Шакинко Игорь

Легенды и были Невьянской башни

Игорь Шакинко

Легенды и были Невьянской башни

Не время ли… по-новому раскрыть тайну Невьянской башни…

П. П. БАЖОВ

Оформление З. Баженовой

Она великолепна звонким летним утром и в ночной тишине, в лучах ослепительного солнца и в зимнюю вьюгу. Но она хороша каждый раз по-особому, как, наверное, и всякое другое значительное архитектурное сооружение. В чем секрет волшебного очарования, которое исходит от талантливого произведения архитектуры? В таинственной соразмерности его, частей? В особых линиях силуэта? В продуманных украшениях? Или еще в чем-то? Вероятно, — и в том, и в другом, и в третьем…

Невьянская башня выглядит сравнительно просто. Высокий строгий четверик с редкими, как будто случайно разбросанными по стенам, небольшими окнами и крыльцом, примыкающим к одной из стен. На четверик поставлены три восьмерика, верхний увенчан восьмигранным шатром со шпилем и флюгером.

Четверик прост, даже суров, как крепостной бастион. Все архитектурные украшения из фигурного кирпича сосредоточены на восьмериках. Но и там соблюдено чувство меры, хотя башню и относят к стилю барокко, постройкам которого свойственна усложненность, а порой и вычурность.

Как пишет архитектор Р. П. Подольский, башня «по своему общему решению — это распространенный в старой русской архитектуре тип многоярусных башен и колоколен». И все-таки башня совершенно оригинальна, она не повторяет себе подобных. Башня — творение талантливого зодчего, но не эпигона.

Она красива…

И все-таки в ее великолепии мы ощущаем что-то мрачное, трагическое. Скорее всего это происходит потому, что мы уже знаем страшные легенды и предания, которые окружают Невьянскую башню вот уже третье столетие.

Поговорите с невьянскими старожилами, да, собственно, не обязательно только с ними, и вы услышите эти легенды и предания. О том, как в стены башни по приказу Демидова замуровывали живых людей. Что ее подземелья служили страшной тюрьмой, в которой узники подвергались ужасным пыткам. Что в башне есть комната, из которой Демидов слышал разговоры своих узников.

Особенно же распространена легенда о том, что в подземельях башни Демидов тайно плавил серебро и золото и чеканил «воровские» демидовские рубли. Когда слухи об этом дошли до столицы, то на Невьянский завод секретно послали князя-ревизора. Однако Демидова предупредили, и он, чтобы скрыть следы своих беззаконий, приказал открыть шлюзы плотины, и вода затопила подземелья вместе с сотнями мастеровых.

В. И. Немирович-Данченко, путешествовавший по Уралу сто лет назад, так записал свои впечатления от рассказов о Невьянской башне.

«В ее подземельях народ топили, в ее закоулках людей замуровывали, в ее черных казематах и застенках держали вредных и опасных супостатов. Царство призраков стало и уделом сказок. Легенды остались в народной памяти, и народ упорно связывает их с этою старою башней; народ говорит о ней то, что не скажут выходцы с того света, народу каждое пятно на этих онемевших стенах кажется следами убийств, каждый загадочный шум в стене — стонами когда-то замученных в каменных мешках жертв».

Эти легенды широко известны не только уральцам. Их знают по кинофильму «Петр Первый», по романам Евгения Федорова и Павла Северного, по старинным гравюрам и современным живописным полотнам, по многочисленным журнальным и газетным публикациям, по музейным экспозициям и просто из разговоров, когда речь заходит об уральской экзотике.

Но, как ни парадоксально, Невьянская башня — пожалуй, самый популярный, самый известный памятник истории и архитектуры Урала — остается до сих пор и самым неизвестным, вернее сказать, неизведанным, ибо одно из значений старинного русского слова «ведение» — отгадывание, знание тайны. Невьянская башня и в самом деле полна тайн, разгадать которые до конца не могут вот уже более двух веков.

Тайна всегда распаляет воображение, возбуждает особое любопытство, желание раскрыть ее. У Невьянской башни были и есть свои поклонники и энтузиасты. Годами ведут они неустанный поиск: дотошно расспрашивают невьянских старожилов, простукивают толщу башенных стен, терпеливо роются в архивных недрах, пытаются добраться до легендарных подземелий…

Много лет посвятил изучению истории башни В. Г. Федоров. Результатом его архивных и других изысканий явились два издания небольшой книжки «Тайны Невьянской башни». Особенно плодотворно последнее время ведет наступление на секреты башни геолог С. А. Лясик. Взяв на вооружение исследовательские методы разных наук, вплоть до химических и спектральных анализов, он раскрыл неизвестные страницы истории башни, разгадал некоторые ее тайны.

И все-таки Невьянская башня во многом продолжает оставаться загадкой…

Вопросы без ответов

Кроме давних вопросов о том, насколько историчны легенды о чеканке Акинфием Демидовым серебряных рублей и затоплении подземелий с мастеровыми (о плавке серебра мы поговорим позднее), в истории Невьянского завода есть еще немало белых пятен.

Один из вопросов, по которому все еще спорят историки, — когда же именно построена Невьянская башня. В. литературе встречается по крайней мере пять дат: конец XVII — начало XVIII века, 1710, 1725, 1732, 1741 годы. Первая, вторая и четвёртая дата, ничем не аргументированы, кроме логических рассуждений. Последняя дата — 1741 год, выдвинутая профессором А. Г. Козловым, подтверждена ссылками на архивные документы Центрального государственного архива древних актов. Но, как показала проверка этих ссылок сначала С. А. Лясиком, а затем автором этих строк, речь в архивных документах действительно шла о строительстве Акинфием Демидовым часовой башни или часовой колокольни в 1741 году, но только не на Невьянском, а на Нижнетагильском заводе.

Наиболее распространена дата — 1725 год. Главным доказательством правильности ее В. Г. Федоров считает найденную в Невьянске в 1958 году старинную чугунную плиту с орнаментом и текстом, который он прочитал неправильно: «Сие созидано… памяти… комиссара Никиты Демидова лета 1725 генваря 1 дня». Федоров сделал вывод, что эта плита отлита в честь сооружения башни, которая должна явиться фамильным памятником роду Демидовых. А поводом для возведения башни, считает В. Г. Федоров, явилось пожалование Никите Демидову дворянского звания. Поскольку указ об этом (кстати, так и не подписанный Петром I) составлен в сентябре 1720 года, то Федоров решил, что «башня была, вероятно, заложена в начале 1721 года». С. А. Лясик, проведя тщательное исследование, доказал, что чугунная плита никакого отношения к башне не имеет.

Хотя аргументация Федорова оказалась несостоятельной, тем не менее 1725 год является наиболее вероятной датой постройки башни. Он упоминается в справке, составленной Невьянской заводской конторой в 1827 году для пермского губернатора, и в документе 1828 года, написанном перед ремонтом башни и ее курантов.

Кто?

Кто же были творцы знаменитой Невьянской башни? Кто зодчий, по проекту которого создан один из шедевров русской архитектуры? Кто строил? На эти вопросы пока нет никакого конкретного ответа, а только зыбкие гипотезы и легендарные слухи.

Легенда об итальянцах, которых якобы Акинфий Демидов выписал «из-за моря», родилась наверняка из простой аналогии: наклонную башню в Пизе строили итальянские мастера, они создали и наклонную башню в Невьянске.

Однако академик И. Гмелин, посетивший Невьянский завод в 1742 году, пишет о «здешних строителях», упрекая их за наклон башни и называя поэтому не «самыми наилучшими». Упрек, может быть, не совсем справедливый. Современные специалисты восхищаются прочностью и красотой, даже изяществом каменной кладки башни. При ее сооружении «здешние строители» (наверное, по замыслу зодчего) применили совершенно оригинальные инженерные решения. Архитектор Подольский, обследовавший Невьянскую башню еще в 1930-х годах, пишет: «Следует… отметить чрезвычайно интересную конструкцию примененных здесь железочугунных балок. Сплошное сечение литой чугунной балки 190×145 мм, повторяющее по форме деревянный брус в зоне растяжения (внизу), усилено по всей своей длине железным стержнем 60×36 мм, втопленным непосредственно в тело чугуна.

Конструкция такой балки, имеющей пролет свыше шести метров, свидетельствует о весьма ранней попытке зодчего (1725 г.) совершенно правильно сочетать два разнородных материала, дающих при совместной работе прекрасную систему, широко использованную лишь в XX веке в аналогичном сочетании бетона и железа».

Историки инженерного искусства считают применение таких металлических конструкций первым случаем в мире. Второй раз подобный способ применили при возведении купола Майнцского собора в 1828 году, и третий раз — при постройке Исаакиевского собора в Петербурге.

Вся башня построена без применения дерева. Зато металл использован очень щедро. Четверик в пять рядов связан железными затяжками. Чугунно-железные балки проложены в зонах растяжения восьмериков. Литые чугунные коробки для окон и дверей, семиметровая железная фигурная решетка на коньке крыльца башни, на балконах ярусов, Красивы литые чугунные перила. Шатер башни покрыт железом и венчается металлическим двухметровым флюгером — двоезмеей ветреницей, металлическим громоотводом и позолоченным шаром с шипами-лучами…

Невьянская башня — творение невьянских мастеров самых разных профессий. И, к великому нашему сожалению, мы не знаем даже их имен. Неизвестно и имя зодчего, по проекту которого создан этот шедевр русской архитектуры.

И. Э. Грабарь, рассказывая о биографии архитектора А. Ф. Кокоринова, упоминает, что его отец тоже был архитектором и работал на заводе Демидова, где в 1726 году и родился будущий ректор Академии художеств.

Профессионального архитектора Акинфий Демидов наверняка мог держать только на Невьянском заводе — в своей горной резиденции. А если это так, то отец Александра Филипповича Кокоринова и мог быть автором проекта Невьянской башни. Но, увы, новые документы в биографии А. Ф. Кокоринова достоверно показали, что он родился в Тобольске, а отец его служил по духовному ведомству.

Есть еще несколько гипотез об архитекторе Невьянской башни, но они требуют проверки, а потому о них рано еще говорить. А пока приходится довольствоваться легендарными слухами о том, что после сооружения башни зодчего и строителей тайно увезли на Колыванский завод, заковали в кандалы и сгноили в рудниках.

Кто знает, может, эта легенда отражает и реальные факты? Ведь немало известно трагических судеб талантливых зодчих и строителей.

Зачем?

Смысл и назначение каждого архитектурного творения — польза и красота. О внешнем великолепии Невьянской башни мы уже говорили. Неизвестный зодчий сумел воплотить в ней завет старых русских мастеров, возводивших еще деревянные храмы: «…рубить высотою, как мера и красота скажет». И потому башня до сих пор радует глаз своей гармонией.

Ну, а зачем понадобилась Демидовым высокая каменная башня? Каково ее назначение?

Чаще всего каменные башни строили для обороны. Таково, например, первоначальное назначение кремлевских башен Москвы. Но Невьянский завод уже окружала деревянная крепость с семью деревянными же башнями. А новую, каменную, поставили внутри острога совсем отдельно, независимо от других строений. Ее самостоятельность, гордое одиночество было замыслом зодчего, давшего башне соответствующее архитектурное решение: широкие восьмерики как бы удваивали число фасадов и, обращаясь к зрителю тремя или четырьмя гранями, словно приглашали обойти вокруг.

Нет, Невьянская башня вовсе не являлась оборонительным сооружением.

Иногда ее называют сторожевой колокольней. Мол, для Демидовых очень важно было следить за дорогами, чтобы вовремя заметить приближение ревизоров и других нежеланных гостей.

Наверное, башню использовали и для надзора. Но это отнюдь не являлось главной ее функцией. Сторожевую вышку целесообразнее было бы поставить на другом берегу Нейвы — на горе. Там даже с небольшой высоты открывался отличный обзор окрестностей Невьянска.

Вообще чисто утилитарное назначение башни — одна из ее тайн. Не ради же заводской «архивы», казначейской палаты да пробирного горна — что, по Мемориальной книге Махотина, размещались на разных ярусах башни во второй половине XVIII века — создавалось столь сложное сооружение?

