Ирина Андронати, Андрей Лазарчук

Ведьма с проспекта Большевиков

Действующие лица:

Маша, Мария Ивановна (молоденькая, учительница начальной школы); она же — шестнадцать лет спустя, директор сети магазинов, этакая львица-добытчица

Кулагин Виктор, её муж, инструктор авиамодельного кружка

Ведьма, тоже двух возрастов и очень разной внешности: толстоватая пожилая распустёха в ранние годы и стройная поджарая красавица в более поздние

Вероника, школьница

Вещь (Вероника взрослая) — наголо стриженная нескладная девушка, которая живёт при Ведьме

Зоя, по прозвищу Заноза — приятельница Маши, тележурналистка

Коля, приятель КулагинаМилиционерша

Медсестра в школе

Директор школы

Завуч Раиса Игнатьевна

толстый Слава, его жена и их вредная дочка

Федя, мальчик-авиамоделист

Учителя и школьники, авиамоделисты — в необходимом количестве, трое загорелых парней — экипаж яхты, продавщицы в магазине, сотрудники телестудии, врач, медсестры в больнице.

Первое сентября восемьдесят девятого года. Школа, учительская. Маша, Мария Ивановна, вот только что окончившая институт учительница английского языка, идёт на свой первый в жизни самостоятельный урок. Волнуется до дрожи, до икоты.

Маша. Я так ик… и знала… Так и… предполагала…

Завуч. Так. Ты, птичка, главное — не волнуйся, не волнуйся, слышишь? На меня посмотри…

Маша. Раиса Ик… Игнатьевна, я стараюсь, я изо всех си… ик… си-ил!..

Завуч. Так. Только без слёз мне тут! Нос сейчас распухнет, и смотри — глаза вон потекли. Ты как с классом, с бандитами этими, справляться собралась, когда сама с собой?..

Маша. Ик!.. так с классом-то про… просто! А с ико…

Учительница А. Можно попробовать сильно напугать. Или пощекотать…

Маша. Нет!

Завуч. Так! Никаких «нет» чтоб не было! А ну, быстро всё решаем, через десять минут звонок!

Учительница Б. Можно трудовика позвать, Блюминга. Он вот так вот — плямс! (показывает руками) — и уносите тело. Какая там икота…

Маша. Ик! Не говорите этого слова…

Завуч. Ага, вот на что-то вырулили. Ну-ка, птичка, скажи быстро: «Тридцать три корабля лавировали, лавировали, да не вылавировали». Запомнила?

Маша (обалдело). Да… Тридцать три кора… аб!.. бля… Простите. Тридцать три корабля лавировали…

Учительница А тем временем подходит сзади опускает на Машино плечо серую мышку — игрушечную, но очень похожую на настоящую.

Маша визжит, вскакивает. Снова визжит.

Завуч (похлопывая её по плечу). Ну, ну, птичка. Привыкай. Тебе таких подарочков будет ещё… Вон, у нас их полный ящик. Детки считают это хорошим тоном.

Маша, вся взъерошенная, нервно оправляет костюм, смахивает слёзы с лица, приглаживает волосы. Все расходятся, и она тоже, с журналом под локтем, топает по коридору, подходит к классу («Кабинет иностранных языков»), задерживается на несколько секунд у двери, входит.

Класс довольно шумно встаёт. На столе цветы в трёхлитровой банке, на подоконниках цветы в горшках. Маша подходит к столу, кладёт журнал.

Маша (спокойным и приветливым голосом). Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста. Ну, с началом учебного года вас, люди! Не знаю, рады ли вы этому так, как я…

Один из учеников (с места). Рады!

Маша. Вы уже знаете, что теперь у вас будет не один учитель на все случаи жизни, к чему вы привыкли, а — свой по каждому предмету. Я буду вести у вас английский язык, а с шестого класса — и французский. Почему-то считается, что языки трудны, что это тупая зубрёжка, а главное — кому это надо? Так вот, сразу скажу вам одну важную вещь: учить иностранные языки совсем не сложно, временами увлекательно и очень-очень полезно. Просто есть маленькие хитрости, которым я вас тоже научу. Когда вы их освоите, то будете тратить на домашнее задание… да всего ничего. Через год вы начнёте болтать, а через два — будете читать книжки. Когда вы закончите школу, вам все будут завидовать. Вот. Сейчас запомните и передайте родителям, что помимо обычных тетрадок вам понадобится ещё и вот такая, толстая, в девяносто шесть страниц, тетрадь, которую называют почему-то «общей». Хотя у вас она у каждого должна быть своя… Да, я забыла сказать, как меня зовут. Меня зовут Мария Ивановна, а фамилия моя Кулагина. Давайте я узнаю, кто вы — буду читать по журналу, а вы вставайте, показывайтесь… Апраксин Максим?

Ученик (встает). Я.

Маша. Отлично, Максим. Садись. Вычегдаева Алёна?

Девочка. Здесь, Мария Ивановна.

Маша. Был такой знаменитый полиглот — Аркадий Вычегдаев, знал тридцать языков. Ты не его родственница?

Девочка. Не-ет… Марья Иванна, а вы сколько языков знаете?

Маша. Не много. Английский и французский хорошо, могу преподавать, по-немецки и по-испански читаю, немножко говорю. Хочу выучить ещё парочку славянских — польский, чешский, сербохорватский…

Девочка. Ой… (садится)

Маша. Елистратов Женя?

Ученики (вразнобой). Нету его сегодня…

Маша. Жаль… Зуева Вероника.

Встаёт очень неловкая девочка, одетая, в отличие от остальных, в повседневную форму — и без галстука.

Вероника. Я…

Маша. А почему ты не в парадной форме?

Вероника. Ну… Так…

Маша. И без галстука? Ты что, не пионерка?

Один из учеников (с места). Она, Марья Иванна…

Маша. Пусть скажет сама. Я слушаю, Вероника.

Вероника. Да, я… нет… — смотрит в пол.

Маша. А почему?

Вероника (почти шёпотом). Мама не велит…

Маша. А кто твоя мама?

Вероника. Моя мама — ведьма.

И класс, что характерно, не хохочет, а так — слабо вздыхает.

Маша. Садись…

В классе неловкая тишина.

Маша растерянно трёт лоб и смотрит в журнал.

Маша. Ну… допустим… да. Продолжим!

Титры.

Наши дни.

Интерьер небольшого выставочного помещения: застеклённые и открытые стеллажи с разнообразным оборудованием: дрели, механические пилы и молотки, станочки, всякого рода приспособы для них… Обстановка телесъёмки: камера на штативе, оператор, звукооператор, интервьюер — Зоя, дама в кремовом костюме.

Напротив неё — всё та же Маша, только постарше и куда более ухоженная — совершенно западного вида бизнес-вумен. У неё опять икота. Согнувшись под 90 градусов, пьёт воду. Отставляет стакан, осторожно глубоко вдыхает, ждёт. Да, икота прошла. Подбегает ассистентка, проводит Маше кисточкой по щекам, подкрашивает губы.

Маша. Кажется, готово, Зойка.

Зоя (давая знак оператору). Продолжаем?.

Маша. Давай.

Зоя. Так… Где мы остановились?.. Ага, вот: «Мария Ивановна, в нашей стране женщина в бизнесе всё ещё остаётся белой вороной. Как по-вашему, когда нам удастся преодолеть это ненормальное состояние?»

Маша. А я бы не сказала, что это состояние ненормально. Если мы посмотрим на картину в тех странах, которые нам предлагают считать образцовыми, на которые мы стремимся равняться, то увидим — женщины и там занимаются в основном мелким, иногда средним и практически никогда — крупным бизнесом. Ну, назовите мне в списке богатейших людей мира хоть одну женщину? В первой сотне, во второй? Разве что английская королева… А ведение бизнеса в наше стране — всё ещё довольно рисковое дело, этакий русский экстрим, бессмысленный и беспощадный, и понятно, что занимаются им в основном наши отважные мужчины…

Зоя (в камеру). Ну что ж, на этой мажорной ноте мы и закончим наш разговор с госпожой Кулагиной, директором сети магазинов «Молоток». С вами была Зоя Пучко — в программе «Всё пучком!» И — всяческих вам успехов!

Оператор выключает камеру.

Зоя (устало). Вау. Мы бы повеселились ещё, но кончились патроны… Слушай, Машка, как я сегодня устала, ты не представляешь! Ты домой? Отвезёшь меня?

Маша. Конечно, Зайка. Только до нашего дома, а то нам через полтора часа надо уже быть на причале, а ещё продуктов купить…

Зоя. Что за?..

Маша. А! Решила я тут своему морскую прогулку устроить. Да и сама хоть проветрюсь… затхлая я какая-то стала…

Голос у нее нерадостный.

