Залман Шнеур

Шкловцы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ШКЛОВЦЫ

Шклов

пер. В.Дымшица

Я знаю одно местечко в Белоруссии, на Днепре. Называется оно Шклов[1]. Я там родился и ходил в хедер, потому-то и знаю его так хорошо.

Пламя жизни горит там ровно. Никто его чересчур не подкручивает. Экономят, как керосин. Оно, не вспыхивая и не чадя, светит как неугасимая лампада в Холодной синагоге[2].

Часы там есть не у всех. Утром на Днепре раздается пароходный гудок, значит — десять. А вечером, когда пароход сипло спрашивает «В-в-ву?»[3], значит, пора ужинать. Полвосьмого.

Там крутятся двое русских десятских в потертых фуражках, никто не ведает для чего и почему. Это местечко — «святая община»[4], так что кто ж их звал и, вообще, на что они тут сдались? Если они все-таки цепляются, им подносят рюмку водки с куском халы, и они исчезают, только их и видели.

В тех краях еврейские девушки в теплых платках, накинутых на худенькие плечи, не пользуются духами. Потому и пахнут природными ароматами: сеном, свежеиспеченным тминным хлебом, земляникой. Вечерами сидят они на зеленых крылечках и тихонько поют. Так они тоскуют о суженом. А когда выходят замуж, другие девушки сидят на их месте и, тоскуя, жужжат, как заблудившиеся пчелки.

В бане по углам, в густом, темном пару там до сих пор ставят резные банки. Их ставит Клуним-длинный при красноватых отблесках плетеного фитиля. По бритым загривкам течет еврейская кровь, но никто не возмущается… А после выходит такой вот измученный, или, как он сам говорит, «освеженный» еврей на улицу и слышит, как ветер гудит в телеграфных проводах. Средневековье и современность заключили там соглашение и чувствуют себя совсем неплохо в соседстве друг с другом.

Окружено местечко стеной соснового бора, кое-где пробитой распахнутыми зелеными воротами. Это лесные дороги, которые ведут в Полесье. Буднями по ним ползут мужики с маленькими лошаденками, запряженными в большие возы с дровами и сеном, а по субботам там гуляют молодые евреи со своими невестами и рвут чернику… ртом. Непростое дело! Но ведь руками-то нельзя[5].

Кроме Днепра там есть и разлив. Милый, широкий разлив. Он был создан еще до потопа, чтобы вращать страшенное колесо большой водяной мельницы, которая стоит на узкой полоске суши между разливом и Днепром. Когда евреи, объевшись чолнта, глядят на это водяное колесо, им становится нехорошо. Они говорят, что лучше не смотреть, но, тем не менее, смотрят.

Там в камышах живет что-то вроде жабы. На закате оно начинает вздыхать, как неупокоенная душа: «У-ху, у-ху!» Это, говорят, жалуется «водяной бык»[6]. Рыбаки, говорят, не раз ловили его в сети и сразу выпускали, потому что его, говорят, лучше не трогать, не то…

Не то что? И как он выглядит? Этого никто не знает.

По той стороне разлива, который поблескивает между серыми домишками и полем, коровы идут с выгона. Если первой бежит рыжая — завтра будет вёдро. А если черная, значит, завтра пойдет дождь. Это дело проверенное.

Если кто порежет палец, прикладывают паутину. Чем она более пыльная, тем лучше лечит. Иногда палец проходит, иногда начинает нарывать. Но сомневаться в этом добром, общедоступном средстве ни у кого не достанет дерзости.

Сладкий чай там не пьют, разве только больные или банкроты. Сахар колют на кусочки и берут понемногу во время чаепития. Берут со счетом и с умом. Извозчики по сей день пьют чай с леденцами. Они и экономней и не пачкают карманов ватных штанов. Как-то Вове-мельник запутался в долгах, и у него описали мебель; так до сих пор об этом деле говорят попросту:

— Сладкий чаек хлебали как свиньи!

Теперь о блюдах! Знаете ли вы о клецках из толченой конопли с солеными огурцами? Нет, вы не знаете. А о горячей жареной плотве с холодным щавелем знаете? Нет, вы не знаете. А о молочном крупнике с зелеными бобами и грибочками знаете? Нет, вы не знаете. А о шкварках с луковой шелухой и тертым хреном знаете? Нет, вы не знаете. Так о чем же вы вообще знаете в этой жизни?

Я в Шклове собственными ушами слышал, как один старичок с козлиной бородкой и глазенками навыкате причитал над своим внуком:

— Сирота! — так причитал он, потрясенный до глубины души. — Вы только послушайте! Ему дают на завтрак квашеную капусту, посыпанную сахарным песком, а он не хочет! Эдакий озорник! Ведь, кажется, что может быть вкусней, чем квашеная капуста с сахарным песком!

И действительно, между нами говоря, есть ли на свете что-нибудь вкусней, чем квашеная капуста с сахарным песком? Сами скажите!

В тамошних лесах растет одна трава, такая жесткая, глянцевая; она выглядит как долгие, темно-зеленые волосы… только без головы. Ее называют «зубровка». Если ее растереть в руках, остро запахнет корицей. Мужики собирают ее в длинные пучки, как свиную щетину. Евреи покупают ту траву и делают на ней настойку, которая полезна для желудка…

Как бы я хотел растянуться в этой траве, — ноги ножницами, руки — под голову, — и отдохнуть после двадцати лет скитальческой жизни.

Да, там ведь есть и танахник; такой невысокий человечек с грустными голубыми глазами. К нему бегут все, у кого тяжело на сердце, чтоб он им погадал. Засидевшиеся в девках служанки, кутаясь стыдливо в платок, приходят к нему под вечер спросить — когда же их свадьба? Человечек берет, тоже стыдясь, пятачок, вставляет костяную указку между листов Танаха и ищет ею. И где указка найдет, там он и будет читать, там и будет гадание, там и сказано, что было и что будет. И еще не случалось, чтобы клиентам-мужчинам выпал женский недельный раздел, например, Хаей Соре, и, наоборот, женщинам — мужской, например, Лех-лехо[7].

Я все мечтаю попасть к тому танахнику, чтобы он рассказал мне о моей будущей судьбе в чужих землях.

И уже много лет хочется мне выпить немножко водки с тамошними евреями, потому что когда тамошние евреи выпивают немножко водки в штибле[8] по какому-нибудь радостному поводу, то выпивают они ее не просто так. Каждая рюмка колышется на волнах словечек, вздохов, улыбок, взглядов, подмигиваний, которые вроде как не клеятся друг с другом, но в этом-то и заключен глубокий смысл. Например:

— Закон такой, евреи, по капельке!

— Полагаю…

— Хе-хе.

— Ну да.

— Понятно.

— То есть закусь…

— Вот.

— Люди, эй…

— Нет, и закусь тоже.

— Нет муки, нет и Торы, хе-хе.

— Да, но…

— Вы же умный человек, так ведь?

— То есть вот это…

— Это, это, это…

— Это эти…

— И вы еще спрашиваете: что-что?

— Да-да…

— Это, что ли, ответ, это, что ли…

— Это главное.

— Под…

— Точки под «хей»![9]

— Вот-вот-вот.

— Малость.

— Хи-хи!

— Капелька.

— Вот-вот-вот.

— Крошечка.

— Ай-яй.

— Крохотулечка.

— Хи-хи-хи.

— Ай, если б была эта малость.

— Едва-едва.

— Послушайте историю!

— Все было бы совсем по-другому.

— Тссс…

— Мы должны надеяться, что, что, что…

— Угу!

— И весь Израиль!

— Именно.

— Если на то будет воля Божья.

— Лехаим!

— Должно, должно, должно…

— Как сказано в Писании…

— Миропорядок…

— Чем?

— Властию…

— Хи-хи-хи!

— Властию Всевышнего!

— Вот.

— Вот-вот-вот!

Так рюмка поднимается со ступени на ступень, пальцы вздымают ее, бороды качают ее, как серые волны. Слова окрыляют ее, блестящие и смеющиеся глаза провожают ее. Так она возносится высоко, совсем высоко, до Шхинто беголусо, до Зейр анпин…[10] Попробуй удержи эту рюмку!.. Еще чуть-чуть!.. Ее уже не удержать. Она уже слишком высоко! Головы кружатся, глаза смыкаются. И тут наконец она, эта рюмка, опрокидывается, со вздохом и с Шеакол нихъё[11]; проливается из горних миров обратно в плотский, укрепляет обмершее еврейское сердце, а окружающие с закрытыми глазами отвечают:

— Ам-минь!

………………………………

Но выяснилось, что я напрасно надеялся.

Недавно оказался у меня человек из тех мест, эмигрант, и он рассказал очень странные вещи. Во всех тридцати бесмедрешах местечка были, одна за другой, одержаны победы над Всевышним и над Его заповедями. Над Йом Кипером, Пейсахом, субботой. Вместо пиютов[12] поют только «Интернационал». Свитки Торы лежат, как березовые поленья, у старого габая, а серебряные короны и навершия[13] забрали «в казну».

Еврейские девушки стали бесстыдницами. Они курят папиросы и стучат на пишущих машинках в Госторге, Лесторге и прочих подобных рошетейвес[14]. В их свадьбы, в их разводы по «понедельникам и четвергам»[15] не вмешиваются ни раввин, ни родители. А если и захотят вмешаться, у них все равно ничего не получится.

Окрестные леса вырубили взбунтовавшиеся мужики еще при Керенском. За зубровкой и земляникой надобно теперь идти много-много верст, пока найдешь.

Большая водяная мельница, ради которой был сотворен разлив, сгорела, осталось только страшенное колесо. Оно больше не вертится и пропадает в зеленой тине. Вода из разлива утекла в Днепр, и больше не слышно, как кричит «водяной бык». Должно быть, сдох.

Нет ни обывателей, ни обывательского стада. Коровы не бегут с выгона, ни рыжая, ни черная… Так что теперь непонятно, что будет завтра: то ли вёдро, то ли дождь.

Танахник давно уже помер с голоду, и где теперь его Танах — неизвестно. Говорят, что он выставлен в Москве, в музее, на экспозиции «Предрассудки и суеверия».

Мягкосердечных десятских в потертых фуражках больше не видно. Вместо них крутятся бывшие уличные парни в лихо заломленных кепках гепеушников. Хаце Бужаный[16], болячку бы на его обезьянью рожу, Пейшкеле Третий Бык (его деда звали Хоне Первый Бык) и Мендл Гой. Они устраивают строгие ревизии, чтобы евреи, не дай бог, не занялись торговлей и тем, не дай бог, не нанесли убытка государству.

Если евреи и выпивают, то очень редко, тихо и по-быстрому. А что и кому они желают в это время, о том совсем нельзя рассказывать…

Я несколько дней ходил с тяжелым чувством, а потом решил поставить надгробие над тем, что было и прошло.

И вот — написал книжку!

Читают газеты

пер. И.Булатовского

1

Когда-то, в «тучные годы», тридцать, если не больше, лет тому назад, Шклов еще не знал о газетах. Все новости узнавали из «Гамелица»[17], единственным подписчиком которого был аптекарь. Волей-неволей шкловские евреи утоляли жажду из этого сомнительного источника. Ежели нет эсрога, так и бульба сгодится.

Пройдя через множество еврейских рук и ртов, залежалые новости из «Гамелица» здорово-таки объевреивались. Если принц Уэльский заезжал в Мариенбад, в Шклове знали наверняка, что, на самом деле, он соскучился по еврейской фаршированной рыбе, которой славятся мариенбадские кошерные рестораны[18]. Если Толстой проявлял интерес к еврейским преданиям[19], то в Шклове уже было известно, что граф следует предписаниям трактата Брохес[20] и не сегодня-завтра примет иудаизм. Если Ротшильд[21] намеревался дать туркам заем, в Шклове сразу смекали, что речь идет о выкупе Земли Израиля… Все политические кризисы шкловские политики легко объясняли на пальцах. Каждый палец был державой, каждая линия на ладони — рекой с крепостью над ней. Между минхой и майревом седые спутанные бороды склонялись над географической дланью вещающего. В тусклом свете окошка на ней искали границы государств и народов… Но в самом разгаре спора вдруг раздавались хлопок по столу на биме и голос стоящего у омуда хазана, голос, который причудливо и печально начинал разливаться с появлением первой звезды в хмурых небесах и света первой лампы в бедном литвацком бесмедреше:

— Веху ра-а-хум йехапе-е-р овейн веле-ей яшхис…[22]

Державы рассеивались как дым, рыба английского принца теряла свой еврейский вкус, а миллионы Ротшильда — свою ценность, и воодушевленные «политики», вослед хазану, затягивали в полутьме беспокойно и не в лад:

— Адейной хейшио, амейлех яанейну бе-е-ейм корейну[23].

Но воздвигся в заброшенном местечке некий еврей, однорукий герой, бывший сапожник, который оставил свою колодку после того, как потерял руку. Простер он оставшуюся у него десницу, пробил окно в Европу и впустил в местечко целый поток газет. Теперь газета стала из частного достояния общественным делом. Новость больше не была лакомым кусочком. Исхудалые ладони «политиков из бесмедреша» утратили свою географическую ценность. Они не могли выдержать конкуренции с картами, которые печатаются в газетах, когда те сообщают о важном политическом событии.

Но если чтение еврейской газеты превратилось в Шклове в потребность, то чтение русской все еще оставалось роскошью, признаком интеллигентности, делом возвышенным, вроде, например, беседы с приставом на улице. Можете при этом читать ее, если угодно, хоть вверх ногами — это дела не меняет.

С тех пор как появилась копеечная русская газета, эта роскошь подешевела. Теперь дядя Ури, слава Богу, тоже может позволить себе это удовольствие, и не только для того, чтобы быть не хуже людей, но и для того, чтобы раз в две недели почитать тете Фейге все новости, о которых пишут. Уж дядя Ури знает, как обращаться с русской газетой: даром, что ли, он однажды жил целых полгода в Москве, пока его оттуда не выгнали.

Но прежде чем дядя Ури усядется за чтение газет, вы должны еще познакомиться с их продавцом.

2

Жил-был в Шклове некий сапожник, звали его Моте, человек простодушный, башмаки латал. Проткнул он однажды левую руку ржавым шилом. Стала у него рука пухнуть. Начал он с ней по докторам мыкаться, пока им, ни про кого не будь сказано, не пришлось эту руку отнять… Этот Моте вернулся как-то утром без руки из губернской больницы и весь день просидел, словно каменный, в своей запыленной мастерской, не сводя глаз со старых колодок. Шило — есть, дратва — есть, молоток и гвозди — есть, дыр в еврейских подошвах тоже предостаточно, а руки-то больше нет. Остается только получать пособие или просить по дворам.

Но Бог посылает лекарство прежде язвы: сотворил Он газеты еще до того, как у Моте заболела рука. Широкие, шумные бумажные волны уже несколько лет неслись из столичных центров в города и деревни. Саранча напечатанных черных словечек разлеталась повсюду, принося с собой отголоски мировых скандалов, гул больших городов, нервный шум новейшего времени. Но в Шклов они все-таки проникнуть не могли. Им приходилось сворачивать в сторону перед его традициями, его деревянными домишками и его грязными дорогами и огибать Шклов. Так продолжалось до тех пор, пока однорукий Моте не поднялся из-за стоящего без дела исцарапанного сапожного верстака и не повернул бумажный поток в местечко.

В один прекрасный день все вдруг увидели, как Моте, со своей спутанной сивой бороденкой, со своими детскими голубыми глазами, несет какой-то четырехугольный пакет, прижимая его к себе культей. Пакет был завернут в красный хасидский носовой платок. Что же такого мог нести с собой человек вроде Моте?

Тихо, как нищий, заходил он в каждый дом и просил купить у него газету, русскую или еврейскую. Газеты шли Моте, как сабля меламеду. Но что поделаешь со своим человеком, да еще одноруким? Возьмешь у него газету, дашь ему копейку. И так валяется эта газета, валяется, пока в нее не заглянут.

Вот так, потихоньку, обыватели стали привыкать к чтению прессы, и если Моте не появлялся хотя бы день, его уже не хватало. А когда он потом все-таки приходил, люди возмущались: «Что это значит, Моте, куда это вы вчера пропали? Мы же остановились в газете как раз на том, как девицу привозят в султанский гарем…»

Слава Моте росла изо дня в день. Его грошовый заработок стал миссией, удовлетворением духовной потребности местечка. А его старый-престарый кожух сменился новым пальто с бархатным воротником.

Свои газеты он больше не таскал в носовом платке, будто контрабанду. Открыто и гордо разносил теперь Моте газетные листки. В обывательские дома заходил с важностью шадхена, на улицах зазывал: «Покупайте, евреи, „Друга“[24] дома, то же самое, что „Жизнь“[25] ежедневную, покупайте „Северку“ (это было собственное сокращение Моте для газеты „Сев.-Зап. край“[26])». Время от времени он и сам бросал взгляд на черные точечки.

Моте уже стал настоящим героем. Одному Богу известно, где он выцарапал себе белую летнюю студенческую тужурку с потускневшими пуговицами и откуда стащил пару узких щегольских брюк и чиновничью фуражку неведомого ведомства с красным околышем. Всё это он напялил на себя. С точки зрения Моте, это и был настоящий мундир еврейского продавца газет. В местечке это скрещивание одежек вскоре получило признание: если продавец газет так одевается, возможно, он и должен так одеваться.

После пяти, когда привозят почту, обыватели уже поглядывают в окна, не идет ли Моте с пачкой газет под культей. Если идет — выходят ему навстречу. Простонародье покупает еврейские газеты и за наличные копейки, почтенные обыватели — русские — и в кредит.

Заходит Моте к дяде Ури в дом, появляется тетя Фейга, берет себе «Газету-копейку»[27] и кладет ее на комод. Там скапливаются русские газеты, и никто не заглядывает в них по целым неделям. Сама тетя Фейга довольствуется важнейшими новостями, услышанными от продавца:

— Ну, реб Моте, что нового слышно?

Моте уже привык избавлять своих постоянных клиентов от неприятного труда читать по-гойски. Прежде чем принести газету, он выбирает из нее самые что ни на есть «сливки» и делится ими с обывателями:

— В Варшаве, гаврит он, зарезали мать с тремя дочерьми. Утром, гаврит он, их нашли мертвыми…

За то время что Моте продает газеты, в голове у него застряла пара дюжин русских слов, и он, к месту — не к месту, пользуется ими. Этим «гаврит он» Моте старается передать слова «говорит он» фонетически точно, с гойским призвуком… Только кто этот «он», который «говорит», не ясно. Однако тетя Фейга убеждена, что так следует выражаться, когда пересказываешь новости из газет.

— Ой, не приведи господи!.. — качает головой тетя Фейга и подпирает щеку двумя пальцами.

— А в Рига, гаврит он, — пугает ее дальше Моте-газетчик и взмахивает культей, — в Рига хотят девятнацета август выйти с красными симфонами, это цичилисты хотят[28]. Ежли, гаврит он, они выйдут, их в порошок сотрут…

— Пусть не суются, куда не след! — не огорчается тетя Фейга. — А о войнах ничего не слыхать?

— Китай бунтует, рашпублика наступает; ежли, сообщают, гаврит он, они встретятся, то, гаврит он, по улицам польется кровь…[29]

— Где? — пугается тетя Фейга.

— В Китай, — отвечает Моте и кивает в сторону Китая.

— Батюшки светы! — восклицает тетя Фейга и убирает два пальца от щеки. — Что же это за напасть такая нашла на Китай?

Она уже ничего не понимает. Несмотря на это, она готова выполнить заповедь о новостях и газетах до конца.

И Моте исполняет свой священный долг — снабжает клиентку всеми необходимыми известиями:

— А из Москвы, гаврит он, двенадцата юлия выслали двадцать еврейских вторе-гилдес[30], и ежли, гаврит он, они вернутся, то…

Тут Моте машет своей культей: у него нет слов. Но тетя Фейга сама понимает, что, если те двадцать вторе-гилдес вернутся в Москву, ничего хорошего их не ждет.

— Ой-ой-ой, — вздыхает она наполовину сочувственно, наполовину потому, что так положено.

Исчерпав запас новостей, Моте надевает свою чиновничью фуражку с околышем неведомого ведомства, говорит до свиданье, целует мезузу и выходит. Через минуту-другую его вкрадчивый голосок слышится у других дверей:

— Гаврит он, ежли, сообщают, гаврит он…

И «недельная глава» начинается сначала.

И ложатся на комод листы «Газеты-копейки», и скапливаются изо дня в день, и обеспечивают бумагой все хозяйство: в них заворачивают глечики в канун субботы, а их по-прежнему предостаточно. Бывает, увидит тетя Фейга в дурную минуту стопку газет, как они валяются и зря пропадают, и раскричится на детей:

— Голодранцы, бездельники, сначала чуть кожу с меня не сдирают: «Мама, купи газету! Мама, купи газету!» Можно подумать, они их читают. Ничего подобного! Только бы деньгами сорить! Все, завтра прекращаю покупать газеты!..

Однако назавтра приходит Моте с пачкой свежих, пахучих газет и говорит здравство, и останавливается, чтобы рассказать новости: из Думы, из Самары, Берлина и Японии, и ежли, гаврит он, и непремене, гаврит он, и гнев тети Фейги испаряется, и на комоде остается свежеиспеченный газетный лист.

3

Ночью в большом городе стучат наборные и ротационные машины, льется кипящий свинец в матрицы, вращаются огромные рулоны бумаги, рабочие и работницы стоят в поту и свинцовой пыли, с красными и заспанными глазами, и трудятся из последних сил в красноватом электрическом свете. И все это для того, чтобы у дяди Ури каждый день появлялся на комоде новый газетный лист, который, когда дядя Ури видит его издали краем своего косого глаза, только отвлекает его от занятий. Он, правда, частенько хлопает ладонью по пачке газет, говорит себе: «Надо бы перечитать», но тут же возвращается к своей Мишне или своим «Святым изречениям»[31].

Но в один прекрасный день встает дядя Ури от послеобеденного сна в особенном, приподнятом настроении от предстоящего чтения русских газет. Щека и половина бороды у него намяты и распарены, другая половина бороды торчит дыбом. Сразу видно, на каком боку он спал. Дядя Ури полощет рот, при этом очень упрямо качает головой, будто хочет сказать «нет, нет»… После этого он кричит посвежевшим голосом:

— Фейга, жена моя, ставь самовар!

Ставят самовар. Пока он закипает, дядя Ури устраивается на канапе, стоящем у окна, и зовет:

— Фейга, жена моя, подай мне сюда какую-нибудь газету.

Тетя Фейга подходит к комоду, готовая услужить мужу в таком неожиданно возвышенном предприятии. Газеты завалены детскими учебниками и тетрадями. Тетя Фейга запускает два пальца в пачку газет, и, какой лист она вытащит, тот дядя Ури и будет читать. Неважно, за какой день и за какой месяц.

— На! — подносит тетя Фейга газету дяде Ури. — Только собиралась сама почитать.

— Я вижу, у тебя много времени, — произносит дядя Ури тоном, не оставляющим сомнений в том, что он-то занят денно и нощно. К тому же он напялил очки на нос, который теперь торчит из-под них напряженно и торжественно. Косые глаза за старенькими стеклышками выглядят глубокомысленными и большими. На дядю Ури страшно взглянуть.

Начинает дядя Ури с названия газеты, потом углубляется в цены на подписку — сколько стоит год, полгода, месяц — и подсчитывает.

— Фейга, — кричит он жене на кухню, — сколько ты платишь за газету? Копейку в день? Вот погляди!.. За три рубля можно подписаться на целый год. А сейчас, что же это за выгода?.. Говорю тебе, нам лучше подписаться. Вот наш Зяма каждый день получает-таки из Петербурга, с напечатанным адресом… Господину… Красота.

— Люди берут и подписываются, — вещает тетя Фейга из кухни.

— Если Бог даст здоровья, я, Бог даст, подпишусь, будет приходить прямо из Петербурга.

Так обещает сам себе дядя Ури и принимается за настоящую работу.

Но, решив почитать, дядя Ури читает только жирно напечатанные заголовки статей, это для него сподручнее. Маленьких русских буковок, которые, как черный перец или маковые зернышки, густо насыпаны под каждым заголовком, он побаивается.

Бывая каждый год в Нижнем на ярмарке, дядя Ури прочитывает немало вывесок на лавках. Заголовки статей напоминают ему большие вывески на ярмарке в Нижнем. Там — меха, рыба, машины, сахар. Здесь — бомбы, скандалы, убийства, войны. То, чего не сказано в заголовках, досказывает он сам, по своему разумению.

Дядя Ури читает по складам заголовок передовицы, читает, как заповедано: шнаим микре вэ-эхад таргум[32] (раз прочти, два раза истолкуй)[33]:

— Ми-ни-хо-тим го… го-ло-дать, голодать! Это значит: мы не хотим голодать! Ты слышишь, Фейга? — кричит он тете на кухню.

— Я слышу, — отзывается тетя Фейга и остается в дверях столовой.

— Мы не хотим голодать! — сурово сообщает ей дядя Ури и глядит на нее сквозь старенькие очки, которые страшно увеличивают ее глаза. — В конце концов! Хватит кровь сосать! Хор-рошо написано, как следует.

Дядя Ури читает второй заголовок:

— Бом-бом-ба у-ув Ниж-нем Нов-нов-городе! Бомба в Нижнем. Ты слышишь, Фейга? — тут же кричит он своей супруге, занятой самоваром. — Снова бросают бомбы в Нижнем. А к кому цепляться будут? К евреям на ярмарке! Наверняка… Господи помилуй!

— Ой-ой-ой, — отвечает ему тройной тети-Фейгин вздох из кухни. Знак того, что новость воспринята.

— Б-бун-ты у-в То-кио, ну вот, снова бунты! Ты слышишь, Фейга? Большие бунты в Токио! Убивают, режут друг друга, там всё теперь вверх дном. Бог знает, чем это кончится. Вот!

Новость о бунтах в Токио тетя Фейга уже слышала от Моте-газетчика, и довольно давно. Несмотря на это, она охотно выслушивает ее во второй раз. В глубине души она рада, что ее-то старый, не сглазить бы, и в самом деле разбирается в русских буковках. Во всем на него можно положиться!

Дядя Ури все глубже погружается в свою копеечную газету:

— Рас-рас-п… ррр… рас-при у со-юз-ни-ков[34]! У союзников э… э… ты слышишь, Фейга?

— Что у союзников? — интересуется тетя Фейга из кухни.

— Рас-при… Черт знает, что у них тут понаписано. Что за паскудное слово. Где этот мальчик, который уже учит Гемору? Уроки делает? А ну, спроси-ка у него прямо сейчас, что такое распри, поглядим, что он знает.

— Он не знает, — через минуту-другую приносит известие тетя Фейга, — поискал, посмотрел, бе, ме, не знает.

Дядя Ури с умным видом вздергивает бороду и говорит:

— Вот как? Он тоже не знает? Тогда зачем он учится? Платим учителю три рубля в месяц, платим… Выброшенные деньги!

— Выброшенные деньги, — соглашается тетя Фейга.

И дядя Ури заменяет незадавшиеся новости со словом «распри» на другой заголовок:

— Боль-боль-шой скан-дал у-в у-в Думе! Ну, Фейга, ты слышишь? Опять скандал в Думе. Если пишут «большой скандал», это, верно, настоящий скандал. Немаленький, видать. Враг Израиля там снова все вверх дном переворачивает. Наверняка снова Пуришкевич[35], да сотрется имя его и память о нем. Ужас! И чего этот гой на нас насел?

Тетя Фейга вносит самовар и заваривает чай, а дядя Ури продолжает читать заголовки. От заголовков он переходит к объявлениям и всем делится с женой. Ты слышишь, Фейга, требуются служанки! Хорошенькое дельце! Поди еще их найди. Ты слышишь, Фейга, врачи милости просят пожаловать к ним лечиться. Ты погляди, а наш-то фершел[36] еще и недоволен, что ему пятиалтынный платят, двадцать копеек ему подавай… Иначе ему не годится… Ты погляди! А Зямина девка еще хочет ехать учиться «на зубы»… Да-а-а… Позавидовала кошка собачью житью! Вот увидишь! Дантистов этих как собак нерезаных. Та-а-к, пенсионы… Театр. Пу-дра… Нечего читать и не на что смотреть!

И вдруг дяде Ури бросается в глаза напечатанный в газете сапог и крупная подпись «Самая лучшая обувь». Он кричит жене:

— Фейга, Фейга, сколько ты заплатила за сапоги для детей? По четыре рубля за пару? Тоже мне скидка! На, вот тебе: пара сапог за три рубля. Хороша хозяйка, тебе бы только деньги мотать!

— Что это ты ко мне прицепился? — сердится тетя Фейга. — Расчитался тут! Хотел чая, так и пей чай. Уж хватит тебе читать!

Дядя Ури швыряет в сердцах русскую газету:

— Эх, что с тобой говорить, налей-ка мне лучше стакан чая.

Тетя Фейга наливает дяде Ури полный стакан чая и накладывает малиновое варенье, чтобы успокоить его нервы, разыгравшиеся от чтения газеты. Прочитанный лист она кладет обратно на комод, куда завтра и послезавтра прибавятся новые листы, много-много — бумага для субботних глечиков. И кто знает, может быть, когда через неделю-другую дядя Ури снова усядется за чтение газет, тетя Фейга вытащит для него двумя пальцами ту же самую газету, которую он уже давно прочитал и забыл, и дядя Ури будет снова читать все заголовки, как обычно. Он начнет с передовицы «Мы не хотим голодать» и дойдет до настоящего скандала в Думе, и будет долго рассказывать все новости тете Фейге, пока не наткнется на рисунок сапога среди рекламных объявлений. Тогда он, удивленный и раздосадованный, остановится и швырнет газету на пол:

— Ах ты, господи! Всегда одно и то же. Нечего читать и не на что смотреть. Фейга, налей-ка мне лучше стакан чаю!

Нет, если бы русский журналист, и русский типограф, и русский наборщик знали, с каким тщанием дядя Ури штудирует их газету, они бы еще усерднее и с еще большей охотой выполняли свою тяжелую работу в тумане и бессоннице петербургских ночей…

Воспитание в субботу

пер. В.Дымшица

1

Зимой, во время субботнего послеобеденного сна, в доме у дяди Ури хмуро, потолочные балки становятся ниже, окна запотели. Сквозь них, как сквозь пелену, видны лоскут холодного неба, заснеженная соседская крыша, темно-коричневый санный путь через замерзший разлив. По нему едут сани, узкие крестьянские дровни, и на далеком замерзшем пруду запряженные в них лошадки кажутся маленькими, ледащими. Жалко мужиков! Куда они едут в субботу в такой холод? Куда тащат своих пузатых лошадок?

Снизу оконные стекла в доме дяди Ури покрыты толстой коркой льда, будто их закапали стеариновой свечой. Становится на улице теплей — корка уменьшается, ударит мороз — растет. Прямо термометр. Для детворы это целое дело. Дети берут копейку и прижимают ее ко льду на стекле. Буквы с копейки отпечатываются наоборот… Пробуют прижать другой стороной монеты — опять то же самое. Дивятся дети, надивиться не могут.

Младшенький тоже проталкивается со своей позеленевшей копейкой, которую он невесть где подобрал… Он притискивает монету всеми своими слабыми, неловкими пальчиками. Его пихают, его толкают, он кричит: «Мама, гляди!» и припечатывает монету изо всех сил. Копейка примерзает к стеклу — все смеются. Младшенький принимается отколупывать ее ногтями, потом гвоздем. Лед трескается вместе со стеклом… А кто получит за это от папы-мамы звонких, что твоя монета, оплеух? Ясное дело, Велвл, одиннадцатилетний мальчик, который уже учит Гемору!.. Пусть не подучивает младших братьев отпечатывать копейки на стеклах. На тебе, новое дело! Копейки отпечатывать…

Однако этим «новым делом», отпечатыванием монет на стекле, удается заняться только по будням, когда приходишь из хедера домой пообедать. А в субботу? Что значит в субботу? В субботу деньги запрещены. Копейки лежат в карманах будничных штанишек. Ах, если бы сегодня можно было отпечатывать монеты! То-то была бы радость для детворы…

Чем же, однако, заняться? Папа спит, мама спит. Кошка набила себе живот остатками чолнта и дремлет, растянувшись на краю печки. Животик кругленький, то поднимется, то опадет, надуется и снова разгладится. Дернут ее за хвост, молчит и делает вид, будто ничего не заметила. Дернут еще раз, она взглянет на детей с приторным смирением и деликатностью старой добросердечной тетушки, которая зашла в гости:

— Мя-я-у…

Это значит: дети, оставьте меня в покое! Даже в субботу после чолнта от вас нет покоя… Стыдитесь! Детвора пристыжена этим мягким и благочестивым «мя-я-у». Хотя… черт ее знает! В будни, только тронь ее, как она опрокидывается на спину лапами вверх и царапается-кусается, как сумасшедшая. То есть ей хочется укусить их как следует, но она боится, как бы они не сломали ей лапку, посмеявшись в придачу. Ничего, она ученая. Она умеет обходиться с этими чертенятами по-хорошему, с помощью кошачьей дипломатии. Она позволяет себя щекотать, даже когда у нее тяжело на душе; даже когда она в плохом настроении, она шалит вместе с детьми… А сегодня, в субботу, гляньте, какие она устраивает представления, какую скромницу из себя строит!

Рахмиелка, чертенок, мальчик, который учит Пятикнижие, раздосадован. Гляньте, гляньте только! Она никого не узнает! И он снова с силой тащит кошку за хвост:

— Слезай с печки! Живо!

Мя-я-у! Кошка сдержанно мяукает и хитро поблескивает зелеными глазами. И в этом «мя-я-у» уже слышится предупреждение.

Она знает, шельма этакая, что сегодня суббота. Что дядя Ури спит тут недалеко, за стенкой… И ежели к ней опять начнут грубо приставать, она так мяукнет, что дядя Ури разом выскочит из постели и такого им задаст…

И таки сразу же слышатся стук в стенку и голос тети Фейги, которая бранится сквозь зубы:

— Оставьте в покое кошку, мерзавцы!.. Дайте отцу немножко поспать…

И тут же вслед заворчит сонный, хриплый голос. Дядя Ури начинает просыпаться:

— М… А, а? Ш… что такое? А?..

— Ничего… — говорит тетя Фейга, чтобы успокоить мужа.

— Ничего! — хором отвечают дети за стенкой.

— Погоди, погоди… — доносится, точно глас небесный, заспанный голос дяди Ури. — Я… я вам покажу «ничего».

Становится тихо. Велвл, одиннадцатилетний мальчик, который уже учит Гемору, отпихивает младших братьев и отсаживается листать старую Агоду с картинками или русскую хрестоматию с портретами царей, которую он рассматривал уже раз сто. Он отлично знает: кто получит добрых оплеух из-за кошки? Он!.. Не младшенький, а он, Велвл!.. Это уж завсегда так.

Кошка победила. Защитила свой послеобеденный субботний сон. И Рахмиелка, чертенок, семилетний мальчик, который учит Пятикнижие, молча показывает ей кулак и скрежещет зубами: «Погоди-погоди, заберет тебя холера!»

Но по-субботнему сытая, жеманная кошка склоняет к нему головку с края печки, глядит на него насмешливо, сверху вниз, глазами набожной тетушки, и с кривой усмешкой на мордочке морщит язвительно розовый сопливый носик… Сегодня она хозяйка, сегодня она на коне. Знает, шельма, что сегодня суббота, что за стенкой спит дядя Ури… Нет, дети! На этот раз вы мне в кашу не наплюете… Мяу!

2

Через час слышится скрип кровати и раскатистый кашель… Дядя Ури, не дай бог, не простужен, ничего подобного. Просто в субботу порядочный человек должен после сна слегка прокашляться, капельку покряхтеть… Затем из кухни доносится плеск воды. Дядя Ури умывается и прополаскивает рот. И так это все раскатисто, по-субботнему… С каким-то взбрыком, с хорканьем, с бульканьем:

— Бррр… Дррр… Хррр…

Тетя Фейга достает из шкафа старомодный медный чайник, наполняет его из глечика кипятком и заворачивает в полотенца, чтоб не остыл. Из-под полотенец чайнику удается только высунуть нос… Он дышит паром и сопит в тишине. Достаточно только взглянуть на красный медный нос, чтобы почувствовать, как чайнику жарко, ой, и жарко же ему, этому чайнику!

Мальчик, который уже учит Гемору, глядит на него и вспоминает Мейлаха-толстого, сапожника с длинным, что твой шофар, носом, которого он однажды в пятницу видел в бане на верхней полке: сам обложен мокрыми вениками, глаза зажмурены, и орет от удовольствия: «А-а-а»… А изо рта идет пар. Мальчик, который уже учит Гемору, не может удержаться от смешка.

— Что смеешься-то? — зло спрашивает дядя Ури и смотрит на него внимательно своими косыми глазами. Две кривые стрелы вонзаются Велвлу прямо в сердце.

— Ничего… — отвечает мальчик, который уже учит Гемору, и краснеет.

— Ты слышишь, Фейга, — обращается дядя Ури к тете Фейге, — он говорит «ничего»… Сам, кажется, смеется, и «ничего»… Как это? А он говорит «ничего»…

И садится за стол. Тетя Фейга подает ему полный стакан чаю с отличным субботним вишневым вареньем. Дядя Ури, не говоря ни слова, выпивает с аппетитом первый стакан. Только все время бросает короткие глубокомысленные взгляды на мальчика, который уже учит Гемору. Дядя Ури, собственно говоря, забыл, что, когда он спал за стенкой, что-то произошло… Но чувствовать-то он чувствует, что ему есть что сказать этому одиннадцатилетнему парню, который день-деньской вертится. Делать ему, что ли, нечего? И что, не суббота, что ли? Ладно, он, пожилой человек, лег поспать, но этот-то паршивец, он-то что?

После первого стакана чая с вкусным вишневым вареньем настроение у дяди Ури улучшается, злость улетучивается вместе с паром из чайника, но чувствовать-то он чувствует, что сейчас самое время повоспитывать детей… Он меряет мальчика, который уже учит Гемору, от макушки до пят своими косыми глазами и начинает так:

— Ну, ничего, иди, садись, что стоишь-то? Попей чайку. Скоро уже совсем взрослым будешь, скоро… Одиннадцать уже. Мог бы уже приучиться сидеть с людьми, уж мог бы… В блюдечко, вот так вот, а! Еще немножко… Хорошо… А благословение? Напоминать надо? Аминь! Ну, пей, я теперь на тебя не сержусь. Ни капельки. Хотел только тебя спросить… Скажи-ка ты мне сам, что из тебя выйдет?

Коротко и ясно. Дядя Ури хочет от одиннадцатилетнего мальчика, который уже учит Гемору, самую малость. Во-первых, чтобы тот попил чаю с вареньем и, во-вторых, чтобы тот сказал ему, что из него выйдет. Больше ничего.

От этих странных слов «что выйдет?» варенье застревает у мальчика, который уже учит Гемору, в горле. Чай теряет свой субботний вкус. «Что выйдет?» представляется ему в образе сурового человека с колючей сивой бородой и русской газетой в руке, который глядит на него зло и насмешливо сквозь синие очки. Точно также выглядит новый богач в их местечке.

— Нет, правда, — выводит дальше дядя Ури, но уже берет тоном выше. Он хочет, чтобы тетя Фейга тоже слышала, как он исполняет свой отцовский долг, занимается — кроме шуток — воспитанием детей… — Ты же умный мальчик, так ведь… Толковый, все говорят. Должен понимать, должен ведь? Я говорю по-хорошему. Я теперь не сержусь. Сам видишь… Ну, так скажи, что из тебя выйдет?

