в окуляры «юпитера» стенка в глубине средней ниши казалась удаленной от наружного края алькова максимум футов на шесть. Чтобы не мешала образовавшаяся в разогретом воздухе дымка, я воспользовался желтым светофильтром «Виво-Аш-4»; а преодолеть отсвечивание золотистого купола помог самодельный сменный кожух, изготовленный из картонного ящика, в каких пересылают фотопринадлежности и реактивы.

Ворота, ведущие в сад храма, были скрыты в облаке цветущих магнолий, и со своей позиции я видел только верхнюю часть проема в стене; высота дверей была футов пятнадцать, значит, входящих в храм людей я не увижу. Ничего не оставалось, кроме как сконцентрировать все внимание на расположенных кольцом полукруглых нишах.

Прежде чем я заметил какое-то движение, прошло два часа. Меняя диафрагму с 2,8 до 11, я сделал шесть снимков на одной пятидесятой, причем, учитывая вибрацию, относительно низкую скорость срабатывания механизма и критическое фокусное расстояние, я использовал тросиковый привод.

До обеда движение в нишах наблюдалось дважды. У меня на это ушло еще десять кадров, выдержка варьировалась от одной второй до одной тридцатой, значения диафрагм были те же. Поднимающаяся с улицы раскаленная дымка сгустилась. Решив прервать наблюдение, я отправился в фотомагазин и с полчаса провозился в лаборатории; труды мои вознаградились — даже влажные негативы, выглядели многообещающе, а два или три из них можно было печатать не раздумывая. Начатую работу следовало закончить. Все равно лучшего результата при такой жаре сегодня не получить, подумал я, и еще через два часа первые снимки уже висели на просушке. Из шестнадцати попыток успешными я бы назвал пять, а одна фотография оказалась просто идеальной: на ней четко просматривались голова и плечи прячущегося в нише человека. Можно было узнать даже форму дымчатых очков.

Большего мне и не требовалось. С этого момента наступала схватка нервов. Сомнений не оставалось. Если у офицеров безопасности ничего не получится, потому что их слишком много, и если ничего не получится у их коллег из Бангкока, потому что полковник Рамин ошибочно считает, будто все предусмотрел, то выстрел будет сделан оттуда — из средней ниши храма Пхра-Чула-Че-ди — святыни, места поклонения Всевышнему, единственному, кто вправе дарить или отнимать жизнь. И неважно, что потом в качестве доказательства я представлю снимок, на котбром явственно виден Diabolus.

Поединок нервов начался с этой минуты. Я принял на себя обязательства. Рандеву назначено, и ничто не должно помешать мне на него явиться. Дата известна — двадцать девятое, то есть через три дня. Час пока не установлен, но ясно, что все произойдет за несколько мгновений: самое большее, на что я могу рассчитывать, — это секунд десять.

Ломан сказал: «Это самая хрупкая операция, с какой я когда-либо сталкивался».

Уголки подсыхающего снимка начали загибаться. Из отверстия ниши смотрело знакомое лицо, властное и самоуверенное — лицо профессионала. Я отпечатал еще две фотографии, повесил их и оставил сушиться. Спрятав негативы в карман, я вышел на улицу.

На дорогу к оружейнику ушло полчаса. Магазин находился примерно в миле от фотолаборатории. Три квартала я проделал пешком, постоянно проверял, нет ли слежки, где-то на половике пути взял рикшу, потом сошел, огляделся, прошел пешком еще квартал. Абсолютная надежность и безопасность становилась решающими слагаемыми успеха.

Я был один. И я должен был оставаться один. И когда через три дня я приду к списанному под снос зданию и начну подниматься на верхний этаж, чтобы не опоздать на рандеву, никто не должен знать, что я на него явился.

Торговец-оружейник предложил мне великолепный выбор. И я выбрал. Инструмент удовлетворял самым изысканным требованиям. От него не отказался бы даже Куо.

Глава 10

«ХУСКВАРНА»

Помещение напоминало пещеру. Слабый свет сочился откуда-то сверху из-под крыши, и было очень тихо. Первое, что я увидел, когда вошел, — смотрящего на меня из полумрака чулу, особь мужского рода, — высотой он превосходил человека, голова разрисована живыми яркими красками. Их тут было не менее сотни, как мужские, так и женские.

Я стоял и слушал. Глухой шум быстро проносящихся по Раме IV автомобилей, едва уловимое подрагивание пола под ногами, больше ни звука. Когда я вошел, свет горел, но я не стал искать выключатели. Мне показалось, что лучше тут ничего не трогать.

Он появился из полумрака и шагнул ко мне. Самой яркой деталью в его облике были глаза.

— Лучшее, что я смог подобрать, — сказал он.

— Насколько тут безопасно?

— По крайней мере безопаснее, чем у гранильщика. Сюда никто не приходит.

Огромная крыша едва виднелась высоко вверху. Мы подошли друг к другу, как двое опоздавших пассажиров, встретившихся на вокзале, когда последний поезд уже ушел.

— Где выходы? — я хотел это знать. Мне не нравятся большие помещения. Чем они меньше, тем скорее можно выбраться.

Он показал пальцем.

— Одна дверь там, другая в дальнем углу. У меня есть ключи к обеим. Вот твои, возьми.

Я взял ключи. Он неплохо все устроил. От списанного здания три минуты ходу, и идти к дверям надо было через аллейку, которая могла служить достаточно хорошим прикрытием, — проходов в ней было несколько и тут же на деревянных чурбаках стояла цистерна, по виду похожая на топливную.

Глаза привыкли к полутьме, и я как следует огляделся. Бумажные змеи свисали с горизонтально укрепленных шестов ровными рядами. Даже если бы потянуло сквозняком и они зашевелились, с их нежной бумажной кожей ничего не случилось бы. Мужские особи — чула — были украшены бородами, а женские — пакпао — имели длинные хвосты и размерами уступали мужским. На многих змеях были нарисованы большие лица, на некоторых — драконы, на полу повсюду валялись пустые коробки внушительных размеров.

— Когда состоится бой? — спросил я у Ломана.

— Первого числа. Раньше, чем проедет кортеж, никто за ними не придет.

Сам я программу просмотреть не успел, не было времени, но то, что во время Визита будет организован бой воздушных змеев, все знали и так. Ломан рассчитал великолепно.

— Каковы твои успехи? — спросил он.

Я показал фотографию.

— Не совсем высохла.

Он осветил снимок карманным фонариком, и с портрета на нас посмотрело лицо в дымчатых очках.

— И ты уверен на все сто, — сказал он.

— И я уверен на все сто.

Ломан медленно и глубоко вздохнул. Я понял, что он почувствовал то же, что и я, когда из тиосульфата натрия передо мной проступили черты нашего противника. Теперь мы были связаны одними обязательствами.

— Как насчет маршрута? — поинтересовался я.

— Пока никто не знает.

— Мы должны знать.

Я сказал это довольно резко. Он быстро поднял на меня глаза. С этого момента уживаться между собой нам будет все труднее и труднее, потому что началась игра нервов.

— Я слежу за ситуацией, — ответил он как можно спокойнее, — хотя она осложнилась. Очень. Мне приходится соблюдать величайшие предосторожности, чтобы не утратить доступа к информации. Попытки заинтересовать полковника Рамина происками Куо возымели едва ли не обратный результат, он вышел из себя и…

— А в посольстве что же, ничего не знают?

— Как только послу станет известно, узнаю и я.

Мне не давали покоя две вещи: то, что рандеву назначено, и то, что оно может не состояться.

— Послушай, Ломан, либо Куо уже располагает этой информацией и знает маршрут, либо…

— Возможность утечки исключать не следует.

— Да. Или это утечка, или блестящая работа одного из его агентов. Впрочем, какая нам разница? Итак, он либо знает маршрут, либо устанавливает не одну снайперскую позицию, а несколько — с тем, чтобы в нужную минуту использовать любую из них. Возможно, его люди займут эти позиции сразу, одновременно, и тогда уж будут действовать наверняка. Поэтому мы должны знать.

Ломан дал мне остыть, потом спросил:

— Что ты думаешь? Что ты на самом деле думаешь?

— Что? Хорошо. Конечно, существует определенный риск, согласись. Но я думаю, информация у него есть.

Почему я так думал? Потому что был сверток, завернутый в золотистую материю. Потому что был ритуал. Если бы Куо не выяснил точно и окончательно, по какой дороге проследует кортеж, он бы не был столь подчеркнуто многозначителен при передаче орудия убийства, не поехал бы лично в храм на встречу со священником — это был поступок человека, уверенного в том, что он делает. Если бы Куо не имел точной информации о маршруте, в его действиях не было бы этой твердой определенности. На что еще я мог полагаться? Ни на что. Исключительно на мое знание этого человека и его стиля. Я же понимал и чувствовал его, как брата.

— Из того, что мне удалось собрать, — сказал Ломан, — можно сделать вывод, — и в этом почти нет никаких сомнений, — что путь следования процессии включит в себя Линк-роуд. Причин тому несколько, и все достаточно убедительные. Предметом особой гордости Бангкока является новый госпиталь, и Персона захочет осмотреть его. Контролировать большое скопище людей гораздо легче на Линк-роуд, чем на той части Рамы IV, которая могла бы служить единственной альтернативой. Практически решено уже, что маршрут пройдет от Королевского дворца на север, затем кортеж повернет на восток, чтобы заехать в британское посольство, оттуда на юг — к Люмпини-поло-граундз и наконец на запад, обратно к дворцу. Крупнейшая и наиболее подходящая магистраль, ведущая от Люмпини к вокзалу, это уже на заключительном этапе следования, — Рама IV; единственная возможность избежать ее — это проехать через Линк-роуд. Остается думать, что Куо работает, исходя из этой же теории…

— Куо был бы дурак, думай он иначе. Доводы убедительные. Я согласен, но заклинаю всеми святыми, Ломан, разнюхай, что можно. И пусть посол не бережет так свой толстый зад, расколи его поскорее. Какого дьявола он чешется?

Язвительно, с большими паузами, Ломан проговорил:

— Он ничем не обязан нам помогать. Нас нет, не существует. Я для него всего лишь работник спецслужб. Я могу, конечно, спросить напрямую, но он тогда просто посоветует мне обратиться к другим — к Эм-Ай-5,[8] Эм-Ай-6, спецотделу за границей и службе безопасности.

— Попробуй сказать, что косвенно, пребывая здесь в должности посла, он несет ответственность…

— Он это отлично знает. — Пытаясь унять внутреннюю дрожь, Ломан начал быстро прохаживаться, но, несмотря на размеры помещения, шаги его не вызывали эха, их звук был глухим и коротким: большие бумажные змеи висели, как тряпки в гардеробе, и это в значительной мере меняло акустику. — Посол озабочен. Чрезвычайно озабочен. — Время от времени он останавливался прямо передо мной, словно проверяя, слушаю я или нет. — Ситуация в посольстве чрезвычайно сложная, атмосфера накалена. Помимо обычного соперничества между секретными службами имеет место дополнительное ярко выраженное нежелание делиться друг с другом информацией. Никогда не видел так наглухо закрытой системы безопасности. Хотя в данный момент это естественно, ты должен понять. Каждая служба считает, что именно на ней лежит ответственность за благополучный исход Визита, за жизнь Персоны и что если поделиться информацией с другими, то кто-то может прежде времени сорваться и тщательно разработанные планы пойдут псу под хвост. А жизни Персоны и впрямь грозит опасность.

— Сделай, что сможешь. — Мне не хотелось злить Ломана. Он крутился на полную катушку, и я знал это. Но в голове у меня засело только одно: я скользил по тонкому льду, и в любую секунду лед этот мог проломиться. Я серьезно боялся, что мой план лопнет. Что в последнюю минуту бангкокские организаторы Визита исключат из маршрута Линк-роуд.

Куо это не помешало бы. С его квартетом отборных стрелков можно слегка подкорректировать схему и вместо одной огневой позиции выбрать другую. Сам Куо, конечно, займет главную точку. В любом городе, какой ни возьми, торжественную процессию можно направить по довольно ограниченному числу улиц; так, в Лондоне, к примеру, нельзя избежать Пикадилли и пустить кортеж по Керзон и Хаф-Мун-стрит.

Ломан промолчал. Он был всецело поглощен целебной процедурой ходьбы от одной пустой коробки из-под змеев к другой. Мне было жаль его. Я помню, как однажды, в Бюро присутствовал на инструктаже — он тогда растолковывал обязанности пятерым участникам операции по захвату большой партии крэка,[9] запутаннейшей и сложнейшей — внедрение, цепочки курьеров, тайники, радиоперехват, легенды операторов, соответствие по времени, выход на связь, и все это увязано между собой. Он должен был уложиться в один час, потому что самолет уже ждал на полосе, а исход операции целиком зависел от лунного света. Это был шедевр. Прошло без единого прокола.

Но сейчас он не в Бюро, а у черта на куличиках, и вместо пяти десятков официальных контор и вспомогательных служб и отделов ему волей-неволей приходится довольствоваться одним посольством и одним своенравным агентом-сумасбродом, который заставил его заглотить такую наживку, что ни обратно отрыгнуть, ни, извините, в очко спустить.

Ничего, в следующий раз подберет другого. Да помогут ему небеса. Аминь.

Ломан опять замер. Я воспользовался этим и спросил:

— Да, и еще одно. Ты из сил выбиваешься, вытягиваешь сведения из людей Безопасности в посольстве; а они как себя ведут? Как они пытаются расколоть тебя?

Он не ожидал такого вопроса. Но вдруг как-то изменился, и я заметил — в глазах появился интерес; даже при недостаточном освещении я видел: в нем словно что-то загорелось.

— Все как могут оберегают информацию ото всех, я уже сказал. И это так же естественно, как стремление всех любыми путями получить информацию.

— Я жду ответа, Ломан.

Он заюлил:

— Будучи твоим директором, я обязан соблюдать определенные правила и инструкции и следить за всеми второстепенными, сопутствующими аспектами операции с тем, чтобы дать тебе возможность сконцентрироваться на главном…

— Настырнее остальных девица Мэйн, не правда ли?

— Но я и в самом деле не могу обременять тебя проблемами, которые…

— Не валяй дурака, Ломан. Ты знаешь, что в настоящий момент она сидит здесь, на улице? Ты привел ее за собой, об этом ты знаешь?

Лицо его стало неподвижным.

— Но я принял все необходимые…

— Замолчи. Это случилось бы рано или поздно. После того как ты дал добро моему плану, я съехал из гостиницы и, сбросив слежку, затаился. Впервые за пятнадцать дней она меня упустила, и это, должно быть, лишило ее сна и ускорило месячные. Она знает, что мой единственный контакт — ты, я назвал твое имя в посольстве, когда она в первый раз ко мне вышла, так что, потеряв меня, она начала — не могла не начать — следить за тобой. Она почему-то отчаянно желает меня видеть, и мне бы хотелось знать — зачем? Это все, что я хочу знать, а все, что тебе надо сделать, — это сказать мне.

Ломан не допытывался, не уточнял, абсолютно ли я уверен, что девица ждет снаружи. Это была моя работа — знать, кто где находится. Он не работал над операцией в качестве агента, потому и не почувствовал ничего; Ломан был чиновником и большую часть работы делал сидя за столом. Но я, с тех пор как переехал из «Пакчонга», проверял, нет ли за Ломаном слежки, после каждой нашей встречи. И сегодня он привел «хвост» — она воспользовалась одним из прикрытий 6 аллее, ведущей к этому складу, — брошенной топливной цистерной на деревянных чурках.

— Мне очень неприятно, поверь…

— Ерунда. Никто с тебя этого не спрашивает. Тут уж кто чему учился. Понимаешь теперь, почему я настаивал, чтобы ты приезжал первым? Скажи только, чего она хочет.

— Не знаю. — Это вырвалось у него почти спонтанно, и я видел — он не лжет. За этим всегда надо следить: хороший направляющий директор говорит агенту исключительно то, что считает нужным, то, что может агенту помочь, и непременно начинает врать и изворачиваться, когда информация, по его мнению, вредна для агента, может его смутить, лишить уверенности и в конечном итоге повредить операции. Агента запускают, как хорька в нору, и не говорят, ждет ли на выходе собака. О «собаке», согласно правилам, думает Центр.

— Не знаешь? — изумился я. — Но ведь какие-то соображения у тебя имеются? Ломан, я выхожу в красный сектор и не могу позволить местному Центру в Бангкоке решать для меня проблемы с «второстепенными аспектами» в то время, как сам я вплотную занят заданием. Потому что для меня местный Центр здесь — это один человек. Ты. И это, в который раз повторяю, не твой профиль.

Ломан ничего не сказал, но и не ушел. Это означало уступку с его стороны. Я знал — ему не по себе, он расстроен «потерей лица» от того, что не засек слежку. Но я считал, что время для душевных терзаний у него еще будет — потом, когда он освободится от меня.

— Она доит меня, как корову, не так ли? Ее люди следили за мной с самого начала операции. Работаю я, молоко пьют они. Если хотят защищать Персону, пусть действуют по-своему, а не загребают жар чужими руками. Чем чревато их вмешательство, ты знаешь — я могу плохо прицелиться, палец дрогнет… и мы промахнемся. Чем мы рискуем, не говорю. Можешь назвать это национальной трагедией.

Ломан изучающе смотрел мне в лицо. В конце концов он решился на нарушение правила. Иначе поступить он не Мог, ибо для поддержания деятельности агента, вышедшего в красный сектор, одного человека недостаточно, а других в Центре «Бангкок» не было.

— К охране жизни Персоны они отношения не имеют, — сообщил мне Ломан.

— Ты судишь по их поведению или знаешь точно?

— Как я уже говорил, не может быть и речи о том, что я что-то знаю. Ты просил изложить соображения. Мэйн и ее группа вовсе не занимаются сбором информации о Персоне, будь их источником я или кто-то другой.

В равной степени их не волнуют ни официальные приготовления, ни маршрут процессии, ни замыслы Куо. — Пытаясь сохранить достоинство директора задания и хотя бы частично вновь «обрести лицо», Ломан с пасторским назиданием добавил: — Вот поэтому-то я и воздерживался от комментариев, когда ты дважды справлялся об этой женщине. Я был убежден, что ее группа выполняет иное задание, отличное от твоего, и, следовательно, поперек дороги тебе не встанет. Более того, убеждение мое не пошатнулось и сейчас. Я по-прежнему вижу свою обязанность в том, чтобы убедить тебя забыть об этом и сконцентрироваться на операции.

Я видел, что Ломан созрел, вот-вот раскроется, и вместо того чтобы тратить время на дальнейшие увещевания, просто сказал ему:

— О'кей, я не против. Придерживайся своих принципов и дальше. И смерть в таком случае ляжет на твою совесть. Его смерть. А может быть, и моя. Если они не охраняют жизнь Перроны, то какого черта вообще лезут?

— Нет, они охраняют.

— Но ты только что…

— Их задача охранять не Персону. Они охраняют тебя.

Я, конечно, сразу заткнулся. Надо было пошевелить мозгами.

Однако все сходилось. Они постоянно следили за мной — женщина и двое мужчин, один тощий, второй косолапый, как гризли, — только они трое. Они видели, как я составляю схему передвижений Куо по городу, и ни разу не переключились с меня на него. Даже когда я потерял Куо, они продолжали увиваться за мной. Он не интересовал их. И женщина приехала в аэропорт. «Думала, ты собираешься сесть на самолет».

Бумажные змеи заколыхались.

Мы слишком стары, чересчур животноподобны, чтобы отрешиться от окружающей действительности и позволить себе парить в свободном полете мысли. А окружают нас джунгли. Змеи пришли в движение от потянувшегося с улицы сквозняка, два начала — мужское и женское, чула и пакпао, — сблизились в Гротескном танце. Кто-то приоткрыл дверь.

Я заговорил громче:

— И передай: пусть не путаются у меня под ногами. — Ломан скривил страдальческую гримасу, думая, что я повысил голос на него. — Иди в сад, подбери эту меченую и скажи ей, что свои пеленки я стираю сам, а она, если хочет, может утирать слюни и сопли кому-нибудь другому. Мне требуется только одна защита — от нее. Полагаюсь на тебя, Ломан, и прошу — это очень срочно. — Я забрал у него фотографию и отвернулся. — Десяти минут хватит? Потом уеду я. Чисто уеду.

Искать другое, более подходящее место для тысячеярдового стрелкового полигона «Райфл-клуба» было бы бесполезно, потому что Бангкок со всех сторон окружен рисовыми полями.

От жары над ними поднимается мерцающее марево, по мере продвижения солнца по небу видимость становится все хуже и хуже, оптическое искажение усиливается, и никакие сложные прицельные устройства уже не помогают. Поэтому, выехав из города, я мог рассчитывать самое большее на несколько утренних часов, когда воздух чист и спокоен.

Накануне, после встречи с Ломаном на складе воздушных змеев, ловить хорошую видимость было уже поздно. Я наглухо осел в обречённом на снос здании сразу после того, как весь район был прочесан и проверен на предмет наличия слежки; ни Ломана, ни девицы снаружи я не заметил. Он ее либо похитил, либо сумел-таки чем-то отпугнуть.

Утренний воздух казался золотистым, в зеркале никто не маячил, но я на всякий случай пристроился между двумя безобидного вида важными седанами. Пока я так держался, любому, кто бы захотел выстрелить в меня или спихнуть корпусом в кювет, пришлось бы нелегко.

Предъявив членскую карточку, я без всяких проблем прошел на стрельбище и весь первый час посвятил уединению с «хускварной». Торговец прислал ее в клуб, в точности исполнив мои инструкции; оптический прицел был уже установлен. Мне нужна была длинноствольная винтовка, позволяющая вести точный огонь по далеко расположенной цели тяжелыми пулями с высокой скоростью полета и большой убойной силой. Необходимо было, таким образом, выбрать винтовку с затворным устройством, и хотя из всего оружия магазинного типа по скорострельности она уступает едва ли не любому другому, зато по надежности ей нет равных.

Любая «хускварна» — это произведение искусства, но лучшая из всех, безусловно, 561-я. Калибр 0,358, «магнум», отцентрованная, магазин на три патрона, ствол 25,5 дюйма, приклад из орехового дерева с выполненной вручную насечкой, цевье отделано розовым деревом, рифленая оковка. Общий вес восемь фунтов без четверти, давление в казенной части ствола около двадцати тонн на квадратный дюйм, что создает большую начальную скорость и обеспечивает достаточно плоскую траекторию полета почти 98-граммовой пули.

Без хорошего прицела винтовка ничто. Поэтому я выбрал замечательный «бальвар-5», изготовленный у «Бауша и Ломба», с оптической переменной от двух с половиной до пяти, отличительной особенностью которого является то, что по мере возрастания коэффициента увеличения визирные линии окулярной сетки в размерах не увеличиваются и не заслоняют собой цель.

Большая винтовка стреляет громко, и отдача у нее солидная. Я пришел на стрельбище частично для того, чтобы узнать особенности «хускварны» и приноровиться к высокому наствольному оптическому прицелу, а частично — и с той целью, чтобы моя нервная система адаптировалась к непривычно громкому выстрелу и сильной отдаче. Глаз должен привыкнуть к тесному соседству с окуляром, к цифрам в объективе и не замечать их; ухо должно научиться не реагировать на резкий, бьющий по перепонкам звук; плечо должно держать удар отдачи, и, наконец, безупречный союз и согласие должны быть достигнуты между указательным пальцем и спусковым крючком с тем, чтобы раз за разом, выстрел за выстрелом, механическая память мускульных волокон и нервов обеспечивала быстрое и точное исполнение сигналов мозга, чтобы, сокращаясь, мышцы уверенно преодолевали сопротивление двойных пружин и дрожь пальца не вызывала бы отклонения траектории от заданной.

За два часа я сделал пятьдесят или шестьдесят выстрелов. Я не торопился, целился тщательно, внимательно проверял попадание и, если было нужно, менял установку прицела, внося поправку за поправкой в методику прицеливания и производства выстрела, пока не добился результата: серии из дюжины выстрелов со стопроцентным попаданием в «десятку». Теперь можно было передохнуть. Я уже не вздрагивал, как это было после первых выстрелов; правое плечо приятно ныло, ему досталось, но оно надолго запомнило силу отдачи; а глаз настолько сжился с тонким перекрестьем, что, когда я шел обратно к клубу, отпечатавшийся на сетчатке остаточный образ все еще маячил передо мной — согласно закону Эммерта.

Согласно моему собственному закону, я был готов к встрече с Куо.

Просить кого-либо в клубе доставить «хускварну» было бы небезопасно, да и в списанном здании ее все равно никто бы не принял и не расписался, на складе воздушных змеев тоже, а других надежных перевалочных пунктов у меня не было. Поэтому я отнес ее к себе в «тойоту», доехал до новой парковочной стоянки рядом с Линк-роуд — это сразу, как съезжаешь с Рамы IV, — а оттуда, описав круг в три квартала — могла появиться слежка, — пешком дошел до места.

…Бангкок — это город, где храмы увенчаны башнями из золота и где люди, исповедующие изысканный стиль, прикрывают атрибуты своих ритуальных действий золотистой тканью.

Остаток пути до обреченного здания я проделал как неудачливый коммивояжер, неся под мышкой свернутый трубкой дешевенький коврик.

Глава 11

ГРАФИК

Моя последняя встреча с Ломаном состоялась двадцать восьмого в полночь, накануне Визита. Он находился под сильным впечатлением от услышанных по радио новостей, которые передавались несколькими часами ранее.

В душном тяжелом сумраке склада Ломан выглядел так, будто его бьет озноб; когда он говорил со мной, казалось, что его бледное лицо парит, оторвавшись от тела, на фоне боевых узоров воздушных змеев. Сверкали только глаза, лоск сошел с него, начисто смытый напряжением последних дней.

В эти дни Ломан все яснее осознавал, какой маховик он заставил вращаться, вызвавшись в Бюро руководить действиями агента, который должен будет попытаться сорвать попытку покушения, и выбрав в качестве этого агента меня.

Ломану приходилось руководить большими операциями, когда на карту были поставлены жизни многих людей, выполнявших его указания. Тот факт, что трое агентов, действовавших по его заданиям, погибли, следовало поставить ему в заслугу: под руководством менее способного директора потери при достижении подобных целей оказались бы куда значительнее. Ему приходилось рисковать — рисковать физически, собственной жизнью, — непосредственно участвуя в операциях, и он неоднократно выказывал завидное мужество, но это, конечно, не могло сравниться с той совершенно поразительной смелостью, которую он проявлял, беря на себя груз ответственности за судьбы людей, отправляющихся по его приказу на смертельно опасные задания.

Однако до сих пор Ломан никогда еще не подставлял себя под удар, связанный с возможным провалом задания, грозящим шумным скандалом прокатиться по всему миру; причем задание это проводится на виду у всей международной общественности и касается безопасности одного-единственного человека, но человека такого, чья смерть потрясет все цивилизованные народы.

Провал даже крупной разведывательной операции имеет драматические последствия только для тех, кто в ней напрямую задействован. Люди читают в газетах, что сорвалась крупная российско-канадская сделка по продаже пшеницы, что Соединенные Штаты убрали со своей базы в Испании ядерную подводную лодку, что генерал X подал в отставку с поста координатора подразделения объединенных служб. Но в газетах не сообщается, что подобные события являются зачастую прямым следствием операций, проведенных разведкой, и что успех той или иной операции предопределило незаконное копирование какого-нибудь документа, или путешествие никому не известного человека через границу с прикрепленным к днищу автомобиля микродотом, или установка взрывного устройства в шкафу, где какой-то курьер какого-то МИДа хранит свою сумку для перевозки дипломатических депеш.

Может получиться так, что никому не известного человека на границе арестуют, обыщут и задержат, а потом он будет застрелен при попытке к бегству. А взрывные устройства уже два раза становились причиной пожаров, уничтоживших вместе с тем, что нужно, полностью все здания. Пустяки, кому какое дело — жизнь идет своим чередом.

Операция, торжественно объявленная Ломаном, была в определенном роде уникальной. Что хуже, он был одним из ее исполнителей. Что еще хуже, он убедил Бюро позволить ему влезть в обычное задание, разработанное на самом-то деле другими, а затем поддался на убеждения своевольного агента и санкционировал убийство человека — убийство, являющееся главной пружиной в механизме «самой хрупкой операции, с какой ему приходилось сталкиваться».

Лоска больше нет. Сливки, которые он собирался снять, подкисли, лакомый кусочек начал горчить и дурно пахнуть.

Но это его собственная вина.

— Радио включил? — мрачно спросил он.

Я ответил, что да. Со вчерашнего дня единственным источником разведданных для меня стал карманный транзистор. Я сидел в тиши замершего перед смертью здания, прижимая приемник к уху и не осмеливаясь прибавить громкость. Последние новости передавали каждый час, ежедневно, вплоть до полуночи. Об официальных приготовлениях сообщалось достаточно детально, и это давало хорошую пищу для размышлений. Посещение госпиталя для детей означало, что маршрут будет пролегать через Радж-Витхит-роуд; остановка в Люмпини и боксерские поединки на стадионе — что часть пути пройдет по Раме IV. «Никакие планы, — говорилось в очередном выпуске новостей, — не являются пока окончательно согласованными». (МВД все еще гложут сомнения). Но в том, что доводилось до широкой публики, уже можно было обнаружить кое-какие указатели: персонал детского госпиталя «в новой униформе, приобретенной в результате предвизитной благотворительной акции, выглядит щеголевато и элегантно»; Бутри и Каусанан, два таиландских чемпиона по боксу, на протяжении последних дней «провели целую серию тренировочных боев».

С точки зрения безопасности власти допустили ошибку, но я был им за это благодарен. Мне по-прежнему во что бы то ни стало нужно было точно выяснить маршрут, чтобы не сомневаться, что план сработает.

Главная новость прозвучала этим вечером в половине десятого — принц Удом внезапно заболел.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Ломан.

— А разве от этого что-нибудь меняется? — Принц Удом должен был ехать в «кадиллаке» на одном сидении с Персоной. — Либо он застудил ноги, либо правительства потребовало, чтобы принц не подвергал себя опасности, так как он — министр и главная фигура в Кабинете.

— В любом случае, во дворце испытывают страх.

В тусклом свете я вгляделся в его лицо.

— Мосты сожжены, Ломан. Во дворце испытывают страх перед попыткой покушения? Но мы-то лучше знаем. Я лично видел, как орудие убийства доставили и отнесли на огневую позицию, и у меня в кармане фото человека, который это сделает. Или тебе не дает покоя мысль, что во дворце опасаются другого — как много мы знаем?

— Я имею в виду, — невыразительно уточнил он, — что если вдруг поднимется общая тревога, то наша задача от этого не облегчится. Они могут пойти на изменение маршрута.

— Говорить об этом имело бы смысл, если бы маршрут был нам известен.

— Схема маршрута есть.

— Выкладывай.

— Он пройдет по Линк-роуд.

— Слава Христу! — Итак, поединок состоится. План сработает. Рандеву не отменяется. Храм, списанное здание, Куо, «хускварна», золотистая ткань и дешевенький коврик, венки, цветы и ликующие толпы и, если повезет, — поражение цели. — Как ты узнал, Ломан?

— Пангсапа сказал. — Он смотрел на меня странно. Очевидно, слова, что у меня вырвались, прозвучали чересчур торжествующе. Ну и что? Я же для этого здесь и сижу. Для того чтобы состоялось рандеву с Куо. — Он вышел на контакт. Сообщил весь маршрут.

— Больше ничего?

— Еще одну вещь. Он сказал, что к команде Куо присоединился кто-то седьмой.

— Их стало семеро? Пусть все приходят. — Мне бы следовало над этим задуматься. Но я не придал новости большого значения. Мне было не до того, я нахально праздновал победу, уже предвкушая триумф. — Какую цену он потребовал?

— Он отказался от оплаты.

— Держится как воспитанный человек.

У Пангсапы есть нюх, и выгоду он никогда не упустит: оказаться в деле заодно с нами и разделить успех — это окупится сторицей. Нам его помощь ничего не будет стоить, если не считать небольшого неудобства: потом придется официально засвидетельствовать, как он оказался полезен в нужный момент и помог сохранить жизнь высокому гостю из далеко и горячо любимой им страны. Не один Ломан готов работать за почести. Пангсапа воспользуется ситуацией, чтобы заручиться протекцией в высшем эшелоне. И отправляемые им партии товара после этого станут проверяться лишь поверхностно.

— Он настоятельно просил поддерживать с ним контакт, — добавил Ломан, — чтобы, когда опять появится информация, он мог передать ее немедленно.

— Ладно, — сказал я. — Только не выводи его на меня. Он не должен пронюхать, где я скрываюсь. И будь внимательнее с «хвостом» — два дня назад он снабдил меня сопровождением. Пришлось покрутиться… Не позволяй испортить вечеринку. Кстати, как там меченая? Предупредил, чтоб не совалась за мной?

— Но в тот раз, выйдя из склада, я проверил… ее там не было…

— Еще бы она там была!

— Но потом она снова прицепилась за мной.

— Еще бы не прицепилась! Думала небось — приведешь ее обратно ко мне, в какое-нибудь новое место, встречаясь в котором мы наивно верили, что находимся одни.

— Я привел ее к посольству, — сказал Ломан и задумчиво добавил: — Она из Эм-Ай-6, да будет тебе; известно.

— Она — что?

— Одна сорока проболталась мне.

— Эм-Ай-6 охраняет Бюро? От чего? Скажи на милость.

— Мы не знаем, — констатировал он унылым тоном, — не знаем, и все тут.

— Боже правый! Слепой взял в поводыри незрячего! — Но что-то уже насторожило меня. Я слишком уступил радостному порыву, рано распетушился. Вроде бы все в порядке: и рандеву, и Куо, и «хускварна», но оставалась вот эта выскочка, черт бы ее побрал, и она не вписывалась ни в какой расклад. А тайны я ненавижу.

Мою уверенность словно ветром сдуло. Как и Ломан, я вдруг начал трезветь.

— Неужели от Куо? — спросил я.

— Что?

— Может быть, Эм-Ай-6 полагают, что способны защитить меня от Куо и его своры?

— Со стороны Куо опасность тебе не грозит. Это ты подвергаешь опасности его.

— О'кей. Тогда от чего они меня оберегают?

Разноцветные змеи неподвижно свисали с шестов.

Они заглушали любой звук, но мне показалось, что последний вопрос все же отозвался эхом. Лучше бы я промолчал. Я начинал слишком заботиться о собственной шкуре, мною постепенно одолевал страх. Вокруг меня происходило что-то, о чем я не догадывался, чего не хотел признавать и что не соответствовало ни одной известной мне схеме. Противно засосало под ложечкой, но животом думать — себя губить. Дай только страху войти в тебя, и ты окажешься в наибольшей опасности из всех — труднее всего защищаться от себя самого.

Я должен был иметь дело только с Куо.

Что бы это ни было, — то, о чем я не знал, — оно не имело большого значения и казалось важным лишь постольку, поскольку мне ничего не было о нем известно. Нужно вывернуть эту проклятую энигму наизнанку, подобрать к ней ключ, разобраться не животом, а мозгами и выкинуть вон из головы.