Едут по городу. Вялотекущая пробка. Зоя пьёт джин-тоник из банки, Маша нервничает, завистливо смотрит.

Зоя. А как вообще он — твой отважный мужчина? Сто лет его не видела.

Маша. Да еще бы сто лет… (машет рукой) Не понимаю я, Зайка, чего ему не хватает?..

Маша в супермаркете. Бросает в тележку покупки — всякую еду, в основном полуфабрикаты, фрукты. В какой-то момент замечает неловкую долговязую девушку в вязаной шапочке (хотя на улице жарко). Девушка тоже с тележкой, продукты она берёт, глядя в список. Движения девушки осторожны и неловки, её словно окружают невидимые нам препятствия, острые углы, колючки — а может быть, что-то хрупкое, что нельзя задеть и поломать.

Маша скользнув по ней взглядом, отворачивается и сразу забывает, и тут девушка в свою очередь замечает Машу — и на несколько секунд буквально столбенеет. Потом идёт за Машей, торопится, тележка вихляет, Маша уже проходит кассу, девушка сначала автоматически встаёт в коротенькую очередь, потом бросает тележку, идёт налегке… и вдруг останавливается, словно оробев, к Маше не подходит, смотрит издали. Маша с пакетами выходит из магазина, идёт к дому — он рядом. Девушка идёт за ней. Со стороны кажется, что она ковыляет по очень скользкому льду.

В магазине.

Кассирша. Клава! Вон ту тележку поставь пока в сторонку…

Продавщица в зале. А что?

Кассирша. Да эта, немая — бросила вдруг и выскочила. Вернется.

Продавщица в зале. Которая в шапочке-то? Ты её знаешь?

Кассирша. Да, так. В нашем доме живёт, встречаемся.

Маша входит в свой подъезд. Девушка подходит к захлопнувшейся двери, смотрит на домофон. И вдруг на экранчике домофона сами собой начинают слабо светиться три цифры — номер квартиры. Девушка хочет их набрать, рука её тянется к кнопкам, но не дотягивается, повисает. Она пытается сделать это ещё и ещё, но всё равно ничего не получается. Тогда девушка поворачивается и идёт обратно к магазину — теперь ей уже ничто не мешает идти. Лицо её неподвижно, не выражает никаких эмоций, но из глаза вытекает слеза.

Кулагин и Коля, старый его приятель, вваливаются к Коле в квартиру.

Кулагин. Старый, вот без балды: у меня двадцать минут, ну, двадцать пять. Иначе ты меня больше никогда не увидишь живым.

Коля. Блин, что за жизнь. Есть время — нет повода. Появился повод — нет времени…

Кулагин. Ну, чёрт, ну, тороплюсь. Моя решила устроить мне морской променад. Нанята яхта, место и время встречи изменить нельзя… Потом точно будем кого-нибудь ждать три часа, но на сей минут за опоздание — расстрел на месте. Из поганого ружья.

Коля. Не везёт тебе. Вот увидишь: оба дня будет штиль и дождь, а если нет — то противная мелкая девчонка всем проест плешь, а потом кто-нибудь выпадет за борт. Это если сильно повезёт. А главное — никакого уединения…

Коля вталкивает Кулагина на кухню. На столе бочонок пива, полуразобранный огромный до полупрозрачности завяленный лещ, какие-то копчёности-нарезки во вскрытых пакетиках. Чувствуется, что мужик — в меру своих сил — пытался подготовить торжественный прием.

Кулагин. Так. И что празднуем? «Зенит» сегодня не играл…

Коля. Угадай!

Кулагин. Не буду, а то вообще ни фига не успеем. Колись и наливай — быссстро!

Коля (выпаливает). Повысили!

Кулагин. Серьёзно?

Коля. Святой крест в зубы и барабан на шею! А ты не верил! Я, можно сказать, уже три часа как не мальчик. Сегодня на работе обмыли, теперь с тобой — святое дело.

Кулагин. Святое. Поздравляю. Я, признаться, думал, тебя так и запинают под стол — всю жизнь ключи будешь подавать.

Коля (разливает; торжествующе). А вот!

Кулагин. А подробности?

Коля. Ты выпей сначала.

Кулагин. Для храбрости?

Коля. Для храбрости — это мне надо. А тебе — для решительности…

Кулагин. Что, опять деньги нужны?

Коля. Блин, ну ты пошляк!

Кулагин. Значит, не нужны.

Коля. Да погоди ты! Нужны, да. Только давай я тебе всё с самого начала расскажу. Но ты не подумай, что я тебя из-за этого тащил.

Кулагин. Старик, расслабься. У нас ещё осталось четырнадцать минут. Медленно, однако без лишних подробностей.

Коля. Без подробностей не выйдет… Понимаешь, это больше всего на бред похоже, только, ты ж пойми, с головой у меня в порядке, чертей не гоняю, и по колёсам — только аспирин…

Кулагин. Ты говори просто, а не кота за хвост.

Коля. В общем… Ты нашего, прости господи, мудилу Стоеросова помнишь?

Кулагин. Который тебя и гнобил?

Коля. Ну да. Слушай, он меня до того довёл, что… Никому не скажешь?

Кулагин. Могила.

Коля (шёпотом). Слушай. Я ведь его грохнуть решил. Всерьёз. Совсем уже решил. Готовиться начал. Он домой всегда мимо стройки ходит, а потом через гаражи… короче, сзади по башке дать, и никто не найдёт потом. А найдёт — кому какое дело, это только в телике такие дела раскрывают. Достал он меня просто до невозможности. То есть я сейчас-то понимаю, что это умопомрачение было…

Кулагин (мрачно). Чтоб было умопомрачение, надо, чтобы этот ум был. Хоть полкоробка.

Коля. Ты слушай. Иду вот так домой, как раз из тех гаражей, думаю, что да как, и встречает меня соседка. Я её даже не помню как звать, с третьего этажа, квартира вот так направо. Красивая такая стерва, я ещё думаю: вот всё при ней, а меня на неё нипочём не встанет… Останавливает. И говорит: ты, говорит, про Стоеросова и думать забудь, он месяца через три сам ноги протянет. А ты пока подсуетись, в дела вникни, на себя побольше взвали, вот тебя на его место и посадят.

Кулагин. Та-ак…

Коля. И всё слово в слово! Только не через три месяца, а через два — инфаркт, не откачали, помер. Ну, меня и назначили… вот всё слово в слово, клянусь! Так ты слушай дальше. Вчера меня эта соседка на лестнице поджидает. Улыбается. Меня аж мороз прошиб. И говорит: как оно, по-моему вышло? Я растерялся: да, спасибо, грех на душу, а откуда вы знали… лабуду какую-то несу. А она так ладошкой по перилам пристукнула, я замолк. Она говорит: ты моего совета послушался, попользовался, с тебя теперь пятьсот баксов, и живенько, а не то я тебе яйца заварю.

Кулагин. Че-го?!

Коля. Яйца, говорит, заварю.

Кулагин. Это как?

Коля. А я-то откуда знаю? Может, автогеном. Может, ещё чем… Уточнять как-то неохота. А у меня только двести, я еще даже получку новую не получил, а заначка вся на банкет ушла… У тебя неучтенные баксы есть?

Кулагин. Так ты что — собираешься ей платить?

Коля. Ну… По справедливости если, я же ей всем обязан. А то сидел бы сейчас в «Крестах»… Это ж только в телике идеальные убийства получаются.

Кулагин. Боишься?

Коля (долго молчит; после паузы). Боюсь. Ты вот её не видел, а я… Боюсь. Да! Есть в ней что-то такое… лучше б век не знать.

Кулагин. Ладно, найду я тебе три сотни… До понедельника дело терпит?.

Коля. Я отдам, ты не думай.

Кулагин. Да я вообще-то не об этом думаю… Ладно, забыли об всякой хрени, наливай. Ну-ка, что у тебя за лещик?..

Яхта — небольшой прогулочный катамаран, на палубе несколько шезлонгов. Помимо команды — троих очень загорелых парней, - и Маши с Кулагиным, плывут ещё молодые родители с очень вредной очкастой девочкой лет четырёх. Папа Слава крупен и весь покрыт пивным жирком, мама — молодая красотка.

Девочка развлекается со здоровенной радиоуправляемой барби-машиной, предусмотрительно привязанной верёвочкой к шезлонгу.

Девочка. Сикота цать!

Машина, громко наигрывая какую-то жуткую мелодию, бросается по палубе. Верёвочка натягивается, машину подбрасывает и разворачивает.

Девочка. Сикота цать!

Машина бросается в другую сторону.

Маша и Кулагин стоят над бортом, облокотившись о леера.

Маша. Ну, хоть немножко нравится?