Мальчик, который уже учит Гемору, тянет чай и молчит. (Теперь «что выйдет?», то есть новый богач, уже снял синие очки, протирает их носовым платком и зло жует губами…)

— Видишь, — обращается дядя Ури к тете Фейге, — я с ним говорю, а он — ничего, молчит. Хлебает и молчит. Тебя спрашивают?

— Дай ему сначала чаю попить, потом поговоришь, — замечает тетя Фейга, слегка раздражаясь…

Это сердит дядю Ури: мало того, что она не рада тому, как он толково воспитывает детей, так она еще и раздражается. Он отвечает ей повышенным тоном:

— Давай-давай, заступайся за него! Защищай его…

Но тут дядя Ури спохватывается: сейчас он на самом деле не сердится, ни капельки, и заканчивает так:

— Ну, я ничего не говорю. На здоровье, пускай попьет… Пей! Пей чай с вареньем! Пей!

— Я больше не хочу.

Мальчик, который уже учит Гемору, отодвигает свой стакан и опускает глаза.

— Ты слышишь? Он больше не хочет. Ничего, он больше ничего не хочет. Хочешь еще чего-нибудь, хочешь? Вот!

И тут уж дядя Ури начинает забывать о том, что он «сейчас не сердится». Его сердит то, что тетя Фейга раздражена, что мальчик, который учит Гемору, не допил чай, что медный чайник уже остыл, что за окном зимние мутные сумерки, что суббота кончается, что он хотел сказать мальчику, который учит Гемору, важные, умные вещи, а слов нет.

И это все обрушивается на голову Велвла с новой силой.

— Ты… Чаю, говоришь, напился. Хорошо. Еще раз тебя спрашиваю. Спокойно спрашиваю. Ну… Скажи… Что из тебя выйдет? Поглядите, я говорю, а он в потолок смотрит. Что-о-о из тебя-а-а выйдет? Что ты против меня имеешь? Я, я для тебя тружусь не покладая рук, могу, кажется, спросить: что ты против меня имеешь?

3

Но слова «что выйдет» уже растеряли свой смысл. Дядя Ури сам чувствует, что, судя по всему, он зря цепляется, что совсем не то он хотел сказать. Тут ему на помощь приходит кошка, которая в хмурых субботних сумерках только что подошла потереться о его ноги. Она как раз хотела поблагодарить дядю Ури за то, что он спас ее от рук Рахмиелки, и заодно попросить, чтоб он и впредь не лишал ее своих милостей… Наступают будни, то есть, когда эти бездельники придут пообедать из хедера, его как раз не будет дома. И мальчик, который учит Пятикнижие, чертенок, попытается не на шутку с ней рассчитаться… Уж она-то знает…

Дядя Ури припоминает, что еще прежде, сквозь сон, он слышал, как канючила кошка. Он хватается за это воспоминание и заканчивает неудавшееся наставление пинком кошке и обвинением мальчику, который уже учит Гемору:

— Пшла ко всем чертям!.. До каких пор будет этот одиннадцатилетний парень играть с кошкой? Что ты там с ней возился, а?

— Это… не я, не я!.. — краснеет мальчик, который уже учит Гемору, и вскакивает от возмущения.

— Слышишь, это не он… — обращается дядя Ури к тете Фейге. Он надеется, что, может быть, она придет на помощь и положит конец этому разговору. Он-то, слава богу, так далеко залез, что самому не выбраться…

Но тетя Фейга молчит.

— Это не он… Говорит, не он, слышишь, а кто тогда? Я?.. Я тянул кошку за хвост? Я?

Тетя Фейга сидит, подперев щеку двумя пальцами, и молчит.

— Глянь-ка, — говорит дядя Ури и чувствует, что порох у него весь вышел, — вот ведь… Теперь он вскочил! Что ты стоишь?

Мальчик, который уже учит Гемору, садится. На минуту становится тихо.

— Сидит… Уселся. Я говорю, а он — ничего. Сидит. Глянь-ка, мнет скатерть. Мнет. Привязался к скатерти. Что тебе скатерть сделала? Оставь скатерть в покое!

Мальчик, который уже учит Гемору, раздраженно отходит к окну и начинает в задумчивости рисовать на запотевшем стекле.

— Глянь-ка… Теперь принялся за окно. Ничего. Я ему говорю, а он ко мне спиной… Рисует пальцем, рисует. Писать в субботу?! — спохватывается вдруг дядя Ури. — В субботу, наглец!

Мальчик, который уже учит Гемору, пугается и быстро стирает нарисованное.

— Стирать в субботу? — кричит дядя Ури. — В субботу!.. Прочь с моих глаз. Наглец! Прочь с моих…

Велвл берет ноги в руки и убегает в другую комнату. Там уже темно. Младшие братья сидят по углам и смотрят на него виноватыми глазами. Они чувствуют, что он пострадал из-за них, из-за их шалостей с кошкой, но никого не выдал…

— Ничего, — продолжает доноситься голос дяди Ури. Все ощущают, что он уже сам не может остановиться. — Я говорю, а он убегает. Ничего. Убегает! Рахмиелка, что он там у вас делает, а?

— Ничего, — защищают в один голос брата Файвка и Рахмиелка. — Он сидит.

— Он сидит. Ты слышишь, Фейга, он сидит! Ну, я тебя спрашиваю, — обращается, слегка смягчившись, дядя Ури к тете Фейге, — кто это может вынести? Как такое вообще можно пережить? Ну, скажи сама! Я ведь теперь не сердился… Ты сама видела… Но… Молчишь? Ну, с тобой тоже не о чем говорить. Что ты, что они. Давай-ка помолимся минху.

Эпилог

Часа через полтора дядя Ури уже покончил с минхой, третьей трапезой и майревом. Младшенький держит зажженную плетеную свечу для гавдолы и моргает.

— Держи выше! — говорит ему дядя Ури. — Еще выше, вот так вот! Будет у тебя высокая невеста[37].

Теперь его голос звучит надломленно, мягко, чуть-чуть пристыженно.

— Доброй недели[38], Фейга, жена моя!

— Доброго года![39] — отвечает тетя Фейга наполовину раздраженно, наполовину примиренно.

И в комнату вливается свет лампы, тихая печаль и песенка самовара. Дядя Ури сразу надевает свой будничный пиджак, свою будничную бархатную ермолку и берется за свою конторскую книгу. Вычеркивает там что-то, вписывает и напевает про себя, и все это с необыкновенным усердием. Можно, в самом деле, подумать, что если бы он оставил в покое свою конторскую книгу до завтра, то, не дай бог, пошли бы прахом все его дела на летней ярмарке в Нижнем, которая будет только через восемь месяцев.

Глядя на него, мальчик, который уже учит Гемору, припоминает, что день прошел, а он так ничего и не сделал. И что же из него выйдет? Это «что выйдет»… Эти слова буравят его, буравят.

«Что выйдет» снова предстает перед ним в образе нового богача, который, сложив обе руки на коленях, качает головой и, глядя сквозь очки, сожалеет о его пустом поведении…

И он, Велвеле, берется за уроки при свете висячей лампы, переписывает слова в тетрадь из своей русской хрестоматии, старается.

Младшие братья заглядывают к нему в тетрадь. Видя это, дядя Ури откладывает ненадолго свои счета и, склонившись, тоже заглядывает в тетрадь своими косыми глазами.

— Ха-арошо! — заявляет он через мгновение. — Человеком станешь. О-очень красивые буквы… Что ты пишешь? То же, что в книжке, а? «И собакей за-адрав х… хвост»… Фу, что за слова? Мда… Ничего, это ничего… Главное — почерк… Ты видишь, Фейга? Где ты там? Иди, глянь…

И мальчик, который уже учит Гемору, хочет заплакать от какого-то теплого чувства, от жалости к самому себе, к папе, ко всем. Ему хочется прижаться головой к папиной седой бороде. Но поди приласкайся к пожилому человеку с конторскими книгами, в бархатной ермолке на голове… Который все время думает о том, что выйдет из его детей…

Бессмертный апельсин

пер. И.Булатовского

1

Едут два ящика апельсинов по синему морю. Апельсины алжирские, круглые, сочные, тяжелые; кожура у них с алым отливом — цвета африканской зари.

Хвалятся апельсины в первом ящике: «Мы едем в Варшаву, древнюю польскую столицу. О, что за белые зубы будут нас надкусывать, какие изысканные аристократические языки будут наслаждаться нами!»

Молчат апельсины в другом ящике, жмутся друг к дружке и краснеют от стыда. Им-то, слава богу, известно, что пункт их назначения — какое-то маленькое местечко в Литве, и бог весть, в какие бедняцкие руки они попадут. Ой, зазря они жадно впитывали сияние африканского солнца, студеные росы алжирских ночей, благоухание цветущей французской плантации. Быстрые смуглые руки юных мулаток срезали их с деревьев, бросали в бамбуковые корзины, неужели и это зазря?

Но мы еще посмотрим, кому повезло больше: апельсинам, приехавшим в Варшаву, или тем, что несколько позднее прибыли в Шклов, заброшенное местечко в Белоруссии, — и выведем из этого мораль. Вот первая партия апельсинов прибыла в Варшаву. Торговец фруктами разложил их на витрине пирамидами, и они засияли, словно клубки золотой пряжи. Однако недолго это продолжалось. В тот же день апельсины раскупили. Шумная жадная улица быстро их поглотила. Усталые люди рассовали апельсины по карманам, содрали грязными руками сочную золотую кожуру и швырнули ее на грязный тротуар. Слопали плоды на ходу, как собаки, без благословения[40]. Сладостный сок брызнул на пропыленные бороды, на засаленные капоты. На месте апельсинов в лавке уже лежат другие фрукты или даже овощи. Пропали аристократы! Только красивые кусочки кожуры еще валяются на улице, как остывшие лучи далекого жаркого солнца. И никто не понимает, что это валяются приветы далеких солнечных стран, вечно голубых небес. На них наступают, их переезжают колеса, их немилосердно отправляют в мусорный бак. С апельсинами покончено! Конец тому, что цвело и наливалось соком среди благоуханной листвы и падало в бамбуковые корзины под жарким благодатным небом.

Второй ящик с апельсинами добрался до Шклова на несколько дней позже, чем первый до Варшавы. Эти апельсины долго тащились в тесном гойском вагоне, потом тряслись на еврейской фуре, прежде чем удостоились чести быть представленными своему новому окружению. Бакалейщица подозвала к себе мужа:

— Иди-ка, умелец ты мой, открой ящик с апельсинами для шалахмонес!

Напрасно жена иронизирует над Эле-бакалейщиком, он и вправду опытный распаковщик товаров. Он трудится над заколоченным ящиком часа два. Хладнокровный и осторожный, он обстукивает крышку долотом, как ювелир дорогое украшение. Жена стоит рядом и дает советы. Наконец ящик открыт, и вот среди синей бумаги вспыхивают щечки апельсинов и разносится густой праздничный запах.

Вскоре апельсины уже лежат в окошке лавки и поглядывают на грязную рыночную площадь, на серое низкое небо, на кучки снега вдоль канав, на белорусских крестьян, кутающихся в пожелтевшие залатанные кожухи. Все вокруг такое чужое, северное, промерзшее, полусгнившее. А роскошные апельсины с их праздничным запахом и ярким цветом так чужды этому незнакомому им бедному окружению и необычны здесь, как царское платье на нищем постоялом дворе…

Приходит тетя Фейга, на голове шерстяной платок, в руке кошелка. Она заметила только что распакованный товар и зашла купить его для шалахмонес. И вот тут начинается бессмертие апельсина!

Бедна и бесцветна литвацкая жизнь. И ту малость, что порой выпадает литвакам от щедрот природы, они используют помаленьку, разумно, не забывая ни об одном из пяти чувств. Ни капли прекрасного фрукта-чужестранца не пропадет. Даже если бы апельсин был реинкарнацией грешной души, в доме у тети Фейги она бы завершила круг перерождений, получив полное искупление грехов[41].

2

— Что, и за восемь копеек тоже не хотите? Всего наилучшего!

Но бакалейщица прекрасно знает, что тете Фейге некуда больше пойти за такой покупкой, поэтому она тянет покупательницу за платок:

— Чтоб у всех был такой хороший Пурим, какой золотой товар я вам предлагаю… Только ради почина!

— Только ради почина! — приговаривает Эле-бакалейщик, опытный распаковщик ящиков с апельсинами.

Монетой больше, монетой меньше… Тетя Фейга выбирает лучший, самый тяжелый апельсин, заворачивает его и опускает в кошелку, рядом с яйцами, луком, пуримскими вкусностями и всякой всячиной. Приходит тетя Фейга домой, набрасывается на нее детвора, от одиннадцатилетнего мальчика, который уже учит Гемору, до младшенького, который учит Пятикнижие, — их накануне праздника освободили от занятий в хедере, — и сразу же начинается ревизия маминой кошелки:

— Мама, что ты принесла? Что ты принесла?..

Унимает их тетя Фейга: одному даст шлепка в честь праздника, другому — подзатыльник, третьего дернет за ухо:

— Вот ведь напасть, набросились как саранча!

А потом все-таки показывает, что накупила:

— Нате, глядите, бесенята, голодранцы!

Среди местечковых литвацких вкусностей сияет, как предвестие богатства и счастья, апельсин. Дети потрясены. С прошлого Пурима у них в памяти еще остался след, тень запаха этого плода. И вот он снова воскрес, с тем же запахом, такой же круглый, вот он! Потом они снова не увидят его целый год.

Его хватают тонкими ручками, нюхают, удивляются.

— Ой, ну и вкуснятина! — говорит младшенький. — Ой, как пахнет!

— Это растет в Стране Израиля, — говорит мальчик, который уже учит Гемору, и становится вдруг гордым и серьезным.

Тетя Фейга запирает апельсин в комод. Но круглый, ароматный, пылающий плод уже живет в детском воображении, как сладостная мечта. Он, как невиданная драгоценность, сияет среди твердых зеленых яблок и соленых огурцов, которые только и видели дети всю зиму.

Наконец наступает в добрый час канун пуримской трапезы и апельсин над грудой пирожных, мармеладок, смокв и конфет блещет, словно огромный коралл на многоцветной мозаике.

Тетя Фейга накрывает шалахмонес салфеткой и отдает посыльному. Апельсин высовывает макушку из-под салфетки, как будто говорит: «Я тут, весь целиком, с праздником, дети!» Дети провожают его в путешествие тоскующими взглядами. Они знают, что ему, бедному, предстоит выдержать много перевоплощений, прежде чем он вместе с посыльным вернется обратно.

Так и происходит. Другая тетя посылает тете Фейге лимон, а апельсин — еще одной родственнице. Теперь у тети Фейги уже есть лимон. Посылает тетя Фейга этот лимон той родственнице, там он снова встречается с апельсином и меняется с ним местами. Тетя Фейга получает назад свой ненаглядный апельсин…

Накрывают стол, сидит он, гулена, на прежнем месте, как царь во главе воинства пряников, конфет и изюма. На нем росой лежит холод пуримской ночи. Кажется, что апельсин улыбается — он немного устал и немного озяб от долгого пути сквозь эту заснеженную и чужую для него ночь:

— Ну, дети, вот я и вернулся к вам, что ж вы боялись?

3

Пурим проходит, а апельсин лежит в комоде в полной сохранности, и это ему по душе. Подносят родственникам субботние лакомства — возлежит апельсин, как царский сын, среди плебейских яблок и грецких орехов. Его разглядывают, спрашивают, сколько он стоит, делятся мнениями, словно богатеи, привычные к таким плодам, и кладут его на место. Яблоки и орехи исчезают на глазах, а апельсин всякий раз выскальзывает из рук гостей и остается цел. Шкловские родственники совсем не обжоры, не приведи Господи, и знают, как себя вести.

Мишенихнес одор марбим бесимхе…[42] Дней через десять после Пурима в доме тети Фейги подписывают тноим[43]. Тетя Фейга сговаривает свою старшую дочь за сына приличных родителей, и апельсин снова лежит на почетном месте, под самой висячей лампой, точно из-за него все торжество. Правда, одна щека у него уже немного сморщилась, как у старого генерала, но, несмотря на это, вид у апельсина еще вполне царский. Он по-прежнему украшает собой стол, как роскошная, экзотическая диковинка. Детвора, от младшенького, который учит Пятикнижие, до одиннадцатилетнего, который уже учит Гемору, не раз напоминала папе и намекала маме, что пора бы попробовать… сказать Шехейону, они только хотят сказать Шехейону… Тетя Фейга хорошенько на них накричала: бездельники, обжоры! Когда придет время сказать Шехейону, вас известит шамес из Брод[44]. Не бойтесь, папа с мамой без вас не съедят.

Во время тноим детвора трепещет: а вдруг жениху захочется сказать Шехейону. Кто знает, что может захотеться жениху во время тноим! Ведь мама всегда дает ему лучший кусок.

Но жених-то ведь из Шклова, порядочный жених. Он знает, что апельсин был сотворен не ради того, чтобы женихи ели его на тноим, а для украшения стола. Только на мгновение апельсин оказывается в руке жениха: кадык поднимается к подбородку и снова опускается, и личность апельсина опять остается неприкосновенной.

Но наступает наконец канун счастливой субботы. Апельсин уже не такой круглый, как раньше, и не такой ароматный. Его юность прошла. Но это неважно. Апельсин есть апельсин! После субботнего ужина настроение приподнятое. О шамесе из Брод речи больше нет, но детвора чувствует, что на этот раз уж точно скажут Шехейону, и притворяется равнодушной. Можно подумать, что никакого апельсина на свете нет.

Тетя Фейга зовет дядю Ури:

— Ури, давай, раздели детям апельсин. Зачем откладывать?

Бородатый и косоглазый дядя Ури — опытный едок апельсинов, за свою жизнь отведавший их уж точно не меньше полудюжины, если не больше, — садится во главе стола, открывает большое лезвие своего паревного[45] старенького «Завьялова»[46] и приступает к операции. Дети стоят вокруг стола и смотрят на папу с восхищением, как на заезжего фокусника, им уже не терпится узнать, что там внутри, да и попробовать наконец. Что поделать, человек есть человек, не терпится… Но дяде Ури некуда спешить. Осторожно и спокойно он прорезает на апельсине ровные дуги от одного полюса к другому: сперва четыре, потом восемь, одну к одной (поговаривают, что ему нет в этом равных), — и принимается очищать кожуру…

Все прислушиваются к тому, как лопается мясистая эластичная кожура. Медленно отделяются геометрически правильные алые кожурки. Местами, правда, апельсин слегка перележал, и вместе с кожурой отрываются сочные кусочки «мяса». В этом случае дядя Ури издает звук «ф-ф-т!», точно это причиняет ему боль. Он запускает лезвие ножа внутрь апельсина и оперирует опасное место. Наконец апельсин выкатывается из своих бело-желтых душистых пелен, и дядя Ури ловко делит его на одинаковые полумесяцы, долька к дольке.

— Дети, — призывает помолвленная дочь, ставя на стол большую стопку, — не забывайте про зернышки, бросайте их сюда. Мы их вымочим и посадим…

Обращается-то она к братикам, но имеет в виду и отца.

Детвора готова помочь будущей хозяйке в ее многообещающем предприятии. И их глазки обращаются к нежным розовым полумесяцам на тарелочке.

Первое благословение произносит сам дядя Ури. Он прожевывает дольку и благоговейно проглатывает ее. Закрывает один косой глаз, а второй поднимает к потолку и вертит головой:

— Апельсин что надо! Подходите-ка, дети…

Прежде всего подходит младшенький. Это его привилегия: где какая-нибудь вкусность, там он первый после папы. Во весь голос, пискливо, он произносит благословение, хватает свой полумесяц и захлебывается им.

— Не хватай! — говорит ему дядя Ури очень спокойно. — Никто у тебя не отнимет.

— А где зернышки? — спрашивает невеста и подставляет стакан.

— Да-да, где зернышки? — помогает дядя Ури.

— Проглотил… — пугается младшенький и краснеет до корней волос.

— Проглотил?!

— Да-а-а…

И на глазах у малыша выступают слезы. Он быстро оглядывается на старших братьев… Те молчат.

Пропало дело… Он знает… Теперь ему никакой папа не поможет. Уж ему влезут в печенки. С этого дня у него новое прозвище — Зернышко…

Затем раздаются остальные дольки апельсина, по порядку, снизу вверх, пока очередь не доходит до мальчика, который уже учит Гемору. Он берет свою дольку, поигрывает ею, потом кусает, чувствуя при этом и чудесный вкус, и привет Страны Израиля, о которой он столько раз мечтал в хедере. Апельсины же растут только в Стране Израиля…

— А благословение? — подлавливает мальчика дядя Ури, не сводя с него взгляда своих косых глаз.

— Борух ато адейной…[47] — пристыженно лепечет мальчик, который уже учит Гемору. И кусочек апельсина застревает у него в горле. Ой, омраченный, омраченный привет Страны Израиля!..

Однако дядя Ури отнюдь не удовлетворен. Нет! Он стыдит мальчика, который уже учит Гемору, говоря, что тот мог бы поучиться, как надо произносить благословение, у младшенького, да, мог бы поучиться. Дядя Ури уверяет сына, что тот еще будет у младшенького в дворниках. И…

Но на полуслове спохватывается:

— Фейга, почему ты не попробовала?

Это чудо, что дядя Ури спохватился. А то бог знает, когда бы он закончил свои нравоучения.

— Эка невидаль, — отзывается тетя Фейга, однако подходит, произносит Шехейону и наслаждается: ай, ай, что за чудесные вещи бывают на свете! И начинается продолжительный разговор об апельсинах.

Тетя Фейга говорит, что если бы она была богата, то каждый день съедала бы… пол-апельсина. На целый у нее не хватает воображения. Потому что как это можно взять и среди бела дня съесть целый апельсин за восемь с половиной копеек? У дяди Ури, однако, замах повыше. Он ведь бывал на ярмарке в Нижнем. Дядя Ури улыбается своими косыми глазами. Нет, если бы он был богачом, то велел бы выдавить в стакан сок сразу из… трех апельсинов и выпил бы одним махом. Во как!

Жена и дети потрясены таким богатством фантазии и представляют себе полный стакан розоватой, слизистой апельсиновой гущи: белая пена сверху, а в пене плавают зернышки…

Минуту все сидят за столом молча и мечтательно созерцают желтые влажные зернышки, собранные невестой со всех участников дележки апельсина. Она заливает зернышки водой и пересчитывает их через стекло. Раз, два, три, четыре… Целых девять зернышек набралось у нее. Да! Через неделю она посадит их в цветочные горшки, а после свадьбы заберет к себе на квартиру. Она расставит горшки на окне, чтобы зернышки прорастали под перевернутыми стаканами.

Вы думаете, это конец? Вы забыли, что у апельсина есть еще кожура…

4

Один из детей сделал открытие: если сдавить кусочек апельсиновой кожуры перед зажженной лампой, то видно, как кожура выпускает целый фонтан малюсеньких капелек, прозрачных и пахучих, и если брызнуть ими в глаз братишке, тот начинает моргать… Однако не успев усовершенствовать свое изобретение, первооткрыватель как следует получил по рукам, и все кусочки кожуры исчезли в фартуке тети Фейги.

— Ничего им не жалко, негодникам. Это вам что, картофельные очистки? Нет, если бы еще чуточку, можно было бы сварить варенье… Да, варенье…

Но стоит ли об этом говорить? Столько апельсиновой кожуры, чтобы хватило на варенье, не собрать и до пришествия Мессии.

Чтобы высушить кожуру, ее кладут на ночь в теплую духовку. Золотисто-красные кожурки, которые еще вчера выглядели такими свежими и сочными, стали сморщенными, бурыми, скрюченными и твердыми, как старые мезузы. Берет тетя Фейга острый кухонный нож и режет кожурки вдоль, а потом поперек, на маленькие длинные конфетки… Отправляет кусочки в бутылку, заливает водкой, засыпает сахарным песком и убирает, чтоб настоялось. В водке бурые ссохшиеся кусочки оживают, набухают, распускаются, принимают свой прежний вид. Нальешь стаканчик, попробуешь и почувствуешь настоящий вкус апельсиновой корочки.

Приходят родственники на угощение, произносят благословление над спиртным, пробуют, наслаждаются и соглашаются, что это очень полезно для желудка. А родственницы расспрашивают тетю Фейгу, как она додумалась до такого…

— Вот… — говорит дядя Зяма своей супруге Михле. — У тебя все зря пропадает. Ты ведь тоже купила апельсин на Пурим! И где кожура? Нету, выброшена.

Перебивает его дядя Ури:

— Ну, Зяма, давай лучше еще по капельке!

И улыбается косыми глазами своей хозяйке, тете Фейге.

Горлышко бутылки опять оборачивают поверх пробки куском белой тряпочки, чтобы водка не выдохлась, и ставят обратно в шкаф получше настояться. Стоит там бутылка одна-одинешенька, как благочестивая еврейка, агуна[48] в чепце…

Приходит Пейсах, продают евреи хомец[49] Алексейке, водовозу с грязными льняными волосами. Бутылка с померанцевкой тоже попадает в гойские руки. Целую неделю стоит она, проданная, запретная, и ждет не дождется, когда ее пустят обратно, чтобы мужчины с седыми бородами и женщины в благочестивых париках[50] произносили над ней благословение и рассуждали о чудесах тети-Фейгиной тороватости.

Иногда такой бутылки хватает на год. Время от времени в нее добавляют свежей водки и отведывают до тех пор, пока кусочки апельсиновой кожуры на дне не потеряют своей силы, не размокнут и не выцветут. Тогда дядя Ури выколачивает их из бутылки на тарелку.

Это бывает обычно на исходе субботы, после гавдолы, когда дополнительная душа покидает человека и будничная тоска прокрадывается из углов. Ищет дядя Ури, чем бы себя порадовать, и вспоминает о размякших, пропитанных водкой сладких апельсиновых корочках.

Он, извините, переворачивает глубокоуважаемую бутылку над тарелкой и шлепает ее сильно, но мягко по вогнутому дну.

— Пум, пум, пу-у-м… — гулко отзывается бутылка на весь дом, окутанный тенью исхода субботы.

В этом звуке слышится что-то вроде испуганного глубокого вздоха, гулкое эхо старого вычерпанного колодца. Кажется, бутылка кричит о том, что из нее выколачивают душу, остаток жизненных сил… И при этом из ее стеклянного горлышка падают клейкие золотисто-желтые аппетитные кусочки.

Потом становится тихо. Дядя Ури произносит благословение над этими остатками, пробует сам и дает попробовать всем.

Дети согласны, что хоть от корочек и жжет немного язык, но вкус былого пуримского апельсина, мир его праху, еще чувствуется.

К тому времени, когда в доме дяди Ури исчезает последнее напоминание о знаменитом апельсине, его наследники — вымоченные, набухшие зернышки — давно уже проросли в цветочных горшках у выданной замуж дочери дяди Ури. Три-четыре острых клейких листочка пробились из каждого зернышка.

С них только недавно сняли перевернутые запотевшие стаканы. Они привыкают, не сглазить бы, к шкловскому климату и понемногу растут, покамест сдерживая зеленую улыбку, которую тайком привезли из теплых стран.

Молодая жена ухаживает за ними, поливает через день. И Бог знает, что из них может однажды вырасти.

Скотина

пер. В.Дымшица

1

Всю зиму стоит дяди-Урина скотина в тесном стойле, пристроенном к сеням. С маленького чердачка, расположенного под стропилами сеней, ей кидают ее ужин и ее подстилку — сено и солому — прямо в стойло.

Длинными зимними ночами, в сильные морозы и метели, слышат, просыпаясь, домочадцы дяди Ури, как тяжело дышит и глубоко вздыхает скотина в стойле, будто хочет сказать на своем коровьем языке:

— Му-у-у… Фу-у-у!.. Тяжелая зима!

Велвл, одиннадцатилетний мальчик, который уже учит Гемору, услышав глубокой ночью такой вздох, представляет, как два столба белого пара вырываются из коровьих ноздрей в холодном мраке. Он видит перед собой мягкие, добрые глаза коровы-мамы, которая уже на его памяти родила столько черных и бурых телочек и бычков, таких хорошеньких, шаловливых и глупеньких, — и всех их зарезал шойхет. Мама приносила телячью печенку с базара, тушила ее и рубила с луком… Вот и лежит теперь скотина в стойле одна-одинешенька — длинные ресницы запорошило изморозью, как мукой, — и думает, и вздыхает. О чем же ей сейчас думать, как не о своих телятках?..

— У-у-уф! — снова доносится глубокий коровий вздох из маленького стойла.

А ветер-сплетник подхватывает… подхватывает и выдувает:

— Фу-у-у…

Утром мальчик, который уже учит Гемору, просыпается с тем же сонным, ночным ощущением жалости. Теперь это ощущение яснее и свежее. Он знает, что он должен сделать. Сразу после омовения рук он единым духом проглатывает благословения, как горькое лекарство, и начинает повсюду — в шкафу, под лавкой, на окне — искать черствый кусок хлеба или булки. Нащупает свежий кусок, тоже возьмет. Бедняку все сгодится. Велвл густо-густо солит корки — ему известно, что скотина любит соль, — и украдкой выходит в сени. Тихонечко отпирает дверь и протягивает лакомство обеими дрожащими, худенькими руками:

— На, на… скотинушка!

Скотина вздыхает, обдавая лицо Велвла теплым паром, запахами молока, навоза и сопревшей соломы. Из сумрака показывается рогатая, четырехугольная морда с парой по-матерински мягких глаз, длинный язык слизывает куски хлеба один за другим, и каждый раз мальчик, который уже учит Гемору, чувствует прикосновение этого языка — точно провели жесткой теплой щеткой… Когда хлеб кончается, тем же языком скотина вылизывает ему обе руки. Наверное, благодарит…

У мальчика, который уже учит Гемору, что-то сдавливает горло. В глазах стоят слезы. Он чувствует, что скотина понимает его гораздо лучше, чем заросшие бородами мужчины, которые окружают его день-деньской, и учат его, и бьют его, и стыдят его… Если бы кто позволил, он бы так и сидел часами, прислушиваясь к тому, как скотина жует, и разговаривая с ней. Он бы хотел и ее пригласить к себе в гости… На завалинке за домом он бы разложил кусочки хлеба с солью, чтоб уважить скотину. Ну что вы, тетенька, кушайте, чувствуйте себя как дома! Как ваше здоровье? Когда вас хлопают по рогам, не причиняет ли это вам беспокойства? Какова солома на вкус? Вы ни разу в жизни не видели волка? Ели ли вы когда-нибудь в лесу траву с черникой? Ну… и как вам? — Ой!

Горячая затрещина, как гром среди ясного неба, падает мальчику, который уже учит Гемору, на загривок. Он вскакивает. За ним стоит тетя Фейга: лицо пылает, рукава закатаны.

— Опять со скотиной?.. Опять скормил скотине полбуханки хлеба, придурок!

— Му-у-у! — выдувает скотина приглушенный вздох из ноздрей.

Только мальчик, который уже учит Гемору, понимает этот вздох. На коровьем языке это значит:

— Хозяйка, не бейте ребенка, не бейте!..

Но тетя Фейга не понимает. Не понимает она этот язык. Она понимает только, что мальчик, который уже учит Гемору, не должен возиться с коровой и что корова не хворая кушать картофельную шелуху с отрубями…

Мальчик, который уже учит Гемору, убегает в дом. Там его встречает дядя Ури, и в его косых глазах горит злая усмешка:

— Руки омыл?

— Омыл.

— Благословения сказал?

— Сказал.

— Цицес поцеловал?

— Поцеловал.

— Корове сказал «Доброе утро»?

— У — да — нет — не…

Мальчик, который уже учит Гемору, спохватывается и замолкает. Чуть не проговорился… Но младшие братья катаются со смеху.

Дяде Ури по душе его остроумие.

— Тебя о чем-то спрашивают! Как поживает скотина?

Мальчик, который уже учит Гемору, молчит. Только чувствует, что скотина одинокая и добрая, а люди злые, злые и глупые. У них полно всякого добра, живут в тепле, а злые… Чего они от него хотят?

Тут Велвл чувствует острую боль в ухе. Два жестких пальца винтом крутят его ухо. И так, за ухо, Велвла ведут и усаживают за стол:

— Ну, к скотине в гости ты уже сходил. Теперь можешь спокойно попить чаю. Но ты должен знать, что, если я еще раз увижу тебя у коровы, я тебе… Я — руки — руки — я — тебе — поотрываю!

Мальчик, который учит Гемору, пьет чай с молоком и давится. Молоко это — от их скотины. У него сжимается сердце. Он вдруг чувствует себя таким одиноким на свете, еще более одиноким, чем скотина в стойле. Но вдруг Велвл вспоминает, как скотина вздохнула, когда мама его побила. Вот она-то, чье молоко он сейчас пьет, и вправду его жалеет… Она, конечно, лежит сейчас в стойле, грустная такая, и думает о нем: «Пей. пей мое молоко. Пей на здоровье…» Эта мысль утешает Велвла. И по пути в хедер он еще раз представляет, как скотина вздохнула, когда мама его побила:

— Му-у-у…

2

После Пейсаха, когда солнце вновь начинает пригревать, когда отсыревший сад подсыхает, а земля становится черной, как бархат, и у забора появляется молодая крапива — скотину выпускают, чтобы она немного проветрилась в пустом, невскопанном саду.

Скотина, ленивая и неопрятная, тащится из стойла, моргает, глядя на солнце. Ноздри раздуваются, как меха. Апчхи! Будь здорова! Коровы тоже чихают.

Скотина сильно и глубоко вдыхает, так что брюхо у нее надувается и становится круглым, как бочка. Потом она, пыхтя и кашляя на коровий манер, выдыхает.

Затем потягивается задними ногами, как кошка, которую согнали с теплой печи. Кажется, сейчас она подымет переднее копыто и почешет им между рогов.

Затем на некоторое время застывает, как истукан, только голова едва заметно покачивается. Ей, верно, кажется, что это сон… Она подымает одно волосатое ухо, потом опускает его, подымает второе, крутит им, точно привинчивает, потом опускает.

И вдруг, ни с того ни с сего, без капли стыда, задирает хвост. Закручивает его прихотливо, как хазан — трель, и со странной порывистостью, прижав оба уха к затылку, пускается вприпрыжку прямо к плетню:

— Мо-о-о! Мне хорошо!

Стремительно подбегает к плетню и храбро наносит ему удар обоими рогами, наверное, шутит: что, дескать, встал у меня на пути, дубина стоеросовая!..

Затем опускает рога и взрывает ими мягкую землю: «Шолом-алейхем! Пора уже тебе прорастить траву с желтыми цветочками… Му-у-у!»

И с прежним воодушевлением бегом пускается обратно. Толкает угол дома, с наслаждением чешет об него бок и остается стоять в теплом пятне света, которое первое солнце уронило в пустой еще сад. Полуприкрыла глаза и пережевывает жвачку. Получает удовольствие. Слюна лентой висит до земли. Едва заметная улыбка удовлетворения дрожит в полуприкрытых коровьих глазах и на толстой верхней губе…

Мальчик, который уже учит Гемору, видя, как глупо ведет себя скотина, теряет к ней всякое уважение. Скотина остается скотиной! — думает он, как большой. Ему-то, собственно говоря, нравится, что такая почтенная скотина так дурачится. Он и сам готов слегка попрыгать по саду, по сырым прошлогодним грядкам с высохшими капустными пеньками… Но былого почтения все-таки уже нет. Он был о ней лучшего мнения, когда она зимними холодными ночами лежала одна-одинешенька в стойле, и вздыхала, и думала о своих исчезнувших телятках…

Скотина глядит на него пристально и спокойно своими полуприкрытыми глазами. Она, кажется, видит его насквозь вместе с его недобрыми мыслями. И вдруг как крутанет — наполовину в шутку, наполовину всерьез — в сторону Велвла рогами:

— Все я про тебя поняла, молодчик, да… Теперь иди в хедер, теперь оставь меня.

Грустный Велвл уходит в хедер. Так грустно — будто близкого потерял.

Нет, скотина думает только о себе. Сколько пощечин он получил из-за нее. А она — ничего… Прыгает себе по саду, прыгает… Даже повернула рога в его сторону. Она его уже не узнает… Нет, больше у него не будет для нее хлеба! Хлеб с солью — с этим покончено!..

Но вернувшись из хедера к обеду, Велвл обнаруживает, что скотина опять стоит одна-одинешенька около дома и жует жвачку. Теперь ее коровье горе снова стало серьезным. Она снова размышляет, как настоящий человек. Она насытилась свежим воздухом и солнцем и успокоилась. Телячий восторг кончился.

Мальчик, который уже учит Гемору, подходит, все еще немного сердясь, к скотине. Та открывает мягкие, добрые глаза, протягивает к нему четырехугольную морду и жарко сопит. Мальчик, который уже учит Гемору, тянет к ней руку, а она — ему навстречу — длинный-длинный язык. Она узнает его. О да, она его узнает. Конечно, она его узнает… Алейхем-шолом, как, мол, дела? Куда это ты так надолго ушел?

Однако она вроде бы совсем не смущена, она вроде бы просит, хм… кусочек хлеба с солью. Ради бога — соли. Хм… главное — это соль.

Мальчик, который уже учит Гемору, готов простить скотину. Он треплет ее по шее. Он пересчитывает зарубки на ее рогах. Семь зарубок — знак того, что скотина телилась уже семь раз. Так говорит мама. Велвл тянет скотину за мягкий, свисающий с шеи, подгрудок. Подгрудок, который болтается под шеей, означает, что скотина хорошей «породы». Что такое «порода», Велвл не знает. Но так говорит мама.

За обедом Велвл утаскивает кусок хлеба, солит его и прячет под курточку. И, когда он прокрадывается обратно в сад, скотина идет ему навстречу с немного испуганным и таинственным видом… Она знает, что он что-то для нее стащил и это их общий секрет… Теперь главное — молчать. Еще мгновение скотина продолжает стоять, поворачивая голову к дому и двигая ухом, будто хочет убедиться в том, что никто из домашних их не видит. Затем она тянет к себе кусок хлеба, подталкивая его шершавым гибким языком. И сразу же начинает, с удовольствием, но сдержанно, жевать своим большим четырехугольным ртом. Скотина чмокает и глядит на своего кормильца налитыми глазами.

Мальчик, который уже учит Гемору, смотрит на скотину и смеется. Скотина сейчас выглядит точь-в-точь, как тетя Михля, супруга дяди Зямы, когда мама хочет в честь праздника уважить ее лекехом с водкой. Тетя Михля жует лекех беззубым ртом, жует и прихлебывает, и медово так приговаривает:

— Так и тает во рту, скажу я тебе, Фейга. Сколько меда ты кладешь на фунт муки? Твое здоровье!

То, что нельзя

пер. В.Дымшица

1

Прежде чем Велвл, сын дяди Ури, достиг семи лет, в нем уже развилось тайное желание «грешить».

Как утреннее облачко, всплывало в нем дурное побуждение, и каждый раз, когда это легкое облачко туманило его детский ум, его маленькое наивное сердце сжималось, дрожа, словно от близкой опасности… Но в этой тихой дрожи было некое сокрытое удовольствие, сладкая боль, которая всегда происходит от неудовлетворенной страсти.

Эта мысль еще не приобрела ясного образа, но все же Велвл чувствовал, что скоро он «согрешит». Он боялся того ужасного и сладкого, что подступало к нему все ближе и ближе, но в то же время тосковал по нему.