В любой операции всегда есть какие-то темные места, моменты, тебе не известные. Ты отправляешься на задание, продвигаешься вперед и в темноте прокладываешь себе путь. По мере продвижения ты зажигаешь лампу за лампой и, идя от одной зажженной лампы к другой, никогда не оглядываешься. Однако темные пятна неизвестности остаются, ты огибаешь их, вынужден огибать, потому что светильники малы и их не хватает. Лампы озаряют только дорогу под ногами.

Воздушные змеи не шевелясь наблюдали за происходящим, обратив к нам свои причудливые бесформенные лица, и их кричащая раскраска в этот момент казалась глупой и бессмысленной. Те, что поближе, видны были хорошо, а остальные, толпящиеся за бумажными телами первых, прятались во мраке как привидения.

Ломан не ответил мне. Ну и черт с ним. Вопрос задавать не следовало. Я сказал:

— Давай говори, с чем пришел. График, люди и все остальное.

— Очень хорошо. — Он уже выглядел увереннее и спокойнее, это была его стихия. — График остается прежним. Персона прибудет в Бангкок завтра, в 11:50 утра, самолетом авиаотряда Ее Величества, пилот Дж. Ф. Вулдридж. На борту будут также командир крыла Дж. М. Томпсон, офицер-медик, контр-адмирал Чарльз Никсон-Торп, суперинтендант Форсайт и от спецслужб инспектор Л. В. Джонс.

Ларри Джонс. В шестьдесят первом во время операции «Эстуарий» они взорвали практически у нас под ногами баркас речной полиции. С чего это вдруг он начал пасти «випов»?[10]

— Самолет встречают министр иностранных дел его королевское высочество принц Ручиравонг, губернатор Бангкока маршал Пхотичарон, от армии — генерал Луен Паннакен, маршал авиации Горинайдеджа, адмирал Суваннасорн и посол Великобритании сэр Уильям Коул-Верити. Среди присутствующих официальных лиц будут…

— Ты тоже там будешь?

— Естественно.

— И ты начнешь подавать сигналы с этого момента?

Сначала Ломан предлагал организовать двустороннюю радиосвязь, чтобы держать меня в курсе, но так как радиообмену могли помешать случайные помехи, я настоял на защищенной от сбоев системе «мальчик с воздушным змеем» в Люмпини-парке.

Он продолжал:

— Из аэропорта выедут в 12.05, во дворце будут ровно в час. Мой первый предварительный сигнал ты получишь в это время. Затем обед во дворце, после обеда Персона отправится в посольство, прибытие туда в 15.25. За пятнадцать минут в посольстве он поздравит дипломатов и персонал с удачным проведением Недели Великобритании и, отбыв оттуда в 15.40, кратчайшим путем мимо Люмпини-парка поедет в сторону Линк-роуд и Рамы IV.

— Никаких остановок по пути?

— Никаких. — Ломан судорожно вздохнул и быстро заговорил дальше: — Кортеж выедет на Линк-роуд в 15.50 или около этого.

Без десяти минут четыре. Рандеву. В раскаленном воздухе будет стоять дымка, но зато меньше будет выхлопных газов. Движение перекроют заранее. Что ж, далеко не самое плохое время для такого дела.

Я посмотрел на часы.

— Укладываемся нормально. Осталось пятнадцать часов. И потом ты уже не будешь болтаться, как рыба на крючке.

— Операция завершится, как бы ни развивались события. — Он уставился в пространство.

— Я скажу тебе, как они будут развиваться. Уж не думаешь ли ты, что заставил меня прочесать каждый вонючий закоулок этого города просто так, за здорово живешь? День придет, Ломан, и твой гонг когда-нибудь прозвучит.

Он и не думал отвечать. Гложущая тревога подавила все его чувства, даже гнев и ярость. Я сказал:

— Хочу уточнить еще одно: как реагирует Персона?

— О, с ним, конечно, возникает масса проблем. В сложившейся ситуации его крайне трудно держать под контролем. Отказался от всех защитных щитков на автомобиле.

— А облегченный задний пластиковый?

— От него тоже.

Это было важно. Задний щиток защищал от пули, пущенной вдогонку, если бы, как это ни невероятно, по какой-либо причине Куо промахнулся, стреляя в лоб. Ниши образовывали кольцо вокруг основания башни, и между ними были переходы. Это давало возможность при необходимости развернуть огневую точку на 180 градусов. Нет щитков — нет прикрытия.

— Значит, я промахнуться не должен.

Ломан отвернулся. Эта тема его коробила.

Плевать. В следующий раз будет разборчивее, подбирая себе компанию.

— Почему во дворце не образумят его?

— Пробовали. Король лично дал команду установить щитки, но Персона, узнав об этом, написал королю частную записку. Суть послания состояла в том, что, посещая с государственным визитом Лондон, его величество получил большое удовольствие от поездки по английской столице в открытой машине. Высказывалось также предположение, что бодрящий воздух апреля на Британских островах куда коварнее любого каприза погоды, которым может встретить приезжих прекрасный городок Бангкок.

— Трепотня отдела по общественным связям?

— Нет. За письмо поручились. Ты же понимаешь, что означает «частное письмо», переданное на делопроизводство десятому секретарю. Отдел по общественным связям изложил корреспонденту «Ивнинг стандард» свою версию высказываний Персоны: «Я хочу иметь возможность увидеть людей, а некоторые из них могут захотеть посмотреть на меня». Из всего этого вытекает наистрожайшее предписание — никаких щитков. За решением Персоны стоит его личное видение ситуации. Он считает, что послужит стране наилучшим образом, если продемонстрирует бессмысленность и тщетность анонимных угроз, которым в лучшем случае место в корзине для бумаг. — Ломан опустил глаза и впился взглядом в носки собственных ботинок. — Я бы, пожалуй, не хотел нести такую ответственность за безопасность такого человека.

— Свое мнение я уже сообщал, — ответил я. — То же самое я сделал бы и ради рядового почтальона.

Блестящие глаза Ломана снова встретились с моими.

— Но дело в последствиях, не так ли? Ты не мог не прикидывать про себя, во что это может вылиться.

— Так скажи мне… Одной ногой ты в посольстве, другой — в Лондоне. Скажи, какие последствия нас ожидают? Я промажу, и что? Еще одно Сараево?

— Не знаю. — Почти обиженно он добавил: — Никогда я еще не работал в секторе, где так много белых пятен.

— Завтра их поубавится.

Губы у Ломана задрожали, словно он был не в силах справиться со всем количеством нахлынувших слов, которые надо сказать.

Я понял, что достал его.

Наконец он произнес:

— Хотел бы я иметь такой же ограниченный взгляд на это дело, как у тебя, Квиллер.

— Мой взгляд и мой горизонт ограничены пересекающимися линиями в прицеле. Кому-то надо сосредоточится и на этом. Ты думаешь о последствиях, а я бью белку. Последствий не будет, если каждый займется своим делом.

— Сколько денег, по-твоему, получит Куо? — Он спросил это так, как будто я ничего не говорил. — В случае, если добьется успеха?

— Он так не работает. Цена мертвого тела — несколько шиллингов, а пуля стоит несколько пенсов. Дорого ценится замысел, схема, и гонорар уже у него в кармане. Я бы, наверное, определил его в пятьсот тысяч фунтов.

Ломан кивнул.

— Кто может позволить себе заплатить такую сумму? Только какое-нибудь правительство. Вот почему я не могу так легко взять и отбросить вопрос о последствиях.

Я отвернулся. Он может себе позволить бодрствовать хоть всю ночь напролет, если хочет, мне же надо быть свежим.

— Беспокойся, мучь себя, терзай. — Снова повернувшись к нему, я следил за Ломаном с небольшого расстояния. — Оставь мне мой ограниченный кругозор. Мне сейчас необходимо помнить лишь то, что последствия движения вот этого, указательного пальца — это дырка в черепе.

Ломан молчал.

Я всегда буду помнить, как он стоял там среди разноцветных воздушных змеев, напуганный, с горящими глазами, пытаясь уразуметь, как он во все это ввязался и как ему поприличнее выпутаться. Мне было легче, и мои условия были проще. Пес, нацелившийся на глотку своего сородича.

— Спокойной ночи, Ломан.

Больше перед убийством я его не видел.

Глава 12

СХЕМА

Одна из главнейших обязанностей офицера разведки — следить, чтобы агент, которого он направляет в операцию, был избавлен от воздействия раздражающих факторов, если это непосредственно его не касается.

Ломан же, пытаясь заставить меня вместе с ним размышлять о возможных последствиях, нарушил это правило и вызвал во мне раздражение. Правда, подсознательно я чувствовал, что он всего лишь ищет рациональное объяснение, оправдание предстоящему акту, что глубоко, в истоке своем, его страх носит очень сокровенный, личный характер и его на самом деле куда сильнее международного резонанса волнует конкретный исход начатой операции, ее практический результат. Он не находил себе места по следующим причинам:

1. Я должен был убить.

2. У меня могло ничего не получиться.

3. Я мог убить напрасно.

И в любом случае из трех он оказывался в проигрыше.

Именно поэтому его первой реакцией был отказ дать свою санкцию. Я предложил свой план впервые в нашей комнате на Сой-Суэк-3, и с того момента, чтобы в конце концов убедить Ломана, мне пришлось основательно потрудиться. С самого начала он знал, что может произойти, и вся его борьба сводилась к тому, чтобы решить, стоит ли овчинка выделки.

Не думаю, чтобы он пришел к какому-то определенному выводу. Пришел к решению — это да: принял мой план к исполнению, несмотря на то, что у него оставались некоторые сомнения — правильно ли позволить мне сделать то, что я задумал. До последнего дня, то есть до двадцать девятого, он поддерживал у меня надежду — надежду и не более, — что, выводя операцию на этот новый и чрезвычайно опасный этап, мы в своих действиях будем оправданы.

По этой же причине он заговорил о последствиях. Это произошло во время нашей встречи в ночь накануне, акции, и мне теперь кажется, что Ломан имел в виду последствия лично для нас, а не для огромного региона на юго-востоке Азии.

Мои предложения были просты, проще некуда. План включал в себя семь пунктов и содержал два логических вывода.

1. Хотя существовала реальная угроза покушения на жизнь британского подданного, ответственность за его защиту лежала целиком на правительстве Таиланда.

2. Среди тех немногих британских организаций, которые могли заняться дополнительным обеспечением безопасности, вне зависимости от того, признается такая их роль таиландским правительством или нет, были: охрана «особого отдела, служба безопасности, Эм-Ай-6 и «периферийные» подразделения посольства Великобритании в Бангкоке. Причем, преследуя одну и ту же цель, все они действовали обособленно, следуя давно установившейся традиции межведомственного соперничества.

3. Ни Ломан, ни я, даже через наше Бюро в Лондоне, не смогли бы убедить силы безопасности Таиланда (полковник Рамин) — а если на то пошло, то и вышеупомянутые британские формирования, — в существовании реальной угрозы со стороны Куо. Это было невозможно потому, что признать нашу правоту означало бы для них всех расписаться в собственном бессилии. А кроме всего прочего, мы не существовали в их мире; следовательно, наше вмешательство было бы похоже, к примеру, на попытку никому не известного фитотерапевта давать советы на консилиуме ведущих хирургов с Харли-стрит.[11]

4. По той же самой причине, а именно — что Бюро как таковое не существует, — мы не могли ничего делать официально. Никому, нигде, ни при каких обстоятельствах мы не могли ни дать совета, ни сделать предупреждения.

5. Предположим на секунду, что мы все-таки убедили полковника Рамина в серьезности намерений Куо. Вероятнее всего, он примет решение начать охоту за монголом и арестовать его по подозрению. И что тогда? Мое личное знание противника — результат многих дней наблюдений и умозаключений — подсказывало, что в этом случае исполнителем запланированной террористической акции станет один из команды Куо — а после ареста монгола полковник Рамин не предпримет более никаких действий, думая, что центральная фигура заговора у него за решеткой.

6. Следовательно, бесполезно было надеяться, что сотрудничество в любой форме с полковником Рамином даст какой-либо положительный результат. Настаивать, чтобы он нейтрализовал Куо, не имело ровно никакого смысла, ибо опасность в этом случае сохранялась.

7. Оставалось только надеяться, что подразделения таиландского министерства внутренних дел — безопасность, уголовный розыск и «Метрополитен-полис» — плюс малочисленные британские организации, занимающиеся дополнительным обеспечением, выполнят свою задачу и предотвратят попытку покушения. Если они потерпят неудачу, мы пойдем на крайнюю меру и попробуем свалить разогнавшуюся лошадь на самом финише.

Теперь два логических вывода:

1. Ломан согласился санкционировать убийство человека в силу того обстоятельства, что Бюро не существует. И хотя дисциплина в его неосязаемых коридорах железная, официально оно не подотчетно никакому министерству или отделу. Работа Бюро строится на признании того факта, что оно заполняет пробелы и закрывает бреши, остающиеся после разведывательного комплекса, и на уверенности, что его сотрудники не пойдут ни на какую акцию, тщательнейшим образом предварительно все не обдумав и не проанализировав последствия. Если эта акция выходит за рамки законов страны либо международных законов, Бюро обязано уладить недоразумение собственными силами; в случае же, когда акция раскрыта, оно должно надлежащим образом ретироваться и не допустить вовлечения в конфликт кого-либо еще. Имеется много причин, по которым официально существование Бюро отрицается, но наиважнейшая из всех — та, что иногда Бюро вынуждено бывает пользоваться запрещенными методами. Иными словами — цель оправдывает средства, а средства могут включать и убийство.

2. Исходя из того, что Ломан как мой направляющий директор от разведки смог принять к рассмотрению и санкционировать акт уничтожения человека, ясно: мы ни в коем случае не допускали, что возможно случайное, напрасное убийство, не вызванное жесточайшей необходимостью. Мы подозревали, что Куо прибыл в Бангкок для совершения террористического акта и на этом основании могли бы убить его уже давно. Пока он не «закопался», возможностей было более чем достаточно. Но Ломан верно поставил условие, сделал оговорку, что если уж мы столкнулись с необходимостью убить, то должны сделать это в тот момент, когда Куо будет выполнять свой гнусный замысел, иными словами — остановить его в самый момент убийства убийством же. В противном случае у нас никогда бы не было полной уверенности в нашей моральной правоте, в правильности того, что мы делаем. Убийство, санкционированное Ломаном, могло состояться только в одном месте и только в строго определенный момент: я для этого подобрал слово «рандеву», подразумевающее точное совпадение во времени и пространстве. (Была еще и другая причина, по которой мы не могли ликвидировать Куо до двадцать девятого — полная бесполезность этого акта. Это было бы так же бесполезно, как уговаривать полковника Рамина арестовать монгола: опасность со стороны его команды сохранялась бы. Хотя для протокола скажу, что главной причиной все же было не это. Бюро следует закону джунглей, и именно поэтому мы не открывали огонь.)

Итак, суммируем. Мои предложения Ломану сводились к следующему. Допустим, все попытки официальных организаций окажутся неудачными и предотвращать покушение придется нам. В таком случае мы не должны мешать Куо разрабатывать и совершенствовать свою схему — с тем, чтобы в момент, когда его палец потянет за спусковой крючок, вводить в действие какой-то запасной план было уже поздно. Было также вполне вероятно, что он поставит человека в дверях храма, и даже если полковник Рамин решит обыскать храм и арестует Куо на пятьдесят девятой минуте, когда кортеж будет выезжать уже на Линк-роуд, этот человек сможет подать заранее условленный сигнал дублирующему снайперу и тот произведет выстрел. Профессиональная схема должна выглядеть именно так, а Куо был профессионал.

Вне зависимости от того, какие действия предпримут таиландские и британские группы защиты, стопроцентно надежным способом предотвращения покушения мог быть только один — выстрелить первым, и этот упреждающий выстрел должен быть произведен в самый последний момент. Полиция Бангкока провела три волны арестов и нейтрализовала более двухсот известных ей подозрительных лиц — это преподносилось как широкомасштабная операция по борьбе с преступностью. Утром двадцать девятого тысячи сотрудников таиландской полиции прочесали пять тысяч нежилых комнат в зданиях, расположенных по пути следования кортежа. Несметное количество букетов цветов проверили на предмет сокрытия в них взрывного устройства. Однако полную уверенность могло дать лишь подавление избыточной огневой мощью.

Ломан был озабочен, потому что, принимая мои предложения к исполнению, он тем самым допускал, что произойдет одно из трех. Если я убью Куо, убийство будет классифицироваться как преднамеренное. Возможно, меня поймают и будут судить, и мне придется для своей защиты, пусть и косвенно, привлечь других и заявить об имеющихся у нас достаточных основаниях, которые могут оправдать убийство человека; и тогда вдруг ниоткуда возникнет организация под названием «Бюро»; и в момент, когда Бюро окажется существующим, его моментально разгонят. Если убийство не получится — по причине плохой видимости в послеполуденной раскаленной воздушной дымке, или в результате чрезмерного потоотделения на указательном пальце, или из-за того, что не сработает какая-то часть ружейного механизма, — Персона у всех на глазах будет подвергнут расправе. Ну а если я убью напрасно, то есть если согласно схеме Куо выстрел произведет дублирующий снайпер — и плевать тогда, какая участь постигнет самого монгола, — Персоне все равно уготована гибель от пули.

Ломан вызвал во мне раздражение тем, что высказал вслух свои опасения; неважно, что истинные его опасения носили несколько иной характер. Он раздосадовал меня не столько тем, что нарушил правила, которые директор наистрожайшим образом обязан соблюдать, сколько напоминанием о моих собственных страхах — тех, что сейчас точили меня в маленькой высокой комнате в списанном под снос здании; тех, с которыми я остался наедине, когда сидел с «хускварной» на коленях, скрючившись на полу, на видавшем виды коврике.

И будь он проклят за это.

По моим ощущениям, медленно тянувшийся день как бы распался на три стадии.

В течение первых утренних часов Линк-роуд под окном казалась обычной украшенной к празднику улицей, по которой сновало множество радостных прохожих: единственной, пожалуй, особенностью было то, что праздник внекалендарный.

В одиннадцать я включил приемник и послушал новости. Центральное сообщение касалось принца У дома — он за ночь хорошо отдохнул, но, как ожидали врачи, дня два-три еще выходить не будет. Его место рядом с высокопоставленным гостем займет его королевское высочество принц Раджадон, находящийся в настоящий момент на каникулах, специально предоставленных ему университетом Басла для участия в придворных церемониях.

В новостях объявлялось, по какому маршруту проследует кортеж (Пангсапа оказался абсолютно прав), и это было впервые доведено до сведения широкой публики. Примерно через полчаса улицы начнут заполняться желающими полюбоваться на процессию и просто праздношатающимися, под моим окном внизу соберется толпа. А пока полиция приступила к установке веревочных ограждений по обеим сторонам дороги. Людская масса с тротуаров переливалась на проезжую часть, и поэтому появились патрули на мотоциклах, они контролировали и направляли движение.

На половине пути между списанным зданием и храмом Линк-роуд делала резкий, как изгиб бумеранга, поворот — градусов на сто пятьдесят, — любопытствующие толпились там теснее, чем где бы то ни было; оттуда действительно было лучше видно.

Праздничное убранство улицы приятно радовало глаз: цветы, гирлянды, флаги; толпу расцвечивали яркие шелковые наряды женщин. Вскоре после двух часов пополудни все движение пустили по Раме IV, Линк-роуд опустела и затихла, до меня доносился только слабый гул толпы. Кучка монахов, приверженцев учения Брахмы, ярким желтым пятном выделялась на общем фоне. Солнце палило, и разноцветные парасоли распустились всюду словно цветы. То тут, то там пробегал мальчишка-разносчик, предлагая прохладительные напитки; маленькие дети с восторгом взлетали на плечи своих отцов; блюстители порядка строго и методично требовали у женщин букеты для осмотра и, прикинув в руке их вес, возвращали обратно.

Санитары и санитарки из таиландского Красного Креста через равные интервалы заняли свои места вдоль ограждения.

Я услышал, как на первом этаже скрипнула входная дверь. Я ждал этого звука и не мешкая направился к лифту. Голоса полисменов эхом отзывались по лестничным маршам и коридорам, дверь хлопала за дверью. Они начали осмотр второго этажа. Я в это время уже стоял в лифте. Электричества не было, его полностью отключили, когда решили, что здание будут взрывать, но я предварительно проверил рукоятку аварийного управления движением лифта вручную и сейчас с ее помощью поставил кабину примерно посередине между пятым и шестым этажами. Все свои вещи я забрал с собой, оставив полицейским голые стены, пол и потолок. Дешевенький коврик, спальник, тренога с фотоаппаратом, бинокль и винтовка. Впору открывать собственный комиссионный магазинчик.

Я затаился и ждал. Эхо шагов гулко разносилось по зданию. Они не пропускали ни одной двери и при этом постоянно окликали друг друга. Полковник Рамин хотел иметь твердую уверенность. Сплошной, обвальный, всеохватывающий досмотр — это типичная полицейская тактика, и в большинстве случаев она оправдана и дает результаты. Даже в такой день, как сегодня, она имела одно важное преимущество: полковник сможет потом утверждать, что его люди заглянули в каждый угол.

Дошли до верхнего этажа. Я молча рассматривал изношенный лифтовый кабель: две его крученые жилы порвались, их концы свились и загнулись, и на завитках скоксовались комки из пыли и штукатурки; время, грязь и влага, сочившаяся сквозь дырявую крышу, сделали свое дело.

Они не торопились. Духотища была ужасная, но не из-за нее меня вдруг бросило в пот: из глубины сознания возникла шальная мысль о том, будет ли аварийная рукоять работать, когда они уйдут. Интересно, как один человек, застрявший в лифте, может изменить ход политики (а политика эта заключалась в балансирование на грани войны) во всей Юго-Восточной Азии?

Часы показывали три пятнадцать, значит, через десять минут, если все идет по графику, позвонит Ломан. Я проверил положение переключателя радиостанции, чтобы сигнал не был слышен. Плохо. В такой ситуации, когда нервы натянуты до предела и все чувства максимально обострены, проверять что-либо больше одного раза не следует.

В жаркой тесноте кабины я чувствовал идущий от винтовки запах ружейного масла. Над головой раздался щелчок. Кто-то открыл двери лифта на шестом и смотрел, наверное, нет ли кого в шахте или на крыше кабины. Там никого не было. Двери закрылись. Замечательное качество — скрупулезность. Но я тоже подготовился обстоятельно: днем ранее спустился на первый этаж и выкрутил потайной винт из главной рукоятки аварийного управления лифтом.

Первый из полицейских двинулся обратно к лестнице, и, когда остальные пошли следом, я опять взглянул на часы. Ломан вот-вот выйдет на связь. Пора. Хлопнули двери главного входа, ведущие на улицу, я подождал еще с полминуты, потом схватился за рукоятку и, подавив секундный страх, что она не сработает, подтянул лифт к шестому.

Часть своих товаров для комиссионки я мог запросто оставить в кабине. Все, что мне сейчас было нужно, — это коврик, тренога и винтовка. «Юпитеры» давали восьмикратное увеличение, «бальвар» же только пятикратное, но так как с рассвета биноклем я уже не пользовался — приучал глаза к прицелу, — то теперь полагался исключительно на оптику «бальвара»; именно через прицел я увижу его в последний раз.

Начался второй отрезок этого дня. Полицейский осмотр здания закончен, двери главного входа внизу закрыты. Накануне в штукатурке над дверью своей маленькой комнаты я ржавым гвоздем проковырял дырку. Сейчас туда я подвесил коврик. Этого будет достаточно. Коврик пригасит звук выстрела, а когда тот дойдет до первого этажа, его заглушат еще и входные двери. Грохот в основном примут на себя стены комнаты, потому что «хускварну» я установлю довольно далеко от окна, а остаточную звуковую волну поглотит и растворит наружный воздух. Из-за высоты окна над мостовой определить место, откуда стреляли, будет невозможно.

Вторая стадия была легче первой. Правда, меня тревожили последние сомнения, и разумом я пытался их подавить, но они отступили сами, как только я заметил первые признаки жизни в средней нише Пхра-Чула-Чеди. Положив винтовку на треногу для фотокамеры, я в течение тридцати минут трижды хорошенько прицелился. Черты его лица сквозь толщу горячего воздуха выглядели размытыми, но каждый раз, когда он замирал и не двигался, я спокойно держал перекрестье на цели, то есть на лице и голове. В нужный момент он будет абсолютно неподвижен, застынет в том же положении, что и я.

Сомнение, гложущее меня сильнее других, исчезло: рандеву состоится.

В первый раз Ломан подал голос в тринадцать ноль-ноль. С этой минуты задание приобрело в моем мозгу совершенно конкретные, реальные очертания, и я почти физически ощутил тяжесть того, что на меня навалилось. Предыдущей ночью, на складе воздушных змеев, я этого как-то не почувствовал. Ломан сказал по радио всего одну фразу:

«Он прибыл во дворец».

Вплоть до этой самой секунды девятая директива Бюро существовала только в теории, была не более чем учебной ситуацией, хотя и интересной, но лишенной всякого материального содержания. Персона казался не чем иным, как воплощением сопутствующего его положению официоза, этаким образцом общественного деятеля, исполняющего тягостные обязанности во благо человечества, абстрактным «представителем Большого Лондона» и «посланцем английского народа». И вот Лондон, только что бывший далеко-далеко, за тридевять земель от этого города с золотыми башнями и куполами, с муссонами и магнолиями, ворвался вдруг прямо на его улицы, теория материализовалась и обрела формы, а задание холодило душу, как холодит ладонь твердая, холодная сталь безжалостно взведенного затвора.

Глава 13

ОТСТРЕЛ

Будучи полностью изолированным от окружающего мира стенами маленькой комнаты в обреченном на снос здании, я поддерживал связь с действительностью с помощью транзистора и радиостанции. Поступило сообщение от Ломана, добавившее некоторые детали к информации радиопередач. В целом ситуация выглядела теперь следующим образом.

Прибытие Персоны в аэропорт «Дон Муанг» прошло без срывов. Он выглядел бодро и заявил, что счастлив видеть столько солнца. Многочисленные встречавшие — официальные лица и огромные скопления народа — с энтузиазмом приветствовали дорогого гостя; силы полиции пребывали в состоянии полной боевой готовности. Было официально подтверждено, что Персону сопровождают сотрудники особого отдела Форсайт и Джонс. Принц Раджадон был среди встречающих, следовательно, не оставалось сомнений в том, что он займет свое место в машине рядом с высокопоставленным представителем Ее Величества. До сведения широкой общественности довели также детали формирования кортежа: его возглавят десять мотоциклистов от бангкокской «Метрополитен полис», в королевском автомобиле поедут Персона, принц Раджадон, посол Великобритании, первый советник посольства и двое телохранителей из королевской свиты, во второй и третьей машинах — министры, придворные и офицеры безопасности. С каждого фланга автомобильной процессии поедут еще по шесть мотоциклистов, а замыкать кортеж будет арьергард из пятнадцати полицейских, тоже на мотоциклах, и все будут вооружены.

За некоторое время до осмотра здания, в котором я находился, Ломан передал повторное сообщение, и впервые я почувствовал в его голосе волнение.

«Кортеж только что выехал из дворца и направляется к северу в сторону Раджамноэн-Централ-авеню».

С этого момента начался самый неприятный период ожидания. Для меня он был прерван полицейским осмотром здания, но как только я вернулся обратно в комнату и подвесил на дверь коврик, ничего, кроме как ждать, мне не оставалось.

Ломан опять подал сигнал. Я переключился на прием.

— Слышишь меня, Квиллер?

Волнение в его голосе сменилось испугом. Очевидно, он подумал, что радиосвязь может отказать.

— Слышу. Говори.

— Все в порядке? — Черт, чешет как по учебнику.

— Да. Полиция провела досмотр. Все в порядке, сейчас я один и у меня все готово.

Последовало короткое молчание, после которого голос Ломана зазвучал увереннее.

— Пять минут — остановка у Дома Правительства. Следующая — в посольстве.

Я подтвердил конец связи и перевел рацию в режим ожидания.

Поднимающийся вверх теплый воздух доносил с улицы шум толпы, казалось, внизу ожил огромный птичник — пронзительное женское многоголосье сливалось с милым щебетаньем детей и по-птичьи беззаботными переливами рожков и дудочек. Не слышать звуков несущихся автомобилей было непривычно. К окну я больше не подходил.

Приложив глаз к окуляру прицела, я сразу же заметил движение в средней нише. Он по-прежнему был в очках; без них я его еще ни разу не видел. Интересно, что он чувствует? Он — профессионал, он делал это и раньше, но сейчас на кону стояло полмиллиона, а для него это важно. Конечно, будет время для второго и даже для третьего выстрела, даже если у него тоже затворный механизм, но главный и самый ценный — это первый, потому что его делаешь не спеша, медленно и уверенно преодолевая сопротивление пружин. На второй или третий повлияет сознание того, что промахнулся; создается нервная блокада, которую нелегко преодолеть, — целиться нужно лучше, а не так же, как в предыдущий раз.

Но он не промахнется. Он — Куо. Монгол Куо.

Нам будет отпущено секунд десять — и он, и я в эти секунды обязаны сделать свое дело.

Снова сигнал. Снова: «Прием».

— Слышишь меня, Квиллер?

— Слышу. — Говори.

— Кортеж прибыл в посольство. Пробудут пятнадцать минут. Через десять минут — то есть с пятнадцати тридцати пяти, я хочу, чтобы ты находился постоянно в режиме открытого приема. Подтверди.

— С пятнадцати тридцати пяти нахожусь в режиме открытого приема.

Я отключил его. Мне не понравился его голос. И это было непросто искажение в динамике; это был испуг, с трудом сдерживаемый крик, сквозивший в каждом произнесенном им слове.

Да, это будет не более чем десять секунд, — время, когда Куо и я должны сработать. Начнется с момента появления головных мотоциклистов на Линк-роуд и закончится, когда последний из автомобилей скроется за деревьями в садах храма. Говоря точнее, этот промежуток времени для меня — но только для меня — укорачивается вдвое, потому что я буду ждать, пока он не поднимет оружие и не приготовится. Я так решил, не советуясь ни с каким Ломаном, да что там Ломан — решил и все, вообще ничем не руководствуясь. Правила приличия. Честь обязывает. M'sieur, tikej lepremier.[12] Или попытайтесь.

Гул толпы, казалось, проникал мне под кожу. Хотелось подбежать к окну, выглянуть и еще раз увидеть, как дорога внизу уходит вдаль и поворачивает, как ее окаймляют по обе стороны яркие шелка, цветы и парасоли. Но к окну подходить нельзя.

В комнате становилось невыносимо жарко. Мне приходилось постоянно протирать руки. Из глубины помещения я мог видеть не очень многое, и этим немногим был огромный, ярко выделяющийся на фоне бледно-голубого неба золотой купол Пхра-Чула-Чеди да идущие полукругом ниши.

В пятнадцать тридцать пять я включился и перешел на дежурный прием. Ломан не заставил себя долго ждать.

— Слышишь меня?

— Слышу, говори.

Он старался говорить медленно. Но меня провести не смог. Страх имеет свой запах, и собака его чувствует.

— Садится в автомобиль. Принц Раджадон садится после него.

Сквозь голос Ломана я слышал, как гудит ликующая толпа.

— Сейчас — посол.

Два приглушенных хлопка: это закрылись дверцы машин.

— Кортеж отправляется.

Время — три сорок одна.

Я произнес:

— О'кей, Ломан, теперь дело за мной.

Он попытался сказать что-то в ответ, но я уже щелкнул выключателем.

Восемь или девять минут езды. Скорость — двадцать пять миль или около того. Плерн-Чит-роуд, на Витхайю поворот направо, мимо арабского посольства, люди плотной стеной стоят по обе стороны; посольство Испании; дети сидят на плечах взрослых, чтобы получше разглядеть высокоуважаемого гостя, решившего посетить их город и проделавшего для этого столь длинный путь. Посольство Нидерландов; группы неотложной медицинской помощи пробиваются сквозь толпу — кому-то уже стало плохо; американское посольство; разносчики прохладительных напитков, пожалуй, единственные, кто получает от жары выгоду; жажда, жажда, жажда; радость и оживление, в Люмпини-парке.

Переместившись в угол, я мог видеть деревья парка и парящего над ними невесомого воздушного змея, желтого с голубым крестом. Змей едва заметно подергивался, ветра почти не было, только легкий бриз, но тем не менее с каждым подергиванием его хрупкий остов, обтянутый яркой бумагой, возносился все выше и выше.

Стало еще жарче. Духота. Носовой платок совершенно мокрый. Три минуты, максимум четыре. Я видел часть Линк-роуд внизу. Разноцветное скопище горожан, парасоли. Машина «скорой помощи» очень медленно задним ходом подъехала к Линк-роуд по переулку и остановилась, уткнувшись в толпу. Человек, надувающий воздушные шары.

Ложная тревога — без этого не обходится: крышу полицейского автомобиля приняли за головную машину приближающейся автомотоколонны. Взревевшая было толпа постепенно затихла. Примерно минута.

Задание показалось вдруг необычайно затянувшимся — все эти недели, жизнь в «тойоте», жизнь через окуляры «юпитер», изучение и узнавание его — как брата. Скоро мы будем чужими.

Издали донеслись приветственные выкрики, хлопанье ладоней, звуки приближались и становились громче, поэтому я снова перешел к задней стене и в последний раз вытер пот на руках: запястья, ладони, между пальцами, особенно между пальцем на правой.

Плоская квадратная пластина на вершине треноги с установочным винтом в центре — винт удерживал камеру, но сейчас он прикрыт мягкой подушечкой, а подушечка укреплена на пластине эластичными ремнями. Голубоватая сталь ствола «хускварны» оставила на ней углубление — я несколько раз прицеливался, тренируясь. Взяв винтовку, я положил ствол в углубление и отвел предохранитель. Приятный сильный запах ружейного масла, чистый и бодрящий.

Волна ликующих возгласов и аплодисментов постепенно подкатывала к списанному зданию, люди под окном начали громко выкрикивать его имя; я навел перекрестье на лицо в нише.

Его винтовка взлетела вверх, в исходное положение; я увидел, как тускло блеснул длинный ствол; мой палец, начав преодолевать сопротивление пружины, жал дальше, и когда «хускварна» дернулась и лягнула меня, я продолжал держать прицел на его лице; я увидел, как краснота покрывает это лицо, голову, но в этот момент я уже знал, что что-то не так, потому что выкрики на улице сменились отчаянными воплями, и я понял, что убил зря, напрасно, ибо там, внизу, происходило что-то ужасное.

Глава 14

ШОК

В комнате стоял сильный запах сгоревшего кордина. Голова гудела от выстрела.

Вопли внизу не стихали. Я подошел к окну, выглянул. Изменение тональности рева толпы было поистине ужасающим — полминуты тому назад люди дружно скандировали его имя, теперь же их крики напоминали предсмертный вой.

Сфокусироваться на деталях было невозможно, но вся сцена в целом проступила вдруг с убийственной отчетливостью кинокадра: головной эскорт прошел кривую на повороте в 150 градусов, а королевский автомобиль в это время не снижая скорости пролетел по прямой и врезался прямо в людей, в живую стену из плоти и крови, и двигался по инерции, пока не был остановлен попавшей под колеса и капот массой человеческих тел.