Кулагин. Дас ист фантастиш! Тишина, покой…

Маша. Скоро будет остров. Там будут шашлыки. И много красного вина. Хорошего. Вон у Славы — (она кивает на папу девочки), — свои виноградники в Крыму.

Девочка. Сикота цать!

Кулагин. Знаешь, какую песню я спою, когда вмажу? «И за борт её бросает…»

Навстречу идёт белый теплоход. Негромко гудит.

Маша. Ну когда ты повзрослеешь? У тебя дочь тебя старше. Звонила сегодня, между прочим.

Кулагин. О-у! И как она?

Маша. Последний экзамен остался.

Кулагин. Это я догадываюсь. А поподробнее?

Маша. Поподробнее — взял бы и сам ей позвонил, поговорил.

Кулагин набирает полную грудь воздуха, длинно выдыхает.

Кулагин. Она мне скажет: «Па, всё нормально, я побежала». А если сильно повезёт, добавит: «Ну, чё ты переживаешь?»

Маша. Но ты же переживаешь? Вот и скажи ей про это.

Кулагин. Машка, ты же сама всё знаешь. Ей со мной стало не интересно. Это бывает.

Маша. В этом ты весь. Вместо того, чтобы решать проблему, умно объясняешь, почему этого нельзя сделать.

Кулагин. Да нет же, просто ребёнок должен повзрослеть и поумнеть. Я не могу ускорить этот процесс. И ты не можешь.

Теплоход проходит мимо. С палубы машут руками.

Маша. Все эти сложности, Витя — только в твоей голове…

Кулагин. Если так — буду рад. Буду страшно рад! Так что там у неё происходит?

Маша (почти сквозь зубы). Взрослеет. И умнеет. Без нашей с тобой помощи.

Кулагин. Ты с ней каждый раз по полчаса разговариваешь. Что-то же она тебе рассказывает, что-то у нее происходит.

Маша. Да ничего конкретного! Ну сцепимся мы языками, кто что сказал, кто что купил, кто что видел — а то ты не знаешь, как бабы болтают. Не беспокойся, дорогой. Лучше сознавайся, что вы там с Колькой обмывали.

Девочка. Сикота цать!

Машинка. У-ууу!

Кулагин. На повышение пошёл.

Маша. У-у-у-у. Новый виток блестящей карьеры: стал вторым помощником младшего разносчика…

Девочка. Сикота цать!

Машинка вдруг делает неожиданный манёвр, вываливается-таки за борт и повисает на верёвочке.

Девочка. Мама, достать!

Мама ломко — засиделась в шезлонге — идёт к машинке, просовывает руку под ограждение, не получается, тогда она перегибается через леер — и в этот момент яхта подпрыгивает на волне, мама, взмахнув ногами, перелетает через леер и оказывается в воде — и сразу же довольно далеко позади яхты.

Муж Слава и Кулагин одновременно прыгают в воду. Вода прохладная — все-таки ещё июнь. Слава плавает плохо, барахтается, но утонуть не может в силу комплекции. Кулагин плавает хорошо, десять гребков — и он у тонущей. Она не столько тонет, сколько закашлялась — хлебнула от неожиданности. Кулагин подхватывает её сзади под мышки, успокаивает

Кулагин. Тихо, тихо. Чип и Дэйл уже здесь.

Яхта начинает разворачиваться.

Квартира Ведьмы.

Ведьма курит трубку. Глаза её мутнеют. Перед ней чаша с молоком, она время от времени проводит над ней руками и говорит нараспев непонятные слова. Потом держит руку над чашей, и с пальца сами собой скатываются в чашу несколько капель крови. Молоко тут же начинает дрожать, кипеть, пена оседает, молоко створаживается, стремительно расслаивается на идеально прозрачную сыворотку и густой осадок. Ведьма продолжает свои пассы, и из осадка формируется человеческое лицо — словно грубо вылепленное из глины. У лица нос, похожий на птичий клюв, и три плотно закрытых глаза. Рот открывается, и словно издалека доносится речь — слова на неизвестном языке, голос низкий, интонации угрожающие, и черты лица изображают гнев. Теперь и речь ведьмы становится гневной. Некоторое время словно идёт перепалка, потом ведьма вскакивает, кричит, вскидывает руку — и то, что в чаше, снова вскипает. Низкий голос обрывается на полуслове.

Ведьма роняет трубку и отключается.

Входит Вещь — та самая девушка из магазина. Мы видим, что она выбрита наголо, на черепе сложная татуировка. Вещь берет чашу и уносит. Кипящая жидкость выплескивается ей на руки, она не обращает внимания.

Снова яхта.

На яхту затаскивают Славу, потом медленно подплывают к Кулагину и спасённой маме. Затаскивают и их, укутывают в одеяла, уводят в крохотные каютки. Шкипер наливает Кулагину стакан виски, даёт выпить. Губы у Кулагина посинели — он основательно замёрз в воде. Зубы отчетливо стукаются о стекло. Он отпивает несколько глотков, остальное забирает с собой, выходит к Маше.

Маша (ему на ухо; почти шипит). Ну, и как она на ощупь?

Кулагин смотрит на нее довольно дико. Трясёт головой. Наконец решает, что Маша так шутит.

Кулагин. Стоило тебе два часа постоять под парусом, Машка, и шутки стали боцманские. Или это просто свежий воздух так действует?

Маша. Да ладно, Витя. Ведь сколько раз говорила тебе — живу как будто одна, а в доме чужой мужик. Гвоздь вобьёт, кран починит — и всё. Тебе со мной совсем не интересно?

Кулагин снова прихлебывает из стакана. Внимательно смотрит на Машу. Он понимает, что с ней что-то не то, но не знает, как подступиться. Да и не слишком охота — раньше не раз обжигался.

Кулагин. Честно?

Маша. Честно.

Кулагин. Вот ты сказала: «чужой мужик»… А мне как всё воспринимать? В доме две чужие женщины… ну, одна сейчас географически отдалилась, уехала учиться, это другое, — но по сути она всё равно здесь, ты понимаешь меня… у них свой мир, в который мне нет ходу, в который меня не то что не приглашают, но и не допускают… Как мне реагировать? Делать вид, что всё в порядке? Я делаю. Изо всех сил. Но, извини, сил хватает не на всё…

Маша. Шёл бы ты ко мне на филиал, Кулагин. Толковые мужики в нашем бизнесе на вес золота. Можно даже так сделать, что я тобой командовать не буду — если тебя это как-то задевало. А?

Кулагин. Да нет, не задевало… А куда я своих мальков дену? Вот завтра я вывожу их на полёты. Двое очень хороших мальчишек, Денисов и Язызкин, оба Фёдоры. Умные, старательные. Если ничего не поломается, из них выйдет толк…

Маша. Калечишь ты детей, Кулагин. Учишь чему-то, что им никогда не пригодится, внушаешь какие-то… Господи, ты бы на эти наши самолёты вблизи посмотрел да лётчиков послушал. У меня начальник отдела логистики — бывший авиаинженер. С ним тебе поговорить. Это же распад, катастрофа, это похороны по шестому разряду…

Кулагин. Понятно. То есть всем лётчикам надо срочно переходить на торговлю немецкими железками…

Маша. К этому идёт, Кулагин. И тут даже ты ничего не сможешь. Это ещё хуже, чем то, что со школой получилось. Сейчас хочешь ребенка выучить — тогда учи его сам, учителей нанимай, ещё чего — а в классе только напортят, искалечат… не физически, так морально. И хоть сам жизнь там положи, родные коллеги тебя так заплюют, затопчут, и от дела твоего пшик оставят один, трубы обгорелые и пни…

Кулагин (ловит Машу за руки). Тшш! Тихо-тихо-тихо. Это прошло. Это уже позади. Давно. Не надо снова…

Маша. Ладно тебе… утешитель. На себя посмотри…

Кулагин. А что я?

Маша. Да потому что ты как страус: голову под мышку, там тепло, мягко, никто не трогает, никто никого не ест… (Пауза.) Слушай, я тут подумала. Посчитала. Ребят спросила. Если немного поднапрячься, то к следующему лету на небольшую яхту можно будет наскрести. Такую, чтобы человек пять-шесть… Хочешь?

Кулагин подносит к губам стакан, но не пьёт, смотрит на Машу.

Кулагин. А квартиру Личке?

Маша. Ну… потерпит ещё годик-другой. Вспомни, как мы обходились.

Кулагин. Не. Мы неправильно обходились. (Беззвучно смеётся, что-то вспомнив). И потом… (Пьёт и морщится, глоток пошёл криво.) Я к воде — как-то без фанатизма. Самолётик бы…

Маша. Старый списанный кукурузник. Поставить его там у вас на пустыре — и курочить его, и курочить…

Кулагин. Не курочить, а курощать. Да, это было бы забавно… но если по правде, то поставить-то и некуда…

Маша. Все-таки у тебя полный отрыв от земли, Кулагин. Надо ж всё-таки чему-то полезному учить, а не этой выморочной лабуде.