О назначении так называемой «звуковой комнаты», в которой каждое слово, шепотом сказанное в одном из углов, отлично’ слышно в противоположном, нам вообще ничего не известно.

А вот идейный смысл Невьянской башни для нас, пожалуй, более понятен. Демидовы создали памятник самим себе, башня — это символ их могущества. Вспомним, что уже к 1725 году Невьянский завод превратился не только в самое крупное и передовое металлургическое предприятие мира, «о и в резиденцию обширного демидовского горного царства. К тому времени Демидовы уже добились исключительных привилегий и получили власть над тысячами людей.

Почти четверть века демидовские люди осваивали Урал — искали руду, ставили заводы, мостили дороги, обживали дикие места. И давали отличный металл — не в пример казенным заводам, которые, кстати, Демидовы не раз пытались забрать в свои руки.

Мы можем только догадываться о масштабах честолюбивых замыслов Акинфия Демидова (старик Никита бывал на Урале наездами). Судя по всему, аппетит у него был отменный. Почти весь горный Урал видел он в меч?ах под своей властью. Протягивал он хваткую руку и в далекую Сибирь. Не только частных промышленников теснил Акинфий Демидов с Каменного Пояса, но даже вступил в дерзкую борьбу с посланником самого царя Петра — горным начальником Василием Татищевым.

Всегда и любыми средствами старался горнозаводчик подчеркнуть свое превосходство, свое могущество, свою власть. Его невьянская резиденция во всем превосходила недавно рожденную государственную столицу Урала Екатеринбург — и по числу жителей, и по промышленной мощи, и по добротности строений. А каменная башня, каких не было ни на одном казенном заводе, должна была окончательно подчеркнуть это превосходство.

Для нас же Невьянская башня — памятник таланта и труда старых уральских мастеров, которые даже сегодня вызывают у нас, живущих в эпоху НТР, восхищение и уважение.

Куранты

Несколько лет назад с Невьянской башни сняли строительные леса — закончили реставрацию наружных стен и купола. Но башенные часы остались мертвыми: поломаны стрелки на облупившихся циферблатах, искорежен музыкальный вал, колокола покрыты пылью и окислами…

А вскоре в Невьянске состоялась лекция. Сотрудница музея рассказала об истории башни, о том, как велись реставрационные работы. А после лекции вопрос из зала: «А как же с курантами?» Лектор стала объяснять, что ни в Свердловске, ни в Перми не нашлось специалистов, которые могли бы восстановить башенные часы, что их будут приглашать из Москвы… И снова молодой задорный голос из зала: «А сами-то мы что?» А ему кто-то в ответ: «Вот ты и возьмись!..»

И Александр Саканцев взялся. Взялся разгадать секреты старых мастеров и восстановить куранты на башне. Работал он тогда наладчиком сварочной аппаратуры, но было у него одно хобби — старинные часы. Квартира Саканцева похожа на музей: все стены увешаны часами — старинными и современными, разных форм и размеров…

Вместе с помощниками Александр Саканцев стал изучать куранты. Собирали уцелевшие детали, а почти половины частей и вовсе не. оказалось. Составили ведомость дефектным деталям, нуждающимся в реставрации, — их насчиталась около трех тысяч! Разгадывали схемы механизмов, делали чертежи недостающих деталей…

Года через полтора башенные часы пошли. Но главные трудности были впереди, когда взялись за музыкальную машину и за музыкальный вал, на котором когда-то. закодировали старинные мелодии. Какие? Это была одна из тайн Невьянской, башни.

На валу остались следы от 2186 шпеньков. Терпеливо и тщательно восстановили их. Теперь нужно было разгадать главный секрет курантов. Каждый шпенек в определенной последовательности цеплялся за рычаги, которые струнами-тягами соединялись с молоточками на колоколах. Но в какой "именно последовательности? Сколько мелодий и какие закодированы на валу?

Начали экспериментировать. Изучали старинные ноты, применяли математические расчеты, вычерчивали графики… Это была долгая, кропотливая работа.

И вот наконец, почти через три года, одиннадцать из двадцати мелодий, записанных на музыкальном валу, расшифрованы. И наконец-то, когда после часового боя через систему рычагов включили музыкальную программу, вместо прежнего хаотичного перезвона колоколов над Невьянском поплыла старинная мелодия. И было это в декабре 1976 года — в день 275-летия города Невьянска.

Нотную запись разгаданных мелодий послали музыковедам Свердловска и Москвы. Специалисты высоко оценили качество музыкальной расшифровки. Оказалось, что на музыкальном валу курантов были записаны английские Марши и танцы XVII века.

Но почему именно английские? А потому, что куранты, установленные на Невьянской башне, были вывезены Акинфием Демидовым из Англии. Об этом говорит Г. Махотин в своей Мемориальной книге: «…На ней часы аглинские с курантами, в них 9 колоколов 249 пуд 3 фунта. Оные часы… положены в расчет ценою 5000 рублев».

Ричард Фельпс, как установил В. Г. Федоров, был мастером литейного цеха в Лондоне, где его колокола установлены, например, на курантах собора св. Павла. Кто же изготовил часовой и музыкальный механизмы, неизвестно. В. Г. Федоров считает, что их создателем был английский часовой мастер Лонгли Бредли, поскольку именно он сделал механизм курантов для собора св. Павла.

Обстоятельства приобретения курантов до сих пор неясны. Они, пожалуй, даже загадочны, ибо, начиная с Северной войны и до 1732 года (а именно в этом году куранты уже были в Невьянске и установлены на башне), Россия и Англия находились во враждебных отношениях и не имели даже дипломатических связей. Заказ же курантов наверняка был сделан еще до 1730 года.

Возможно, что заказать куранты в Англии Акинфию Демидову помог светлейший князь Меншиков, с которым и Акинфий, и его отец Никита были в самых близких отношениях. На московской церкви св. архангела Гавриила, так называемой Меншиковой башне, «поставлены были часы с курантами из Англии, которые били каждый час и четверти часа, а в 12 часов начиналась колокольная музыка и продолжалась целые полчаса».

При Петре I куранты привозили обычно, из Голландии. Меншиков же достал английские, да не только с часовым боем, но еще и с музыкой.

О Меншиковой башне и ее курантах Акинфий Демидов знал наверняка, ибо для покрытия ее «шпицера» и двух полуглавий прислал с Невьянского завода «железа дощатого сибирского». Знал Демидов и о таком обстоятельстве. В июне 1723 года «во 2 часе по полудни наступила великая туча… и испустила из себя со страшным громом перун, который утрафил в самое яблоко верхнее…» От удара молнии начался пожар, сгорели деревянные перекладины, и колокола вместе с часовой машиной рухнули на овод, проломили его и «подавили всех в тот час прилунившихся в церкви не малое число народа…»

Молния подожгла Меншикову башню потому, что на куполе не было громоотвода. И это сразу же учел Акинфий Демидов: при строительстве Невьянской башни на шатре установили громоотвод. Когда в 1970 году его сняли, то все лучи оказались оплавленными, — очевидно, Перун не раз пытался сжечь Невьянскую башню.

Возможно, кого-то разочарует, что куранты на башне не уральской работы. Но здесь вот что интересно. Уже в самом начале невьянские мастера дополнили английское изобретение. На самом большом набатном колоколе имеется надпись: «Sibir 1732 июня 1 лит сей колокол в Невьянских дворянина Акинфия Демидова заводах. Весу 65 пуд 27 фунтов».

Кроме того, невьянцы не только быстро научились «ходить» за курантами, но и вскоре сами научились их делать. Уже через несколько лет на Невьянском заводе имелись «часовые машины», которые «к часам колеса прорезывают» и другие детали готовят. В середине XVIII века здесь стали делать «часы столовые и башенные» не только для демидовских заводов, но и для продажи. Часы-куранты невьянской работы, установили, например, на колокольне Нижнетагильского завода (1741 год), на Быньговской церкви, на конторе Верх-Нейвинского завода… И невьянские колокола прославились своим звоном на всю Россию.

О курантах Невьянской башни тоже немало легенд. Об одной из них упоминает в самом первом своем опубликованном рассказе «Старая башня» А. Н. Толстой.

«В один страшный для России год, как раз во время пира, подул с озера сильный ветер, и все услышали, как часто и гулко звонили часы. Князь, который только что собирался присесть, чтобы выкинуть невиданное коленце, остановился. Замотал головой и упал на лицо, мертвый. Полил сильный дождь… Озеро с ревом хлестало через плотину черные волны. В этот час пришла на завод чума и косила людей не переставая, а часы звонили всю ночь. Погиб народ, перемерли все владельцы, иные здесь, иные в столицах, где даже царских чертогов не побоялась черная смерть. Завод отошел к опеке.

Часы с тех пор бросили заводить, боялись даже подъезжать к башне, и, странная вещь, перед несчастьем каждый раз звонит часовой колокол ровно три раза. Таково предание».

…Из окна новой заводской гостиницы с пятого этажа хорошо видна Невьянская башня. И когда на фоне ночного летнего неба высится ее строгий силуэт и колокола протяжно и словно трагично отбивают полночь, невольно возникает ощущение тайны, исходящей от старых башенных стен… И начинаешь задумываться о том, как много за свои два о половиной века повидала башня, и просыпается любопытство и желание раскрыть еще не прочитанные страницы уральской историй»

Почему наклонилась башня?

Если смотреть на башню в определенном ракурсе в то время, когда по небу стремительно бегут облака, то иногда кажется, что ее наклон достигает катастрофических размеров, что она вот-вот рухнет и погребет под своими развалинами все свой тайны… Но проходит мгновение, другое, так прошли годы и столетия, а башня все продолжает падать — она живет в этом бесконечном падении.

Наклон Невьянской башни тоже одна из ее загадок. Что это — замысел архитектора или случайность? А если случайность — то какая?

Народное предание объясняет это просто: башня наклонилась от злодейств демидовских.

Версий о причинах наклона немало. Считают, что башню построили наклонной по капризу Акинфия Демидова. Версия эта понравилась писателю Евгению Федорову, и он в своем романе «Каменный пояс» сочинил (на что по законам жанра имел полное право) письмо Акинфия Демидова своему приказчику.

«Намерен я строить в нашей вотчине, Невьянске, башню по образцу, кой в иноземщине, в граде Пизе есть… Наказываю тебе сыскать в Санкт-Петербурхе иноземцев-каменщиков, которые дошлы в башенной стройке…» Дальше Е. Федоров пишет: «Башня, по примеру пизанской в Италии, строилась с наклоном на юго-запад; чудилось, что она рухнет и каменная кладь расколется на части».

Это демидовское письмо стали цитировать как исторический документ даже в научных трудах. А потому часто приходится слышать, что Невьянская башня построена «по образу и подобию» Пизанской, хотя трудно найти столь не похожие друг на друга строения. Общее у них только то, что обе они наклонные, падающие.

А вот как о Невьянской башне повествует писатель Павел Северный:

«Для душевного покоя Акинфия Никитича Демидова, по его воле, каменная башня Невьянска выстроена схоже с башнями Московского Кремля. С наклоном Излажена она оттого, что в Петербурге довелось всесильному заводчику наслышаться, будто в италийской земле, в городе Пизе, стоит для устрашения народа башня, готовая упасть.

Наклон Невьянской башни — на юго-запад, в сторону пруда, и в сознании невьянцев крепко угнездилась тревожная мысль, что при падении она обязательно разворотит плотину пруда, выпустит из него запруженную воду, и тогда неистовый вал смоет с лица земли все живое на десятки верст».

А почему же все-таки наклонилась Невьянская башня?

Как известно, пизанская кампанила покосилась во время кладки первого яруса, и затем ее стали намеренно строить наклонной, специально утолщая стены с одной стороны. А почему наклонилась Невьянская башня?

Инженер В. Кабулов высказал предположение, что «отклонение башни от вертикальной оси происходило в процессе строительства и после него. А причина — плохо изученные геологические условия строительной площадки, неизвестная величина несущей способности грунтов».

Сейчас это изучено хорошо. Вся площадь города характеризуется сложными геологическими условиями. Коричневые и цветные глины, пески, многие из которых обводнены, илы, твердые коренные породы расположены рядом, чередуются между собой по горизонталям и вертикалям. Несущая способность их различна. Кроме того, башня стоит на берегу пруда, а там обводнена вся прилегающая территория. А вода, как известно, враг номер один всех строительных конструкций.