Длинный белый «кадиллак» стоял зажатый со всех сторон качающимися, плотно прижатыми друг к другу людьми. Эскорт мотоциклов, развернувшись, возвращался обратно. Полицейские на мотоциклах, сопровождавшие кортеж по левому флангу, резко затормозили, их занесло, и первые из них, захваченные врасплох, вынуждены были бросить свои машины боком на асфальт, лишь бы не врезаться в стоящих по ходу движения зрителей. Где-то выплеснули бензин, от трения металла о камень вылетела искра, бензобак вспыхнул, и от него загорелась форма; мотоциклист бросился наземь и принялся кататься по мостовой, чтобы загасить огонь.

Правое сопровождение колонны остановилось чуть дальше, двое патрульных столкнулись; второй и третьей машинам вовремя удалось затормозить, замыкающая группа быстро подтягивалась.

Санитары с носилками прокладывали дорогу в скоплении собравшихся на праздник, обезумевших от ужаса жителей Бангкока; они шли от машины «скорой помощи» на повороте, а сама «скорая» следом за ними медленно двигалась задним ходом, обе ее дверцы были настежь распахнуты.

На полу рядом со мной раздалось прерывистое тревожное жужжание. Я не обращал внимания. Ломан подавал сигнал, выходил на связь, но мне было нечего ему сообщить. Сказать что-либо связное и разумное я не мог.

Полицейские кинулись тушить горящий бензин. Пока одни тушили, другие оттаскивали подальше лежащие поблизости мотоциклы и оттесняли от места пожара толпу; на помощь им пришли мотоциклисты из эскорта, но люди сбились в кучу, отступать было некуда, за ними плотной стеной стояли их напуганные и растерянные сограждане. Предложили помощь подоспевшие из открытых машин министры и придворные.

Где-то вдалеке, за храмом, завыли пожарные сирены — прибыла первая оперативная бригада.

Солнце ярким светом заливало Линк-роуд. Разноцветная, весело окрашенная улица — флаги, цветы, женщины в шелковых одеяниях, трепещущие зонтики. Время от времени до меня продолжали доноситься вопли.

Даже с верхнего этажа приговоренного к смерти здания я не мог рассмотреть, что происходило в лихорадочной суете, возникшей вокруг королевского «кадиллака».

До лифта я добирался, как мне показалось, целую вечность. Целая вечность ушла, чтобы сорвать коврик с двери, чтобы повернуть ручку, миновать пустой коридор, раздвинуть металлические дверцы. Потом — бегом обратно к окну, бинокль на бегу стукнулся о дверной косяк, у подоконника — быстрее на колени, навел резкость — есть белый «кадиллак» в центре изображения.

Ломан не переставая вызывал меня по рации.

Пламя погасили. Пена из огнетушителей попала на людей, огромные пушистые хлопья белели на мостовой и тротуаре. Одетая в желтое группа последователей учения Брахмы пробилась к полиции, и теперь они делали что-то вместе. В королевской машине остались двое: водитель на переднем сиденье, без каких-либо признаков жизни, и еще один человек, скорчившийся у заднего сиденья на полу. Белую тунику принца Раджадона я не мог рассмотреть при восьмикратном увеличении — форма полисменов тоже была белой и они уже достигли автомобиля и делали что-то возле него.

Вырвавшаяся из-под контроля толпа просочилась за веревки и стойки, вылилась на проезжую часть и затопила ее, так что остались лишь несколько узких проходов для эвакуации пострадавших. Прибыли две машины таиландского Красного Креста. Они с трудом продвигались к месту трагедии.

Вопли стихли. Пламя погасло.

Взяв рацию с пола, я вызвал Ломана.

— Что это за сирены? — спросил он.

Он прислушивался к ним, одновременно стараясь разговаривать со мной.

Я ответил:

— Автомобиль сошел с дороги и врезался в толпу.

Ломан что-то сказал, но я точно не понял. Что-то — вроде «Боже!», или похожее. Я докладывал дальше:

— Загорелся бензин, но пожар уже потушили. Много раненых, есть погибшие — машина ударилась прямо в людскую массу. Там же рядом стояла «скорая». Она уже уезжает. Подробностей не вижу, далеко.

— Что с Куо?

— Куо мертв.

В воздухе по-прежнему пахло кордитом.

Ломан молчал. Он должен был задать вопрос, но вопрос требовал мужества. Всегда приятно рапортовать, когда операция успешно завершена; весь риск и все опасности позади, ничто уже не может отказать, не сработать, и ты по прихоти судьбы остался жив. В глазах своего направляющего директора и всего Бюро в целом ты заработал очко; в глазах же своих богов — а никто не спрашивает, каким мелким и презренным божкам ты, может быть, поклоняешься, — ты в кровь разбил руку о бесформенную, мерзкую рожу врага, имя которому «страх перед поражением», и застолбил для себя жердочку на бесконечно пока далеких воображаемых небесах, на которые ты мысленно возносишься очень ненадолго, пока все не начнется снова и пока не нужно будет опять разбивать руку о ту же рожу, — а она еще даже не прекращала саднить и кровоточить, — и вновь побеждать страх и доказывать себе, что наступил еще один твой день… только твой. Да, даже в своих собственных глазах это, наверное, самое важное.

Ничего не выйдет.

— С места, где ты находишься, — спросил Ломан, — видишь ли ты Персону?

— Нет.

Снова молчание.

— Я иду посмотреть, что на Линк-роуд. До связи.

Выключая рацию, я знал, что задание закончено и что операция провалилась.

Итак, один пес сожрал другого — и никакого толку. Пес поджал хвост и лег зализывать раны.

В маленькой высокой комнате я бы мог оставаться бесконечно долго. Думать, складывать в уме кусочки неудавшейся схемы, сопоставлять и прослеживать все с самого начала. Никто бы меня не нашел. Пока бы не снесли здание. Но отдельных кусочков не хватало, и я должен был пойти и найти их среди грязи и мусора.

Захватив атрибуты профессии — бинокль, дешевый коврик, треногу и винтовку, я отнес их в лифт, к остальным вещам, а сам отправился вниз по ступенькам.

Идти ни о чем не думая трудно; движения тела будоражат мозг. Мысли приходили постепенно, и прежде всего — несчастного случая не было. Но зачем они пошли на такую перестраховку, к чему такие ухищрения? Чтобы точно, наверняка? Только в самой гуще плотной толпы, повергнутой в состояние шока, они могли быть абсолютно уверены в том, что смогут подобраться и убить, — и сделают это до того, как подоспеют охранники. Восемь телохранителей, тридцать семь вооруженных полицейских! И все оказались отрезанными от него телами живых и раненых, умирающих и убитых, а кроме того — мощнейшим психологическим барьером: шоком. Значит, решили не полагаться на одного только Куо, на выстрел прямой наводки в исполнении признанного мастера поражать живые мишени?

Слишком много вопросов. Куо на них ответил бы.

До Пхра-Чула-Чеди, храма с золотым куполом, было недалеко. Толпа росла. Люди стекались с обоих концов улицы: из двух древних масок[13] смеющаяся куда глуше взывает к человеческому сердцу, чем скорбящая.

Работая локтями, я быстро продвигался вперед. Сломанные парасоли, раздавленный букет, слетевший и потерянный ботинок; плачущий ребенок; неистово молящийся священник; разорванный бумажный флажок, Машины могли ехать только по узкой полосе посередине дороги — сирены, звуковые сигналы, гудки сливались воедино и требовали пропустить. Толпа — это лихорадка, и жар не спадет, пока организм с ней не справится.

Ворота храма украшали цветы магнолий, листья давали тень. Сквозь широко раскрытые высокие двери никого не было видно. Я вошел. Ступени лестницы начинались прямо от гигантского золотого Будды и вели вдоль поворота стены; в прохладной полутьме храма я поднялся и взошел на платформу, образующую основание купола. От ее центра вверх уходила лестница поменьше, в виде спирали, ноги снова принялись считать ступени, а сквозь витые кованые перила яркими полосками ложился передо мной проникающий с улицы солнечный свет. С высоты, где располагались ниши, гул толпы стал слышнее.

Я прислушался, останавливаясь на каждой десятой ступеньке. В храме царила полная тишина, но они могли явиться за ним с минуты на минуту. Они не знали, что он мертв, и ждали, должно быть, в условленном месте.

Солнце ударило по глазам, на мгновение я ослеп. Это была та часть внутренней галереи, что выходила на Люмпини-парк. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я двинулся в противоположную сторону, пока через пять ниш, в шестой, не увидел прямо напротив себя готовящийся вот-вот рухнуть и умереть, но все еще прочный остов списанного здания.

Затем я посмотрел на пол.

В соответствии с международными правилами ведения боевых действий пули для военных целей изготовляются в сплошной металлической оболочке; их свинцовый сердечник спрятан внутри. Это делается для того, чтобы при ударе о цель не происходило деформирующего расширения. Идея состоит в том, что ненужной боли следует избегать. Я же использовал средство из охотничьего арсенала — пулю, развивающую огромную скорость, с тупым наконечником и специально смещенным центром — такая при соприкосновении с целью убивает мгновенно, за счет так называемой экспансии, и при точном попадании животное сразу падает замертво. Недостаток один — будет испорчена туша, если жертва — кабан, или шкура, если это тигр. И это уже не охота, а отстрел.

Почти 98-граммовая пуля позволяет убить быстро. Так и случилось, но в результате ее специфического поражающего действия лицо убитого стало неузнаваемым.

Перед тем как поднять винтовку, он снял очки — они лежали рядом, на краю ниши, аккуратно сложенные. Солнце освещало прямыми горячими лучами серый пиджак из альпаки и безупречно начищенные ботинки; целостность облика нарушало только лицо. Но может быть, настоящее оно именно такое — окровавленное, со звериным оскалом, лицо дикого обитателя джунглей, не маскируемое более необходимостью соблюдать приличия и выдумками цивилизации? И скажем без лукавства — этот обитатель джунглей практически ничем не отличался от меня. Мы — родственные души, но жили, правда, по разным законам.

Перешагнув через тело и нагнувшись, чтобы осмотреть оружие, я заметил, что на рукавах рубашки нет золотых запонок — они были застегнуты на обычные пуговицы. Что-то вдруг прояснилось — еще до того как я взял в руки винтовку. Захотелось подумать, подумать как следует, и это желание вытеснило все остальные.

Винтовка была из простых и дешевых — шестизарядный карабин «юнг-чоу» с прикладом из секвойи.

Я уже не прислушивался, не ждал, что кто-то явится с минуты на минуту, на это не было времени; с ходу врезавшись плечом в витой парапет спиралеобразной лесенки, я уцепился за него одной рукой и, балансируя другой, полетел вниз, прыгая через три ступеньки. Яркие полоски света хлестали по глазам, витое чугунное ограждение дрожало и шаталось. Наконец я спрыгнул на основание купола и бегом бросился к другой лестнице, каменной, по которой так же быстро слетел на пол храма.

Храм по-прежнему был пуст. У ворот в тени магнолии стояли трое священников в желтом, один из них, приняв меня за спугнутого кем-то вора, сделал шаг навстречу, я уклонился, выбежал на дорогу и, увидев напротив бар, кинулся туда. Телефонную трубку я сорвал прежде, чем спросил разрешения.

Все три линии были заняты. Я набирал номера снова и снова, пытаясь пробиться хоть по одной, а там уж я бы не упустил шанса. Пока палец перебегал с цифры на цифру, сознание мобилизовалось, я вновь и вновь прокручивал операцию, в голове — всю операцию; я уже видел ее совсем под другим углом, и операция эта была его, а не моя и не наша. Операция Куо, о которой я не догадывался. Операция, великолепно задуманная и красиво исполненная.

Ты отправляешься на задание… продвигаешься вперед… и, зажигая лампу за лампой, в темноте прокладываешь себе путь. Однако темные пятна остаются, и ты огибаешь их, вынужден огибать, потому что светильники малы и их не хватает… не хватает, чтобы осветить все… все.

Линия в посольстве освободилась.

— Номер шесть, — сказал я. — Дайте мне шестой номер.

Глава 15

ПОХИЩЕНИЕ

Говорить с Ломаном я пока не мог. Он начал бы задавать массу вопросов, а в ответах я хотел быть уверен.

Передав команду в «шестой номер», я вышел из бара и пошел вдоль по Линк-роуд. Толпа постепенно начала рассасываться, но на дороге все еще было полно людей, которые только и говорили что о случившемся несчастье. Место трагедии выглядело теперь несколько иначе: полицейские восстановили заграждение, и на том участке поворота, где королевский автомобиль врезался в толпу, работала лишь поливальная машина. Последняя «скорая» уже уехала. Под нещадно палящим солнцем вода испарялась, стекала с тротуара на дорогу, и тротуар быстро высыхал.

Многие по-прежнему пребывали в состоянии шока. Плачущие женщины, утешающие их мужья попадались мне то тут, то там. Те, кто видели случившееся собственными глазами, забудут это нескоро. Повсюду сновали фотографы, брали интервью вездесущие репортеры.

Вблизи списанного здания никого не было, всех прохожих непреодолимо тянула к себе толпа на повороте, все желали видеть и знать, что случилось, поэтому я спокойно вошел в здание и поднялся на верхний этаж. Жара стала липкой и тягучей.

Встав у окна, я попробовал представить картину происшедшего с точки зрения геометрии.

Цель Куо заключалась в том, чтобы правильно выбрать огневую позицию. Мы с Ломаном это знали. Вся операция крутилась вокруг выстрела. Но после того как позиция была выбрана, а снайпер получил задание, ход операции Куо радикальным образом изменился, и вот об этом-то мы и не догадывались. Куо — профессионал, способный на гораздо большее, нежели только умелое обращение с винтовкой. И вот он, так же точно и тщательно, как собирается из многих составных частей боевое оружие, собрал воедино и подогнал друг к другу наши две операции. Каждое его действие было связано с каждым моим, как если бы они были соединены винтами. Я послушно занял отведенное мне место в его схеме и сделал все так, словно выполнял его указания.

Операция Куо увенчалась полным успехом. Я же, после нескольких недель тяжкого труда, мог похвастаться только обезображенным покойником в храме Пхра-Чула-Чеди, трупом того самого седьмого человека, о котором нас предупреждал Пангсапа, мертвецом, вовсе не похожим на Куо. У него не было золотых запонок, а дешевый карабин «юнгчоу» был просто недостойным настоящего мастера самопалом, до использования которого профессионал — такой, как монгол Куо, — никогда бы не опустился. Я должен был поразить приманку, и я это блестяще исполнил, а Куо сделал то, что хотел.

Впадать в ярость от собственной глупости было, разумеется, совершенно бесполезно, но тем не менее, несмотря на одуряющую жару, я стоял и чувствовал, что меня бьет озноб.

Избавившись от бесполезных инструментов своей профессии, я немедленно позвонил Варапхану на Сой-Суэк-3.

— Мой гелиотроп готов?

— Простите, но было так мало времени, а все так торопятся. Впрочем, если будете проходить мимо, можете заглянуть. Спросим у гранильщика.

Ярость во мне еще не утихла, а до встречи с Ломаном ее надо было обуздать, и я решил прогуляться пешком. Холодно и трезво все обдумать — другого противоядия в данной ситуации я не видел.

Перед посольством стояли пять фургончиков прессы. Чтобы благополучно миновать полицейских и журналистов, пришлось предъявлять пропуск. Защелкали затворы фотокамер — «а вдруг этот человек окажется важной фигурой?» — и у меня перед глазами встал заголовок: «ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СЛИШКОМ МАЛО ЗНАЛ».

Меня снова закрыли в офисе атташе по культурным связям, и через некоторое время вошла она. Я ее едва узнал. Вроде бы все было как и прежде: сногсшибательная походка, отличные шмотки, странная неподвижность левой части лица, но в глазах появилась тревога, а голос лишился уверенности. Впервые она не напоминала мне механическую богиню, а походила на обыкновенную женщину.

Возможно, я тоже изменился. Она отрешенно смотрела на меня, очевидно собираясь с мыслями. Мы стоя прислушивались к телефонным звонкам, хлопанью дверей — к жизни посольства, благодушного, спокойного организма, потрясенного до основания.

— Номер шесть, — сказал я.

— Да. — Она не двигалась, но и не отводила взгляда. Все слова, которые ей хотелось произнести, все вопросы, что замерли на губах, я прочитал в тревожно поблескивающем взгляде.

— Что-нибудь сделать ты смогла? — спросил я.

Когда я позвонил из бара на Линк-роуд и попросил соединить с «номером шесть», мне ответил ее голос.

— Да… да, — она говорила отрывисто, но мягко, — организовали немедленный розыск — об исчезновении «скорой» было доложено за несколько минут до того, как отъехал кортеж, — пришлось приложить усилия, чтобы убедить их, — но я убедила.

Она не могла даже стоять спокойно — нервничала так, что дрожала всем телом. Ломан сказал, она из Эм-Ай-6 — да-а, таким школьницам в их организации делать нечего, есть вещи, от которых они ломаются. Эта ломалась у меня на глазах.

— Вертолеты будут? — спросил я. — Привлекаются ли армейский части?

— Сказали, решат сами, что делать. Я особенно подчеркнула важность наблюдения за портами, доками, аэропортами и всеми наземными маршрутами, ведущими в Лаос…

— Лаос?

— Кратчайший путь в Китай.

Ломану должно быть известно, в чем тут дело. Спрошу у него.

— Что ты сказала Ломану?

— Ничего.

— А он тебе?

— Ничего.

— Где находится «номер шесть»?

— Я покажу тебе.

Чтобы отвести взгляд, ей потребовалось видимое усилие. Я вышел за ней в коридор, и мы увидели посла, окруженного преданной челядью, — высокого крупного мужчину в парадном мундире. Награды, золотые эполеты, пепельно-серое лицо. Он почти кричал:

— Скажите всем, это временный запрет на информацию. В связи с чрезвычайной ситуацией. Пусть немедленно очистят крыльцо. И заблокируйте коммутатор — только исходящие звонки. Макмэхон, за мной. И прихвати Стрейкера. — Сэр Коул-Верити открыл дверь, и они отпали, как чешуя.

Ломан приближался с противоположного конца коридора. Выражение лица у него было такое же, как и у девицы. До меня вдруг дошло, в чем тут дело. Я понял, что с ней, и почувствовал — ярость возвращается.

— Черт вас всех подери! Но ведь кто-то же должен делать эти вещи!

Ломан взял меня за руку, мы вошли в «номер шесть», он запер дверь, и я сказал:

— Наконец-то. Какое облегчение, что она ушла.

Они все одинаковы; им не нравится знать, что произошло убийство. Даже после двух мировых войн они смотрят на тебя так, будто раньше никто этого не делал; даже если эта мерзость была в их же собственной программе, а ты оказался самым вшивым, потому что взялся за это, — ты в их глазах хуже паршивого кота, только что выбравшегося из канализации.

— Откуда ей стало известно, Ломан? Что ты ей рассказал? Откуда в Эм-Ай-6 такие шлюхи и зачем она суется к нашей мясорубке?

— Сядь, Квиллер. Успокойся.

— Ты так от нее и не избавился. Не смог, что ли, а? Или она в твоем вкусе?

Полный желудок адреналина. Адреналина и кислоты. И потный, как зараза — неужели я уже стар? Груз прожитых лет за плечами, огромная ответственность, неудача. Это поражение. Наверное, я действительно стар.

Опершись рукой на подоконник и разглядывая носки собственных ботинок, Ломан ждал. Я дважды пробежался по комнате, ничего не видя, ни на что не глядя, лишь лихорадочно подбирая в уме то единственное слово, которое бы в полной мере выразило все мои чувства, мое отношение к нему и его способностям направляющего директора; а еще мне хотелось выразить, что я думаю о собравшейся на Линк-роуд толпе, где машина струями воды смывает кровь с тротуара, и о задании, которое лопнуло и воняло теперь, как гнойный чирей, потому что мы ничего не смогли поделать с обезьяноподобным косоглазым ублюдком, который любому Ответу на любой вопрос предпочитает пулю.

Слова не нашлось.

— Успокоился? Готов?

Самообладание Ломана помогло. Вокруг нас и под нами ходуном ходило все посольство, Ломан же был спокоен.

— Ты на Линк-роуд ходил? — спросил я. Мне показалось, что я говорил нормальным голосом. Но, может быть, это только показалось, и я на самом деле кричал.

— Да.

— И что видел?

— Я не мог подобраться. Поэтому дал тебе сигнал срочно явиться сюда. И вот жду.

— Значит, ничего не знаешь?

— Нет. Надеюсь, ты расскажешь.

— Они его выкрали.

Ломан отошел от окна. По лицу и глазам я понял: он действительно ничего не знает.

— То есть… ты хочешь сказать, он еще жив?

— Говорю же тебе, его выкрали. И никто в него даже не целился. Стреляли в водителя.

Его изумление сделало меня хозяином положения. В первый раз с момента, как мы вошли, я внимательно осмотрелся. Пора было сориентироваться, найти опору и ознакомиться с обстановкой. Комната понравилась мне: белая краска на стенах, украшенный фресками потолок, синий ковер, стол для заседаний, стулья, телефон, пепельницы, — очень светлая и по-больничному чистая. В такую приятно быть доставленным после несчастного случая. Отчасти так оно и было.

— Рассказывай, — кивнул он.

— Я начал действовать сразу же, как только понял. Объяснять что-либо Рамину и его шайке было бы все равно, что головой об стенку биться, поэтому я побежал к телефону, спросил «номер шесть». Ответила она. Я сказал, что надо расставить посты и ловить «скорую». Здесь любой имеет больше авторитета, чем я. Посольство могло забить тревогу, начать розыск…

— Значит, «скорая помощь», — произнес Ломан.

Вспоминать, что в момент выстрела я пребывал в таком же неведении, как и он, было трудно и больно. Картина прояснилась лишь тогда, когда в храме я посмотрел на убитого мною человека Куо.

— Они забрали его на «скорой», — продолжал я. — Послушай, Ломан, сейчас я обрисую схему — но не мою, а его. У Куо был свой план. Они сменили игру и решили Персону не убивать, а забрать и увезти с собой. Кому-то он нужен, но зачем — не спрашивай. И вот он у них в руках. Мы с тобой исходили из предположения, что Куо намерен убить Персону, но сам Куо думал иначе. Их целью был водитель «кадиллака», и его уложили по всем правилам, пристрелили как раз там, где дорога заворачивает, преднамеренно направляя потерявший управление автомобиль в толпу на тротуаре. Похищение произошло именно тогда. Представь, какая паника. Двухтонная махина на скорости двадцать пять миль в час подминает под себя собравшихся зевак и делает из них сплошное месиво. Я видел шофера, он остался сидеть за рулем; и второго убитого, на сиденье сзади — оба наповал.

— Как убили второго?

— Не знаю. Но выстрелов больше не было. Куо сделал только один — второй я бы услышал. А первый пропустил, потому что сам стрелял — грохот «хускварны» заглушил все. Собственно, это так и должно было произойти — мы оба имели в своем распоряжении считанные секунды, а пока вернулся слух, это еще несколько секунд… Даже если бы я и услышал его выстрел, то принял бы его за эхо «хускварны».

— Откуда же тогда он стрелял?

— Обожди, Ломан, — я нетерпеливо пристукнул ладонью по столу. — Смотри, здесь храм. Здесь — списанное здание. Линк-роуд между ними. На секунду выкинь из головы, что цель — водитель. Предположим, — а мы и впрямь предположили, — что убить собираются Персону. Машина летит почти в лоб на храм, и это делает его идеальной позицией для снайпера, потому что эффективная визуальная скорость не двадцать пять миль в час, а пять. Стреляя из храма, убить Персону, — а он сидел на заднем сиденье, приподнятом на девять дюймов, — очень просто и удобно. В шофера же оттуда выстрелить нельзя, он за лобовым стеклом. Другими словами, стреляя над стеклом, можно было убить только кого-то, сидящего сзади. Элементарная геометрия. И я знал это. И не задавался никакими вопросами. Но знай я, что целиться станут в водителя, я бы, конечно, думал иначе.

— Выходит, Куо был где-то здесь? — Холеные пальцы барабанили по поверхности стола, отполированные ногти блестели.

— Где-то в этом районе. Поблизости от моей берлоги. Шофера можно было убить, только стреляя сзади. Исходные данные те же: эффективная визуальная скорость пять миль в час, а не двадцать пять, и между стрелком и целью нет лобового стекла.

Ломан отошел обратно к окну. Возможно, это было все, что он хотел узнать. Но я разговор с ним еще не закончил.

— Да Боже ты мой, Ломан! Если б они и в самом деле собирались его убить, то сделали б это с хладнокровием мясников, а мы бы только стояли и смотрели. Моргали бы глазками и писали в штанишки. Мы бы ничего, ничего не смогли сделать, чтобы помешать им. Ты это понимаешь?

У меня началось снова. Комната поплыла, голос Ломана доносился словно издалека:

— Он жив, и остальное не имеет значения…

— С хладнокровием мясников… а мы бы стояли и смотрел и…

— Сразу это у тебя не пройдет, — голос Ломана стал ближе. Чертов гувернер, утешать взялся. — Но я, Квиллер, хотел бы в таком случае прояснить еще некоторые моменты. В Лондоне потребуют подробный отчет. Кого ты… кто был тот человек в храме?

— Чума на твой Лондон! — Я что-то сбил со стола, осколки разлетелись по ковру. Пепельница.

— Кто был тот человек в храме?

Его глаза блестели.

Комната успокоилась, все встало на своим места.

— Что? Не знаю. Седьмой из команды Куо. Пангсапа предупреждал. Приманка. Манок.

Нужно будет следить за собой. Дьявол, какое это всегда напряжение; знать, что кого-то должен убрать. И даже если это необходимый отстрел, напряжение ничуть не меньше. А как его вынести и пережить — о Боже, помоги, — если все твои усилия, все нервы, все задание пропали впустую и ты сидишь один по уши в дерьме? Только не поддаваться, голова должна работать — в противном случае свали с дороги.

— Так он не был у Куо с самого начала?

— Нет. Конечно нет: Куо берет только отборный контингент. И никем из своих жертвовать не стал бы. Слушай, Ломан, повторяю еще раз… — я прервался, чтобы подумать, — я еще не говорил тебе. Послушай меня. Есть отдельные моменты, я не понимаю их. Пока не понимаю. Не думаю, чтобы эти кусочки имели большое значение… — Я вдруг осознал, что сижу на стуле. — Они обнаружили меня давно, Ломан, очень рано. Они знали, что я слежу за ними. Но по непонятной причине ничего не предпринимали… это один из элементов их плана, который мне непонятен. Никак не соображу. А может, какие-то приказания сверху… девица непрестанно лопочет о Китае, ты что-нибудь… я имею в виду Китай?

— Ты сам назвал сумму. Пятьсот тысяч фунтов, — сказал Ломан. — Не забыл? — Он присел на корточки — локти на коленях, пальцы рук сцеплены в замок, — не давая мне ни встать, ни подумать о чем-либо еще. — Такой гонорар может позволить себе только правительство. Но насчет Китая мне ничего не известно. Говоришь, обнаружили тебя очень рано? И что из этого?

— Они могли прикончить меня раз десять. Я знал это. Отдавал себе отчет. Но когда они упустили одну возможность, а затем еще и еще, я уже больше не беспокоился. К чему? Сукины дети! Неужели ты думаешь, я стал бы стоять ночью у раскрытого окна в «Пакчонге» — свет в номере и темнота снаружи? Поверь мне, Ломан, до того, как я убедился, что возможности избавиться от меня они просто-напросто пропускают, имеют их и не используют, я был чертовски осторожен. Конечно, мне наплевать на риск, если все это ради пользы…

— Значит, ты уверен, что на тебя они вышли уже вначале, так?

— О'кей, — я закрыл глаза, — дай скажу. Относительно меня они ни в чем не были уверены, пока Куо не закопался и не ушел «под землю». Тут мне пришлось раскрыться. Сначала «Лотос-бар», потом другие точки, бордели, притоны, короче весь этот сучий город. И они поняли, что у меня задание. Но и тогда, даже тогда, — Ломан, меня не тронули. Тебе было это известно. Ты сказал, Эм-Ай-6 меня охраняют, но когда я поинтересовался, от кого, от каких подонков, может быть, от этого монгола, — ты ответил, что со стороны Куо опасность не грозит. Это было абсолютно верно. Но я у них стал как бельмо в глазу, они искали, что предпринять, и выход был найден: соединить оба задания, его и мое, в одну схему. Позволили мне снова напасть на след — подставили одного из своих, тот привел к отелю; любезно разрешили погоняться за собой вдоль Рамы IV, причем устроили настоящий цирк — смотрите-ка, мол, он у нас в зеркале, как страшно, надо улепетывать. Я знал, куда они собрались. Знал, куда привезут сверток, обернутый в золотистую материю. А как же? Ведь я же изъездил весь город, мотался вокруг этого храма как привидение, а они видели, как я там днюю и ночую. Когда я…

Ломан выпрямился в полный рост и начал ходить вдоль стола.

— Этого мало, Квиллер. Недостаточно. Ты ищешь недостающие звенья, заполняешь пробелы, но…

— Ладно. Но остается самый большой пробел. Каким-то образом они узнали о моем плане — знали ведь, сволочи, что я делаю ставку на упреждающее подавление их снайперской позиции. До дурноты, до блевотины, я всеми силами пытался понять, как они это узнали…

— Не терзай себя, Квиллер. Узнаем. Давай дальше.

— У меня все. Закончил.

— Нет, не закончил.

— Ради Христа, Ломан, прошу тебя!

Я встал со стула, под руку попался телефонный шнур.

— Мне кажется, его ударили ножом в спину. Того, сзади. Кругом полыхает бензин, под колесами стонут люди, им бы сошло все что угодно…

— То, что загорится бензин, планировать не могли.

— Согласен. Но остального достаточно. Более чем. — Шнур намотался на руку и перетянул кисть. — И мы не знаем пока, сколько погибло. Или знаем? Он оказался настоящим говнюком, этот узкоглазый, и я «хускварну» не зачехляю. Кто знает…

Ломан встал совсем рядом со мной.

— Я обязан получить от тебя более точный отчет. Итак, ты утверждаешь, что команда Куо в составе шести человек — двух телохранителей и четырех операторов — имела в своем распоряжении машину «скорой помощи», эта машина ждала на месте, то есть на повороте, и они с носилками пробились через толпу к королевскому автомобилю — под видом, естественно, оказания помощи пострадавшим — и в суматохе зарезали охранника, находившегося рядом с Персоной, а самого высокого гостя сбили с ног…

— Ударили сзади по коленям, в момент падения — точный, и резкий удар сверху по шее…

— Накрыв одеялом, на носилках отнесли в машину и уехали, — закончил Ломан.

— Скажи, как еще они могли это сделать? — На коже запястья от шнура остался глубокий след.

— Вероятно, происходило следующее: полицейские сквозь толпу сразу пробраться не смогли. Непосредственно к месту наезда на людей они подоспели позднее, да и тогда наверняка не сообразили еще, что же на самом деле случилось. Тем временем пассажиры в королевской машине как куклы не сидели, — кругом боль, смерть, агония… и они бросились помогать, вышли из машины, зная даже, что водитель убит. Это был сущий ад, кошмар, и одновременно — идеальная ситуация, чтобы кого-то похитить.

— Они отрабатывали слаженность не одну неделю. Куо — профессионал. Но послушай, Ломан, какие у нас шансы…

— Погоди, мне бы хотелось, чтобы ты продолжил с того, на чем остановился. Ты сказал, тебе подбросили ложный след — раз. Дали увидеть, как в храм доставили оружие — два. Куо специально неоднократно показывался тебе в нише — три. Ты, надеюсь, не шутил? Ты сам сказал, что они начали оба задания увязывать в одно.

— Но скажи, Ломан, как еще…

— Хорошо, допустим. Принимаю за малым исключением. Все обоснованно, логично, замечательно. Я лишь пытаюсь помочь тебе выстроить все до конца.

От его спокойствия меня начинало мутить. Задание доведено до конца, операция провалилась, но Персону не убили, следовательно, унывать не стоит, и Ломану можно отправляться восвояси и благополучно доложить о случившемся.

— Передай Лондону, — сказал я, — что это и есть мой отчет. Да не забудь включить в счет стоимость скрепок, а то они там еще, чего доброго, сна лишатся.

— Продолжая наш разговор, хочу спросить, — уравновешенность Ломана, казалось, не нарушит ничто, — по-твоему, они подготовили для тебя приманку, живой манекен, чтобы ты мог его без проблем уничтожить; отдали тебе на откуп того «седьмого», которым Куо согласился пожертвовать и которого первоначально в его команде не было, но зачем?

— Чтобы держать меня на безопасном расстоянии… не дать мне шанса узнать их подлинные планы… в конце концов, чтобы чем-то занять меня, когда все вокруг летит в тартарары…

— Но зачем? К чему им искать для тебя занятие? К чему вообще иметь тебя под боком живым, — а не убить на первом же этапе операции?

— Да откуда же я знаю, мать твою!

Ходившие до этого по комнате, ничего не видя и кляня все на чем свет стоит, мы неожиданно оказались стоящими друг к другу лицом. Мы не хотели, но так получилось.

— А может, ты им тоже был нужен? Так же, как и Персона?

Я уставился на Ломана, не зная, что возразить.

— Но почему тогда они не пришли и не схватили меня?

— Возможно, еще придут, — ответил он.

Глава 16

НОВОСТИ

Я изумленно смотрел на Ломана.

— Сейчас? Но помилуй, все же кончилось. Они увели его, как цыган лошадь, выкрали превосходно.

Скривив губы, он отвернулся.

— Учитывая высокое положение Персоны, я бы хотел, чтобы ты в дальнейшем относился к тому, что случилось, как к преднамеренному похищению.

У меня невольно вырвался смешок, неестественный, как писк механической куклы.

— Преднамеренное похищение, — сказал я, — похищение… — словно пытаясь постичь полностью смысл его слов. — Послушай, Ломан, но чего они могли тогда хотеть от меня? Пришить этого головореза — подставку? Но он же был лишь винтиком, живым чучелом, послужившим мне мишенью. Ты думаешь, он что-то значил для Куо? Чушь. В толпе погибло не меньше дюжины совершенно посторонних людей, и этот, в нише, значил для монгола не больше любого из них…

Ломан круто повернулся.

— Неужели ты на самом деле считаешь, что они стали бы изобретать такую изощреннейшую методику устранения тебя с дороги, чтобы ты только был чем-то занят и не мешал им, не имей они чьего-то особого указания, и указания весьма конкретного и определенного, о том, что твоя жизнь должна быть сохранена? Разве ты сам не признал тот факт, что расправиться с тобой могли не один раз?

— Все верно, но сейчас?..

Он не ответил, и у меня было время подумать. Все случилось так быстро и было столько всего, чего я не видел и не понимал! Где-то на заднем плане, в тени, происходили вещи, которые и определили в конечном итоге рисунок игры, а я тем временем не думал ни о чем, кроме того, как приспособиться к прицелу и не сорвать в нужный момент спусковой крючок.

— Теперь, Квиллер, послушай меня.