Кулагин (ставит почти допитый стакан на столик). Нет ничего полезнее, чем уметь работать головой и руками. Ты же это знаешь, и знаешь, что не права, и поэтому злишься. Ты не злись. Просто ты делаешь своё дело, а я делаю своё…

Маша (срывается). Очень кучеряво получается, Кулагин. Делать своё светлое дело на мои низкие деньги…

Кулагин молча встаёт и выходит. Маша лупит ладонью по столику, потом срывается следом.

Маша. Кулагин! Вернись! Что за манера, чёрт!..

Кулагин запирается в душевой кабинке. Маша стоит под дверью и слушает, как льётся вода.

Квартира ведьмы.

Вещь возится в тёмном уголке, где у нее крохотный тайничок, смотрит те немногие вещи, которые остались «её» вещами и что-то для неё значат: большая красивая пуговица, замызганная ленточка, в которой угадывается бывший красивый бант и т. п. Вещь прижимает к уху половинку сломанных наушников, тихо раскачивается, как будто что-то слышит.

Яхта подходит к причалу, мы видим издалека, как женщины чмокаются, Слава с чувством жмёт Кулагину руку, девочка хлещет антенной машину, у которой, наверное, всё же сдохли батарейки, потом семьи расходятся, садятся по машинам…

Кулагин. Ой… забыл. Машка, ты не спросила, случайно, что значит «сикота цать»?

Маша (с очень серьёзным лицом). Спросила.

Кулагин. И что?

Маша. Это значит: «На старт, внимание, марш».

Кулагин. О-ё! Ни за что бы не догадался.

Маша. Потому что оно по-японски… Ладно, Кулагин, не грусти, прорвёмся.

Кулагин. Да я и не грущу. Просто завтра полёты, я тут задумался слегка…

Кулагин и его кружковцы на запущенном полусквере-полупустыре запускают модели.

Снова квартира Ведьмы.

Ведьма в тяжёлом шёлковом халате и с трубкой в зубах, сидит в кресле, глаза закатились. Камера объезжает вокруг неё, оказывается за спиной. Ведьма медленно встает, движением плеч сбрасывает халат. И как бы вместе с халатом сминается и опадает к ногам вся комната со всей мебелью и шкурами на стенах. Ведьма оказывается в неподвижном городе среди множества застывших мужчин. Причём она значительно выше всех — самый высокий ей едва по пояс. Она делает шаг (пролетая при этом полквартала), берёт одного за шкирку, присматривается, откидывает. Другого, третьего. Ещё несколько шагов, город стремительно летит навстречу, невесомо поворачивается вокруг нее. Это она — центр мира. Еще один мужчина негоден, летит в сторону, падает. Перед нею сквер с обширной лужайкой, на ней застывшие мальчики, чуть в стороне — Кулагин, тоже смотрит вверх. В воздухе висит самолётик. Ведьма щелчком сбивает его, потом присаживается к Кулагину.

Ведьма (урчащим голосом). А вот ты — ничего себе… Да, да, очень даже ничего…

Оглядывается. И видит невдалеке Колю, направляющегося сюда.

Ведьма. Как все удачно складывается, мальчишки… Эй, сосед, тащи-ка этого крепыша ко мне!

Кулагин и его кружковцы — в том самом сквере. Мальчик держит в руках сломанную модель, чуть не плачет.

Федя. Ну, Вик Саныч, ну… Я же все правильно делал!

Кулагин (пожимает плечами). Знаю, что правильно. Понимаешь, Федька, воздух — он не очень прочный. Иногда и большие самолёты бьются по совершенно непонятным причинам… Ты, главное, не кисни. Тут работы-то — на два часа… Ладно, народ, давайте заканчивать, время.

Подходит Коля. Он слегка под пивом, на шее зенитовский шарф.

Коля. ЗдорОво, сволочь. Завязывай ты со своей мошкарой, поехали. Пива ещё навалом. «Зенит» два-ноль, слышал уже?

Кулагин. Нет. Я тебе, кстати, тут триста баксов прихватил. А с кем играли?

Коля. Ну ни хрена себе… Ты ещё спроси — во что? В совке таких, как ты, называли аполитичными. Так что насчёт пива?

Кулагин. Если ты не торопишься… сейчас мои закончат, в лабораторию забежим — и вперёд. И… Если я у тебя основательно посижу, ничего?

Коля. Что, опять?

Кулагин. Ну… примерно. По-другому, но… Это всё из-за Лики она бесится, я понимаю. Только уже выдерживать тяжело. Невмоготу, если по правде… Так я у тебя упаду? Никого не ждёшь?

Коля. Придёт одна коза, но это ничего. Кстати, хочешь, позвоню ей, пусть подругу прихватит?

Кулагин. Брось. Ни к чему.

Коля. Самое что ни на есть к чему. Вот поверь моему богатому опыту…

Кулагин. Всё равно не сейчас.

Коля. Ну, как хочешь. Было бы предложено. Да, за баксы спасибо. По дороге забежим, отдадим. И ещё, старик… (мнется.)

Кулагин. Рожай.

Коля. Боюсь я. Пойдём со мной, а? Просто постоишь рядом.

Кулагин. С тобой? К этой?..

Коля. Ну… ну, пожалуйста, а? Я и не идти не могу, и идти страшно. Хуже, чем к зубному.

Кулагин. М-да. Никогда не прибегайте к помощи тёмных сил. Кто сказал? И я не помню. Наверняка многие потом так говорили…

Вторая половина разговора идет под развешивание моделей на проволоках под потолком, авиамоделисты прощаются и разбегаются, потом Кулагин запирает помещение. Идут с Колей — чем-то похожие на Винни и Пятачка. Кулагин — большой, неторопливый, уверенный, Коля — маленький, суетливый, забегает вперёд и подпрыгивает.

Лестничная клетка.

Звонят в дверь — великолепно отделанную, явно очень дорогую.

Коля (пытаясь ковырнуть лак). Во оно куда наши трудовые баксы-то уходят…

Дверь открывается. На пороге Ведьма в дорогом халате с кистями.

Ведьма. А, явился. Вчера тебя ждала…

Коля. Вчера того… бабок не было.

Она сторонится, пропуская в квартиру.

Прихожая шикарная, но какая-то эклектичная. Под ногами дорогой ковёр, а входная дверь изнутри зеркальная.

Коля отдаёт деньги.

Хозяйка деньги пересчитывает, суёт в карман.

Ведьма (усмехаясь). В расчёте, сосед. (Внимательно и властно смотрит на Кулагина.) А ты завтра поутру приходи. Знаю твою беду, помогу.

Краем глаза Кулагин видит в глубине квартиры какое-то движение, и тут же они с Колей оказываются на лестнице — словно их взяли за шкирки и пронесли сквозь дверь. Смотрят друг на друга. Потом на дверь.

Коля. Дык… (разводит руками)

И они идут к Коле на четвёртый этаж пить пиво.

Ведьма, закрыв за ними дверь, смотрит в зеркало.

Ведьма (отражению). Неплохой мужичок, очень даже неплохой. Чистая душа. Как тебе кажется?

Отражение, оскалившись, кивает. Отражение не похоже на оригинал: волосы у Ведьмы в зеркале перехвачены золотым обручем с камнем-«глазом» на лбу и со стрелкой над носом. Одето отражение в чёрный кожаный лифчик, короткую юбочку и чулки. У ног отражения лежит, свернувшись и высунув по-собачьи язык, голый Кулагин в ошейнике и на поводке.

Тем временем Маша и Зоя сидят в каком-то ресторанчике.

Маша (кричит шёпотом). Я всё понимаю, но я ничего не могу с собой поделать! Я же чувствую — вот, вот, всем, всей шкурой! — что у него кто-то есть. Ему и раньше на меня было наплевать, а теперь — просто воротит, я же вижу. Яхту не хочет, представляешь?.. И смотрит, как на моль…

Зоя. Вот сколько раз я тебе говорила, что ты дура! Какая тебе вообще разница, трахает он кого в свободное время или рыбу коптит? Главное, чтобы по согласию и чтобы не малолеток. На мальчиков своих он не западает?

Маша. Ну ты совсем уже…

Зоя. А что — совсем? Знаешь, сколько таких историй? Про лагерь «Стрижи» ничего не слышала? Туда даже финны приезжали оттягиваться…

Маша. Не слышала и слышать не хочу! Хочу только, чтобы Кулагин…

Зоя. На тебя снова запал.

Маша. Да!

Зоя. Ну так проще всего. Заставь его ревновать.