Если Велвл и не понимал «больших» — бородатых мужчин с волосатыми руками, — он, по меньшей мере, пытался их понять. Дядя Ури говорит, что, согласно Божьему закону, того и этого делать нельзя, а Велвл боится папу и боится «греха», уверяя себя, что папа прав и так не делает. Папа говорит, например, что в субботу нельзя рвать бумагу, даже во время игры. Велвл боится «огненных всадников» там… где-то там, на том свете. А еще он боится кожаного ремешка, которым папа подпоясывается под жилеткой — и не рвет бумагу. Но глубоко в сердце он по-детски горячо подозревает «больших». Он подозревает, что в каждом «нельзя» сокрыт чудесный секрет, который успокоит душу, как холодная вода в жаркий день. Но «большие» с ним не считаются, потому что он — еще маленький: они только пугают его и стараются скрыть от него сладкую тайну. И Велвл томится по ней. Тайна «того, что нельзя» колышется перед ним и дразнит его воображение невиданными красками и неведомыми вкусами.

Именно в субботу ему до смерти хочется разорвать клочок бумаги. Он долго вертится как помешанный, воюет сам с собой, и, в конце концов, у него начинается сердцебиение, дыхание становится коротким и жарким, а его маленькие пальчики дрожат и рвут, рвут потихоньку бумагу, так чтобы никто не услышал. Но его младший братишка, Файвка, о, вы не знаете, что это за бестия! Все видит, все слышит и все доносит папе, едва только тот встанет, наполовину сердитый, наполовину распаренный от послеобеденного субботнего сна.

— Рвал бумагу, папа!.. Он, он, папа!.. Газету, ой, ой, там…

Из-под папиной жилетки появляется желтый кожаный ремешок:

— Иди сюда, паршивец!

Но сладкая тайна «того, что нельзя» тянет к себе Велвла все сильней.

Его притягивает католический собор, который звонит за садами, недалеко от дома дяди Ури. Что там происходит? Как там «они» молятся? Какие у них «молитвенники»? Что там играет так печально и мягко? Говорят, это — то, что играет, — было унесено при разграблении Храма… правда ли?

И однажды, когда у «них» был праздник и толпы мужиков в новых шапках и крестьянских девок с новыми цветными лентами потекли в собор, Велвл тоже протолкался туда. Людская волна затащила его, испуганного, внутрь… Велвл так растерялся, что даже забыл снять шапку.

— Шапку! — засипел над Велвлом какой-то высокий мужик с сизым носом и уставился на него круглыми рыбьими глазами.

Горят свечи… там, у их «орн-койдеша»[51]… и все-таки над всем царит странный сумрак… доносится какой-то особенный напев и веет удушливым сладким запахом. Это, кажется, их «воскурения»! Распятые «фигурки» из мрамора стоят в каждом углу. Лой тасе лхо песел ве-кол тмуне…[52] Да не будет у тебя никакой статуи и никакого изображения!.. Ой-ой-ой, как это они молятся в таком мраке? Все вокруг Велвла преклоняют колени… Целуют продырявленные ноги каменных изображений… Только один Велвл стоит, рот полуоткрыт, глаза застыли, сердце сдавило, так сладко и так страшно, хочется тоже встать на колени… помолиться… от всего сердца прочитать, стоя на коленях, «Кришме»…

Велвл побледнел, папино субботнее лицо всплыло перед ним в мистическом мраке и пропало. Какая-то старая хромая бабка в черном выступила из тени, постояла немного, посмотрела на него отчужденно, и Велвл услышал мягкий, неприятный, шамкающий голос:

— Ну, милый, чаво стоишь? Иди, Богу помолись!..

Сначала он не понял, чего от него хочет эта старуха, хотя значение слов было ему понятно, но когда бабка повторила это еще раз, он почувствовал, что по нему течет холодный пот и что он бежит, убегает из этого страшного места, от этой страшной старой бабки.

Она сказала «Богу помолись». Читать «Кришме», стоя на коленях… Ой-ой-ой!

Через месяц, когда Велвл уже и думать забыл о том, что с ним случилось в соборе, он шел пообедать домой из хедера, и вдруг… Та бабка идет! Это была та самая старуха, хромая бабка, которая сказала ему в соборе, чтобы он помолился Богу. Он очень-очень ее испугался и снова убежал, убежал, как от опасности, а почему — и сам не знал.

2

И снова дурное побуждение.

В кухне у дяди Ури просели две старые доски в полу. Идет Файвка, младший брат Велвла, наступает на них и падает с громким ревом. Накидывает тетя Фейга шаль, убегает и договаривается с одним мужиком, плотником Трохимом.

Утром, часов так в шесть, Велвла от его детского сна пробудил назойливый стук топора. Велвл сразу понял: Трохим пришел.

Велвл быстро оделся. Ему захотелось увидеть, как чинят пол, как встают новые, пахучие и струганые доски среди старых, как влетают новые, длинные гвозди, когда их стукают по плоской головке, в белое душистое дерево.

— Что так рано, праведничек ты мой? — встречает его иронически тетя Фейга. — Видать, встал к полуночной молитве?[53]

— Спать невозможно… когда так стучат топором, — отвечает Велвл, прикинувшись простачком, и поливает себе на руки[54]. Потом отходит в сторону, потихоньку тянется, дотягивается, ощупывает инструменты Трохима и восхищается:

— Глянь, мама, как блестят, и как же они блестят!

Но тетя Фейга только сердится. А тут брызжут щепки, пахнет смолой. Велвл слышит, как Трохим пилит и строгает, усердно тешет и при этом от души кряхтит: «Ха-а, ха-а!» Удар топором и выдох, вдох и удар топором. Или разозлится на паршивый гвоздь, который ленится входить туда, куда надо, и клянет его на мужицкий манер:

— Эх, коли б тобя фра-анци![55]

Под «трефной» табуреткой Велвл замечает грязную Трохимову торбу. Он трогает ее и снова потрясенно тянет маму за фартук:

— Это его еда… мама? Гои едят? Глянь, мама!

— Его, его, его! Ну? Твоя, что ли? Пошел вон отсюда!

Велвл ужас какой любопытный. У него просто сердце выскакивает из груди, а мама только кричит. Велвл сдерживается и отпускает торбу, чтобы его в чем-нибудь таком не заподозрили. Но по правде… Что, например, может в ней лежать? Что, например, ест Трохим? Какой вкус у гойской еды?

Часов в восемь Трохим откладывает свой топор, скидывает меховую безрукавку, развязывает грубую торбу на «трефной» табуретке и садится поесть. Велвл уже тут как тут и, как кошка, смотрит Трохиму прямо в его широкое лицо, в его сильный крестьянский рот, который готов начать жевать.

Мужик достал из мешка полбуханки черствого солдатского хлеба, разбойничий острый нож, бумажный кулек соли и под конец какой-то белый, четырехугольный жирный кусок, прошитый красными жилками. Поглядев внимательно на этот кусок, Трохим перекрестился.

— Мама, мама, глянь… Это свинья?

У Велвла аж дух захватывает от возбуждения и томления.

— Это еще что такое? Пошел вон отсюда! Сколько раз тебе можно говорить: когда человек ест, не гляди ему в рот!

Трохим режет свой хлеб и свою «свинью» на красивые четырехугольные кусочки, плоские и дразнящие… Хлеб такой черный и матовый, жир такой белый и блестящий. Один цвет накладывается на другой. Острый нос Трохима, его пальцы, его зубы и его нож перемазаны запретным жиром, который он ест. Каждый кусочек он макает в грубую соль, перемалывает пищу, как жернов, и то, как он жует, слышно по всему дому. Хоть на улицу выйди, и там будет слышно… Велвл глядит на маму: она стоит, прислонившись спиной к теплой печке, руки сложены на животе, а глаза смотрят на Трохима сверху вниз с некоторой жалостью, но вместе с тем с отвращением и насмешкой. Мама потихоньку качает головой, как будто хочет сказать:

— Ой, гойская твоя голова! Горе горькое тебе, и жизни твоей, и еде твоей, и вообще…

В конце концов, она в задумчивости тихонько сплевывает.

«Я понимаю, — думает Велвл, злясь от того, что его уже два раза прогоняли. — Я понимаю!»

Он подозревает, что даже такая благочестивая женщина, как его мама, в глубине сердечной томится, как и он сам, Велвл, по чудесной тайне, которая парит над гойской едой. А плевать-то она плюет только потому, что так Бог велел.

А Трохим ест, наворачивает. Ест глубокомысленно, сосредоточенно, как это делают здоровые домашние животные и крестьяне.

— Мама, — Велвл больше не может сдержаться, — я хочу есть. Мама, хлеб с… С сыром, мама. Нет, с мас…

— А благословения за тебя кто будет говорить? — сердится тетя Фейга. — Погоди, погоди, вот придет папа из миньена![56]

Велвл возвращается в столовую, произносит благословения.

Ой, какие они сегодня длинные и нудные, эти благословения, с их «не создал»[57], с их «благословен ты»…[58] На этот раз целое дело!

А Трохим наворачивает.

— Борух ато адейной элоейну мелех а-эйлем шелой осани гой…[59] — частит Велвл, а в головенке у него вертится: чудесный вкус… восхитительная еда. Трохим такой хороший… Он все может! Здесь какая-то тайна… ой, как ему хорошо, этому гою…

И вдруг, посередине благословений, Велвл слышит, что мама, рассердившись на что-то, в голос кричит на Трохима.

Когда Велвл снова прибегает на кухню, он узнает, что как раз принесли от пекаря несколько горячих буханок, а Трохим, который привык есть только черный солдатский хлеб с отрубями, от большого возбуждения ухватил одну свежую, пропеченную, посыпанную тмином буханку своими жирными, перемазанными свининой пальцами, прижал ее к себе и спросил тетю Фейгу: «Сколько стоит?» Ну дела! Когда мама это увидела, буханка стала уже совершенно трефной.

Тетя Фейга сделала все, что в женских силах, для того, чтобы разъяснить плотнику, что, как только гой, «Юрка», тронул своими трефными свинячьими руками еврейский хлеб, этот хлеб уже нельзя есть… Не кошерно! Фе…

— Ни можно кушать у нас! — так она втолковывает плотнику. Кто его просил трогать свежую буханку? Лучше б у него сперва руки отвалились…

Но Трохим совершенно не понимал, какой смысл в том, что на свете бывает трефное, а бывает кошерное. Он уже поел и теперь чесал за ухом жирным пальцем. В конце концов он скроил жалостливую гримасу и принялся полукричать, полуплакать на своем крестьянском наречии:

— Чаво?.. Чаво кричишь, хозяйка? Чи я тоби побив? Чи я у тоби козу украв?

С жарким любопытством Велвл смотрел на несчастную буханку, которая стала трефной, бедняжка: он искал в ней признаки некошерности — и не находил. Теплая буханка, коричневая и блестящая, посыпанная душистыми тминными зернышками, такая же, как и все остальные буханки. И все же… Прикосновение Трохима придало ей какую-то таинственность… Тайна «того, что нельзя» теперь заколыхалась вокруг него. Мама боится этой тайны. А иначе с чего бы она так кричала на Трохима?

— Мама, мама, это ничего… ничего на буханке нет, ма…

— Хвороба тебя возьми, боже ты мой! Еще напасть… Кто тебя спрашивает, кто? Погоди-ка, папа тебе задаст «ничего».

В конце концов тетя Фейга уговорила Трохима купить у нее буханку «почти бесплатно». Хлеб ей самой стоит тридцать грошей, а она его продает за двадцать пять… за… за… пятнадцать… Ну? Она положила трефную буханку на торбу Трохима и, благословив: «Чтоб ты первым кусочком подавился!», вышла, кипя и негодуя. Вслед за ней вышел Трохим. У Велвла сперло дыханье. Он оглянулся — никого нет! Тогда он тихонечко, на цыпочках, подошел к трефной буханке, которая поблескивала, улыбалась ему таинственной трефной улыбкой и, остывая, тихо и греховно похрустывала. Велвл быстро склонился над ней и с бьющимся сердцем лизнул коричневую корочку. Глянь! Что это? Если он не ошибается, вкус точно такой же! Где же тогда вкус «того, что нельзя»? Почему мама так испугалась?

И он еще раз лизнул, и снова никакого особенного вкуса…

Шаги. Идут! Велвл спохватывается и тихо улепетывает из кухни.

3

Но четырехугольные белые кусочки с тех пор уже не выходили из его заупрямившейся головушки.

Через год у дяди Ури в добрый час родился еще один ребенок. Его назвали Рахмиелка. Мама взяла для него няню, старую крестьянскую бабку. У этой шестидесятилетней старухи были ясные серые глаза и большая голова, вечно замотанная в красную турецкую хустку, громоздившуюся, на белорусский манер, целым сооружением из узлов и складок. Эта старуха постоянно со всеми цапалась, даже с дядей Ури. Она воспитывала Рахмиелку, пичкая его до потери сознания манной кашей и разбавленным молоком. Старуха целовала и обнимала Рахмиелку как родного и при этом не переставала клясть свою невестку, которая заела ее век в ее собственном доме, так что ей пришлось покинуть свою родную деревню, свой садик, в котором она еще ребенком растила лук и огурцы. А теперь… А теперь, пусть люди добрые видят! Она должна служить у чужих, у жидов…

У этой старухи было в обычае покупать тайком для Велвла моченое яблоко всякий раз, как она шла на базар; но… при этом она постоянно, как только представлялся случай, доносила на него и папе, и маме. И Велвл, мальчик, который уже учит Гемору, платил ей той же монетой. Он постоянно воровал для нее водку и халу, и швырял ей в голову ее же старые галоши, и называл ее, убегая, старой стервой.

Частенько старуха пускалась с Велвлом в разговоры по поводу «их Бога» и «нашего Бога». Она все время показывала ему свой старый латунный крестик, странную цацку, украшенную голубой эмалью. Она говорила, что получила его в наследство от своей бабушки, которая ходила на богомолье… пешком, аж до самого Киева. Велвл всякий раз трогал крестик мизинцем и дрожал, и, чтоб похвастаться, сразу же убегал и приносил ей папины тфилин, и показывал, что с ними делают. Вот так наматывают ремни. Понимаешь? Этот — на голову. Видишь? Потом закатывают левый рукав… Гляди! Бабка при этом всегда кивала закутанной головой, не понимая ни слова, и глядела на Велвла с удивлением и подозрением, как на маленького колдуна.

— Ага! Ага! — повторяла она по-крестьянски после каждого его слова, в знак того, что она все очень глубоко понимает.

— Ага! Ага!

В конце концов она с большим почтением дотрагивалась до большой четырехглавой буквы «шин» на «шел рош»[60], прищелкивала языком и всякий раз таинственно спрашивала:

— Чи то ваш хрест?

Почти каждое воскресенье ее навещал старший женатый сын — Микита. Он был высоким и тощим, этот Микита. Скулы — острые и гладкие, нос — мясистый и курносый. И когда Микита поворачивался к вам, вы сперва видели две больших ноздри и только потом маленькие бледно-голубые глазки.

Всякий раз, когда Микита приходил в своих лаптях и со своим громким здравство, он приносил в дом дяди Ури незнакомые мужицкие запахи стойла, кожи, махорки и пашни. Тетя Фейга кривилась, дядя Ури сразу же закуривал папиросу, но у Велвла начинали страстно дрожать ноздри. Он почему-то тосковал по этому Миките, ждал каждое воскресенье появления его овчинного кожуха с большой светлой заплатой на спине. Ему нравилось трогать кожу, затвердевшую снаружи от снега и дождя. Ему нравилось запускать обе руки в мягкий курчавый мех с изнанки…

Микита неизменно добивался своего. Старую няню он называл мамка и каждый раз выклянчивал у нее ту малость, которую она зарабатывала. Для этого он и крестился, и божился, и плевал, и в раскаянии громко бил себя в грудь обоими красными кулаками до тех пор, пока старуха, тихая и сломленная, не выкладывала несколько грошей. Но стоило ему уйти, как она принималась клясть его и свою невестку ужасными, злыми проклятьями.

Чай, которым потчевали Микиту, он всегда понемножку наливал в блюдце, которое потом брал двумя руками, точно боялся, что отнимут; и, не отрывая блюдце от стола, принимался тянуть чай, и сопеть, и пыхтеть, и охать от удовольствия, и с присвистом сосать сахар, и сдувать пар вытянутыми губами, и стирать рукавом из грубой холстины пот со лба. А от халы он каждый раз откусывал такие ужасные куски, что с каждым укусом Велвла пробирала дрожь.

У Микиты, — после того, как он, напившись чаю, собирал в ладонь все крошки халы и сахара и высыпал их в рот, — становилось веселей на душе. Он вынимал медную трубку с камышовым чубуком, неторопливо набивал ее махоркой, подзывал к себе одним пальцем Файвку, пятилетнего брата Велвла, и на мужицком наречии просил его принести спичку. Малыш немел от страха и смущения, засовывал в рот пальчик, тихонечко выходил из комнаты и потом убегал с криком и плачем к маме. Тогда Микита начинал просить у него прощения на «чистом» еврейском языке:

— Ах ты, мальчик! Где ты страх? Я тебе… ты хороший… ни… только сделай… дай спичка!.. Ха-ха-ха… Подь сюды! Папочка… Немзерл[61]… Холомей[62]… Овечка, ме-е…

Но с таким парнем, как девятилетний Велвл, он всегда говорит, как с человеком понимающим.

— У вас, — рассуждает глубокомысленно Микита, — есть только хала, хала и хала. Можешь съесть хоть пятнадцать хал, а все равно ни капельки не будешь сыт. Вот ни на столечко, о! (При этом он показывает Велвлу кончик своего черного ногтя.) А у нас в Макаровке (так называется его деревня) шъев, брат, адну шкибу и — дошыць![63]

А чтобы Велвл хорошенько его понял, Микита все время проводит рукой у себя под носом.

Еще он часто рассказывает про то, как одна из его лучших свиней заболела… У нее, ни про кого не будь сказано, стали волочиться задние ножки. Он ей, то есть этой хрюшке, и говорит: хочешь, сучья дочь, подохнуть? Лишить меня денег? Погоди у меня! Хрясь поленом — и готово! Мясо он засолил на праздник, до-оброе было мясо. Он, правда, думал, что у всех от такой еды будут отниматься ноги, боже упаси, как у той свиньи. Болезнь передается… О, он зна-ает! Есть ужасть какие болезни, например, тиф! Вот его сестра Марина заболела тифом, ничего есть не могла: ни хлеба с селедкой, ни капусты, ни блинов с кислым молоком. Взял он и купил ей в городе пряник с изюмом, так она тот пряник даже в рот не взяла. Так и померла… Такое дело, сам видишь!

В конце концов, Велвл приносит втихаря, чтоб уважить Микиту, еще один большой кусок халы, за что Микита всегда благодарно хлопает Велвла по плечу своей тяжелой лапой:

— Приходи, малец, в Макаровку, бульбу дам, смятану дам!

Собственно говоря, Велвл может и дома напечь точно такой же бульбы и поесть сметаны от своей собственной коровы. И все-таки… почему же ему до смерти охота сходить в Макаровку к Миките? Почему он так томится по Микитиной картошке, по гойской сметане?

Эх, если бы папа был добрым! Если бы мама разрешила!

Но папа не добрый и не разрешает.

Однажды Велвл услышал, как Микита пообещал своей старухе-матери, Рахмиелкиной няне, принести ей в будущее воскресенье кусок свинины. Велвл невольно вздрогнул, запомнил и стал ждать, нетерпеливо ждать… Собственно говоря, что общего у мальчика, который ходит в хедер, с Микитой и свининой? И все-таки Велвл ждал.

4

В следующее воскресенье, когда Велвл пришел из хедера домой пообедать, он увидел, что няня слегка выпила. Она трясла головой и умильно говорила о том, что приходил Микита и уважил-таки ее водочкой, и звал ее вернуться в Макаровку, и принес ей свинины. Хороший кусок!.. Вот там вот, под канапе, лежит в горшке подарок. Микита… уж он-то хороший сын! Только вот жена его, его жена, дай ты ей, Боже, чтоб на нее нашла и трясца, и хвороба, и холера, и франци и т. д. и т. д.

Ученик хедера съел свой обед без аппетита. Он то и дело забегал в детскую, бросал взгляд под канапе и снова убегал, пока мама не рассердилась: «Разбегался на мою голову! В хедер иди!»

Вечером Велвл вернулся из хедера, но папа еще не пришел домой после майрева, а мама — с базара. Няня и маленький дремали, младший брат Файвка играл на кухне. Велвл бросился в детскую, заглянул под канапе и тихонько приподнял крышку с того горшка. На дне горшка, завернутый в чистую домотканую холстину, блеснул четырехугольный жирный кусок… Велвл испугался, опустил крышку и убежал.

Но в полночь, когда все уже спали, а в детской старуха посвистывала носом, Велвл вдруг проснулся, будто его ущипнули. Он попробовал снова заснуть, но не мог: горшок, горшок… Велвл потихоньку выскользнул из кровати, подошел к канапе, встал на четвереньки и со страхом и сладкой дрожью в позвоночнике заглянул туда, как будто склонился над страшной, черной бездной. Под кроватью был мрак. Горшка видно не было, но Велвл его чуял в таинственной черноте. Чуял, как кошка чует мышку. Только его белая рубашонка матово блестела во тьме. Но до горшка он дотронуться не смел, а почему, и сам не знал.

Прошло несколько дней, но горшок под канапе все не давал Велвлу покоя. Эта тайна, которая в нем заключена… Тайна! Велвл пытался в своем воображении создать ясное представление об этой тайне: все выходило какое-то лакомство, райское наслаждение. Говорят, что от свинины человек становится крепким, крепким как камень… Что называется, загривок как у борова. Крепкий!

Встает Велвл рано утром, но не вспоминает ни о ребе, ни о Бово Басро[64], ни о молитве… Ленится и зевает. Но стоит ему оказаться рядом с горшком под канапе, сразу становится проворным и прилежным и начинает быстро-быстро одеваться. Раз, два — и готово.

Велвл начал готовиться к «согрешению». Черт его знает, как он, девятилетний мальчик, стал вдруг таким умным и хладнокровным, как он сумел так все хитро рассчитать, чтобы в доме никто ничего не заподозрил. Он, например, отчетливо понимал, что ему будет трудно взять от большого куска, который лежит в горшке: прокрасться под канапе, поднять крышку, размотать холстину, вытащить четырехугольный кусок и отрезать кусочек ножичком, спрятанным в кармане, а потом все привести в порядок — трудное дело. За это время кто-нибудь может войти, старая стерва может заметить, что немного не хватает. Микитин подарок, это не шутка! Здесь надо сделать все гладко и тонко. Засунул руку в горшок, схватил и…

Велвл запасся терпением и стал ждать, чтобы старуха сама достала кусок. Но она все время боится, что ей будет мало, — и отрезает себе по кусочку от чего-нибудь другого. Такая уж у нее натура: так она ест и хлеб, и мясо, и огурцы. Вот если бы осталось несколько кусочков «того самого», он, Велвл, смог бы взять себе — украл бы малюсенькую крошечку, так чтобы стерва ничего не заметила. Велвл даже приготовил бумажный мешочек для будущих кусочков и спрятал его в карман. Ко всем прочим несчастьям этот мальчик, который уже учит Гемору, был еще и чистоплотным.

Проходит еще день, наступает четверг. Приходит Велвл из хедера домой пообедать и видит, как наша бабка тащит из горшка четырехугольный белый кусок… Отрезает себе восемь маленьких кусочков, заворачивает большой кусок в домотканую холстину, кладет его обратно в горшок под канапе и садится есть. Жует медленно, сосредоточенно. Ее щеки в складках и морщинистые виски шевелятся, движутся, подпрыгивают — прямо машина какая-то! Она из Велвла все жилы вытягивает своим жеванием. Ее-то ведь не касается, что мама скоро погонит Велвла обратно в хедер… Но Велвл прикидывается, будто ничего не заметил. Листает с простодушным видом какую-то книжку с картинками и то и дело исподтишка бросает взгляд на четырехугольные кусочки. Велвл боится, что она ему ничего не оставит. Что он ее не знает, что ли? Ей бы только наесться, этой стерве. Но уж когда она ест — все, она слепа и глуха. Мама боится, как бы она и тарелку не съела. Велвл сам слышал, как мама так сказала. Тихо, она уже крестится!.. Стряхивает крошки с фартука и икает. Целых три кусочка осталось от трапезы. Она встает и охает. Благочестиво пялит глаза в потолок, берет три белых кусочка, кладет их в горшок, даже не заворачивая их в холстину, и закрывает горшок крышкой.

У Велвла аж ушам стало жарко. Он чувствует, что скоро что-то сделает. Он не хочет, не хочет… И все-таки он это сделает… Тут, однако, вмешивается мама. Она входит в детскую, рукава закатаны, в руках веник, грудь вздымается от раздражения. Похоже, она только что с кем-то поругалась. Стоит ей увидеть мальчика, который уже учит Гемору, как она сразу же, воздев веник и размахивая им, изливает на него весь свой гнев:

— В хедер иди! Он мне будет тут болтаться! Только его мне здесь не хватало!

Велвл берет ноги в руки и убегает в хедер. Уши у него горят, и что-то сжимает сердце. И снова порция «лапши»[65] от ребе, и снова минха, и снова майрев, а потом ужин, и снова сон и носовой свист. Но Велвл боится тронуть ночью горшок под канапе, кажется, там спрятался кто-то черный, хитрый: оперся острой мордочкой о горшок и смотрит на Велвла пройдошливыми глазенками.

5

Назавтра, в пятницу у учеников хедера короткий день. Велвл освобождается часа в два, приходит домой к обеду накануне субботы[66], крутится по дому, обедает без аппетита. Он ложится ненадолго на свою застеленную кровать, потом нехотя играет с младшими братишками. В его взволнованной голове звенят интонации, с которыми читают недельный раздел, и сверлят ее, сверлят, и никак от них не избавиться.

— Мама! — вдруг зовет Велвл. — Знаешь, как делают шалшелес?[67]

— Да что ты вдруг ни с того ни с сего?

— Шалше-е-е-лес!

— Пошел вон!

Велвл уходит и даже не обижается. В голове у него туман, уши горят.

Он ждет того мгновения, когда никого не будет в детской. Каждую минуту забегает в кухню, откуда доносится запах перченой рыбы и печеных яблок. Он проверяет потихоньку, можно ли снять крышку с горшка так, чтобы никто ничего не услышал… Но мама слышит, что Велвл что-то делает с горшками, и награждает его тумаком, ругает и обещает все рассказать папе. Велвлу так и не удается хоть на минутку остаться наедине с тем самым канапе… Прямо хоть иди и кричи: «Шма Исроел!»[68] Выходит няня — входит мама, выходит мама — вкатывается братишка Файвка со своей деревянной тележкой: вьо-вьо… Нашелся извозчик Велвлу на голову. Только выгонит Файвку — начинает вопить младшенький так, будто его ущипнули за животик. Мама с няней опять с криками прибегают в детскую. Весеннее солнце кануна субботы начинает садиться за дальним лесом. Красные пятна заката текут по дранковым крышам местечка. Пора приводить в порядок одежду, и Велвлу доверяют почистить щеткой папины сапоги. И тут же начинают заставлять: скорей-скорей, мой голову горячей водой, надевай субботние штанишки, беги за свечками, которые мама, как обычно, забыла купить.

Наконец он снова в детской.

Тихо! На этот раз никого. Младенец спит и чмокает во сне губами. Тоже человек! Увидел, поди, во сне молочную монопольку. Полумрак. Где-то вдалеке ревет скотина… Молчи, скотина! Велвл ловко опускается на колени около канапе. На колени и прямо в новой субботней одежде. «Видела бы это мама!..» Выхватывает бумажный мешочек из кармана, одно движение — крышка поднята… И вот он уже ощущает между пальцами «маленький четырехугольный кусочек». Как что-то опасное, он бросает его в мешочек, ловко и осторожно, засовывает мешочек в карман… Готово!

Велвл оглядывается: все тихо. Глиняный горшок стоит на своем месте как истукан. Тихо. Кажется, ничего не произошло? Только сильно бьется сердце. Так и подкатывается к горлу.

— Му-у-у! — ревет скотина на улице. Уже совсем близко. Это она стыдит Велвла: «Грех!..»

Велвл, стыдясь самого себя, спокойно и солидно выходит из полутемной детской. Ему еще нужно пересечь столовую… Там уже пьют чай… Папа молится минху, произносит Шмоне-эсре: стоит с полузакрытыми глазами и шепчет что-то беленой стене.

— Что ты там копаешься, когда все уже пьют чай! — раздается голос тети Фейги.

— Сейчас-сейчас… — вполголоса отвечает Велвл и выскальзывает из комнаты.

Быстро вскарабкивается по лестнице и, как кошка, залезает на маленький чердак над сенями рядом с коровником. На этом чердачке всегда полно сена и соломы, которую сбрасывают прямо в коровник и как подстилку для скотины, и как ее ужин. Сейчас сюда залез Велвл. Сухая душистая солома странно трещит под его осторожными шагами. В заброшенном углу чердака, под кучами сена и вязанками соломы он уже устроил себе пару дней тому назад глубокую, темную «пещеру», в которой он сможет наконец спокойно «согрешить».

Из больших щелей в гнилой дранковой крыше на чердак сеется серый, задумчивый свет… Едва видны куски других крыш, позолоченный шпиль собора, маленькие черные человечки… И неподалеку от дома дяди Ури — голова мужицкой лошадки с натянутой до самых ушей торбой. Голова движется вверх и вниз. Велвлу показалось, что это она ему подмигивает. И щелки в крыше взглянули на него, как насмешливые, воровато прищуренные глазенки, которые все понимают, от которых не скроешься…

Но Велвл собрался с духом, забрался как можно глубже в свою пещеру, лицом к сену, чтобы было еще темней, чтобы самому ничего не видеть, и вытащил «четырехугольный кусочек»…

Его руки дрожали. Теперь ему совсем расхотелось пробовать вкус трефного. Того, чего прежде он так желал, к чему так долго стремился, чего так терпеливо ждал.

И все-таки он с силой засовывает себе в рот этой откусывает кусочек, откусывает. Трудно откусить от такого ужасно трефного.

Соленое. Жирное. Невкусное. И это все наслаждение от «свиньи»? А где же чудесный вкус? Чудесная тайна?.. Где чужая гойская тайна?..

Все же Велвл пытается уговорить сам себя, что трефное — очень вкусное, вкусное и «здоровое». Он крепко кусает кусочек передними зубами и при этом щупает свой тощий загривок, так как хочет удостовериться, что тот потолстеет, почувствовать, как именно это произойдет.

Он кусает… А что ему теперь делать? Ой-ой-ой, как он мог так подумать. Нет, напротив того, должно быть вкусно… Очень вкусно!

И это-то и есть «свинья»? Но — тайна, тайна…

— Велвл!!! — разносится по дому. — Куда запропастился?.. Встречать субботу!

Папин голос.

Велвл сидит, дрожа. Потом, подгоняемый страхом, хватает искусанный кусочек трефного, засовывает его как можно глубже в солому и плюет. Дрожит и плюет.

— Ве-елвл! Я тебе покажу, погоди у меня, погоди…

— И в саду ни следа! — слышит «грешник», сидя в своей соломенной норе, мамин голос. Он слышит, как ходят по дому, как везде его ищут. А что если уже разузнали, что он тут делал?

И снова, точно глас небесный:

— А може йон на гару пойшов?[69]

Нянин голос. Вот ведь стерва! И сразу же за ней — веселое щебетанье младшего брата Файвки.

— Там он, там! Вчера там был! И позавчера!..

Сразу же после этого Велвл слышит тяжелые шаги по лестнице. Папа, папа, папа!.. О, он его задушит, этого младшего!.. Настучал… Папа, папа идет!

Мальчик, который уже учит Гемору, ввинчивается в свою темную дыру и ждет. Как бы так сделать, чтобы показалось, что его вовсе нет. Папины шаги приближаются. Велвл даже слышит папино сердитое дыхание. Вокруг трещат и шуршат связки соломы. И Велвлу кажется, что большой ужасный зверь крадется к нему и хочет его растерзать.

И эти задыхающиеся, страшные слова:

— А? Где?.. Погоди у меня, погоди, погоди…

Руки, которые шарят среди куч сена, подползают все ближе. Вот и голова!.. Страшная бородатая голова с кусочками сена в растрепанных волосах. Вот он! Слушай, Израиль!

Видно, у Велвла, пока он залезал в солому, слегка задрались субботние штанишки. Блеснули белые носки. И папа его поймал.

— Ага-а-а!

Велвл почувствовал, как его вытаскивают из его «пещеры». Его швыряют на спину, и на лицо, как гром с неба, обрушивается страшнейшая пощечина. Но Велвл молчит.

«Что ты здесь делаешь?» — пощечина. «Зачем залез перед субботой на чердак?» — пощечина. «Отец тебе собака, что ли?» — пощечина. «Когда отец зовет, так ты ничего не отвечаешь?» — пощечина. «Что ты сюда залез, тебя спрашивают?» — пощечина. «Встреча субботы для тебя ничто?» — пощечина.

И Велвл, лежа на спине и сжав зубы, получает по полной. Ему кажется, что ему на лицо льется кипяток.

Кажется, дядя Ури сам испугался странного молчания своего мальчика, который уже учит Гемору, потому что вдруг приподнял голову Велвла с соломы. Приподнял обеими руками и уставился на нее, выпучив глаза. В бледном вечернем свете, который сеялся сквозь щели в крыше, он увидел опухшее детское лицо, застывший, заупрямившийся взгляд — и вздрогнул. Он отпустил голову Велвла, осевшего в полуобморочном состоянии на кучу соломы, и в раскаянье забормотал:

— Ну, скажи… Что случилось?.. Что ж это такое?.. Ну… Что ж это такое, наконец?..

Только тогда мальчик, который уже учит Гемору, разрыдался.

Дядя Ури и дядя Пиня

пер. В.Дымшица

1

У дяди Ури есть младший брат в Погосте[70], от Шклова это часов восемь езды. Погост славится своими дурнями. Говорят, что тамошние дураки для Литвы то же самое, что для Польши — жители Хелема[71]. Но дядя Пиня совсем не поглупел в Погосте. Кто однажды родился в Шклове, тот уж всю жизнь будет умным человеком.

В Погосте дядя Пиня поселился после свадьбы: прямо из ешивы попал в бакалейную лавку. Приобрел репутацию неудачника. Обзавелся детьми, долгами, разорился, сник и преждевременно состарился. У него немного припухли веки. Они у него постоянно красноватые, точно от смущения, как у набожной женщины после произнесения тхинес[72]. Дядя Пиня то и дело потихоньку протирает веки белой тряпочкой, которую мнет в кулаке, чтобы никто не заметил, что край у нее не подрублен… Взгляд у него беспомощный, но спокойный и равнодушный, как у человека, который хорошо знает, что никакой богатый родственник ему все равно не поможет.

Когда он разговаривает с тем, кто богаче и сильнее, его взгляд становится льстивым, уступчивым, но остается по-прежнему печальным.

Дядя Пиня приезжает погостить в Шклов не реже двух раз в год: в Йомим-нейроим и перед Пуримом. Приезжает не потому, что так крепко соскучился по дяде Ури, а потому, что в это время ему обыкновенно не хватает полусотни или четвертной, «для задатка за новые товары». Ему нужен только задаток… Только до тех пор, пока он не расторгуется… Тогда он отдаст…

Первые два дня дядя Пиня вроде бы как в гостях у дяди Ури. Потом тетя Фейга начинает проявлять холодность. Потом к нему охладевает и дядя Ури. Потом детвора, эти молодчики, начинают перемигиваться и потихоньку кривляться, изображая, как дядя Пиня ест, как дядя Пиня ходит, как он заикается и как протирает глаза тряпочкой, зажатой в кулаке… И так до тех пор, пока дядя Ури однажды не встанет, не подойдет к комоду, не сунет своему бедному брату «задаток за товары» и не пожелает ему счастливого пути.

Бывают годы, когда на Рош-а-шоне дядя Пиня не добирается до Шклова, но уж перед Пуримом — это обязательно: перед Пуримом дядя Пиня никак не может выкрутиться без «задатка за товары».

За неделю до Пурима, вечером, когда окна замерзли, ставни захлопнуты, а в голландке весело потрескивает огонь, внезапно около дома дяди Ури раздается свистящий скрип саней, потом «но-но-о-о», потом «тпр-р-ру», потом слышно, как кто-то стряхивает снег с ватных рукавов, и, наконец, смущенное покашливание.

Всем в доме отлично известен этот сигнал. У детей начинают пройдошливо поблескивать глаза. Дядя Ури хмыкает, тетя Фейга кривит рот и говорит дяде Ури:

— Что-то ты не рад своему… гостю из Погоста!

Она, собственно говоря, хотела сказать «своему дурню из Погоста», но сдержалась.

Все-таки принимают гостя приветливо. Дядя Пиня входит в дом в своей тяжелой овчинной шубе.

— Ш… шолом-алейхем, добрый вечер… к… как дела?

Дядя Пиня держится свободно, по-братски, как близкий родственник, который заехал просто так, взглянуть только, все ли здоровы. Он задыхается, на сердце у него тяжело, но на замерзшем лице, длинноносо выглядывающем из овчинного воротника, разлита улыбка. Дядя Пиня сразу же натыкается на детей и, чувствуя, что они тут же полезут высмеивать и передразнивать его, смущается:

— A-а… Шолом-алейхем! К… как дела?.. Ф… Файвеле, Р… Рахмиелка… Дядя при… приехал… Хи-хи… У… уже выросли… Б… большие парни… Ха-ха, не сглазить…

Дядя Ури перебивает его:

— Ну, с детьми потом поговоришь. Сначала тулуп сними.

Выползает дядя Пиня из своей драной овчинной шубы, и в тот же миг теряет широкие плечи… К тому же он разматывает шарф, и посреди комнаты остается стоять худощавый, сутулый человек в узком пиджачке, с большой бородатой головой. Дядя Пиня, несмотря на то, что глаза у него не косые, похож на дядю Ури. Но, хоть он и моложе, чем Ури, он не такой крепкий, в нем чувствуется надлом. Кроме того, Пиня заикается, особенно когда взволнован или раздражен…

— Поди, замерз как следует? — спрашивает дядя Ури, как бы ни к кому не обращаясь, и расчесывает бороду всеми десятью пальцами. Всякий раз, когда он просто так, чтобы поддержать разговор, обращается к брату, он расчесывает бороду.

— 3… замерз, — торопится Пиня подтвердить слова брата, чтобы показать, что тот попал в самую точку. — Е… едва ж… живой доехал. Восемь ч… часов в санях.

— Однако… — пожимает дядя Ури плечами. — Я не понимаю… В твоем тулупе совсем нельзя замерзнуть. Я вот езжу в беличьей шубе и то не замерзаю.

— Да, то есть, собственно говоря, б… было очень т… тепло… Старая ш… шуба, но теплая!

Так торопливо оправдывается дядя Пиня. Дядю Ури он уважает. Дядя Пиня согласен со всем, что говорит дядя Ури. Его нервный и несколько деспотичный брат может менять свое мнение хоть по десять раз в час — дядя Пиня знает только одно: дядя Ури — богач. Владеет… десятью тысячами рублей собственного капитала, домом, коровой. В Погосте дядя Пиня рассказывает, что у брата целых двадцать тысяч и две коровы. Когда дядя Пиня в гостях у дяди Ури, у дяди Пини одно правило: скажет дядя Ури «ночь», значит — ночь, ясное дело ночь. Изменит дядя Ури свою точку зрения и скажет: «Наоборот, сейчас как раз день!», дядя Пиня тотчас рассмеется:

— Хи-хи, что с того, что сейчас ночь! Она вроде дня!

Однако дядя Пиня все время замечает, что он каждый раз попадает впросак: то вперед забежит, то не догонит. И дядя Ури никогда не бывает доволен его согласием. Трудно, очень трудно подлизаться к старшему брату, шкловскому богачу.

В тот же вечер за ужином происходит такой разговор:

— Что-то нынче капуста очень кислая, — говорит дядя Ури тете Фейге.