Мне показалось, что в комнате похолодало, голова прояснилась и жар как будто пошел на убыль. Вся затея выглядела большой и значительной, потому что в ней замешана неординарная личность — Персона. Неужели же за этим стояло что-то еще большее? Бюро неспроста придерживалось правила: направляющий директор должен ограждать агента на задании от любой информации, которая непосредственно его не касается. Хорька запускают в нору и не говорят, ждет ли на другом конце собака.

— Послушай меня, — повторил Ломан. — Тебе пришлось сконцентрироваться на строго ограниченной и требующей высочайшей точности операции. Ты четко рассчитал всю механику, и заглянуть за пределы этой механики у тебя просто не было времени. Это понятно. Но скоро, очень скоро, ты поймешь, что в воздухе повис огромный знак вопроса: почему, с какой целью похитили Персону?

Я ни разу не подумал об этом, и он это знал. Здесь он подцепил меня, и, очевидно, это было для меня важно, иначе бы он молчал. Через некоторое время Ломан заговорил опять.

— С официальным персоналом посольства я выходил на контакт крайне редко и с величайшей осмотрительностью; то же самое касается и так называемых периферийных групп, действующих под его эгидой. Виния Мэйн ни о своей группе, ни о своем Задании ничего мне не говорила. Но, как обычно, что-то услышал тут, увидел там… Короче, до твоего сведения я хотел бы довести следующую информацию: Эм-Ай-6 работают по заданию, центральным объектом которого являешься ты. С момента прилета в Париж ты находишься под пристальным наблюдением и тебя охраняют. Наблюдение и охрана не будут сняты, пока не завершится миссия Куо, а это произойдет не раньше, чем Персона покинет Таиланд — имеется в виду, по принуждению. Команда Куо пошла на невероятные ухищрения, чтобы оставить тебя в живых, и они сделали это отнюдь не из гуманистических побуждений. Или ты думаешь иначе?

Мне представилось, как водовозка поливает улицу.

— В общем-то нет.

Вдруг Ломан сменил тон и заговорил негромко, но напористо.

— Посол вернулся с Линк-роуд, ты знаешь. Он находился в момент похищения Персоны на месте трагедии, и сейчас ему наверняка уже стало известно, что по твоему звонку в «номер шесть» полиция подняла тревогу. Он займется этим жестко и вплотную. Далее, через несколько часов запрет на информацию отменят и новость прокатится по Англии громом среди ясного неба — Персона бесследно исчез и ему, по общему мнению, грозит опасность. На Таиланд надавят, надавят со страшной силой, потребуют немедленно искупить грех и исправить ошибку. Высокопоставленный представитель Ее Величества во что бы то ни стало должен быть найден. Начнется охота самого крупного масштаба.

Он сделал паузу. Я молчал. Сознание обрело абсолютную ясность; остаточные мысли о державшей меня в высшем напряжении, но оказавшейся настолько поганой операции осели, словно нашли свою полочку. Пусть теперь с этим разбирается подсознание. Я вновь почувствовал свой мозг работоспособным.

Яркий, блестящий взгляд Ломана сверлил меня, руки рубили воздух, словно вбивая в мою голову, что он говорил.

— Куо знал, на что идет, с чем столкнется. Не имея разработанного до последних мелочей плана отхода, он бы в Бангкок не явился. Причем имеется в виду отход с заложником на руках. Задание Куо будет считаться успешно выполненным только после того, как Персону переправят из Таиланда на территорию той страны, что наняла монгола. Нет практически никаких сомнений в том, что сейчас он затаится, ляжет на дно в заранее приготовленном месте, и это будет здесь, в этом городе. Куо и вся его команда могут никуда не высовываться многие дни, даже недели, выжидая, когда начнут снимать облавы. Таким, по крайней мере, я представляю себе его альтернативный план.

Он отвернулся, и я понял зачем, когда он продолжил. Кормить похвалами букашку, глядя прямо на нее, ему не по душе.

— Для тебя будет утешением узнать, почему я назвал этот план альтернативным. Вероятнее всего, Куо рассчитывал на быстрый и немедленный отход, а таковой для него уже невозможен. Ставка делалась на то, что вряд ли кому-то придет в голову, будто одно из «мертвых» тел, отправленных на носилках к машине «скорой помощи», — на самом деле тело Персоны. Времени у них было бы более чем достаточно. Доехать на «скорой» до частного летного поля, взлететь и пересечь границу. Вроде бы нет проблем. Но! Твой звонок в «шестой номер» помешал этому. На «неотложках» всегда устанавливается рация, и с этой машины, — а она почти наверняка была угнана, — они имели возможность прослушивать радиообмен между полицейскими патрулями. Они вовремя узнали о выставленных повсюду постах, о том, что уже раскидывается сеть, и, действуя по заранее разработанному альтернативному плану, спрятались.

Ломан еще раз прошелся по комнате, постоял у меня за спиной, но я не поворачивался, и он обошел меня, развернулся и встал ко мне лицом. Комплименты окончены, стороны довольны.

— Сейчас, Квиллер, главное — понять, что операция продолжается до тех пор, пока Куо и его банда не вывезли пленника к границе. Твое положение не меняется. Исходя из собранных мною обрывков и намеков, могу сказать, что наблюдение и охрана со стороны Эм-Ай-6 тоже не отменяется, их задание тоже ещё не выполнено. Хоть они и наши соперники, но далеко не дураки и не идиоты.

Не сводя с меня взгляда, он начал в такт словам кивать головой, и от этого безудержная напористость в его голосе пропала.

— Я вижу, главное ты понял. До настоящей минуты Куо и его люди тебя не трогали и на жизнь твою не покушались. Я вовсе не хочу сказать, что, будучи опытным и хорошо подготовленным агентом, ты бы с ними не справился. Агентов этому специально учат. Но до сих пор, по мнению Эм-Ай-6, до этого момента у Куо была основательная причина держать тебя — как бы это получше выразиться — на консервации. А отсюда вытекает, что пока ты для Куо представляешь интерес, значишь что-то в их операции, наше задание остается в силе. Оно не закончится, пока нам не станет ясно, зачем Персону похитили и почему ты в связи с этим сохраняешься у них в резерве. Операция продолжается до тех пор, пока мы, в случае, если всех остальных постигнет неудача, не вернем ему свободу. Или до того момента, когда и у нас тоже ничего не получится.

Он снова оставил меня и отошел к окну.

Из коридора доносились смутные, неясные звуки: голоса, звонки, хлопанье дверей. Они говорили о беспорядке и беспокойстве. И я злился на себя за то, что мог все это предотвратить — беспокойство, и гром среди ясного английского неба, и кровавое месиво, смываемое водой из поливальной машины.

— Как много тебе уже было известно, Ломан?

Его невысокая фигура четко очерченным силуэтом выделялась на фоне светлого неба. Он даже не обернулся.

— У меня было множество отдельных кусочков, но они никак не складывались в целостную картину. Если бы я предполагал похищение, они бы, конечно, сложились, но мы этот вариант не рассматривали. С чего вдруг кому-то понадобилось его похищать? А так я уже пристроил большую часть этих кусочков. Но только большую часть.

— И все же я хочу знать одно. Как они вышли на мою схему? Откуда они узнали, что я готовлю упреждающее уничтожение их снайпера?

— Об этом тебе не следует беспокоиться.

Я опять подумал о Пангсапе. Нет, не годится. Пангсапа выдал нам маршрут кортежа и сообщил про седьмого в команде Куо. Уже тогда мне следовало задуматься — седьмой человек мог означать подставку.

Раздался телефонный звонок, Ломан снял трубку. Я снова обвел комнату взглядом, только теперь замечая в первый раз многие детали обстановки: две конторки, пишущая машинка, магнитофон, сейф в стене.

— Я узнаю, — сказал Ломан и нажал какой-то рычажок внутренней связи. — Мисс Мэйн? Вас к телефону.

До того, как она вошла, я успел спросить:

— Но ведь все поступающие звонки блокируются?

— У Эм-Ай-6 своя линия. — Он направился к двери, а я подумал, что было бы неплохо, если бы в Бюро когда-нибудь поняли, что приличный местный центр является для любой миссии жизненной необходимостью. Мастерские гранильщиков самоцветов, сараи с воздушными змеями, комнаты, откуда нас выпихивают при каждом телефонном звонке, сидели у меня в печенках.

Она вошла и посмотрела не на меня, а на Ломана.

— Оставайтесь, прошу вас. Я потревожу вас буквально на две минуты.

Ломан замешкался. Пока она шла к телефону, я спросил его:

— Все-таки, что это такое — «номер шесть»?

Он понял, что отделаться от меня будет трудно.

— Это своего рода расчетно-пропускной пункт для тех групп, что не значатся официально в штате посольства, а в любом практическом отношении он принадлежит Эм-Ай-6. Отсюда и соответствующий номер.

Ничего, кроме да и нет, она не говорила. Разговаривали в основном на другом конце провода. Я спросил у Ломана:

— Но какого черта мы принимаем одолжения от Эм-Ай-6?

Он был очень терпелив.

— А какой более подходящий способ контакта ты мог бы предложить? Тем более, что сейчас ты стал объектом их покровительства.

— Почему ты позволил им сделать это?

— Когда организация, пользующаяся доброй славой, предлагает защиту моему агенту, я не отказываюсь. Не исключено, что наступит день, когда они сослужат тебе хорошую службу.

Он тоже прислушивался, как она разговаривает, но это было бесполезно. Она, должно быть, знала, что это за звонок, иначе непременно попросила бы выйти.

Я взглянул на нее, и в этот же самый момент она посмотрела в мою сторону. Наши взгляды встретились. Я поспешил отвернуться и задать Ломану следующий вопрос:

— А сам-то атташе в своем офисе бывает?

— Как правило, он там и находится. Но иногда позволяет ей приводить людей, с ними беседуют, если нужно — проверяют…

— Страшно представить, сколько времени, наверное, он проводит в сортире. Бедный атташе.

— Позволь напомнить, — продолжил Ломан, — сил и средств у них гораздо больше, чем у нас. И они на легальном положении.

Когда она положила трубку, мы уже не разговаривали.

Виния Мэйн сказала:

— Первые новости только что прошли по радио Таиланда.

Ломан был само внимание.

— Теперь это облетит весь мир.

Она слабо улыбнулась.

— Рано или поздно это произошло бы. — И, косо глядя на меня, добавила: — Брошенная машина «скорой помощи» обнаружена. Примерно за час до выезда кортежа из дворца было доложено, что в ней отказала рация. От кого исходил сигнал — сведений пока нет. Через полчаса поступило сообщение об угоне. И вот сейчас ее нашли. Санитары и водитель убиты и сброшены в Клонг-Маха-Нак. Предварительно их раздели, униформу забрали.

Она все время двигалась по комнате таким образом, что правая сторона ее лица была обращена к окну.

— Поиски ведутся? — спросил Ломан.

— Да, конечно. — Виния Мэйн посмотрела на моего директора как на человека, который интересуется тем, что все и так уже знают. — Брошены все силы — «Метрополитен», особые части, угрозыск, вспомогательное службы, дивизион по борьбе с преступностью и радиофицированные подразделения по подавлению беспорядков. Армию тоже привлекли — король издал чрезвычайный декрет. Части коммандос возвращены в казармы.

Она повторяла то, что ей передали по телефону. Мне это надоело.

— Послушай-ка, долго еще твоя контора будет путаться у меня под ногами?

Ломан как будто проглотил лимон, и мне сразу стало легче.

Слегка выгнув красивую шею и склонив голову набок, она сидела вполоборота ко мне, в глазах у нее прыгали огоньки, но я не был удостоен даже взгляда.

— Мы не хотим потерять тебя, — и снова не посмотрела, обращалась как к какому-то творению Франкенштейна.

— Придется потерять. Я намерен «закопаться».

Не знаю, что бы я говорил, не сиди с нами Ломан. Что-нибудь другое, наверное. Или то же самое, только иначе.

— Мы будем делать все, что сможем, — она говорила спокойно, — потому что это важно.

Конечно, это было глупо и мне не следовало давать себе волю, но, начав, я уже не мог остановиться!

— Есть причина?

У Ломана вытянулось лицо.

— Есть, — ответила она. — Мы знаем, для чего было устроено похищение. А вы?

Глава 17

ЛИ

Город находился на осадном положении.

На всех главных точках выезда из него установили контрольно-пропускные пункты, укомплектованные частями таиландской Королевской армии. Покидающие город транспортные средства должны были миновать заслон: противотанковые заграждения, пулеметные вышки и несколько рядов колючей проволоки. Выпускали за пределы Бангкока только после того, как все документы были внимательнейшим образом изучены представителями особой службы, а автомобили подвергнуты суровому обыску.

Пассажирским автобусам восемнадцати международных авиалиний, курсирующим в аэропорт «Дон Муанг» и обратно, после прохождения контроля на выезде давался моторизованный полицейский эскорт; каждый пассажир перед тем, как сесть в автобус, проходил негласную проверку на благонадежность — просеивание проводилось в офисах авиакомпаний, расположенных в центре города. Автобусное, железнодорожное и все другие виды сообщений для обычных жителей Таиланда оказались нарушенными. Путешественников, въезжающих в Бангкок, сразу предупреждали, что при получении разрешения на выезд из города возможны длительные задержки.

В качестве подкрепления к Бангкоку были стянуты подразделения спецвойск США, постоянно находящиеся в стране. Предложение передать некоторые формирования и технику под прямое командование штаба армии Таиланда, поступившее от правительства Соединенных Штатов, было немедленно и с благодарностью принято. Рисовые поля прочесывали пехотные поисковые подразделения. Они были оснащены радиостанциями и поддерживали непрерывную связь с несущими круглосуточное дежурство военными вертолетами.

С северной стороны Кратумбана дежурили катера ВМФ. Они отвечали за весь речной и морской транспорт, направлявшийся на юг вниз по реке Чао-Пхрая-ривер. Каждое судно и суденышко дополнительно проверялось речной полицией. Вглубь материка от Бангкока судоходство по реке было перекрыто на южной оконечности Нонтабури — на обоих берегах там установили по пулеметному гнезду, а акватория реки патрулировалась небольшой флотилией инспекторских судов, и все они имели на борту вооружение.

Вокруг аэропорта «Дон Муанг» установили оцепление. На все другие взлетно-посадочные полосы и воздушно-диспетчерские пункты в южных провинциях, а также всем владельцам частных самолетов дали строжайшую команду не поднимать в воздух ни одну машину, слить топливо из баков, снять роторные распределители и в случае любой попытки неустановленными лицами приблизиться к ангарам или к стояночным площадкам докладывать немедленно.

Флаги в осажденном городе приспустили. Пять тысяч полицейских из северной и южной «Бангкок Метрополитен полис» совместно с приданными им силами приступили к систематическим поискам. Обыскивали каждую комнату в каждом доме на каждой улице. Патрули курсировали по городу днем и ночью. Схема обвального прочесывания была разработана в городском управлении движением транспорта с таким расчетом, чтобы не остался неосмотренным ни один угол.

Театры, кинозалы и дансинги закрылись. В рестораны ходить перестали. По ночам уже не играла музыка. Золотые купола храмов в скорбном молчании парили над замершими деревьями. Город онемел. Жители ужаснулись, осознав, что его улицы небезопасны. Страх за судьбу пропавшего высокого гостя и неутешное горе по погибшим повергли людей в отчаяние.

При наезде королевского автомобиля на праздничную толпу лишились жизни четырнадцать человек, а к концу того же дня умерли еще и трое раненых. Поминальная служба была назначена на следующий день, и она должна была состояться в Королевском дворце.

О реакции мировой общественности узнавали ежечасно из выпусков последних известий. Приходили телеграммы. Дополнительных новостей из Бангкока практически не было.

— Ясно, что это эффекта не даст, — сказал мне Пангсапа. — Конечно, будут прилагаться все усилия… и крайняя озабоченность безопасностью такого высокочтимого британского деятеля должна быть выражена, народ и весь мир другого и не ждут — вот они и начали поиски. Всех на ноги подняли. Хорошо. Так и нужно. Но эффекта это не даст.

Он вызвал меня через посольство, когда я еще находился в «шестом номере», и я пришел к нему, никуда по дороге не заворачивая. Я готов был ухватиться за любую соломинку, за малейшую крупицу информации, от кого угодно, лишь бы выйти на какой-нибудь след.

— Ты полагаешь, они все еще держат его в городе? — спросил я.

— Естественно.

Он сидел на подушках в черном халате, где-то курились благовония, и мне показалось — я пришел в Дельфы.[14] Вынужденное бездействие в момент, когда действие жизненно необходимо, порождает напрасные надежды. Вряд ли у Пангсапы для меня что-то есть.

— Ближайший аэродром в часе езды, — заметил я.

— Слишком далеко. Они не могли успеть туда до того, как началась охота на «скорую». А поменять машину времени не было. Они по-прежнему в городе. Можно сколько угодно гонять войска и вертолеты, собрать их со всей Азии — толку не будет. Армиям для передвижений нужно пространство. В более благоприятном положении полиция — в подвалах, разрушенных святилищах и заброшенных доках может повезти скорее. Но во всем городе только два человека имеют более или менее реальный шанс найти того, кого вы так осмотрительно именуете Персоной. Я имею в виду нас с тобой.

Что-то в его облике изменилось. То ли глаза, то ли голос, то ли манера сидеть, определить это я не мог. Поэтому начал следить за ним внимательнее.

— Ты, — Пангсапа говорил немного нараспев, — знаешь Куо и его братию лучше любого в Бангкоке. Полиция следила за ними лишь несколько дней, да и то посменно, ты же их серьезно изучал и был один. В конце концов, у тебя имелись в отношении Куо определенные намерения, диктовавшие необходимость вести наблюдение как можно ближе, чего не скажешь о блюстителях порядка. — Желтые, как топазы, глаза смотрели в сторону. Вопрос: как много ему известно? — Ну а что касается меня, — ровная песенка звучала дальше, — то в моем распоряжении такие источники информации, заткнуть которые у нашей уважаемой полиции вряд ли получится. Я говорю о том, что принято называть «преступным миром», «дном». — И вдруг он добавил, прямо и открыто: — Не понимаю, почему это слово обычно относят именно к городам. «Дно» есть у каждого человека — часть его души, куда посторонним нет доступа.

Изменилось что-то и в его глазах, и в голосе, и в позе. Однако я все еще не мог определиться.

— Что бы там ни было, мистер Квиллер, вдвоем мы представляем из себя весьма грозную силу. У нас огромное преимущество. Жаль было бы потерять его. — Пангсапа наклонился ко мне. — Нам необходимо держаться друг друга. Сейчас на меня работают люди, и я не ошибусь, если скажу, что на данном этапе они работают на нас. Расспрашивают тех, до кого полиции не добраться — а если доберутся, получат лапшу на уши, — и ищут в таких местах, о которых официальные власти даже не подозревают. К сожалению, не могу сказать, когда у меня будет информация для тебя. Может, завтра. А может, и через пять минут после твоего ухода.

Нервы. Вот что в нем изменилось. Игра нервов. Глаза двигались пусть чуточку, но быстрее обычного; университетские речевые обороты давались труднее, а азиатская напевность и шепелявость вышли из-под контроля; неподвижность позы лотоса утомляла… Пангсапа нервничал.

Однако я не видел причины этого.

— Мой вопрос элементарней прост, — сказал он. — Как и где я могу тебя найти, при необходимости незамедлительного контакта?

Точно так же, как существует разумный, рассчитанный риск, существует и разумное доверие. Более того: иногда это одно и тоже. Довериться Пангсапе до определенной степени было разумно и рискнуть стоило. Когда задание подходит к завершающей стадии, такое случается почти всегда: степень опасности, которой ты себя подвергаешь, увеличивается, потому что приходится рисковать все больше и больше. Противник замечен, ты его засек и он это знает, ты провоцируешь его и сам оказываешься в таком же положении, ты у него на мушке, ибо противнику тоже отчаянно хочется выжить.

Но выжить обоим нельзя.

— «Пакчонг», — ответил я.

Заваруха на Линк-роуд произошла лишь несколько часов тому назад, и я опять стал бездомным, потому что срок пребывания в списанном здании подошел к концу. Теперь Эм-Ай-6 знали по меньшей мере с полдюжины мест, где они смогут, если потребуется меня найти, так отчего бы не устроиться пока в «Пакчонге»? Проспать ночь-другую в нормальной кровати — заманчиво, черт побери!

— Но ты там будешь не постоянно.

— Ломан всегда в курсе.

— А если господина Ломана по этому номеру не окажется? — Он благоразумно избегал упоминания «номера шесть».

— Это, пожалуй, все. — Сой-Суэк-3 я решил не давать.

— Будет ли мне тогда позволено выйти на тебя через господина Варапхана?

Я не ответил. Я следил за собой — на лице ничего не отразилось. Он наверняка ожидал увидеть удивление, а я не хотел показать, что совершенно ошарашен.

Надежная явочная квартира — это не шутка: это краеугольный камень безопасности, а брешь в системе безопасности может испортить все задание и привести тебя к гибели. Когда обстоятельства складываются удачно, ты обращаешься в местный Центр, но все время на него полагаться нельзя. Бывает, что положение круто меняется и ты прыгаешь, как заяц. Явочная квартира — это твой дом и зачастую единственное место, где можно укрыться. Это святыня, она неприкосновенна. Убежище на крайний случай.

— Как ты узнал, Пангсапа?

Потому что он знал. И бесполезно было непонимающе спрашивать, кто такой господин Варапхан. Он знал.

Раньше я никогда не видел, как Пангсапа сердился. Внешне это почти не проявилось: он сидел так же неподвижно, говорил тем же тоном. Гнев и раздражение у представителей его расы — это внезапное холодное отчуждение, не более того, но и не менее.

— Пожалуйста, не забывай, что господин Ломан дал тебе мое имя и он же дал тебе имя Варапхана. Насколько ты доверяешь собственному направляющему директору? — Желтые глаза смотрели на меня не мигая.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, найдешь меня либо в «Пакчонге», либо через Ломана, либо через Варапхана.

Свое раздражение я тоже не выказал. Ломан не говорил ему о Варапхане. Я был уверен. Явочная квартира — это не пустой звук. Пангсапа приставил за мной «хвост» — это уже было что-то новое. Он был информатором, а это не активный контингент. Информаторами бывают уличные торговцы, клерки, метрдотели, мелкие спекулянты, биржевые маклеры, дворники — кто угодно. Их бизнес — раскрыть уши и слушать, покупать и продавать услышанное, и они занимаются им помимо основной профессии.

Они не ведут слежку.

Куо был профессиональным убийцей, но он сыграл, похищение. Пангсапа занимался контрабандой наркотиков и на стороне промышлял как информатор: Но сейчас он сам запустил машину. И именно поэтому казался сегодня другим, именно поэтому нервы выползали из него через швы халата, а напряжение чувствовалось несмотря на позу лотоса и шепелявую напевность.

Подчеркнуто выговаривая каждое слово, он сказал:

— Я дал вам маршрут процессии. Сообщил о лишнем человеке в команде Куо. Могу сообщить что-то еще. А там уж ваше дело — сумеете воспользоваться или нет.

— Пангсапа, я готов и согласен взять все. Но ты по-прежнему не называешь цену.

— А зачем? Платить придется не тебе.

Выйдя от Пангсапы и пройдя половину квартала, я услышал, что сзади тормозит автомобиль. Уловив этот звук, я резко развернулся, потому что в такой ситуации сделать можно только одно: встречать машину в лоб и следить за окнами, обращенными на тротуар.

Отражения уличных фонарей быстро скользили по металлической крыше. Автомобиль приближался. Я смотрел на окна машины. Из них ничего не торчало. Кроме водителя, в машине, никого не было.

Остановившись рядом, она протянула руку через сиденье для пассажира и открыла дверцу. Я сел, не говоря ни слова. Машину она вела легко и уверенно, мы не торопясь катились по пустынным улицам. Кинотеатры и большинство ресторанов были погружены во тьму, и единственным пятном света на Чароен-Крунг-роуд оставался полицейский участок, где на освещенной прожекторами площадке собрались на очередной инструктаж патрульные экипажи. Нам махнули, полицейский заглянул в салон и тут же кивком разрешил ехать дальше.

Большего сделать они все равно не смогли бы: они проверяли каждого, обыскивали каждый дом, ставили под сомнение все, что видят. У них не было направления, как не было его и у меня. Можно опросить свидетелей трагедии, взять у них письменные показания, но это — работа вхолостую: зная, что от него требуется вспомнить что-нибудь, человек невольно напрягается и, дабы не предстать в глазах полиции слабоумным простачком, выдумывает и перевирает факты. Такие показания даже хуже чем бесполезны в силу своей подсознательной фиктивности.

Можно извлечь, да и наверняка уже извлекли пулю из головы водителя. Но это тоже ни к чему не приведет — ствола, из которого она выпущена, никогда не найдут. Куо — профессионал. Можно дать объявление и разыскать тех, кто фотографировал в это время, — и снова вытянуть пустой билет. Изучение любительских снимков врезающегося в толпу автомобиля ничего не даст, а фотографы прессы располагались на специально огороженных местах под навесами. На Линк-роуд такого места не было. Все вхолостую. Все пусто.

Даже с моей наблюдательной позиции на верхнем этаже списанного дома я мало что видел. И бинокль не помог.

Но прекращать попытки, безусловно, не стоило. Иногда такая вот рутинная работа, где все решается числом и массовостью, может окупиться. И уж в любом случае — «крайняя озабоченность должна быть проявлена».

Южная Сатхорн-роуд, параллельно слева тянется Клонг. На пальцах у нее не было ни одного кольца — пальцы длинные, кожа, наверное, мягкая и прохладная, руки нежно лежат на твердой оплетке рулевого колеса. Время от времени я ловил в лобовом стекле ее отражение — лицо-призрак, бесшумно летящее вдоль мертвых улиц.

Придумывать и делать что-то было слишком поздно. Уловки и подколки не сработают — хоть как ее назови, хоть сучкой, хоть меченой. Не поможет ни ненависть, ни обращение к Ломану с просьбой убрать ее подальше с дороги. Ломан сказал же: «Ты уже второй раз про нее спрашиваешь». Надо мне было сразу и заткнуться, прямо там.

Северная Сатхорн, проехали иммиграционную службу. Это была дорога к отелю «Пакчонг» — мой последний известный ей адрес. Потом я скрылся, и они меня потеряли на целых три дня. Какого дьявола ее туда понесло? Впрочем, действительно — слишком поздно. Да я и не хотел ехать еще куда-то.

В районе Люмпини-парка нам попался полицейский патруль — засовывали в «воронок» очередного подозреваемого. Сначала он сопротивлялся, даже едва не вырвался и не побежал, но его моментально урезонили, вырубили как следует и теперь заталкивали в машину. Один ботинок, пока боролись, слетел, и его закинули следом. Еще один из многих сотен. С того времени, как начались поиски, камеры ломились от узников.

Витхайу-роуд, поворот на север. Далеко слева в черном небе плотный вертикальный сноп света — вертолет завис над рекой. Заметил что-то.

Ночной воздух был теплым, ее руки оголены до самых плеч. Наверное, следила от посольства — я уехал оттуда на свидание с Пангсапой, — потом подождала, когда выйду, и подцепила. Я провел у Пангсапы целый час, а она воспользовалась передышкой, чтобы подумать. Сидела себе одна в машине, ничто не отвлекало, все обдумала.

А потом решилась и подцепила. Всю дорогу по городу мы ехали молча, никто друг другу не мешал, и только сейчас, да и то не поворачиваясь ко мне, а лишь слегка приподняв голову, она сказала:

— Помнишь человека по имени Ли? Норвич, Англия, июль прошлого года?

И тогда я понял, для чего Куо пошел на похищение.

Глава 18

ОБМЕН

Максимальный срок заключения, к которому может быть приговорен иностранный подданный, осужденный за шпионаж против Объединенного Королевства, — четырнадцать лет. И человек, называющий себя Питером Ли, это наказание получил. Приговор зачитал лично лорд главный судья Суда № 1 — «Олд Бейли», — и произошло это в июле тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

Настоящее имя заключенного — Хуанг Ксиунг Ли. Процесс вошел в историю как «Норвичское дело». В течение двух лет в Институте физических исследований в Норвиче, получив специальную субсидию Казначейства, на оборудовании, частично поставленном Соединенными Штатами Америки, работала над особым проектом группа выдающихся физиков во главе с сэром Артуром Хэром и профессором Джеймсом К. В. Фейдиманом. В группу входили и трое американских ученых. Целью проекта было создание усовершенствованного лазерного устройства, а иными словами — разработка метода светоусиления путем стимулированной эмиссии радиации. Устройство это представляет собой электромагнитный генератор, вырабатывающий световые волны, которые сжимаются затем в узкий световолновой пучок и направляются в строго фиксированном направлении в виде луча, в миллион раз более яркого, чем луч, полученный каким-либо другим способом.

Лазерный луч успешно использовался в микрохирургии глаза, причем операции проводились с расстояния в несколько дюймов. Астрономы, используя лазерное устройство, направляли луч на Венеру, и он, отразившись от поверхности, находящейся от нас в двадцати трех миллионах миль, возвращался на Землю, где его улавливали оптические рецепторы. Эти два примера из совершенно противоположных областей науки наглядно иллюстрируют уникальные возможности лазерного луча, после чего становится понятно, почему все работы по дальнейшему улучшению лазерных устройств проводились и проводятся с соблюдением величайшей секретности.

Полученные группой Хэра-Фейдимана данные автоматически были зачислены в разряд наиболее тщательно оберегаемых. Эм-Ай-5 совместно с ЦРУ сформировали специальную группу, задачей которой было обеспечить в Норвиче надлежащую защиту этой информации и не допустить ни малейшей ее утечки. Но в январе шестьдесят пятого агенту, посланному для оказания технической помощи миссии Великобритании в Тегеране, удалось перехватить сообщение, касающееся абсолютно другого предмета, но вызвавшее немедленное расследование. В результате не прошло и суток, как в Норвич, на Бикон-стрит, 67, подрулил автомобиль Особого отдела. По обвинению в разглашении государственных секретов был арестован некий «Питер Ли» — студент, изучавший прикладную физику. У него имелись друзья в норвичском центре.

Немедленно началось второе расследование, на этот раз среди членов группы Хэра-Фейдимана. Оказалось, масштабы утечки огромны. В тот же самый день в квартире Ли на Бикон-стрит сделали обыск и нашли сделанные с помощью микродота фотографии — это было полностью переснятое содержимое двух папок, дающее возможность получить исчерпывающие сведения по теме. Также обнаружили копии технических “чертежей лазерной пушки, находящейся пока еще в стадии разработки. Но, даже будучи незаконченной, работа представляла собой величайшую и ценнейшую находку для любого милитаристски настроенного государства, ибо потенциал такого оружия намного превышал все до сих пор известное. Любой режим провоенного толка пошел бы на самые крайние меры, чтобы завладеть этой информацией, пусть и в сыром виде.

Дальше — больше. Выяснилось, что Питер Ли незадолго до ареста написал заявление, где просил разрешения прервать учебу в связи с тяжелой болезнью отца; семья Ли проживала в Сингапуре. Он планировал покинуть Англию через три дня после той даты, когда было перехвачено сообщение из Тегерана, вызвавшее расследование. На момент ареста Ли занимался тем, что улаживал мелкие дела и оплачивал счета. Один из его чемоданов стоял в комнате уже упакованным.

В июле состоялся суд. Лорд главный судья особо подчеркнул заслугу отлично сработавших агентов и поздравил их, а общественное мнение наконец-то начало успокаиваться. После взрыва всеобщей тревоги, охватившей страну, когда новость об утечке была объявлена, люди поверили, что в самый последний момент беду сумели предотвратить. Отснятый Ли материал уничтожили, а «героя» норвичского процесса упекли за решетку на максимальный срок. «Норвичское дело» было закрыто.

Вверху проносились огни уличных фонарей, отражение ее лица на стекле то появлялось, то пропадало. Я следил, как оно исчезает, как возникает снова. Квартал за кварталом, здание за зданием.

— Где ты меня намерена высадить? — спросил я.

— Нигде.

Я понял, что она имеет в виду.

— Мне нужно кое-что забрать из склада с воздушными змеями.

Она знала, где это, — пришла туда за Ломаном и, приоткрыв дверь, подслушивала. В ту ночь, зная, что она слышит, я назвал ее меченой.

Ли. Я подумал о Ли. Общественное мнение успокоилось, и осталось лишь несколько человек, чьи сомнения никак не проходили. Я был из числа этих немногих. Нам было известно, что умственные способности техника-оператора по имени Хуанг Ксиунг Ли оценивались необычайно высоко и он обладал феноменальной, фотографической зрительной памятью.

Пока он сидел в тюрьме, это не имело значения.

Но имело сейчас.

— Прямой обмен, — сказал я.

— Да.

— Но они не могут так подступить. Правительственный уровень исключается. — Я вдруг почему-то разозлился. — Ни одно правительство не признает открыто, что оно санкционировало подобное похищение. К тому же похищение такого человека, как Персона…

Она молчала.

— Они не могут нарушить правила, — продолжал я. — Шпион на шпиона, иначе это…

Я почти физически ощущал, как понимание ярким светом заливает мозг.

…зажигаешь лампу за лампой… в темноте прокладываешь себе путь… темные пятна остаются, и ты огибаешь их, вынужден огибать, потому что светильники малы и их не хватает… не хватает, чтобы осветить все… Но она сейчас зажгла прожектор, и мне открылось такое огромное ясное пространство, что я на минуту ослеп.

Она наблюдала за мной.

— Правильно, Квилл. Прямой обмен. И если они не смогут переправить его к границе, то схватят тебя.

Я вспомнил слова Ломана: «…наше задание остается в силе. Оно не закончится, пока нам не станет ясно, зачем Персону похитили и почему ты в связи с ним находишься у них на консервации».

— Так вот почему они так упорно щадили меня.

— Да. Ты в резерве. Запасной вариант, на случай, если его на границу доставить не удастся.

Мы ехали обратно через Люмпини-парк, к сараю с летающими игрушками. Я попросил остановиться под деревьями. Справа, на небольшом отдалении, журчал фонтан, но света не было, и обычно ярко освещенная, прыгающая и переливающаяся вода казалась сегодня черно-серой — ее веселая игривость была в такой день городу не к лицу.

Она слегка повернулась, и я ощутил ту теплоту, которой так не хватало отражению. Я понял, сейчас она будет говорить. Впрочем, отправные моменты я уже знал.

Я спросил:

— Когда ваша группа вошла в задание?

— Несколько недель назад. — Речь ее стала спокойной и размеренной, она уже не бросала отдельные нервные фразы, блеск в глазах исчез. Она смотрела на меня так, как тогда, в первый раз, в офисе атташе по культурным связям — холодно и пристально. — Мы получили наводку от своего человека в Гонконге. Он узнал, что планируется попытка вытащить Ли из Дарема. В Лондоне никто подтвердить не мог, говорили, у нас ложный след. Стали проверять. И оказалось, что все верно — Ли намечен как кандидатура для обмена. Единственное, чего Китайской Республике не хватало, — это на кого обменять. Мы поняли, что они будут искать кого-то на приличном уровне. Затем до нас дошло известие: ваше Бюро направляет человека, чтобы предотвратить покушение. Мы знали, что скорее всего полетишь ты, потому что два года назад ты был в Бангкоке, работал здесь и знаешь тут все с завязанными глазами. Мы запустили собственное задание по твоей охране, то есть ты занимался Персоной, а мы тобой.