Маша. Пробовала уже… То ли он просто не въезжает, то ли ему совсем всё равно… Вот где он сейчас? С работы ушёл, дома его нет, у Кольки нет… там вообще никого нет или трубку не берут, гады. Как наяву вижу: баб приволокли и…

Зоя. У тебя паранойя. Говорят, это лечится. Заведи себе нормального любовника и расслабься.

Маша. Не хочу… (Плачет). Не хочу… не хочу…

Зоя. Ну, купи ему мобилку. Хоть будешь знать, где он.

Маша. Да он их ненавидит. Что я, не покупала? Он ни в какую… Конечно, на фиг ему нужно, чтобы я знала, где он пропадает…

Зоя. Влипла ты, подруга. Всё отдам, на всё пойду, только чтобы суженый-ряженый… Так, да? Тогда слушай… Только не колготи, что мы современные женщины, то, сё… Меня надуть трудно, чтоб ты знала. А решать сама будешь, подойдёт оно тебе или лучше не связываться… В общем, я как-то материал про ведьм готовила. В прошлом году. Что всё это лажа и так далее… Так вот: всё и правда лажа, если по правде, но одна мне попалась… Что-то она такое может. По-серьезному. Она типа магию майя практикует — а эти майя, если по правде, это такие крутые перцы по магии, что просто чёрт знает что. Я только немножко про них копнула, а когда писала, так мне даже жутко было…

Маша. И что?

Зоя. Ну… сорвался материал. Сказали — неинтересно, неактуально… Лажа, в общем. Потому что в газетах просто полосами — Настя-чародей, потомственный ведун, наследственный колдун, приворожу с пятнадцатидневной гарантией… Кто же рекламную курицу режет, у которой вот такие (показывает) золотые яйца. Так вот слушай: может, тебе к ней попробовать?

Маша. Ты это серьёзно? Зойка, ты же умная женщина. С высшим образованием. С соображением… выше среднего…

Зоя. Понимаешь, в тётке что-то есть, что-то… затягивающее. Ты же меня всю жизнь знаешь, я тебе не женщина, я — жёсткая циничная тварь. Меня на фигне не наколоть, от меня цыганки врассыпную, как цыплята от вороны. Так вот, за эту тётку я ручаюсь — она настоящая. Если тут можно говорить о настоящности. Хочешь, я её попрошу тебя принять? Потому что с улицы к ней не сунуться, только по рекомендациям…

Маша. Я в это во всё не верю, зайка. А без веры… какой смысл?

Зоя. Вот тут ты сильно не права. Верить надо в то, чего нет. А в то, что есть на самом деле, — какой смысл верить? Ты в пчёл веришь или как? Или в улиток вот в этих? (Тыкает вилкой в тарелку.) В ветер холодный? С дождём. А? Ты просто знаешь, что они есть. И всё… Так мне звонить?

Маша долго молчит. Вздыхает.

Маша. В конце концов, что мы теряем, Зайка? Это ж как с невинностью, правда? Куча переживаний, а потом — раз, два, и вспомнить не о чем…

Маша дома, лежит и смотрит в потолок. Она спит одна.

Маша. Ведь-ма… (как будто пробуя слово на вкус)

На потолке трещинки и тени. Постепенно освещение меняется, трещинки и тени превращаются сначала в контурный рисунок, а потом в чёрно-белую фотографию: кусочек окна, две парты — вид сверху-спереди-сбоку, ребятишки склонились над тетрадками, кто-то тянет руку. Фотография оживает, хотя и остаётся чёрно-белой:

Маша (тогда, в прошлом, молодая учительница). Велл, Костя. Энд вот ю кэн сэй ас эбаут зис муви?

Ученик. Зис муви из вери интерестинг энд вери клэве муви. Ви си сам интелледженс хероикл мен ин зе вери дификл ситуэйшн. Энд ви ноуз нау…

Маша. Стоп ит, Костя. Зуева? Зуева, ду ю лисн ту ми? Вероника?

Вероника медленно сползает под парту, потом вываливается в проход. Суета. Вероника без сознания. Кто-то открывает окно, потом девочку несут в медицинский кабинет.

Там Веронике дают понюхать нашатырь, она приходит в себя.

Пожилая толстая медсестра. Что с тобой, деточка? Ни кровинки в лице… У тебя месячные?

Вероника (мотает головой).

Медсестра. А что?

Вероника (спокойно, как бы о самом обыденном). Маме опять нужна была кровь. Наверное, слишком много отдала… Всё уже прошло, вы не волнуйтесь. Это не страшно. И не больно совсем. А маме надо.

Маша и медсестра смотрят друг на друга. Потом медсестра трогает девочке лоб. Пожимает плечами.

Изображение по-прежнему черно-белое.

Маша и женщина-милиционер в форме поднимаются по обшарпанной лестнице «хрущобы». Звонят в дверь.

Открывает Вероника — босиком, в каком-то совершенно уж тряпичном халатике.

Вероника. Ой… Здравствуйте, Марь Ванна…

Маша. Можно нам войти?

Вероника. Конечно… Вам маму?

Маша. Да.

Вероника. Сейчас… Вы заходите, я её позову…

Учительница и милиционерша входят, оглядываются. Бедность и захламлённость одновременно.

Милиционерша. Чем это пахнет?

Маша. По-моему, фруктами какими-то сушёными…

Милиционерша. Ой, знаю я эти фрукты…

Появляется пожилая — по виду под пятьдесят — полноватая женщина с измятым лицом и в платке поверх бигуди.

Маша. Здравствуйте. Карина Николаевна?

Мать Вероники. Да. И что?

Маша. Я — учительница Вероники, и мне хотелось бы поговорить с вами о…

Мать Вероники. И поговорить вы пришли с милицией?

Милиционерша. У нас тоже есть несколько вопросов.

Мать Вероники. А у меня нет никакого желания на них отвечать. Я что, какой-то закон нарушила? Нет? До свидания.

Милиционерша каменеет лицом.

Милиционерша. Вероника, подойди-ка ко мне.

Девочка, оглянувшись на мать, машинально делает шаг вперёд, мать не успевает её остановить. Милиционерша хватает Веронику за руку, задирает рукав халата. На предплечье — несколько поперечных шрамиков, некоторые совсем свежие. Но следов уколов нет…

Мать Вероники. Вы что себе позволяете?! Я на вас…

Милиционерша. Жалобу напишете?

Мать Вероники. Да я такое могу сделать, что ты об этой жалобе молить будешь, понятно? Жалобу она захотела…

Маша. Карина Николаевна! Нам надо о девочке поговорить. Она себя плохо чувствует, она в обморок сегодня упала…

Мать Вероники. Я знаю. Это у неё бывает. Пройдёт, не беспокойтесь. Учится хорошо?

Маша. Учится хорошо, но…

Мать Вероники. Не хулиганит? Окна не бьёт?

Маша. Ну что вы…

Мать Вероники. Тогда в чём проблема?

Маша. Но есть же…

Милиционерша. Почему у девочки шрамы на руках?

Мать Вероники. А вот это совершенно не ваше дело.

Милиционерша. Наше. Жестокое обращение с ребёнком…

Мать Вероники. Ха! Верка, иди сюда. Ну-ка, глянь им в глаза и скажи: я с тобой жестоко обращаюсь?

Вероника. Ой, мамочка! Ты хорошая. Ты только хорошее делаешь!

Мать Вероники. Ну? Слышали? А сейчас, Верка, брысь отсюда и не подслушивай.

Вероника исчезает.

Мать Вероники (понизив голос). Дурь у ребёнка. У меня то же самое в детстве было. Режется стеклом и смотрит, как кровь течёт. Пройдёт это, я знаю. Не волнуйтесь и вы.

Изображение снова становится цветным. Квартира Ведьмы.

Вещь спит на узкой кушетке, вздрагивает во сне. Глаза мечутся под веками. Камера наплывает и как бы проникает туда, под веки.

Почти в темноте: в чашу частыми каплями капает тёмная жидкость. Становится совсем темно, слышны только звуки: сдавленный стон, визг выдираемого гвоздя, ещё одного, медленные шаги, хриплое частое дыхание, чавканье.

Голос ведьмы (ее саму мы не видим). И запомни! Никогда, ни про каких обстоятельствах, как бы ты ни испугалась — не смей прекращать ритуал! Поняла? Иначе все, что ты делаешь, обратится на тебя саму…

В темноте возникает светящаяся точка, камера устремляется к ней, стремительно увеличивающийся проём двери, в котором кто-то стоит: на двух ногах, но не совсем человек — скорее, получеловек-полуаллигатор. Камера приближается и замирает, и тогда тот, кто стоит, закрывает за собой дверь. Снова полная темнота — и вдруг ритмичное хриплое чавканье и сопение…

Квартира Кулагиных.