Всех этих факторов строители Невьянской башни знать, конечно, не могли, что и сказалось на устойчивости сооружения. Под действием сотен тонн кирпичных стен грунты под фундаментом. стали неравномерно сжиматься, причем в юго-запад-ном направлении наиболее интенсивно, и башня стала постепенно наклоняться.

Предположение инженера В. Кабулова поддержал геолог С. Лясик. «Действительно, — пишет он, — породы здесь напоминают слоеный пирог, поставленный к тому же под углом примерно 50 градусов к земной поверхности. В результате под действием тяжести башни различные по плотности и водонасыщенности слои сдвигаются, что и приводит к постепенному наклону башни. Лучше всего это можно продемонстрировать с карточной колодой… Поставленная под углом (да еще под грузом) колода непременно соскользнет в сторону…»

Предположение В. Кабулова, что, башня стала наклоняться еще при ее строительстве, подтвердили ученые Уральского политехнического института, которые провели тщательное исследование фундамента и стен башни. Оказалось, что наклон начался при возведении четверика, а при сооружении восьмериков строители пытались выпрямить башню.

И еще один оригинальный аргумент. Невьянец Л. Мамонов, наблюдая долгое время за демидовским флюгером (в 1970 году его заменили), установил, что он описывает вокруг своей оси полный круг и даже при слабом ветре бывает направлен против наклона башни. Сделав математические расчеты, Мамонов пришел к выводу, что шпиль и флюгер были в свое время установлены строго вертикально уже на наклонной башне.

Строители башни блестяще справились с трудностями, возникшими при ее возведении. Башня построена настолько прочно, что, несмотря на крайне неблагоприятные условия, в которых она находится последние десятилетия, она все еще не собирается упасть.

Монетный двор Акинфия Демидова

Легенда о демидовских серебряных рублях упрямо передается из поколения в поколение. В дореволюционных журналах частенько публиковался анекдот о том, как Акинфий Демидов играл в карты с императрицей и, нарочно проигрывая, платил ей новенькими серебряными рублями. Забирая очередной выигрыш, императрица вдруг спросила:

— Какими деньгами платишь, Демидов? Моими или твоими?

На что Акинфий Никитич с поклоном ответил:

— Все твое, матушка, и мы твои, и работа наша — твоя.

В свое время писались даже очерки с претенциозным названием — «Монетный двор Акинфия Демидова». Немало страниц в своем романе отвел демидовским рублям и Евгений Федоров.

Чеканил или нет Демидов в Невьянске свои деньги? С этим вопросом автор обратился к профессору И. Г. Спасскому — крупнейшему в нашей стране специалисту по русским монетам и попросил высказать свои соображения. Вот что он ответил:

— К (Сожалению, в целом ряде исторических романов содержатся ляпсусы относительно истории русских денег, и с такими недоразумениями очень трудно бороться — печатному слову верят. К числу порожденных и распространяемых мифов относятся и «демидовские рублевики Анны Иоанновны», расписанные в романе Е. Федорова. Монетное дело — древнейшая область прикладной физики, а с ней Федоров явно не в ладах.

Для чеканки доброкачественной крупной серебряной монеты, тогдашней 77-й пробы, требовался не закуток в темном подвале, а целое предприятие с лабораторией и громоздкими механизмами. Такого сложного оборудования, по мнению профессора Спасского, в Невьянске в то время не могло быть.

Второй аргумент И. Г. Спасского, выдвинутый им. против легенды о чеканке демидовских денег:

— Через мои руки прошли многие тысячи рублевиков и полтин царствования Анны Иоанновны, а в богатой коллекции поддельных русских монет имеется лишь отвратительное литье фальшивомонетчиков из плохого металла или коллекционерские переделки.

Таким образом, несмотря на хорошее знакомство с русскими нумизматическими коллекциями, профессор Спасский не обнаружил монет, которые можно было бы отнести к демидовской чеканке. Это, пожалуй, самый серьезный аргумент Спасского. Ведь если бы демидовские рубли имели хождение, они наверняка осели бы в какой-нибудь коллекции. Что же касается первого аргумента, то он не совсем убеждает: в первой половине XVIII века Невьянский завод удивлял Россию и Европу своей совершенной по тому времени техникой.

Так или иначе, но о реальном существовании монетного двора Акинфия Демидова пока нет никаких убедительных свидетельств.

Тайна невьянских подземелий

Кто только не пытался найти подземелья Невьянской башни и разгадать их тайны! О том, что эти подземелья существуют, свидетельствуют некоторые архивные документы. В упоминавшейся уже Мемориальной книге, в которой дан подробный перечень всех строений Невьянского завода, говорится: «…под тою башнею палат, книзу складенных, 2.».

А вот другое свидетельство — прошение невьянца Прокопия Меньшакова императору от 10 февраля 1825 года, в котором он (Меньшаков), кроме всего прочего, описывает, как его засадили «под строжайший караул в такую ужасную палатку под башнею, что не только ночью, но и днем человеку быть было одному опасно».

Свидетельства довольно убедительные. Однако все попытки найти в самой башне какой-либо вход в подземелье не увенчались успехом.

А вот подвалы неподалеку от башни. известны давно. В. Г. Федоров приводит выдержку из рукописи XIX века священника Невьянского завода Н. А. Словцова: «Назад тому лет 40 сделался провал во входе, идущем в господские хоромы, и любопытные жёлающие пройтись по таинственному ходу были остановлены железными дверями, запертыми огромными висячими замками».

Эти подвалы позднее видели многие. Довелось их увидеть и автору этих строк.

…Провал в земле. Вниз ведет деревянная лестница. Спускаемся по ней и попадаем в подземелье. Нет, это совсем не примитивный подвал. Могучие своды, выложенные из крупного старинного красного кирпича, похожего на тот, из которого сложена сама башня. Своды прочны и даже красивы, всеразрушаюшее время все еще не властно над ними. Под ногами толстый слой земли и битого кирпича. Вытянувшись во весь рост, невозможно достать рукой до верха свода. Проходим три подземных зала, соединенных между собой узкими проходами. Дальше хода нет. Два дверных проема замурованы. Толстая чугунная дверь завалена…..

Это лишь небольшая часть подземелий. Остальную, значительно большую, удалось «увидеть» геофизическим приборам. По геофизическим данным, полученным учеными работавшими под руководством кандидата технических наук В. М. Слукина, вокруг Невьянской башни на ходится целый лабиринт подземелий..

Теперь слово за археологами. Что они скажут?

Ну, а пока правы скептики, ко торые не верят ни в тайную плавку серебра; ни в чеканку демидовских рублей, ни в затопление подземелий вместе с мастеровыми…

К последней легенде (о затоплении) очень критически в свое время относился П. П. Бажов. В письме к поэту А. Суркову он писал:

«Вообще этой ходовой легенде я не верю именно потому, что не могу представить себе это дело практически. Вариант затопляемого подземного тупика невозможен, не выдержит никакое сооружение. Вариант «было да водой смыло», то есть проходной воды с крутым падением ниже подземелья и незаметным выходом в Нейву, тоже невероятен: требует работ и. креплений чуть не линии московского метро. Да и первые Демидовы… были людьми деловыми, которые нашли бы выход попроще и без риску оставить улики. На Урале того времени ничего не стоило найти десятки хорошо укрытых мест и отпереться от фальшивомонетчиков было нетрудно: мало ли что они выдумают. Только и всего, и никакого подземелья не требуется. Но должен сказать, что легенда эта крепко укоренилась. Ее бездумно повторяют в Невьянске, ссылаясь на стариков, которые будто бы видели остатки подземных ходов, хотя направление указывают по-разному. Некогда вот только нам заниматься подобными ветлами, а стоило бы проверить раскопкой».

Современные археологи, которых пытались привлечь к раскопкам невьянских подземелий, чтобы подтвердить или опровергнуть историческую реальность тех или иных легенд, относятся к этому предложению крайне скептически и считают, что не стоит тратить время на дело, заранее обреченное на неудачу.

Было бы нелепо видеть в каждой легенде и в каждом предании зашифрованные исторические факты и события. Но и излишний скепсис тоже бесплоден. Ведь посрамил же недоверчивых серьезных ученых, отворивших фактическую основу гомеровского эпоса, и в частности существование Трои, дилетант Шлиман. Наивно поверя в правдивость «Илиады», он нашел и раскопал историческую Трою.

Но не будем увлекаться — параллели всегда опасны. И все-таки в результате архивных розысков, проведенных автором этого повествования, удалось восстановить некоторые события, скрывающиеся за легендой о тайной плавке серебра на Невьянском заводе. Следует обязательно оговориться, что первым по этому пути пошел С А. Лясик. В последующих главах автор частично использует и его исследования.

Гробница Александра Невского

Около этого экспоната всегда многолюдно. И голос экскурсовода становится здесь по-особому торжественным: «Гордость эрмитажного собрания… Шедевр русского серебряного дела…»

Серебряная гробница Александра Невского действительно уникальна и великолепна. Памятник русской воинской славе. Торжественный. Пышный. Величественный. Саркофаг, или по-древнерусски — рака, большая пятиярусная пирамида, две малых пирамиды с воинскими трофеями. и пара напольных подсвечников… Кажется, никто и никогда не создавал из серебра столь грандиозного произведения искусства.

История этого памятника известна. Сразу после Полтавской победы Петр I основал на берегу Невы Александро-Невский монастырь — на месте, где, как предполагали, князь Александр разгромил шведов. А когда закончилась Северная война, Петр приказал перенести в монастырь мощи великого полководца, объявленного святым…

Спустя четверть века, при дочери Петра императрице Елизавете, останки Александра Невского поместили в серебряную гробницу, чеканные барельефы которой рассказывали о главных событиях жизни и победах полководца. На одной из сторон саркофага, на картуше, отчеканены слова Михаила Ломоносова:

Святой и храбрый Князь здесь телом

почивает,

Но духом от небес на град сей

презирает

И на брега, где он противных

побеждал

И где невидимо Петру

споспешствовал.

Являя Дщерь Его усердие святое,

Сему защитнику воздвигла раку в

честь

От первого сребра, что недро Ей

земное

Открыло, как на трон благоволила

сесть.

А на другом картуше, который держит один из ангелов, читаем такие строки: «Державнейшая Елизавета… сию… украшенную раку из первоприобретенного при ее благословенной державе сребра соорудить благоволила в лето 1750.»

Осматривая гробницу, невольно припоминаешь героические страницы истории Древней Руси, связанные с именем Александра Невского, восхищаешься гробницей, удивляешься искуснейшему мастерству художников, литейщиков, чеканщиков и громадности самой раки — 90 пудов драгоценного металла! — и благородству матового блеска сибирского серебра…

Но поначалу как-то не придаешь значения тому, что само по себе это серебро — тоже памятник русской истории. Не придаешь, хотя и надписи на гробнице, и экскурсовод сообщают о том, что это «первоприобретенное сребро», которое русское «недро земное открыло». Да, это интереснейший памятник истории, несмотря на историческую неточность надписи: гробница создана вовсе не из самого первого русского серебра. Но она создана из серебра, к которому легенды Невьянской башни имеют прямое отношение.

«Высочайший случай» Акинфия Демидова

В один из морозных январских дней 1744 года до Невьянского завода — горной столицы ведомства Акинфия Демидова — добрался с Алтая посыльный, преодолев более двух тысяч верст сибирского бездорожья со скоростью, с какой не ездил ни один самый срочный правительственный курьер. У Демидова с горным Алтаем была своя великолепно налаженная связь. Посыльный передал грозному властелину письмо приказчика Колывано-Воскресенских заводов, в котором тот, кроме разных заводских дел, уведомлял, что после окончания контракта выехал в Петербург саксонский штейгер Филипп Трегер. Но уехал не просто так, а с обидой на хозяина завода. Перед самым отъездом, сообщал приказчик, хмельной штейгер говаривал знакомым, что известит в столице о кое-каких колыванских делах и что извет уже приготовил…

С этим письмом Акинфий Никитич просидел целый день один, никого к себе не допуская. Умный и опытный хищник сразу же почувствовал опасность. Он понял, что если этот проклятый саксонец, по его хозяйскому приказу выпоротый плетьми за промашку в деле, объявится в столице, то ему, Акинфию Демидову, несдобровать: есть грехи, за которые не пощадят даже самого могущественного горнопромышленника России.