Я отвел взгляд и посмотрел вперед, в глубину парка. Нужно было как следует пошевелить мозгами.

— Вы не думали, что кандидатом для обмена они выбрали Персону?

— А вы? — нетерпеливо бросила она.

— Я просто поинтересовался. Эм-Ай-6 хоть и назойливая муха, но иногда кусает кого надо. Кто послал письмо?

Я надеялся спросить ее о чем-то, чего она не знает. Соперничество — вещь коварная. Эм-Ай-6, Эм-Ай-5, ФБР, ЦРУ — все они грызут друг другу глотки, стараясь сделать одно и то же одним и тем же способом. И ты неизбежно оказываешься втянутым. Но винить некого.

— Письмо прислал один таиландец, узнавший об этом совершенно случайно. Он где-то услышал, что в Бангкоке ждут монгола Куо, и выбрал самый безопасный способ, чтобы предупредить, — анонимно. Куо все здорово боятся, и под информацией, которая может ему повредить, никто не подпишется.

Фонари высоко вверху освещали лужайки, цветочные клумбы и полицейский фургончик, мирно припарковавшийся рядом с фонтаном. Он подъехал только что, за ним последовал второй, и оба потушили фары.

— Зачем ты меня проверяла? Тогда, в посольстве?

— Не была уверена. Я раньше никогда тебя не видела. — Она тоже, как и я, следила за фургонами. — Как только удостоверилась, сомнения отпали и наша операция началась. С той минуты мы не выпускали тебя из виду. Потеряли только раз, когда ты… решил уклониться.

Из фургонов выпрыгнули десять полицейских в форме — по пять из каждого, — и, образовав кольцо, стали сходиться к фонтану. Под центральной струей, скрытый цветами, располагался маленький бункер с железной дверью — там был установлен насос. Сам не зная зачем, я спросил:

— Но сегодня утром опять потеряли? Когда отправлялся кортеж. Ты же не знала, где я?

Ее голос снова слабо задрожал. Едва заметно.

— Мы знали, что ты засел где-то в районе Линк-роуд… — Мне показалось, продолжать она не будет. Полицейские постепенно сжимали кольцо и уже подошли к маленькой двери. — Человека в храме нашли. В Пхра-Чула-Чеди — ты знаешь?

Это, наверное, те три подвижника учения Брахмы, что встретились мне у ворот и хотели спросить, что я там делал. Я посмотрел ей в лицо, ее глаза мерцали в темноте.

— А о моем плане ты что знала?

— Ну-у… то, что ты должен защитить Персону единственно возможным способом.

Я перевел взгляд обратно на фонтан. Ей хотелось, чтобы говорил я, но сказать о человеке в Пхра-Чула-Чеди мне было нечего. Открыв маленькую дверь, полицейские обыскали насосную и возвращались к фургонам. То же самое происходит сейчас по всему городу. Но им не найти его. Куо не станет скрываться в таких очевидных укрытиях, как какие-нибудь развалины, или старый причал, или насосный бункер фонтана.

— Как долго уже ты промышляешь этим ремеслом? — спросил я.

А может быть, дело было вовсе не в том, или не только в том, что смерть имела для нее некую пленительную притягательность; может быть, она просто к ней не привыкла.

— Три года на активных заданиях.

— Постоянно с Эм-Ай-6?

— Да. Кроме дела в Карачи.

Я смотрел на нее, она — на полицейских.

— Шестьдесят третий?

— Да. — Она все еще не поворачивала головы.

Бюро в том шоу не участвовало, потому что по размаху это было почти что военное наступление, с высадкой десанта, отработкой взаимодействия с пакистанскими службами, а у нас незадействованных операторов оставалось мало. Все прошло удачно, хотя и очень скомканно, но было много неразберихи. Наверное, после Карачи ей сделали пластику. Тогда погибли трое — Дэвис, Чандлер и Браун. Двое из них — из Эм-Ай-6. Да нет пожалуй, нельзя сказать, что она не видела и не привыкла к смерти. Но откуда тогда этот нездоровый интерес к одной подстреленной утке?

Несколько полисменов приближались к нам, решили проверить тоже. Правую руку все они держали на весу у бедра, как раз над кобурой.

— Кто тогда был твоим шефом?

— В Карачи? — переспросила она. Она по-прежнему смотрела в сторону, и резкое движение головы было для меня достаточным ответом. — Не помню.

Меня попросили выйти, я показал документы, и они, посветив фонариком, внимательно их изучили. Потом проверили несколькими вопросами о персонале посольства, после чего вежливо отступили и, козырнув на прощанье, пошли к своим фургонам, а я снова забрался в автомобиль.

Она завела двигатель, и мы поехали. Мне не хотелось говорить о человеке в храме, ей — распространяться о Карачи. Избитая истина — стоит только заговорить о неприятном, и уж куда потом разговор ни поворачивай, больная тема выплывет снова и снова.

Повернув направо, мы выехали на Раму IV и двинулись в сторону Линк-роуд. Я в последний раз вернулся мыслями к Питеру Ли: во время судебного разбирательства его назвали «необычайно понятливым и способным студентом». Это были слова преподавателей, но никто не сомневался уже, что учеба для него лишь прикрытие. А раз так, то информация, содержавшаяся в переснятых им записях и чертежах, была, вероятно, вполне доступна его восприятию. Этот факт, наряду с блестящей памятью, означал одно: в голове у него до сих пор удерживаются ценнейшие сведения по лазерным разработкам. И еще один осложняющий фактор: он мог успеть сделать дубликат микропленки, который хранил в тайнике на случай, если передача оригинала затруднится или если он где-то затеряется.

Китайская республика была серьезно настроена занять место в мировой элите, но она не располагала достаточно серьезным оружием. Завладев лазерной пушкой и развернув ее в сторону врагов, Китай получил бы возможность требовать и угрожать, опираясь на военную мощь, намного превосходящую мощь ядерной бомбы, которую никто и никогда не осмелится применить.

Агент с феноменальной памятью Хуанг Ксиунг Ли, наверное, успел все-таки, перед тем как его арестовали, передать в Пекин сообщение, оповестить свой центр о том, что располагает сведениями исключительной важности. Они знали, за чем он охотился, а после сигнала в центр "поняли, что он это заполучил. И с того самого дня, очевидно, создали комитет по разработке неотложного, наиважнейшего плана, в котором был один пункт: вызволить Ли из заключения и доставить домой. Затраты не имеют значения.

Темный силуэт склада неясно выделялся на фоне звездного неба.

— В какую дверь? — спросила она.

— В ту, что с аллеи.

Я взял лишь небольшой саквояж, все остальное было надежно спрятано.

Дважды по «Пакчонга» нас останавливали патрули, и я отметил про себя, что по дорогам, ведущим из города, к контрольно-пропускным пунктам, пробираться еще труднее. Бангкок превратился в западню.

За мной в отеле был забронирован все тот же номер; я позаботился об этом заблаговременно, потому что с визитом Персоны наплыв приезжих значительно и резко возрос и найти место стало проблематично. Вещи наверх я послал с лифтером. Он все еще смотрел на нас, когда мы начали подниматься по лестнице.

Мы ничего не говорили друг другу. Сказать было нечего, да и для этого не было времени. Она не испытывала ни неловкости, ни неудобства. В мягком свете ночника она двигалась по-кошачьи грациозно, постепенно открывая свое стройное гибкое тело, пока не разделась полностью и на ней не осталось ничего, кроме плоского, как зажигалка, «ноль двадцать второго», пристегнутого с внутренней стороны бедра. Ловкое движение пальцев, и он упал на одежду. Она стояла передо мной совершенно голая.

Глава 19

ПОЛУМАСКА

Она закричала. В первый раз закричала. И сразу после этого я почувствовал на руке жгучее тепло ее слез. У нее вырвалось имя — Ричард, — это получилось помимо ее воли, само собой.

Дэвис, Чандлер, Браун. Один из них.

Господи, даруй мертвым утешение.

Мы оба захотели оставить свет, и я выключил ночник уже на исходе ночи. Затем мы уснули. Немного проспав, я снова проснулся.

На фосфоресцирующем циферблате светились стрелки — 3.21 утра. Животное ублажается легко, потребности же серого вещества головного мозга несколько выше. В голове прояснилось, мысли потекли стройной вереницей. Многие вопросы требовали ответа.

Вопрос: знал ли подставник, что его убьют? Вряд ли. Самоубийства в стиле камикадзе — феномен военной поры, даже у восточных народов. Нет, его поместили в нишу как глиняного болванчика — попользовался и выбросил. Вероятная механика акта: заманили кругленькой суммой наличными и приказали сидеть в резерве. По замыслу Куо, он должен был занять указанную снайперскую позицию, ждать там в полной готовности и стрелять, только когда машина пройдет поворот. А если бы королевский автомобиль поворот прошел, это означало бы, что Куо стрелял и промахнулся, или у него заело затвор, или он по какой-нибудь другой причине воздержался от выстрела и оставил эту работу резервному снайперу.

На фотографиях у меня, скорее всего, тоже был подставник, если, конечно, он не появился в нише в самый последний час перед процессией, когда Куо надо было уходить на свою точку. Наверняка позаботились о том, чтобы лицом и фигурой он был более-менее похож; окончательное сходство придавали темные очки; учитывались также раскаленный воздух, дымка и приличное удаление.

Вопрос: как Куо узнал о моем плане? Ломан сказал — не беспокоиться. Тем не менее, это сидело в мозгу, как заноза.

Вопрос: почему для обмена выбрали «випа» такого высокого уровня? Лонсдейла в свое время махнули на рядового бизнесмена — Уинна. Ответ: это становилось слишком легко. Войди такая практика обмена захваченных агентов в обычай, и создается чрезвычайно опасная ситуация — охотящиеся за информацией агенты, зная, что в Великобритании четырнадцатилетнее тюремное заключение могут сократить до минимума, как только появится подходящая кандидатура для обмена, начнут рисковать сверх всякой меры. Чем больше риск, тем больше шансов добыть нужные сведения. При таком раскладе каждая крупная держава станет думать, а не сколотить ли ей небольшой обменный фонд на случай, когда срочно потребуется выручить очередного бойца невидимого фронта. И вряд ли какая держава устоит перед искушением — информация у агента в голове еще свеженькая, а может, он успел и спрятать что-то на теле, — отчего же не рискнуть? И беда тогда наивным, ни в чем не повинным туристам, едущим в ту страну, у которой обменный фонд подходит к концу, — сфабрикованного обвинения в подозрительной деятельности будет достаточно, чтобы задержать какого-нибудь бедолагу на неопределенный срок, и жди он тогда своего часа.

В случае с Хуанг Ксиунг Ли было известно, что он имел доступ к сверхсекретным материалам, имеющим для потенциального врага огромную ценность. Поэтому в Пекине отважились на крайние меры. С их стороны кандидатура должна была быть такая, что Великобритания пожертвовала бы даже проектом Хэра-Фейдимана.

Вопрос: как может правительство, любое правительство, если уж на то пошло, разрешить проведение такой вопиющей по своей жестокости операции, в результате которой происходит массовая гибель невинных людей, мирных граждан, и, получив при успешном ее исходе в качестве заложника иностранного деятеля высокого ранга, затем открыто признать это? Преднамеренный акт насилия, неприкрытый терроризм. Гревилла Уинна и других задерживали по обвинению в шпионаже, но похитить известного человека, выдающуюся личность, против которой не то что нельзя выдвинуть подобное обвинение — нельзя даже упомянуть об этом… Это уже из какой-то новой области.

Одна мысль билась неуверенно, но настойчиво: не может быть, чтобы решение было принято на правительственном уровне. Но и Ломан, и Виния — оба знали больше, чем я.

Ломан: «Кто может позволить себе такую сумму? Только правительство».

Виния: «Я думала, ты собираешься сесть на самолет… тебе не следуем лететь в Китай».

И снова Виния: «…если не смогут переправить к границе его, то схватят тебя». Она говорила о китайской границе.

Конец вопросам. Это не так важно. Задание продолжается. Цель: определить местонахождение команды Куо и вырвать Персону из их лап целым и невредимым. Иначе Объединенное Королевство будет вынуждено пойти на обмен, а это означает свободу для Ли и супермощное оружие для режима, который немедленно повернет его против свободного мира.

Сквозь москитные сетки на окнах с улицы доносились звуки: затормозила машина, патруль проверил ее, отпустил, и она поехала дальше по улице.

Самый главный вопрос: где Куо? Где-то в этом городе, в этом капкане. Вынашивает план побега — как выбраться из Бангкока вместе с пленником. Монгол Куо провернул капитальный трюк — умыкнул у всех из-под носа главную фигуру, и сделал это средь бела дня, на виду, в присутствии кучи полицейских, обведя вокруг пальца охрану. Простой КПП на дороге его остановит.

— Уже утро?

Звук автомобиля разбудил ее, а может быть, она уже и не спала, я не заметил.

— Почти четыре.

Выскользнув из постели, она выглянула в окно и с минуту смотрела вниз на улицу. Брезжил рассвет. Я видел, что она улыбается.

— Похоже на утро. На самом деле. Утро после сна, длившегося целую вечность.

Она пошла в ванную; когда вернулась, я уже включил свет и держал в руке ее пистолет.

— Настоящий. Может выстрелить, — спокойно сказала она.

Я подобрал его с пола и рассматривал с чувством восхищения — никогда таких плоских не видел. Миниатюрный «астра-каб», двенадцать унций, трехдюймовый ствол, на близком расстоянии поражает наповал. Специально подогнанная кобура увеличивала его толщину не более, чем на одну восьмую, — прекрасная работа.

— Похоже, что так. — Я протянул пистолет ей.

— Стреляет и убивает. — Наклонившись, чтобы пристегнуть его к бедру, она посмотрела на меня сквозь шелковистую завесу волос. В голосе опять появилась отчужденность, и я понял — то, что она собиралась сказать сейчас, до наших занятий любовью ни за что не сказала бы. — Я хочу извиниться, Квилл.

Я молча ждал.

Сам по себе миниатюрный пистолетик был даже красив, но на красивом женском бедре он казался непристойным уродством.

— У меня вырвалось его имя… я помню… В такие моменты мы… часто кричим всякое. Это произошло от того, что ты был… ты был бесподобен. Я забыла, где я и с кем…

Она начала одеваться.

— Я ничего не слышал.

Благодарный взгляд в мою сторону.

— Его звали Ричард. Я была с ним, когда они убили его, прострелив оба глаза. — Она говорила очень быстро и очень тихо. — Не знаю даже, кто это «они»… они были противником, вот и все… но ведь они могли сделать это по-другому, не правда ли… не в глаза. Это не самое важное, конечно… людей помнишь такими, какими они были, а не как они умирали. Но делать это у меня на виду им не следовало… и не следовало именно так…

Платье было надето. Она подняла руки, убирая назад волосы, и закрыла на секунду глаза, чтобы прогнать вызванное воспоминание. Затем руки опустились и пригладили платье на бедрах.

— Смотри, — сказала она, — ничего не торчит. Но он настоящий. И может убить.

И вдруг я вспомнил. Это одна из тех историй, что переходят из уст в уста — сначала слышишь ее в пабе на Стрэнд, потом несколько иную версию — в парижском бистро, в каирском баре ее опять расскажут по-своему… Ты, разумеется, понимаешь, что это просто, забавная легенда, и передаешь ее дальше или забываешь. В нашем ремесле таких множество, и большинство из них — выдумки; экзотическими байками о суперменах мы высмеиваем сами себя.

Легенда о женщине по кличке «Полумаска» — красавице, рожденной от Дьявола; даже прикоснуться к ней для любого мужчины было равносильно самоубийству. Она носила маску, прикрывавшую только одну половину лица, и чтобы замаскироваться, ей достаточно было повернуться. Согласно легенде, любой, кто захочет с ней переспать, заранее обречен, потому что между ног у нее — смерть.

Легенды живучи. Их источник забывают, а то и вовсе не находят; мы стучим по дереву, чтобы задобрить Пана, потому что он — бог деревьев. В каждой легенде есть доля истины, но мы редко осознаем это.

Повернувшись к зеркалу, она достала расческу. Линии платья были безупречны, она права. Ничего не торчало.

— Когда ты меня увидел, то подумал, должно быть, что это что-то из Фрейда. Зависть. Но это не так. — Я слышал, как пощелкивает электричество в ее волосах. — Когда-нибудь… в один прекрасный день я дождусь своего шанса. Я не буду знать, кто они — «они» будут просто «враг». Те самые «они», кто сделал с ним это.

Я ничего не говорил. Ей нужен был слушатель, а не собеседник.

— Но ты, Квилл, не был просто заменой.

Когда я умылся, она все еще стояла перед зеркалом. Я оделся, и перед тем как открыть дверь, мы поцеловались, ее пальцы коснулись моих, и я понял: второго раза не будет. Мы вышли на улицу, она села за руль.

Наклонившись к окну машины, я сказал:

— О тебе ходит легенда, ты знаешь?

Она тихо рассмеялась и подняла глаза.

— Неужели? Но это, должно быть, история без конца. Как-нибудь я сочиню его сама. В один прекрасный день.

Перед самым восходом зазвонил телефон.

— Пожалуйста, слушай внимательно, мистер Квиллер, — сказал Пангсапа.

Тон его был совершенно спокоен.

— Но если это важно, то лучше встретиться. Безопаснее.

Куо подслушивать не мог, но правила есть правила, а правило диктует надежность.

— Да, это важно. Но для встречи нет времени. Послушай, пожалуйста. Мои люди работают постоянно, и один только что мне позвонил. Узнаешь ли ты того, кто сопровождал тебя в атлетический манеж?

Маленький индус.

— Узнаю, Пангсапа.

— Он ждет тебя на Пхет-Бури-роуд, у ступеней крыльца американского представительства. Отправляйся немедленно, если хочешь успеть. Покажешься там, и, если он не появится, сразу звони мне.

— А если появится, то что?

— Он скажет.

Он повесил трубку, и я понял, что придется крепко подумать, но это можно сделать по дороге, потому что идти или не идти — вопрос не стоял. Пангсапа сообщил все, что необходимо. Ситуация была яснее ясного: индус кого-то пасет и, если преследуемая добыча вздумает уйти, он дернет за ней. А это в свою очередь означало, что я, придя на место, могу его не застать, потому что он продолжит слежку и позвонит только тогда, когда представится возможность, — позвонит Пангсапе. И тогда мне самому придется звонить, чтобы узнать у Пангсапы его новые координаты.

Между собой мы называем это «музыкальными стульями». Играет любое число. Когда добыча останавливается, все садятся, и тут уж как повезет — окажется поблизости телефон или нет. Если нет — играем дальше. И так до тех пор, пока не удастся позвонить.

Назначенное место было в десяти минутах ходьбы, и я пошел пешком. Патрули Останавливали все автомобили, за исключением такси, а абсолютное спокойствие тона Пангсапы уже само по себе говорило: «Быстрее, быстрее».

С северной стороны Люмпини стояли два патруля. Я увидел их первый и потратил две минуты, чтобы обойти, но сэкономил пять, которые ушли бы на проверку документов. На перекрестке Плерн-Чит и Раджа-Дамри, у отеля «Эраван», ситуация повторилась, это потребовало еще две лишние минуты. Но я был уже почти на месте.

Он по-прежнему шел за мной, хорошо работал, черт подери. На то, чтобы сбросить его, ушла еще минута — я воспользовался проулком у центральной телефонной станции. Это был косолапый, я заметил его напротив «Пакчонга» сразу же после того, как она уехала. Была его смена, и он дежурил, несмотря на то что она со мной, — они не рисковали. Что ж, молодцы, но на место встречи я хотел прийти один. Пангсапа говорил очень деловым тоном, а значит, мне, возможно, предстояло действовать.

Итак, я сбросил его, проверил — он отстал. Мозг гудел, как высоковольтный кабель. Ожидание могло окончиться в любой момент, а ждать и ничего не делать — весьма неприятное занятие, хуже не придумаешь. «Наше задание остается в силе», — сказал Доман, но его слова означали для меня не более, чем отсчет времени и пассивное ожидание: прислушиваться к вертолетам над рекой, следить, как полицейские обкладывают фонтаны да тормозят проезжающие автомобили, а подсознание в это время ест тебя и точит: «Попался на подставку. Его похитили у тебя на глазах, ты потерял его, и он, возможно, погибнет. Раньше ты работал лучше. Стареешь?»

Еще одна патрульная проехала мимо. Я воспользовался ею как прикрытием. Небо на востоке посветлело, но фонари около американского представительства еще не выключили.

Я встал на ступеньках.

Движения на улицах пока не было, только полицейские машины. Рикши запаздывали. Город сбился с ритма и просыпался медленно и неохотно.

Где-то в небе застучал вертолет.

Я автоматически считал секунды, кончалась вторая минута. Еще одна — и надо звонить.

И вдруг какое-то шевеление на другой стороне привлекло мое внимание. Через дорогу от меня располагался крохотный городской садик, таких на улицах Бангкока множество, они образуют настоящие оазисы. Мне сигналили ладонями. Из олеандровой заросли выставлялись голова и плечи, он смотрел на меня и движениями кистей медленно показывал, что мне следует подойти.

По какой-то причине сам он подойти не мог. Я внимательно осмотрелся и с величайшей осторожностью пересек улицу; в сквере было тихо. Косые солнечные лучи освещали розовые цветы; вдали, за зеленью магнолий, зазолотился купол храма. Под сенью влажных от росы листьев царил полумрак. Он стоял там один и ждал меня. Маленький индус.

Он заговорил тихо, едва слышно:

— Я не мог отойти. Следил за ним. — Теперь он смотрел сквозь просвет между листьями в другую сторону, на улицу, идущую перпендикулярно той, что я только что пересек. Расстояние было ярдов пятьдесят, а просвет в листве олеандров — не больше раскрытой ладони, но я узнал его с первого же взгляда.

Это был человек из команды Куо.

Глава 20

САВАН

Новый день пробуждался, к жизни. Казалось, что рассвет коснулся пока только этого городского сквера с розовыми цветами; улицы за его темной зеленью были тихи и по-ночному спокойны.

По мере того как до них дотрагивалось солнце, лепестки раскрывались; орхидеи склонились к воде, а навстречу им дрогнули и едва заметно приоткрыли свои чашечки белые, словно восковые, лотосы. Над маленьким прудом висел аромат камелий, запахи усиливались, сгущались, в воде и в воздухе замелькали мелкие цветные видения, слабые вначале звуки становились острее и все это будоражило чувства, каждое движение имело свой особый смысл: зажужжала пчела, слетел опавший лист, меж дрожащих теней сверкнула капля росы.

Он снова нетерпеливо дернулся, и я дернулся вместе с ним, чтобы не выпустить его из виду сквозь небольшой просвет в листве. Индуса я отослал полчаса тому назад, он был рад уйти, а я не жалел — он панически боялся Куо и всего, что с ним связано, и только действовал мне на нервы. Оставшись один, я вздохнул с облегчением.

Китаец двинулся обратно, я не сводил с него глаз. Он кого-то ждал, этот кто-то опаздывал, и китаец нервничал, потому что полицейские патрули были на каждом шагу. Мне ничего не оставалось, только молиться, что к нему не подъедут, не станут расспрашивать и не заберут с собой — тогда я потеряю его, а значит, потеряю Куо и упущу шанс добраться до Персоны.

Я ухватился за ниточку, но ниточка была такой тонкой, что оборвать ее мог один-единственный слетевший с ветки лист.

Если его заберут, то начнут допрашивать, и он ничего не расскажет. Откуда-то, но не из каких-нибудь там развалин — все явные укрытия давно уже обыскали, — появился человек из команды Куо. Появился преднамеренно.

Версия: Куо посылает их по очереди, чтобы прощупать возможные пути отхода. Для себя и для пленника. Если их не тронут — они станут наводить контакты, отходной маневр будет детально разрабатываться, они обеспечат защиту, найдут людей; ну а если попадутся — никто ничего не узнает, их план останется в тайне: пилюля с ядом является надежной гарантией против любого метода допроса, известного человеку.

Слабый шанс зарождался вместе с утром. Я должен был не выпустить его, повторять его движения, следовать туда, куда он, выяснить, с кем он вступит в контакт, идти за ним по всему городу, наводненному полицейскими, любое действие которых против любого из подручных монгола оборвет тончайшую ниточку в один момент.

Пангсапа это понимал. Какими бы ни были причины, по которым он помогал мне выслеживать Куо и искать Персону, он понимал, что вмешательство полиции лишило бы нас единственного и, возможно, последнего шанса.

Постепенно наплывала жара. Испаряющаяся с зеленых оазисов влага подымалась в воздух и превращалась в дымку. На улицах появились автомобили, до меня доносился их ровный приглушенный гул.

Человек повернулся. Я следил за ним. Он стоял теперь, глядя в противоположную от меня сторону, и я заметил приближающийся оттуда автомобиль.

Контакт.

Я уже решил, что делать. Я вовсе не думал, что тот, кого он дожидается, непременно придет пешком. Я бы мог дать индусу задание, и он прислал бы такси, или придумать что-то еще, чтобы автомобиль ждал меня. Но ситуация была крайне деликатная: китаец и так был на взводе. Неожиданно вынырнувшая машина могла спугнуть его, и он ушел бы, не дождавшись свидания.

Приближающийся автомобиль китайца не испугал, значит, он знал о нем и ждал его. Он подошел к краю тротуара, машина замедлила ход. Я посмотрел, как она остановилась, затем сделал десять шагов к выходу из сквера и приготовился.

Это был массивный черный «линкольн»-седан — протокольная машина на семь посадочных мест, с плоскими бортами и скромной металлической облицовкой. Кроме водителя — никого. Китаец наклонился, они обменялись несколькими фразами, после чего он открыл заднюю дверцу и забрался внутрь, а я сделал единственно возможное.

Упусти я их из виду — и хрупкая паутинка лопнула бы, я мог никогда больше их не увидеть — ни китайца этого, ни Куо, ни Персону. Я должен был продолжать следить, а другого транспорта, кроме их седана, не было. Огромный «линкольн» начал набирать скорость. Когда он приблизился к выходу из сквера, я в считанные мгновения успел открыть заднюю дверцу, вскочить на ходу в машину и захлопнуть дверь за собой, пока водитель еще только повернул голову и что-то крикнул, дав по тормозам.

— Не останавливайся, — приказал китаец.

Он был молод. Моложе, чем Куо, и чем-то на него похож. Узкие бедра, мощные плечи, спокойный взгляд — первоклассный атлет, посвятивший свою жизнь состязанию не на жизнь, а на смерть. Он превосходно контролировал положение. Контакт состоялся, нервный зуд ожидания спал, его голос был так спокоен, как и взгляд.

— Пожалуйста, повнимательнее.

Мягкий подлокотник между ним и мной был опущен, я скосил глаза — поперек лежал гладкий ствол, на несколько дюймов не достававший мне до печени.

Единственное преимущество пружинного оружия — это то, что оно стреляет тихо. Тише, чем любой пистолет или винтовка, какие бы средства глушения выстрела ни применялись. Но уже со среднего расстояния — шесть футов и более — оно неэффективно, если необходимо пробить одежду. Даже с четырех футов из него нельзя убить человека, одетого в легкое платье. Пружинное оружие поражает насмерть, если до цели два фута и менее, да и то при условии, что стрела попадет в жизненно важный орган, не задев кость. Пользу оно приносит только тому, кто знает его технические ограничения и умеет правильно им пользоваться.

В арсенале команды Куо оно, естественно, имелось. Профессиональный снайпер всегда бы нашел ему нужное применение. Сидящий рядом со мной человек имел такое оружие на случай, если придется, будучи оторванным от своих, кому-то пригрозить или кого-то убить. У него, конечно, было и оружие иного рода, но в данный момент идеально подходило именно это. Расстояние минимальное, жизненно важный орган — печень — совсем рядом, острый стальной наконечник нацелен точно. И не дрогнет рука, и не помешает ни тазобедренный сустав, ни нижнее ребро.

Китаец — он говорил с заметным шанхайским акцентом — снова обратился к водителю:

— Поезжай к парку, а затем вокруг парка кругами.

«Линкольн» свернул на Пхая-Тхай-роуд и поехал по направлению к Раме IV. Разумеется, мы уходили от их базы. Было бы обременительно иметь на руках второго пленника в то время, как они отчаянно искали безопасное место, куда перекинуть первого. Моей единственной надеждой было перехитрить их и либо вынудить привезти меня к себе на базу, либо выдать их полиции, убедившись предварительно, что капсулой с ядом они воспользоваться не смогут. Я все еще надеялся.

— Где женщина? — спросил он на хорошем английском.

Сиденье в седане было неподвижно закреплено на опорах, но мягкая задняя спинка, обитая кожей, могла отклоняться назад дюймов на шесть.

— На явочной.

Для них было логично предположить, что мы работали в одной группе — нас вместе видели на улицах, когда она за мной следила, и, возможно, поодиночке — входящими или выходящими из британского посольства.

Его первая мысль — убить двух зайцев сразу.

Шесть дюймов было бы достаточно. Стрела скользнет мимо, не задев меня.

— Где ваша явочная?

Мы поворачивали налево, вдоль по Раме IV, в сторону Люмпини-парка. Сарай с воздушными змеями находился ближе, чем мастерская гранильщика, к тому же там больше места и, следовательно, — большой простор для оперативных действий.

— Сой-Наронг-9.

Сказав это, я резко задержал дыхание, уперся ногой в сиденье впереди и быстро, раскрывающимся движением вжался в заднюю спинку, заставив ее отклониться до предела, а правой рукой в этот момент рубанул по лежащему на стволе запястью.

— Пожалуйста, повнимательнее, — сказал он.

С ребра ладони у меня потекла кровь.

Был слышен только короткий свист и звонкий щелчок. Ствол подпрыгнул вверх, ладонь опустилась, стрела, вспоров кожу, разорвала мышцы.

Прекрасная выучка. Реакция как у кошки, нервные центры передали импульс почти мгновенно.

Он сказал шоферу:

— На Сой-Наронг-9. Скорость умеренная.

С нами поравнялась полицейская машина, сидевшие в ней патрульные смерили нас суровым изучающим взглядом, и я почувствовал, как острие многозначительно уперлось мне в бок. Сидя смирно, я смотрел на дорогу, на полицейских — вот они прибавили газу и вскоре скрылись впереди.

— На Сой-Наронг-9, какой номер?

— Склад, — ответил я.

Он опять заговорил с водителем.

Очень медленно, глядя на китайца, я протянул руку немного вперед, чтобы кровь капала не на брюки, а на коврик под ногами. Он улыбнулся и кивнул.

Снова заговорил, когда подъехали к складу:

— Пожалуйста, в которую дверь?

— В ту, что с аллеи.

Он приказал шоферу развернуть «линкольн» и встать на выезде у первой двери. Обычно так и делали, потому что аллея вела в тупик, он это видел и хотел, чтобы машина ждала наготове, и он сразу мог умчаться в нужном направлении. Он сделал это не потому, что чего-то опасался, он просто поступил верно, и это меня обеспокоило. Он не выказывал никаких эмоций. Когда доходит до схватки вплотную, я предпочитаю, чтобы противник что-то чувствовал, — лучше, если это будет страх, но с таким же успехом можно сладить и с ненавистью. Характер чувства значит меньше, чем глубина. Глубже и сильнее эмоция — глубже и сильнее подавлена способность мыслить.

Китаец не проявлял никаких чувств. Одно только слово «пожалуйста» достаточно ясно говорило о его абсолютной уверенности. Куо таких только и подбирает — рефлексы и мускулатура дикой кошки, мозг робота.

Автомобиль наконец остановился. У меня было три или четыре секунды, чтобы прикинуть варианты. Ни один не подходил. С рядовым головорезом я бы справился, даже с двумя. Однако пространство для активных действий было невелико: «линкольн» блокировал аллею, и обе двери — автомобиля и склада — надо было открывать и закрывать. Недостаточная свобода передвижений дает преимущество, когда противник медлит и не успевает реагировать. Реакция же этого получеловека-полуавтомата при схватке на короткой дистанции была по-настоящему опасна. Вот почему я решил сначала войти в склад, а уж там распорядиться ситуацией как получится. Нападать на улице нечего было и думать.

В узкой глухой аллее восьмицилиндровый двигатель «линкольна» производил довольно громкий шум.

По-китайски:

— Когда я выйду из машины, езжай на место. Скажи им — буду через час. — По-английски: — Дверь заперта?

— Да.

— Ключи?

— У меня.

— Входи. И пожалуйста, повнимательнее.

Они следили за нами — крупные самцы чула в сине-багровой боевой раскраске и самочки пакпао с изящным хвостовым оперением. Они не всколыхнулись. Утренний воздух замер, от открывающейся двери сквозняка не было.

Я слышал, как он ее прикрыл. Урчание двигателя «линкольна» усилилось, затем смолкло вдали. В похожем на пещеру сарае гасло любое эхо, я едва различал звуки его шагов — четыре шага назад, пять. Я знал зачем.

Он сменил оружие. При выстреле с пяти шагов пружинный механизм бесполезен.

— Встань ко мне лицом, пожалуйста.

Автоматический многозарядный «ноль тридцать восьмой» с глушителем.

«Глушитель» — вообще-то неправильный термин. Ни один ствол нельзя заставить стрелять молча. Звукопоглощающее устройство уменьшает грохот, но и снижает убойную силу. И разница такая же, как между убийством и увечьем, — а покалеченный человек часто способен бежать и даже драться, и даже может приблизиться на опасное расстояние, прежде чем прозвучит второй выстрел. Выражаясь короче, у него был половинный глушитель — такой убирает лишний шум, не оказывая заметного влияния на поражающую мощь ствола. На улице или в здании выстрел услышали бы. И здесь он тоже покажется громким, но снаружи никого нет, а резонанса не будет, ибо кругом воздушные змеи, и их много. Он их увидел, с ходу оценил акустику и сменил пружинный пистолет на настоящий — автоматические действия профессионала.

— Где женщина?

Сквозь дыры в крыше падал солнечный свет, и мы стояли, наступив на собственные тени. На расстоянии в пять шагов я был бессилен — он разрядит пушку, как только я прыгну. Оставалась последняя возможность — хоть как-то вдолбить ему, что полезнее меня доставить на базу, где Куо сам сможет задавать вопросы.

— Ее здесь нет, — ответил я. Нужно выиграть время. Необходимо придумать довод, на который он клюнет.

— Ты сказал мне, что она здесь. — Он констатировал очевидный факт. Ни удивления, ни разочарования, ничего. Коротко и быстро поворачивая голову, он осмотрелся. Каждого поворота хватило бы только на полпрыжка. — Но я не могу ее ждать, — он снова не двигаясь смотрел мне прямо в лицо, — мне приказано убить тебя сразу же, как увижу. По возможности, разумеется. Возможность есть. И женщину тоже. Но ее нет, а ждать я не могу.

По спине у меня пробежал холодок. Это был одетый под человека робот-убийца, запрограммированный и запущенный знающим свое дело специалистом — Куо.