— Д… действительно, кислая, — заикается вслед дядя Пиня, — ужасно кислая!

— Я не понимаю, — отзывается тетя Фейга, — я, кажется, насыпала в горшок пригоршню сахарного песку и сварила капусту, кроме того, ты же, кажется, любил, чтобы было кисловато.

Дядя Ури слегка пугается того, что тетя Фейга рассердится на него и на его гостя. Он сразу же соглашается:

— Знаешь, что я тебе скажу, Фейга, жена моя, может быть, ты и права, да… Кажется, она достаточно сладкая. Сначала мне показалось…

— Да, собственно говоря, совершенно сладкая, о… очень сладкая, — помогает ему дядя Пиня. — 3… замечательная капуста, просто н… наслаждение.

Это не нравится тете Фейге:

— Мда… сладкая, сладкая. Что за вкус у капусты, если она сладкая?

— К… кто говорит сладкая? — пугается дядя Пиня. — Главное, к… кислота. Должно быть кисловато…

— Знаешь, что я тебе скажу, Пиня, — прерывает его дядя Ури, — лучше ешь! Ешь себе на здоровье!

— А… а я что делаю? — удивляется тихонько дядя Пиня и углубляется в тарелку. — Что такое? Разве я что-нибудь говорю?

2

Но это все не более чем предисловие. Настоящие разговоры между дядей Ури и дядей Пиней начинается на день-два позже. Самовар кипит на столе. Тетя Фейга на рынке. Дети в хедере. Оба брата, шкловский богач и гость из Погоста, сидят с глазу на глаз и беседуют о чем угодно, но только не о займе, ради которого дядя Пиня сюда приехал. Один, возможно, стесняется, другой делает вид, что ни о чем не догадывается. Дядя Ури говорит, дядя Пиня поддакивает. Выходит, как у хазана с хористами. Дядя Ури слегка возбужден. Дядя Пиня еще вчера дал ему понять, что ему нужно «на задаток»… не меньше полусотни, а нет, так хоть в петлю. Тетя Фейга услышала и рассердилась: дескать, когда же это кончится? Нет, она не в состоянии терпеть такое от родственников мужа. Сил больше нет. Она схватила свой бязевый жакет, накинула шерстяной платок, взяла кошелку и ушла на рынок. В обществе, чтобы успокоиться, ходят в театр. Дядя Ури, если что-то не так, уходит в бесмедреш, а тетя Фейга — на рынок. С рынка она всегда возвращается освеженной, успокоившейся.

Дядю Ури, однако, не радует, когда тетя Фейга торчит на рынке часами. Во-первых, он чувствует себя одиноко без поставленного ею самовара. Некому стакан чаю налить… И, во-вторых, что женщина делает на рынке? Верно, зазря деньги тратит…

— Вот ведь, — говорит дядя Ури, отстояв шмоне-эсре майрева, — до сих пор не пришла с рынка. Олейну лешабеях ладейн хакейл лосейс гдуле[73] (На нас возложено прославлять Господина всего мира, провозглашать величие)… Не вернулась. Вайнахну кейреим умештахавим умейдим[74] (Мы же преклоняем колена, и падаем ниц, и возносим благодарность)… Тьфу… Ушмей эход[75](И имя Его едино)…

— Не может спокойно посидеть, точно в доме есть лишние деньги… — продолжает он посвежевшим голосом, как тот, кому только что дали слово. — Только бы мотать, только бы мотать…

— Им бы только тратить, — соглашается дядя Пиня. — Все им мало, и все им не хватает, и все им…

Это раздражает дядю Ури. Неужто Пиня и вправду полагает, что его Фейга вроде лавочниц в Погосте? Он поворачивается к нему:

— Ну-ну, только не думай, что она мотовка. Как бы не так. Она завсегда рубль сбережет. Если бы не она, у меня бы все давно растащили…

— Кто говорит? — спохватывается дядя Пиня. — Уж такая хозяйка… Настоящая хозяйка. Я ж и сказал: дай Бог…

Дядя Пиня чувствует, что брат грубо срезал его, и на мгновение становится тихо. Неловкая тишина.

Дядя Ури наливает два стакана чаю, при этом ошпаривая себя паром, но молчит. Он досадует на то, что невольно обидел младшего брата. И начинает снова:

— Не в этом дело. Прийти-то она могла уже, прийти. Женщина должна знать, должна…

— Жена должна знать, — вторит ему дядя Пиня. — Сбегала на рынок, купила и обратно. Я всегда твержу моей, твержу ей: сбегала на рынок и домой…

Приходят из хедера дети. Перед Пуримом их отпускают домой пораньше. Они входят вместе со свежим запахом мороза. Младшенький несет зажженный фонарик.

— Добро пожаловать! — восклицает дядя Ури. — А это что еще за люминация? Днем с огнем! На улице, кажется, еще совсем светло.

— И верно, — начинает растолковывать детям что к чему дядя Пиня, — для чего вам ходить со светом? Просто так ходить со светом… Неужели дети не понимают, что свет денег стоит…

— Это он только на минуточку зажег, — заступается за младшенького мальчик, который уже учит Гемору.

— Ну, раз на минутку, то это ничего, — соглашается дядя Ури и помогает детям снять шубейки.

— Да, если только на минутку, — разрешает со своей стороны дядя Пиня, — то это ничего… Почему бы нет?

Дети, как положено, рассаживаются, но в тишине продолжают изображать дядю Пиню и дразнить друг друга. Только одиннадцатилетний мальчик, который уже учит Гемору, сдерживается. Он жаден до новых людей и с любопытством рассматривает дядю Пиню из Погоста… Там живет его кузиночка Миреле. Он видел ее один-единственный раз в Шклове. У нее большие грустные глаза, черные и пытливые. И еще черные косички, длинные и такие гладкие, что их так и хочется погладить. Когда Велвл станет постарше, он в нее влюбится и женится на ней. И, поскольку тогда он уже будет ездить с папой на ярмарку в Нижний, привезет ей подарки… Ее папе, дяде Пине — тоже. Вот дядя Пиня сидит за столом и ничего не знает… Он купит дяде Пине хорошую шубу вместо его старого овчинного тулупа на рыбьем меху. Он ему купит такую же шубу, как у папы…

— Ну что ты вертишься? — обращается к сыну дядя Ури. — Или пей чай, или сиди по-человечески, или бери книгу в руки.

— И верно, — поддерживает его, заикаясь, дядя Пиня. — Ч… что ты вертишься? П… папа говорит… Так мог бы ради него, мог бы… А он вертится…

Мальчик, который уже учит Гемору, сразу же начинает ненавидеть дядю Пиню. Такому не нужно ничего, кроме его старой овчинной шубы. Пускай в ней ходит… Черные глаза далекой кузиночки в Погосте гаснут. Мальчик исподлобья бросает взгляд на дядю Пиню и уходит в другую комнату.

3

— Э… — говорит дядя Ури, — терпеть не может, когда делают замечание, упрямец, а?

— Б… боже упаси, что за упрямец! — тут же отзывается дядя Пиня и вертит головой. — К… кошмар!

— Пустое место растет. Сам видишь. Ну, сам скажи!

— С… совершенно пустое место, — тут же начинает горячиться дядя Пиня. — Из пустых пустейшее.

Дядя Ури начинает досадовать, что так унижают его мальчика, который уже учит Гемору.

— Нет, — тихо говорит дядя Ури, обращаясь к дяде Пине, — не в этом дело, голова-то у него отличная, память железная.

— Псс… — шепчет в ответ дядя Пиня, — уж его знают… М… меламеды на него не надивятся, на него…

— Остёр!.. Ста пятидесятью способами докажет, что нечистое чисто[76]…

— Ч… что правда, то правда, — все больше кипятится дядя Пиня, — остёр! В девять лет начал учить Гемору. Н… ничего, ты еще дождешься от него родительских радостей…

Но дядя Ури уже досадует на то, что кто-то так захваливает этого безобразника, который не слушается папу, который убегает, когда его зовут пить чай.

— А вот… пустое место, — кричит вдруг дядя Ури ни с того ни с сего. — Сидит там, в темноте, и думает, что кому-то от него есть радость. Погоди-погоди, я с тобой посчитаюсь!

— И правда, — вторит дядя Пиня и тоже начинает кричать. — Можешь не сомневаться, с тобой посчитаются! Ч… что это ты вдруг вздумал прятаться от папы? Безобразник!

— Будешь еще у Рахмиелки в доме печи топить!

— Ой, будет топить! Отчего бы и нет? Еще как будет топить!

— Может, ты думаешь, что Рахмиелка — чудо что такое? Вот он сидит: кажется, только начал в хедер ходить, а столько всего натворил, — ты бы знал, что это за сокровище!

— Ой-ей-ей, знаю ли я, что это сокровище, ой-ей-ей, этот Рахмиелка!..

— Два месяца тому назад что он устроил с кошкой. Поднял ее в воздух за хвост и начал раскачивать. Это у него называется «часы»… Или бросает кошке косточку на веревочке, она схватит — он у нее вытаскивает из горла. Это у него называется «ловить рыбу». Тот еще молодчик. А?

— Вот как? — от всего сердца изумляется дядя Пиня. — Такие вот штуки вытворяет, а все молчат?

— Я с него спрошу. Он уже давно заслужил, чтоб ему всыпали…

— Нужно его как следует выдрать… Н… надо его как следует отлупить.

Рахмиелка, мальчик, который учит Пятикнижие, сидит при этом и чувствует, что отвлеченные разговоры начинают превращаться во что-то конкретное. А тут еще дядя Пиня, этот заика, этот растяпа, подзуживает. Папа может вдруг схватить ремень и произвести расправу, не сходя с места. Рахмиелка начинает плакать.

Дядя Ури смягчается. Его уже раздражает и то, что он сердится на детей, и то, что Пиня все время вмешивается. Что он вмешивается? Что, его бездельники в Погосте лучше, что ли?

Дядя Ури говорит Рахмиелке:

— Ну, ну, не реви… Папе можно так говорить, папе…

— Нет, — обращается он к дяде Пине, — так-то он хороший мальчик, так-то. Не в этом дело.

— Прекрасный мальчик! Что? Кто говорит? Нет, так-то он хороший мальчик.

— Он должен, однако, ужиться с кошкой, должен он. А так, разве кто-то им недоволен?

— Е… если б не кошка, разве бы им кто-то был недоволен? Главное, не цепляться к кошке.

Вот так беседуют между собой братья, оба бородатые, почтенные. Они качаются, как два взрослых ребенка на качелях… Ты меня поднимешь — я тебя опущу, ты опустишься — я поднимусь! Так продолжается до тех пор, пока дядя Ури не видит, что этот разговор без конца, без краю, без толку. Что таким образом они могут говорить до утра, но так ни до чего и не договорятся. И что суть этого разговора заключена не в тете Фейге с ее рынком, не в мальчике, который уже учит Гемору, не в среднем, Файвке, не в младшеньком, Рахмиелке, не в кошке, вообще ни в чем… все пустые разговоры. Суть в том, чтобы взять и вытащить полусотню для «задатка», и будь здоров! И не из-за чего жилы тянуть.

И когда дядя Пиня снова пускается заикаться и кипятиться, дядя Ури вдруг останавливает на нем взгляд своих косых глаз. Некоторое время он смотрит на него неподвижно и тяжело, потом перебивает трезвым голосом:

— Знаешь, что я хочу сказать тебе, Пиня? С тобой тоже не о чем говорить. Пей лучше чай! Пей себе на здоровье!

Дядя Ури слишком поспешно подходит к комоду и начинает его отпирать с той внутренней веселостью, которая свойственна человеку, одолевшему порок скупости и сбросившему с себя его иго.

Дядя Пиня застывает на полуслове, бросает взгляд на плечи дяди Ури и, понимая, что пожертвование сейчас окажется на столе, опускает глаза и говорит, грустно заикаясь:

— Я… я… пью… К… конечно, я пью. Что такое? Разве я что-нибудь говорю?

Варят варенье

пер. А.Френкеля

Сегодня тетя Фейга варит варенье. Нужно поторапливаться. Сезон малины скоро пройдет. Вот тетя Фейга и спохватилась, закупила большой таз малины, пятнадцать фунтов сахара и варит.

Концы своего головного платка она завязала сзади. Примета, что предстоит великое хозяйственное мероприятие! Сегодня она проявит вершины мастерства. Сегодня здесь, в этом доме, будет сотворен шедевр года.

Щеки у тети Фейги горят, кончик носа и пальцы покрыты пятнами малинового сока. Губы расцвели, глаза помолодели. Вся она сегодня сладкая, липкая, усердная и злая, словно пчела, собирающая мед.

Детвора, от самого младшего и до самого старшего, того, который уже учит Гемору, уважительно держится в сторонке. Все чувствуют, что сегодня связываться с тетей Фейгой опасно. Нельзя хватать из тарелок, нельзя нюхать, нельзя спрашивать, нельзя и подумать о том, чтобы стащить пару малинин, как обычно, когда мама с полной кошелкой возвращается с рынка. Хочешь остаться в живых — сиди и молчи… Вот и сидят они, выглядывают из уголков, словно бесенята на колдовской кухне… Только глазки блестят.

Спелая малина насыпана в большой белый полумисок — как красная пахучая пирамида из рубинов. Она наполнила дом запахом леса, в котором деревенские бабы собирали ее ранним утром по росе… Каждая ягода в отдельности — тоже маленькая пирамидка из приклеенных друг к другу мелких гранатов, навершие усыпанного рубинами перстня маркизы.

Недалеко от малины, в старомодной миске с голубыми птичками, громоздится еще одна пирамида — из сахарного песка. И белеет этот сахар, словно свежевыпавший с голубоватыми тенями снег, который посреди зимы ветром наносит на плетень.

Белая куча сахара оттеняет красную пирамиду свежей малины. Обе они высятся так царственно, величественно и ясно на гладко обструганном деревянном столе, что просто грешно взять да сварить одну вместе с другой в большой меднице[77] и сделать из них одну красную кашу, варенье…

Но тетя Фейга не знает жалости. Так скульптор не испытывает сострадания к куску белого мрамора, который он и колет, и рубит, и пилит, когда в нем разыграется талант…

Тетя Фейга отмеряет воду в медницу. Чистым стаканом отмеряет. Это старинный, наследственный стакан с пришлифованным краем. Полстакана воды на каждый фунт сахара, что приготовлен на столе. Ее лицо напряжено. Губы шевелятся, шепчут что-то… Заклинание или благословение? Кто знает? Таким же таинственным делается ее лицо, когда она отмеряет нити для восковых свечей в канун Йом Кипера…[78]

Затем поджигает она сухие щепки, заранее разложенные на шестке под таганом.

Как сигнал начинающегося колдовства, показывается между щепок первый голубой огонек. Разливается дрожащий свет. Затем раздается потрескивание и пламя разгорается все больше и сильнее. Бедный, замученный, закопченный шесток залит красным, колышущимся свечением. О, хорошо сегодня ему, этому шестку! Он ждал всю долгую, холодную зиму да еще пол-лета — и вот дождался…

Отполированная медь смеется, и улыбается, и подмигивает. В окошко заглядывает кусочек синего горячего неба, июльского неба над позеленевшим краем соседской крыши. Завязанный концами назад платок тети Фейги, куча малины, белизна сахара, синева неба, золотой блеск меди, языки пламени на черном шестке, треск свежих, смолистых щепок — все это сливается в одну веселую гармонию конца лета.

Варят варенье. Даже дядя Ури немного не такой, как во все прочие дни года. Он сегодня настроен несколько празднично, и благостная усмешка играет у него под усами. Но он молчит. Встав от послеобеденного сна он расхаживает по кухне в талескотне, в белой рубахе, с шелковой ермолкой на голове. Цицес весело похлопывают по коленям. Взглянет косыми глазами на тетю Фейгу, взглянет на сорванцов — и всё. Ни слова не произносит. Не гонит мальчиков в хедер, как обычно. В одно мгновенье словно опьянел дядя Ури от благоуханья малины, от ее сочной красноты, от белизны сахара, от разрумянившихся щек тети Фейги. Запустил он руки в карманы и прохаживается по всем комнатам по-хозяйски. Сладость послеобеденного сна мурашками пощипывает у него в ладонях, и какое-то благодушное «бим-бом» доносится из его полураскрытого рта и из носа.

Затем усаживается он на диван и берет в руки книгу. Но углубиться в ее изучение не получается. Между строк алеет малина с сахаром, только что виденная на кухне, танцуют огоньки на шестке… «Царствие земное» изо всех сил протискивается в «царствие небесное»… Листает дядя Ури книгу и о чем-то думает, поигрывая цицес на коленях… Хочется ему стаканчик чаю. Но сейчас он сдержан, уступчив и полувлюблен в разрумянившиеся щеки тети Фейги. И он делает вид, будто вовсе его не трогает, что в столь поздний час самовар еще не поставлен…

— Ох-хо, отец небесный! — вырывается у дяди Ури веселый зевок из глубины души. — Скоро кончится тамуз… Кончится лето… Бим-бам-бам…

А тетя Фейга варит.

Сначала кипятит она белый, снежно-белый сахар. Она разрушает красивую белую пирамиду и засыпает ее в слегка бурлящую воду на дне медницы. А когда сахар хорошенько прокипел, тетя Фейга проверяет его ложкой. С ее огромной деревянной ложки капает расплавленный янтарь. Она набирает немного в блюдце, дует и поворачивает блюдце в разные стороны, чтобы рассмотреть накипь… Теперь уже сахар похож на бледно-желтый мед.

Затем начинает тетя Фейга понемножку засыпать отборную малину в горячий, бурлящий сахар. Ужас! Как может эта женщина не испытывать жалости к такой сочной, нежной, мягонькой малине! Ужас! За что отправляет она ее в этот ад!

Сначала доносится из большой медницы шипенье с писком и стоном. Малина кричит: «Караул, помогите! Ой-ой, погибаю! Не перенесу этого!..» Затем ненадолго становится тихо. Нежная малина, вероятно, упала в обморок… Затем раздается в заполненной меднице, в самом ее чреве, вздох. Затем еще один. Такой долгий, такой глубокий — и начинается равномерная варка.

И вот тут наступает опаснейший момент в сотворении варенья, тут нужно глядеть в оба. Глубокая складка залегла на лбу у тети Фейги, нос ее удлинился. Важная, словно аптекарша, стоит она над огнем, над пахучим паром, и помешивает, и пробует, и снимает пену с выкипевшими зернышками — это называется «пенки», детское лакомство. Тягучая красная масса с чудесной пеной льется, словно сладкая, медовая кровь, в белое блюдце.

У малышни загораются глазки и начинают подрагивать ноздри. Раз снимают «пенки» — значит, уже скоро варенье будет готово. Они ощущают в нем, всем своим детским чутьем, забальзамированный вкус и запах лета, полей и далекого зеленого леса, где только деревенским мужикам да бабам можно собирать малину, а еврейским детям — нельзя; там только портновские подмастерья со служанками могут гулять по субботам, а дети из порядочных семей должны сидеть в хедере, потеть и повторять главу из Пятикнижия… Но мама, мама варит, она замаринует вкус лета, она его завяжет и спрячет в стеклянной банке… В зимние, пасмурные субботние дни она подаст его к чаю. Зачерпываешь ложкой, и рот заполняется благоухающим вкусом. Вкусом самого лета. Спасибо маме!

— Ну, кажется, хватит! — доносится вдруг тети-Фейгин возглас из огня и пара, из прекрасного этого запаха.

И вскоре подхватывает тетя Фейга медницу с раскаленного тагана и идет с ней в сени. Несет она ее с величайшей осторожностью, так, словно медница — с драгоценными камнями и раскаленными углями. В полутемных сенях ставит она ее остывать на поленья, уложенные узким треугольником… Растекается из медницы по сеням сладкий, пахучий пар, хоть иди да уплетай воздух за обе щеки. Медница совсем закоптилась, покрылась красивой бархатной чернотой. Но внутри, внутри, как и прежде, все еще блестит медь и вовсю алеет медовая масса забальзамированной малины.

На шестке тушат пламя. И остается он стоять замученный, задавленный, заброшенный; и его закопченная чернота тянется куда-то ввысь, ввысь, куда и взгляд проникнуть уже не может. В доме вновь становится как-то буднично, словно после авдолы. Тетя Фейга умывается холодной водой и снова завязывает концы платка под подбородком. Это означает, что она опять стала мамой и хозяйкой дома. Показала, на что способна, — и хватит!

К дяде Ури возвращается будничное раздражение. Внезапно начинает он гнать детей в хедер: «Где это слыхано, чтобы мальчишки так поздно болтались дома?.. Ну!» И посреди этих нравоучительных речей велит он, чтобы поставили уж наконец самовар. У него уже в горле пересохло, говорит он. Да, говорит он, у него уже все внутри горит, врагам Израиля так бы гореть…

А на мальчиков нападает какая-то странная тоска, беспокойство. Не хочется уходить из наполненной запахами кухни, где дышится так сладко, так вкусно. Дают каждому из них по два куска старой субботней халы, намазанных свежими пенками. Намазанной стороной один кусок прижимают к другому, и в зазор выпирает красивая алая полоса… Утешаются они этим и отправляются потихоньку в хедер.

А вечером, пока изучают они Пятикнижие в душном хедере, в их детском воображении все еще живет медница, заполненная густым свежим экстрактом из лета и малинового сока. Снизу она матово-черная, как дорогой бархат, а внутри блестит медью… На трех поленьях березовых дров стоит она где-то в темном углу сеней и остывает, остывает, эта большая, сладкая медница…

Вспоминают ее дети, и учеба идет веселее…

Побивание свиней

пер. И.Булатовского

1

Как только в Шклове пышно зацветают огуречные грядки, тотчас же расцветают и летние забавы. Дел выше крыши: воровать, царапая руки, кислый крыжовник сквозь узкие щели в заборах; плескаться в разливе; ловить мух; копать ямы, когда сухо, и пускать в них бумажные кораблики после дождя; дергать волос на струны из конских хвостов; околачивать на кладбище несъедобные груши, которые поспеют только к Йом Киперу; рвать в канавах колючки и впутывать их в кудри друг дружке. Ну и тому подобные земные радости…

Однако лучшее из всех удовольствий — это утонченная забава, называемая «побивание свиней». Их бьют со всей страстью, со всей самоотверженностью, со всем пылом юности.

Сезон побивания свиней открывается в Шклове, как только из-под снега появляются кучи еврейского мусора и запираются свежевспаханные еврейские огороды.

Свиньи из мужицких предместий совсем не такие враги Израиля, как их хозяева-белорусы с вывороченными черными ноздрями и маленькими серыми глазками. Напротив, они питают слабость к еврейским улицам. Им нравится, к примеру, жирный еврейский мусор, субботние и праздничные отбросы. Им нравятся еврейские сады, не так тщательно огороженные, как мужицкие. Там можно проломить подгнившие жердины изгороди одним тычком рыла и закусить свежим огурцом или сладкой репой прямо с грядки. Да еще и отдохнуть на заболоченном берегу разлива после этой царской трапезы. Как можно сравнивать гойские песчаные пляжи с еврейским болотистым берегом! Пусть глупые люди бегут себе купаться и загорать там, на песке. На кой черт свинье песок? Что практичной хрюшке в нем делать?..

Визиты непрошеных гостей начинаются довольно рано. Сперва приходит самый большой и самый старый свинтус — хряк Алешки-сапожника. Величиной с годовалого теленка, с колючей щетиной на округлой, покрытой грязью спине, с огромным грузным брюхом на тонких ревматических ножках. Кажется, будто он идет на цыпочках. Походя он все что-то вынюхивает и выкапывает. Ни одного червячка не пропустит. Он жадный и прожорливый, как старый процентщик. Он вынюхивает и покряхтывает. На его чумазом рыле вечно написана мрачная озабоченность. Еще бы, обеспечивать такое семейство, оживленно и почтительно семенящее за ним, учить его, как вести себя в обществе!.. Сразу за хряком идут его дамы со своим подросшим и мелким приплодом. Свиньи и поросята всех размеров. И если эта компания начинает безобразничать и шалить, старейшина на них прикрикивает, не поворачивая головы: «хрю-хрю…» То есть: «Идите как люди, ведите себя по-человечески!»

— Хрю-хрю! — отвечает ему сзади мелкота. — Всё-всё, ведем себя прилично, по-людски…

Добравшись до еврейских улиц, свиньи начинают кряхтеть и охать, как припозднившиеся свояки, которые жалуются на ревматизм: «Ох-хооо-хрю-хрю, едва добрались… Неблизкий путь… Но чего не сделаешь ради добрых соседей!..»

И сразу же раздаются радостные «тосты» из еврейских дворов и огородов. Уважаемых гостей принимают с воодушевлением:

— Ю-у-у-с! Холера тебя забери!

— Ой, беда! Свекла!

— Погибли отруби! Болячка на твою трефную шкуру!

— Ужас! Пожар! Чума!

— Юс-юс-ю-у-у-с!

Растроганные такой теплой встречей, а также ушатами кипятка, осколками кирпича и поленьями, «сваты» заходятся фальцетом на все лады. Они, будто рашпилем — по стеклу, восторженно визжат «и-и-и» и пускаются наутек в очень приподнятом настроении. Аж брюшки трясутся.

А куда бежать с набитым пузом после такого веселого застолья? Разумеется, в покрытую зеленой тиной еврейскую лужу, на топком берегу разлива — прямо напротив дома дяди Ури.

Что теплая грязь полезна от ломоты в костях, а также удобна для лежания и барахтанья, пра-пра-родители Алешкиного хряка узнали еще до того, как богачи открыли Мариенбад, да и Мариенбада-то тогда на свете еще не было. Сюда, в грязь хряк и бежит, тряся барской требухой, и увлекает за собой свою собственную семью и прочие семейства. В густом иле, среди тростника, можно растянуться бок о бок, как на, не рядом будь помянута, перине. Молодые сразу же засыпают. Только старейшина-ревматик никак не может улечься. Он охает, кряхтит, зарывается в ил, икает, встает и ложится, и вертится, и клянет свою судьбу, свои старческие боли до тех пор, пока не выбивается из сил. Тогда он вздыхает огромным брюхом, вытягивает рыло и тоже засыпает.

И снятся ему давние времена: густые леса в глубине Полесья, вокруг Пинских болот[79], где сотни лет назад жили его пра-прародители, дикие свиньи… Дикие вепри там заживо сжирали заблудившихся охотников… А теперь… Хрю-хрю, бабы в передниках гоняют его всем, что под руку попадет, обливают ушатами кипятка… Хрю, последние времена настали!

Однако даже этот беспокойный сон длится недолго. Вскоре приходят из хедера пообедать сыновья дяди Ури, и на курортников, растянувшихся в черной грязи, обрушиваются палки и осколки кирпича. Конец отдыху, конец лечебным процедурам! Бока еще даже не отошли, не прогрелись, да только что тут поделаешь: нужно вставать.

Первыми вскакивают поросята, за ними — их матери и старшие братья. Но Алешкин хряк, старейшина, не успел отдохнуть, ему, бедолаге, лень вставать. Тяжелый и разбитый, приподнимается он на передних ревматических ножках и спрашивает:

— Хрю?

То есть: «Что за шум?» Отвечает ему хором все семейство:

— Хрю-хрю! Батюшка ты наш! Враги напали! Торопись!

А он все не верит, этот старый толстобрюхий хрыч. Он ленится и, чтобы выиграть время, переспрашивает:

— Хрю?

Вместо ответа ему прямо в рыло летит осколок кирпича… И сразу же — вы только поглядите! — он забывает о своей тяжкой старости, своем ревматизме, своем толстом брюхе. С пугающей резвостью вскакивает он на все четыре и пускается бежать, как притворно хромой нищий, завидев полицейского… Он вихрем несется назад, в мужицкие предместья, а за ним — целая ватага свиней. Все визжат и зовут на помощь:

— И-и-и-и! Убили! Спасите, православные, зарезали! На помощь, христиане, погубили!..

Люди с облегчением думают, что с пакостниками покончено. Но как только братия возвращается в хедер — глянь-ка! — «сваты» снова тут как тут. Дорогие похрюкивающие гости из мужицких предместий.

2

Случится иногда, что какой-нибудь поросенок не может найти дорогу домой. То ли он заблудился среди еврейских улиц, то ли его так хорошо «угостили», что он еле на ногах стоит. Тогда к вечеру хозяйка поросенка приходит его разыскивать. Сидят этак вот еврейские семьи после ужина на завалинках, а по улице вышагивает босая, в одном ситцевом платьице, Вася, благоверная Алешки-сапожника. Высокая, зловредная, с широкими скулами и злыми калмыковатыми глазками. Она прижимает к себе рукой большую ржавую жестянку и, наклонясь, бросает из нее одну за другой маленькие картофелины, чтобы подманить заблудившегося детеныша. Бросает и напевает ему сладко-сладко, будто своему сыночку единственному, который не хочет супа:

— Васютка, Васютка! Вась-Вась-Вась…

А ее Васютка преданно бежит за ней, хватает картофелинки, чавкает и урчит от удовольствия:

— Амру-амру-амру… Еще картосецку, мамочка, еще картосецку… Ем-ем… Иду-иду…

Смотрят евреи, и закипает у них кровь при виде такой любви к свинье. Слыхано ли! Уже и «Васютка»!

— Ты только посмотри на нее! — Тетя Фейга поворачивается к дяде Ури и прикладывает палец к щеке. — Прямо кадиш!..[80]

— Слушай, — отвечает дядя Ури, — ее зовут Вася, а свинью Васютка. Пойди разбери, кто в честь кого назван.

— И чтобы такое жрать! — сплевывает Эшка-соседка со своей завалинки.

— Ну и народ! — шамкает бабушка Лейка, тетка дяди Ури, и покачивает чепчиком. — Как говорится: горе вашей скотине, вашей еде, вам и жизни вашей.

Файвеле, мальчик, который учит Пятикнижие, с пылающим взором прислушивается к разговору взрослых. Сладкая песенка Васи и повизгивание поросенка раздражают его. Вот бы сейчас угостить этого поросенка кирпичом! Но он боится Алешку, Васиного мужа. У Алешки репутация убийцы. Говорят, что в Киеве, во время погрома[81], он бил и грабил евреев… И с награбленного построил себе хату. Файвеле молча скрипит зубами, глядя на Васю и поросенка: «Я тебе покажу Васютку, покажу тебе!..»

Он подзывает Рахмиелку, своего младшего братика, и шепчет ему на ухо:

— Видел этого Васютку? У него пятно под ухом.

— Да, да, так и есть, черное пятно! — пританцовывает младшенький.

— Ноги ему перебьем, — тихо и деловито, как заговорщик, говорит Файвеле.

И он держит слово.

Лучшее место для побивания свиней — огороженный двор дома дяди Ури. Когда Алешкин поросенок однажды наведывается на капустные грядки дяди Ури, из изгороди между огородом и двором вынимают жердину, сквозь эту дыру загоняют поросенка во двор и ставят жердину на место. Теперь поросенок попался, и все готово для того, чтобы задать ему взбучку. Пленный настороженно поводит своими обвислыми ушами. Он ясно видит, что несколько съеденных огурцов выйдут ему боком… И начинает искать дыру, чтобы выбраться. Только зря старается! Рядом с каждой дырой стоят, как палачи, лихие ребята с палками в руках и ждут начала экзекуции. От такой праведной забавы, как побивание свиньи, не откажется даже Велвл, одиннадцатилетний мальчик, который уже учит Гемору. Ради такого случая во двор призывается даже соседский парнишка Шмулик, сын шорника[82]. Пусть знает, как люди живут.

Начинает разгоряченный Файвеле, ведь где какое озорство, там он первый. Тихими шажками он приближается к пленному. При этом держит занесенную над головой палку, держит крепко, как держит свой молот кузнец, и, обращаясь к поросенку, говорит сладким и приветливым голосом:

— Васютка, Васютка! Вась-Вась-Вась…

Поросенок думает, что с ним хотят заключить мир. И кто знает? Может быть, ему еще и картосецку подбросят… Никто не знает. Он встряхивает розовыми ушами и с явной надеждой издает возглас: «Хрю!» То есть: разумеется, с его[83] стороны никаких препятствий не возникнет… Но сразу же вслед за этим реверансом он получает такой удар по черепу, что забывает все свои пацифистские идеи. Он бросается в другой угол двора, визжа и хрюкая: «Ой-ой! Он дерется!..» Но там уже стоит наготове Рахмиелка, который со всего размаха отоваривает его своей палкой. Только теперь поросенок видит, что это никакая не шутка, что это настоящие удары и настоящие костоломы. Он начинает звать на помощь: «Убивают! Режут!» Но прямо в рыло ему попадает камень, пущенный соседским парнишкой, сыном шорника, безобразником и бахвалом. А вслед за камнем — палка Велвла. У поросенка пропадает всякое желание причитать над собой. Он только повизгивает и клянется, что будет хорошим и благочестивым поросенком, что больше никогда не будет забираться в чужие огороды, что он… Да только кто его слушает, кто поверит свинье? Так он и бегает, ища спасения, из одного угла двора в другой, от одного негодника к другому, и получает ударов больше, чем колючих щетинок у него на спине.

Слышит тетя Фейга тарарам, стучит в стекло, высовывает повязанную платком голову из окна кухни и кричит:

— Файвеле, снова ты взялся за свиней! Тебе что, до зарезу нужно сцепиться с Алешкой, нужно тебе?

Из другого окна высовывается голова дяди Ури в бархатной ермолке, и он говорит строго, но с пониманием:

— Свинью нельзя слишком много бить! Она запомнит, где получила тумака, и вернется.

Но это только слова. Знать-то братия твердо знает, что на эти проделки взрослые смотрят сквозь пальцы. Мальчики чувствуют, что взрослые ненавидят свиней даже больше, чем они сами… Тут все в молчаливом сговоре, даже строгие отцы и воспитанные сыновья: «Ну, что поделаешь, попалась… Вот и бьют!»

Из поколения в поколение евреи видели в свинье воплощение всего гойского, всего злобного и нечистого — символ дикости, чуждости и тупой жестокости. Видели в ней тень, которая сопровождает все притеснения и осквернения, все кровавые издевательства. Ее жрут притеснители… От ее мяса и жира кровь у них становится нечистой, а сердце грубым. Нет, смрад свиньи, зажаренной на алтаре Храма во времена Антиоха Эпифана[84], еще не выветрился… Голова свиньи, вытесанная на стенах Иерусалима во времена Адриана[85], еще осталась в каком-то уголке мозга, в еврейском подсознании… Гои, которые машут перед евреями зажатым в кулаке углом полы[86], тоже помнят об этой голове. Странная взаимная ненависть передается из поколения в поколение, как шестое чувство, — глубинное, труднообъяснимое неприятие живущего рядом с тобой Божьего творения. Сыновья Ури тоже унаследовали это чувство. Чем они хуже других? Родителям свинья отвратительна, а дети открыто изливают это отвращение. К своей жестокой выходке они относятся со странной серьезностью, глубокой страстью, излишней решительностью, неосознанной мстительностью. Файвл, сын Ури, вкладывает в свои удары еще и горечь, накопившуюся в его сердце за время изучения Сварбе. Он хочет рассчитаться за царя Саула, которого филистимляне убили у гор Гелвуйских[87], за десять сыновей царя Седекии, заколотых Навуходоносором в Ривле[88]. Он хочет рассчитаться за Ханну и ее семерых сыновей[89], за евреев, которых Алешка-сапожник избивал и грабил в Киеве, за штаны, которые порвали натравленные гоями собаки, когда он пошел купаться один… Никто этого Файвке не объяснял, но он чувствует, что во всех бедах на свете виновато «свинство»… Оттого-то он так скептически относится к якобы грозному стуку тети Фейги в стекло и к выглянувшей из окошка ермолке дяди Ури с ее весьма умным советом. Для видимости он кричит в свое оправдание:

— Эта свинья весь огород вытоптала, свинья эдакая!..

— Вытоптала, вытоптала! — хором свидетельствует вся компания.

— Выпустите ее, говорят вам! — грозит им ермолка дяди Ури.

— Откройте ворота! — кричит платок тети Фейги.

— Она сама не хочет выходить! — затягивает, будто хазан, мальчик, который учит Пятикнижие.

— Она сама не хочет выходить! — помогают ему его подпевалы.

Для видимости все-таки приоткрывают ворота и снова принимаются за поросенка, якобы изгоняя его со двора, на самом же деле больше гоняя, чем выгоняя… Но едва ермолка и платок исчезают из окон, избиение продолжается. Как только животное подбегает к открытым воротам, оно сразу же получает удар и его гонят к следующему палачу. Теперь благородная работа дается легче. Животное ослабело и устало, ему едва хватает сил уворачиваться от палок. Оно больше не визжит. Только тихонько поскуливает. Кажется, что оно принимает удары со смирением. Вдруг поросенок выбивается из сил. Он оседает на задние ноги. Теперь наши герои напуганы. Стали белее мела. А вдруг эта падаль останется здесь? Все уже представляют, как Алешка-сапожник со своими разбойничьими глазами врывается сюда, чтобы забрать своего мертвеца… От страха мальчики теряют дар речи. Им стыдно смотреть друг другу в глаза. Теперь ворота открывают как следует и потихоньку, почти что с жалостью начинают выталкивать жертву: «Юс-юс-юс!» Поросенок, подтаскивая задние ноги, добирается до открытых ворот. Но едва переползши порог, — глянь-ка! — бежит прочь со всех ног. Он уже хрюкает. Он стрелой несется прямо к заболоченному берегу разлива принимать теплую грязевую ванну. От предков он знает, что она помогает от ломоты в костях.

Через пару дней этот же самый поросенок возвращается как ни в чем не бывало: излечившийся, бодрый, с разыгравшимся аппетитом и намерением снова рискнуть…

Пророчество дяди Ури сбылось. Свинья хорошо помнит, где ее побили, и лезет в тот же самый огород, между теми же самыми жердинами, на тот же самый рожон.

И все начинается по новой.

Файвка едет верхом

пер. Н.Глаголева

1

Побивание свиней — дело действительно очень благородное, кошерное удовольствие. Но далеко не всегда все проходит гладко. Зависит от удачи.

Например, однажды в пятницу, когда ребятня свободна от хедера с полудня, на дворе у дяди Ури произошла такая история: загнанная и замученная хрюшка от отчаянья ломанулась между досок подгнивших ворот. Да с такой силой, что голова с ушами застряла, высунувшись наружу, а туловище вместе с упирающимися раздвоенными копытцами осталось во дворе. Ни туда ни сюда.

На улице ревело испуганное рыло, невиданная голова безумного суфлера, а во дворе, «за кулисами», на свиную спину напали великие артисты — мастера побивания свиней — трое дяди-Уриных сыновей с палками в руках. Они, несомненно, увидели в этом знак того, что им помогает сам Всевышний, так как теперь можно было бить хрюшку без труда и без хлопот. Ни бегать за ней не надо, ни суетиться, ни сопеть, ни потеть. Вот палка, а вот спина, покрытая щетиной. Хочешь — бей, хочешь — отдыхай! Спокойно, чинно, благородно… И все бы хорошо! Но застрявшее рыло подняло на улице ужасный, пронзительный вопль, точно Тору читало, не рядом будь помянута, с трелями и фиоритурами. И, заслышав этот «мафтир»[90], сбежались все свиньи от мала до велика, вся незваная шатия-братия, и те, что рылись в это время в мусорных кучах у еврейских домов, и те, что, наевшись досыта, принимали грязевые ванны на берегу разлива. С визгом, воплями и скрежетом, с каким телеги, груженные ржавым железом, трясутся по разбитому шляху, собрались они у застрявшей, вопящей головы своего собрата.

— И-и-и… Жиды! Мучают! Убивают нашу плоть и кровь, хрю-хрю-хрю, караул!