Маша просыпается, вскакивает. Уже светло. Берёт будильник. Рука дрожит. Без пяти восемь. Нажимает кнопку, и будильник тут же начинает громко хрипеть и чавкать — те же звуки, что и во сне. Она давит кнопку, пытается перевести стрелки — но звуки становятся только сильнее и страшнее. Тогда Маша с размаху хлопает будильником об пол. Он замолкает и остаётся лежать. Машу передёргивает — будто она убила крысу.

Она встаёт — и вдруг краем глаза замечает стремительное движение, кто-то шмыгнул за кровать. С трудом заставляет себя заглянуть туда — но там, естественно, никого.

Идёт умываться.

Из комнаты Кулагина тоже доносятся странные звуки. Дверь приоткрыта, Маша видит включённый телевизор, идущий полосами и прерывисто ноющий — так бывает, когда видик подключён, а фильм уже кончился. Кулагин спит в кресле.

Маша почему-то очень долго идёт к этому креслу. Нормальный Кулагин, только прикрылся пледом…

Маша. Эй!

Кулагин не реагирует.

Маша. Вставай, соня. (Трогает его за плечо.)

Кулагин разваливается на части. Голова катится, и видно, что она из папье-маше, кое-где даже видны клочки газеты, не закрашены.

Маша. О, господи… Кулагин! Кулагин, блин! Кончай дурью маяться, не смешно!.. Ты где?

Тишина. И вдруг за спиной Маши — скрип давно не мазанных петель. Она оборачивается.

На стене начинают рваться обои — по контуру двери. Большой двери, не такой, как в современных квартирах. Дверь приоткрывается, приоткрывается — контур светится багрово, — и вдруг откуда-то появляется девочка Вероника, в школьной форме, с бантами, наваливается плечом на дверь — изо всех сил, ноги скребут по полу, — и дверь наконец закрывается, свечение исчезает, но Вероника не отходит от неё, стоит, привалившись спиной, и показывает вытянутой рукой куда-то в угол.

Маша смотрит в том направлении. Паркет в углу комнаты ощутимо выбухает. Она бросается туда, голыми руками выдирает паркетины — они рвутся, это не паркет, а бумага. Под полом лежит Кулагин, голый, в строгом собачьем ошейнике, с ранами на теле и идиотски-блаженной ухмылкой на лице. Маша рвёт «паркет» дальше — рядом с Кулагиным лежит ещё один мужик, дальше — ещё, всего человек пять-шесть, а потом уже идут просто черепа и кости вперемешку.

Сильный удар, Маша подскакивает, черепа раскатываются. Вероника изо всех сил припирает спиной дверь, снова удар, дверь приоткрывается немного, Вероника пытается её закрыть, но огромная босая нога — чешуйчатая, с когтями, — уже просунута в створ…

Маша снова просыпается, теперь уже на самом деле. Кажется, она кричала во сне.

В дверь заглядывает Кулагин, застёгивая рубашку.

Кулагин. Ты что?

Маша. С-сон… Кошмар. Тьфу ты, гадость какая…

Он подходит, присаживается на корточки.

Кулагин. Ты на будильник не проснулась, на ласковое похлопывание по плечу не проснулась. Я решил подождать ещё пять минут и отважиться на холодную воду…

Маша. Сколько сейчас?

Кулагин. Полдевятого.

Маша. Надо вставать… Зря мы с Занозой вчера обожрались вечером. (С отвращением.) Эскаргот… Диета нужна, понял? Дисциплина питания…

Она встаёт и идёт умываться. По дороге опасливо заглядывает в комнату Кулагина, но там всё в порядке.

Зоя из своего кабинета звонит Маше.

Зоя. Слушай, я договорилась. На сегодня, на два. В половине за мной заезжай, и поедем. Это, кстати, недалеко от вашего дома, да… Значит, слушай: тебе нужно будет взять какую-нибудь вещичку твоего благоверного. Что-то не просто его, а к чему он душой привязан. Какой-нибудь там ножик перочинный или ещё что — понятно, да? Вот. В общем, пока всё о’кей. Ну да, я ей рассказала — так, в общих словах, — и она говорит, что простейший случай. Не-не, деньги только по результату. Ну, у неё так заведено. То есть и здесь всё как бы по-честному. Ну, давай. До встречи.

Маша кладет трубку, встает, озирается по сторонам. Идет в комнату Кулагина. Смотрит. И понимает, что вещей, к которым Кулагин был бы душой привязан, у него практически нет. Возвращается в гостиную, выдвигает ящик серванта. Роется там. Деревянная шкатулка. Открывает. И первое, что ей попадается на глаза, — половинка тетрадного листка в клетку, на котором очень неровными печатными буквами выведено: «НЕ ХОЧУ БЕЗ ТЕБЯ».

Маша поднимает взгляд. Изображение снова становится черно-белым. Перед ней кабинет Директора школы, сидят Директор, мать Вероники, а сама Вероника стоит, вцепившись в стол. Она кажется ещё бледнее обычного, голова повязана платком.

Директор. Вот такое положение, Марья Ивановна… Ну, объясните вы ей сами.

Маша (сглотнув). Вероника… Ты же понимаешь, что тебе сейчас в нашей школе будет очень тяжело. Просто невозможно. Ты поправишься и вернёшься. Мы будем тебя очень-очень ждать. И ты быстро нас догонишь, ты ведь талантливая. По-настоящему. Я с тобой специально заниматься буду… Но пока вот эта беда, тебе действительно лучше побыть в специальной школе, полечиться там, и заниматься будешь по специальной программе…

Вероника мотает головой. Пытается что-то сказать, но не издаёт ни звука. Хватает со стола карандаш, листок бумаги, начинает писать, но не может: руку сводит судорогой. Пытается ещё раз, ещё — рвёт бумагу, роняет карандаш, беззвучно плачет.

Маша. И потом — мама же там будет с тобой. Ты сама говорила, что мама для тебя хочет только хорошего…

Мать Вероники (тяжело встаёт, кладёт руку девочке на плечо). Пойдём, пойдём. Не будем донимать занятых людей, у них таких, как мы, больше тыщи…

Вероника хватает Машу за руку, прижимается к ней. Маша гладит её по голове, потом легонько подталкивает к матери. Вероника идёт. В дверях оглядывается в последний раз. У неё глаза человека, которого ведут на заклание.

Квартира Ведьмы.

Вещь возится в тёмном уголке, где у нее крохотный тайничок. На этот раз мы видим гребешок, колечко, маленькие часы, что-то ещё. И несколько фотографий. Она их рассматривает — и по лицу видно, что пытается что-то вспомнить. Но самих фотографий мы пока не видим.

Зато камера сквозь зрачок Вещи проникает в её память. Глубокий-глубокий колодец, на дне которого — та захламлённая комнатка, в которую приходили Маша и милиционерша. За столом сидит мать, перед ней лист чертёжной бумаги, покрытый каллиграфическим текстом, горит свеча, на блюде лежат горкой яблоки. Мать держит в одной руке стилет с резной деревянной рукоятью, другую руку положила на яблоко. Нараспев читает с листа.

Вероника сидит по-турецки на полу на сложенном в несколько раз одеяле, на голове наушники, рядом магнитофон, в руках книга. Она учит английский.

Мать. Отин энтар сон, ладо ноче ай салир. Хасиа ми ё дасир пасо! (протыкает яблоко стилетом; ничего не меняется)

Вероника. Hold us secure behind the gates

Of saving flesh and bone…

Мать. Замолчи! Из-за твоей болтовни ничего не получается!

Вероника (смотрит на нее, кивает, но всё равно продолжает, только тише):

— Let we should dream what Dream awaits

The Soul escaped alone.

Мать. Заткнись!!! (Бьёт ладонью по яблоку, и яблоко разлетается на кусочки).

Свеча гаснет. Вероника замолкает, будто ей вбили в рот кляп. Она ещё какое-то время шевелит губами, потом подносит руки ко рту, ощупывает лицо. Вскакивает, кричит — но её абсолютно не слышно. Начинает кашлять, сгибается пополам, но всё равно и при кашле почти ничего не слышно — просто посвистывает воздух, как из проколотого мяча.

И — потрясённое, а затем торжествующее лицо Ведьмы.

Кулагин деловито идёт на работу. Проходя мимо Колиного дома, останавливается, смотрит. Такое впечатление, что он что-то забыл. Очень растерянное лицо; трёт лоб. Пожимает плечами. Идёт вроде бы дальше, но оказывается стоящим перед дверью парадной. Поворачивается, идёт обратно — и вдруг под ногами ступеньки. Останавливается перед Колиной дверью, звонит. Но вместо Колиной открывается ведьмина шикарная дверь.