— У них есть план, — сказал я. — У полиции.

Я придумал один-единственный довод, который мог бы подойти.

— У полиции?

Это будет трудно, подумал я, потому что машина запрограммирована на убийство и механизм тикает, а часы криком не остановишь.

Кровь стекала на кончики пальцев и загустевала там, как воск на свече. Рана начала затягиваться. В бесконечно малых ее сегментах, в одном за другим, шел процесс заживления, автоматически включенный организмом. Две недели — и раны не будет, даже без медикаментов. Пустые хлопоты. Процесс заживления не продлится и двух минут.

— Да. Готовый план действий. Он не оставляет вам ни одного шанса выбраться из города. Неважно, с пленником вы будете или без него. Я знаю все детали плана. Я помогал им его составлять.

Но он не слушал. Быстро двигая головой, он внимательно осматривал пол вокруг меня и то, что за моей спиной. Я продолжал:

— Когда они начнут действовать по этому плану и Куо поймают, он поймет, что я все знал. Знал и мог сообщить ему. Он поймет, что, убив меня, ты лишил его возможности избежать ловушки. Что он с тобой сделает?

Химические реакции, происходящие в моем теле, вызывали свертывание крови, заложенные природой рефлексы были направлены на сохранение жизни. В том же направлении работали клетки мозга, но я уже понял, что начинается смерть.

— Пожалуйста, встань рядом с ящиком.

Ствол пистолета дернулся, указывая на ближайшую ко мне большую коробку. Она лежала слева от меня. Он был силен и молод и мог запросто меня туда уложить, но зачем пачкать руки?

— Встань перед ящиком, пожалуйста. С этого конца, вот так. — Черный глаз пистолета подмигнул мне снова.

Я сказал:

— Как большинство людей, я дорожу жизнью. Отвези меня к Куо, и его жизнь я тоже сберегу. И твою, кстати.

— Быстрее, пожалуйста.

На лбу у меня выступил пот. Я разозлился. Раньше всегда срабатывало безотказно: я выходил из подобных передряг хитростью либо силой, а передряги бывали почище этой; у меня остались шрамы, но они покрылись живой тканью, живой — вот что главное.

В последний раз оценка ситуации: если я не подойду к коробке, он выстрелит. Если подойду — тоже выстрелит. Буду заговаривать зубы дальше — пуля; если прыгну на него, то одна пуля в полете, а вторая и третья — когда упаду. Не пойдет.

Я повернул голову и взглянул на свой будущий гроб.

— Пожалуйста, быстрее. — Я уловил в его голосе резкие нотки. Это уже не просто команда, хуже — он терял терпение.

Человеку всегда кажется, если он в такой момент вообще способен что-то думать и соображать, что когда дойдет до последней черты, то ему предоставится шанс побороться, подвернется случайное счастье. И как ни призрачен этот последний шанс, человек надеется, что паршивые божки, которым он вверил свою судьбу, не допустят, по крайней мере, того, чтобы его ввели во Тьму Неизвестности как быка на скотобойню.

Я передвинулся к ящику, но не из покорности, а потому что это на несколько секунд продлевало мое существование, и в эти секунды могло произойти что-то, что дало бы мне еще один шанс.

Стоя у ящика из-под змеев, я смотрел ему в лицо. Злость прошла. Мысли были ясны как никогда, и я подумал: интересно, что он сделает с моими останками? До возвращения на базу он Отвел себе целый час, так что успеет как-нибудь, прикрыть мое тело, и тревоги на первых порах никто не поднимет. Возможно, он отцепит один из змеев, прикроет им коробку и уйдет.

Весьма оригинальный саван.

Рука китайца привела пистолет в нужное положение; чтобы сделать выстрел еще глуше, он прижал его к правому боку.

— Если хочешь, можешь закрыть глаза, — сказал он.

— Благодарю за любезность. Я предпочитаю держать их открытыми.

— Хорошо. Как хочешь.

Хлопок получился негромким — глушитель гасил звук; но хрупкие бумажные змеи затрепетали.

Глава 21

ПОСРЕДНИКИ

В «номере шесть» помимо Ломана были еще трое. Он занимался с ними, но попросил уйти, как только я вошел. Однако зазвонил телефон, он снял трубку и долго кого-то слушал, то и дело бросая в мою сторону лишенные всякого выражения взгляды.

Когда разговор был окончен, Ломан заметил:

— Я пытался связаться с тобой.

— Есть новости?

— Да, — он посмотрел на мою руку, — есть новости. Что с тобой случилось?.

— Ничего, из чего можно было бы извлечь пользу. Значит, все официально? Обмен пленниками?

Лицо его стало непроницаемым. Мне это надоело. Ему никогда не нравилось, если кто-то знал больше, чем он. Усевшись прямо на стол, я решил подождать. Он не мог удержаться, чтобы не спросить:

— Как ты узнал, что это обмен?

Украсть человека у них называется похищением. Купить за его жизнь свободу какого-нибудь мерзавца — обменом. Да назови как хочешь, только…

— Эм-Ай-6 сказали.

— А как они узнали?.

— Они давно знали об этом.

Сверкающие глазки сверлили меня насквозь. Этим утром он блестел, как воздушный шар, который вот-вот лопнет.

— Они не могли, — уныло заявил он, — они бы что-нибудь предприняли.

— Им удалось проведать, что планируется обмен, но они не думали, что возьмут Персону. Они считали, это буду я.

Маленькие руки Ломана так и взлетели в воздух.

— Какой же это идиотизм — межведомственное соперничество! Какая тупость! Они знали, что намечается обмен, мы знали, что готовится попытка покушения на жизнь Персоны. Обменяйся мы информацией, сопоставь факты — могли бы разработать что-нибудь совместно. Но почему они…

— О Боже! Ломан, что нам теперь, отправиться разгонять Уайтхолл? Выкладывай, что у тебя, и покончим с этим. — День мой начался скверно, и мне не хотелось, чтобы от так же продолжался. Я не мог себе представить, как посмотрю в лицо Пангсапе — он дал мне один шанс из тысячи, выложил как на блюдечке, а я свалял дурака.

Ломан кинул мне через стол листок бумаги.

— Прочти.

Заголовка не было. Обычный машинописный текст, первый экземпляр, отстукано наспех.

«Бюллетень № 34/33/Н202 в сжатом изложении. По дипломатическим каналам сделаны следующие официальные подходы: Китайская республика информирует Объединенное Королевство, что некая третья сторона, остающаяся на настоящий момент инкогнито, предложила обсудить вариант немедленного перевода Персоны на китайскую территорию при условии осуществления платежа в размере 80 (восьмидесяти) миллионов гонконгских долларов. Выражая полное отсутствие какой-либо заинтересованности в данном предложении, китайская сторона вместе с тем глубоко озабочена сложившейся в Бангкоке ситуацией и всецело разделяет тревогу, испытываемую по этому поводу Объединенным Королевством. Китайская сторона выражает желание и готовность осуществить безопасное освобождение Персоны путем указанного выше денежного платежа и последующую выдачу Персоны Великобритании, но при наличии с британской стороны гарантии, что из тюрьмы в г. Дареме, Англия, будет освобожден патриот Китайской республики Хуанг Ксиунг Ли, которого британская сторона обязуется доставить в место, где по взаимной договоренности и с учетом требований обеих сторон вышеоговоренный вариант обмена может состояться. Китайская республика считает уместным выдвинуть требование о полном возмещении ей британской стороной всей выплаченной суммы. Данное предложение следует рассматривать как акт доброй воли, призванный укрепить дружеские отношения между нациями и предпринимаемый в духе неукоснительного соблюдения прав человека».

Ломан с нетерпением наблюдал за мной.

— Итак… — сказал я.

И тут его прорвало.

— Предложение поступило ранним утром и, естественно, рассматривается с учетом всех обстоятельств. Это сейчас самое первоочередное дело. Отклонять его никто не думает, потому что никто не уверен, что Персона, когда его найдут, будет жив и невредим. Мне стало известно, что обмен действительно состоится и что уже ведутся приготовления — параллельно с непрекращающимися ни на минуту интенсивными поисками. Следовательно, это теперь вопрос времени. Обмен состоится через несколько дней; взбудораженная общественность у нас в стране оказывает огромнейшее давление на правительство, но народу ничего не будет сказано до тех пор, пока обмен не осуществится. Причины понятны.

Ломан кружил по комнате, я сидел и смотрел. В руке пульсировала кровь, каждый толчок болью отзывался в ране, но я наслаждался этой болью. Ведь я уже готов был распрощаться с любыми ощущениями.

Вот и ответ еще на один вопрос: оказывается, это на самом деле государственный уровень, хотя я ничего подобного и не допускал. Китай все-таки решился. Похищение осуществила «остающаяся инкогнито сторона» — то есть вроде бы не сами китайцы. И это произошло в Таиланде — опять же не на китайской территории. И мотив элементарно прост — выкуп. Мотив, совершенно не имеющий отношения к отбывающему заключение китайскому агенту. Но… как жест доброй воли… дабы укрепить дружбу… да еще так получилось, что в Англии как раз сидит их агент… то почему бы всем не собраться, не сделать, что предлагается, а потом мирно и счастливо жить и благодарить друг друга?

Даже с коммерческой точки зрения все шито-крыто. Китай выплачивает Куо восемьдесят миллионов гонконгских долларов, которые получает потом обратно от англичан, Хуанг Ксиунг Ли достается ему бесплатно. А на повестку дня становится важнейший вопрос: Китай получает научно-техническую информацию, позволяющую создать супероружие, которым можно пугать весь мир, как Восток, так и Запад.

— Дело времени, — повторил Ломан.

— Точнее нельзя?

— Мы пока не знаем. Но как только станет известно, что Персона находится на территории Китая, предложение будет официально принято, я не сомневаюсь. К тому же мне так сказали. Еще сообщили, что Хуанг Ксиунг Ли уже выпущен и сейчас в пути — его везут из Дарема в Хитроу. Теперь тебе, надеюсь, понятно, с какой скоростью все разворачивается. В течение последнего часа я дважды по прямой посольской линии выходил на Бюро, инструкции однозначны: найти Персону и освободить его до того, как сможет состояться обмен.

Телефон снова зазвонил. Не успел раздаться второй звонок, а Ломан уже держал трубку у уха.

— Слушаю.

Он кивнул Мне, я подошел и взял трубку. Голос ее был пуст и невыразителен.

— С тобой хотят поговорить.

Я понял: сейчас.

— У тебя все получилось? — Он не представился.

— Нет.

— Что произошло?

— Я упустил возможность.

Подробнее мы говорить не могли, линию, возможно, прослушивали. Так же спокойно он спросил:

— Но мой человек не виноват? — Он имел в виду индуса.

— Нет. Он действовал безупречно. Виноват я сам.

Ломан наблюдал за мной. Я отвернулся.

— Вам сейчас будет тяжело. Они готовы на все. Но надеюсь, информация еще поступит. И если так, то мне необходимо будет найти тебя немедленно. Могу ли я рассчитывать, что ты будешь на месте?

— Безусловно.

— Хорошо. Так и поступим.

Кто-то колотил в дверь, Ломан пошел открывать, а я тем временем положил трубку. Это был один из посольских. Переговорив с ним, Ломан повернулся ко мне.

— Что-то важное?

— Рыботорговец.

— Подождет?

— Да.

Ломан кивнул и вышел. Эту кличку он присвоил Пангсапе из-за аквариума с окрашенной кровью водой.

Я остался один. Хотелось снова набрать ее номер и спросить, как она, но в этом не было необходимости. С ней все в порядке. Просто я хотел опять услышать ее голос, больше ничего. Это было возможно, вот и все. Возможно, как и боль в руке.

Хирург в полицейском госпитале наложил шов. Пять стежков. Он задавал вопросы, но я ответил, что упал рукой на разбитый унитаз, после чего он заткнулся и больше ни о чем не спрашивал.

Огромные бумажные змеи и близкое дыхание смерти вызвали у меня в последнюю секунду странное чувство — показалось, что разыгралось воображение. Один змей висел прямо за спиной китайца. Он стоял передо мной с пистолетом, изготовившись для убийства. Змей был с нарисованным лицом. И вдруг я увидел три лица в ряд, одно за другим.

Лицо китайца — холодное и бесстрастное в момент выстрела и дрогнувшее в изумлении, когда он начал падать. Он падал медленно и, оседая, открыл второе лицо — лицо бумажного змея с хищным взглядом и свирепо оскаленными клыками. А позади, немного высунувшись из-за змея, она смотрела, как падал китаец, и ее лицо — третье, — исказило выражение ненависти, она смотрела на него сверху вниз; но вот ненависть сменилась полным спокойствием, она закрыла глаза, и я увидел перед собой лицо спящего ребенка.

Китаец даже не шевельнулся. Кровь вытекала из маленького отверстия на шее. Она стреляла в третий позвонок шейного отдела, пуля вышибла его и разорвала нервный ствол. Выстрел был точен, как скальпель хирурга, с учетом всех особенностей мелкого калибра.

Из ствола шел дымок, и, поднимаясь, извивался в падающих сквозь крышу солнечных лучей. Ее глаза открылись. Я переступил через труп и забрал у нее пистолет. Он ей больше не понадобится. Один прекрасный день, о котором она мечтала, наступил, и легенда Полумаски дописана.

Мы дошли до посольства не торопясь, растягивая каждую минуту выпавшей нам передышки. Под сенью магнолий в парке мы шли будто позабывшие обо всем влюбленные. Я молчал, потому что психологическая травма, которую она перенесла, быстро не проходит; она же, наоборот, говорила и говорила. О самых простых вещах.

— Лоусон позвонил на рассвете и сказал, что ты от него ушел в районе центральной телефонной станции. Мы встали на свое обычное дежурство. Он вернулся к отелю, Грин прикрыл Сой-Суэк-3, а я отправилась к сараю с воздушными змеями. Могла, конечно, быть и другая расстановка, но на этот раз так получилось.

Она взяла меня за руку, быстро и неожиданно, и я почувствовал, как она дрожит. Сама убила человека. Причина — то, что «они» сделали с Ричардом, мое же спасение было лишь благовидным предлогом. Пройдет время, она найдет объяснение и забудет.

Пальцы дернулись, я их отпустил, и она сказала:

— Я видела, как разворачивался «линкольн»… решила войти через другую дверь и посмотреть, не смогу ли что-нибудь сделать.

То, что у их группы имелись ключи, я знал. Она отпирала дверь раньше, ночью, когда пришла за Ломаном.

— Он бы… — она судорожно перевела дыхание и начала фразу сначала: — Он бы убил тебя, да? Если бы я этого не сделала?

— В следующие полсекунды.

Найти объяснение и забыть.

— Я не имела в виду…

— Не надо. Я знаю.

— Я бы все равно это сделала, не в этот раз, так в другой. Я рада, что это был ты.

Небо над сочной зеленью магнолий было синим, такой синевы я никогда раньше не видел. Мы медленно шли в золотом свете.

— Я не жалуюсь, — сказал я.

Она начала смеяться. Сначала тихо, потом громче, пока смех не стал резким и неестественным. Я оборвал ее:

— Хватит, прекрати сейчас же.

И с этой минуты она уже чувствовала себя нормально. Я поймал ей такси, назвал водителю адрес — британское посольство, а сам прошел пешком до расположенного в трех кварталах полицейского госпиталя.

Ломан вернулся минут через десять. Он не сказал мне, куда его вызывали, — все они обожают корчить из себя пуп земли, когда перед ними сидит агент; «дважды по прямой линии… выходил на Бюро… инструкции однозначны…» и далее в таком же роде.

— Чего хотел рыботорговец?

— Запрашивал местонахождение и возможность контакта.

— Он очень хороший человек. Ни в коем случае не следует недооценивать его возможности. Прекрасный источник информации.

— Боже мой, Ломан, да знаю я это! Сегодня утром он уже дал мне ниточку, и все могло получиться… отлично получиться.

Он замер, как статуя, весь внимание.

— И что?

— Сорвалось. В итоге я попался сам. Один убит.

Ломан кивнул.

— Помочь замести следы?

— Не надо. — Что характерно — с Ломаном всегда так. Только начнешь раздумывать, сколько еще времени ты сможешь его терпеть, как он сразу говорит что-нибудь хорошее. Другой бы на его месте меня сейчас в порошок стер — упустил единственную наводку, когда больше их, может быть, и не предвидится.

Он уже направился к телефону, но я остановил его.

— В особый отдел я передал. Из госпиталя, когда дожидался своей очереди. Черный «линкольн», зарегистрирован в Бангкоке, номер и так далее. На заднем сиденье искать заряженный стрелами пружинный пистолет. Если, конечно, дверцу откроют.

Он спрашивал про направление: откуда, в какую сторону; другие детали. Все существенное я рассказал. Про убитого не спрашивал — раз все чисто и подбирать за мной не надо, то он доволен.

— Не исключена вероятность того, что автомобиль все-таки найдут, — сказал он. — «Линкольнов» немного. Плохо, что в «Метрополитен» не передадут и розыск не объявят. Чертовы спецы, особые службы во всем мире одинаковы. — Он отвернулся к окну и спросил: — Об убитом доложил?

— Нет. — Сообщать или нет о человеческих потерях — это обычно остается на усмотрение директора и агента не касается. Обстоятельства складываются по-всякому. — Ты можешь пока не лезть туда, Ломан?

— Причина?

— Надо бы там кое-что сделать, и ничто не должно мешать. Прошу несколько часов.

— Хорошо. — Он произнес это после небольшого раздумья.

Задание, похоже, летело ко всем чертям, и Ломан осмотрительно ни на чем не настаивал. Не хотел обрастать ответственностью за ошибочные решения. Насколько возможно, он предоставлял мне свободу действий, и это, пожалуй, был единственный твердо усвоенный им урок. Я работаю один, и Ломан понимал, что вынужден будет с этим смириться. Но он все равно считал, что фиаско приближается.

Я посмотрел на часы. Половина второго.

— Буду выходить на связь по мере надобности.

— А если позвонит Пангсапа и скажет…

— Пангсапе придется подождать, пока я не объявлюсь.

— У тебя что-то есть, Квиллер?

— Сыграю лоб в лоб. Иначе тупик и голова в кустах. Третьего не дано.

Что ему оставалось делать? Ничего. Только свалить все на меня.

— Учти, у нас примерно двое суток. Сорок восемь часов. Этого времени достаточно, чтобы Ли доставили из Дарема в Лондон, а оттуда на китайскую границу. Куо это тоже знает. Им наверняка известно, что предложение намечено принять и ни одна из сторон не собирается тянуть время. Сегодня, в крайнем случае завтра, Куо сделает все возможное, чтобы выбраться из Бангкока, — говоря это, он дошел со мной до дверей. — Англия не может оправиться от шока, все мучительно следят за развитием событий. Пока сообщено лишь то, что Персону увезли и он в опасности. Кстати, это так и есть. Те многие на Уайтхолле, кому известно о варианте обмена, мучаются куда больше — понимают, что придется уступить и вместе с Ли выдать Китаю оружие неслыханного потенциала.

— Сорок восемь часов, — повторил я его слова, — уйма времени. Можно многое успеть, если повезет. О Боже, повезет ли нам наконец?

Выйдя от Ломана, я взял такси, сошел, немного не доезжая, и, соблюдая максимальную осторожность, приблизился к той двери склада, что выходила на аллею. Китаец сказал водителю, что будет через час. Тридцать минут назад они должны были начать беспокоиться. Можно допустить, что еще полчаса уйдет на то, чтобы они поняли — он угодил в дерьмо, и если они на этом успокоятся, то о нем забудут. Но я считал, что успокоиться и наплевать на него в сложившейся ситуации они просто-напросто не могут себе позволить: им необходимо было удостовериться, что его не схватили и что профессионалы в полиции не вытягивают сейчас из него жилы, вовремя перехватив капсулу с цианистым калием. Они должны быть уверены, что по-прежнему находятся в безопасности, что вокруг их базы в эту самую минуту не стягивается кольцо вооруженных полицейских.

Им придется либо сорвать замок, либо взломать дверь, и я не знал, какой дверью они воспользуются. Поэтому в момент их прихода я должен находиться внутри. Пистолета у меня не было, я полагал, он не понадобится — если они вообще придут, то не будут даже знать, что я здесь. Операцию я планировал начать с момента их ухода, проследить за ними и обнаружить базу.

Если бы это мне удалось…

В аллее чисто. Я обошел склад со всех сторон, присматриваясь и прислушиваясь. Затем внутрь, сначала отпереть, потом запереть за собой. Когда придут — дверь должна быть заперта. Только после этого я обернулся.

Мертвый китаец исчез.

Я оцепенел и напрягся.

Густая лужица крови на дощатом полу потемнела, воздушные змеи не шевелились, тишина стояла полная.

Неприятный, нервный холодок снова пополз по позвоночнику. Целых две минуты я стоял и следил за бумажными драконами. Они служили отличным прикрытием и поглощали звуки, но любой, кто захотел бы выйти из-за них, привел бы змеев в движение.

Они свисали с шестов абсолютно неподвижно.

Вероятно, шофер доложил Куо, но тот ждать не стал. Китаец хоть и контролировал ситуацию, но находился с противником один на один, а этого было достаточно, чтобы Куо заволновался. Для обеспечения безопасности он немедленно направил человека, и тот нашел и увез тело.

Успели, сукины дети. А я опоздал. Дьявол, совсем чуть-чуть.

На складе было удивительно тихо. Пять минут, чтобы осмотреть место. Злость на себя, крушение последней надежды, презрение — соединившись, все это жгло изнутри, а мозг отчаянно, напряженно искал хоть какой-нибудь выход. Какая-то надежда все же оставалась.

Но их не было. Никого. Я отпер дверь, вышел на улицу. И вдруг уловил краешком глаза, почти на самой границе поля зрения, неожиданное быстрое движение. Пригнувшись, я кинулся в сторону, прыгнул и, когда горячая волна взрыва окатила меня, царапая осколками одежду и ударив грохотом по барабанным перепонкам, я находился от двери уже ярдах в двенадцати.

Глава 22

ПРИМАНКА

Период реагирования человека на внешний раздражитель состоит из трех фаз: время, необходимое для улавливания и приема сигнала; время выбора правильного ответного действия и сама ответная реакция. Имеют значение следующие факторы: возраст, состояние здоровья, мышечный тонус, усталость, алкоголь, кофеин и другие. Наиважнейший из всех привнесенный фактор: тренировка, то есть формирование привычки.

Реакция пилота на визуальный сигнал (неожиданное приближение самолета противника) занимает, как правило, одну и семь десятых секунды, причем раскладывается это время следующим образом: ноль и девять десятых секунды — чтобы засечь, рассмотреть и оценить сигнал; ноль и пять десятых секунды — чтобы принять решение (в данном случае уклониться от контакта), ноль и три десятых секунды — чтобы непосредственно отреагировать (включить приборы). Регулярная интенсивная тренировка на наземных тренажерах (бомбардировка искусственными сигналами) снижает время реакции более чем вполовину, и эти навыки, даже по истечении нескольких лет, не утрачиваются, реакция лишь слегка, весьма незначительно, замедляется.

Скорость ответной реакции на раздражение органов чувств (по нисходящей): зрение, слух, осязание, запах, вкус.

Кроме того, при зрительном восприятии сигнала вступает в действие еще один фактор: сигнал, появляющийся из верхнего сектора поля зрения, вызывает самую быструю реакцию. Человек проворнее уходит от того, что падает сверху, например, от летящего камня, чем уклоняется от угрозы, исходящей снизу.

Когда я вышел из склада, ситуация в определенном смысле сложилась в мою пользу, потому что сигнал был визуальный и шел сверху. Но самым моим большим преимуществом были остаточные навыки тренировки. С того времени, когда я последний раз находился на сборах на специальной базе в Норфолке (в шутку мы называем ее «шутиховым полигоном»), прошло уже два года, но тренированности я не утратил; там в тебя швыряют бомбочками с сажей, и лучшую оценку получает обладатель самой чистой физиономии.

Итак, в результате, когда эта штука взорвалась, я уже лежал у стены лицом вниз, причем расстояние было достаточно велико, а положение тела выбрано верно, а именно: головой в сторону, противоположную от взрыва, лицо и голова прикрыты руками, ступни ног вместе, чтобы подошвы ботинок образовали подобие щита.

Три фазы реагирования протекали так. Первая — сигнал замечен и интерпретирован. Человек на крыше дома напротив склада поднял одну руку, и кулак его казался слишком большим. Интерпретация увиденного — «слишком большой» кулак, возможно, означал гранату. Вторая — принятие решения: уклониться от опасности, возникающей при взрыве гранаты. (Это был особый тип решения, после которого автоматически идет следующая фаза: ответная реакция как таковая. Решение уйти от пули повлекло бы за собой совершенно иные действия, потому что пуля способна поразить во много раз быстрее, чем граната). И третья фаза — непосредственно реагирование. В моем случае исполнение принятого решения заняло намного больше времени, чем у пилота, уходящего от чужого самолета. Пилоту достаточно лишь привести в действие рычаги управления машиной, но чтобы правильно среагировать на угрозу взрыва гранаты, подсознание должно успеть оценить массу исходных данных, как то: положение руки бросающего — от него зависит, как долго граната пролетит в воздухе; размер, а следовательно, и вес гранаты, который определяет время, необходимое для замаха и броска (чем тяжелее, тем медленнее) и силу взрыва; расстояние от позиции бросающего до примерной точки удара; возвышение бросающего над этой точкой (вступает в действие сила тяжести и ускорение при падении); и прочие факторы, среди которых масса, инерция, сопротивление воздуха, траектория и так далее.

Ответная реакция порождает действие: тело начинает двигаться. Но оно должно знать, как двигаться. Полученные данные подсказали, что замах находится в начальной стадии и продлится еще, вместе с движением руки вперед и броском гранаты, около секунды; далее было оценено, что полет гранаты в воздухе до момента ее соприкосновения с землей займет немного больше — секунды полторы, и еще одна секунда пройдет, прежде чем она разорвется и полетят осколки. Таким образом, возможны два варианта ответного действия: если на него остается менее секунды, то объекту ничего не остается, как только плюхнуться ничком на землю, стараясь упасть головой в сторону от взрыва; но если времени больше — объект должен постараться оказаться на момент взрыва в таком же положении, но на максимально возможном удалении от гранаты.

Мое инстинктивное решение соответствовало второму варианту. Но работа инстинкта на этом не заканчивалась. Я должен был отбежать, а в момент взрыва находиться уже в положении лежа. Это были вполне определенные инстинктивные команды: бежать как можно быстрее, упасть как можно дальше, но успеть сгруппироваться с учетом грозящей опасности, чтобы подошвы ног соединились за сотую долю секунды до того, как раздастся взрыв.

Свою полезную роль сыграл и психологический фактор: я пребывал под смешанным воздействием трех сильнейших эмоций — шока от исчезновения трупа китайца; гнева по поводу опоздания и страха, что для меня приготовлена ловушка. Нервная система поэтому была в состоянии предельного возбуждения и готовности к мгновенным действиям.

Процесс сознательного мышления на три с половиной секунды отключился, телом полностью управляли животные инстинкты, главный из которых был направлен на одно — спастись, выжить, и спонтанная попытка организма защитить себя увенчалась успехом.

Ударной волной рвануло и закинуло на голову пиджак, тяжелый град осколков обрушился на подошвы ботинок, над головой окрошился кирпич и совсем рядом упало и разбилось что-то, слетевшее сверху. Когда барабанные перепонки вновь обрели способность воспринимать нормальные звуки, я услышал вой полицейских сирен. Секунд через тридцать послышался топот бегущих, они показались на входе в аллею, я начал подниматься, и полицейские помогли мне встать на ноги.

Два часа спустя я позвонил в британское посольство и спросил «шестой номер». Мне ответил Ломан.

— Слушай, Ломан, меня упекли в отдельную палату. В полицейском госпитале. Задают кучу всяких вопросов. Помоги-ка мне выйти.

Тишина в трубку.

— На этой улице?

— Да. Давай побыстрее. Надоело.

Он обещал прийти. Это менее пяти минут ходу.

Я пролежал на столе у хирурга пятьдесят минут: рваные осколочные ранения левой голени, обоих плеч, задней части головы; ссадины и ушибы на коленях, локтях, на грудной клетке; шов на руке открылся. Хирург был тот же самый, что принимал меня утром. Я сказал, что оступился и упал в шахту лифта, но его это почему-то не убедило, он вспылил и ответил, что по ранам этого не скажешь, и написал: «ранения, полученные в результате взрыва», но успокоился, узнав, что особой службе про меня известно.

Те на меня насели и не выпускали. Происшествие наделало, конечно, шума, и они думали, что это связано с похищением. Их было трое. Они сидели у моей кровати, пока не пришел Ломан. Я сказал ему:

— Я ничего не могу им сообщить. Какой-то идиот запустил в меня «ананасиной» и потом смылся. Больше ничего не знаю. Умоляю, Ломан, избавь меня от их общества. Хочу подумать.

Они по-английски понимали прекрасно, и им это не понравилось, так что Ломану пришлось пообещать полный письменный отчет, как только я немного оправлюсь.

Когда мы остались одни, я вкратце рассказал обо всем, что произошло: о «линкольне», о сцене в сарае, о том, как я потом туда вернулся, о пропаже тела и о попытке убить меня гранатой. Винию я не упомянул, сказал лишь, что кто-то оказался на месте. Он понял, что речь идет о группе Эм-Ай-6, но это было надежно: соперничество и трения в тайных коридорах присутствуют всегда и везде, но там правит также и негласный закон, и я никогда не слышал, чтобы он нарушался. Никто не фискалит и не ябедничает.

— Это была ловушка, — заключил Ломан.

— Не совсем. Просто они вернулись туда первыми и забрали тело. Они же китайцы, не забывай — должны захоронить его по обычаю. А потом Куо подумал, что я тоже могу вернуться, чтобы проверить, не вернулись ли они за своим пропавшим приятелем и послал одного из команды с приказом убить меня при первом же появлении.

— Этот приказ, — задумчиво произнес Ломан, — остается в силе. Куо сейчас оказался припертым к стенке. Смотри, как действуют, — им бы заметать следы да придумывать, как выбраться из города, а они поднимают по тревоге весь полицейский корпус, избрав самый шумный способ убийства, — и все для того, чтобы вернее тебя прикончить. Граната дает больше шансов. — Он смерил меня невеселым взглядом. — Они твердо намерены добраться до тебя и, когда узнают, что эта попытка не удалась, повторят ее.

Говорить мне не хотелось, потому что в ушах звенело, а стены немного покачивались; какую-то дрянь в операционной мне все же впрыснули. Но Ломан должен был знать, что его агент отнюдь не выведен из строя, и я сказал:

— Естественно, повторят. На это и приходится полагаться. Это наша первая настоящая возможность — и, вероятно, единственная; другой за оставшееся до обмена время может и не быть. Кандидатов доставят на место — и все, задание провалилось. Мы обязаны их найти, и быстрее всего это можно сделать, позволив им найти меня и повторить попытку. — Закачалась вся комната, Ломан попытался что-то возразить, но я не останавливаясь говорил дальше: — Послушай, Ломан. Притащи что-нибудь надеть. Мои тряпки не годятся, все изодраны. Размер знаешь. И подыши машину, по возможности быстроходную. Хоть какие-нибудь, но колеса. Тачка может понадобиться. — Блестящие глаза следили за мной сквозь сгущающийся туман. Что за гадость они мне воткнули? Я проклинал медиков. — Обещай, Ломан, что сделаешь это. Для меня. Тряпки и колеса, как только очнусь. Единственная возможность. Дадим заглотить наживку. Сволочи. Насадим меня на крючок и поводим у них под носом. Послушай, Ломан, обещай…

Свет погас.

Я проспал восемь часов. Когда проснулся, уже наступала ночь. Час ушел, чтобы влезть в присланную Ломаном одежду и выиграть спор с госпитальным суперинтендантом, который ни за что не желал выписывать меня без визы хирурга. Упирая на личную ответственность пациента за свое здоровье, я все же заставил его дать мне подписать какую-то больничную бумагу, после чего ушел. Было уже девять часов вечера.

По мере того, как прекращали действовать анестезия и успокоительное, боль возвращалась, но я был доволен, ибо это даже бодрило и придавало решимость. Они подсадили в нишу куклу и обвели меня вокруг пальца; под самым моим носом схватили и вывезли охраняемого нами человека; Пангсапа дал наводку, но я смазал и они по-прежнему сидели в своей норе и готовились к прорыву через границу. А теперь снова появился шанс, и скорее всего — последний, и я должен наконец как следует им распорядиться.

Вечерние улицы были пусты. Разъезжала только полиция. С ее стороны защиты ждать не приходилось, потому что если Куо оставил где-то снайпера — он снимет меня уже на крыльце этой поганой больницы. Без риска не обойтись. Они будут пытаться. Ломан знал это. И я знал. Но если рисковать и не зарываться, то можно было подставиться и уцелеть и заметить их, когда они станут уходить. Большего не требовалось.

Они учитывали такую возможность. Человек на крыше знал, что уйдет, даже если я не погибну, потому что в любом случае засечь и преследовать его я был бы не в состоянии. Но их намерение расквитаться со мной было серьезно. И поэтому они тоже вынуждены будут открываться и, значит, рисковать, а времени у них оставалось в обрез и они торопились.

Я вышел на ступени крыльца и ступил в красный сектор.

Меня никто не поджидал. Не думали, очевидно, что выйду так быстро. А может, даже и не знали, что жив. Но я был жив, и настроен продемонстрировать это. Наживка на крючке должна дергаться, а не висеть.

Посольство находилось в пяти минутах ходьбы, но мне это расстояние показалось марафонским. Осколок гранаты, пробив подошву ботинка, поранил мне ногу, а кроме того, приходилось внимательно контролировать каждое движение, попадавшее в поле зрения, в любой его сектор. Но я хотел, чтобы боль, а вместе с ней и жизнь, продолжалась.

Пять минут на раздумье. Имелось несколько объяснений тому, почему вдруг они решили меня убрать. Первое: могли подумать, что от китайца перед его смертью я что-то узнал и теперь собираюсь провернуть какую-то свою операцию, ничего не сообщая полиции. Второе: наступил момент, когда они обрели уверенность в том, что смогут вывезти Персону из города и доставить к границе, следовательно, я уже не нужен им в резерве и от меня лучше всего избавиться, потому что иначе я могу быть им опасен. Третье: месть. Китаец являлся ценным человеком в команде.

Вопрос: настолько ли они серьезны в своем желании убить меня, чтобы для этой цели оставить одного из своих, даже когда вся команда уедет?

Я дошел до посольства — там тоже было крыльцо со ступеньками. Не люблю такие — обычно их сооружают там, где следить особенно легко и мишень ничем не прикрыта. Я жаждал стать мишенью. Но в то же время и выжить. И необходимость балансировать на этой неуловимой грани действовала мне на нервы.

Ломана в посольстве не оказалось, но для меня были оставлены ключи. Выйдя обратно на улицу, я увидел немного в отдалении припаркованный у тротуара черный «тип Е»[15] с жестким металлическим верхом. Я просил у Ломана скоростную машину, а он подобрал эту: черный цвет делал ее незаметной, а жесткий верх он предусмотрел на случай, если перевернусь. В таких деталях на Ломана можно положиться.