Сбежавшиеся свиньи не ограничились тем, что устроили гвалт. Нет. Словно хорошие пожарные, они начали оказывать помощь своему несчастному сородичу. Рылами стали подкапывать ворота, зубами отрывать доски, наваливаться на забор боками. Забор вокруг двора зашатался, а вслед за ним, казалось, зашатался и сам дяди-Урин дом. На улице, между тем, собралась тьма народу, стар и млад сбежались поглазеть на жестокую забаву, на бесплатный триятр среди бела дня, в пятницу после обеда.

Услышав доносившийся с улицы топот сбегающихся ног, дяди-Урины сыновья слегка очухались от сладкого опьянения, которое охватило их, когда они с такими удобствами побивали застрявшую хрюшку.

Они бросили палки и стали думать, как бы покончить с этой скверной историей. Но дело всегда делается не так быстро, как хотелось бы. Голова и уши свиньи были так крепко зажаты в дыре, она так застряла в воротах, что невозможно было сдвинуть с места засов. Тем временем скандал на улице все усиливался.

Испуганные мальчики отбросили застенчивость, преодолели малейшую брезгливость и принялись вытаскивать хрюшку своими кошерными руками. Ее тащили за закрученный хвостик, за ножки… Но обкорнанные уши свиньи не пролезали в узкую щель. И при каждом движении чертова тварь принималась визжать так, что небеса разверзались!

Кончилось тем, что из дома выбежала, всплескивая руками и крича «Горе мне!», тетя Фейга, а за ней дядя Ури с брючным ремнем, которым он принялся лупить своих прилежных сыновей по заднице. Из всего этого шума получилась замечательная двойная сцена. Повезло тому, кто удостоился это видеть! Во дворе трое суетящихся мальчишек на коленях тащат за хвост одну половину застрявшей свиньи, над ними стоит дядя Ури в ермолке и с закатанными рукавами и почем зря лупит ремнем по плечам и по задницам… А другую половину снаружи спасают сбежавшиеся свиньи. Вся улица кричит: «Ура!» И лишь забор вокруг двора разделяет эти две блестящие сцены.

Были, однако, и такие счастливцы, которые позволили себе в одно и то же время получать удовольствие от обеих частей представления. Одним глазом на улицу, а другим — сквозь щель во двор. Просто надвое разрывались. Но оно того стоило.

О том, что было дальше у дяди Ури во дворе после того, как мальчики бросили спасать свинью и стали спасаться сами, не стоит и рассказывать. Зачем позорить таких славных ребят? Достаточно привести песенку, которой уличные мальчишки провожали вечером дяди-Уриных сыновей, когда те с поникшими причесанными головами шли вслед за папой встречать субботу в любавичский бесмедреш. Сами можете догадаться:

Женишок бежит,

Ж… у него болит!..

Ох, ему попало,

Маменька спасала.

Сестрица есть несет,

Бабушка компресс кладет.

Хорошо еще, что это пели свои, мальчишки из хедера, мужской, так сказать, пол. С ними еще можно будет расквитаться где-нибудь в переулке… Ничего, за дяди-Уриными сыновьями не заржавеет! Гораздо обидней было слышать Черну, девятилетнюю соседскую девочку, дочь шорника с красивыми голубыми глазами, ведь к ней были неравнодушны и старший мальчик, который уже учит Гемору, и средний, который учит Пятикнижие, и даже младший… Она прыгала босиком на одной ножке, белокурые косички прыгали вместе с ней, и с удовольствием мурлыкала себе под нос:

Били-били,

Нет яйца;

Бросили

На снег с крыльца.

Кровь пустили,

Шкуру спустили.

Ну, это немного преувеличено! Во-первых, летом нет снега. Кровь не пустили. А про шкуру… ну, это, верно, только так говорится. Но обида… Обида от этого меньше не становилась.

2

В другой раз вышло так, что побитая свинья оказалась с какими-то странными претензиями… Похоже, она была немножко беременная. Сопела, сипела и истерически визжала. Только баба может так визжать. И, представьте себе, у нее случился обморок и она стала валиться на задние ножки… Хотя ударов ей вообще-то досталось немного. Но свинья вдруг неожиданно повернулась и с силой, не подобающей слабому полу, толкнула рылом воротную калитку, вырвалась из рук маленьких палачей и побежала к разливу, в тамошнюю грязь.

Файвка, мальчик, который уже учит Пятикнижие, не мог вынести такой наглости со стороны пойманной свиньи. Ах вот как?! Побитая хрюшка не хочет ждать, пока ее отпустят? Ну погоди!

С толстой палкой он пустился бегом за свиньей и с почетом проводил ее колотушками.

До болота униженное животное бежало с тихими вздохами. Покорилось своей свинской доле. Ох, сколько злобы у этого сопляка… Но потом свинья попала в свое болото, в свою родную стихию. Словно умирающая рыба в воду… И там она вдруг развернулась мордой к преследователю.

Озорник сразу почувствовал, что к нему потеряли всякое почтение. Он взмахнул было палкой, чтобы напомнить свинье об уважении, и застыл на месте… Перед ним было поднятое сморщенное рыло, ужасная пасть, разъятая до ушей, с ощеренными клыками, кривыми и желтыми, словно ржавое сапожное шило… Из круглых ноздрей на влажном дрожащем пятачке вырывалось оглушительное, дикое, хриплое рычание. За всю свою жизнь мальчик, который уже учит Пятикнижие, не слышал таких звуков от свиньи. Ужас от этого кровожадного рыка пробрал его до мозга костей. В глазах потемнело, зазвенело в ушах… И, вместо того чтобы отскочить, он застыл от страха, как заколдованный.

И тут, выпучив глаза, Файвка видит, как свинья поднимает свое сморщенное рыло все выше и выше и делает это зловеще медленно и с каким-то булькающим хрипом, словно проклиная всех людей, весь мир и имя Божье… И смотрите!.. Свинья таращит свои голубые водянистые гляделки прямо в небо… Ужас, ужас!

А надо сказать, что в Шклове среди учеников хедера ходит легенда о том, что свинья — самое страшное животное на свете. Она бы всех растерзала и разрушила бы весь мир, но, к счастью, не может поднять глаза к небу. Но если бы когда-нибудь, не дай Бог, свинья подняла глаза и посмотрела на небо, то…

И вот остолбеневший мальчик, который учит Пятикнижие, видит страшное. Видит то, чего так боятся все дети в хедере: свиные глазки смотрят прямо в небо, уши торчком, а из раскрытой пасти несутся проклятия… Ведьма с мордой свиньи… И какой-то дьявольский смех клокочет в ее трефной глотке… А глядит-то как! Это не глаза! Это два холодных источника зла, голубоватые лужицы дрянной, мутной нечистоты, окаймленные выцветшими грязно-желтыми ресницами. Именно в этой голубоватой мути ребенок почувствовал великую опасность для себя и для всего мира… Грань между человеком и животным, между озорством и тупой жестокостью… Словно в забытьи он увидел в этих глазках отблеск вековых трясин и древних лесов, ярость диких кабанов и последний взгляд загрызенного ими охотника. Йехарсмене хазир мийар…[91] мелькнуло у него в голове. Сердце замерло. Палка выпала из руки.

Все это продолжалось лишь мгновенье. Но за это малое мгновенье он успел семь раз умереть.

— Ой-ой-ой, мама! — мучительно вскрикнул Файвка, не узнавая собственного голоса.

Но едва лишь этот слабый крик достиг его собственных ушей, как он рванулся и, ни жив ни мертв, пустился бежать домой, крича как безумный:

— Мама! Ма-ма! Ма-ма!

Тетя Фейга, услышав крик своего кадиша, выбежала ему навстречу и всплеснула руками:

— Что случилось? Ой, горе мне, беда! На тебе лица нет…

Увидев уютный фартук тети Фейги, мальчик, который учит Пятикнижие, немного пришел в себя. Он невольно коснулся рукой лица. Лицо на месте… Только язык не слушается. С искривленных бледных губ срывается лишь судорожное «хр… гр… шк-шк-шк…».

— Ну, говори, говори, что с тобой? — принялась трясти его тетя Фейга.

— Хр… гр… хр… — ответил мальчик, который учит Пятикнижие, и дал увести себя в дом за руку как маленького.

Тут навстречу ему вышел заспанный дядя Ури в жилетке поверх белой рубашки и в ермолке и, увидев лицо своего сына, сразу и весьма здраво обо всем рассудил:

— Ага, снова сцепился с мальчишками, опять подрался?

— Я, я… Нет! — ответил Файвеле, окончательно приходя в себя.

Но рассказать ничего не рассказал. Некому было рассказывать и не о чем. Поди, расскажи им про свинью… Смотрела в небо… Что они поймут? Больше из него не смогли вытянуть ни слова. Так и осталось, что его побили мальчишки.

У Ури не хватило духу «угостить» мальчика, который учит Пятикнижие, и дать ему «добавки», как он обычно поступал, когда Файвка приходил с улицы побитым. Мальчик и так был сам не свой… Дядя Ури стал не спеша, нога за ногу, прохаживаться по комнате и назидательно толковать:

— Вечно тебя бьют… Вот ты скажи мне! Почему меня не бьют? А, молчишь? Нет, ты мне должен сказать! Почему мальчишки не бьют меня?

Испуганный мальчик, который учит Пятикнижие, несомненно оценил глубину этой мысли, поэтому ему, бедняге, нечего было ответить… Но каков довод! Почему мальчишки не бьют его папу?.. Пятидесятилетнего бородатого мужчину с косыми глазами?..

Но зато самому дяде Ури это его суждение так понравилось, что он гордо позвал с кухни тетю Фейгу, чтобы она стала свидетелем разговора:

— Нет, вот пусть он мне скажет, этот молодчик, почему мальчишки не бьют меня?..

3

Некоторое время после этой истории мальчик, который учит Пятикнижие, избегал побивания свиней. Но излечиться от этой страсти он не сумел до тех пор, пока не случилась с ним третья и последняя история.

Однажды утром, когда Файвеле собрался идти в хедер, слышит он какой-то подозрительный шум из коровьего стойла, рядом с сенями. Он знает, что корова еще не вернулась с пастбища. Но теплое пойло, распаренные отруби с картофельными очистками, уже ждет ее в стойле, в большом ушате. Тихонько прокрадывается он к стойлу и заглядывает в приоткрытую дверь… Он готов поклясться, что там свинья! И мало того, еще какая свинья! Это же Алешкин хряк, самый старый и самый подлый, всему Шклову известный своими размерами и прожорливостью. Стоит он себе спокойно в стойле на своих ревматических ножках, брюхо здоровое, почем зря хлебает коровье пойло, покачивая при этом своим поганым рылом и обвислыми ушами, как обжора, который наслаждается самим процессом еды, и, целиком предавшись этой страсти, бормочет про себя: «Хорошо, прекрасно, замечательно! Еще-еще, еще-еще…»

Праведный гнев яростно закипает в сердце мальчика, который уже учит Пятикнижие: как нечестно поступает Алешкин хряк с кошерной еврейской скотиной. С их собственной скотиной и у нее же в стойле!.. Нет, тут уж он молчать не будет. Времени на то, чтобы побить как следует, нет. Надо идти в хедер… Но один раз угостить нужно. Один раз, но по-настоящему, так, чтобы этот один раз был «равен всем прочим»[92]. Файвка тут же забывает о той истории на берегу разлива и украдкой выходит во двор, чтобы взять что-нибудь тяжелое и раскроить этому кабану череп с одного удара.

Там он встречает обоих своих братьев, того, который уже учит Гемору, и младшенького: они стоят, держат узелки с едой и готовы идти в хедер. Ворота уже открыты для коровы, мычание которой доносится издалека… Файвка подает братьям знак: «ш-ш, тихо». Сейчас они увидят «замечательную штуку». Братья стоят в ожидании «замечательной штуки».

В углу двора, где валяется всякое старье, Файвеле находит кусок обгоревшей и ржавой кочерги с отломанной ручкой. Найдя его, он радуется тому, что Всевышний послал ему такую чудесную вещь. Он тут же пробует замахнуться. Как раз то, что нужно для такого дела! Увесистая, как бита для игры в городки, и удобная, как молоток. Он вскидывает обломок кочерги на плечо, ну прямо солдат, еще раз говорит братьям «ш-ш-ш», и братья отвечают ему «ш-ш-ш». И Файвка неторопливо идет к полуоткрытой двери стойла, чтобы застать хряка врасплох на месте преступления и тут же наказать.

Левой рукой Файвка распахивает дверь стойла, а правой, в которой зажат обломок кочерги, нацеливает удар. Он уже предчувствует эффект от этого удара по черепу хряка, сладость мести за коровье пойло. Стратегический ход рассчитан до мелочей: стойло тесное, а в дверях стоит он, девятилетний богатырь с обломком кочерги в «простертой длани»… Выбраться хряк не сможет в любом случае, а ударить его надо прямо между обкорнанных ушей…

Но даже Наполеон при Ватерлоо переоценил свои силы, вот и наш Файвка, юный стратег, который уже учит Пятикнижие, тоже просчитался… В ту самую минуту, когда Файвка, окутанный клубами поднимавшегося от ушата пара, замахивался обломком кочерги и был уже уверен в победе, наглый Алешкин хряк на мгновение оторвал свое черное рыло от наполовину выхлебанных им помоев, намереваясь тут же снова погрузить его в гущу отрубей, и увидел прямо перед собой врага, маленького человечка на широко расставленных ножках, который целится ему прямо в загривок…

Вместо того, чтобы обрадованно завизжать и добросовестно принять подготовленный Файвкой удар, хряк издает ужасающий хриплый боевой рык, нечто вроде протяжного сигнала надтреснутой трубы, мучительно отрывается от ушата и бросается, как вихрь грязи и злобы, к открытой двери стойла; его измазанное рыло оказывается как раз между расставленных ног Файвки, и мальчик, как соломинка, взлетает на горбатую щетинистую спину хряка. И марш, марш! Одним махом, одним свиным прыжком хряк уносит опешившего мальчика, который учит Пятикнижие: тот сидит задом наперед, лицом к хвосту и с обломком кочерги в руке… Из стойла — во двор, со двора — к распахнутым воротам, а из ворот — на улицу.

Казалось бы, старый хрыч, гнилая утроба, мерзкий хряк, которого мучает икота! Откуда вдруг в нем взялась эта загадочная мощь? Кто мог ожидать, что он так понесется? Не иначе, он сам испугался такой необычной тяжести на спине… Правда, он за свою жизнь уже привык к тому, что на нем ездят то серая ворона, которая каркает в тумане как злая вещунья, то черная сорока с взъерошенными перьями и жадно раскрытым красным клювом — крылатая конкурентка на мусорных кучах возле еврейских домов… Но такую странную, ужасно тяжелую ворону, вопящую человеческим голосом «караул» и каркающую «мама, ма-ма!», нет, такую ворону он, Алешкин хряк, еще никогда на себе не возил… Он бежит, словно его подхлестывают, и из его глотки несутся дикие звуки.

Хряк рычит, а мальчик, который учит Пятикнижие, не рядом будь помянуто, визжит. И оба в вихре пыли несутся как злой дух, как неведомая тварь: полусвинья, получеловек, вроде кентавра задом наперед… Караул! Куда? Куда? Куда?

Последним Файвкиным отчетливым впечатлением был двор… Папин двор. Стоят братья, широко раскрыв глаза и рты, а в руках у них узелки с едой… И скотина, которая как раз пришла из стада, тоже здесь, стоит, вертит ушами торчком и смотрит с коровьим удивлением ему вслед… А дальше все несется кувырком. Земля взлетает как на качелях, по обеим сторонам улицы пляшут домишки. Куда-то убегают от него… А под ним и вместе с ним несется какой-то грязный, рычащий зверь, без головы… Вместо головы — закрученный хвостик, покрытый жесткой щетиной. Зверь несется все дальше и дальше… Сейчас из Файвки вытряхнет душу. Одной рукой он вцепился в щетину, другой — в кочергу… Все мелькает. Что-то кричат. Затем мир содрогается. И, и…

…………………………………

4. Хвалебная песнь

Воспою сына Ури, мальчика, который учит Пятикнижие, кадишу тети Фейги воздам хвалу.

Хвалебная песнь его геройству, хвалебная песнь его скачке!

Хвала ему: он сидит высоко, он скачет далеко.

Да здравствуют его победоносная отвага, его клич «Мама, мама!».

Отверзну уста в притчах, в намеках древлих.

И Навуходоносор скакал верхом, на льве он скакал; за гриву его держался, змеей его погонял…[93]

Но разве сравнится он с Файвкой, сыном Ури, обломок кочерги в руке его!

И Александр Македонский летел к солнцу на гордом орле. Манил его куском мяса, надетым на копье, шпорил его пятами своими…[94]

Но разве можно сравнить этот полет с полетом на спине Алешкиного хряка! Щетина была Файвке вместо вожжей, грязная спина — вместо седла.

И Мондришу оказали честь на улицах стольного града Сузы. Везли на коне, покрытом пурпуром, под уздцы вел коня Аман-злодей, облачили в шубу, в которой короновали Артаксеркса, везли с криком «Кохо еосе»…[95]

Это прообраз величия Файвеле, благолепия его и почета, который обрел он, проскакав верхом! Прообраз кудахтанья разлетающихся кур, блеяния испуганных коз… Померкла слава стольного града Сузы перед триумфом на улицах Шклова.

Непричесанные девицы в восхищении выглядывали из окон. Хозяйки, сжимая поварешки, с которых еще капал крупник, выбегали из кухонь:

— Кто это? Что это? Где это? Свинья, оборотень, мальчик!.. Свинья? Тьфу на нее!

Сапожники бежали с шильями, штукатуры — с мастерками, меламеды — с ремнями и указками, хасиды — в талесах и тфилин:

— Ату! Его уносит… свинья! Мальчик, который учит Пятикнижие — на свинье! На Алешкином хряке, на том, здоровенном!

— Он его тащит, он его уносит, он его замучает!

— Ай-ай-ай, ах-ох, он его загрызет!

— Держи его, лови его, хватай его! Ой-ой-ой, держите его! Ай-ай-ай!..

И оглушительный хохот.

Хряк, напуганный еврейскими голосами, взял ноги в руки. Удвоил скорость, чтобы, с обмершим мальчиком на спине, убежать в гойские задворки.

Он стремительно несся, а потом — раз! — свалился в грязную канаву, отделявшую евреев от тех улиц, где гои кажут им «свиное ухо».

Там он споткнулся, упал, а вместе с ним свалился и всадник. Вниз — с высоты, кочерга в занемевшей руке… Перепуганный орел улетает, герой — в грязной канаве.

Про амалекитян[96] такое будь сказано! Про гонителей из «Истории царя Фипокса»![97] Пусть их тоже обдадут водой из ведра, пусть им достанется не хуже.

Лишуосхо кивиси[98].

* * *

О чем тут еще рассказывать? Мальчика, который учит Пятикнижие, подняли разбитого, в полуобморочном состоянии, перепачканного, в разорванных штанах, без картуза. Однако обломок кочерги был крепко зажат в его правой руке, словно меч в руке поверженного богатыря.

Его принесли домой на руках. Несколько дней он провел в постели, обложенный водочными компрессами. Потом… А что потом: заживление, выздоровление, жгучий стыд. Первый выход на улицу. Публичный позор. Сразу же посыпались прозвища: «реб Мордхе[99] на свинье», «скиптроносец кочерёжный», «гонец персидский»[100], «почтальон» и так далее. Когда мальчик, который учит Пятикнижие, все это перенес, он стал крепче железа. Как бы то ни было, но когда он излечился от всех этих потрясений, он заодно излечился и от своей давней слабости.

Вешокто эрец[101]. С тех пор во дворе у дяди Ури стало тихо. Файвл больше не побивал свиней.

Ходят «на угощение»

пер. В.Дымшица

1

И на Пейсах ходят «на угощение». Но праздники с самыми большими «угощениями» — это Суккес и Симхас-Тойре. А «угощение» в Шклове — это, да будет вам известно, такая штука, которая определяет отношения между родственниками в течение всего следующего года. Все зависит то того, когда приходят «на угощение», как приходят, сколько съедают, пробуют ли ото всех яств или только от некоторых, кривят ли родственники носы при виде того или иного блюда или нет. И вообще, в этом деле все измеряется очень чутким прибором, настоящим «угощёметром». И не дай бог пропустить угощение у близких родственников или не прийти на ответное угощение. За такое не расплатишься ни на этом, ни на том свете. Можно и рассориться, по крайней мере, до следующего Рош а-Шоне[102]. Короче говоря, если вы человек миролюбивый, лучше вам беречь традиции угощения как зеницу ока: от всякого блюда попробовать, посмаковать все кушанья и закуски, даже если они уже в горло не лезут.

Но тот, кто считает, что сходить «на угощение» к нескольким шкловским родственникам подряд — дело простое и приятное, простите, глубоко ошибается. Шклов — это вам не Минск… А шкловское угощение — это не минское угощение. И шкловские родственники — это не минские родственники. Мы приведем в качестве примера меню одного угощения у одной только тети Фейги, которое она предлагает дяде Зяме, тете Михле и их единственному сыночку, чтобы они «перекусили», и по нему вполне можно будет сделать вывод о всех других угощениях, с которыми приходится расправляться за один праздничный день.

Сразу после произнесения шеакол[103] или бейре-при-агофен[104]стойкий шкловский родственник должен закусить увесистым куском медового лекеха. Медовый лекех бывает двух сортов: ржаной и пшеничный. Ржаной лекех темный, как шоколад, жирный, тяжелый и сытный, а пшеничный — посуше, полегче и посветлее. Но оба тают во рту и вкусно прилипают к нёбу. И тот, кто хочет выполнить заповедь родства по всем правилам, должен обязательно попробовать оба сорта. Только после этого можно по-настоящему выпить и закусить ломтем яичного печенья, воздушного и подрумяненного, которое одним махом впитывает полстопки водки. Вот какую притягательную силу заключает в себе шкловское яичное печенье! Затем закусывают хрустящими медовыми тейглех, посыпанным маком и нарезанным вкось, так что шарики теста, как зубы, весело скалятся на вас из потемневшего меда: «А ну-ка, кусните нас, а ну-ка, справьтесь с нами!» Справьтесь только с большим куском свежих медовых тейглех, и дальше дело пойдет веселей. К вам пододвинут шарики из лесных орехов, отваренных с изюмом, затем — отваренные с черносливом грецкие орехи, которые тонут в темном медовом сиропе. Затем — не хватайте!.. Затем пряники из имбиря, меда и мацовых фарфелех[105], оставшихся с Пейсаха. Затем сахарное печенье, свернутое, как конверт для младенца, с начинкой из сладкой корицы. Затем апельсиновые корочки на шкловский манер, то есть красивые кусочки плавают в зеленоватом сиропе вместе с разрезанными пополам ядрами миндаля. Одно удовольствие: что смотреть, что пробовать — двух мнений быть не может! Затем варенье из тертого хрена, из редьки, нарезанной соломкой, и из ломтей свеклы, сваренной с медом и имбирем. Это вершина шкловских праздничных вкусностей! Кто не пробовал это варенье, с тем и говорить не о чем! Затем тугая пастила из черной смородины и крыжовника, сваренная с большим количеством сахара и пряностей, нарезанная на длинные ломтики и посыпанная сахарной пудрой, якобы для того, чтобы ломтики не слипались… Только для этого! Но на самом деле это просто выражение рафинированного гурманства, потому что сахар лежит на пастиле, как густая изморозь, и вкусная чернота выглядывает из-под голубоватой белизны притягательно и соблазнительно сладко. И надо ослепнуть и лишиться вкуса — нашим врагам такое, — чтобы удержаться и не ухватить полную пятерню эдакой вкусноты… Вот вам перечень сладких закусок. Не забудьте же всего отведать, и если вы, как честный человек, не захотите опозорить тетю Фейгу, то воспримете языком целую гамму праздничных вкусов.

А теперь — йаамейд[106]! Бесконечная шеренга маринадов и холодных закусок, кислых и соленых.

Во-первых, маринованная селедка кусочками, плавающая в собственном мутноватом рассоле и обложенная лавровым листом и луковыми колечками. Кусочки маринованной щуки наполняют стол своим ароматом. На срезе они белые, как сыр, а шкура — аппетитно-голубоватая, так как каждый кусочек лежит в чем-то вроде прозрачного студенистого желе с кружочками лимона и приправами. А вот тонущие в уксусе, сахаре и перце маринованные тоненькие огурчики, из тех, что собраны последними. Они очень полезны для здоровья, вы обязательно должны отведать парочку. Они разгоняют желчь, приободряют, готовят место для других закусок. Потому что, не забудьте, нам предстоит еще закусить рубленым яйцом со смальцем, а также холодными шариками из вареного карпа в луковом соусе. И не забудьте, что мы еще не притрагивались к холодным куриным пупкам. И если вы не хотите, чтобы на вас дулись, нужно во все, что есть на столе, потыкать вилкой, все отведать. Честное слово, лучше лишний раз облизнуться после таких вкусностей, чем нажить себе врагов…

Я вижу, что вы уже собираетесь произнести «длинное благословение»[107], встать из-за стола и откланяться. Ерунда какая! Сядьте. Извините, дорогой родственник, что вы голодным сидите. Сейчас подадут горячее. Тсс! Вот уже несут, прямо из печки. И я узнаю каждое блюдо по запаху. Во-первых, кусочки рубленого куриного белого мяса в пряном коричневом соусе. Затем гогелех. Это шкловский деликатес. Гогелех делают из тертой пареной свеклы, взбитой с яйцом и крошеной халой и поджаренной на курином смальце. Райский вкус! Напоминает жареные телячьи мозги, только намного, намного вкуснее. Ну, а теперь горячие куглы, нарезанные ломтями: кугл из манки с изюмом, кугл из лапши, кугл из поджаренной муки со шкварками, их называют еще «замерзшие куглы», потому что от них совсем не идет пар и они кажутся остывшими. Осторожнее, родственник! На самом деле в них столько жару, что опасно для жизни! Их прокалывают вилкой и дуют на них, пока они немного не остынут. И только после этого вкушают с особыми, праздничными «уф-уф-уф», полными пара и мирских радостей. Ну, а где же оладьи, и как поживают фаршированные шейки? Не могу больше — скажете вы! Не поможет! Горячее — это суть угощения. Только горячее пахнет настоящим праздником и возвышенным искусством тети Фейги. Я вам советую, соберитесь с силами и все попробуйте. А если вы, не дай Бог, не справитесь, тетя Фейга может подумать, что вам что-то не понравилось, что вы бы с удовольствием перекусили чем-нибудь другим… И из бездонной печки сейчас же начнут маршировать новые пузатые горшочки, чугунки и кастрюльки, наполненные ароматным цимесом, жареными гусиными ножками, кусочками тушеного языка… Короче, лучше сразу попробуйте то, чем вас потчуют. Может быть, тетя Фейга сжалится над вами и оставит пузатые горшочки стоять в печи под их слишком тяжелыми чугунными крышками, не без лихости надвинутыми на спрятанные под ними яства…

А чтобы вам лучше елось, вот вам совет: время от времени прихватывайте освежающую сливу, замаринованную в пряном уксусе, или кусочек вареной груши с брусникой, они же стоят тут, рядом с вами на столе. С горячими медальонами из белого куриного мяса они идут совсем неплохо, а кому не нравятся мясные блюда «без ничего», тот может заесть круглой яичной булкой… Неплохо, к тому же не надо утираться. Тетя Фейга тоже так говорит.

Ну, конечно, многие закуски любят, чтобы их смачивали, так что не забудьте отдать должное настойкам и попробовать и простой шестидесятиградусной водки, и ароматного девяностоградусного спирта, оставшегося с Пейсаха… Ну, вишневка — это вишневка. И померанцевка, которую тетя Фейга настояла на пуримском апельсине, — это померанцевка. И зубровка, настоянная на лесных травах, — это зубровка. Вы не уверены? Что значит, не уверены? Это бабы закусывают, но не пьют. Они пьют только смородиновую и морщатся от ее «крепости». Тоже мне крепость! Пусть себе морщатся на здоровье! А мы примем по капельке, а потом повторим — настоящей, семерной очистки горячительной изюмной водочки. И давайте выпьем с добрыми пожеланиями. Лехаим, родня! Дай Бог, чтобы, чтобы, чтобы…

Я вижу, вам очень хочется пожелать, «чтобы мы уже, в добрый час, встали из-за стола, избавились от шкловского угощения и животы наши остались невредимы»…

Но это не поможет. Торжество — это торжество. И никто не хочет нажить себе врагов. Так что думайте себе, что хотите, но вслух желайте, чтобы мы через год дожили до праздничного угощения не хуже нынешнего. И скажем: «Аминь!»

И давайте учиться у дяди Зямы, потому что именно это он желает и самому себе, и тете Михле, своей жене, и Ичейже[108], их единственному сыну, когда тетя Фейга так отменно потчует их сладким, и холодным, и горячим. Дядя Зяма, обращаясь к тете Фейге, умудряется даже соответствующим образом подшучивать над каждым блюдом:

— Ну, золовка, вот теперь мне сладко!

— Золовка, пссс!..

— Мне холодно, золовка! Мне жарко! Мне солоно!

— Золовка, ай-яй-яй!

А про маринованные сливы он каждый год шутит одинаково:

— Пока сладкое и кислое дерутся, я получаю удовольствие!

Но, когда гости чуть живые выходят из Уриного дома и направляются восвояси, лица у них вытягиваются. Тетя Михля, самая слабая в семье, первая начинает щупать у себя под ложечкой. Она икает и очень тихо говорит, что тетя Фейга, чтоб она была здорова, ее убила… Просто взяла и зарезала…

А Ичейже, ее единственный сын, добавляет: ему, напротив, намного лучше. У него в животе маринованная селедка всего лишь поссорилась из-за гогелех с отварной щукой. Ах, нет, что это он говорит? Это в нем телячьи мозги препираются с куриной шейкой из-за медовых тейглех… Кто может знать наверняка. Вот они пихают его в бок! Вот-вот, теперь он понимает, что значит ваисрейцецу[109]…

Сам Зяма, слава тебе господи, едок опытный, основательно поднаторевший в угощениях. Ему, конечно, давит повыше брючного ремня, но дядя Зяма молчит. Однако, как человек практичный, подмечает, что супруга и сын что-то слишком расшутились. Он боится, как бы из их шуточек не вышло чего-нибудь по-настоящему нехорошего, как бы эти шуточки не кончились слишком серьезно. Он думает о том, как бы подбодрить полуобморочных членов своей семьи и помочь им переварить угощение, однако не находит ничего лучше, чем напомнить им о своих трех сестрах: Блюмке, Этке и Марьяшке, которые с ним в ссоре, и поэтому его, дяди-Зямина семья, слава тебе господи, избавлена от девяностотарелочного угощения еще в трех домах.

— Не расстраивайся, — говорит он, — Михля! Ури, Фейге и их сыновьям завтра предстоит как следует поработать. Можешь сказать гоймл[110] за то, что три другие твои золовки на нас в обиде. А тебе, Ичейже, не следует думать о жирных гогелех. Лучше подумай о маринованных огурчиках, о квашеных лимонах, о нашатыре…

Говоря так, то есть заговаривая зубы, дядя Зяма подбадривает своих до самого дома и, наконец, вместе со всей ослабевшей семейкой спасается в воротах. А что там происходит, это уже не наше дело.

2

Прав дядя Зяма. Урины гостевые страдания гораздо тяжелее. Со своими сестрами он, к величайшему сожалению тети Фейги, не в ссоре. Он моложе двух своих братьев. Он человек ученый, воспитанный. Он по характеру мягче Зямы, тот ведь грубиян, простой скорняк… Он, Ури, не обидит сестер, особенно старшую, Блюмку-высокую, вдову, не дай бог, он ведь помогает ей и ее двум сиротам. Даже с риском для жизни Ури не откажется от ее угощения. А поскольку две младшие замужние сестры живут в соседстве со старшей, в их наследственном доме, Ури тоже придется зайти к ним «на угощение». Пиши пропало.

Наступает второй день праздника, и после молитвы дядя Ури начинает потихоньку вздыхать, понемножку охать. Он идет домой в задумчивости, сдерживая шаг, как раскаявшийся, как человек, которому вскоре предстоит рискнуть жизнью, пересекая реки крепких наливок и взбираясь на горы тортов и маринадов.

Придя домой, дядя Ури прямо в пальто делает кидуш в сукке, пригубливает для приличия чуть-чуть вина и съедает немножко торта. Потом снова вздыхает и начинает мобилизацию сыновей: Велвла, который уже учит Гемору, Файвки-сорванца и младшенького — Рахмиелки. Он заранее знает, что большого удовольствия ему от них не будет, что гораздо проще, чем тащиться к сестрам с целой ватагой детей, было бы оставить их дома. Но как быть? Он не столько думает о праздничных удовольствиях для детворы, сколько о том, что они помогут ему съесть угощение. Трем угощающим тетям придется волей-неволей заняться тремя дорогими племянничками, а тем временем их родители смогут у каждой из них проскочить мимо пяти-шести закусок. В таком тяжелом деле и это неплохое подспорье. Ничего, в том, что касается лакомств и вкусностей, он может положиться на всю честную компанию, и бог в помощь.

Тетя Фейга прикалывает к парику свою праздничную шляпку, очень красивую шляпку из голубого атласа, черного крепа и проволоки, в форме бумажного кораблика. Кораблик нагружен редисками, разными ягодами и виноградом, нанизанным на проволоку. А из винограда высовывается утиная головка на золотисто-зеленой шее и с желтым подклювьем, свисающим на лоб — на тети-Фейгин лоб. Сделает тетя Фейга резкий шаг — тут же закачаются редиска с виноградом, утиный клюв слегка раскроется, а стеклянные зеленые глаза глянут испуганно:

— Не так быстро, тетя Фейга! Дай дух перевести!

Вот так празднично принаряженная семья отправляется на угощение. Папа с мамой посередине, младшенький крепко держится за маму, а Велвл и Файвка — рядом с папой. Идут спокойно, но чувствуется некоторая озабоченность. Тетя Фейга идет с поджатыми губами, а дядя Ури — со смущенной улыбкой под усами, будто хочет сказать: «Бывают вещи и похуже, Фейга, жена моя…»

Они шагают к рынку, где в большом доме, доставшемся в наследство от деда, да покоится он в мире, живут Блюмка-высокая, Марьяшка-короткая и Этка-средняя. Дед, реб Хаим, да покоится он в мире, не хотел отпускать дочерей на чужбину. Выдав замуж очередную дочь, он сразу пристраивал к старому дому новый флигелек. Две или три бревенчатые стены вырастают на старом срубе, как желтые грибы на почерневшем от ветра и дождя трухлявом пне… Крышу покрывают дранкой, прорубают между старым и новым жильем дверь в глухой стене, и живите себе, доченьки, до ста двадцати лет вместе!

Только к печи, которая занимает треть старого дома, никогда не притрагивались, чтобы не было беды[111]. Ею все три замужние дочери владеют совместно.

Вот к этой-то трехквартирной колонии замужних сестер и шагает дядя Ури со своей семьей, чтобы отработать каторжный труд угощения и выполнить долг перед каждой сестрой в отдельности. Кто на самом деле доволен происходящим, так это три сына. Они знают: все будут ходить из двери в дверь, поздравлять друг друга, лакомиться, объедаться вкусностями. Они шагают, пританцовывая, надувают щеки, а потом «лопают» их… Но дядя Ури раздражен:

— Вы мне будете ходить как люди, вы мне!..

Увидев такую процессию из пяти человек, идущих на угощение, соседи высовываются из окон, умиляются и делают комплименты, так чтобы тетя Фейга и дядя Ури слышали:

— Чудные дети… Прекрасные, такие милые…

В действительности они очень хорошо знают Уриных сорванцов, этих околачивателей груш, побивателей свиней, пугателей кур, преследователей козлов и похитителей репы, и только делают вид, что понятия не имеют обо всех этих «добродетельных поступках». Сегодня праздник, на сердце хорошо, так отчего бы не доставить удовольствие соседям…

— Вы слышите, — говорит очень довольный в душе дядя Ури, — вы слышите, что говорят? Смотрите же, чтоб это было правдой!

Но тетя Фейга весьма сдержана и недоверчива, она знает соседей лучше, чем дядя Ури. Она трясет уткой надо лбом и редисками на шляпе и кривится:

— Так я им и поверила…

Меламеды, и тот, который учит младшего, и те, с которыми старшие мальчики уже учат Пятикнижие и Гемору, стоят у дверей своих опустевших хедеров. Кажется, что их отдохнувшие лица тают от удовольствия при виде учеников, шагающих в праздничных костюмчиках между папой и мамой.

— С праздником, реб Ури! С праздником, хозяйка!

— Отвечайте: с праздником! — сердится дядя Ури на сыновей.

— С… с… с праздником! — хором отвечают «хорошие» ученики и краснеют. Но в душе они очень недовольны папиным уроком вежливости и думают про себя: почему это мы должны отвечать? Отвечал бы сам!..

Так, сопровождаемая торжественными приветствиями и цветистыми речами, семья дяди Ури шагает при всем параде по узким улочкам до самой рыночной площади, до большого наследственного дома дедушки реб Хаима, да покоится он в мире.

От тети к тете

пер. И.Булатовского

1. У тети Блюмы

На дедушкином крыльце, высоком крыльце без перил и с подковой на нижней ступеньке, стоит тетя Блюма-высокая, старшая сестра дяди Ури, и ждет гостей на угощение. Она ставит ладонь козырьком над глазами, здоровым и косым, и видит дядю Ури вместе с его семьей. Но встречать гостей радушной улыбкой не в ее природе. Она вдова, и у нее претензии ко всему свету, а больше всего к Ури. Ури ее содержит. Так к кому же у нее должны быть претензии, как не к нему? Она поджимает ниточкой свои тонкие губы и встречает брата и тетю Фейгу гримасой:

— Доброго праздника, доброго года! Я уж думала, вы не придете.

Тетя Фейга понимает из этих слов, что метят в нее. Ее, кажется, подозревают в том, что она уговаривает Ури не ходить к сестре на угощение, так же как не ходит дядя Зяма… Фейга вскидывает голову так, что дрожат цветы на шляпке, и тоже хочет сказать колкость. Но косой взгляд Ури удерживает ее. Фейга и сама видит, что вдова заряжена ради праздника, как ружье, специальным праздничным порохом. Чуть что не так, она сердится и «стреляет»… Фейга срывается на своих детей в новеньких пальто:

— Где ваше «доброго праздника»?

— Доброго праздника! — вместе выпаливают старшие мальчики: и тот, который уже учит Гемору, и Файвка-чертенок. А младшенький запаздывает. Он смущенно пищит свою долю приветствий, когда все уже отпоздравлялись.

— До… Доброго праздника!

Этот писк слегка разгоняет тучи, которые уже начали было собираться над дедушкиным крыльцом. Тетя Блюма милостиво улыбается, поворачивается и торжественно ведет за собой все семейство дяди Ури. Сперва сыновья Ури в тысячный раз дивятся на подкову на нижней ступеньке. Затем они подхватывают полы своих слишком длинных пальто и взбираются на крыльцо. Все входят в большую столовую, слегка дуясь, придавленные вдовьим гонором и сухостью ее приема. На столе уже стоят подносы со всевозможными яствами. Из-за приоткрытой железной заслонки мрачно выглядывают три шеренги горшков. Каждая шеренга принадлежит одной из сестер. И из каждого горшка нужно попробовать. Ури вздыхает и спрашивает вскользь, дипломатично:

— А где же Марьяшка? А где Этл?

Тем самым он хочет намекнуть, что было бы весьма разумно расправиться с угощением всем вместе. То есть… Все-таки один дом, одна семья.

Но Блюма-высокая раскусила его и поджимает губы:

— Еще успеешь их увидеть… Садись, Фейга! Садитесь, дети, снимайте пальто. Ури, говори благословение!