И, несмотря на январскую стужу, на свои шестьдесят шесть лет, на недомогание, он приказал немедля готовить свой возок с дворянским гербом, отобрать лучших лошадей да загрузить две подводы подарками.

И не успел посыльный еще проспаться после долгой изнурительной езды, как Акинфий Никитич вместе с самыми верными приказчиками и телохранителями уже отправился в свой длинный и трудный путь. В дороге он гневался из-за любой, даже самой малой задержки, не жалел ни лошадей, которых меняли на его же, демидовских, постоялых дворах, раскиданных на всем пути от Невьянска до Петербурга, ни своих людей, которым не было ни часа покоя, ни самого себя; отказался ночевать под крышей, спал на ходу, прямо в возке, закутавшись в огромный тулуп.

Прибыв же в столицу, уже не торопился, не суетился, но и времени зря не терял. К своему новому милостивцу, барону Ивану Черкасову, личному кабинет-секретарю императрицы, Демидов явился с такими подарками, что даже привыкший к подношениям барон был польщен чрезвычайно. В ближайшие же дни уральский заводчик нанес визиты еще некоторым придворным, находившимся в особом фаворе у императрицы.

И, получив в феврале «высочайший случай», пал в ноги императрице Елизавете Петровне, преподнес ей двадцатисемифунтовый слиток золотистого серебра и на словах объявил, что выплавили это серебро впервые и совсем недавно на его Колывано-Воскресенских заводах «чрез искусство» его мастеров из вновь найденных руд. А поскольку серебряные руды — это уже государственный интерес, то просил для «подлинного освидетельствования» этих руд прислать к нему на Алтай «сведущего доверенного чиновника». И еще просил Акинфий Демидов, чтобы быть ему отныне со всеми заводами, и с детьми его, и со всеми мастеровыми и работными людьми под ведением единственно всепресветлейшей державнейшей государыни императрицы, а больше бы никто в его заводские дела не вмешивался.

И на все свои просьбы получил Демидов милостивое высокомонаршее обещание…

Но это уже Ъдна из заключительных страниц долгой и странной «серебряной истории», завершившейся вынужденным, но поистине царским подарком Акинфия Демидова. Мы имеем в виду не серебряный слиток в 27 фунтов, а богатейшие алтайские рудники и заводы, превратившие Россию в серебряную державу. И это не преувеличение. Историки позапрошлого столетия заговорили о наступлении серебряного века. В начале царствования Екатерины Второй генерал Ганс Веймарн, тщательно изучивший состояние Колывано-Воскресенских рудников и заводов, восторженно сообщал императрице, что «не только в Российской империи, но и во всей Европе в рассуждении изобилия и богатства оных руд» алтайские серебряные рудники «бессомненно из всех известных рудокопных мест богатейшими почтены быть…» Аккуратный немец пришел к этому выводу только после того, как дотошно, оперируя цифрами, проанализировал состояние самых крупных в мире серебряных копей. В огромнейшем отчете, преподнесенном императрице, Веймарн показал, что ни американские, ни норвежские, ни австрийские, ни саксонские серебряные рудники нимало не сравняются с великим богатством подземных сокровищ Алтая.

Веймарн оказался прав. Ежегодно колыванские караваны стали привозить с серебряных, рудников до тысячи пудов серебра и несколько десятков пудов золота. Ни одно месторождение в мире не давало в то время такого количества драгоценного металла.

Но это уже потом, когда началась, так сказать, официальная история алтайских серебряных рудников, состоящая больше из статистики, чем из событий и происшествий. А перед этим была другая, потаенная история поисков и открытия алтайского серебра. Ее страницы долгое время оставались непрочитанными. Почти никто не знал ничего достоверного об этом важном событии века… И все-таки оно было отражено в легендах о Невьянской башне, хотя и в полуфантастической форме. Но недаром говорят, что нет дыма без огня.

Сибирская одиссея

Фантастические слухи о неведомых землях на северо-востоке, куда лишь изредка добирались караваны и привозили оттуда меха, золото, серебро, драгоценные камни, доходили еще до древних греков и римлян. Позднее «за Камень» стали проникать дерзкие новгородцы. Но затем татарский щит загородил им и другим русским дорогу на восток.

Со времен же Ермака распахнулись для московитян ворота в сибирскую Азию. И по указу государя, и на свой страх и риск русские землепроходцы — казаки и охочие люди — всего за несколько десятилетий прошли «встречь солнца» тысячи и тысячи верст, дошли до края сибирской земли и умылись водой из Великого Океана. Русским открылись огромные просторы, изобильная и вольная страна, куда можно уйти от обид помещика, воеводы и церкви. И в Сибирь устремилась энергичная народная вольница — упрямые и строгие раскольники, отважные артели лихих людей, охотники за пушным зверем и просто авантюристы, мечтавшие о наживе. Но сибирская одиссея не была похожа на колонизацию Америки, ибо главным ее героем стал не конкистадор с оружием, а русский крестьянин с сохой. В новых просторных местах он рубил избы, расчищал под пашню дикую тайгу, сеял хлеб, разводил скот, сближался с местными народностями. Не обходилось и без стычек, но это было редко. Не кровью, а потом завоевал русский человек сибирские земли.

Вместе с петровской эпохой начался новый этап урало-сибирской одиссеи. Загадочные просторы уже манили иных первопроходцев — ученых, рудознатцев, мастеровых. Таинственная и непонятная Северная Азия рождала неистребимое любопытство и вызывала страстную жажду новых, доселе невиданных открытий.

Петр I все чаще и пристальнее, а в последние свои годы особенно настойчиво обращал внимание на восток и своей самодержавной волей начал эру великих сибирских открытий. Одна за другой снаряжались экспедиции, которые требовали не только учености, но и немалой физической выносливости, расчетливой дерзости, фанатичного упорства, бесстрашия духа. Это были рискованные путешествия в терра инкогнита, где подстерегали стужа и голод, болезни и лишения, путешествия, которые длились не недели и месяцы, а годы, иногда десятилетия и нередко кончались трагически.

Вместе с учеными экспедициями и вслед за ними, рука об руку все с тем же крестьянином, шел уже главным образом не охотник, а рудознатец, которого давно манили сказочные богатства уральских и сибирских недр. В петровское время о рудных местах знали или, по крайней мере, слышали многое. Ведь в наказных грамотах первым землепроходцам обязательно значилось: «про золотую руду, и про серебро, и про жемчуг, и каменье, и медь, и олово, и свинец, и железо, и про всякие камни накрепко проведывать и расспрашивать».

По «скаскам»-отчетам этих землепроходцев и разных охочих людей можно судить о множестве сведений, а чаще всего просто слухов о самых разных сибирских рудах, в том числе и о серебре. Но серебро было словно заколдованным: рудознатцы, посланные на проверку, возвращались ни с чем, а если и находили серебряные руды, то они оказывались невыгодными.

А без серебра России было туго. Именно серебро стало главным денежным металлом Европы. Поэтому царям приходилось зарубежные талеры (или ефимки, как их называли русские) перечеканивать в свою монету. Серебра постоянно не хватало. В критических ситуациях шли на «порчу» монеты. Так, царь Алексей Михайлович приказал чеканить медные рубли, которые должны ходить «с серебряными заодно». Вскоре появилось огромное количество «воровских» рублей. С фальшивомонетчиками расправлялись жестоко: заливали им в глотку расплавленное олово, отрубали руки и ноги. Ничто не помогало — соблазн был велик. Торговля пришла в расстройство. Крестьяне «не почали в городы возить сена и дров и съестных припасов, и почала быть от тех денег на всякие товары дороговь великая», — писал подьячий Григорий Котошихин.

Вспыхнуло народное восстание, известное в истории как «медный бунт» 1662 года.

«А были в том смятении люди торговые, и их дети, и рейтеры, и хлебники, и мясники, и пирожники, и деревенские, и гулящие, и боярские дети», — свидетельствовал тот же Котошихин. С восставшими расправились прежестоко: семь тысяч казнили, пятнадцать — отправили в ссылку.

Не успели еще перевесить бунтовщиков, как по царскому повелению «для сыска серебряных руд» уже пробирались по диким местам ил севере и востоке в одиночку и группами рудознатцы, стрельцы, охочие люди, иноземные мастера. Они искали серебро на Новой Земле, на Канином Носу, в Приполярном Урале, на Югорском Шаре, в Башкирии. Особенно внушительной была экспедиция во главе с московским подьячим Силиным, а затем думным дворянином Яковом Хитрово. За несколько лет отряды этой экспедиции, состоящие из сотен и сотен людей, исходили многие тысячи верст по Уралу и Зауралью. И все напрасно — серебро как сквозь землю провалилось…

Новые и новые группы рудознатцев уходили все дальше и дальше на восток. И уже в самом конце XVII века в диком Забайкалье, на реке Аргунь, набрели на древние копи. Когда-то, так давно, что рудные отвалы успели зарасти многовековыми деревьями, какой-то неизвестный народ добывал здесь руду и плавил серебро. В старых копях нашли деревянную лестницу и остатки древних горных инструментов. В самом начале следующего — XVIII столетия построили на Аргуни серебряный рудоплавильный завод, который назвали Нерчинским.

Но первые полсотни лет добыча серебра здесь была столь незначительна — всего несколько пудов в год, что едва окупала расходы. В двадцатые годы XVIII века завод дал даже 46 тысяч убытка, а с 1731 года серебро «за пресечением руд» вообще не плавили. Только позднее, уже при Екатерине II, стали получать ежегодно по нескольку сот пудов нерчинского серебра. Пока же Нерчинск не спасал положения. Недостаток серебра вынуждал правительство идти на прямое мошенничество. Так, в мае 1726 года по инициативе светлейшего князя Александра Меншикова стали чеканить монету из отвратительного сплава серебра с дешевыми металлами и мышьяком. Даже слитки этого сплава, пролежав некоторое время на Монетном дворе, начали разрушаться, выделяя черную жидкость. Василий Татищев, бывший тогда одним из руководителей московского монетного двора, запротестовал против «вымышленных» полудержавным властелином «вредительских денег», за что едва не угодил в ссылку. Население отказалось принимать «меншиковскую монету», и в феврале 1727 года появился указ, запрещавший чеканку этих денег.

Воцарилась Анна Иоанновна, и в России начал властвовать ее фаворит Бирон — «большой охотник до роскоши и великолепия». И сама Анна вернулась из нищей Курляндии с ненасытной жаждой всевозможных развлечений. При Пей русский двор стал первым в Европе по блеску и роскоши. За границу уплывали миллионы рублей, и именно серебряных — других в Европе не брали — на чрезмерно дорогие капризы Бирона, императрицы и придворного окружения. При Анне двор тратил в пять-шесть раз больше денег, чем при Петре I. Доходы же отнюдь не возросли. «При неслыханной роскоши двора, — писал один из европейских посланников, — в казне нет ни гроша, а потому никому, ничего не платят».

Елизавете Петровне досталась гигантская империя с десятками миллионов подданных, обширными плодородными землями, многочисленными заводами и фабриками и… совершенно пустой казной. А Елизавета тоже любила и умела повеселиться. Ей больше нравился, блеск власти, чем сама власть. Заняв русский престол после длительного ожидания, она превратила свою жизнь в бесконечный праздник — в маскарады, балы, загородные прогулки. Она не знала предела в мотовстве и, по выражению В. Ключевского, жила «в золоченой нищете», ибо в первые годы ее царствования в казне часто не бывало ни гроша.

Восстановленный Елизаветой Сенат постоянно занимался тем, что пытался собрать в казну всю серебряную монету. Многочисленные указы настойчиво требовали от всех, кто имел серебряные деньги, сдать их в обмен на медные. За утайку серебра и золота, которые считались отныне принадлежностью государственной казны, полагалось наказание. За тайную сплавку монет в слитки Сенат грозил самыми жестокими карами. Того же, кто занимался тайной добычей драгоценных металлов, ожидала не просто смерть, а мучительная казнь.