Допустим, противнику известно, что гранатой меня только ранило и что ближайший от склада с воздушными змеями лазарет — это полицейский госпиталь. В такой ситуации он станет подстерегать меня в трех местах: полицейский госпиталь, посольство и отель «Пакчонг». В первых двух противника не было.

Я поехал в «Пакчонг».

И попытка повторилась.

Глава 23

ПРОРЫВ

В облике отеля «Пакчонг» появилось нечто химерическое. Он напоминал фантазию из фильма Феллини: люди со свечами появлялись откуда-то из темных колеблющихся теней, их лица в облачках света плыли над землей и исчезали, как только они отворачивались. Высоко вверху, поддерживая невидимые небеса, блестели на резных колоннах позолоченные каменные листья, из мрака доносились потусторонние голоса.

Консьерж окатил меня потоком вежливых извинений: где-то закоротило предохранители, сеть вырубило, но электрики уже работают. Лифт не действует, сэр, но коридорный вас проводит и посветит вам. Я сказал, что в этом нет необходимости и, взяв предложенную свечку на блюдечке, начал подниматься по лестнице. Установленные в тазиках и чашах свечи горели на всех этажах, во всех коридорах и переходах, и мои тени по мере продвижения то напрыгивали на меня, то отскакивали в стороны.

В коридоре на верхней площадке лежал один из обычных сарабурских ковриков, я скатал его, сложив в десять или двенадцать раз, и только потом, держа его перед собой как щит, пнул ногой дверь и вошел в номер.

Пять выстрелов, в быстрой последовательности, сильно заглушенные.

С каждым выстрелом я опускался все ниже и ниже, все выше и выше поднимая перед собой коврик. Лицо подставлять всегда неприятно, чувствуешь собственную уязвимость и знаешь к тому же, что на больших и мягких частях тела хирургу работать легче; если, конечно, он к тебе успеет.

Неприятно, даже имея подобие щита. Пуля летит и ударяет с огромной силой, желудок сжимается в комок, и комок твердеет, пока все не закончится.

От окна отделился неясный силуэт, но я уже лежал на полу. Я дал ему еще несколько секунд, потея под ковриком, как негр, и вдыхая затхлый запах свалявшейся шерсти. Свечка упала и погасла, блюдце разбилось.

Через полчаса я понял, что потерял его: осмотр балконов, соседних комнат, пожарных выходов и улицы внизу ничего не дал. Я спустился в бар и выпил бренди. Греческое «метакса». Чувство стыда от собственной слабости сменилось злостью, но тут же отыскалось оправдание: мозг превратил тело в живую мишень, когда втолкнул его в номер (я не верю в случайные аварии электропроводки в отелях, где я останавливаюсь), а раны от взрыва гранаты были еще совсем свежие и поэтому сама мысль о добавочной порции страданий и боли заставила тело съежиться от страха.

Проклятая физиология брала свое: организм восстал и требовал сна, с бренди или без. Я решил позвонить Ломану, — он был на месте, — и сказал, что за мной снова приходили, после чего поднялся наверх, стащил с кровати одеяло и заперся в ванной.

И вырубился, как предохранитель.

На следующий день пришлось туго. Они хотели оставить меня в госпитале под наблюдением. Я пришел туда на перевязку, и дело кончилось скандалом. Проблемы возникли не с врачами и не с персоналом, они сделали, что могли, койка мне была выделена, а если я предпочитал шляться по городу, наплевав на швы и бинты, то это, считали они, мое дело. Сложность заключалась в том, что госпиталь был в ведении полиции, а полиция знала, что я работал по делу о похищении, и они отчаянно искали, за что бы зацепиться, — район склада с воздушными змеями находился под ястребиным оком полковника Рамина; махать кулаками после драки для полиции типично, но довольно об этом.

Плотно сотканный сарабури, как губка, поглотил все пять выстрелов, использование глушителя снизило убойную силу, и в результате никаких следов на мне не осталось. Если бы медсестра увидела новое ранение — в особенности пулевое, — она бы составила рапорт и Рамин тогда уж наверняка накинул бы на меня смирительную рубашку.

Чтобы выпутаться из скандала, пришлось посылать за Ломаном. Он помог. Уже сидя в машине, он взглянул на меня и спросил:

— Сколько ты так думаешь продержаться?

— Пока не выдадут местонахождение.

— Или пока ты не начнешь терять разумную осторожность.

— Еще не начал.

— Я думаю, тебя пора выводить.

— Ради Христа, Ломан! Ты не станешь меня останавливать! У нас последний шанс.

Он продолжал смотреть на меня, и мне это надоело.

— Я несу ответственность за тебя, Квиллер. И твое состояние внушает мне опасения. Еще самая малость — и ни психологически, ни тем более физически продолжать работать ты не сможешь.

Ломан нарочно говорил не по-английски, и это меня раздражало еще больше.

— Послушай. Выгляжу я сейчас действительно, как высохшая коровья лепешка на лугу, но ни на что другое в такой ситуации я и не могу походить, ты знаешь. Вывести меня — все равно что поставить на операции жирный крест.

Но он мог это сделать, и от этого мне было не по себе. Ломан не любил допускать агента до красного сектора. Типичный гувернер, мать его. Я сказал:

— Я сейчас, как наживка, правильно? Такова наша тактика. И не начинай прикрывать зад, когда дело еще, похоже, может выгореть.

Потом я отправился в отель под предлогом, что хочу поспать. Ломану было известно, что Эм-Ай-6 по-прежнему дежурят, что Винии я не видел, иначе сказал бы ей, чтобы она немедленно сняла прикрытие. Все это становилось слишком опасно для нее.

Ломан уехал в посольство, я же взял свой «тип Е» и перегнал его на площадку за отелем. Куо и его люди знали об автомобиле, но нахально напоминать им о нем я не хотел. Затем я обошел весь район пешком, и ничего не случилось. Я дошел до посольства, вернулся, не раз давая им легкую возможность разделаться со мной, но делал это не безрассудно, я проверял и перепроверял прилегающую территорию на случай, если они промахнутся и я попробую за ними увязаться. Пустой номер.

О неудаче с гранатой они пронюхали довольно быстро и послали человека в «Пакчонг», как только я вышел из госпиталя; но сейчас медлили и это не могло не настораживать. Вероятно, они готовили последнюю атаку, последний прорыв, ибо времени на меня уже почти не оставалось.

Ломан говорил — сорок восемь часов. Половина из них уже прошла. А пока я бесполезно слонялся по улицам Бангкока, где-то над Ближним Востоком уже летел самолет, в котором между двумя охранниками из лондонской спецслужбы сидел Хуанг Ксиунг Ли, и все они направлялись к китайской границе. Телеграфные линии разрывались от кодированных сигналов — в переговорах уточнялись последние детали процедуры обмена пленниками.

После обеда я принял решение увеличить риск. Я рассуждал так: люди Куо сейчас слишком заняты приготовлениями к последнему броску и на сведение счетов со мной выделят не более одного человека, точнее, уже выделили. Ясно, что этот человек не может быть одинаково ловок во всех отношениях; будучи первоклассным снайпером, он не владеет в достаточной степени навыками слежки и статического наблюдения. Он, должно быть, терял меня уже не раз и не два, пока пытался подыскать подходящую для выстрела позицию: такую, с которой бы мог уйти, не поднимая по тревоге полицейские патрули.

Если сравнить пешехода с автомобилем, то последний представляет из себя куда более заметный объект. Я сел в «тип Е» и поехал в посольство. Оставив машину под знаком, там, где обычно паркуется «хамбер-империал» посла, я провел в посольстве минут десять, затем вышел, быстрее обычного сбежал по ступенькам и проверил двери, окна, а также автомобили рядом.

Мне до боли хотелось услышать и ощутить их выстрел, нервы наткнулись, как тетива — вот он, звук, пуля впивается в мясо, на языке вкус крови…

Улица выглядела вполне спокойно.

Вдоль по Плерн-Чит, поворот на Витхайу, через Люмпини на юг — не торопиться, следить в зеркало, у светофора подождать, ну что же ты, вот же возможность, через каждые пятьдесят ярдов. На Раме IV — столпотворение, на подъезде к Линк-роуд пробка. Откуда столько транспорта? Солнце начинало опускаться, жара ослабевала. Фасады зданий походили на цветные картины.

Гудение моторов действовало усыпляюще, солнце, играющее на стекле, завораживало. Каменный каньон улицы заполняла лилово-розовая пелена выхлопных газов. Пробка рассосалась, я переключился с первой на вторую и, держась в полосе ограниченной скорости, медленно продвигался на свободное пространство. И вдруг рядом раздался слабый звон треснувшего стекла — в машине разбилось что-то очень тонкое и что-то блеснуло — но это не выстрел.

Горло перехватило, диафрагма сжалась, руки машинально удерживали автомобиль на прямой, из глаз потекли слезы, легкие расширились, требуя кислорода, но не получали его — горло сдавила судорога, и я уже знал, что кислорода нет и не будет, потому что есть только бесцветный газообразный цианид, быстродействующий и смертельный C_2N_2 — тот, которым фашисты травили евреев. Эффективнее газа у них не было.

Скрежет металла, чей-то крик, переднее колесо подпрыгнуло на бордюре, одной рукой я открыл дверь, второй вцепился в рукоятку ручного тормоза, заставляя, машину остановиться. На асфальте остались черные следы.

Согнувшись пополам на тротуаре, ничего не видя из-за слез, обхватив руками живот, с первыми глотками чистого воздуха в обожженной гортани, изо всех сил пробуя встать… бесполезно… приторный запах миндаля от одежды…

Какие-то люди… собрались и разговаривают… Стало дурно… хорошо хоть столб… позвонить… доктор а… ехал тихо… почти сшиб…

Я переполз так, чтобы быть между ними и открытым окном автомобиля — подходить слишком близко было небезопасно.

Даже шепот причинял боль.

— Все в порядке. Пожалуйста, расходитесь. Мне лучше. Уходите, прошу вас. — Слезы струились ручьем и делали изображения людей размытыми; женщина оттащила ребенка, мужчина подбадривающе кивнул и помог встать. — Расходитесь, пожалуйста… я в порядке.

Воздух с хрипом проникал в легкие, шумно выходил обратно, и легкие требовательно расширялись снова. Организм справился, тело выстояло. Но главное — мозг, вот что не должно подвести. У нас получилось; трюк удался, и теперь я знал, где они. Я понял, где они спрятались. Эти сукины засранцы себя выдали, слышишь, Ломан?

Используя дверь автомобиля как вентилятор, я проветрил салон. На это ушло пятнадцать минут. Закрыв глаза, задерживая дыхание, отходя, чтобы набрать воздуха, я продолжал открывать и закрывать дверь до тех пор, пока газ не выветрился.

От фонарного столба на переднем крыле получилась вмятина, но кроме нее и тормозных полос на асфальте других следов не было. Стеклянные осколки я нашел на полу и выбросил. Итак, свою возможность они использовали — подождали, пока пробка начнет рассасываться, и, резким маневром обойдя меня, бросили в открытое окно стеклянный газовый баллончик. Преследовать их я не мог, и они спокойно ушли вперед.

Но это не имело значения.

В данном случае существенных деталей было три: во-первых, водитель «хонды», идущей рядом, отвернулся; второе — затем он быстро ускорился и ушел по другой полосе; и третье — у «хонды» был дипломатический номер.

Ломан ошибся.

У Куо не было альтернативного плана. Они не собирались держать Персону у себя и пережидать. Куо был уверен, что им удастся выбраться на машине «скорой помощи», и когда после моего звонка в «номер шесть» это стало невозможно, они укрылись в единственно доступном им месте — в месте, где их без разговоров примут и ни о чем не спросят, где они будут в полной безопасности, в единственном месте в Бангкоке, считающемся территорией Китая, — в китайском посольстве.

Я поехал туда. Оставив «тип Е» в верхнем концё Сой-Сом-Кит, я вышел на Пхет-Бури-роуд и из «Мапрао-бара» попробовал позвонить. Фактор времени становился решающим. Они могли посчитать, что газ сработал, и если только в их планы входило убить меня до того, как начать выдвижение к границе, то они выедут из посольства сразу же, как «хонда» туда вернется. А она уже должна была вернуться.

Из бара мне не был виден вход в посольство Китая, но если бы что-нибудь началось, то я бы успел. Что теперь могло начаться — зависело от Ломана. Скорее всего, думал я, он сообщит Рамину, а тот передаст дело полиции — это было бы только правильно и справедливо в том смысле, что снимало бы тяжесть операции с меня. Две из ран, полученных при взрыве, кровоточили, пиджак прилип к лопатке, поврежденной рукой больно было пошевелить, воспалившееся горло горело. Основным на данном этапе было обеспечить безопасность Персоны и предотвратить обмен, а кто это сделает — не так уж и важно.

По посольской линии кто-то разговаривал, я пытался дозвониться опять и опять, прислушиваясь одновременно к гудкам в трубке и к биению крови в голове, но и не забывая следить за улицей, за каждым, проходившим мимо.

Наконец линия освободилась, я попросил «номер шесть».

Склоняющееся к горизонту солнце косыми лучами освещало улицу. От зданий пролегли длинные тени. В бар вошел китаец, внимание… нет, это, очевидно, из посольских.

Ответила Виния, и ход моих мыслей на мгновение нарушился, как это происходило всегда, когда я слышал ее голос.

— Ломана, — попросил я, — срочно.

— Но он разговаривает с послом… позвать?

— Да. И пожалуйста, быстрее.

Я ждал.

Пистолет ей больше не нужен, ибо легенда дописана. Она сама сочинила конец. И красивую линию бедра уже не будет обезображивать никакое постороннее уродство, и растворится во времени кошмар, возникавший перед ней каждый раз, когда она вспоминала, как он погиб.

Ты не должен думать ни о чем, кроме задания. Ежедневно, ежечасно, ежесекундно — только о нем, потому что стоит на мгновение отвлечься, и ты непременно пропустишь что-то важное.

Самое важное я чуть не пропустил. Еще бы чуть-чуть, и…

Повесив трубку и бросив на стойку бара бумажку, я вышел и быстро, но не слишком, зашагал к машине — не слишком быстро потому, что если бы кто-то остался прикрывать их, он мог легко меня засечь и уложить первым же патроном. Запас шуток кончился, они серьезно намеревались прорваться.

Это был черный «роллс-ройс» модели «серебряная стрела». Он прокатил мимо бара, на блестящем крыле развевался флажок британского посольства. Из логического ряда выпадали две детали: во-первых, сэр Коул-Верити для официальных целей использовал автомобили «хамбер-империал», а во-вторых — флажок выставлялся на крыле только в том случае, если в машине ехал сам посол. А посол в этот момент беседовал с Ломаном.

Район, где я очутился, состоял в основном из улиц и улочек с односторонним движением. Мне пришлось ехать налево, потом опять налево вдоль Сой-Читлом и еще раз налево по Плерн-Чит, хотелось двигаться быстрее, но я сознательно этого не делал, потому что прикинул, что они должны будут выехать в южном направлении на Асоки-Лейн — выезда с Пхет-Бури на север не было, — и, следовательно, нужно будет поймать их, когда они свернут на юг.

Руки на тонком ободе рулевого колеса дрожали. Теперь игла пошла — либо все, либо ничего. Пытаться снова позвонить означало потерять их.

Но сначала надо было найти.

И я нашел. Они свернули на юг на Асоки, я ждал с восточной стороны светофора на Плерн-Чит. Далее они проследовали на запад и я, подавив взыгравший в предвкушении сумасшедшей гонки охотничий азарт, заставил себя выдержать интервал и начал погоню, только когда между мной и «роллс-ройсом» было три других автомобиля.

Глава 24

ЗАПАДНЯ

Первые тридцать минут все шло как по графику.

«Роллс-ройс» маячил впереди на умеренной скорости — она не превышала тридцать — сорок миль в час, — я преследовал его, и между нами все время были другие автомобили. Нас обогнали две или три полицейские машины, «роллс-ройсу» отдали честь — Куо мог быть доволен. Он хотел использовать «линкольн», но после взрыва план изменился. Они торопились, найти «хамбер-империал» не смогли, поэтому решили удовольствоваться «роллс-ройсом» — безупречно британский имидж и, как последний штрих, — «Юрион Джек» на крыле.

Я постоянно посматривал в зеркало заднего вида. Все было нормально.

Людей, сидящих в машине, я не видел. Мешал наклон заднего стекла, к тому же оно было затемнено. Про себя отметил: они опасаются, что Персону увидят и он попытается хоть что-то предпринять, хотя бы дать знак, следовательно, скорее всего, держат его под мягким наркозом. Поэтому возможность его содействия исключается.

Но выводить пленника из машины надо было так или иначе. И это влекло за собой определенные трудности. В последнюю минуту Куо мог прибегнуть к козырю, припасенному на крайний, самый крайний случай — с целью обеспечения собственной безопасности использовать Персону как заложника. Возможно даже, это входило в его план: приставить к голове пленника небольшой пистолет — так, чтобы все видели, — и прохождение практически через любой укрепленный пункт гарантировано, попробуй кто выстрели.

В таком плане лишь один недостаток: застрелив пленника, Куо подписал бы смертный приговор и себе — сдох бы, изрешеченный насквозь.

Думать об этом не хотелось. Размышления о возможных вариантах исхода погони вызывали только ненужное потоотделение на ладонях. В автомобиле впереди везли не рядового заложника, и пытаться освободить его было все равно что извлекать детонатор из бомбы замедленного действия.

Пригороды заканчивались, и машин на дороге становилось меньше. В такой час ехать куда-то могли только те, кто действительно имел неотложные дела за городом, потому что унизительная процедура прохождения северного КПП у кого угодно отбила бы охоту прокатиться в гости или просто съездить отдохнуть. Полицейские патрули тоже попадались все реже. Пространство между внешней границей Бангкока и постом в Нонтабури превратилось в ничью территорию.

Ситуация на конец первой половины часа: скорость немного возросла, направление движения — на север по автостраде номер пять, обстановка на дороге — почти полное отсутствие машин, солнце стоит над горизонтом на высоте в пять-шесть диаметров своего диска. «Тип Е»: показания приборов в норме, топливный бак заполнен на три четверти; дистанция между ним и «роллс-ройсом» — триста ярдов.

Отчетливый одиночный удар по корпусу автомобиля. С ближнего переднего крыла отскочил и сразу улетел назад кусочек краски, в зеркале заднего вида замечена и опознана приближающаяся сзади автомашина — «хонда». Дистанция уменьшается. Пятьдесят футов. Изображение мелькающее, мешает солнце, но разглядеть можно. В «хонде» всего один человек. Куо. Резкий свистящий звук над головой слева. Вторым выстрелом пробило крышу, в дюйме над лобовым стеклом появилась маленькая дырочка. Переключил скорость, еще раз, педаль акселератора до упора, задние колеса провернулись — «роллс-ройс» стремительно приближался. Я сократил дистанцию до тридцати футов. Куо придется быть поосторожнее, можно попасть в людей в головной машине. А ему пленник нужен живым.

Сдвинув водительское кресло назад, я сполз на самый его край и наклонился к рулю. Ситуация ни к черту. Я позволил себе открыто признать это, чтобы страх и инстинкт самосохранения привели мозг в состояние критической готовности. Обходить «роллс-ройс» бессмысленно: сделаюсь мишенью для целой батареи. Значит — оставаться, где есть. Снайпер-профессионал, ас своего дела в пятидесяти ярдах Сзади. Его задача — убить, и для него это не расстояние.

Куо был вынужден стрелять не целясь. В зеркало я видел, как сбоку из окна высунулась рука, дверца служила упором. Третий выстрел раздался, когда я потянулся, чтобы сменить положение зеркала соответственно новой позе за рулем, но неровность дорожного полотна увела машину в сторону. Ничего, Куо не расстроился. Время у него есть, а уж боеприпасы тем более. Он засек «тип Е» где-то на Плерн-Чит и поступил так же, как поступил бы и я: начал слежку, пропустив вперед два-три автомобиля, и ждал, пока не выехали на ничью территорию, где нет полицейских патрулей. И теперь он сблизился в решающей атаке, чтобы убить. Как акула, когда видит, что ее жертва беззащитна.

Заднее стекло, как снежным узором, покрылось тысячами мельчайших трещин. Пуля пробила его и чуть не вынесла лобовое. Чтобы нормально видеть, я просунул в отверстие палец и отломал несколько осколков, но встречный напор воздуха был так силен, что вдавил стекло внутрь. Меня обдало градом стекляшек и несколько секунд я ехал совершенно вслепую. Затем воздушный поток вышиб и заднее, у меня засвистело в ушах. Я увидел, что «хонда» в зеркале заметно увеличилась. Куо наседал.

Я не стал переключаться и менять передачу — он бы мог насторожиться, увидев выхлоп сзади, — вместо этого я просто дал по тормозам, усилие было максимальным, но в то же время я не допускал, чтобы колеса застопорило и автомобиль понесло юзом. Силуэт «хонды» закрыл зеркало, она врезалась в меня сзади, и я услышал, как взвизгнули ее шины. Куо прозевал мой маневр и ударился передком с такой силой, что я подумал, не пробит ли бак. Тень в зеркале отошла назад. «Хонду» кинуло два или три раза из стороны в сторону, но Куо справился и снова начал выходить на огневую позицию. Ничего не выйдет.

Других ходов у меня в запасе не оставалось. Попробуй я резко затормозить опять — он будет к этому готов. Я был в ловушке, ловушка неслась по пустынному шоссе со скоростью сорок пять миль, и возможности выпрыгнуть из нее не было. За затемненным стеклом «роллс-ройса» не прекращалось неясное движение: ситуацию они понимали прекрасно и внимательно следили за ней. Даже если в результате моих маневров «хонда» потеряет управление, ее занесет на обочину и она, кувыркаясь, полетит в кювет — меня это не спасет. Они остановятся, выстроятся в ряд и перекрестным огнем превратят меня и машину в решето. Я делал это исключительно для того, чтобы хоть как-то выровнять счет.

Из «роллс-ройса» по мне не палили. Они положились на меткий глаз и твердую руку лидера. А лидер в момент столкновения, очевидно, просто не был готов. Меньше всего они хотели свалки, и мой трюк их уверенности не поколебал; они продолжали считать, что Куо свой шанс не упустит, а уж объехать меня, после того как убьет, тем более сможет. Великолепная слаженность. Каждый четко делает свое дело и все контролирует талантливейший профессионал: только такой команде было под силу захватить заложника столь высокого ранга; только такие люди могли повергнуть в состояние шока цивилизованный мир и стать героями аршинных заголовков на всех языках.

Возможности спасти его или предотвратить обмен у меня не было. Как сработают на КПП? Все-таки у них силы. Но Куо наверняка и для них что-то припас. Нон-табури его не остановит, иначе бы он из Бангкока не выехал.

Что-то громыхнуло по низу багажника. Куо сменил калибр на больший и стрелял по задним колесам.

Возвышение солнца над горизонтом — один диаметр диска. Небо приобрело окраску аметиста, красивый закат горел в полнеба, из низин, напуганные треском пальбы, повзлетали цапли.

«Серебряная стрела» впереди катилась ровно, как локомотив. Встречный воздух обдувал лицо, силуэт «хонды» в зеркале слегка подрагивал, тело и разум постепенно сковывало оцепенение. Совсем скоро. Скорее же. Пусть будет.

И это произошло быстрее, чем я думал. Почти одновременно с очередной вспышкой в зеркале послышался резкий хлопок, даже треск, одна из шин сзади лопнула, но колесо продолжало крутиться, и ее сорвало совсем. Колесо заклинило. Пытаясь удержаться на прямой, я машинально крутил руль, но машина не слушалась, ее развернуло, оголившийся металл зарывался в асфальт, вспахивал его, меня несло совершенно невероятным образом под углом к дороге, смертельно раненный «тип Е» прокладывал теперь свой последний курс.

Внезапно «хонда» в зеркале стала меньше. Куо притормозил, чтобы не врезаться снова. Меня выкинуло на обочину, пошли камни, потом попались какие-то деревца, далее начинался уклон к рисовым полям. Отчаявшись исправить положение, я выключил зажигание. Запер дверцу и, упершись ногами в приборную панель, приготовился к худшему.

Удар о первый большой валун «тип Е» выдержал, но на втором машину подбросило, с ужасным грохотом перевернуло и на первом же обороте швырнуло о сваленные грудой деревья. Страшный треск, сильнейшая боль, полная дезориентация в пространстве и частичная потеря сознания в тот момент, когда центробежная сила вогнала в голову избыточную массу крови. Мой крик и проклятья слились с громом и скрежетом, потом все кончилось и весь мир замер.

Сознание вернулось почти немедленно. Я слышал, как на дороге вверху скрипнули тормоза и остановились два автомобиля.

Сейчас придет Куо. Придет, чтобы лично всадить последнюю пулю. Через окно в правой дверце я выполз на теплую землю рисового поля. Я хотел умереть под открытым небом, а не в покореженном металлическом гробу. Таково желание большинства людей.

Боль целиком овладела телом, но я держал глаза открытыми. Лежа на боку, я смотрел, как на обочине вверху они сначала сгрудились, — темные человеческие фигуры на фоне странно-зеленого неба, — а потом один отделился. Он пошел ко мне, и я знал, что это был Куо.

Глава 25

ВСПЫШКА

На фоне зеленого неба все происходящее казалось неестественным. Чтобы вернуться к реальности, я проделал серию мелких опытов, подтверждающих, что жизнь еще не кончилась и я в сознании: палец подчинился сигналу мозга и согнулся, глаза закрылись и открылись опять, голова поворачивалась в обе стороны. Зеленый свет не ослабевал.

Ноздри щекотал острый запах бензина, топливный бак лопнул; от бензиновых паров першило в горле и глубоко дышать я не мог. Я лежал и смотрел на Куо. Он обернулся и крикнул что-то оставшимся наверху. Этот китайский диалект был мне незнаком, но я подумал — он говорит о зеленом свете, а потом разобрал название на таиландском — Нонтабури. Куо отдавал какие-то приказания.

Освещенные сзади человеческие фигуры ушли за горизонт, до меня донеслось урчание «роллс-ройса». Куо приближался один. По мере того, как зеленый небесный свет тускнел, его лицо надвигалось на меня и становилось все больше. В правой руке он держал пистолет — уверенно, но в то же время свободно, пистолет слегка покачивался, — подходя, он внимательно следил за мной, я лежал неподвижно, глядя ему навстречу.

В мозгу происходила обычная работа, он тикал, как тикают часы в разбитом автомобиле. Я отчетливо сознавал, что из-за боли не смогу двинуться, если на то не будет крайней необходимости, то есть если только движениями можно будет продлить и поддержать жизнь.

Потом возникла следующая мысль: Куо пока еще не готов убить меня; он мог легко сделать это с обочины дороги или дать команду своим людям, а уж те бы устроили настоящий расстрел.

Его башмаки чавкали по залитому жижей полю, по молодым рисовым побегам, которые подобно узким длинным лезвиям выходили из земли и поднимались над ней не выше уровня моей головы. Вот он остановился и впился в меня взглядом, пистолет наготове — а вдруг я дернусь. Он возвышался надо мной, как исполинская статуя.

Шансов не было. Никаких. Но у старого пса много уловок в запасе. Я лежал не мигая, задержав дыхание, пропуская в легкие лишь самый необходимый минимум воздуха и медленно, незаметно его выпуская. Из открывшихся ран сочилась кровь, но она уже запекалась, большая свежая ссадина на скуле тоже едва кровоточила. Я мог запросто сойти за мертвого.

Правда, сердце работало. Но он не мог его слышать. Биение сердца слышал и чувствовал только я, и все другие эмоции начала подавлять тихая ярость: это сердце не должно остановиться.

— Квиллер.

Я знал его теперь, как брата, однако до сих пор мы так и не разговаривали. Ему хотелось поговорить, но нам нечего было сказать друг другу. Пистолет был только у него.

Неожиданно Куо наклонился. Черная тень на бледном небе.

— Ты слышишь меня? — Интонации человека, облеченного властью. Я лежал, не мигая и не дыша. В его голосе появилась ненависть. Обращался ли он ко мне живому или к мертвому, но ненависть требовала выхода. — Слышишь, сука? Будь ты проклят! Это был мой брат. В сарае с воздушными змеями. Я хочу, чтобы ты знал, сволочь! Ты убил моего брата.

Голос задрожал, и Куо перешел на свой родной язык. Он заклинал мой дух, осыпал его проклятьями, тихая речь напомнила молитву. Проклятия произносились благоговейно, почтительно и, очевидно, сулили моей душе ужасы преисподней на веки вечные. Потом он плюнул мне в лицо и поднял пистолет.

Я шевельнулся. Боль пронзила тело. Но я продолжал двигаться, и пуля прошла мимо, а я схватил его за руку. Свалить его было легко, он и так склонился ко мне, к тому же я застал Куо врасплох в тот момент, когда он изливал ненависть на человека, которого считал мертвым. Я сопротивлялся с отчаянием сумасшедшего. Но мысль присутствовала: захватив его шею в замок, я заставил Куо пригнуть голову и придавил лицом к покрытой жижей земле. Я хотел, чтобы он захлебнулся.

Куо был силен, но и у умирающих появляется иногда безумная сила. Его лицо ушло под водяную пленку, воздух забулькал, вырываясь изо рта, ноги бились, а рука рыла землю, слепо шаря в поисках пистолета. Я поймал эту руку, отогнул большой палец назад, жал, пока он не хрустнул, и только тогда отпустил — сквозь грязные пузыри прорвался хриплый мучительный стон. Перенеся весь вес своего тела на его шею, я сумел дотянуться до пистолета — пальцы Куо временно не действовали, я рывком выхватил его и отбросил. Пистолет плюхнулся где-то сзади.

Схватка продолжалась, но я чувствовал что-то странное в этой борьбе. Куо был молод, силен, жесток — начисто лишен жалости, — но в нем не ощущалось отваги, бесстрашия. Сила была, но не было решимости ею воспользоваться. И я понял почему. Куо — восточный человек и, как все они, подвержен предрассудкам; обращаясь ко мне на своем родном языке, он верил, что заклинает умершего.

Мое внезапное нападение выглядело в его глазах чудовищным и невероятным. Он сжался в священном ужасе: против него восстал не человек, но дух, а против духов он был бессилен. Логически этот процесс объяснению не поддается. Так мелких млекопитающих сковывает страх при виде змеи, при одном ее появлении; так, вопреки разуму, отреагировал на мое нападение монгол Куо.

Конечно, это длилось лишь несколько секунд. Будучи человеком, способным к сложнейшим умственным ходам, Куо быстро понял, что произошло, — я применил один из старейших фокусов, трюк опоссума. Но было поздно. Сила, которой ужас лишает человека в считанные мгновения, возвращается в течение даже не секунд, а минут.

Он сопротивлялся. Делал все, что мог. Ноги пинали в стороны, упирались в землю, свободная рука извивалась, ища, за что бы схватить меня. Но его шея была у меня в замке, и ничто не помогало. Иногда ему удавалось приподнять голову, лицо его на мгновение высвобождалось из грязи, легкие втягивали воздух, но Куо уже начинал задыхаться. К звукам борьбы прибавились слова. Сначала по-китайски, затем по-английски. Я слушал.

Куо просил не убивать его.

Последний луч солнца исчез за горизонтом, на ясном и тихом небе зажглись первые звезды. Наступала ночь. Рисовые поля подернулись туманом, его клубы накатывались и на нас.

Куо захлебывался, судорожно изворачивался, сквозь бульканье снова донеслись слова, он снова молил меня не убивать. Я не удивился; за мощью винтовки скрывается порой величайшая трусость. Что касается Куо — винтовка являлась его торговой маркой. В том, что человек желает жизни, нет ничего трусливого; трусливо вымаливать ее на коленях. Стремись к жизни, борись за нее, сражайся до последнего издыхания, но когда видишь, что она все-таки уходит, не проси о подачке, как собака.

Стиснув его шею, я не давал ему поднять лицо над водой, держал нос и рот в жидкой грязи. Мне хотелось ослабить противника, но, возможно, это был всего лишь предлог. Когда двухтонная машина налетела на них, они кричали громче, и их пронзительные вопли до сих пор стояли у меня в ушах, заглушая бормотание одной-единственной забитой грязью глотки.

Наконец я отогнул его голову назад, подождал, пока хлюпающее бульканье прекратится, после чего ребром ладони здоровой руки ударил по шее — удар несильный, но на несколько минут вырубает. Этого мне хватило, чтобы подняться и окончательно овладеть ситуацией. Он пришел в себя очень быстро. Я приказал встать. Спотыкаясь и пошатываясь, мы прошли по залитому жижей полю, вскарабкались по уклону вверх и вышли на дорогу, где нас ждал Пангсапа.

Его темный силуэт покачивался у меня перед глазами меж двух других — те стояли в одном шаге сзади, по виду — телохранители. И только когда Пангсапа заговорил и я услышал знакомое пришепетывание, — только тогда я понял, кто передо мной.

— Я не был уверен в том, что происходит, мистер Квиллер, а то бы пришел на помощь.

Позади «хонды» замер большой американский автомобиль.

Подъехал, наверное, когда мы барахтались, подумал я. Иначе бы я услышал.

Стоять было трудно, сквозь покрывавшую меня грязь проступала кровь, а вместе с ней перла и гордая независимость:

— В этом не было никакой необходимости.

Куо шевельнулся, и Пангсапа сказал своим:

— Китайца не упускать. — Куо теперь стоял тихо, дышал медленно, и видно было, что это ему причиняет боль. — Предлагаю вернуться в город, мистер Квиллер.

Пытаясь побороть усилившееся головокружение, я выпрямился и напрягся.

— Нет, Пангсапа. Я еду в Нонтабури. На КПП.

— Слишком поздно.

— Нет. Есть шанс. — Уже стоя рядом с «хондой», я услышал, как на севере ночную тишину прорезали первые звуки боя. Винтовочный огонь, за ним пулеметные очереди. До КПП было несколько миль.

— Слишком поздно, мистер Квиллер. Я отвезу тебя в город. Тебе необходим доктор.

Я стоял, глядя на север. Первая вспышка в небе.

— Слишком поздно? — бросил я через плечо. — Но почему?

— Зеленая ракета десять минут назад. Ты видел ее? Осветительная сигнальная ракета.

— Да, Пангсапа, видел.

— Это был сигнал к атаке на КПП. Сегодня днем из района боевых действий с территории Лаоса перебросили по воздуху шестьдесят вьетконговских штурмовиков. Они подавят сопротивление за несколько минут, и «роллс-ройс» свободно пройдет через границу. А в трех милях за ней на частном летном поле уже стоит самолет.

Вспышек больше не было. Еще одна пулеметная очередь разорвала тишину ночи, после чего все стихло.

Слова Пангсапы медленно доходили до моего сознания. Он приказал охранникам увести Куо в машину и не спускать с него глаз. Затем подошел ко мне.

— Тебе надо отдохнуть, мистер Квиллер. Большего уже не сделаешь. Обмен состоится, как условлено.