Ури хладнокровно сбрасывает пальто рукавами назад на высокую спинку старого, обитого кожей стула, на котором обычно сидел их отец, да покоится он с миром. Он наполняет из графина большой серебряный кубок, украшенный кавказской чернью, тот самый кубок, который достался Блюмке в наследство от отца, да покоится он с миром. Потихоньку наливает из графина и заводит «бам-бам-бам»[112]. На сердце у него не слишком весело. Ему до сих пор досадно, что этот кубок после смерти отца забрала себе Блюмка. Кубок для кидуша принадлежит сыну, а не дочери. Но она же вдова. Вот он и промолчал. Зяма сердился. Он нет… Кроме того, он в душе немного побаивается больших круглых подносов со сластями и холодными маринадами… У кого хватит сил все это съесть, чтобы умиротворить Блюмку-вдову? Хасидским «бам-бам-бам» он хочет отогнать от себя дурные мысли, которые вызваны дурным побуждением… С помощью «бам-бам-бам» он подбадривает себя перед битвой с большими, плотно заставленными подносами. «Бам-бам-бам» означает: «С божьей помощью… и это преодолеем…»

Ури уверенно ставит на четыре вытянутых вперед пальца наполненный кавказский кубок, придерживает его большим пальцем, раскачивается и произносит благословение. Кубок прочно стоит на ладони. Ури раскачивается, но из кубка не проливается ни капли. Только настоящий хабадский хасид может так искусно управиться с полным кубком. Ури отпивает и спокойно ставит кубок на стол. И тут перед его испуганными косыми глазами начинает вращаться первый поднос — со сладкими закусками…

Немцы считают, что великий театральный маэстро, рабейну[113] Рейнхардт[114], первым применил вращающуюся сцену, чтобы сэкономить время и дать пьесу в любом количестве картин… С этим можно поспорить! Еще до того, как этот гаон[115], этот рабейну Рейнхардт, со всеми своими талантами появился на свет, в Шклове уже придумали подобную хитрость: вращающиеся подносы с угощением…

Эти старомодные медные подносы, немного продавленные посередине, сплошь заставлены наполненными тарелками и стеклянными мисочками, а в центре каждого помещается тяжелый графин с подкрашенной водкой — для устойчивости. Гость садится с одной стороны подноса, гостеприимец — с другой, точно напротив. Хозяин вращает поднос, а гость шарит вилкой по всем тарелкам и пробует. Вот так: и время экономится, и гость не может отвертеться с помощью какой-нибудь уловки и вынужден все попробовать, потому что хозяйка или хозяин, сидящие напротив, полностью контролируют все закуски и видят, в каких уже побывала вилка, а в каких еще нет.

Не успел дядя Ури не то что проглотить — дожевать последний кусочек лекеха, как — ага! — поднос поворачивается как по волшебству и перед косыми глазами Ури вырастает стеклянная мисочка с грудой медовых тейглех; каждый кусок величиной с кулак и на изломе как будто слеплен из белой фасоли. В это же время перед тетей Фейгой останавливается тарелочка с мягким яичным лекехом, который женщины любят макать в рюмочку и спрашивать при этом, сколько яиц вбито в тесто… У тети Блюмы все просчитано. Она режиссирует спектакль своими ловкими сухощавыми и властными ручками из-за кулис вращающегося подноса. И под это вращение раздается ее сердитый голосок, в котором звучит приказ:

— Попробуй мои тейглех, Ури! Фейга, что молчишь, обмакни-ка кусочек торта!

В бороде у дяди Ури застряла медовая «фасолина», выпавшая из тейглех. Борода покачивается, и «фасолина» покачивается вместе с ней. Только Ури не до того. Он отчаянно грызет рассыпчатые тейглех и скашивает глаза на остальные тарелочки. Не сглазить бы! К этому праздничному дню они умножились и двинулись, как рыбы на нерест. Урожай на угощения! Дядя Ури грызет тейглех и посматривает на сестру, которая, кажется, увлечена разговором с тетей Фейгой о рецепте яичного лекеха: сколько сахара, сколько растительного масла и сколько минут… Ури надеется, что сможет сам как бы невзначай повернуть поднос и пропустить несколько блюд, как пропускают несколько, не рядом будь помянуты, молитв во время поздней минхи… Но тетя Блюма хоть и беседует с Фейгой, а за братом следит. Поднос поворачивается, и в поле зрения косых дяди-Уриных глаз вкатывается очень глубокая тарелка с имбирным печеньем, твердым как кость и толщиной с палец. В то же время перед носом тети Фейги оказываются медовые тейглех, которые Ури уже пережил.

— Ешь, ешь, не заставляй себя просить!.. — подгоняет тетя Блюма с другой стороны подноса. — Попробуй, Фейга! — говорит она невестке и поджимает губы.

Потом подъезжает тарелка с бурым вареньем из хрена, сваренного в меду.

Полагаясь на Бога, Ури пробует провернуть поднос чуть дальше, чтобы перескочить через несколько липких бабьих закусок. Но тетю Блюму не сбить со счета. Она не позволяет.

— Кажется, я уже пробовал… — оправдывается Ури и опускает глаза.

— Нет, ты не пробовал! — парирует тетя Блюма строго и сухо.

И поднос вертится обратно…

К тому моменту, как Ури покончил с имбирным вареньем, у него темно в глазах. Выкатывается стеклянная мисочка с печеным черносливом с орехами, затем — позеленевшие от нагрева апельсиновые цукаты… Так сменяются перед ним цвета, они мелькают, как новенькая лаковая краска перед глазами отчаявшегося, проигравшегося любителя рулетки. А игра еще далеко не закончена…

Вдруг Ури становится заботливым отцом, кормильцем целой ватаги сластен и зовет, накалывая на вилку большой кусок черничной пастилы:

— Дети, идите сюда, попробуйте!..

Его замысел состоит в том, чтобы дети помогли ему доесть этот кусок печеного «дегтя». В суматохе дележки, он, быть может, незаметно отделается от других медовых, сиропных, приторных угощений, но Блюма-высокая тоже не лыком шита и поджимает губы:

— Детям дадут отдельно, детям… Ешь, ешь!

И она раздает, кому — имбирный пряник, кому — шарик вареного изюма, кому — сахарный лекех с корицей. И перед грустным взором дяди Ури снова начинает вращаться огромный, не меньше колодезного колеса, ужасный поднос, похожий на ярмарочную карусель.

Хвала Всевышнему, со сластями покончено! Теперь надвигается, словно туча, новый поднос — с маринадами и соленьями. С этим черным, с полустертой позолотой подносом, доставшимся Блюме в наследство, Ури знаком уже немало лет и боится его, как, бывает, боятся пауков. У этого подноса два отвратительных ушка, он плоский и вращается не так хорошо, как предыдущий, медный и уже раскрученный. Но ничего, тетя Блюма справится: она усердно работает, не покладая своих властных исхудалых вдовьих ручек. И перед глазами Ури проплывают: селедочка, огурчики, маринованная рыба, фаршированная рыба, маринованная тыква, куриные желудочки и рубленое яйцо.

— Дети! — кричит Ури, как утопающий.

Но Блюма-высокая не дает ему поднять головы.

— Что «дети»? Вот же они, едят! — говорит она и кривит тонкие губы. — Ты еще не пробовал моей наливки…

Теперь начинают выползать из печи горячие горшки и чугунки. Тетя Блюма достает их длинным ухватом. Делает она это ловко, как пекарка, сажающая в печь мацу. И вот уже в старинных тарелках с красными птичками и синими львами дымятся и благоухают изюмной подливкой, гусиным жиром и пряностями всевозможные тефтельки, куглы, ячменные и гречневые оладьи…

Но все на этом свете заканчивается. И даже угощение тети Блюмы подходит к концу. Ее хватка, колкости и гримасы слабеют. Дядя Ури, радуясь в душе, произносит «длинное благословение». Труднейшее застолье пережито! Шутка ли сказать! Угощение тети Блюмы… Доброго праздника, доброго года! Чтобы-чтобы-чтобы… вам-вам-вам…

2. У тети Этки

Но тут открывается дверь из флигеля, и на пороге между комнатами появляются Этка, средняя сестра, со своим мужем Мендлом:

— С праздником, Ури! С праздником, зять! С праздником, невестка! С праздником, дети! Вас уже ждут…

Суматоха. Радость, казалось бы? Да? Но при этом Этка и ее муж с большим подозрением смотрят на дядю Ури, следят за каждым движением тети Фейги. Не хотят ли Ури и Фейга улизнуть, не сговорились ли смыться… А тетя Фейга и дядя Ури, в свою очередь, трепеща, бросают взоры на то, что виднеется между Эткой и ее мужем… Что же там? Гигантский поднос, с бутылочками и графинами, с тарелками и блюдечками, стоит приготовленный ради них на столе в глубине комнаты. Он лукаво подмигивает им полированным хрусталем рюмочек:

— А ну, родные мои. Идите-ка сюда!..

Накидывает Ури пальто на плечи, как плащ. Даже руки в рукава не вдевает. Похоже, он все-таки идет в гости в следующий дом… Вот так Ури отправляется к Этке, своей сестре, в ее жилище, с очередным, новехоньким «бам-бам-бам».

Не дожидаясь приглашения, он оттарабанивает благословение над бокалом вина. И первый поднос начинает вращаться. Тетя Этка переняла это изобретение у старшей сестры. Ей тоже достался в наследство старый медный поднос, посередине вогнутый, а по краям загнутый. Вращается он легко, бесшумно, движется так неуследимо мягко, как будто подкрадывается в шерстяных носках.

— Кушай, кушай, Ури!

У Ури уже голова идет кругом, ему кажется, что не сестра Этка и не ее муж Мендл говорят ему это. Это говорит ему сам поднос. И никакой это не поднос. Это оборотень. Оборачивается и при этом подло посмеивается над ним всей своей полированной медью, делает из него дурака:

— Ури, вот имбирное печенье, удалось на редкость!

— Нечто совершенно особенное, зять!

— А мои тейглех ты совсем не попробовал?

— А печеный чернослив?

— Ну, а торт? Совсем нет?

— Кушайте!

— Кушайте, кушайте!

У Этки есть муж, дай бог ему до ста двадцати, и сама она — младшая сестра… Но все же и ее нельзя обидеть. Вот и приходится делать все, что можешь. Удается даже преодолеть несколько блюд, сладких и кислых. Тут уж не отвертишься. Но когда доходит до горячих горшков из печи, Ури отказывается наотрез. Этка не должна на него обижаться. Он не в силах съесть ни ячменные оладьи, ни гречневые, ни кугл… Он уже все это ел у Блюмы…

— Ах та-а-ак! — затягивает Этка и сверкает глазами. — Почему же именно у Блюмы?

Видит Ури, что попался, что совершил большую дипломатическую ошибку, что дело попахивает ссорой, и пробует выкрутиться: он хотел сказать, сказать хотел он… сам-то он, со своей стороны, всегда… только вот фершел, она ж его знает, фершела этого… так вот, фершел его предостерегал… чтобы, чтобы… не дай бог…

Однако Этка тверда как сталь. Настаивает на своем:

— Фершел, значит, сказал нельзя?.. Почему ж тогда у Блюмы можно?

Видит Ури, что так ему не выкрутиться и пробует пойти на компромисс:

— То есть… если у тебя есть что-нибудь… что-нибудь, действительно, что-нибудь такое, то есть… такое…

Этка ненадолго застывает с профессорской миной, переглядывается со своим мужем и вдруг всплескивает руками: есть! У нее есть нечто такое, этакое… кое-что… вот сейчас он увидит…

Мендл, ее муж, явно не понимает, что она имеет в виду. Тем не менее он поддерживает ее интригующими ужимками и речами:

— Нечто, говорю тебе, Ури… весьма, весьма… в общем, нечто в весьма особенном роде…

Этка выбегает из комнаты и вскоре вбегает обратно с синим полумиском, полным странных четырехугольных кусочков, коричневатых и полупрозрачных. Шкварки — не шкварки, холодец — не холодец. Ури заинтригован.

— Это что за райская птица? — удивляется он и пробует вилкой. — С ума сойти! Ке-зейре гад…[116] Прямо коляндра[117] какая-то, прости господи!.. Короче, Этка, что это?

Этка и Мендл тают от удовольствия. Вот как? Он не знает… Ха-ха. Если так, пусть тогда попробует.

Ури уже со всей серьезностью втыкает свою вилку в кушанье и подносит ко рту сочный, пропеченный четырехугольный кусочек. Жар странной закуски обжигает его. Он осторожно дует, откусывает кусочек и медленно, вдумчиво жует. Жуя и прислушиваясь к вкусовым ощущениям, чтобы понять, что это такое, он негромко обращается к своей сестре:

— Слышь, уф-уф, Этка… А чего это оно такое «холодное»?

Этка от смеха чуть живот не надорвала. Ха-ха-ха да хи-хи-хи. Вот как? «Холодное»? Да уж, и правда «холодное»… вот уж сморозил!.. Он еще не понял, что это такое? Раз так, он должен-таки попробовать еще кусочек. Вот этот кусочек. О! Только этот — и все!

— Недурно! — произносит Ури и героически глотает. — Важная еда, — икает он. — Короче, Этка, не мучь меня, открой секрет. Готов поклясться, что это, кажется, так сказать, это…

— Вымя… — подхватывает Этка, — тушеное коровье вымя.

— Ах вот оно что! — снова икает Ури. — Весьма, весьма!

— Вы же знаете, сколько с ним возни! — похваляется Мендл мастерством своей жены. — Чтобы оно перестало быть мясомолочным[118], требуется, во-первых, пропечь его целиком на ухвате над сильным огнем, чтобы молоко с него стекло. Потом его сперва нарезают на квадратики и ставят преть в печь на… сутки, с луком и с петрушкой, с чесноком и с… с морковкой…

— Тихо ты, куда торопишься! — перебивает его Этка. — Что за морковка? Как сюда попала морковка?

От такой аппетитной беседы, в которой каждое обсуждаемое блюдо полно намеков и толкований, Файвка совсем теряет голову. Он не столь жаден до еды, сколь ужасно любопытен. Ему страх как хочется попробовать кусочек тушеного вымени.

Он не может дождаться, когда говорливая тетя Этка закончит свой рецепт и угостит племянников. И пока все заняты вкусными разговорами, он сам протягивает свою вилочку, накалывает четырехугольный толстый кусочек и отправляет его, недолго думая, прямо в рот.

О том, что это блюдо — холодное, он только что слышал от папы и понял из смеха тети Этки. Караул, беда! Вместо приятного холодка, вместо того вкуса, о котором папа говорит «весьма», он чувствует, что эта еда ужасно обжигает нёбо и огнем горит на языке. Файвка выплевывает ее, как расплавленный свинец, и, теряя от боли всякий стыд, ревет во все горло:

— У-у-у, ой, ма-ма!

Все бросаются к нему до смерти перепуганные: «А? Файвка? Что такое? Что с тобой?..»

Из клубка людей сперва доносится гул голосов и плач, один вопрос заглушает другой, потом — общий смех и «тьфу». Все утешают Файвку и смеются. Все жалеют и стыдят его одновременно: «Задыхаешься? Нет? Обжегся? Чем? Ха-ха! Тьфу, чтоб тебя! Чего хватаешь? Больно? Кто тебя заставлял хватать? Вымя держит жар. Мальчик не должен хватать, мальчик, который ходит в хедер, должен научиться ждать… Хе-хе, уж оно такое, это вымя… Совершенно правильно!.. Ладно, до свадьбы заживет…»

Ури видит, что ничего страшного не случилось: Файвка обжег язык, и только… Он пользуется суматохой, садится обратно на свое место и начинает спешно тарабанить «длинное благословение». Сперва тихо, а чем дальше, тем громче и выразительнее: «Ай-ай-ай… в-ал тнувас а-соде в-ал эрец хемдо тейво у-рхово[119] (И за урожай полей, и за землю желанную, прекрасную и просторную)… ай-ай!..»

Он тарабанит благословение, а в душе радуется, что надул Этку. Одним стратегическим ходом остановил войска новых закусок, которые сестра замышляла еще послать на него.

Заслышав триумфальные нотки в Урином «длинном благословении», Этка отрывается от своего незадачливого племянничка и бросается к брату. Она хочет удержать его, хочет разгромить его наступление.

— Что такое, Ури, Бог с тобой! У нас еще будет холодный кугл, у нас еще будут яблочные оладьи…

Но Ури в ответ очень благочестиво пучит глаза и трубит:

— Ну, о… в-ал мизбехехо в-ал хейхолехо… тсс-сс… у-вней ерушалаим up а-кейдеш… (над жертвенником Твоим, и над храмом Твоим! И восстанови Иерусалим). О… Ну!

То есть: поздно, дело сделано, надо было раньше говорить. Она же сама видит!.. Он уже в самой середине:

— Ай-ай… ве-самхейну бевиньёно… у-неворехехо олехо… (И возвесели нас при восстановлении его… И будем мы благословлять Тебя.)

Тетя Этка начинает сердиться на своего дорогого племянничка, который своим хап-лап расстроил все ее планы, дал Ури так обдурить ее. Она забывает о том, что минуту назад сюсюкала над Файвкой, и срывается на него:

— Что ты расхватался? Мальчик должен ждать, мальчик…

Файвка грустно облизывает обожженное нёбо и удивленно смотрит на тетю Этку. Бог ты мой! Куда это вдруг подевалась вся ее доброта?..

И не находит объяснения.

С последними звуками завершающего трапезу благословения Ури становится чуть легче на душе оттого, что он так искусно перехитрил Этку с ее чертовыми горячими горшочками. Однако несварение желудка от столь обильных угощений распирает ему живот ниже брючного ремня. Он тоже начинает придираться к Файвке:

— Ну, разве можно хватать горячее?.. На тебе… Небось теперь сам понял!

При этом он не столько воспитывает Файвку, сколько хочет загладить свою вину перед обиженной тетей Эткой, подольститься к ней, показать, что она права, что ее гнев на племянника-лакомку — справедлив. Но Файвка-чертенок не понимает таких тонкостей и ухищрений. Он сидит, скорчившись от боли и обливаясь холодным потом. Он чувствует жгучую обиду на отца и на его икающие нравоучения. Сперва этот человек соблазнил его своей шуточкой насчет «холодного» вымени, и Файвка так ужасно обжегся, а теперь еще сыплет соль на раны. От обиды он обращается не к дяде Ури, а к тете Фейге:

— Раз папа сказал, что это холодное, папа…

Это и ответ, и жалоба… Тетя Фейга, которая уже до смерти устала от угощений, кивает пучком цветов на шляпке и берет мальчика, который учит Пятикнижие, под свою материнскую защиту:

— Вот что выходит, когда подшучивают над детьми…

Ури встает и в сердцах накидывает пальто как плащ. Он взбешен. Мало того, что его сыновья не облегчили ему застольные труды, они их еще и усугубили. И он говорит жене:

— Знаешь, что я тебе скажу, Фейга? Лучше было бы оставить это твое «сокровище» дома.

Тетя Фейга дуется и хочет ответить, что это вовсе не она, а он, Ури, потащил детей к своей сестре… Да. Он, он… А теперь еще цепляется…

Тут, однако, торжественно открывается деревянная дверь второго флигеля, и на пороге между комнатами появляются младшая сестра Ури, Марьяшка-короткая со своим мужем Генехом.

— С праздником, Ури! С праздником, невестка!

Вот так радость.

3. У тети Марьяшки

За Марьяшкиными низкими плечами и коротенькой головой Ури различает в следующей комнате знакомую картину. Тоже мне новость! Круглый поднос со сладкими угощениями и тяжелыми бутылками посередине. Начинается третий акт угощения.

К Марьяшке семейство Ури идет не в духе. Во-первых, Марьяшка — младшая, да еще и «короткая» в придачу. Во-вторых, Ури и его брат Зяма выделили ей ее приданое, так что она может не строить из себя невесть что… В-третьих, Ури сердится на свою жену Фейгу из-за того, как она воспитывает детей, а Фейга сердится на него. У Файвки болит язык, а младший и старший, тот, который уже учит Гемору, просто подавлены общим дурным настроением.

Развязнее, чем к другим сестрам, входит Ури в жилище Марьяшки и сбрасывает свой «плащ» с решительным видом человека, который не собирается церемониться. Глядя с нескрываемой ненавистью на поднос с закусками, он ясно дает понять Марьяшке: она может сердиться сколько ее душе угодно, но никаких тейглех, никакого имбирного печенья и никакой другой сладкой дребедени он есть не будет, и кончено, и точка…

— Кто же это в силах съесть столько сластей? — поддерживает Ури его благоверная и качает прической.

Марьяшка-короткая выходит из себя: «Как же так? Ни за что ни про что! За что ж такое унижение?» Ее голос дрожит.

Ури становится жаль бедную сестру, и он предлагает компромисс:

— Ладно, чего уж там… Благословение, огурчик, то, сё…

Подхватываются тут же Марьяшка и Генех, ее муж, убирают большой поднос с опозоренными сластями и подают поднос поменьше — с соленьями.

Ури повеселел от того, что ему удалось одним махом отделаться от пятнадцати тарелок со всякими липкими штуками. На радостях он даже выпивает с Генехом, Марьяшкиным мужем. Они чокаются рюмочками водки, и Ури желает:

— Лехаим, Генех, лехаим, Марьяшка… Послушайте, дай боже, чтобы… чтобы, бы, бы…

— Чего ты бубнишь? — тихо говорит ему тетя Фейга. Она видит, что Ури, ее мужу, водка уже слегка ударила в голову, что язык у него начинает заплетаться. — Хватит выпивать, лучше закуси!

Раздается смех, праздничный смех, и Марьяшка подхватывает:

— Так или иначе… чтобы было чем закусить. В этом все дело…

Закусывают, и становится веселее. Невесел только Файвка. У него, бедного, болит обожженный язык… Младшенький лопает с блюдечка маринованные сливы; Велвеле, который уже учит Гемору, хрумкает квашеным огурчиком. Файвл тоже хотел бы полакомиться, но не может. Марьяшка подсовывает ему угощение, а он отнекивается.

— Чего это ты отнекиваешься, Файвеле? — громко удивляется Марьяшка. — А? Чего это он отнекивается? — обращается она к остальным.

— Он язык обжег, — проговаривается Рахмиелка, смакуя маринованную сливу.

— Кто тебя спрашивает, обжора? — вспыхивает Файвка и пихает его в бок.

Но это не помогает. Все смеются. Даже папа, который так подло заманил его отведать горячее коровье вымя, и тот смеется. У Файвки от стыда наворачиваются слезы. Он и полакомиться больше не может, и в печенки ему еще лезут. Чтоб оно сгорело, это вымя! В жизни он в рот его больше не возьмет.

Но вскоре Файвке предоставляется случай позлорадствовать над папой. Наступает черед горячих закусок, и Ури снова бастует. Он слегка опьянел и немного груб с Марьяшкой, которой выделил приданое, а она возьми и выйди замуж за такого болвана, как этот Генех.

— Последний раз повторяю, — заявляет в сердцах Ури, — нет! Еще раз нет, и точка!

И размахивает вилкой.

У него кишки не казенные, нет… Сколько раз он умолял, чтобы три его сестры готовили угощенье вместе… Вот с Зямой сестры уже давно в ссоре… Хотят, видно, и с ним поссориться. Ладно!

Видит Марьяшка, что ее горячим горшкам не повезло. Старшие сестры перехватили у нее Ури вместе с его желудком… Напичкали его. Она делает грустное лицо, а Генех выпучивает глаза, как теленок, который жует край скатерти. Ури становится жаль их обоих. Слегка устыдившись, он пожимает плечами: «М-м… да!..» Уловив это движение, Марьяшка тут же решает воспользоваться мягкосердечием Ури. Она делает плаксивое лицо и тихо говорит, что собиралась… что хочет предложить ему только одну закуску, нечто легкое, совсем легкое.

— А именно? — прощупывает почву Ури, оставляя вилку в покое.

— Фаршированные куриные шейки! — с великой скромностью отвечает Марьяшка.

— Фаршированные шейки! — вторит ей Генех, ее муж.

— Это у вас называется легкой закуской? — сверкает Ури косыми глазами.

— Не мукой фаршированные, — оправдывается Марьяшка, — а манной крупой.

— Манной крупой, — вторит Генех.

— На чистом курином жире и с куриными шкварочками.

— С куриными шкварочками, — вторит Генех.

— Что ты все подпеваешь мне, как помощник меламеда? — злится Марьяшка на мужа.

Видит Ури, что фаршированные куриные шейки могут нарушить мир в семье. Он сдается:

— Ладно, давай сюда свои куриные шейки!

Марьяшка-короткая, забыв о должном почтении к мужу, убегает на своих коротеньких ножках на кухню.

На стол куриные шейки прибывают в виде толстых кружков, чтобы Ури видел, что они уже нарезаны, уже зажарены, и не передумал. Нужно отдать должное, толстые монетки, на которые нарезаны шейки, прозрачно-буры, как старый янтарь, крупинки манки сыплются из среза, как мелкий бисер, воткнутые в крупу шкварочки сияют, как желтые топазы, а сама кожица прожарена до хруста… Сплошной соблазн, а не куриные шейки! Нужно обожраться, как Исав[120], чтобы не найти в себе сил попробовать этакой праздничной начинки. Дядя Ури укрепляется духом, распускает под столом узкий брючный ремень, выпивает последнюю рюмку, запускает вилку в мелкий бисер и желто-золотистые шкварки лучшего кусочка шейки и принимается закусывать — в последний раз, из последних сил. Он мучается, сопит и с трудом глотает.

— Ну, разве плохо? — справляется Марьяшка. — Кушай, кушай на здоровье! Возьми еще кусочек, вот этот вот, о!.. Что бог послал, то и… и то, то… то и… Что это… что с тобой? А?

В ту самую минуту, когда Марьяшка желает ему здоровья, дядя Ури слегка бледнеет, вилка выскальзывает у него из руки, он хватается за сердце, лоб покрывается потом.

— Ох… — слабо улыбается он и не может больше ничего сказать.

К нему бросаются до смерти перепуганные Генех-болван, Марьяшка-короткая и, разумеется, тетя Фейга, его жена:

— Что с тобой? Ури! Не пугай меня… Что ты молчишь?

— Ик!.. — хочет отшутиться Ури, но больше не может сказать ни слова.

Единственный, кто совершенно спокоен, это Файвка. Сцена напоминает ему ту, что до этого случилась с ним самим. Сперва он, теперь папа. Ему очень любопытно, чем все это закончится.

— Тихо! — кричит Генех и выпучивает глаза.

Он вспомнил! У него в спальне есть толченая лимонная кислота с содой. Пусть зять Ури выпьет полстакана и приляжет, все сразу пройдет…

— Э… — соглашается Ури, но больше не может сказать ни слова.

Ури торжественно отводят в спальню. Он еле волочит ноги. Конец его ремня свисает из-под сюртука. Его, как шаферы жениха, поддерживают под руки Марьяшка с одной стороны, Генех — с другой. Тетя Фейга идет следом и озабоченно покачивает шляпкой.

Пока взрослые в спальне суетятся, за оставленными подносами с всевозможными угощениями достаточно долго остается только детвора. Дети слегка испуганы папиным обмороком, но рады тому, что стало свободней и не нужно сидеть на месте. Хватит, насиделись и наелись, как индюшки, из тетиных рук. Они сами с усами…

Первым вскакивает Файвка. Настал его час. Теперь он расквитается за свой обожженный язык, за насмешки над собой. Он танцует вокруг стола и шарит по всем тарелкам, нюхает все бутылки. Он, воплощенное «дурное побуждение» с обожженным язычком, прыгает вокруг стола. Сам он уже сегодня не может «грешить», но искушать других — пожалуйста.

— Ребята! — обращается он, лукаво прищурясь, к своим братьям. — Чего притихли? Налетай!..

Младшенький тут как тут, хватает с отставленного в сторону подноса огромный кусок имбирного печенья и торопливо, как голодная мышь, вгрызается в него. Велвл, мальчик, который уже учит Гемору, немного стесняется. Он бочком подходит к сладкому подносу и вилкой зачерпывает бурое варенье из хрена, сваренного в меду. Варенье мягкое, оно не хрустит, в отличие от твердых тейглех и имбирного печенья… У Файвки еще сильно болит язык, поэтому он не может справиться с такими пряными лакомствами и выискивает себе что-нибудь, что могло бы послужить ему компенсацией, что могло бы успокоить душевную боль. Он замечает на комоде красивую хрустальную вазочку, полную крупных грецких орехов. Может быть, Марьяшка приготовила их для племянников и забыла раздать? Может быть — да, может быть — нет. Но гадать некогда. Время — орехи!

— Смотрите, ребята! — показывает Файвка на эту хрустальную вазочку и подмигивает. — Чего сидим?

Рахмиелка, младшенький, тут как тут. Он немедленно начинает набивать карманы. Мальчику, который уже учит Гемору, стыдно за этот грабеж среди бела дня, совершаемый, пока папа испускает дух в соседней комнате. Он краснеет и отворачивается к окну. Пусть младшие братья делают что хотят. Он ни о чем не знает.

Файвка смеется ему в спину:

— Посмотрите на этого праведника!.. Он не хочет? Ну и не надо! Ничего, дома поклянчит орешков… Вот увидишь, Рахмиелка.

За минуту все грецкие орехи исчезают в карманах Файвки и младшенького.

Аккуратно сделав свое дело, они, как ни в чем не бывало, рассаживаются по местам и ждут с показной тревогой на лицах, когда же папе станет лучше.

Примерно через полчаса из спальни выходят: тетя Фейга — рассерженная, бедные Марьяшка и Генех — очень пристыженные, а за ними — сам дядя Ури. Он все еще изжелта-бледен, но выглядит бодрее. Ему явно полегчало в соседней комнате. Отчего? Файвка подозревает, что не от одной только содовой воды…

Тетя Фейга издает «уф», садится еле живая и произносит:

— Дети, берите пальтишки, мы идем домой…

Начинаются пожелания и поздравления: «Доброго праздника! Доброго года!» Марьяшка о чем-то вспомнила… Она поворачивается к комоду, к хрустальной вазочке. Она намерена загладить скверную историю с фаршированными куриными шейками, она хочет одарить детей Ури на дорожку, каждому — горсть орехов, и тем исправить дело… Но вазочка пуста. Ни скорлупки не осталось.

Поворачивается Марьяшка с закушенной губой к сыновьям дяди Ури. По тому, как они отводят глаза, Марьяшка понимает, что дорогие, любимые племяннички оставили ее с носом. Не дожидаясь ее, они сами разобрались с приготовленными ею подарками… Но она молчит. Пропало дело. Угощенье есть угощенье. С праздником, Ури, с праздником, детки!

Гитл-Баша с пузырем

пер. И.Булатовского

1

Если в Шклове хотят припугнуть детей, чтобы они не объедались неспелыми огурцами, не запивали сырой водой яблоки, не покупали зеленый крыжовник — в ход идет одна и та же страшилка:

— Гитл-Башу позову!

— Вот идет Гитл-Баша!

— Гитл-Баша тебя покажет!

Она — пугало для маленьких детей всего города. От одного ее вида у них животики сводит. А позор какой! Если в хедере прознают, что Гитл-Баша сделала с мальчиком, его репутация, считай, погибла. Это хуже, чем стоять «у позорного столба» со сметкой из гусиного крыла, прикрепленной к картузу, хуже, чем быть выпоротым ребе.

Гитл-Баша — молчаливая, желтая, как воск, женщина. И зимой, и летом ходит она в одной и той же заношенной шали, в одном и том же застиранном платке, утратившем всякий цвет. Личико у нее как фига: ужасно блеклое, ужасно сморщенное, с кислым выражением, синеватыми губами и ввалившимися глазами. Должно быть, Гитл-Башин способ зарабатывать на хлеб довел ее до такой внешности. За свою жизнь она столько раз выжала лечебный пузырь, что ее лицо стало таким же морщинистым, таким же выжатым, как этот пузырь. Муж Гитл-Баши, лекарь из тех, что ставят банки и отворяют кровь, давно умер и оставил ей в наследство свое искусство и свои причиндалы. Они всегда при ней, завязанные в грязноватый хасидский платок вроде красной шали в некогда черный горошек… Рахмиелка, младший сын дяди Ури, однажды подсмотрел, со страхом и любопытством, как она проветривала эти свои причиндалы на поросшей травой завалинке. На расстеленной таинственной красной шали лежали пара дюжин почерневших, точно от злости, закопченных стеклянных банок, огарок восковой свечи для авдолы, странный ножичек с двумя закругленными лезвиями и шилом, наверное, такой нужен, чтобы ставить резные банки. Кроме того, там были разложены: коробок спичек, длинный оселок, закрытая опасная бритва и пакетик ваты. А посередине, как собака в крапиве[121], — «то самое»… Та самая вещь, которой так боятся маленькие дети! Вещь эта выглядела не слишком современно и не слишком привлекательно. Между нами говоря, что может быть привлекательного в желтоватом телячьем пузыре, туго привязанном красной ниткой к трубке из гусиного пера?

Когда Рахмиелка со своими приятелями увидели эту штуку, они почувствовали себя нагими и устыдившимися, как Адам и Ева после грехопадения.

Обескураженные, как женихи, которым только что вернули брачный контракт, они разошлись в задумчивости и, загибая пальцы, приняли твердое решение: неспелой смородины не есть, воды после сырой репы не пить… Самые благочестивые кающиеся грешники могли бы им позавидовать!

Это все, разумеется, очень похвально. Однако летнее искушение, искушение неспелыми фруктами и овощами, не дремлет. Оно мелькает желтыми цветочками по капустным грядкам; заползает в пупырчатые горькие огурчики, лежащие, как змеи на белесых животиках. Оно ерепенится в филиграни морковной ботвы, валяет дурака в молодом лучке, который растет вверх тормашками, белые головки вниз, зеленые штанишки вверх; нижет жемчуга прозрачной смородины, совсем близко, за заборами чужих садов. Оно свешивает ветви слив, усыпанные бледно-зелеными плодами, такими же продолговатыми и с такой же вмятиной на боку, как печенье на Швуес… Оно, соблазняя, раскачивает твердые как камень мелкие дикие груши на высоких ветвистых деревьях. Оно ехидно улыбается из уксусно-кислых яблочек с лицемерно покрасневшими щечками. И все это мальчику, который ходит в хедер, приходится видеть и чуять в своем саду и за оградой чужих садов, и при этом есть черствые булки с маслом, учить черствые книги на святом языке — и сдерживаться!

Но сдержаться невозможно.

Разве не знают грешники про тот свет с его муками могилы[122], с огненными всадниками, с раскаленными сковородами?.. И все-таки нет ведь, чтобы не грешить — грешат себе помаленьку.

Разве не знает младшенький сын дяди Ури, что на свете есть Гитл-Баша с пузырем и намыленным наконечником, сделанным из гусиного пера? Очень даже знает. Но что поделаешь?.. Ведь прямо за забором в палисадниках у мужицких хат растут кусты крыжовника, смородины и ежевики. Кусты просовывают покрытые листьями ветки сквозь забор и дразнятся: «Мальчик, не хочешь ли сказать Шехейону?» И что, по-вашему, должен делать Рахмиелка, если его тонкая, худая ручонка как раз пролезает в узкую щель между досками забора? Может быть, ждать, пока смородина покраснеет, а крыжовник станет мягким? Во-первых, у кого достанет сил ждать так долго? Во-вторых, когда ягоды поспеют, хозяева палисадников не будут, между прочим, дожидаться Рахмиелку, младшего сына Ури-косого, а отправят ягоды, что растут за забором, прямо себе в рот.

Выход один — ловить момент.

2

Никто еще не успел обратить внимание на то, что крыжовник в чужом палисаднике, между соседскими капустными грядками, уже отцвел своими торопливыми, желто-зелеными цветочками, а Рахмиелкин острый глаз это заметил. Каждый день по дороге в хедер и из хедера Рахмиелка останавливается посмотреть, как крохотные крыжовинки округляются, точно бусинки из бутылочного стекла. Они еще такие маленькие и такие зеленые, что едва заметны среди хорошеньких зазубренных листочков. Никому еще не под силу их разглядеть, а он их уже видит. Рахмиелка даже попробовал одну крохотную крыжовнику. На вкус она была как трава. Через несколько дней крыжовник был уже горьковатый. В добрый час! Теперь его вкус хоть на что-то похож! Прошла неделя, и крыжовник стал кисловатым. Ага, все идет как надо!.. Потребовалось еще несколько солнечных дней, чтобы кислинка стала сильнее, отчетливее и начала отдавать ягодным вкусом. В каждой крыжовинке затвердело несколько скользких зернышек. Кожура обтянула ягоды, как мягкое стекло, и аппетитно лопалась на зубах. Рахмиелка заключил из этого, что пришло время «созревания винограда»… В его упрямой головушке засел стих из Пятикнижия: «Пора же была порой первинок винограда»…[123]

С этим радостным стихом он поднялся чуть свет одним солнечным утром и отправился в хедер на час раньше, чтобы у него до молитвы достало времени на «первинки». Тогда он придет в хедер с полным карманом крыжовника и окажется там первым, кто произнесет Шехейону в этом сезоне.

Своим старшим братьям Рахмиелка не сказал ни слова. Их конкуренции он может не опасаться. Все равно без его помощи им тут делать нечего. Их толстые руки, руки, которые уже держат Гемору, ни за что не смогут просунуться между досками забора. Так на что сегодня ему сдались братья? Чтобы он руки себе обдирал до крови, а они им командовали, и потом бы ему еще пришлось с ними делиться своей добычей? Нет уж, на этот раз «первинки» достанутся ему одному.

Сказано — сделано. С божьей помощью и ценой расцарапанных пальцев Рахмиелка набил полный карман «первинками» неспелого крыжовника. По правде говоря, кривые шипы на кустах его крепко поранили. Каждая крыжовинка досталась Рахмиелке вместе с изрядным уколом. Но и Рахмиелка рассчитался со злыми веточками. Их ягодки он общипал, их листики оборвал, их шипы обломал… «Будут знать!..»

В хедер он явился, как герой с поля битвы, с почетными царапинами на руках и с добычей в кармане. Ну и кто первым скажет Шехейону над крыжовником? Он, именно он, Рахмиелка, младший сын дяди Ури!

После этого репутация Рахмиелки в хедере значительно укрепилась. С великой важностью он натощак разжевал несколько первых крыжовин. Приятели смотрели на него, глотали слюнки и благоговели. Одно это уже стоило расцарапанных рук.

Нельзя сказать, что у «созревшего винограда», то есть у крыжовника, был райский вкус. От страшно горчащей кислятины у Рахмиелки так сводило челюсти, точно их намазали йодом. Такой же вкус он почувствовал однажды, когда мама куриным пером смазывала ему распухшее горло…

Но вскоре ужасный вяжущий вкус исчез, осталась только острая кислота — словно привет крестьянского палисадника и начала лета!.. Рахмиелка не торопясь слопал изрядную пригоршню. Он сначала слегка кривился, но все же продолжал есть. Трудно удержаться, когда столько страждущих глаз устремлены на тебя. Рахмиелка наслаждался ягодами, до тех пор пока язык у него не встал колом, в горле не пересохло, а зубы не занемели и чуть ли не начали шататься. Тогда он великодушно разделил остаток крыжовника между совершенно покоренными этой щедростью приятелями. И правда, пусть они насладятся так же, как он. Вокруг него началось жевание-плевание. У некоторых мальчиков глаза на лоб полезли. Однако они не хотели обнаружить перед Рахмиелкой недостаток молодечества и мученически продолжали наслаждаться и давиться до тех пор, пока ребе с мешочком для талеса не пришел с молитвы и не скомандовал: «Садитесь!» Мальчики расселись вокруг стола на высокие деревянные табуретки, свесив ноги, не достававшие до пола.