По-прежнему настойчиво взывали именные и сенатские указы ко всем подданным: ищите, ищите, ищите золото и серебро. И по-прежнему, словно заколдованные, российские недра, распахнув двери к железу и меди, упрямо скрывали свои золотые и серебряные кладовые…

Медь или серебро?

Еще современников приводила в удивление демидовская устремленность в Сибирь. Зачем понадобилось Акинфию Демидову строить медные заводы на далеком Алтае, на тогдашнем конце света, в местах диких, необжитых и опасных, отдаленных от уральской демидовской резиденции двухтысячеверстным бездорожьем? Ведь совсем близко, здесь же, на Каменном Поясе, сколько угодно медных руд.

Но, может быть, все-таки демидовским рудознатцам не удалось найти хороших месторождений меди на Урале и потому Акинфий Демидов вынужден был заняться медным делом на Алтае?

Полистаем документы.

Еще в январе 1705 года, утвердившись на берегах Нейвы, Никита Демидов подал в рудный приказ заявку, в которой сообщал о найденной в Кунгурском уезде медной руде, просил разрешения строить медеплавильный завод и уже в мае получил это разрешение. Но, закрепив за собой рудные места, он вовсе не спешил ими воспользоваться, несмотря на строгие указы, требовавшие немедленно начать медное производство: нужда в меди тогда была велика.

И только почти через четверть века — в 1729 году уже не Никита, а Акинфий построил в Кунгурском уезде Суксунский медеплавильный завод, а еще через несколько лет — Бымовский.

Несмотря на указ Берг-коллегии от 20 декабря 1720 года о строительстве на реке Вые медного завода, Демидовы с большой неохотой взялись за медное дело. Пустив в 1722 году Выйский завод, Демидовы вскоре свернули медную плавку, сославшись на то, что медная руда их «оболгала», то есть запасы ее оказались не столь велики, как они предполагали. А после пожара 1729 года медное производство на Вые уже не возобновляли — поставили там домны. Однако, как мы теперь знаем, медное месторождение под Нижним Тагилом являлось одним из крупнейших в мире и разрабатывалось потом почти два столетия, дало сотни и сотни тысяч пудов руды, из которой выплавили огромное количество великолепной меди.

Правда, нежелание Демидовых в то время активно заниматься медью можно понять: в то время цены на медь, установленные правительством, были очень низки, а потому медное дело оказывалось не только малоприбыльным, но иногда и убыточным. Но тогда тем более непонятно страстное стремление Акинфия Демидова плавить медь на далеком Алтае, ибо перевозка ее оттуда обходилась весьма дорого. Самый простой расчет наглядно показывал всю невыгодность алтайской медной авантюры Акинфия Демидова.

Значит, не медь, а что-то другое интересовало Демидовых на Колывани? Знали ли они заранее об алтайском серебре или наткнулись на него только в ходе медных разработок? Да, знали. Причем знал не только Акинфий, но и его отец, Никита. Вспомним известное письмо, посланное Петром I из Персидского похода в августе 1722 года Никите Демидову:

«Демидыч! Я заехал зело в горячую сторону, велит ли бог видеться? Для чего посылаю тебе мою персону: лей больше пушкарских снарядов и отыскивай по обещанию серебряную руду».

Это письмо свидетельствует прежде всего об особых отношениях между царем Петром и Никитой Демидовым. «Персоной» — миниатюрным портретом царя, оправленным в золото и украшенным бриллиантами, Петр лично жаловал только за самые выдающиеся заслуги перед государством. Но здесь нас интересуют прежде всего последние слова: Демидов обещал царю найти серебряную руду. Подобными обещаниями, да еще самому Петру, первый Демидов никогда не бросался и если что-то обещал, то выполнял. Выполнял все, кроме обещания… найти серебро. Его Никита так и не нашел до самой своей смерти. Значит, на этот раз обещал просто так? Нет, не просто так. Никита и Акинфий давно знали, что в Сибири есть и серебро, и золото. Еще в 1715 году Демидыч в честь рождения царского сына подарил Петру древние золотые и серебряные изделия, найденные его рудознатцами в сибирских курганах. Знали Демидовы и еще кое-что.

Дело рудоискателя Степана Костылева

Оно хранится в Центральном государственном архиве древних актов в Москве, в фонде Берг-коллегии, в одном из толстенных фолиантов, одетых в кожаный переплет, и повествует о приключениях, а чаще о злоключениях сибирского рудоискателя Степана Костылева, содержит и кое-что об интересующем нас серебре.

Рудоискательство тех времен — это не не наука, а, скорее, чародейство, требующее чутья, наблюдательности, особенных знаний, чтобы по едва заметным признакам — окраске горных пород, по запаху ветра в жаркий день, по травам и цветам, по ночным блуждающим огонькам от земных испарений и еще по чему-то неуловимому — определить присутствие руд. Здесь нужен особый дар да еще стойкий азарт, фатальная надежда на удачу. Без такого азарта и без такой надежды нет истинного рудоискателя, который может неделями, месяцами, а иногда и годами бродить безо всякого фарта в безлюдных местах и не потеряет желания к дальнейшим поискам.

Одним из таких рудоискателей и был сибирский крестьянин Степан Костылев. Заразился он однажды рудной охотой и с тех пор не знал покоя. И отправился Костылев со своим товарищем Федором Комаровым в Томский острог к коменданту Василию Козлову с челобитной и просил отпустить их руды искать. Но комендант, как позднее рассказывал Костылев, «челобитную их бросил наземь, нас не отпустил и грозил бить кнутом». Нарушил комендант царский указ: уж очень ему не хотелось лишних хлопот с этими рудами.

Но не отступились рудоискатели— охота пуща неволи. В 1718 году упрямый Степан Костылев с товарищами, «отлучась от домов своих», без комендантского разрешения ушли в горы к верховьям Иртыша и вернулись не с пустыми руками, а с кусками медной руды. Объявили о своей находке все тому же Василию Козлову. Комендант рудные куски забрал, но. на том дело и кончилось. А настырный рудоискатель, «не видя от оного (коменданта) никакого произведения», в 1720 году вновь отправился в горы, в междуречье Алея и Чарыша, на этот раз вместе с казачьим сыном Михаилом Волковым. И снова заявился в Томск с рудными образцами. Но к коменданту на этот раз не пошел, а закричал на площади: «Слово и дело государево!» Костылева и Волкова отправили в губернский Тобольск, а оттуда в Москву — в Преображенский приказ, а после допроса — в Берг-коллегию, где образцы руд испытали и нашли в них «признак медный». Рудоискателей отправили снова в Тобольск, а затем по указу губернатора вместе с рудоплавильным мастером Каменского завода Федором Инютиным послали на реку Алей для показания тех мест. Инютин вернулся из поездки с рудными образцами, которые при проверке оказались… пустой породой.

Но вскоре в Уктус, в горную канцелярию к капитану Василию Татищеву, недавно назначенному горным начальником Уральских заводов, поступил донос от Волкова, в котором тот сообщал, что Инютина на Алтае подкупили местные жители, промышлявшие серебряными самородками и не желавшие в местах своего промысла казенных разработок, а потому Инютин, по луча 400 рублей, тех руд не осматривал и нарочно представил в тобольскую канцелярию дресву, то есть пустую породу.

Татищев, находившийся тогда в Кунгуре, немедленно затребовал к себе Волкова и Инютина, и последний «с пристрастием был расспрашиван», но в обмане своем не винился. В Кунгуре горный начальник закончить розыск не успел, так как в конце декабря 1720 года переехал на Уктусский завод, куда приказал доставить и Инютина. Но по дороге тот бежал и, как дознались уже через много лет, скрылся на Невьянском заводе.

Демидовым, конечно, было не впервой скрывать у себя беглых, но Инютина в виде исключения могли бы выдать местным властям, если он не был им очень нужен. Ведь именно от Инютина Демидовы узнали, что в верховьях Иртыша имеются не только медные руды, но и серебро и золото. Вот эти-то инютинские сведения наверняка и имел в виду Никита Демидов, когда обещал царю Петру найти серебряную руду.

Но Демидовы прекрасно понимали, что, пока Василий, Татищев на Урале, пока он ведает горными делами, до алтайского серебра им не добраться. Ибо, если один конец серебряной нити в их, демидовских, руках, то другой — крепко держит горный начальник и по своей воле не выпустит. Демидовы уже убедились, что ни дерзкая война, объявленная Татищеву, ни сменившие ее лесть и попытки подкупа не смогли ни сломить, ни приручить гордого капитана. Татищев стал опасен Демидовым, так как все решительнее ставил под свой контроль их горные дела, уже немало вскрыл демидовских беззаконий и не намерен был спускать им впредь. А потому решили Демидовы любыми средствами убрать Татищева с Урала.

И вот в начале 1722 года при личной встрече с царем Никита Демидов обвинил горного начальника в разных обидах и разорении его заводов. Все эти обвинения, как выяснил потом своим розыском генерал Геннин, оказались ложными. На основании следственных материалов Высший суд вынес решение: за то, что Демидов «не бил челом о своей обиде на Татищева у надлежащего суда, но презирая указы дерзнул его величество в неправом деле словесным прошением утруждать, вместо наказания взять штраф 30 000 рублев».

И все-таки Демидовы частично добились своего: Татищев был отстранен от горных дел на Урале.

При этой же встрече с царем Демидов и обещал ему найти серебряную руду — ведь он теперь знал, где ее искать.

О демидовском нетерпении прибрать к своим рукам алтайские месторождения говорит и такой факт.

Едва в начале 1722 года Татищев отбыл с Урала в Петербург, как в УктусскАй завод, где размещалась горная канцелярия и временная резиденция горного начальника и куда демидовские люди обычно опасались появляться, заехал приказчик Невьянского завода Гаврила Семенов и встретился там с приехавшим из Сибири Степаном Костылевым. А при встрече расспрашивал: подлинно ли рудознатец про алейские руды знает? Причем, как вспоминал позднее сам Костылев, Семенов про те руды уже раньше от кого-то проведал и при разговоре многозначительно намекнул, что тех руд ему, Костылеву, одному не поднять.

В конце 1722 года Татищев, хотя уже и в качестве подследственного, вновь вернулся на Урал, и Демидовы опять на время затаились, словно позабыли об алтайских рудах. Но едва в ноябре 1723 года Василий Никитич покинул построенный им Екатеринбург, как сразу же, буквально через несколько дней после его отъезда, к новому горному командиру генералу Гепнину явился все тот же Гаврила Семенов и просил дать ему указ, разрешающий искать руды в Сибири.

Между тем Костылев вновь повторил свою заявку на медные руды, (как выяснил потом Татищев, не только на медные, но серебряные и золотые!) по реке Алей и другим местам Алтая. Отныне эти месторождения должны были принадлежать казне и любая повторная заявка от другого рудоискателя и заводчика уже не имела силы. Геннин пересылает костнлевские рудные образцы в Берг-коллегию и запрашивает о дальнейших мерах. Но Петербург молчит.

Привыкший иметь дело непосредственно с царем Петром, к которому генерал обращался с любыми, порой даже пустяковыми вопросами, находя всегда внимание и поддержку, Геннин оскорблен теперь необычным для него равнодушием к своим донесениям. Он сам едет в столицу, чтобы потребовать решения нужнейших горных дел.

Но в Петербурге совсем не до забот уральского горного начальника. После смерти Петра все стало неустойчиво, все колеблется, все меняется, никто ни в чем не уверен и не знает, какому святому молиться. Каждый озабочен теперь только своей судьбой. Двор погряз в интригах. На одних ни с того ни с сего валятся чины и поместья, другие по непонятным причинам теряют не только чины, но и головы. А потому все выжидают, все пассивны и не желают решать никаких дел.

И претензии Геннина к членам Берг-коллегии, оставшимся без своего президента Якова Брюса, который, не выдержав скандальной придворной атмосферы, ушел в отставку, остаются без всякого внимания.

Зато Акинфий Демидов, тоже прибывший в столицу, в мутной придворной воде ловко ловит свою серебряную рыбку. В то время, когда важнейшие государственные дела остаются без всякого движения, когда самые высокопоставленные лица бессильны продолжать свои начинания, именно в это время и Берг-коллегия, и только что созданный Верховный Тайный Совет, и сама императрица Екатерина постоянно занимаются челобитными и прошениями заводчика Акинфия Демидова и с невероятной быстротой появляются один за другим царские именные и другие правительственные указы, которые удовлетворяют почти все желания уральского магната.