Вещь сидит, скорчившись, в своем тёмном углу. Перед ней клочок бумаги, и на нём она с трудом, держа карандаш двумя руками, пытается вывести корявые буквы. Получается: НЕ ПРИХОДИ БО…

Ведьма зовёт её. Вещь вскакивает, почти бежит к хозяйке. Проходя через прихожую, суёт клочок бумаги в карман висящего на вешалке плаща Кулагина.

Комната Ведьмы.

Кулагин сидит на странном стуле, напоминающим стилизованную карусельную лошадку: четыре ножки, брус, низкая спинка, впереди, надетый на колышек, чей-то рогатый череп. Кулагин крепко держится за рога. Ведьма (в тёмном с вышитым орнаментом плаще и широкой кожаной ленте, обхватывающей лоб; чёрные волосы распущены) стоит сзади, в руках у неё соединённые треугольником барабанчики из тыкв. Кончиками пальцев она извлекает из них негромкий шуршащий звук.

Вещь, подчиняясь короткому приказу Ведьмы, приносит чётный деревянный резной поднос, на котором стоит горящая каменная лампада и лежит небольшой обсидиановый нож. Ведьма берёт нож, обмахивает Кулагина лезвием — как бы разрезая паутину, которой он окутан. Потом Вещь встаёт на колени, держа поднос над собой. Ведьма кончиком ножа чертит на её скальпе какие-то знаки, бормочет заклинания. Проводит рукой по голове Кулагина, в её пальцах остаются несколько волосков. Их она сжигает в пламени лампадки. Кладёт нож на поднос.

Ведьма (Вещи, небрежно). Брысь.

Вещь исчезает. Ведьма проводит рукой перед лицом Кулагина, и тот приходит в себя.

Ведьма. Вот и всё. Ты свободен, иди.

Кулагин. Я…

Ведьма. Потом. Всё будет потом.

Она улыбается.

Кулагин идёт по улице. Налетает ветер, начинает идти дождь — прямо в лицо. Кулагин вытаскивает из кармана носовой платок, вытирает лицо. Записка вываливается, её несёт ветром, прилепляет к мокрому асфальту. «НЕ ПРИХОДИ БО…» Кулагин этого не замечает.

Потом по записке проезжает машина. В машине едут Маша и Зоя.

Зоя. По-моему, твой мелькнул. Вон, за киоском…

Маша. Глюк это, а не Кулагин. Он сейчас за станком…

У Ведьмы. Зоя остаётся сидеть в гостиной, Машу Ведьма уводит в другую комнату — но не ту, где был Кулагин.

Ведьма всё в том же плаще, только волосы собраны в узел. В зубах у неё трубка.

Ведьма. Что вы там принесли?

Маша. Вот…

Маша достаёт из сумочки круглые серебряные часы-луковицу на цепочке.

Маша. Это у Вити ещё от деда, они не ходят, но он…

Ведьма. Понятно, понятно…

Ведьма кладёт часы на ладонь, сверху гладит другой. Смотрит вверх.

Ведьма. Нет, дорогуша, никакой у тебя разлучницы-соперницы нет, ты сама себе соперница. Легче бы было, если б она была, ну да ладно… Это спрячь обратно… Кровь из вены у тебя брали?

Маша. Брали…

Ведьма. Закатывай рукав.

Маша. Ой, я…

Ведьма. Не бойся, ничего не почувствуешь.

Ведьма набирает кровь в небольшой шприц, потом Вещь приносит бокал, в который Маша плюёт.

Ведьма. А ты боялась… Зайдёшь сегодня часов в семь, отдам тебе порошочек. Его надо будет в питьё твоему благоверному насыпать — сегодня или в крайнем разе завтра. Ни в коем случае только не в горячее — в холодное или тёплое. Пиво, вино подойдёт, водка — хуже. Вот, собственно, и всё. А потом, можно и на следующий день, ты должна будешь устроить ему какую-то хорошую встряску, чтобы он после думал: так вот из-за чего всё переменилось! Если встряски не будет, если ему умом не за что зацепиться — мозги могут поехать. Придумай что-нибудь получше, чего он не ожидает и чего никогда не было. Вон, пусть подруга чего-нибудь подскажет, она умная.

Маша. Я поняла. Сегодня или завтра насыпать в питьё, холодное или чуть тёплое…

Ведьма. Да, забыла сказать — ты и сама можешь это отхлебнуть, ничего плохого не случится.

Маша. Это хорошо. А потом устроить ему что-то приятное и запоминающееся.

Маша задумывается, даже мрачнеет.

Ведьма. Ну, подари ему что-нибудь. Есть у него какие-нибудь слабости?

Маша. Слабость одна есть… Я знаю! Я подарю…

Маша в магазинчике, где продаются всякие принадлежности для моделизма. Покупает пару моторчиков, комплект радиоуправления, что-то ещё. Выходит, нагружённая коробками…

Квартира Ведьмы.

Вещь в полутьме тупо растирает в ступке какие-то зёрна и листья. Её руки, лицо, глаза. Тупая ритмичная музыка, подходящая скорее для порнофильма. За её спиной, далеко, открывается и закрывается дверь, не в фокусе — чьи-то силуэты. Неразборчивая речь. Вещь продолжает свою работу.

Вечер. Квартира Кулагиных. Маша одна. Нервничает. Звук ключа в замке, Маша идёт встречать. Входит Кулагин, возбуждённый, весёлый, с ссадиной на скуле и с полуоторванным рукавом плаща.

Маша. О, господи, Кулагин! Что с тобой? Тебя избили? Тебе больно?

Кулагин (смеётся). Я сильно похож на избитого? Мелкое шакальё, трусы. У них не было ни шанса…

Чмокает Машу в щёку, сдирает с себя плащ и идёт умываться.

Маша в остолбенении.

Кулагин (выходя из ванной с полотенцем, прижатым к скуле). И знаешь, Машка, я тут подумал: чего мы друг друга мучаем? Давай разойдёмся. Ты же видишь — всё кончилось.

Маша судорожно вздыхает.

Маша. Хорошо. Только… давай не сразу рвать. Поживём порознь, отдохнём. Могу снять тебе квартирку…

Кулагин. Не надо. Устроюсь сам. Не волнуйся.

Звонит Машин мобильник. Она подносит его к уху.

Маша. Да… (Долго слушает). Хорошо. Спасибо… (Поворачивается к Кулагину). Это по поводу Лики. Ей сделали аборт. Всё в порядке, она спит.

Кулагин на секунду теряет дар речи. Ловит ртом воздух.

Кулагин. Ну ни хрена же себе! Почему ты мне ничего не говорила?!

Маша. Да потому что Лика первым делом заорала: «Отцу ни слова!» Да и что бы ты стал делать? Отругал бы её? Посоветовал бы что-нибудь? А чего там советовать — нельзя было Личке рожать… ну, по разным соображениям. Просто не от кого там рожать… уж поверь мне.

Кулагин валится в кресло.

Кулагин. И всё равно это свинство.

Маша. Ну, свинство… ай, что теперь говорить, Витя, что сделано, то сделано. Ну, прости, что не посоветовались, только ведь на результат-то это никак не повлияло бы…

Кулагин. Спасибо. Я почему-то так и думал. Моё мнение…

Маша. Извини, Кулагин. Я не это хотела сказать, извини. Просто… Результат мог быть только один, вот и всё. А не то, что твоё мнение для нас — ноль. Это неправда. Я и так вся на нервах… Слушай, мне сегодня взятку дали — настоящий массандровский мускат, двенадцать лет выдержки. Давай, а? — подмигивает.

У Кулагина что-то сбоит: он одновременно отрицательно мотает головой и отвечает:

Кулагин. А давай…

Вино льётся в бокалы. Щепоть белого порошка, брошенная в один из них, растворяется, как сахарная пудра.

Маша и Кулагин сидят на диване, перебирают старые фотографии. Они молодые, с ребёнком на руках, Маша с классом, Кулагин с кружковцами. Потом выпадает выцветшая цветная фотокарточка: девочка с большими глазами и огромными бантами на голове. Кулагин переворачивает карточку, там написано корявым почерком: «To dear Maria Ivanovna — from Veronika, sensitively».

Маша. Интересная девочка, самая моя талантливая. А потом что-то с ней стряслось непонятное, совсем перестала говорить и писать. Мать её перевела в спецшколу. Там вообще-то неплохо было, но… А потом мать ее и оттуда забрала. Так я след и потеряла. И до сих пор гложет меня… ну… а с другой стороны, что я могла? И мать у неё была сумасшедшая…

Кулагин. Конечно, нужно быть сумасшедшей, чтобы от тебя кого-нибудь забрать.