Все началось как обычно. Раскрыли сидуры на Ма тейву[124], ребе надел ермолку и принялся водить указкой. Но когда дошли до Адон эйлем[125], Рахмиелка почувствовал острую резь в желудке.

— Адейн. Эйлом. Ашер. Молах. Бетейрем. Кол. Йецур. Нивро…[126]

Ребе вел указкой, Рахмиелка читал по складам. Но резь в правом боку повторилась и так остро, что Рахмиелка начал корчиться.

Ребе выпучил глаза и прикрикнул:

— Чего тебе не сидится, паршивец!

Однако «паршивец» чувствовал себя совсем неважно. Ребе с ремнем страшен, но рези в животе еще страшнее. И между этими двумя огнями приходится битый час читать по складам молитву! Лоб Рахмиелки вспотел под козырьком картуза. Корчась и ерзая на высокой табуретке, он едва дотянул до Акейды[127]и замолчал.

— Читай, выкрест! — пригрозил ему ребе.

Рахмиелка, у которого внутри уже все бурчало и свербело, с ужасом смотрел на страницу с длинной молитвой. Слова Рибейней шел эйлом[128] плясали у него перед глазами. И, потеряв терпение, он взвыл:

— Ре… ребе! А маленькие буковки[129] мы тоже будем читать?..

Мальчики засмеялись. А Рахмиелке вместо ответа схлопотал от ребе такую оплеуху, что голова ударилась о плечо соседа.

Однако теперь Рахмиелка получил законную возможность выплакать свои ужасные боли, свои страшные рези в животе. Он этой возможностью тут же воспользовался и зашелся таким криком, что жена ребе выбежала из кухни, а сам ребе не на шутку перепугался, когда увидел, что прибитый им ученик лежит на скамье, корчится от боли и стонет.

— Что с тобой, что случилось? — бросились к Рахмиелке ребе и его жена.

— Живот… ой! ой! — простонал без тени стыда Рахмиелка, гордый сотворитель Шехейону, и согнулся в три погибели.

Тайна зеленого крыжовника раскрылась самым постыдным образом. Геройство Рахмиелки оказалось никчемным.

3

Жена ребе отвела Рахмиелку за руку домой. Он старался держаться молодцом, не реветь, но в его широко раскрытых глазах стояли слезы. Он даже язык прикусил от боли. Когда Рахмиелка проходил мимо палисадника, где пару часов назад так основательно общипал куст крыжовника, несколько сломанных веточек протиснулись в узкую щель между досками забора, провожая взглядом получившего по заслугам безобразника, которого жена ребе теперь вела домой, как маленького арестанта. Рахмиелке показалось, что обобранные веточки перемигиваются, качаясь ему вослед:

— Ага, обжора! Поломал, общипал нас… Теперь получай!

Дома мама дала ему стакан горячего чая, потом — мяту, потом заварила травку: чем дальше, тем все более невкусными, более отвратительными становились лекарства. Но боли в желудке не утихали. Наоборот, они становились все сильнее и сильнее: набрасывались на кишки и будто ножом их резали. Рахмиелка был на все согласен: на припарки, на холерные капли; с великой покорностью, только тихо вздыхая, он принимал все, лишь бы мама не позвала гадкую лекарку с пузырем… Но к вечеру ему не полегчало. Щеки впали, вокруг потухших глазок залегли черные тени. И вот уже тетя Фейга говорит дяде Ури на мужицком наречии, чтобы маленький не мог понять:

— Трэба заволачь рефету!..[130]

Дядя Ури сверкнул косыми глазами на маленького и многозначительно ответил:

— Угу!

Язык был не вполне понятен Рахмиелке, но знать-то он очень хорошо знал, что дело пахнет Гитл-Башей. Однако он был так измучен, что ему уже было все равно. Он только сказал слабым голосом: «Нет, нет!» и тихонько заплакал. Мама набросила платок, недобро улыбнулась и ушла.

Через полчаса явилась Гитл-Баша со своим сморщенным желтым личиком и со своим узелком из красного хасидского платка, который она унаследовала от мужа. Она расположилась, как «у родного отца на винограднике», разложила все свои причиндалы на кухне, на трефной табуретке.

Чтобы младшенький не увидел, какое унижение ему готовится, и не начал сопротивляться, его заперли в детской, и у Гитл-Баши были развязаны руки для привычного дела.

Прежде всего она проверила, хорошо ли работает главная машина. Да, все в порядке. Наконечник из полого гусиного пера крепко привязан к телячьему пузырю. Ни капли воздуха не просочится. Гитл-Баша обращается к тете Фейге важно, как человек, который теперь держит в своих пожелтевших руках здоровье младшенького.

— Фейга, нет ли у вас немного горячей воды и кусочка мыла?

— Конечно! — начинает суетиться тетя Фейга. — Вот миска с горячей водой, а вот мыло.

— Главное — мыло! — объясняет Гитл-Баша свою таинственную науку и начинает разводить кусочек мыла в горячей воде. При этом ее обычно кислая физиономия принимает озабоченное выражение. Лоб морщится под платком, губы выпячены. Она разводит мыло и молчит. Но посреди этого занятия вдруг спохватывается:

— Фейга, нет ли у вас капельки растительного масла?

— Да, — отзывается тетя Фейга, — капелька прованского масла имеется.

Гитл-Баша объясняет ей смысл использования масла так:

— Оно размягчает кишки…

Она подливает масла в горячую мыльную воду и размешивает палочкой. Но тут же спохватывается:

— Ах, совсем забыла. Чуточку соли…

— Соли! — облегченно улыбается тетя Фейга. — Это соли-то в еврейском доме нет? Чтобы так всего остального добра не было!

— Соль маринует кишки… — с ученым видом объясняет Гитл-Баша. Всыпает щепотку соли и размешивает быстро-быстро, точно колдунья. Но вскоре ей приходит в голову еще одна счастливая мысль.

— Ага, — говорит она, — Фейга, может, у вас есть немножко молока?

— Молока? — переспрашивает тетя Фейга. — Если в доме, слава богу, есть скотина, в нем есть и молоко. Вот крынка с молоком.

— Молоко облегчает! — поясняет Гитл-Баша.

И в мыльную смесь отправляется полкрынки молока. Забелив смесь, Гитл-Баша сразу же опускает в миску свой корявый палец и пробует температуру.

— Так, — говорит она. — Фейга, теперь, когда все уже остыло, можно добавить яичного белка — он не сварится.

— Белка?! — удивляется тетя Фейга.

— Белка! — строго отвечает Гитл-Баша-лекарка. — Вы что, не знаете, что нужен белок?

— Что мне жалко яйца, что ли? — защищается тетя Фейга. — Для ребенка ничего не жалко. Просто я впервые слышу…

— Это для большей осклизлости! — со знанием дела объясняет ей лекарка и водит палочкой в миске, чтобы густая жижа лучше впитала белок, который тетя Фейга выливает из яичной скорлупы.

Гитл-Баша все старательно, по-аптекарски перемешивает. Сама она в восторге от своей алхимии. Все время потирает желтым пальцем нос, не переставая при этом другой рукой помешивать в миске. На ее морщинистом личике, под грязным платком сменяются всевозможные гримасы. То на нем проступает набожность, то беспокойство, то озабоченность, то нетерпение. Но постепенно прилежное помешивание замедляется, и Гитл-Баша задумывается. Палочка останавливается.

— Фейга, — спохватывается она, — сколько лет вашему мальчику?

— Семь лет, не сглазить бы! — Тетя Фейга подходит к лекарке и озабоченно смотрит на нее. — А что?

Гитл-Баша потирает нос в творческом волнении.

— Если бы у вас было немного меда, — говорит она, — было бы очень хорошо. Можно, конечно, добавить крахмала. Но мед лучше…

Тетя Фейга никак не надивится.

— Мед?.. Крахмал?.. — лепечет она.

— Да, мед или крахмал! — сердится лекарка. — Бедные люди могут обойтись крахмалом. Но такая хозяйка, как вы… Ведь младшенький…

— Есть, есть! — Тетя Фейга бежит к шкафу. — Остался после Пейсаха. Я просто подумала…

— О чем тут думать? — перебивает ее лекарка. — Ребенку полезно немного меда. Это разглаживает кишки…

Что значит «это разглаживает кишки», тетя Фейга совершенно не понимает. Но она соглашается с этой сугубо медицинской рекомендацией, соглашается с тем, что без меда невозможно приготовить микстуру, как уже согласилась с яичным белком, растительным маслом, солью и всем прочим, что так уверенно, с такой докторской строгостью пожелала применить Гитл-Баша.

— Вот мед, — тетя Фейга подносит стаканчик. — Этого хватит?

— Этого хватит! — милостиво кивает своим грязным платком лекарка. — Даже останется.

— Дай бог, чтобы больше не потребовалось! — благочестиво вздыхает тетя Фейга.

Она прикладывает к щеке два пальца и смотрит, как в теплой молочно-слизистой мыльной жиже тает мед, словно кусок мягкого янтаря. Неудивительно, думает она, что человеческое тело не в состоянии удержать такую дикую смесь. Впрысни такое варево в мраморную статую, и ту пронесет.

Слава богу, все готово. Теперь лекарка берется за телячий пузырь с наконечником из гусиного пера. Она разглаживает его, берет за обе впалые щечки, ловко всасывает всю микстуру, потом натирает гусиный наконечник мылом и делает генеральную пробу под трефной табуреткой. Слышится впечатляющий булькающий писк. Аппарат работает как положено. На лице Гитл-Баши появляется унылая гримаса, и лекарка заявляет:

— Так, Фейга, теперь можно!

Когда младшенький в детской слышит, что «теперь можно», на него нападает слабость и смертельный страх. Рахмиелка предчувствует всю ту телесную муку и весь тот стыд, который собираются причинить ему две женщины. Он громко взывает к небесам: «Ай-ай-ай!» И снова: «Ай-ай-ай!»

Только кто его, сопляка, слушает? Кто его спрашивает, этого пожирателя крыжовника? Да, он уже учит Пятикнижие в хедере у Мойше-Гиршла, но две женщины сильней его.

4

Через день, рано утром, Рахмиелка притаскивается в хедер Мойше-Гиршла. Он бледен, но уже здоров. Скоро сутки, как глаза у него снова блестят, но он еще напуган и унижен искусством Гитл-Баши и маминой бессердечностью. Муки тела прошли, теперь начинаются душевные муки. Это несчастье куда более тяжкое, куда более жестокое. Его приятели в хедере знают, как он поплясал у Гитл-Баши. Знают в мельчайших подробностях. Им даже известен рецепт, все те удивительные вещества, которые принял в себя Рахмиелка. Все уважение, заработанное его позавчерашними подвигами, его кислым крыжовником, его исцарапанными руками, рассеялось как дым. Остались только злое ехидство и жестокость.

Шлёмце Нос, с бельмом на глазу, считает на пальцах:

— Горячая вода — не-раз[131]. Мыло — не-два. Соль — не-три. Яичный белок — не-четыре. Крынка молока — не-пять. Пасхальный мед — не-шесть. Ве-неймар омейн![132]

Вся компания поддерживает его. Каждый думает о новом «рецепте».

Лёнька-пискля прыгает на своих тонких, как у курицы, ножках и квохчет:

— Перец-перец, корица-корица, толченые орехи, вареные бобы, нюхательный табак, лакрица, кубеба[133]…

Он вываливает все, что ему приходит в голову. И каждая новая приправа стоит Рахмиелке крови.

Следом начинает Ицикл-в-жилетке, самый маленький мальчик в хедере. Он утирает сопливый носик рукавом и пищит названия всех блюд, которые ему приходилось «благошлавлять».

— И луковая шелуха, и гушиный жир, и швекольный рашшол… э-э-э… и аировый корень… и-и-и… еще шметана…

Толстый мальчик из числа способных, единственный сынок Абеля-паромщика, пухлый, как пампушка, выдает Рах-миелке целый «сейдер», который, по его мнению, был в Гитл-Башиной смеси:

— Кадеш, урхац, карпас, яхац…[134] Кадеш значит: делают кидуш над изюмным вином[135] и помешивают… Урхац — омывают руки и помешивают… Карпас — крошат лук в соленую воду и помешивают… Яхац — разделяют яйцо надвое и…

Но тут возвращается с молитвы ребе и отгоняет всю компанию от Рахмиелки, словно злую саранчу. Теперь наступила его очередь. У него, конечно, есть что сказать… Теперь он сам мерит выздоровевшего ученика взглядом своих выпученных глаз. Он оценивает состояние здоровья согрешившего мальчика: можно ли уже его выпороть за историю с кислым крыжовником или еще нельзя? И приходит к заключению, что можно.

«Теперь можно…» — проносится в измученном Рахмиелкином мозгу голосок Гитл-Баши.

Но это не она, это ребе. Сидит, положив ремешок от тфилин на засаленное колено, и таинственно, насмешливо подзывает Рахмиелку своим прокуренным пальцем:

— Ну-ка, поди сюда, золотко!

Возвращаясь домой обедать, Рахмиелка чувствует себя гораздо хуже, чем позавчера, когда он мучился от резей, и жена ребе вела его за руку. Он с лютой ненавистью оглядывается на кусты крыжовника. Ему кажется, что общипанные веточки смотрят ему вслед из чужого палисадника и поют человеческим голосом, голосом ребе:

— Мальчик, мальчик, больше ты не будешь обрывать крыжовник…

Рахмиелка дает себе пламенную клятву больше никогда не есть кислых плодов, больше никогда не заглядываться на чужие палисадники. Чтоб ему помереть, чтобы ему провалиться!

Но летнее искушение не дремлет. Оно смеется над Рахмиелкиной клятвой. Смеется в зеленой листве, раскачивается на грушах и сливах, хихикает из темных пазух яблонь…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛЕЙБА-ГОРБУН

Эпопея

Воруют яблоки

пер. В.Федченко

1

Недалеко от усадьбы дяди Ури, втиснутый между двумя огородами, стоит каменный дом — дом процентщика Лейбы-горбуна. Он выстроен из кирпича вперемешку с ломаным камнем, но крыт обычной дранкой, как и все остальные дома в Шклове, построенные, правда, из бревен. Их крыши, так же как крыша этого каменного дома, поросли зеленым с проплешинами бархатным мхом, скрывающим гниль и обнаруживающим старость.

Странный это дом… Два окна расположены на фасаде почти под самой крышей и глубоко врезаны в толстую стену, точно пара жадных, мрачных, глядящих на все с подозрением, глаз. Такие же глаза у самого процентщика… Ниже идет пузатая каменная стена. Она доходит до продуха, подвального окошка с железными прутьями. Это окошко всажено в раму из крепко сцепленных необработанных камней. Весь дом, кроме фундамента, сложенного из валунов, покрыт светлой штукатуркой; еще светлее — влажные пятна по углам. Откуда они взялись, никто не знает.

Допустим, еще можно объяснить, почему окна расположены так невероятно высоко, прямо под крышей: чтобы воры не залезли… Но вот зачем вмуровывать в стену, над фундаментом, обломок мельничного жернова, как раз на высоте четырех локтей от земли? Ключ к этой загадке мог бы дать тот каменщик, который однажды выстроил это вычурное сооружение. Но дом уже очень стар, и его создатель давно умер, унеся с собой в могилу тайну обломка мельничного жернова.

Как известно, умирает только бренное тело художника, но его искусство живет вечно! Вот и торчит оно, это его творение, из фасадной стены, — вмурованный обломок мельничного жернова. Вечно молод и вечно бодр, стоит он на страже, дождливыми ночами или снежными утрами разбивая лбы, ломая скулы и расквашивая носы тем, кто тащится вдоль стены. По большей части это случается с неместными, с теми, кто еще не знаком ни с домом процентщика, ни с проделками замурованного в стену демона.

И часто в темноте кажется, что камень шипит приезжему: «Вы откуда? Из Рыжковичей? Из Копыси? Вот это номер! Вас-то мы и ждали! Подойдите, будьте любезны, поближе, поближе и… трах!» Прямо в висок или в подбородок. Зависит от роста.

— Ай, ай! Что это-о-о?

— Ай, ай, что это? Одумался? Надо было прежде спрашивать. Смотри, куда прешь… Это я! Я самый! Жернов в доме Лейбы-горбуна.

Вот так он приветствует незнакомцев. И еще скажите спасибо, что он, гостеприимный камень, торчит из стены полукруглым концом, отполированным дождями и лбами, которые разбиваются об него на протяжении многих лет. Он дерется милосердно. Небольшой испуг и огромный синяк, не более того. Будь это неотесанный камень, как другие, можно было бы, не дай-то Бог, и без головы остаться.

Камня опасаются соседи по улице, которые уже осведомлены о его проделках. Они обходят его стороной, словно собаку, которая не лает, но кусает. По привычке его обходят стороной даже днем, когда сияет солнце и на улице светло. Просто намного вернее вообще не попадать в поле зрения этого жернова и перейти на другую сторону улицы. Оттуда весь каменный дом со своим кривым фасадом, двумя окнами под самой крышей, зарешеченным подвальным продухом и вмурованным осколком мельничного жернова над фундаментом из валунов выглядит, как плоская, желтая, неприятная рожа со злыми глазами и распухшей губой над ржавыми оскаленными зубами, словно бормочущая «фи-и…», — скривившаяся и пожелтевшая рожа, застывшая навечно.

Однако эта отвратительная гримаса уже никого не волнует. Если вы отошли, то до вашего лба жернов все равно не дотянется…

2

Все же весьма сомнительно, может ли высокое расположение окон быть защитой от шкловских воров. А уж тому, что зарешеченное окошко внизу и вовсе не способно уберечь яблоки в подвале, могут быть свидетелями сыновья дяди Ури, все трое: и младшенький, и тот, который уже учит Пятикнижие, и даже Велвл, одиннадцатилетний мальчик, который уже учит Гемору.

Как у Лейбы-горбуна в подвале оказались яблоки? Это интересный вопрос. Подвал у него глубокий, с каменными сводами. Пол-улицы хранит в этом подвале бочки с солеными огурцами, но там остается достаточно места еще и для зимних яблок, которые туда ссыпают фруктовщики и которые хозяин сам запасает на продажу. У процентщика Лейбы-горбуна все идет в дело. Даже его темный подвал приносит ему доход.

За пару недель до Суккес из зарешеченного окошка начинает пробиваться густой аромат зимних яблок. Идешь, бывало, и хедер, шагаешь себе спокойно мимо каменного дома. Мельничный жернов пока не страшен, детские лбы еще не достают до него… Вот когда подрастешь, тогда он, бог даст, возьмет свое, еще и с процентами. Будет тогда тесать виски, пока не умилостивишь его. А до тех пор он пропускает детей в кредит…

Идешь так, бывало, в хедер без всякой задней мысли. Дни трепета: не то что человек, рыба в пруду трепещет, весь мир кается… А тут вдруг — стоп! Целый поток кисловатого запаха вырывается из подвальной форточки. Удивительный дух! Нет ему равных на всем белом свете по свежести и остроте. С ним не сравнится даже запах полного таза свежесваренной малины… Он оглушает своей пьяной сладостью, щекочет нос, пронизывает до мозга костей, этот аромат тысячи садов, фимиам искушения!.. И вот рот наполняется слюной, начинает сосать под ложечкой, сердце замирает. Стоит чуть-чуть нагнуться к продуху, и ты видишь божественное изобилие, целое царство зеленых и желтых яблок. Они сложены в высокие кучи, насыпанные на расстеленную солому. Яблоки собрались на сходку в темной тишине подвала, но не разговаривают. Их язык — это дивные, пьянящие запахи. Яблоки перешептываются и одурманивают этими запахами всех и вся. Яблоки улыбаются детям, ободряюще, но устало. Они устали от бурь, от долгого солнечного лета, от того, что столько времени провисели на деревьях. «Бог свидетель, дети, мы бы так хотели вас усладить… но что мы можем сделать? Процентщик запер нас здесь, заключил нас в темницу…»

Кажется, именно так говорят яблоки, так сетуют. И их речи и вздохи разливаются дивным ароматом.

И правда, вот ведь что он выдумал, этот Лейба-горбун! Засыпать подвал яблоками и загородить его железными прутьями. «Нате, смотрите и лопайтесь от зависти!» Это же просто какое-то библейское проклятие: «И горы яблок предстанут перед твоими глазами, и будешь ты полон желанья, но отведать их не будет тебе дано!»

Поднимаешь голову от продуха, а она кружится, как от доброго вина. Посещают нехорошие мысли, стискиваешь зубы. Что там десятидневное раскаяние, что там звук шофара! Никак не избавиться от мысли о том, как же добраться до яблочного рая, до источника стольких запахов и стольких вкусов.

Но мыслями горю не поможешь! Когда руки коротки, соблазн, за грехи наши, велик, а яблоки далеко, это уж совсем никуда не годится… Но Господь не без милости. Есть на свете помело. Берешь длинную тонкую палку от сломанного помела, в один конец забиваешь старый гвоздь, а второй конец держишь в руке и… Во время майрева, когда уже темнеет, когда мужчины молятся, а женщины готовят ужин, запускаешь тихонько такую палку в продух, втыкаешь гвоздь прямо в сочную кучу, поворачиваешь и вытаскиваешь трепещущий наколотый плод. По заржавевшему гвоздю течет сок. Каждое яблочко, хоть и раненое, улыбается одним бочком, словно освобожденная принцесса, извлеченная из темницы Лейбы-горбуна!.. Так и вытаскиваешь несколько кряду, пока не наполнишь карманы. И марш домой! Палку с гвоздем прячешь в траве, яблоки честно делишь на всех и ешь. Они еще немножко твердые, должны еще полежать. Но для сыновей Ури они невероятно вкусны. Никакие яблоки в мире так не одурманивают, так не пахнут, как эти, эти… Вы подумали «ворованные»? При чем тут ворованные? Человек все-таки не железный. Да и кто, в самом деле, обязан терпеть такие мучения из-за Лейбы-горбуна, из-за его подвала с оскаленными прутьями? Ничего страшного, если у процентщика поубавится яблок.

Поэтому о «воровстве» сыновья Ури никогда даже не упоминают. На их «кошерном» языке это называется «ловить рыбу». «Пойдешь ловить рыбу? Уже наловил рыбы? Сколько рыбы наловил? Сегодня твоя очередь ловить рыбу. А завтра я буду ловить рыбу»…

Чтобы особо не бросаться в глаза, на дело идут не все разом. У каждого из детей Ури свой день. Иногда ходит Файвл, иногда Велвл, а иногда палку с гвоздем доверяют младшенькому, сами же стоят на стреме неподалеку. Все выверено до мелочей, как у хороших карманников, очень трудно что-либо заподозрить и уличить их в краже. Лейба-горбун-то замечает, что верхушки яблочных куч как-то просели, но не понимает, что происходит. Может, это мыши?

3

В конце концов, процентщик все же насторожился, принялся следить, пару раз не пошел на майрев. И вот однажды, туманным вечером… Чтоб этому вечеру пусто было, чтоб ему пропасть! Однажды осенним вечером застукал процентщик одного из сыновей Ури за работой, с палкой, запущенной в подвал. И кто это был? Понятное дело, Файвка, который уже учит Пятикнижие, зачинщик всех проделок. Файвка был всецело поглощен «ловлей рыбы», к тому же он очень возгордился, держал всю улицу за дураков и потерял осторожность. И вдруг — бац! Жилистая жадная рука схватила его, словно железными клещами, за плечо.

Это сам Лейба-горбун бросился на него из-за угла. Бросился неожиданно, как серая собака, которая хватает, не лая, как мельничный жернов в его доме на прохожего человека… Лейба-горбун вглядывался в лицо Файвке своими большими, мрачными, полными черных подозрений глазами, — глазами, похожими на окна его дома. Он завораживал Файвку этим взглядом, как змея кролика. Сперва он отнял у Файвки волю к сопротивлению… Потом ядовито прошипел:

— Ага-а!

И сорвал с Файвки картуз. В ту же секунду Файвл почувствовал, что его стиснутое плечо освободилось.

Сорвать с мальчика картуз — это самый верный и действенный метод в Шклове, где люди шестнадцать часов в сутки ходят с покрытой головой. Ну-ка, будьте любезны, пройтись по улице как есть, с непокрытыми, растрепанными волосами! Какой повод вы дадите дяде Ури для тех тяжелых вопросов, что известны заранее, что твои «четыре вопроса»[136] на Пейсах, к примеру: «Совсем без картуза? И где же это твой картуз? Кто же сорвал с тебя картуз? Почему он сорвал картуз?» Короче говоря, гораздо проще прийти домой, не дай бог, без головы, чем без картуза.

Великая тоска охватила нашего мальчика. Он почувствовал слабость в коленях и привалился к валунам фундамента. Палка с гвоздем выпала из его рук, только ее конец торчал из решетки в продухе. Глазами, полными отчаяния, он смотрел на свой картуз, смятый в руках у Лейбы-горбуна, как смотрят на утраченное счастье, на потерянную жизнь… А Лейба-горбун — он выглядел хуже ангела смерти!

Только сейчас, в осенних сумерках Файвл пригляделся к нему, к его горбу под капотой из чертовой кожи такого же бурого цвета, как пятна на каменном доме… На самом горбе капота была светлее и потертее, на полах — темнее. На горб была посажена слишком большая голова с огромной сивой бородой и парой жадных пустых глаз. Брови не пожелали седеть и остались темными, придав лицу горбуна печальную остроту черт. Из-под бурой капоты торчали черные мальчишеские брюки и пара туфель с носками, в левом ухе болталась большая серебряная серьга — амулетик от мамы, да покоится она с миром. Его мама потеряла всех детей, только горбатенький Лейбеле, единственное сокровище, у нее и остался, да и то только потому, что она вдела ему в ухо сережку и не звала по имени, а только Алтер[137].

Острым взглядом раненого зверька Файвка оглядел тщедушную фигуру процентщика и его одежду, ища, за что бы ухватиться, ища хоть каплю снисхождения… но не нашел. Пара пустых глаз выглядывала из бороды, да еще возвышался горб. Файвка совсем растерялся и принялся хныкать, словно маленький мальчик:

— Послушайте, реб Лейба, вы же наш сосед… Вот вам лучше мой… мой арбоканфес, отдайте мне картуз…

И, как в забытьи, он принялся вытягивать из-под курточки свой арбоканфес.

Мысль была совсем не плоха. Ведь действительно, кто спохватится, кто проверит, — к тому же сейчас, перед сном, — есть на нем арбоканфес или нет? Но Лейба-горбун, видимо, не был ни капельки впечатлен таким гениальным решением. Он еще раз заглянул своими жадными глазами в Файвкино перекошенное лицо и холодно ответил:

— Даже так? Ты даже арбоканфес готов отдать? Э-э… Ты чей будешь?

— Я… я… Урин… — промямлил мальчик, который уже учит Пятикнижие. — Моя мама держит у вас огурцы, моя мама…

— А-а… заслуги предков… — пробормотал горбун, и его глаза стали еще безразличнее. — Ладно, парень. После ужина я зайду к твоему отцу. Пусть сам решает: картуз или арбоканфес.

Сказал и даже не улыбнулся, повернулся горбатой спиной и пошел прочь.

— Реб Лейба, реб Лейба!

Файвке схватился, как тонущий, за его капоту из чертовой кожи, за его горб. Истертый гладкий материал над горбом был теплым… И Файвке стало ужасно нехорошо, будто он схватился в минуту ужаса и отчаяния за гладкую шкуру чудовища, дракона… Так вот почему Лейба-горбун не снимает капоты!

— Прочь, паршивец! — пробурчало чудовище, и крепкий удар пришелся по протянутой Файвкиной руке.

Лейба-горбун исчез вместе с отнятым картузом, а Файвка остался стоять в туманных сумерках один-одинешенек у зарешеченного подвального окошка. Он вдруг стал задыхаться, как от смрада жженых перьев, от густого запаха яблок и совершенно перестал понимать, как это ему раньше их так хотелось… Теперь ему больше ничего не оставалось, как пойти и утопиться в разливе. И он горько и беззвучно заплакал, прислонившись к фундаменту каменного дома.

Но в тот самый момент, в самый горький момент из всех, что девятилетний Файвка прожил на белом свете, послышались шаги, звякнули ключи, и мягкий женский голос обратился к нему:

— Мальчик, что ты плачешь?

Файвка робко поднял свои заплаканные глаза и увидел, что перед ним стоит, нагнувшись, Башева, молодая жена Лейбы-горбуна, его вторая жена, бывшая до замужества бедной сиротой… Ее лицо свежо, зубы сверкают, а веселые глаза с любопытством глядят на Файвку. Ее высокая грудь под сатиновой кофтой участливо, по-матерински нежно склонилась над Файвкой, как над плачущим грудным младенцем. В руке у Башевы большие ключи, она, видно, как раз вышла из лавки. Файвка собрался с силами и всхлипнул:

— Мой картуз, у-у-у… реб Лейба, он… у-у-у…

— Сорвал с тебя картуз? — разобрала Башева его телеграфный стиль. — Реб Лейба, говоришь?

— Ре… ре… реб Лейба.

— Тш-ш, тихо, мальчик, погоди чуток.

И мальчику, который уже учит Пятикнижие, стало ясно, что произошло чудо. Ангел небесный явился ему в образе прекрасной женщины. Файвка, уповая на чудо, выпрямился и вытер глаза. Яблочный запах вновь показался ему приятным.

И трех минут не прошло, как Башева появилась снова. На сей раз она пришла уже вместе со своим отвратительным муженьком. Лейба-горбун держал Файвкин картуз двумя пальцами, как червяка:

— Будешь еще воровать яблоки? Будешь? — спросил горбун.

— Нет, нет! — затараторил мальчик и поглядел на Башеву. Ей, а не ему, обещает он хорошо себя вести… Но Лейбе-горбуну все мало, он ищет, какую бы еще выгоду извлечь из картуза, ну хоть какую-нибудь:

— А где твоя палка, а?

— Вот она! — Файвка старается, хватает конец палки, торчащий из зарешеченного окошка, вынимает ее, как умелый пожарный, и кладет к ногам… Не к ногам Лейбы-горбуна, а к ногам Башевы. Он кладет палку, словно поверженный рыцарь — копье. Если бы не смущение, он бы расцеловал колени Башевы, чтоб она была здорова!

Только теперь получает Файвка обратно свой картуз. Он страстно его хватает и натягивает до ушей на уязвимую, непокрытую голову.

Но Лейба-горбун, словно из ревности к Файвке за его галантный жест, тут же хватает его рыцарскую палку, лежащую у ног Башевы, и ломает ее о свою острую коленку с такой прытью, с такой силой, какой Файвка от него вовсе не ожидал.

А голос Башевы утешает. Она словно хочет сгладить скверные манеры своего муженька, этого плебея с серебряной серьгой в ухе. Она поет поверженному рыцарю — Файвке — так божественно прекрасно:

— Иди домой, мальчик! Мы никому не будем жаловаться…

* * *

В тот вечер Файвке стали ясны две вещи.

Во-первых, он больше никогда не будет воровать яблок из подвала Лейбы-горбуна.

Во-вторых, он влюбился в Башеву. Само имя «Башева» вызывает у него странное томление. Имя это улыбается ему белозубой улыбкой, шуршит мягким женским платьем.

В ту ночь, лежа в кровати и повторяя любимое имя, Файвка почувствовал, как его сердце сжимается точно так же, как тогда, когда он впервые почуял чудесный яблочный дух, просачивающийся из темного подвала Лейбы-горбуна, такой соблазнительный аромат… Вдруг ему показалось, что Башева сама… она сама сидит там в заточении, что это она, а не яблоки, улыбается ему и благоухает так свежо и сладостно сквозь ржавые прутья решетки.

В доме Лейбы-горбуна

пер. В.Федченко

1

После отвратительной истории с яблоками Файвка изо всех сил старался избегать встречи с Лейбой-горбуном и не ходил мимо его дома. На подвальный продух он и смотреть не мог. Железная решетка казалась ему теперь паутиной огромного паука, размером не меньше дурного побуждения, подстерегающего лакомок… таких как Файвка и его братья.

За Башевой, своей защитницей, Файвка следил издали, все время подглядывая за ней в заборные щели. Он любовался ее вишнево-красными губами, ямочками на румяных щеках, приветливым лицом и высокой грудью, рвущейся на свободу из-под блузок и платков. Ему нравились даже ее красноватые, всегда замерзшие руки.

Однажды Файвка случайно увидел, как Башева несет с рынка открытую корзину, полную ароматной зелени, то ли свекольной ботвы, то ли петрушки. Резкий контраст между цветом Башевиных губ и зеленью в корзине бросался в глаза, но оба цвета хорошо сочетались друг с другом. Одна свежесть состязалась с другой, и обе от этого только выигрывали. Файвка застыл как вкопанный. Мужское начало в нем, девятилетием, неясно ощутило благословение женственности и земли, пока Башева приближалась, мягко покачивая бедрами и корзиной с зеленью… Файвка слышал, что Лейба-горбун развелся со своей первой женой, что у него где-то есть взрослые дети, которых он и знать не хочет. Слышал Файвка и о том, что потом Лейба-горбун привез из деревни Башеву, бедную сироту и свою дальнюю родственницу, вырастил ее, как яблочко в саду, собственными скаредными руками и заточил в каменном доме, чтобы она там для него лежала на перине и рожала детей, Зельду и Хаимку, чтобы согревала его злую, горбатую старость… Все это Файвка краем уха слышал, но никогда еще не осознавал так ясно и отчетливо, как теперь.

Файвка покраснел и принялся теребить ухо.

Башева заметила смущенно остановившегося мальчика. Она узнала его и подумала, что ему стыдно из-за истории с картузом… На ее лице засияла широкая участливая улыбка, появились ямочки на щеках, радостно сверкнули белые зубы. Эта улыбка придала еще большую яркость и красным губам Башевы, и зелени в ее корзине. Она хотела было ему что-то сказать… Но Файвка внезапно испугался Башевы, испугался себя самого, развернулся и пустился наутек.

С тех пор Файвка стал еще больше сторониться каменного дома. И чем сильнее его тянуло к Башеве, тем больше он ненавидел Лейбу-горбуна. Его ненависть подпитывалась не только оскорбленным достоинством — сорванным с головы картузом. Нет! Далеко не им одним!

— Постой, — часто ловил себя Файвка на нехорошей мысли, — это же грех! Она же мужняя жена…

Однако с тех пор как в хедере Файвка узнал историю о царе Давиде и жене Урии Хеттеянина[138], Файвке стало легче на душе. Царю Давиду можно? И ему тоже можно. И вот ведь какая штука: ту мужнюю жену тоже звали Башева. Она выглядела точно так же, как жена Лейбы-горбуна… Файвка был уверен, что царь Давид влюбился именно в такую женщину… Стоит себе на крыше царь Давид в короне и играет на скрипке[139]. И вдруг — бац! Идет с рынка Башева, красные губы пылают, корзина полна зеленой петрушки… Ну, и возжелал ее Давид. А Урия Хеттеянин, должно быть, был кем-то вроде Лейбы-горбуна. Может, не горбатый, но тоже старый и злой. Вот Давид и расправился с ним: послал на войну, избавился от него… И что с того? Он же как-никак царь! Будь он, Файвка, царем, разве он поступил бы лучше? Вот только… Он, Файвка, еще маленький и учится в хедере, а Урия Хеттеянин, то есть Лейба-горбун, срывает с него картуз.

Очнувшись от столь царственных мечтаний, Файвка всегда утешает себя тем, что Лейба-горбун уже стар, а Башеве едва за тридцать. Иными словами, сколько отпущено человеку? Жаль, конечно, детишек, Зельдочку и Хаимку, которые останутся сиротами, бедняжки… Но он, Файвка, им ничем помочь не может. А когда Башева станет вдовой и будет одна-одинешенька, тогда он, Файвка… Что он? В этом Файвке ни за что не хотелось отдавать себе отчет. Ему не нравилось думать о том, как он, девятилетний парнишка, будет обхаживать тридцатилетнюю женщину, такую как Башева, лучше отложить это на потом. Пусть прежде Лейба-горбун помрет, а там уж посмотрим…

Однажды среди бела дня в среду прошел слух, что Лейбу-горбуна чуть не придушили. Пьяный мужик пришел забирать свой залог и принялся душить процентщика прямо на сундуке с залогами. Лейбу-горбуна отбили едва живого…

Всю неделю он не появлялся в миснагедской синагоге и даже из своего каменного дома не выходил. Файвка было подумал: покончено с Лейбой-горбуном!.. И вдруг — на тебе! Жив-здоров. Да еще как! Идет себе встречать субботу. На горбе блестит все та же субботняя шерстяная капота, все та же серебряная серьга болтается в ухе. Шея процентщика и в самом деле еще перевязана, но что с того?.. Башева — жена, Лейба-горбун — ее муж, а Файвка еще только учит Сварбе в хедере…

2

Но Всевышний захотел, чтобы Файвка помимо своей воли все-таки встречался с Лейбой-горбуном, чтобы Файвке пришлось видеть горбуна каждый день, даже приходить в полутемные покои каменного дома.

Вот как это случилось. Тетя Фейга наняла для Файвки учителя русского языка — Гершку-умника, у которого лоб, как тыква, маленькие усики и нос картошкой. Он выдержал в Могилеве экзамен за пятый класс гимназии и теперь прикидывается, что плохо говорит на идише из-за того, что якобы прекрасно владеет русским. Он ужасный хапуга, этот Гершка, берет два рубля за месяц. А что делать? У него же хороший подчерок…

Для того чтобы получить побольше свободного времени и сэкономить обывательские деньги, «дорогие» учителя в Шклове придумали такую комбинацию: устраивают общий урок для нескольких детей, близких и дальних родственников, девочек и мальчиков, тех, кто победнее, и тех, кто побогаче. Так и учат.

И как раз вышло так, что у Гершки-умника на уроке встретились дочка Лейбы-горбуна и сын дяди Ури, мальчик, который уже учит Пятикнижие. Конечно же, Файвка должен был поступить как кавалер и прийти домой к барышне. Именно так и договорился новый учитель с тетей Фейгой. До таких рыцарских манер в Шклове уже, слава Богу, дожили. Но когда Файвка услышал, куда ему нужно будет ходить каждый день перед обедом, ему стало нехорошо. Ничего себе! Учить русский язык каждый день в течение целого часа между двух огней: между процентщиком Лейбой-горбуном, которому Файвка после Суккеса предлагал арбоканфес в обмен на картуз, и Башевой с ямочками на щечках, в которую он так горячо влюблен.

— Нет, нет! — невольно вырвалось у Файвки, но он вовремя спохватился.

Еще не хватало, чтобы начались расспросы и тайна раскрылась..

Тетя Фейга сразу заметила, что Файвка смутился, и уставилась на него:

— Файвеле, ты не доволен тем, что будешь учиться вместе с такой прекрасной барышней, как Зельдочка? Она же как раз твоего возраста.

Мальчику, который уже учит Пятикнижие, пришлось сделать хорошую мину при плохой игре и сказать, что ну… да, он доволен.

Файвка ушел подавленный. Какой ужас! Как же он войдет в каменный дом процентщика? Непросто ему там будет, стыдно… Для начала Файвка пошел искать сына Башевы Хаима, чтобы прощупать почву. Он подарил Хаиму большую костяную пуговицу и разузнал, что как раз в час дня, когда у Зельды урок, Лейба-горбун обедает дома один. Потом он уходит в лавку, а Башева возвращается и обедает с детьми. Ладно, это полбеды, по крайней мере, в первый раз Файвке не придется стесняться Башевы. Он решил прийти на урок за полчаса до начала, так сказать, броситься себе на погибель в каменный дом, как в пучину. И будь что будет!