В тогдашнем хаосе и правительственной неразберихе Демидов добивается таких льгот и привилегий, какие едва ли получил бы в прежнее время. Ведь его претензии на месторождения, на которые уже подана заявка Костылевым и которые по закону принадлежат казне, кажутся совершенно безнадежными. Но члены Берг-коллегии странно молчат именно тогда, когда нужно подать голос для защиты государственных интересов, а опасные для Демидова заявки Костылева… таинственно исчезают.

Через сорок лет Веймарн, составлявший справку о Колывано-Воскресенских заводах и рудниках и перерывший все архивы, придет к заключению, что «все дела, служащие ко уведомлению о содержании в тамошних рудах серебра, равно как и дела, которые о раннем приискании и нахождении томскими и ишимскими обывателями в подаче имелись, особливым хитрым пронырством из архивов той коллегии, как и бывшего Обер-бергамта в пользу Демидовых… исхищены».

Акинфий Демидов появился в Петербурге в самом начале 1726 года и вовсе не спешил в Берг-коллегию с официальным прошением; 10 января он преподносит образцы руд князю Меншикову и самой императрице. Что еще он предпринимает в последующие дни, нам неизвестно, но наконец 19 января Демидов предстает перед членами Берг-коллегии и подает написанную по всей форме бумагу, в которой просит разрешить ему копать медную руду и заводить заводы в диких местах Сибирской губернии. И вслед за этим 4 февраля он подает в Берг-коллегию еще одно прошение, в котором уже Просит: «И ежели же где приищутся впредь медные, серебряные, золотые руды, чтоб нам копать их было не отводным же числом и заводы заводить не против привилегии, а другим в тех местах для копки руд и построению заводов мест не отдавать и не отводить.»

Коллежские чиновники уже знают мнение покровителя уральского горнозаводчика светлейшего князя Меншикова, самого всесильного тогда человека России, а потому Акинфий Демидов почти спокоен за судьбу своего дела. Только два человека могут помешать ему — непреклонный Татищев и самолюбивый Геннин. Но Татищева нет в России — он в Швеции, а потому неопасен. А чтобы обезоружить генерала, Демидов делает ловкий ход: он предлагает Геннину вступить с ним в компанию по освоению алтайских руд. Предложение чрезвычайно выгодное, и горный начальник соглашается. Забегая вперед, заметим, что хотя Берг-коллегия и разрешила Геннину вступить в эту компанию с Демидовым, но это коммерческое содружество по неизвестным нам причинам практически так и не состоялось, что явно не огорчило заводчика.

16 февраля 1726 года появился указ Берг-коллегии, дававший А. Н. Демидову право копать медную руду и «сильною рукою» строить заводы на новых диких местах в Томской провинции. Причем это право он получил на очень выгодных условиях. Что касается разработки Демидовым серебряных и золотых руд, ёсли такие сыщутся, то решение этого вопроса откладывалось до того времени, когда в Берг-коллегию будут представлены образцы руд с содержанием драгоценных металлов.

А еще через два дня, 18 февраля, Верховный Тайный Совет высказался за присвоение Акинфию Демидову и его братьям дворянского звания. В жалованной грамоте, подписанной Екатериной Первой 24 марта 1726 года, указывалось, что, кроме прав и вольностей, которыми пользуются все дворяне, Демидовым даются особые привилегии для того, чтобы они имели «наивящее тщание и попечение в произведении… заводов, також в приискании медных и серебряных руд».

На Алтае

Пока в столице еще скрипят перья над указами для Акинфия Демидова, пока тяжело и медленно ворочается государственная машина, решая разные вопросы о строительстве новых заводов, из Невьянска на Алтай уже бредут пешком, едут на телегах, плывут на стругах уральские рудознатцы, горные и плавильные мастера, работные люди… В июне 1726 года, когда еще ни один из столичных указов не достиг ни горной канцелярии в Екатеринбурге, ни сибирского губернатора, уральские мастеровые уже добрались до места, где прошлым летом демидовский рудоведец подьячий Дмитрий Семенов, по прозвищу Козьи-Ножки, наладил с помощниками одну из древних плавильных печей и отправил на Невьянский завод первые пуды черновой меди. Теперь же на речку Локтевку прибыл невьянский обоз со всем необходимым для небольшого заводика на две плавильные печи. Построили их под началом невьянского мастера Степана Изотова. И не успели еще замерзнуть воды Иртыша, как поплыл по нему караван барок с алтайской черной медью, которую будут доводить до кондиции, то есть отделять медь от других металлов и примесей, на Невьянском заводе.

А на следующий год многолюдно стало на отрогах Колыванских гор. По воле Акинфия Демидова пришли сюда плотники, каменщики, мастеровые разных профессий. Горный начальник Геннин прислал в помощь своих специалистов: бергшворена Никифора Клеопина да саксонского штейгера Георги. Для большого, теперь уже настоящего завода выбрали в шести верстах от локтевских печей на речке Белой у Синей сопки, неподалеку от редчайшего по красоте горного Колыванского озера, новое, более удачное место.

И вот уже возводится крепость с четырьмя бастионами, почти точь-в-точь как в Екатеринбурге, ибо возводил эту крепость по своему чертежу один из учеников Василия Татищева Никифор Клеопин.

Через два года вырастет крепость, плотина перегородит речку Белую, заскрипят водяные колеса, приводя в движение мехи плавильной, молоты, толчеи, пилы, задымят обжигательная и гармахерская, заработают и другие цехи…

Так в центре гигантской Азии, в одном из малодоступных ее углов, среди девственной природы, где лишь иногда кочуют дикие орды джунгаров, родился знаменитый Колывано-Воскресенский завод, с которым не могли равняться и соперничать лучшие горные предприятия Европы.

А еще через несколько лет появятся новые рудники и заводы, крепости и слободы, тысячи новых поселенцев начнут обживать пустынные края. На огромной территории — 400 верст с севера на юг и 200 с лишним с запада на восток — возникнет еще одно горное царство: со своими подданными, со своими солдатами, вооруженными ружьями и пушками, со своими дипломатами, которые будут самостоятельно вести переговоры с соседними кочевниками, и со своим горным царем Акинфием Демидовым.

Парадоксы Акинфия Демидова

Промышленное чудо совершили те, кто ловко держал в руках топор, искусно укладывал в заводские стены кирпичи, проходил рудные штреки, стоял у плавильного горна, каким-то шестым чувством угадывая таинственный процесс превращения руды в звонкий металл.

Но не стоит игнорировать здесь роль и заслуги первых Демидовых. П. П. Бажов последние годы жизни много раздумывал о фундаторах уральских и сибирских заводов, вынашивая эпопею о Демидовых. «Пора оценить деяния, — писал он А. Суркову, — именно деяния! — в том числе и колонизационные, с государственной точки зрения и показать первых Демидовых как сподвижников Петра. Причем надо еще подумать, найдутся ли среди этих сподвижников Петра такие, кто бы мог встать в плечо с Никитой и Акинфием Демидовыми».

Эти исторические фигуры давно притягивают внимание историков, писателей, краеведов. Многие годы неоднозначность демидовских характеров интересует и автора этих строк. Осмотрены многие архивы, пополняются новыми документами папки, но облик Акинфия Демидова по-прежнему остается не до конца понятен, странен, загадочен. Большинство оставшихся о нем документов всего лишь искусственный фасад, который скрывает истинные страсти и дела Акинфия Демидова. Попробуйте, например, представить его образ по его же письмам Александру Меншикову, и перед вами предстанет слабый и жалкий человек, который постоянно жалуется на свое бессилие, на свои неудачи, человек, который смиренно и терпеливо сносит обиды от сильных мира сего. Из других же документов он является нам наделенным какой-то таинственной властью над людьми и событиями.

Еще Д. Н. Мамин-Сибиряк упоминал о «странном характере А. Демидова, полном всевозможных противоречий, где перемешаны неистощимая энергия, железная воля, самодурство, жестокость». Чаще всего обычно подчеркивают две последние черты характера Акинфия. Забывать о них, конечно, нельзя. Однако Акинфий Демидов был не только жестоким деспотом, но и талантливым организатором горного дела, оставившим на нашей земле заметный след — двадцать пять заводов! И каких заводов — самых совершенных, дававших лучший в мире металл. Такое само собой не сотворяется.

Акинфий Демидов и сам был превосходным специалистом — великолепным оружейником, одним из лучших мастеров пушечных дел, металлургом, знавшим до тонкостей секреты этой профессии, виртуозным кузнецом… Даже скупой на похвалу Геннин, считавший себя первым в России металлургом, говаривал про Акинфия Демидова, что «такого в заводском деле искусного человека едва сыскать можно».

Даже сегодня поражает грандиозность замыслов и свершений этого горного деятеля. Объяснять столь бурные деяния Акинфия Демидова одной только страстью к наживе — значит не объяснить ничего. И не потому, что такой страсти у него не было. Просто нажива не являлась для него единственным стимулом деятельности. Акинфий Никитич по своей натуре еще и одержимый творец. И как настоящий творец, он дерзок и смел в своих замыслах и их осуществлении.

Его неукротимую энергию стесняют законы и инструкции, власть воевод и горных начальников, и он постоянно стремится освободиться от всяких юридических и фактических пут, избежать любого контроля над своей деятельностью. Он постоянно нарушает неудобные для него законы и регламенты, иногда открыто и дерзко, но чаще тайно и скрытно. Он живет как бы двойной жизнью, о его истинных намерениях и делах современники многого не знали.

Многочисленные демидовские отчеты и ведомости, которые владелец горной империи рассылает в разные инстанции, совсем не раскрывают реального положения на его заводах, а, наоборот, затемняют и извращают его. Часто эти документы говорят не о том, что было, а о том, чего не было. Поэтому историкам приходится туго: до сих пор не могут они выяснить, сколько же все-таки металла выплавлялось на демидовских заводах, какова его себестоимость, сколько и каких мастеровых и работных людей держал Дкинфий Демидов на своих заводах.

Акинфий Демидов, конечно, трезвый предприниматель. Но это только одна грань его противоречивой фигуры. Вместе с расчетливостью практического дельца в нем прекрасно уживается и азарт авантюриста. Он постоянно полон самых дерзких замыслов, осуществляя которые можно сломать голову. Ему нравится рисковать. Он словно нарочно создает ситуации, когда весы судьбы колеблются, когда все сложно и неопределенно. С азартным наслаждением ходит он по краю пропасти и, дойдя до критического момента, ставит на карту все. Он никогда не закрывает глаза в минуту опасности, но напрягает до предела свою зоркость, мгновенно оценивает сложную обстановку, точно взвешивает все обстоятельства, все рассчитывает, принимает решение и… выходит победителем.

Годами безвыездно сидит горный властелин на своем Невьянском заводе, как бы изолированный от всего мира, сокрытый от нескромных взоров своих соперников и врагов. Но из своего невьянского господского дома, похожего на древнерусские хоромы, он видит все, что ему нужно. У него всюду свои люди: в Екатеринбурге около горного начальника, в резиденции сибирского губернатора, в апартаментах Берг-коллегии, в особняке очередного временщика, в императорском дворце…

И потому он в курсе всех событий. Он не вмешивается ни в какие политические распри, не примыкает ни к одной из политических группировок — политика не его сфера деятельности. Но для решения своих горных дел он почти всегда угадывает момент, когда нужно появиться в столице, и знает, на кого там можно опереться. Он умеет ладить с сильными мира сего, ибо знает их слабости.

Демидовское горное царство держалось на насилии и жестокости. Но не только. Властвуя над десятками тысяч людей, Акинфий Демидов употреблял самый разнообразный арсенал средств. Даже в письмах приказчикам он никогда не бывает однообразен. Одному устраивает грубый и оскорбительный разнос, другому льстит и не жалеет похвал, третьего ободряет и поддерживает.