Глава 26

ДОСТАВКА

Охранники Пангсапы свое дело знали прекрасно и никакими вопросами его не отвлекали. Один сидел за рулем — Куо с ним рядом, а другой, пристроившись позади переднего сиденья, то и дело щекотал пистолетом шею монгола.

Мы с Пангсапой сели сзади. Сознание плыло, уходило куда-то, но усилием воли я не позволял себе отключиться и заснуть. Помимо усталости и потери крови на меня подействовала очевидность свершившегося факта: сопротивление на КПП сломлено, пленник переправлен, девятая директива оказалась пшиком.

И вдруг я как бы очнулся и понял, что, наклонившись вперед, кричу на Куо, ору изо всех сил. Слова отдавались в голове ударами молота, дробящего череп. Я кричал и требовал ответа: я желал знать, почему задание провалилось.

— Куо… как ты узнал мой план? Как ты узнал?

Он выглядел, конечно, паршиво, и прошла целая минута, прежде чем он ответил:

— Я распорядился, чтобы внутри палисандрового Будды установили микрофон.

Ошеломленный и сломленный, я откинулся на сиденье. Значит, они все слышали. Вели меня с самого начала, вышли по моим следам на Варапхана, вломились внутрь, подкинули «жучка» и… И с этого момента Куо задумал два задания соединить в одно, что ему успешно удалось. Одно задание — его, — было выполнено, а наше…

И все-таки я, наверное, отключился, потому что мозг стыдливо искал убежища от собственной вопиющей глупости. Голос Пангсапы то появлялся, то пропадал…

— …но они сказали, ты уехал…

— Что? — я тяжело встряхнул головой. — Что ты сказал?

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Ты очень устал, мистер Квиллер. Не нужно говорить, отдохни. Поспи, я буду молчать.

Я встрепенулся и сел прямо.

— Я не устал. И я могу говорить. Просто я подумал о другом.

В неярком свете от фар я увидел, как Пангсапа улыбнулся.

— Англичане терпеть не могут проигрывать, не так ли? Это их злит. А я только что говорил, что сразу, как узнал о намечающейся поездке нашего общего друга сюда, — позвонил в посольство и попросил пригласить тебя. И они мне сказали — ты уехал. Был на проводе минуту назад и пропал. Зная твое пристрастие к работе в одиночку, я не стал им ничего сообщать, а вместо этого выехал сам на автостраду № 5, чтобы посмотреть, нельзя ли чем помочь. Мы как раз собирались обогнать «хонду», но началась стрельба, и мы отстали. Решили, что разумнее будет подождать развития событий.

Огромный американский «крайслер» не несся, а парил над пустынным вечерним шоссе, кондиционер работал, снабжая нас прохладным воздухом. Я пошарил по дверце и открыл окно; я не золотая рыбка. В машину ворвался сладкий запах рисовых полей.

— Когда тебе стало известно о штурмовиках? — поинтересовался я у Пангсапы.

— Два дня назад. Но это была случайная информация, ты понимаешь, о чем я говорю. До меня лишь дошли сведения, что местный командующий в зоне вокруг Тха-Кхека, в чьем распоряжении находятся «патхет-лао», выделил шестьдесят специально обученных боевиков и приказал тайно перебросить их в Таиланд. И я никак не мог связать их с твоим заданием, пока не увидел несколько минут назад зеленую сигнальную ракету. Мне все время хотелось знать, каким образом Куо намерен выбраться из страны, а тут сразу стало ясно. Чувствуешь себя уязвленным, согласись? Произошло то, что ты должен был предвидеть.

— Послушай, — перебил я, — что за самолет там приготовлен? — И вдруг сообразил, что информацию можно получить из первых рук. — Эй, Куо… какой у них самолет? — Он не отвечал, и ярость вспыхнула во мне быстрее, чем я успел что-либо сообразить. — Куо. — Моя рука, скрючившись, как когтистая лапа, была уже у его лица.

Водитель едва заметно повернул голову.

— Он же еле дышит. Не желает ли уважаемый господин Пангсапа, чтобы мы сделали остановку и привели его в чувство по-настоящему?

— Нет. — Пангсапа положил свою руку на мое запястье. — Постарайся справиться с разочарованием, мистер Квиллер. Свое я уже проглотил. Поверь, мне было так же больно и горько.

Я снова откинулся на мягкое сиденье. Адреналин не поможет, он только зря разгоняет кровь. Я физически ощущал, как бьется пульс, в такт ударам сердца мелькали искры перед глазами; я закрыл их, осталось лишь гнусавое шелестение слов Пангсапы.

— Мы уже ничего не можем сделать, ты видишь это. Из моих источников мне стало известно, что процедура обмена официально должна состояться на лаосской границе, а точнее — на мосту Кемерай-бридж через реку Меконг. Территорию по ту сторону контролируют «патхет-лао», они подчиняются только Пекину. Отсюда до Кемерая три часа езды, так что пассажир в «роллс-ройсе» прибудет на место около десяти часов вечера. Там его возьмут под охрану и будут ждать утра, обмен — на рассвете. Горевать нет смысла, мистер Квиллер.

— Я — человек, — сказал я сквозь зубы.

— Ты — европеец, человек Запада. Вам на Западе не хватает философского отношения к жизни. Я огорчен ничуть не меньше твоего. Когда ты впервые пришел ко мне за информацией, я увидел, что из этого можно извлечь неплохое вознаграждение. Мы сошлись на пятидесяти тысячах батов, ты помнишь. Но потом я из своих источников узнал, что планируется не просто покушение на убийство, а похищение, а это обещало вознаграждение поистине огромных размеров. Ты, вероятно, счел за неслыханную дерзость с моей стороны просить тебя оценить твою значимость как международного агента, но я хотел знать, сколько ты можешь стоить для Китайской республики. И ты ответил, я считаю, наиболее просто и понятно: назвал себя по статусу равным Абелю и Лонсдейлу. Оба были агентами, но общее между ними не только это. В свое время их обоих выменяли на других лиц. — Пангсапа опять повернулся и смотрел на меня. — И мне показалось, что в тот момент ты уже предугадал мои намерения. Я сделал такой вывод, мистер Квиллер, когда ты назвал именно их. Но это было всего лишь случайное совпадение, не так ли?

Значит, вот как выражается ярость Пангсапы при поражении: он решил выместить все на мне. Что ж, замечательно, только меня он на это не купит. Я закрыл глаза, не выражая ни малейшего интереса.

— С того момента, мистер Квиллер, мои намерения окончательно сформировались. В меру всех своих сил я взялся помогать тебе, чтобы не допустить похищения и обмена. Финансовые соображения в данном случае начисто отсутствовали. К сожалению, нам противостоял противник, обладающий незаурядным талантом, и мы проиграли.

Сквозь самообладание Пангсапы прорывалось раздражение, особенно в последних словах. Изливать желчь на других и оставаться в это время равнодушным у него не получалось. На душе стало легче, я открыл глаза и взглянул на него сбоку: он походил на обиженного ребенка.

— Ты выходил на контакт? — спросил я. — Было соглашение?

— О да. Через посредника в китайском посольстве. Куо запросил за Персону пять миллионов фунтов, за тебя я потребовал половину, и ударили по рукам. Они не сомневались, что эта сделка со мной не состоится — были уверены, что Персона будет доставлен когда и куда следует, так оно и произошло в конце концов. Но им нужна была своего рода гарантия: если Куо не доставит Персону, то я предложу тебя.

Вот почему он явился с телохранителями. Если бы мне сегодня удалось освободить Персону, Пангсапа уже поджидал бы меня тут как тут, и я угодил бы из одной западни в другую. Интересно, как много знали Эм-Ай-6? Виния говорила: «…если не смогут переправить к границе его, то схватят тебя». Нелепость какая-то.

— Когда они обещали заплатить за меня, Пангсапа?

— По совершению обмена.

В груди у меня что-то сжалось.

— Шикарно. Два с половиной миллиона — можно разгуляться. — Я опять повернулся к нему. Отрывистый хриплый смех разрывал грудную клетку, меня трясло, смех перемежался отдельными фразами. — Никакого обмена бы не было. Эх ты, жалкий недоумок. Неужели ты думаешь, что Англия отдала бы небывалый по мощности лазерный пугач каким-то желтокожим для того только, чтобы заполучить обратно меня? Меня? — Я понимал, что смех надо остановить, но ничего не мог с собой поделать. В глазах стояли слезы. — Два с половиной миллиона за одного ничтожного хорька, обосравшегося с ног до головы?

Больше я говорить не мог, меня било как в лихорадке. Вскоре это прекратилось, но чувствовал я себя хуже некуда. Думается, я даже заснул и в течение нескольких Богом посланных минут по дороге в город спал как убитый.

У посольства Великобритании «крайслер» остановился. Светло было словно днем. Всюду стояли полицейские, за полицейскими толпились многочисленные журналисты.

Куо собрался с силами и без чьей-либо помощи вышел из автомобиля. Охранник Пангсапы вызвался проводить монгола до здания, но я ответил, что справлюсь сам, после чего обратился к его боссу:

— Благодарю за доставку до места. — Это была дешевая двусмысленность, но ничего другого я придумать не мог.

Полицейские окружили нас — они видели, в каком мы состоянии. Прошло не меньше минуты, прежде чем я нашел и показал документы. Куо за все это время даже не шевельнулся. Он хорошо понимал: если что, я убью его не раздумывая. Нас с эскортом провели через толпу, от фотовспышек зарябило в глазах.

Я вел Куо перед собой до самых дверей «шестого номера». Там никого не было. Откуда-то вынырнул испуганного вида клерк, и я попросил его срочно позвать Ломана. Ломан пришел не сразу; чувствовалось, что в коридорах посольства царит паника. Он увидел нас и, по-моему, даже не удивился. Ломан выглядел так, словно не удивился бы сейчас ничему.

Со всей ясностью и отчетливостью, на какую был способен, я сказал ему:

— Ломан, это — Куо. Наш единственный трофей.

Ломан кивнул и направился к телефону, а я прислонился к дверному косяку. Куо не взглянул ни на меня, ни на Ломана. Он был необычайно бледен, рука, на которой я сломал ему палец, опухла, и он держал ее на весу. Ломан попросил кого-то немедленно направить к нам доктора и охрану, затем вернулся ко мне и спросил:

— Что произошло в Нонтабури?

Очевидно, какие-то обрывки информации к ним уже просочились.

— Из Лаоса прибыла банда вьетконговцев, и они разнесли КПП к чертовой матери. Персона, насколько я понимаю, сейчас уже в самолете. Обмен состоится на лаосской границе, на мосту Кемерай-бридж.

Он снова кивнул. Я ждал, когда же он начнет унижать меня за неудачу, я бы мог в ответ тоже отвести душу, но Ломан молчал.

— В чем дело, Ломан?

Куо буквально на дюйм передвинулся в сторону одного из окон, но я уловил его движение и сказал, что лучше ему не дурить, так как я ищу только повода, чтобы вышибить ему мозги.

— Хуанг Ксиунг Ли здесь, — ответил Ломан. — Пол-часа назад, сразу с самолета, его доставили сюда.

— Здесь? В этом здании?

— Да. В два ноль-ноль поверенный в делах выезжает вместе с ним к месту обмена. Кемерай-бридж, ты абсолютно прав. В данный момент сэр Коул-Верити обсуждает последние детали с представителями китайского посольства. — Сказав это, он отвернулся и засунул руки в карманы. Я никогда не видел, чтобы он делал так раньше; да он и не знал, наверное, что делает, — шоу подходило к концу, и красноречивее выразить свои чувства Ломан не мог бы даже словами.

Пришли два охранника, Ломан показал им, кто пленник, и на Куо надели наручники. И тут я вспомнил, что еще многое надо сделать; я ни в коем случае не должен заснуть на ногах и упасть.

— Послушай, Ломан. Не разрешай пока уводить его.

— Но он уже не нужен нам. Если б он мог что-то предложить, то давно уже сказал бы.

Ломан имел в виду телефонный звонок на лаосскую границу. Если бы Куо приказал своим людям попридержать пока Персону в Таиланде, мы бы могли провернуть наш собственный обмен. Куо вполне подошел бы. Подыхать ему не хотелось. Его ждали суд, приговор и взвод стрелков с автоматами, потому что в результате убийства водителя королевского автомобиля жизни лишились семнадцать человек, и пожизненное заключение исключалось. Но Куо уже не мог позвонить и приказать. К завтрашнему утру сумма — 80 миллионов гонконгских долларов, — будет выплачена и получена. Они заберут деньги и смоются. И его долю тоже, львиную долю. Так что, телефон уже не помог бы.

— И все равно, Ломан, пусть он остается здесь. В этой комнате. — Я решил, что изъясняюсь недостаточно понятно, и добавил: — Я совсем не так плох, как выгляжу. И я знаю, что говорю и что делаю.

Его взгляд слегка затуманился, словно бы остекленел, и это означало упрямое нежелание согласиться со мной.

— Держать его здесь совершенно незачем. Он разыскивается за совершение массового убийства бангкокской…

— Не надо, Ломан. Ради Бога, помолчи. — Я, пошатываясь, подошел к охранникам и быстро заговорил по-таиландски: мол, нам необходимо на короткое время задержать пленника, гарантируем, что он будет содержаться должным образом, и в самое ближайшее время передадим его «Метрополитен-полис», а пока извините, прерогатива посла, британская территория, и так далее, и тому подобное, и огромное спасибо, что пришли.

Один, рангом повыше, сказал, что если пленник останется в здании, это будет означать, что вокруг посольства придется выставить полицейский кордон. Я ответил, что более разумное решение трудно найти.

Демонстрируя отличную выправку, охранники отдали честь и ушли, но не успела дверь закрыться, как вошел еще один человек. Я спросил у Ломана:

— Какого дьявола они лезут сюда?

Это был англичанин, с черной сумкой в руке. После первого же взгляда на меня он заявил:

— Согласен с вами. Немедленно вызываем «скорую».

— О Боже, опять начинается! — вырвалось у меня.

Я подошел и встал у двери, потому что Куо был начеку, а в наручниках человек бегает почти так же быстро, как и без них.

Ломан смотрел на меня, как судебный следователь. В глазах двух местных полицейских его авторитет несколько потускнел, но он знал, что даже такой проходимец, как я, не решился бы на подобный шаг, не имея на то веской причины.

Я медленно начал объяснять:

— Послушай. Есть одна вещь, которую я еще не совсем додумал, она пришла мне в голову только сейчас. Дай мне немного времени. Но потребуется твоя помощь — у меня нет твоего веса и положения, а кроме того, мне кое-что понадобится. — Его ясный взгляд действовал на меня гипнотизирующе, и я вынужден был опустить глаза. На полу, где я только что стоял, осталось густое кровяное пятно; я слышал, как доктор ищет что-то в своей сумке, и сказал ему: — Пожалуйста, без лишнего допинга. Максимум — локальный анестетик, а самое главное — убрать всю грязь. — Ломан молча ждал, я сделал над собой усилие и поднял на него взгляд. — Приставь к нему хороший караул. Обратись к Эм-Ай-6… те двое толковых ребят, Грин и второй… как его… пусть вооружатся под завязку. Этот мерзавец опасен, скажи: не спускать глаз. — Я чувствовал, что голос меня выдает, но я должен был убедить Ломана и закончил, как мне показалось, на очень сильной ноте: — Не потеряй его, Ломан, очень прошу. Только не потеряй.

Доктор пытался снять с меня пиджак, но я сопротивлялся.

— Подождем охрану. Вот так, молодец, понимаешь меня.

В наполовину стянутом пиджаке я был совершенно беспомощен.

Куо следил за мной и только того и ждал.

— Все нормально. Не беспокойся, — произнес Ломан. Маленький черный «вальтер» в его руке смотрел на монгола.

— Отлично, — сказал я, — так держать. — Доктор продолжил свои манипуляции, вместе с пиджаком на пол упали комочки засохшей грязи. — Который час, Ломан? Сколько сейчас времени?

Не сводя с Куо глаз, он поднял руку так, чтобы видеть циферблат, не поворачивая и не опуская головы, мельком взглянул на него и продолжал следить за Куо.

— Пять минут десятого.

— Ли повезут в два часа ночи? — спросил я.

— Да.

В разговор вступил доктор:

— Мне понадобится помощь медсестры и некоторые инструменты.

Без пиджака и рубашки я, должно быть, являл собой довольно гнусное зрелище.

— Ломан, — я произнес его имя, чувствуя, что ноги подкашиваются, — у меня будет время поспать. Несколько часов. Обещай, что не подведешь меня. Проследи за всем лично. Не надо допинга, прошу. Никаких уколов. Разбудишь в полночь.

Доктор послал за одеялами, их расстелили прямо на столе, потом принесли теплую воду, еще что-то, и Ломан сказал, что за всем проследит. Потом я услышал, как он разговаривает по телефону, страшным усилием воли разомкнул веки, но его пистолет был направлен, куда надо — на Куо.

Я сидел на стуле, ножницы состригали остатки рубашки.

— Ломан, ты слушаешь?

— Да.

— Ближе к полуночи съезди на склад и забери ее. Ты знаешь где. «Хускварна». Нужна будет. Сделаешь? Для меня, Ломан?

— Сделаю. — Он сказал что-то еще, но я уже провалился в туман.

Глава 27

РАССВЕТ

Ровно в два ноль-ноль, посреди ночи, полицейские помогли нам пробраться сквозь вспышки и щелканье фотоаппаратов к автомобилю. Кордона как такового не было, потому что Ломан с послом долго заседали вдвоем и было решено, что таиландское министерство внутренних дел будет поставлено в известность о происходящем. Нам позволили держать Куо у себя и вывезти за пределы Бангкока.

Куо вместе с нами находился в машине; на этом настоял я. Сломанный палец ему перевязали, одежду, как и мою, почистили, и мы выглядели, несмотря на помятость и оставшиеся подсохшие пятна, не так уж и плохо.

В полночь Ломан меня разбудил, и я рассказал ему о своем плане. Ломану он не понравился. Он оценил шансы как один против ста и к тому же считал, что это ненужный риск. Но я возразил, что другого выхода не остается. И если только хоть что-то еще можно было сделать, то сидеть сложа руки мы не имели права.

Куо пока я ничего не говорил. В самый последний момент я хотел поставить его перед дилеммой: жизнь или смерть, — чтобы у него не было времени подумать. Куо все эти часы молчал, он произнес несколько слов лишь однажды, когда благодарил доктора. Другой реакции трудно было ожидать. Он понимал, что ему не выбраться, иначе говорил бы много и горячо и постарался бы склонить нас к какому-нибудь компромиссу. Но предложить Куо ничего не мог.

В «хамбер-империале» свободных мест не было: поверенный в делах, третий секретарь, Ломан, Куо, один вооруженный охранник и я. В идущей следом полицейской машине везли Питера Ли. Я успел посмотреть на него: аскетичного вида молодой человек, очевидно, весьма стойкий в убеждениях и уверенный в себе; хотя ему ничего и не говорили, но он наверняка сообразил, что к чему.

Вскоре после того, как меня разбудили, Ломан сказал:

— К нам поступило донесение. Девяносто минут назад Персону благополучно переправили на ту сторону границы. Ждут сигнала к обмену.

— Слава тебе Господи!

— Что-то я не понимаю, — буркнул Ломан.

— Это значит — он жив, не так ли? — Мне не давала покоя мысль, как они прошли КПП в Нонтабури; в воздухе полыхало и свистело, и экипаж «роллс-ройса» мог запаниковать и попытаться форсировать события.

Всю дорогу в аэропорт Куо сидел на откидном сиденье лицом ко мне. Иногда он смотрел на меня, но в глазах его не было никакого выражения — это были глаза ночного зверя, огромные зрачки поблескивали в темноте. Я даже не чувствовал, что на меня смотрит «человек разумный».

В «Дон-Муанге» ждал самолет таиландских ВВС, и в три ноль-ноль мы уже находились в воздухе. Курс лежал на восток, к границе с Лаосом.

В Кемерае Меконг разливается широко, поэтому новый мост построили капитальный, с асфальтовым покрытием, с двумя полосами движения. После того как прилегающую с лаосской стороны территорию захватили вьетконговцы, мост закрыли, а на обоих его концах выставили посты.

Мы приехали перед рассветом, в сопровождении небольшого армейского конвоя. С таиландской стороны мост обычно охранялся дюжиной гвардейцев, но в этот день с военной базы близ Ку-Чи-Нарая прибыло специальное подразделение, и, как только мы подъехали, командир доложил поверенному в делах, что его задачей является оказание нам всесторонней помощи за исключением ведения огня по территории Лаоса на противоположном берегу реки.

Я хотел осмотреться на месте и, отойдя от машины, решил немного прогуляться. Было очень тихо. В предутренних сумерках в полной готовности стояли вооруженные солдаты — их было больше сотни; столько же — на другом конце моста. Но тишину пока ничто не нарушало. Кто-то кашлянул, где-то чиркнула спичка, металл ударился о металл, звук тут же заглушили, и тишина воцарилась снова. Это была тишина на поле боя в час перед атакой.

В замершем воздухе жужжали комары. Они кружились в свете ламп над моей головой, за лампами небо было черным, но на востоке уже пробивались первые лучики рассвета. Часы показывали шесть утра.

Ломан не подвел меня. Шагать было больно, а это означало, что он не позволил доктору накачать меня лекарствами. Голова не болела, все чувства обострились: так бывает, когда долго ничего не ешь. Надежды у меня почти не было. Похоже, что Ломан в оценке ситуации оказался прав.

Заря быстро разгоралась. На дальнем конце моста завели машину и послышались какие-то команды.

Вернувшись к конвою, я прошел к замаскированному автомобилю, где в ожидании своего часа содержался Куо. Он был бледен. Когда я сел в машину, приказал охранникам выйти, Куо пристально на меня посмотрел. О том, что запланировано, знали лишь несколько человек: Ломан, поверенный в делах да двое из Эм-Ай-6. Дело могло сорваться в любой момент, и мы не хотели посвящать в него посторонних, а меньше всего солдат. Один-единственный дрогнувший палец, один случайный выстрел могли все безнадежно испортить и превратить обмен в кровавую бойню.

Я должен был вернуть Персону на нашу сторону тихо, без единого выстрела. И так, чтобы Ли полетел обратно в Дарем.

— Куо, — я говорил очень осторожно, — английский, я думаю, ты понимаешь неплохо?

— Да. — Его страх чувствовался даже в одном этом слове, он его не сказал, а выдохнул. На страх я и рассчитывал — страх смерти. Именно поэтому я не прикончил его тогда, на рисовом поле, ибо не существует более мощного оружия, чем страх, испытываемый твоим врагом.

— Хорошо. Будешь отвечать на мои вопросы. Откуда ты получил предложение, прямо из Пекина? Я имею в виду — похитить Персону?

— Да. — Куо не думал ни секунды. Он у меня в руках.

— Какие ты получил права в отношении военных — китайцев и вьетнамцев, которые помогали тебе в операции?

— Я не совсем понимаю.

В машину проникал слабый утренний свет, Куо все время смотрел мне только в глаза.

— Например, штурм КПП в Нонтабури начался тогда, когда ты из посольства дал команду в Пекин, это так?

— Да. Я смог это сделать, потому что еще до прибытия в Таиланд Пекин предоставил в мое распоряжение определенные силы и средства. Я использовал их только раз — для взятия Нонтабури.

— И тебе дали документ, где говорится, что временно твои полномочия распространяются и на военных в целом?

Вместо ответа он показал два специальных пропуска и письмо, подписанное главнокомандующим силами вьетконговцев в Лаосе. Я внимательно прочитал его, останавливаясь на непонятных местах и прося Куо перевести. С таким письмом он имел право прийти к любому начальнику штаба и потребовать от него поддержки как людьми, так и вооружением — в зависимости от обстановки. Письмо выглядело вполне официально и, в зависимости от обстановки. Письмо выглядело вполне официально и, похоже, было подлинным, но мне не понравилась расплывчатость формулировок. Я вернул его вместе с пропусками.

— Этого достаточно. — Мне хотелось, чтобы Куо воспрянул духом, сомнений в эту минуту у него быть не должно. — А теперь послушай меня еще внимательнее. Тебе придется сделать выбор. В Бангкоке тебя ожидает суд. Приговор ясен заранее, тебя казнят. Если ты не знаешь, как происходит смертная казнь в этой стране, я напомню. Буддизм не позволяет отнимать у человека жизнь, поэтому приговоренного помещают за натянутую на рамку материю, на которой нарисована мишень. Взвод солдат, приводящих приговор в исполнение, стреляет по мишени, а не по тебе, но смерть при этом остается смертью; и лучшей, мне кажется, для профессионального снайпера не придумать.

Я следил за выражением глаз Куо и увидел в них то, что хотел.

— Но есть альтернатива. Ты, Куо, выходишь на середину моста, вызываешь с китайской стороны главного, того, кто непосредственно отвечает за обмен, и втолковываешь ему, что место Ли сейчас занимаешь ты. Другими словами, убеждаешь его, что не Ли, а лично ты выставлен для обмена на высокого британского представителя.

Снаружи доносились звуки заводимых автомашин, мимо окон проехали солдаты на джипе, фонари выключили. Новый день вступал в свои права.

— Они не согласятся, — выдохнул Куо.

— Это зависит целиком от тебя. Сунь им под нос документы. Придумай, что хочешь. Будто в последнюю минуту из Пекина пришли новые инструкции. А можешь соврать, что разговаривал с Хуангом Ксиунгом Ли, и он сказал, что хочет вернуться в Англию, потому что напал еще на один источник информации и новая информация обещает быть гораздо ценнее предыдущей. Скажи им, что память Ли не в состоянии удержать все технические тонкости и что появился шанс завладеть документацией; что он нашел посредника прямо в стенах тюрьмы. Передай, что Ли якобы требует дать ему еще несколько месяцев в Англии, а иначе, мол, Китайская республика будет долго кусать локти.

Я остановился, давая ему возможность подумать, но Куо повторил:

— Мне их не уговорить.

Наклонившись к нему еще ближе, я заговорил быстрее.

— Говори все, что взбредет в голову. Пудри им мозги, блефуй, угрожай расправой от имени генерала Квейлинга; скажи, что вьетконговский главком, наделивший тебя письменными полномочиями, накажет за малейшее неповиновение его приказам любого. Используй любые средства. — Я сделал паузу и добавил: — Иначе казнь в Бангкоке.

Куо молчал. И хотя глаза его ничего не выражали, по участившемуся дыханию я понял — он на крючке. Я знал, о чем он думает.

— Поперек моста на самой середине, — продолжал я его обрабатывать, — проведена белая линия. Это сделано накануне, для обмена. Ты дойдешь до этой линии и остановишься. И помни: за белой чертой твоя свобода. Не сможешь ее перейти — сдохнешь здесь. Но перейти тебе будет позволено только в том случае, если англичанину разрешат беспрепятственно пересечь мост и присоединиться к нам.

Сигнал клаксона. Еще один джип проехал мимо. На крышу сторожевой будки легли первые лучи солнца.

— О'кей, — Куо коротко кивнул, — о'кей, я попробую. — Он дышал, как бегун после дистанции.

Не мешкая ни секунды, я вышел из машины и взял у ждавшего меня полицейского «хускварну». Когда Куо вывели, я демонстративно, специально, чтобы он видел, вставил полный магазин с патронами в приемное гнездо винтовки, передернул затвор и опустил предохранитель.

— Куо, — сказал я, — в Бангкоке сейчас траур. Все население страны оплакивает убитых тобою людей. Мы бы могли смягчить их горе и отдать тебя на расправу; твоя казнь выглядела бы как справедливое возмездие, как отмщение. Но мне тем не менее позволили вывезти тебя сюда. Не смей и надеяться, что ты сможешь уйти от меня, что сможешь каким-то способом пересечь линию, если обменять тебя не удастся. Не сумеешь их убедить, не захотят они взять тебя вместо Ли — мы выдадим Ли, а ты вернешься в Бангкок.

Куо как зачарованный смотрел на «хускварну». Лучше, чем кто-либо, он знал ее страшную силу.

— И чтобы без фокусов, Куо. Одно лишнее движение, и ты — покойник. Попробуешь спрятаться или переступишь через черту раньше моего сигнала — пристрелю на месте.

Наконец он оторвался от созерцания винтовки и поднял глаза на меня. Наши глаза встретились, и в моих он увидел собственную смерть.

На противоположном конце моста снова квакнул клаксон. Я слышал, как у нас на посту кто-то разговаривает по телефону. Ко мне подошел Ломан.

Акцент у Куо стал вдруг заметнее. — Какой сигнал ты мне подашь?

— Опущу винтовку.

Куо увели.

До того как я сделал шаг за ним, Ломан спросил:

— Он согласен попробовать?

— Да. Он тоже хочет жить.

Я выбрал для себя позицию примерно на полпути между сторожевой вышкой и серединой моста. Там имелась невысокая бетонная опора вроде постамента. Чтобы забраться на нее, мне пришлось подтянуться, и я встал на нее, положив «хускварну» как на подставку на одну из железных балок. Подтягиваясь, я надсадил плечо, рана опять открылась, и боль вспыхнула с новой силой. Но прицелиться боль не помешает.

Всем в группе, обеспечивающей обмен, было приказано держаться от Куо на небольшом расстоянии — в прицеле у меня не должна была появиться ни одна лишняя фигура. Куо приблизился к белой черте и оглянулся. Я приложил глаз к окуляру. Расстояние для такого выстрела было пустяковым. Он смотрел прямо на меня. Это длилось секунду, затем он отвернулся и начал говорить о чем-то с офицером, возглавлявшим тоже немногочисленный отряд китайцев.

К середине моста с обеих сторон приблизились по нескольку военных машин. Они развернулись в том направлении, откуда приехали, и выстроились в колонны. Из первой машины за линией вышли трое или четверо гражданских, среди них я заметил Персону: он стоял с непокрытой головой, без плаща, руки за спиной; потом сделал несколько шагов в нашу сторону. Я отметил, что он двигался легко и свободно.

Куо стоял на месте, в считанных дюймах от заветной линии, за которой — жизнь. Офицер отошел назад, побеседовал с одним из гражданских и опять подошел к Куо. Куо не двигался. От белой черты его отделял один шаг, за ней — его вооруженные соплеменники, его кровь. Свои защитят. Но он знал, что сзади, с расстояния менее шестидесяти ярдов, в его спину уперлось тонкое перекрестье.

Меня бросило в пот. Массивный приклад «хускварны» постепенно наливался свинцом. Визирные линии прицельной сетки дрогнули, на сантиметр опустились вниз, но я моментально поднял их обратно. Начало пропадать ощущение времени.

Один против ста, говорил Ломан. Если не против тысячи. Время шло, а Куо все разговаривал: я слышал его пронзительный голос, разбирал отдельные слова. Пока красноречие Куо эффекта не возымело — доблестный воин Китайской республики строго и неукоснительно соблюдал приказ и не желал вникать в высокие секреты государственной политики. Попробуй он нарушить свой священный долг, и командир раздумывать не станет — у него свой приказ на этот случай.

Офицер что-то резко возразил, и я увидел, как рука Куо мелькнула в воздухе и ударила его по лицу.

Последовали крики, щелканье затворов, охрана и там и тут приготовилась стрелять.

Ничего. Тишина и мучительная неподвижность.

У меня стучало в висках. Именно это Ломан подразумевал под ненужным риском — по двести человек с обеих сторон и Персона между ними.

Левое веко начало подрагивать. Я выругался, проклиная Куо и свои собственные нервы. Тяжелая винтовка стала еще тяжелее, перекрестье снова скользнуло вниз, «хускварна» смотрела Куо в поясницу. Пот был на лбу, на руке, на указательном пальце.

Офицер отвернулся, и с Куо теперь говорил человек в гражданском. Его акцент я определить не мог, хотя слышал отлично. Он несколько раз упомянул об ответственности, Куо каждый раз энергично кивал. Человек в гражданском обратился к заместителю командира группы, сказал ему несколько слов, и тот щеголевато козырнул.

Зычный приказ прокатился над мостом протяжным эхом, охранники эскорта взяли оружие на караул и только что говоривший гражданский обратился через белую линию к британскому поверенному в делах. Потом что-то сказал Персоне.

И вдруг Куо повернулся и посмотрел в окуляр прицела. Линии дрожали, но мне удавалось удержать их на цели. Кроме них и Куо, ничего вокруг я не замечал, но слухом уловил, что на мосту началось быстрое движение: забегали люди, хлопнула дверца автомобиля, завелся мотор.

От середины моста к берегу, в нашу сторону, проехала машина, следом другая. Фермы моста загудели от дружного топанья марширующих ног. В свежем утреннем воздухе поплыл запах отработанного бензина.

Куо стоял неподвижно и смотрел прямо в прицел.

Кто-то подошел ко мне, и я услышал голос Ломана:

— Все в порядке, Квиллер. Он у нас.

Я опустил винтовку.

По пути к караульному помещению, где собрались все, я отстегнул магазин с патронами и через перила моста выбросил его в воду.

Примечания

1

Кровавик — второе название гелиотропа.

2

Ресифи — порт на атлантическом побережье Бразилии.

3

Хэрроу-Скул — одна из девяти старейших мужских привилегированных средних школ в пригороде Лондона.

4

«Шантунг» — разновидность шелка.

5

«MI-6» (Эм-Ай-6) — сокращенное название разведывательной службы Великобритании.

6

Maisons privee (франц.) — частный дом.

7

Foreign Office (англ.) — министерство иностранных дел Великобритании.

8

MI-5 (Эм-Ай-5) — сокращенное название британской контрразведки.

9

Крэк — кристаллический кокаин для курения (слэнг).

10

«Вип» (сокращенное) — «Очень важная персона, от англ. VIP (Very Important Person).

11

Харли-стрит — улица в Лондоне, где находятся приемные ведущих врачей-консультантов; перен. — медики, медицинский мир.

12

Мсье, стреляйте первым (франц.).

13

Имеются в виду два древних литературных жанра — комедия и трагедия (Прим. пер.).

14

Дельфы — древнегреческий город с храмом, где вещал оракул Аполлона (Прим. пер.).

15

«Тип Е» — модель дорогого спортивного автомобиля марки «ягуар».

Content

Адам Холл
ДЕВЯТАЯ ДИРЕКТИВА

Глава 1 КРОВАВИК

Глава 2 ПАНГСАПА

Глава 3 КУО

Глава 4 СПЕЦИАЛИСТЫ

Глава 5 ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Глава 6 ПУСТО

Глава 7 СВЯЩЕННОДЕЙСТВИЕ

Глава 8 DIABOLUS

Глава 9 НИША

Глава 10 «ХУСКВАРНА»

Глава 11 ГРАФИК

Глава 12 СХЕМА

Глава 13 ОТСТРЕЛ

Глава 14 ШОК

Глава 15 ПОХИЩЕНИЕ

Глава 16 НОВОСТИ

Глава 17 ЛИ

Глава 18 ОБМЕН

Глава 19 ПОЛУМАСКА

Глава 20 САВАН

Глава 21 ПОСРЕДНИКИ

Глава 22 ПРИМАНКА

Глава 23 ПРОРЫВ

Глава 24 ЗАПАДНЯ

Глава 25 ВСПЫШКА

Глава 26 ДОСТАВКА

Глава 27 РАССВЕТ

Примечания