Маша. А что ты думаешь, я была хорошим учителем. (Маша грустнеет). И могла стать ещё лучше. И иногда думаешь: здорово бы было вернуться… Знаешь, твой поросёнок Колька меня чем обидел? Сказал, что я своих ребятишек предала. Ты, мол, не предал, а я предала. И поэтому маюсь теперь… Но, наверное, обратной дороги нет. Во-первых, я уже сильно другая, а во-вторых — тогда бы я не могла себе позволить кое-чего интересного… Отвернись.

Кулагин отворачивается, прикрывает рукой глаза.

Маша лезет в шкаф, достаёт тот большой пакет с коробками. Бормочет, разворачивая свёртки: «Сейчас, сейчас…» Наконец покупки разложены.

Маша. Смотри сюда!

Но Кулагин не реагирует. Потом — крупно вздрагивает, рука, которой он прикрывал глаза, падает. Лицо Кулагина искажено и неподвижно, только глаза мечутся.

Маша. Витя! Что с тобой?

Кулагин. Мне… пло… хо…

Маша. Витенька! Не пугай меня… Что у тебя болит? Голова? Сердце?

Кулагин. Не могу… не слуша…ется…

«Скорая» несётся с мигалкой.

Кулагин в реанимации, трубки, монитор. Он уже без сознания.

Врач. Пока ничего определённого сказать не могу. Нарушение мозгового кровообращения — это несомненно, а причину я пока назвать не могу. Человек абсолютно здоровый, как вы говорите — и вдруг такое… Ну, бывает, всё в нашей жизни бывает. Грибочков маринованных не ел, на рынке не покупали? Чем-то напоминает отравление бледной поганкой…

Снова Кулагин. Лежит неподвижно. И ему кажется, что он распростёрт в пустом чёрном пространстве, окружённый со всех сторон далёкими звёздами. Слышна тупая ритмичная музыка, под которую Вещь готовила зелье, и далёкий голос.

Голос. Теперь ты свободен, иди. Теперь ты свободен, иди. Теперь ты свободен, иди…

Кулагин устремляется к звезде, но это не звезда, это дверь, в просвете которой кто-то стоит, загораживая путь. Все звёзды здесь такие…

Маша бежит под дождём. Позади неё вывеска магазина «Дом посуды», в руке — большой поварской нож.

Квартира Ведьмы.

Вещь со шваброй в руках — протирает полы. Длинный звонок в дверь.

Ведьма (кричит). Открой!.

Вещь открывает.

Оттолкнув её, врывается разъярённая Маша с ножом.

Маша. Ты убила его! Убила, тварь! Убила!

Бросается на Ведьму, та уворачивается, Маша гоняется за ней, ранит в руку, но Ведьма, прижатая к стене, срывает с гвоздя большой бронзовый пест и бьёт Машу по голове. Маша падает, теряет сознание.

А Ведьму трясёт. Она перепугана, ей больно.

Ведьма (кричит). Иди сюда! Бинт — она меня порезала… сволочь… Да что же это? Скорее!

Вещь, торопливо, но суетливо и неловко двигаясь, приносит бинт, перевязывает хозяйку, которая продолжает ругаться. Обе перемазаны в крови.

Потом Ведьма немного успокаивается, берёт себя в руки. Маша жива, пока без сознания, но скоро очнётся. Ведьма держит её за руку, бормочет.

Ведьма. Правда, всё правда… Да что же произошло? Не понимаю… Ладно, потом разберёмся. Так, что же нам с этой-то делать?..

Встаёт, озирается. Взгляд её падает на полочку, на которой в ряд выстроились несколько глиняных бутылочек в форме пузатых человечков, сложивших руки на животиках.

Ведьма. Ай, ну, ладно. Не хотела, а придётся теперь душу забрать, самою на волю отпустить, выдать она нас не сможет, а там, глядишь, кто-нибудь и помрёт: я помру, пусть рассказывает, а она помрёт, так оно и правильно. Верно говорю, кошёлка? (это к Вещи). Готовь алтарь.

Вещь медлит, потом делает два шага в сторону, тщательно прислоняет швабру к стене и куда-то идёт.

Алтарь — нечто кубическое, покрытое расшитой тканью. На нем три горящих светильника разной формы, непременная чаша, горка соли, горстка крупы и пустая глиняная бутылочка. Маша сидит, привалившись затылком к алтарю, на глазах её повязка, руки связаны спереди и запястьями прикручены к коленям. Она явно одурманена, потому что медленно мотает головой и что-то мычит. Ведьма (с трубкой во рту) на коленях с ней рядом, одну руку держит у Маши на темени, другой водит над чашей. В чаше дрожит вода. Ведьма бросает в воду горстку соли, идёт дымок. Огоньки светильников вздрагивают, вода закипает, и начинает звучать голос — далёкий и грозный. Ведьма отвечает, протягивает свободную руку назад, к Вещи, Вещь со всё тем же обсидиановым ножиком на подносе шагает вперёд — и нарочито неловко зацепляет ногой швабру. Швабра падает на алтарь, разбивает чашу, огоньки светильников гаснут, Ведьма даже не кричит, а визжит, чем-то тяжёлым запускает в Вещь, та падает. И тут загораются сами собой светильники, чаша вновь становится целой, мы видим Ведьму на коленях, она смотрит в камеру, поверх камеры, на неё падает свет — и мы видим, как на алтарь, на ведьму и на пол ложится световое пятно в виде проёма двери и нечеловеческого силуэта в нём. Потом дверь медленно закрывается…

Хриплое дыхание и другой звук — будто бы на пол плюхается большая охапка мокрого белья.

И — удаляющиеся тяжёлые шаги… снова скрип двери…

Несколько секунд полной темноты и тишины. Потом чиркают спички. Одна, другая. Горящий огонёк перед лицом Вещи. Глаза. Мечутся. Замирают. Вещь встаёт, идёт — неловко, запинаясь, вздрагивая. Спичка догорает, она зажигает другую.

Останавливается перед приоткрытой дверью. Теперь мы видим, что это нереальная дверь: тысячелетняя каменная кладка, лишайник, плющ; толстенная створка — грубое дерево и кованая бронза. Мы видим это одну секунду. Спичка гаснет. За дверью множество огоньков — звёздное небо, или далёкие костры, или что-то подобное. Один из огоньков начинает приближаться, и Вещь, давя плечом, с усилием закрывает дверь. Темнота на миг. Зажигает спичку. И мы видим, как дверь, к которой Вещь уже повернулась спиной, исчезает, превращаясь в стену. Вещь нашаривает на полу свечу, зажигает её. Идёт дальше.

Перед ней полка с бутылочками. Вещь дрожащей рукой берется за одну. Спичка догорает. Слышен звук удара керамики об пол, осколки разбегаются. И тут же над полом вырастает бледный сиреневый столбик огня, свечение, этакий болотный огонёк. Вещь с грохотом обрушивает всю полку. Несколько огоньков, дрожа и покачиваясь, тянутся к потолку, а один отрывается от пола и летит к ней. Она хватает его, обнимает, огонёк обволакивает её всю — Вещь на миг начинает светиться, как фосфорическая фигура, — и вдруг лицо её, до этого равнодушное, малоподвижное — становится совершенно человеческим. Вещь зажмуривается и кричит — что-то дикое, нечленораздельное, как ребёнок при первом вдохе.

Отзывается Маша, пока ещё нечленораздельно.

Вещь зажигает свет. Как будто ничего не видя вокруг, уходит в ванную. Подставляет руки под струю. Горстями льет на лицо воду. Движения становятся совсем человеческими. Долго смотрит в зеркало. Выбегает, лезет в свой тёмный угол, достает что-то, завёрнутое в бумажку. Разворачивает: это фотокарточка. Такая же, как была у Маши (с подписью на обороте): большеглазая девочка с огромными бантами.

Вещь снова подходит к зеркалу (большому, в комнате) смотрит на себя, на свои руки, потом на себя в зеркале, потом на фотографию. Из глаз брызгают слёзы. Она подходит к Маше, разрезает её путы. Маша, наверное, всё ещё ничего не понимает. Вещь обнимает её и плачет.

Вероника (голос чрезвычайно напряженный, за гранью срыва). Марья Иванна… а вы мне не верили и не верили…

Мы видим Ведьму, лежащую у алтаря, камера огибает её, как бы заглядывает за плечо — и мы видим лицо той пожилой женщины, Карины Николаевны, ещё более старое, измождённое, искажённое ужасом, седые волосы рассыпаны по полу…

А Кулагин на своём столе (в реанимации не койки, а столы) начинает ёрзать, вырываться, к нему бежит медсестра, подходит врач, похлопывает Кулагина по плечу, и лица у врача и медсестры расплываются в улыбке…

Конец фильма

Content

Ирина Андронати, Андрей Лазарчук
Ведьма с проспекта Большевиков