Сам не обиженный талантами, Акинфий Демидов не боится талантливых людей. Наоборот, он выискивает и собирает их любыми способами: выпрашивает у губернаторов и горных начальников, переманивает у своих конкурентов, выписывает из Европы или просто-напросто крадет. Он обращается к князю Меншикову с обширным письмом, в котором излагает одну-единственную, казалось бы, мелкую для такого солидного адресата просьбу: посодействовать, чтобы с Екатеринбургского завода отдали нужного ему мастера. В результате таких усилий Демидову удалось собрать на своих заводах лучших специалистов того времени.

Бажов считал, что «Демидовы ставили металлургию без иноземной помощи». Документы показывают, что иностранных специалистов и Никита, и Акинфий использовали довольно часто. Но. вот что примечательно. Заводит Акинфий Никитич у себя косную фабрику и выписывает из Саксонии лучших мастеров. Проходит время, и уральские мастера делают косы уже лучше своих иноземных учителей. Или другой пример. Сначала на Невьянском заводе строят домну, «по английской пропорции», а через несколько лет сооружают свою, русскую — намного мощнее и совершеннее любой английской. Акинфий Демидов и сам бывал в Европе, знакомился с тамошними заводами и рудниками, широко использовал иностранный опыт, но никогда не останавливался на нем, а шел дальше и выходил вперед.

Битва за серебро

Два десятилетия, осваивая алтайские недра и создавая на окраине Сибири новый горный район, Акинфий Демидов ведет сложную и опасную игру. Он прекрасно знает, что утайка серебра является не частным, а государственным преступлением, за которое по царскому указу полагается «без всякие пощады казнить смертию, деревни и животы брать». Он знает и то, что об алтайском серебре, кроме него, знают и другие и что в любой момент его тайный промысел может раскрыться.

И он не забывает об этом. Мы, наверное, так никогда и не узнаем многие подробности этой длительной тайной битвы, которую Акинфий Демидов вел за серебро. Только отдельные эпизоды, скорее, даже детали этих эпизодов стали известны нам из документов.

Уже в октябре 1726 года пробирный мастер Берг-коллегии Иван Шлаттер, делая анализ рудных образцов, представленных Демидовым, обнаружил в некоторых из них, кроме меди, серебро и свинец. Но результаты шлаттеровской пробы почему-то не вызвали реакции у членов Берг-коллегии. А ведь они, зная об острейшем дефиците драгоценных металлов, обязаны были устроить самую тщательную проверку месторождений, из которых взяты рудные образцы.

С самого начала знал о серебре в колыванских рудах и горный начальник уральских заводов Виллим Геннин. Позднее он запишет в своей горной истории: «Найдено… Акинфием Демидовым старинных плавильных пять печей, при которых и сок (то есть шлак) имеетца и руд при тех печах есть немало, а по признакам оные видом таковы, якобы серебряная руда».

Это геннинское «якобы» по меньшей мере странно в устах горного начальника. Ведь его прямая обязанность немедленно проверить эти серебряные «признаки». Но, обольщенный надеждой на выгодное деловое содружество с невьянским властелином, он будет молчать. Неосуществленные эти надежды Демидов компенсирует крупными взятками, о которых станет известно в Петербурге. Но невьянский приказчик Степан Егоров, через которого осуществлялись сделки с горным начальником, тайно привезенный для допроса в столицу, вскоре будет отпущен еще до окончания следствия.

В 1732 году на Колывань были впервые посланы правительством «для обозрения заводского действия» горный советник Винцент Райзер и капитан Вильгельм Фермор. Пробыв на Колывано-Воскресенском заводе несколько месяцев, они в сентябре того же года вернулись в Петербург и составили любопытный отчет.

Ревизоры подсчитали, что с 1729 по 1731 год на заводе выплавили черновой меди, то есть полуфабриката, 7868 пудов, из которых 2552 пуда отправлено на Невьянский завод, а остальная медь очищалась на месте. (После отъезда ревизоров Акинфий Демидов приказал, чтобы с Колывано-Воскресенских заводов «черную медь всю привозить к нам», на Невьянский завод.) Эта странная, казалось бы, очень невыгодная перевозка медного полуфабриката на Урал в то время, как на Колывани имелись свои плавильные печи, вызвала у ревизоров некоторое недоумение. Удивились они и не менее странному обману приказчиков и самого Акинфия Демидова, которые вдвое завысили цифры о процентном содержании меди в руде и настолько же занизили стоимость производства металла. «Пуд чистой меди, — записали в отчете ревизоры, — обходится, как показано в счетах, в 2 р. 57 коп., но это едва ли правда, так как счетные книги ведутся непорядочно; по другому счету вышло и того менее: по 1 р. 58 к. до 1 р. 60 к.»

И Райзеру, и Фермору доподлинно известно, что заводчикам, пуд чистой меди никогда не обходился дешевле четырех рублей, а в своих ведомостях они, как правило, занижали содержание меди в руде и намного завышали расходы на производство, преувеличивая себестоимость до 6–8 рублей за пуд.

Демидов же поступает совсем наоборот, пытаясь доказать, что производство меди обходится ему дешевле, чем на самом деле, а потому транспортировка полуфабриката на Урал вовсе не приносит ему убытка. Ведь убыточное производство у самого Демидова выглядело бы по меньшей мере странно. Зачем понадобился Акинфию Никитичу этот необычный обман? Да все затем, чтобы отвлечь внимание от серебра, которое и приносило ему главный доход.

Но о колыванском серебре, вернее, о рудах, содержащих в себе серебро, ревизоры все-таки узнали. В большом отчете говорится об этом очень Скупо, как бы между прочим. Так, подробно описывая один из рудников, ревизоры отмечают, что «в глубине… медь лучше и медное содержание переходит в серебряное». В отчете упоминается также «жила медного глянца, которая надежду и к свинцу и серебру подает».

В самом отчете ревизоры приводят только факты и цифры — никаких выводов. И тем не менеё внимательный анализ отчета мог бы вызвать подозрения. Но не вызвал и не привел ни к каким последствия». Правда, в конце 1732 года Акинфия Демидова по указу императрицы вызвали в Петербург, но совсем по другому поводу.

Зато следующий, 1733 год начался для Демидова с несчастий. Весеннее половодье оказалось столь обильным и бурным, что принесло уральцам немало бед. На Ревдинском заводе размыло плотину, водой унесло дома вместе с мастеровыми, пострадали заводские строения. Около Уткинского завода подмыло берег, вода порушила пристань, унесла заготовленный для домны уголь, дрова, материалы для строения судов. В это же время случился большой пожар, на Колывано-Воскресенском заводе.

Против горного магната восстала не только стихия… Той же весной поступило на Акинфия Демидова сразу несколько доносов. Профессиональный фискал из Екатеринбурга Григорий Капустин, обязанный по своей должности «тайно проведывать, что ко вреду государственному интересу быть может», направил на имя императрицы свой извет, в котором сообщал, что «Акинфий Демидов со своих Невьянских заводов оказался в неплатеже десятины и торговых пошлин». Был в том извете еще один важный пункт: «найдена на тех заводах серебряная руда, которая по пробе иноземца Вейса в Москве является годною, а ныне тое руду без указа плавить невелено».

Другие доносчики обвиняли горнопромышленника в утайке металла и незаконной продаже оружия иноземным кочевникам.

Акинфия Демидова задерживают в Петербурге, запрещают ему выезжать из столицы куда бы то ни было, и начинается следствие. Для проверки изветов срочно и тайно посылают ревизоров: на тульские заводы — асессора Васильева, на невьянские— гвардейского капитана Савву Кожухова. Ревизоры должны мчаться на почтовых подводах «денно и нощно», как требовала секретная инструкция, и, внезапно нагрянув на заводы, провести там строгое и тщательное расследование.

Казалось, хищник попал в капкан: обвинения слишком серьезны, а доказать их не так уж сложно. Но Акинфий Демидов вовсе не собирается пассивно ждать возмездия. В тот же самый день, когда капитан Кожухов выехал из Петербурга на Урал, из столицы поскакал еще один курьер — демидовский. Как ни спешил правительственный слуга, посланец Акинфия Никитича оказался в Невьянске на несколько дней раньше. Демидовские приказчики успели подготовиться к встрече незваного гостя: от ревизорских глаз спрятали все, что хотели спрятать, в том числе, как дознались позднее, укрыли в подземелья весь заводской архив, оставив для проверки только текущие дела. Никаких следов ни серебряной руды, ни плавки серебра Кожухов не нашел. Единственное, что ему удалось установить через допросы мастеровых и наблюдения за доменной плавкой, что чугуна Невьянский завод дает намного больше, чем указывается в отчетных ведомостях.

Не с этой ли ревизией Кожухова связана легенда о затоплении подземелий, в которых шла тайная плавка серебра?

Следствие над Акинфием Демидовым тянулось полтора года и закончилось именным указом императрицы Анны Иоанновны, по которому горный магнат был полностью оправдан, а его доносчикам велено «учинить такое наказание, какому подлежали бы те, на кого они доносили».

Как вывернулся Акинфий Никитич из столь опасного положения, он никому не рассказывал. По столице ходили слухи о крупной взятке, которую он дал барону Шафирову, руководившему следствием. Да всесильный фаворит императрицы Бирон получил от уральского заводчика «ссуду» в 50 тысяч серебряных ефимок.

Схватка с Татищевым

Пока Демидова держали под следствием в столице, горную власть на Урале снова возглавил Василий Никитич Татищев. На этот раз он приехал сюда, наделенный огромными полномочиями и правами. Инструкция новому горному начальнику, подписанная самой императрицей, требовала расширить горное дело не только на Урале, но также в Томске и Кузнецком уезде, «и стараться, чтоб тамо сильные заводы построить и доходы казны нашей умножать. Тако же Демидову и прочим в размножении их заводов, колико без ущерба размножению казенных заводов учинено быть может, с прилежностью им воспомочь; ежели же усмотрите, что заводы Демидова медные для пользы нашей надобно взять на Нас, то оные у него взять».

Татищев знал, не имея, правда, прямых доказательств, что Демидов промышляет на Алтае не только медь. Едва приехав в Екатеринбург, горный начальник получил этому новое подтверждение. Уже в ноябре 1734 года он сообщил императрице о рудознатце Костылеве, который «подал другое доношение о золотых и серебряных рудах, объявляя якобы о том, (что) на пред сего подавал доношение к генерал-порутчику (Геннину). Токмо такого доношения и записки здесь (в Екатеринбурге) не явилось». Татищев приказал перерыть весь горный архив, но вынужден был снова писать в Петербург, что о наличии на Алтае золота и серебра все «нужнейшие доказательства распропали».

Нисколько не сомневаясь в том, что на Колывани идет тайная разработка и плавка золотых и серебряных руд, горный начальник отдал распоряжение о взятии демидовских заводов в казну и послал из Екатеринбурга на Алтай экспедицию для их приемки. Горный деятель Н. С. Ярцев, отец которого находился в составе этой экспедиции, писал в своей «Горной истории»:

«По прибытии на место, из добытой экспедицией медной руды… получился ротштейн… и по малым пробам те руды и самый ротштейн оказывали в себе серебро». Но руководитель экспедиции майор Угрюмов объяснил позднее это тем, что якобы «пробирщик клал в пробы серебро или серебряные копейки».

Но прежде, чем майор Угрюмов дал столь странное объяснение присутствия серебра в алтайских рудах, произошли следующие события.

Акинфий Демидов вернулся из Петербурга на Урал, когда экспедиция, посланная Татищевым, находилась еще на пути к Колывани. И не успели члены экспедиции вернуться в Екатеринбург, как появился новый указ императрицы: «Колыванские заводы отдать обратно Акиифию Демидову и впредь Татищеву вовсе не ведать заводами его нигде». А еще через несколько месяцев Василия Татищева вообще убрали с Урала…

Вот тогда-то майор Угрюмов и высказал свое мнение о серебре, обнаруженном в колыванских рудах.

Приходится просто удивляться такому везению Акинфия Демидова. Он не только вышел живым и невредимым из опаснейших положений, но и одержал полную победу над своими врагами. Больше того, он добился новых льгот и привилегий, которые дали ему возможность быть полновластным хозяином на своих заводах.

Он сам предложил платить десятину и пошлину не с каждого пуда металла, а с домны и молота сразу за год вперед. Казне это выгодно. Демидову тоже: теперь ревизоры, не будут ездить к нему на заводы, считать пуды металла и видеть то, что им не нужно видеть. И после расчета с государством Акинфий Демидов — только он единственный в России — имеет право беспошлинной торговли даже с иноземцами. Теперь на таможнях не будут заглядывать в его обозы и проверять, что и куда везут демидовские приказчики.

Правда, остались еще ревизоры для сыска беглых крестьян и рекрутов, но и этим доглядчикам умел хитрый заводчик иной раз загородить дорогу в свое горное царство. Когда Сенат поручил Военной коллегии послать на демидовские заводы штаб-офицера с командой для ловли беглых рекрутов, то фельдмаршал Миних вдруг высказал опасение, что «через такую чрезвычайную посылку не могут ли мастеровые и работные люди от страха разбежаться». После миниховского сомнения Демидова освободили от очередной ревизии.

Так горное ведомство Акинфия Демидова превратилось как бы в суверенное государство, во внутренние дела которого почти никто не вмешивался. Слухи о демидовском серебре примолкли.

Так было, как мы знаем, до января 1744 года, когда письмо колыванского приказчика заставило старого горнозаводчика, бросив все другие дела, спешно выехать в Петербург.

Вояж бригадира Беэра

Столичный спектакль о первоприобретенном серебре разыгрывался блестяще. Сценаристом и режиссером этого спектакля был сам Акинфий Демидов, а ведущим актером — барон Черкасов.

Получив в феврале 1744 года милостивое высокомонаршее обещание, Акинфий Никитич прекрасно понимал, что пока еще сыгран только первый акт и для того, чтобы иметь благополучный конец, очень важно не пустить на сцену актеров, которые могли бы испортить игру…

Сохранилось письмо Демидова, в котором он сообщал барону о своей встрече с императрицей и, несмотря на, казалось бы, полный успех, просил Черкасова «подать его желанию руку помощи». И всесильный кабинет-секретарь императрицы взял все дело о колыванском серебре в свои руки. В демидовских интересах барон совершенно игнорирует Берг-коллегию, которая и должна была заниматься подобными делами. Высшую горную власть даже не извещают о столь значительном событии, как открытие месторождения серебра, с ней не советуются, не спрашивают ее мнения ни в выборе сведущего чиновника для освидетельствования колыванских руд, ни в составлении для него инструкции.

17 мая 1744 года императрица подписала подготовленный Демидовым и бароном Черкасовым указ, в котором повелела «послать бригадира Беэра и с ним… поручика Ивана Улиха, который пробирное дело знает» на Колыванские заводы, чтобы удостовериться, «есть ли тех серебряных руд квантитет, чтобы завод завесть».

И только теперь, когда все уже решено, когда уже никто не осмелится оспорить волю императрицы, барон посылает в Берг-коллегию бумагу, информирующую высший горный орган о случившемся. В конце бумаги имеется приписка: «Для Берг-коллегии чрез сие объявляется для известия». Никакого участия в серебряном деле Берг-коллегии не предлагают.

Горная власть была нейтрализована, но оставался еще саксонец Филипп Трегер. Ведь он вместе с доносом привез с собой образцы не только медной, но и серебряной руды, и даже серебряные самородки. Больше того, он прихватил с собой и руду, которая содержала золото. Трегеровский донос может исказить историю открытия колыванского серебра. Ведь Акинфий Демидов определенно заявил, что до самого последнего времени он выплавлял только медь и лишь совсем недапно иноземец Ягаи Юнгенс «изыскал часть серебра».

Подал ли все-таки Трегер кому-нибудь свой извет? В Центральном государственном историческом архиве в Ленинграде, где собраны все документы о колыванском серебре, начиная с 1744 года, трегеровского доноса не оказалось. Очевидно, Демидов сумел как-то обезопасить себя от саксонского мастера. Но какие-то сведения, хотя и не самые опасные для Акинфия Никитича, все-таки дошли до императрицы. 2 июля 1744 года появился еще один указ, подписанный Елизаветою Петровной, и по нему Филипп Трегер включался в экспедицию Беэра, который теперь должен был освидетельствовать не только серебряную, но и золотую руду. Кроме того, Беэра обязали секретно осмотреть на Урале казенные и частные заводы, так как «о состоянии их и с таким ли порядком производятся, как Наш Интерес требует, Мы неизвестны и от Берг-коллегии того (известия) получить не можем». И поскольку слухи о сокровищах уральских и сибирских недр разрослись, видимо, до баснословных размеров, то императрица поручила Беэру «разведать… о таких минералах, чего на свете не произошло».

Однако, несмотря на подозрения, которые появились у императрицы после приезда в столицу Трегера, для Демидова все складывалось наилучшим образом; 24 июля 1744 года появился указ императрицы Елизаветы:

«Известно Нам учинилось, что действительному статскому советнику Акинфию Демидову не только в том месте, где он по своим заводам ведом, но и в прочих правительствах чинят обиды и недельными прицепками волокиту и разорение, паче же в его делах помешательство и остановку приключают. А понеже он, Демидов, кроме настоящей трудами своими государственной и народной пользы, особливо и собственные многие Нам верные службы показали, того ради повелеваем Нашему Сенату как в Берг-коллегию, так и в прочие места дать Наши указы с наикрепчайшим подтверждением: ежели где до него, Акинфия Демидова, будут касаться какие дела или от кого будет на него челобитье, о том наперед доносить Нам, понеже за его верные службы в собственной протекции и защищении содержать имеем…»

Горный магнат оказался, таким образом, в совершенно исключительном положении: ведь никто из горнозаводчиков не мог похвастаться столь высоким покровительством. И никто теперь не осмелится встать Демидову поперек дороги.

Не опасался Акинфий Никитич и последствий алтайского вояжа Беэра. Ведь Демидов сам предложил его в доверенные чиновники для освидетельствования алтайских руд. Вот уже много лет управляющий тульскими оружейными заводами бригадир Андрей Беэр и могущественный горнозаводчик связаны явными и тайными делами. Демидов вполне мог положиться на бригадира, который относился к числу самых близких ему людей. Недаром подпись Беэра стояла под демидовским завещанием о наследстве. Беэр явно в чем-то зависел от уральского горнозаводчика. Об этом свидетельствуют его льстивые письма Демидову.

Беэр возвращался из Колывани уже летом 1745 года. По пути в столицу он еще раз побывал на Невьянском заводе, где, выполняя секретную инструкцию императрицы, оставил Ивана Улиха. Оставил с секретным заданием, но заранее дал знать об этом заводовладельцу, находящемуся тогда в Туле. После беэровского сообщения Акинфий Демидов, несмотря на «изнеможение», выехал на Урал, доплыл на стругах до Камы, но, так и не добравшись до Невьянского завода, умер в пути 5 августа 1745 года.

Свое секретное задание Улих выполнил без присутствия и надзора горного хозяина. Когда Беэр, вернувшись в Петербург, узнал о смерти Демидова» появился документ, составленный, видимо, под диктовку бригадира.

«Ежели соизволено будет от Кабинета Ея Императорского Величества послать к обретающемуся в Екатеринбурге или на Невьянских заводах, оставленному бригадиром Беэром для очищения выплавленной на Колыванском заводе черной меди, из 246 п., и вынутия из нея серебра, гиттенфервальтеру Улиху указ с нарочным курьером, то написать в том указе следующее: ежели он, Улих, медь черную перечистил и серебро из нея отделил, то прислать бы оное серебро с тем курьером в Петербург при письменном извещении, а Улиху самому оставаться на месте. Ежели же, паче чаяния, Улих из Екатеринбурга выехал и тот курьер повстречается с ним в дороге, то Улих все-таки должен отдать серебро курьеру, а сам должен следовать в Москву я там ждать прибытия туда бригадира Беэра, а в С.-Петербург не ездить.»

Столь сильное желание Беэра не допустить Улиха до Петербурга можно объяснить тем, что Улих, плавивший на Невьянском заводе серебро, мог вольно или невольно рассказать в столице о том, что так тщательно скрывал при своей жизни Акинфий Демидов и что теперь старался утаить Беэр.

Пожалуй, именно свидетельства Улиха могли бы пролить свет на некоторые тайны Невьянской башни. Ведь если он плавил серебро на Невьянском заводе, то наверняка мог пользоваться теми же плавильными печами, что и Акинфий Демидов.

Демидовское серебро

Архивные документы убедительно показали, что при Акинфии Демидове на Невьянском заводе велась тайная плавка серебра. Технология отделения меди от других металлов, в том числе и от серебра, довольно сложна. В XVIII веке она имела 7–8 стадий. Начальные плавки колыванского полуфабриката могли проводиться открыто — на медеплавильной фабрике. Но окончательное отделение серебра от меди наверняка совершалось тайно. Где? Вполне возможно, что в невьянских подземельях.

В дореволюционном справочнике Ф. П. Доброхотова «Урал северный, средний, южный» имеется следующее сообщёние. В 1890 году на Невьянском заводе случился большой пожар. Когда стали разгребать пожарище, то под руинами одного из цехов обнаружили подземную мастерскую с подплавильными печами… Но о достоверности такого сообщения трудно судить.

Приведем еще один интересный факт. В 1951 году в Государственный Эрмитаж поступила серебряная кружка. В ее современной атрибуции сказано: «Серебро, литье, ковка, чеканка, гравировка, 22,5×21×14,7… Тулово украшено тремя чеканными картушами с орнаментом рокайль, а в медальонах — аллегорические изображения, что очень характерно для XVIII века». На борту кружки вырезано: «Кружка Никифора Семеновича Шишкова». Но вот что самое интересное: на том же борту кружки забита более старинная надпись: «СИБИР 1742». Но ведь «СИБИР» — это заводской знак Демидовых. Именно такой же знак стоит на медных изделиях демидовских заводов. Например, на перегонном кубе М. В. Ломоносова, который хранится в Государственном историческом музее в Москве, стоит то же клеймо: «СИБИР 1748 МФК» Три последние буквы, как расшифровала в свое время E. Н. Дмитриева, означают «Мастер Федот Киселев». На серебряной же кружке клейма мастера нет, а по тогдашним законам всякий мастер, которому разрешено работать с драгоценными металлами, обязан был под страхом жестокого наказания ставить свое клеймо.

Не значит ли это, что Акинфий Демидов завел у себя потайную ювелирную мастерскую? На эту мысль наводит и следующий документ; обнаруженный в Центральном государственном архиве древних актов. 26 августа 1741 года Акинфий Демидов писал в Нижнетагильскую заводскую контору: «Да при сем послал я з домовым нашим… серебра восемдесят золотников с половиной, которое приказал я ему протянуть в самую тонкую проволоку, так же как и медную, и протянувши, чтоб он прислал ко мне со оным же домовым…»

Не для ювелирных ли изделий понадобилась Демидову самая тонкая проволока из серебра?

Известно, что Невьянский завод стал местом, где впервые на Урале зародились литье из чугуна и меди, изготовление лакированных железных подносов и другие художественные ремесла. Вполне возможно, что там же создавались и изделия из драгоценных металлов…

Вместо эпилога

Наступление на тайны Невьянской башни продолжается. И сегодня это наступление уже ведут не только одиночки-энтузиасты, а ученые самых разных профессий. Разгадывание тайн истории (да и не только истории) увлекательное и полезное дело. Ибо, как говорил Альберт Эйнштейн, «самая прекрасная и глубокая эмоция, какую мы испытываем, — это ощущение тайны. В ней источник всякого подлинного знания. Кому эта эмоция чужда, кто утратил способность удивляться и замигать в священном трепете, того можно считать мертвецом.»

Content

Шакинко Игорь Легенды и были Невьянской башни

Игорь Шакинко Легенды и были Невьянской башни

Вопросы без ответов

Кто?

Зачем?

Куранты

Почему наклонилась башня?

Монетный двор Акинфия Демидова

Тайна невьянских подземелий

Гробница Александра Невского

«Высочайший случай» Акинфия Демидова

Сибирская одиссея

Медь или серебро?

Дело рудоискателя Степана Костылева

На Алтае

Парадоксы Акинфия Демидова

Битва за серебро

Схватка с Татищевым

Вояж бригадира Беэра

Демидовское серебро

Вместо эпилога