И действительно, Файвка пришел раньше назначенного времени. Едва он вошел внутрь каменного дома Лейбы-горбуна с русской книжкой и тетрадкой под мышкой, как его охватил холод камня, он почувствовал затхлость толстых стен, погрузился в полумрак, который не рассеивали неожиданно высокие, глубоко врезанные в стену окна с внутренними ставнями. Файвка едва мог разглядеть доски пола под ногами, пола, настеленного над тем самым огромным подвалом с яблоками. Файвка и сам почувствовал себя словно в подвале: в нижнем подвале — яблоки, а в верхнем — люди… Отовсюду веяло чем-то чуждым. Был бы Файвка постарше, он бы сказал: средневековым. Здесь, в отличие от других еврейских домов, совсем не было того обывательского добродушия, которое наполняло, например, папин дом или дом дяди Зямы. Такая враждебная атмосфера присуща тем домам, обитатели которых любят прятаться и которым есть что и от кого прятать.

Коричневый стол, окруженный старомодными жесткими стульями, траурно стоял посреди хмурых стен залы. С кислой миной он приглашал: ну, ладно, садитесь! Раз уж пришли, так и быть, присаживайтесь…

За ситцевой занавеской в красный цветочек тихо препирались два голоса, еврейский и мужицкий: «Ну? Бярош, не бярош?.. Хай бы карбованцы, Лейба!.. Ня, ня, хозяин, досичь!..[140] Лейба, Лейба…»

Послышался лязг большого замка, которым запирался сундук, и Файвка понял, что вот за этой занавеской, на этом самом сундуке с лязгающим замком пьяный мужик душил Лейбу-горбуна… И будто для пущего страха ситцевая занавеска вздрогнула, и из-за нее выглянула голова в ермолке, с сивой бородой, черными бровями и серебряным амулетом-серьгой в ухе — голова Лейбы-горбуна. Он не узнал маленького гостя и с подозрением спросил:

— Мальчик, тебе чего?

— Я пришел на урок, — едва выговорил Файвка, — учитель велел…

— Так рано? — удивилась голова. — Зельдин учитель придет только к часу!

Что Файвке было на это ответить? Он промолчал.

За занавеской еще некоторое время шушукались. Потом из-за нее вышел, пересчитывая в ладони несколько пятиалтынных, высокий мужик в ватной поддевке с овчинной шапкой под мышкой, а за ним — Лейба-горбун в своей вечной бурой капоте из чертовой кожи. Капота была сейчас свободно расстегнута на манер домашнего халата. Из-под нее торчали черные лоснящиеся брюки, сшитые тоже из какой-то такой ткани, которой нет сносу… Необрезанный поклонился в пояс и ушел.

Лейба-горбун, держа в руке огромный зубчатый ключ, оглядывал своего маленького гостя злыми черными глазами.

— А, так это ты! — процедил он, даже не улыбнувшись.

Файвка молчал.

— Урин сынок, стало быть, да?

Файвка продолжал страдать молча. Ничего не поделаешь. Должно же это когда-нибудь кончиться… Но Лейба-горбун не унимался:

— Это ты мне предлагал арбоканфес в обмен на картуз?

Он бы еще долго тянул из Файвки жилы, если бы не прислуга. Ее растрепанная голова высунулась из темной кухни у входа в дом:

— Хозяин, на стол подавать?

— Подавай, подавай! — ответил со вздохом Лейба-горбун.

Этот вздох, должно быть, означал: «Обед стоит мне моих кровных денег, но есть-то все-таки надо!» Он на время забыл о Файвкином арбоканфесе и ушел готовиться к трапезе — мыть руки[141].

У Файвки как камень с души свалился. Слава богу! Пронесло, отмучался. Из-за отодвинутой занавески виднелся теперь громоздкий сундук с лязгающим замком. Он стоял на массивных деревянных колесиках, такой же засаленный и горбатый, как и его хозяин. Сундук был со всех сторон обит полосовым железом. И Файвка подумал, что когда Лейбу-горбуна душили на горбатом сундуке, то горбу, должно быть, было очень больно, даже больнее, чем шее… И показалось Файвке, что этот сундук с мужицкими залогами еще аукнется Лейбе-горбуну. Рано или поздно с процентщиком случится несчастье, и причиной несчастья будет мрачный сундук.

В каменном доме стало веселее, когда пришли немного смущенная Зельдочка с книжкой под мышкой и ее брат, розовощекий, похожий на маму, Хаимка. Прислуга накрыла угол недружелюбного коричневого стола: расстелила полотенце, поставила солонку, положила хлеб, и стол тоже как будто повеселел.

3

В час дня пришел учитель Гершка-умник и сразу принялся делать вид, что он плохо говорит на идише:

— Ну, здравствете! Так-с. Ты, Зелда, возьми книга… То есть книжку. А ты, как тебе звать? Не понимаешь? Файвеле? Хорошо. Возьми бумагу, то есть тетрадь.

Для урока они пересели поближе к окну за маленький столик. Гершка-умник открыл Файвкину тетрадь в косую линейку и с очень гордым видом написал первую строчку.

И кажется, написал-то учитель Гершка всего одно слово. Всего лишь Е-ка-те-ри-но-славъ. А если я скажу, что он при этом посапывал своим носом-картошкой? А если я скажу, что он при этом пощипывал свои маленькие усики, словно они у него были огромные, как у жандарма?.. Но к чему все эти шуточки, если написал он все-таки очень искусно: четырнадцать русских букв слова Екатеринославъ заняли целиком всю первую строчку Файвкиной тетради, не больше, но и не меньше. Ни одной лишней палочки не торчало. Каждая буква сидела в своей косой клеточке между линеечек, как горошина в стручке. А большая русская «Е»! Она стояла в начале строчки, возвышаясь на два этажа, как распрямившаяся пружина. За такую букву «Е» не стыдно перед Богом и людьми.

Гершка написал и с кривой улыбочкой пододвинул тетрадь Файвке, словно говоря: «Интересно, найдется на этом свете хоть одна живая душа, способная это повторить?»

Со всем возможным рвением принялся Файвка копировать учительскую строчку. Но только он начал усердно выводить большую букву «Е», как сразу попался в ловушку. У него вместо буквы получился какой-то недоношенный уродец с раздувшейся от водянки головой и вспученным животом. Тогда в качестве магического средства Файвка попробовал посопеть, как учитель, носом. Он уперся кончиком языка в левую щеку и стал выписывать им кренделя в форме русских букв. Прежде чем приступить к очередной букве, Файвка семнадцать раз макал перо в чернила, как солидный писарь. Но это мало помогало. Семи рук и семи языков было бы недостаточно, чтобы написать Екатеринославъ так, как это слово вывел Гершка-учитель!

Например, следующая буква — русская «к», вышла у Файвки похожей на гвоздь с двумя прицепленными к нему лягушачьими лапками. Русская «а» походила на разбитое яйцо с торчащими из скорлупы лапкой и головой только что проклюнувшегося цыпленка, а русское длинное «р» — на накренившуюся виселицу, на которой болтается повешенный острожник со скрюченными коленками. Буква «в» напоминала беременную, которая поскользнулась и протягивает руку, чтобы кто-нибудь помог ей встать… Не лучше обстояло дело и с остальными буквами четырнадцатиглавого слова Екатеринославъ. Мало того, что буквы вышли у Файвки «неописуемой красоты», так они еще и расположились, каждая в своей косой клеточке с таким же удобством, с каким извозчик мог бы расположиться в колыбельке — руки, ноги и кнутовище торчат во все стороны. Прямо больно смотреть! Еще две строчки тяжелой работы пальцами и языком, и Файвка отчаялся. Он со своей стороны сделал все, что в человеческих силах, чтобы остаться верным божественному оригиналу, то есть учительскому подчероку. Но Файвке было очевидно, что это все равно, что карабкаться по стремянке, чтобы достать тарелочку с неба! В жизни ему не написать Екатеринославъ так, как это сделал его учитель Гершка. Безнадежно! Файвка вернул на место измученный язык и пустил свое перо гулять, как жеребенка без узды, а сам принялся с любопытством слушать и глазеть на то, что происходит вокруг. Но, странное дело, буквы стали получаться вовсе не хуже, чем раньше, наоборот: намного лучше…

Гершка-умник тем временем важно втолковывал Зельдочке любопытную историю из русской хрестоматии:

— По-са-дил де-ед pen-ку. То есть дед посеял репу. Она выросла большая, очень большая. Пошел дед ее выдергивать, тянет-тянет, но выдернуть не может.

— По-звал… Позвал дед бабушку. Бабушка за дедушку, дедушка за репку…

Гершка-учитель вбил в свою похожую на тыкву голову, что из-за своих глубоких познаний в русском языке он плохо говорит на идише. Он нарочно коверкал переводимые слова, менял, словно нееврей, мужской род на женский и наоборот. При этом еще отчитывал Зельдочку за невнимательность. Получалось ни то ни се, примерно как буквы Файвкиного Екатеринослава. Выглядело это так:

— По-звал... Та-ак. Бабка позвал, значит, внучка. Внучка за бабка. Та-ак. Этот бабка за дедку, значит. Что ты уставилась на мой нос… В книгу гляди! Эта дедка за репка и т. д.[142]

Лейба-горбун уже сидел напротив за накрытым с одного угла большим коричневым столом и обедал. Точнее говоря, пока еще он не начал есть, пока он только крошил хлеб в миску с борщом. Буханку хлеба он разделил на краюхи, краюхи разрезал на длинные ломти, ломти покрошил на четырехугольные кусочки, такие же, какие Файвкин папа крошит для поисков квасного[143]. Но Лейба-горбун крошил их с совсем иным, существенно большим рвением и с иным расчетом… Отломит — и вздохнет, вздохнет — и отломит.

Казалось, он крошил в миску с борщом свое собственное тело. Над миской росла аппетитная бурая горка, а вздохи Лейбы-горбуна становились все короче и мягче.

— Приятного аппетита! — отозвался Гершка-учитель по-русски, в промежутке между бабкой и дедкой из хрестоматии, и жадно сглотнул.

Лейба-горбун поблагодарил его, объяснив с горестной миной, что ему приходится крошить хлеб, потому что у него «слабые жубы», и принялся поливать горку красным борщом. Оловянной ложкой он черпал красную жижу по краям и выливал ее на самый верх бурой, пахнущей тмином горки. С каждым разом горка погружалась все глубже и глубже, пока совсем не утонула в красном вареве. И Лейба-горбун принялся в добрый час помешивать борщ, выискивая хорошо размякшие кусочки и от удовольствия покачивая головой от одного горбатого плеча к другому, словно в полузабытьи, будто капризничая перед полной миской: этот кусок он съест, а этот не будет.

От столь аппетитных приготовлений у Файвки засосало под ложечкой. Ему самому пора было обедать. Файвке очень захотелось мясного борща с четырехугольными хлебными кусочками. Именно четырехугольными. Ей-богу! Почему же дома он все время торопится, хватает и кусочничает. Вот как надо на самом деле есть!

Файвка взглянул, как там у него обстоит дело с Екатеринославом. Куда там! До конца еще далеко. Он написал всего-навсего три строчки. В сердцах Файвка закрутил большую «Е» так, что вместо двух этажей «пружина» распрямилась на целых три… Испугавшись, Файвка начал стараться по новой.

Лейба-горбун благословляет

пер. В.Федченко

1

Лейба-горбун по-прежнему выискивал в миске с борщом размякшие кусочки хлеба, вроде тех, что прячут во время поисков квасного. А Гершка-учитель все пытался показать ему, что не зря берет деньги: он с важным видом поучал Зельдочку, выпевая слова на манер маршалека[144], развлекающего сватов, пока те едят золотой бульон[145].

— Позвал внучка Жучку! — визжал Гершка, вдохновленный высоким русским слогом, и тотчас истолковывал на нарочито исковерканном идише, дабы хозяин проникся верой в его глубокие познания в русском: — Этот внучка, значит, позвал собачка. Собачка за внучка, внучка за тот бабка, бабка за дедка, дедка, дедушка, значит, за репку…

Слушая Гершку, Файвка уже сам выучил наизусть всю эту запутанную историю. Делов-то! Файвка помнит наизусть и более интересные истории из Пятикнижия и Сварбе. И почему это он, Файвкин умный учитель, так радуется этим дедке и репке? Он, поди, никогда и в хедере-то не учился. Лучше бы перечитал, тыквенная голова, историю о царе Давиде и Башеве! Гораздо интересней… И зачем только эти гойские писатели из хрестоматии морочат голову еврейским детям? Они, поди, думают, что Файвка и его подружка Зельдочка круглые дураки. Разве так дергают репу? Репу дергают совсем по-другому. Не нужно никаких бабок, внучек, собак… Не дай Бог собаки! Зачем? Ну да, ведь без собак у мужиков никуда! А лучше чтобы вообще никого рядом не было, потому что репа, так уж повелось, растет в огороде у соседа-шорника, за пустой грядкой, которая отделяет их собственный огород от соседского. Файвкина мама, тетя Фейга, репу не сеет. Она не любит репу. От репы, говорит она, живот пучит… А вот шорнику как раз репа очень нравится, чтоб он был здоров! Перебираешься украдкой через пустую грядку, протягиваешь руку и нащупываешь густую репкину шевелюру. Репа широко расселась на грядке и торчит из земли полуголая, с синеватым отливом, как крестьянская девка, которая перекупалась, но стесняется выйти из воды. Она мерзнет, высовывая из влажной земли свои сочные плечи. Хватаешь репу за зеленые кудлы у самого основания, а она кусается — колется, значит. Но не страшно, оно того стоит! Выдергиваешь ее одним махом, такую круглую и неуклюжую. А она ужасно тяжелая, вся в комьях черной земли и с длинным белесым хвостиком. Очевидно, хочет тебя отпугнуть. Встряхнешь ее как следует, обобьешь землю, и она сразу становится легче, смиряется и повисает в руке: голая и гладкая, холодная и вкусная. Очистишь репу ножиком, снимешь свежую кожицу полосками, а кожица такая белая, толстая и гибкая, как выделанный пергамент. Обнажается мясо репы — ее истинное сочное тело, твердое как мрамор и сахарно-сладкое, с мягким горьковатым привкусом слегка выветрившегося хрена. Отрезаешь большой кусок и кусаешь, так что… а-а!.. Дерут за ухо?!

Вместо белого куска репы Файвка увидел нос картошкой, нос Гершки-учителя, а под носом — усики и пожелтевшие ощеренные зубы.

— Ты что это? — тычет в тетрадь Гершкин указательный палец с обгрызенным ногтем.

Файвка глянул: ай-яй-яй! Вместо трехногого русского «т» он вывел три кругленьких колесика, плотно прижатых друг к другу. Похоже на три очищенные репки… Откуда они взялись посреди Екатеринослава? Файвка моргает глазами и ничего не может понять. Взглянул на Зельдочку, но она пожимает плечами и, как видно, очень довольна тем, что ее хоть на минуту оставили в покое и больше не твердят о репке с дедкой и всей его семьей. Зельдочка даже оживилась при виде Файвкиного замешательства и его покрасневшего уха.

«Погоди, погоди, — с горечью думает про себя Файвка, — еще посмотрим, как ты сама будешь полчаса писать одно дурацкое слово на целую строчку…»

И Файвка твердо решил раз и навсегда: теперь уж он будет писать как следует. Он должен показать, что он может, если захочет.

Но как же ему доказать это, когда Лейбу-горбуна потчуют жарким из телятины с картошечкой и лучком? В стеклянной розетке ему подают тертый хрен со свекольным рассолом, а в это время он, Файвка, должен писать и писать такое длинное и глупое слово, выстраивая целые роты прямых и косых черточек, и все это называется «учиться русскому»…

И вообще, кто это ест жаркое днем? Жаркое едят на ужин. Нет, того, что себе позволяет Лейба-горбун со своими «слабыми жубами», больше никто на свете не может себе позволить.

А Лейба-горбун, словно угадав Файвкины мысли, принялся оправдываться не то перед Гершкой-учителем, не то перед самим собой за свою расточительность:

— Вот… Мне наш ферсал жапретил есть мясо на ужин… Ни в коем случае!

— Да, да! — поддакивает ему Гершка из-за маленького столика, а у самого-то слюнки так и текут.

Процентщик вздохнул и с несчастной миной принялся насаживать жаркое на вилку, макать его в свекольный хрен и запихивать в рот. Вдруг Лейба-горбун отложил вилку, вынул из жаркого мягкую косточку с остатками мяса и покачал над ней головой в сползающей ермолке. Выражение острой жалости разлилось по его жадному бородатому лицу. Тусклая пустота глаз под тяжелыми веками затянулась слезами. Слезами от хрена или просто слезами? Сложно сказать. Он проникновенно, как будто читая кинес[146], заговорил над сочной косточкой. Впрочем, в его голосе чувствовались странное довольство и сладость нарочно возбуждаемого аппетита.

— Бедный теленочек… Бедняга… Вчера, поди, еще был жив… Вот так и человек, — подытожил Лейба-горбун свою проповедь и при этом хорошенько окунул большой кусок мяса в хрен. — Так и человек… Сегодня жив, а жавтра…

Тут реб Лейба разинул рот со «слабыми жубами» так, что у Файвки аж мурашки по спине поползли. Мягкая косточка вместе с мясом и хреном целиком исчезла внутри. Морщинистые щеки тяжело заработали: маловато места для такого куска. Острый хрен, видно, ударил в нос, потому что реб Лейба принялся сопеть, чмокать и втягивать воздух, чтобы остудить жжение. При этом он сладко и сдавленно вздыхал и поводил бровями: то удивится, то нахмурится. Один глаз слезился и жмурился, другой глядел с издевкой. Лейба-горбун менял выражения лица до тех пор, пока, с божьей помощью, не преодолел сопротивление хрена и косточки и с усилием все не проглотил. Сквозь жалость к теленку и гримасы прорвался наконец, словно тоненький цыплячий писк, конец начатой давеча мысли:

— …помер.

Этого конца пришлось ждать так долго, что иной бы и не понял, о чем речь. Что помер, кто помер? Но у Файвки была голова на плечах, и он быстро сообразил, кто помер. Помер человек, подобный куску телячьего жаркого, который Лейба-горбун только что «шъел» с хреном. Да, помер… Прав Лейба-горбун: нужно есть телят и при этом жалеть их, нужно взимать процент и сетовать, жениться на такой красавице, как Башева, и вздыхать… Но разве Гершка-умник даст послушать реб Лейбу и чему-нибудь от него научиться? Этот дурак все раскачивается, как дрейдл[147], который уже собрался свалиться на бок, и талдычит, перечисляя членов дедкиной семьи, как перечисляют имена десяти сыновей Амана[148] во время чтения мегилы:

Мышка за Машку… мышка за кошку, кошка за собачку, собачка за внучку, внучка за бабушку, бабушка за дедушку…

И вытянули репу! — победоносно закончил Гершка.

Дай бог здоровья этой тыквенной голове! Повезло его престарелому деду: все-таки вытащили, в добрый час, репу!

Чтобы заполнить всю страницу Екатеринославом, Файвке осталось написать еще две строчки. Но Гершка-учитель выдернул у него тетрадку из рук. С минуту он качал своей тыквенной головой с распухшим, расковырянным носом над Файвкиными каракулями и только затем огласил свое мнение на чистом русском языке:

— Будешь трубы чистить, будешь!

Файвка не понял, почему он должен стать именно трубочистом. Неужели действительно все, кто плохо пишут слово Екатеринославъ, обязательно будут чистить трубы? И кто в этом виноват? Кто просил Лейбу-горбуна усаживаться напротив, чавкать «теленочком» и вытаскивать из него косточки? Сколько раз Гершка-умник сам начинал глотать слюнки? Чистить трубы — это очень грязная работа. С другой стороны, напугать ребят в хедере тоже было бы совсем неплохо. Например, когда все учат Пятикнижие с Раши, в хедер входит Файвка, весь измазанный сажей, как черт: щетка — за поясом, через плечо переброшена веревка с веником и железной десятифунтовой гирей. Зубы и глаза сверкают, а чтобы произвести еще большее впечатление, было бы неплохо при этом жевать кусок свежего белого сыра. «Ах, что это? Кто это?» — пугается ребе, а он, Файвка, только сверкает белками глаз из-под измазанного сажей лба и жует сыр…

— Бери книжку! — прикрикнул на Файвку Гершка-умник и пробудил его от сладких грез.

2

Теперь они поменялись ролями: Зельдочка выписывала в тетради новенькие с иголочки строчки Екатеринослава, а Файвка учил по книжке очень любопытную историю, которая называлась «Сказка о дедушке и репке». Тоже мне новость! У него перед глазами тут же запрыгали бабушки с дедушками, внучки с собачками и кошки с мышками. И все они, такие маленькие, глупенькие, с репками в руках или в лапах, отплясывали гопака… А Гершка-умник велел глядеть в книжку, читать слово за словом и переводить… Но поскольку Файвка уже знал все наизусть, большого ума для этого не требовалось: он пустил свой язык гулять между строчками, как прежде свое перо среди русских букв. И, слава богу, все само собой получилось!

Вдруг в середину удивительно свежей истории про упрямую репку вторгся веский голос Лейбы-горбуна:

— Ай, ал нахрейс бовел шом йошавну…[149] (При реках Вавилонских, там сидели мы…)

Он произносил благословение с закрытыми глазами. Его густые брови затемняли глаза и придавали лицу горбуна странную сумрачность. Погруженный в добровольную слепоту, Лейба-горбун чесал свою сивую бороду растопыренной пятерней. Нащупав крошку, он медленно клал ее на стол и пожимал сутулыми плечами, будто говоря: «Кошмар, сколько хлеба зря пропадает во время еды!»

— Ай, зхейр адейной ливней эдейм… хоэймрим ору ору… бас-бовел хашдудо…[150] (Припомни, Господи, сынам Едомовым… когда они говорили: разрушайте, разрушайте… дочь Вавилона, обреченная на разрушение…)

Но Лейбе-горбуну не суждено было спокойно закончить благословение и хорошенько переварить теленка, который еще вчера был жив и которому он, Лейба-горбун, уподобил человека. Входная дверь стыдливо отворилась, и Гитка-лавочница, низкорослая вдова, вкатилась в темноту каменного дома, словно клубок лохмотьев и поношенных платков. Она подошла к Лейбе-горбуну и хотела начать свои жалобы, но тот остановил ее взмахом руки:

— Ну, о! Ну!.. Мелеха-эйлом… (Владыка вселенной…)

Это означало, что сейчас он занят с Богом и не может отвлекаться на людей.

Гитка-лавочница было попятилась, но тут же сообразила, что теперь-то как раз подходящий момент, самое время, чтобы смягчить сердце Лейбы-горбуна. Ведь реб Лейба только что отобедал и у него, наверное, хорошо на душе, вот он и смилостивится.

Вытаскивает вдова замерзшие руки из-под платка и принимается не только ртом, но и руками умолять Лейбу-горбуна, словно жертва разбойника:

— Реб Лейба, что же вы со мною делаете? Нешто у вас нет жалости к трем моим сироткам? Ведь вы у меня хотите описать за долги и постель, и ту малость товара, что есть в лавочке… Что же это, как же так?

Лейба-горбун отвечает ей вопросом на вопрос, улыбаясь и покачивая ермолкой, как отец родной:

— Баавур шмей а-годейл, ки у эл зон у-мфарнес?.. Ашер боро… кхе-кхе… Коомур! Пейсеах. Ёдехо. У-масбиа… Борух ато адейной… (Потому что ради Имени Своего великого Он питает… Которых создал… Как сказано: раскрываешь ладонь Твою и насыщаешь… Благословен Ты, Господи…)

Это значит: у меня нет жалости? Не на того напала! Ведь я, кажется, ждал-ждал, но теперь, думаю…

Понимает сразу Гитка-вдова, о чем думает реб Лейба, и продолжает:

— Ну, если я немного затянула с платежом, так что с того? Я вам платила каждую неделю с прицентом, кажись, каждую неделю… пока мой малой не заболел скарлатиной…

Лейба-горбун разводит руками и пучит глаза:

— Ай, нейде лехо, адейной, элэейну… (Благодарим тебя, Господь, Бог наш…)

Это значит: на все воля Божья, что же тут поделаешь?

А Гитка-вдова продолжает плакаться ему:

— Аптекарь забрал у меня все до копейки, а наш фершал, такой-сякой, вы ж его знаете…

Лейба-горбун поводит бровями и поднимает палец:

— Ми-кол цорейсейну!.. Be но ал тацрихейну… (От всех бедствий наших, чтобы не нуждались мы в одолжениях людских…)

Это значит: знаю ли я их?! Дай Бог, чтоб не пришлось с ними дело иметь!

Думает Гитка-вдова, что сердце у Лейбы-горбуна смягчилось, что все уже на мази, и сразу же берет быка за рога:

— Мне кажется, реб Лейба, вы же знаете… Сколько я там пропустила? Всего пару недель… ну, мы же евреи…

Удивляется Лейба-горбун:

Овину, малкейну, адирейну? (Отец наш, Владыка наш, Могучий наш…)

Это значит: только пару недель?

— А-мелех, ох, а-тейв ве-амейтив!.. (Царь благой и дарующий благо…)

Это значит: хорошо! Сейчас посмотрим.

Вытаскивает Лейба-горбун из-за пазухи книжечку и начинает вперемешку с благословением считать на пальцах:

У-эйтив... (И Он делал…)

И загнул один палец.

— У-мейтив… (И Он делает…)

Два пальца.

— У-йейтив лону. (И Он будет делать…)

Три.

— У-гмолону у-геймлейну у-йигмелейну... (И Он воздавал, и Он воздает, и Он будет воздавать нам добром…)

Еще три пальца, вместе шесть.

— Ну, лхейн у-лхесед у-лрахамим у-лревах… (В милосердии, и в сострадании, и в любви, и в благосклонности…)

Десять.

— Ну, ацлохе... (Удачей…)

Это еще одна неделя, еще один палец, и все. Итого одиннадцать. Одиннадцать пальцев.

— Ну вот видите! — растолковывает Гитка. — За одиннадцать недель, слава богу, я заплатила с прицентом.

Но Лейба-горбун опять разгибает пальцы и считает по новой, качая головой над каждой неоплаченной неделей и одновременно продолжая благословлять:

Парносо… (Заработком…)

Нет ничего.

— Ве-халколо… (И пропитанием…)

Нет.

— Ве-рахамим… (И милостью…)

Ничегошеньки.

— Ве-хаим… (И жизнью…)

Прошлогодний снег!

— Ве-шолейм… (И миром…)

Опять ничего.

— Ве-хол тейв… (И всяким благом…)

Дрянь!

— У-микол тув… (И ни в каком благе…)

Тоже нет ничего. Хм! В общем, за семь недель ни копейки не заплатила.

— О-рахамон у-йиштабах, хе-хе, ледейр дейрим! (Милосердный, и Он восхваляем всеми поколениями…)

И это у нее называется пара недель!..

— Ох, ох! У-лейлмей эйломим. (И навечно…)

Лучше бы ему не дурили голову!

Гитка-вдова в отчаянии, сердце у нее щемит:

— Но мы же зарабатываем, реб Лейба, скоро зимняя ярмарка, вот мы все и решим…

Ничего, он ведь может еще подождать какие-нибудь шесть… то есть, она хотела сказать четыре недели, то есть…

Лейба-горбун уже начинает слегка сердиться:

— О-рахмон у-йишлах лону эс элийоу а-нови?.. (Милосердный, и Он пошлет нам Илью-пророка…)

Это значит: еще месяц ждать? Еще чего!

— Кмей шнисборху авейсейну авроом йицхок ве-янкев!.. (Как были благословленны отцы наши Авраам, Исаак и Яков…)

Это значит: врагам такого не пожелаю!

— Реб Лейба, — всхлипывает Гитка, — это вы просто так говорите. Вы вовсе не такой плохой.

Это Гитка пытается подольститься.

Отвечает ей Лейба-горбун, качая головой из стороны в сторону:

— Бакейл микейл кейл, кейн йворейх эйсону кулону йахад… (Всем, так благослови нас всех вместе…)

Это значит: пусть ему Господь так поможет, как все ее добро распродадут, распродадут до последней подушки. А ждать он больше не будет!

— Ах вот вы какой! Убийца! — визжит Гитка-вдова. — Нечестивец! Каменное сердце!

Лицо Лейбы-горбуна кривится, как от кислятины, он кричит ей в ответ, размахивая руками:

— Бморейм йламду алейхем! Ве-олейну зхус!.. (Пусть о них и о нас решат к добру…)

Это значит: заткнись и убирайся подобру-поздорову!

И, пожав сутулыми плечами, он заканчивает уже тише:

— В-нисо брохо меейс адейной, на-на-на, у-цдоко мейелейхей йишейну. Мда! (И получим мы благословение от Господа… И милость от Бога спасения нашего…)

Это значит: много он повидал попрошаек за свою жизнь, но такой напасти, как Гитка-короткая, еще не видел…

— Мерзавец, — кричит Гитка, — я к людям пойду, да я… Пусть город знает!

Лейба-горбун кажет Гитке фигу через стол и резко перебивает ее:

— Магдил йшуейс малкей! Ве-эйсе хесед лимшихей! (Взращивает спасение для Своего царя и источник милости для Своего помазанника…)

Это значит: фигу вам с маслом! И вон из моего дома!

Гитка-лавочница убегает в слезах, но Лейба-горбун не прерывается: он, закрыв глаза и с глубокими вздохами, сосредоточенно вымучивает конец благословения, произнести которое ему так гнусно помешали:

— Ай, еру эс адейной кдейсов[151], ах, ах, ах, ки эйн махсер лирейов. (Трепещите перед Господом святые Его, ибо нет скудости у боящихся Его.)

Файвке все это было как триятр, который дал возможность слегка развеяться и освежиться посреди нудного урока, а Зельдочка, наоборот, немножко испугалась. Гершке-умнику, учителю, тоже как-то не по себе, он больше не глядит на хозяина, только колупает нос и бегает от Зельдиной тетрадки к Файвкиной хрестоматии и обратно. Потом смотрит на часы и говорит:

— Да-с!..

Зельдочка закончила последнюю строчку Екатеринослава, а Файвка — последнюю строчку очень интересной сказки о репе. Внезапно учитель победоносно ревет:

— И вытянули репку! — И они выдернули репу.

Это была уже вторая победа, которую Гершка-умник одержал сегодня над дедкиной репой, и всего за час.

Но, слава богу, он закрывает русскую книжку, дает домашнее задание на завтра… и досвидание!..

«Первая лекция» в каменном доме Лейбы-горбуна закончилась.

Ярмарочные чудеса

пер. В.Дымшица

1

На Троицу, это после Швуес, в Шклове большая ярмарка. Прибывают мужики со всех окрестных деревень; везут скот, подросших телят, лён, щетину, невыделанные овчины и остатки прошлогоднего зерна. Приезжают цыгане с лошадьми, кацапы из Расеи — с конфетами, оловянными игрушками, деревянными куклами и разноцветными платками. Местные евреи бегают, суетятся. Лавочники засучивают рукава, ставят к прилавку всех своих чад и домочадцев. А приезжие, незнакомые молодцы в высоких сапогах, с раскрасневшимися лицами устанавливают длинные палатки и разгружают в них полные телеги овчинных шуб, грубых сукон, легких немецких плугов и тяжелых русских топоров и серпов — всякого товара для деревенского люда. Все кипит и шумит три дня подряд. И над шумной толкучкой стоят жаркие испарения человечьего пота и скотьих тел. Ни на рынке, ни на окрестных улицах нет ни одного свободного колодца. Вокруг каждого столпились лошади и как через соломинку тянут холодную воду из ведер сквозь свернутые в трубочку губы… Потом обыватели обнаруживают — на то и ярмарка — в чае сварившиеся зернышки овса… и кривятся. Шамесы, раввины и габаи многих синагог молятся минху одни. Трудно собрать миньян. Зато на большой рыночной площади воздеты к небу оглобли понаехавших телег — целый лес деревянных рук. Кажется, они вместо захлопотавшихся людей молят Бога и за евреев и за мужиков, чтоб послал Он им всем добрую ярмарку, ярмарку доходную и удачную…

Дела дяди Ури никак не связаны со Шкловской ярмаркой, поэтому на Троицу его почти никогда не бывает дома. Он объезжает на пароходе все города по Днепру от Могилева до Киева и скупает по дешевке старую бронзу, шитую парчу, серебряный лом, а если попадутся, то и хорошие камни: старые драгоценности с «розами»[152], с молочными опалами, с пластинками бирюзы — камнями он тоже торгует. У дяди Ури есть в Расее свои постоянные покупатели, главным образом, на Нижегородской ярмарке, которая бывает перед Рош-а-Шоне.

В этот раз дядя Ури тоже был в поездке. И Файвка решил сам изучить Шкловскую ярмарку как следует. Тетя Фейга не такая строгая, как дядя Ури, у нее нет времени присматривать за всеми сыновьями: что они там вытворяют и куда ходят. Раз и навсегда он, Файвка, должен почувствовать вкус Троицы. Как сказано: Им лей ахшов, эймосей[153] — если не теперь, то когда?

Сколько лет Файвка живет на свете, столько он видит ярмарку, но издали. Видит только задранные дышла, слышит только отдаленный шум людской толпы и глухое ржанье лошадей. Когда он был поменьше, мама приносила ему с ярмарки всякий год свинцового петушка за копейку. Подуешь ему в хвост — он закукарекает. То есть не закукарекает, а запищит, как пищит котенок, если его ущипнуть… Но мама говорила, что петушок кукарекает… А еще, бывало, приносила мама Файвке пятнистую лошадку с льняным хвостом. Хвост отваливается, едва за него потянешь, и на его месте остается черная дырка. Нальешь в эту дырку чуть-чуть воды, получается из лошадки ком мягкой пакли — что-то вроде недопеченной оладьи — и это должно называться «получать удовольствие от ярмарки»!

С тех пор как Файвка начал учить Пятикнижие, свинцовых петушков стал получать младшенький, а он, Файвка, только смотрел издали на задранные дышла. Много лет подряд он просил тетю Фейгу, чтобы она взяла его с собой на ярмарку, а она в ответ пугала его лошадьми, которые едва завидят еврейское дитя, не достигшее возраста бар-мицвы, так сразу норовят его затоптать подковами. Такой уж отвратительный норов у лошадей на Шкловской ярмарке. Файвка верил и начинал плакать. Тетя Фейга угощала его несколькими добрыми подзатыльниками и наказывала глядеть в окно. «Вон лошади бегут к колодцу! Вся ярмарка перед тобой…» Нашла кому зубы заговаривать!

На этот раз Файвка решил обстряпать все по-тихому, никому ничего не рассказывать, ничего ни с кем не обсуждать. Никому ни слова, ни старшему Велвлу, ни младшему Рахмиелке. Они трусы. Они боятся… Кроме того, каждый ходит в свой собственный хедер в соответствии с тем, что изучает. Так на что ему сдались обсуждение и ожидание? У него и так мало времени. На обед ему отведен час… Еще на один час он просто опоздает на занятия в хедере, какая-нибудь отговорка всегда найдется. Нет, правильней всего — самому.

Поутру, до того как уйти в хедер, он надел другую пару штанов, старую залатанную пару. Если штаны забрызгают или даже порвут в ярмарочной толчее, то тете Фейге не за что будет его ругать, не к чему будет прицепиться. Все должно быть гладко, никаких следов ярмарки на нем не должно остаться. И тогда все будет хорошо…

Защищенный старыми штанами от любой неприятности, Файвка в обеденный час свернул в сторону большой рыночной площади и нарочно тут же заблудился в лесу телег и задранных дышел для того, чтобы все посмотреть, а себя не показывать…

На распряженных телегах, набитых сеном, привольно сидят молодые крестьянские девки в красных белорусских хустках. Они заигрывают и кокетничают с хлопцами в новехоньких кожухах. Кокетство это весьма грубое. Они, например, хлопают хлопцев по животам, а те тискают их под микитками или пихают в бок, отчего девки заходятся громким гоготом, как гуси, когда их щиплют. На глазах после таких тычков у них выступают слезы, непонятно, то ли от боли, то ли от удовольствия. Распряженные лошади с привязанными к мордам торбами с овсом стоят рядом и качают большими головами, глядя на шалости женихов и невест:

— Очень хорошо! Ровня друг другу! Точь-в-точь!

На многих телегах нежности зашли так далеко, что дело уже клонится к помолвке. Иначе говоря, выпивают прямо из бутылки и закусывают селедкой. Но воспитание требует не закусывать селедкой, как она есть. У нее прежде всего откручивают и съедают голову. Затем, благовоспитанности ради, с селедки снимают кожу и тоже съедают. Только после этого делают добрый глоток из бутылки. Сват показывает черным ногтем жениху, докуда тому пить, жених показывает сватье своим ногтем, сватья невесте — своим. Так и пьют, как из градусника, и закусывают уже почищенной селедкой. Каждый отщипывает свой кусочек селедки двумя крепкими пальцами, словно закусочной вилочкой, и держит его в руке деликатно, как драгоценный камень. В другую руку он берет четверть буханки черного хлеба и откусывает. Ужасающие куски хлеба и крохотные кусочки селедки…

2

Первое, что сильно заинтересовало Файвку в огромной шумной толпе, был тихий уголок около крыльца Кивы-пряничника. Стоит себе мужичок с узкими татароватыми глазами, с кнутовищем под мышкой, и препирается с Кивой. Небольшая мужицкая телега стоит поодаль, запряженная парой мелких пузатых лошадок. На телегу нагружены мешки… угадайте с чем? С маком, с маком! Файвка сразу почуял, что это мак, тот самый мак, который Кива варит с патокой и продает на рынке. И вот вам доказательство: на зеленой табуретке, стоящей на крыльце, насыпано несколько пригоршней на пробу — черный, серый и белый мак[154]. Кива ежеминутно подбегает к табуретке, берет щепотку на ладонь и тычет мужику в его татароватые глаза — пусть сам убедится, можно ли драть такую цену. Кива кипятится, необрезанный холоден. Отвечает коротко и сплевывает сквозь зубы, как из спринцовки. Кива слегка подольщается к необрезанному и называет его хажаин, в то время как мужик называет его попросту «Кивка», как человек, который ничуть не беспокоится о своем товаре. Кива делает вид, что уходит, и ступает на лесенку, тогда мужик начинает слегка волноваться и хватает Киву за цицес:

— Теринанцать дашь?

Кива спускается с лесенки и торгуется:

— Хажаин, двананцать.

Мужичок хватает Киву за руку и с размаху бьет по ладони, так что Кива от боли закусывает губу:

— Теринанцать!

Но уступить нельзя. Кива делает вид, что удар пришелся ему по душе, и, насколько хватает еврейских сил, хлопает в ответ по ладони необрезанного:

— Двананцать!

— Теринанцать!

— Двананцать!

Вот так они и хлопают друг друга по рукам, точно в ладушки играют, пока Кива не замечает, что так он, врагам бы Израиля такое, останется совсем без руки. Он накидывает еще полпятиалтынного[155] за пуд мака, и необрезанный отпускает его опухшую руку.

Снимает мужик мешок мака с телеги, а Кива ему помогает. Мешок несут на английские весы на крыльце. Кива двигает медный язычок, а мужичок стоит рядом и смотрит во все свои узкие глазенки, чтобы Кива его не надул.

— Три пуда! — объявляет Кива.

Мужик согласен.

— Добра, — говорит он.

Спускают с телеги второй мешок. Вынимает Кива пригоршню новеньких серебряных гривенников, отсчитывает три и кладет их на зеленую табуретку на крыльце, около проб мака, а потом говорит необрезанному так:

— Кольки пудов, стольки гривников!

Необрезанному нравится этот знак. Он согласен.

— Добра, — заявляет он.

И второй мешок поднимают к весам. Файвка ест мешки глазами, потому что за всю свою жизнь не видел столько мака зараз. Он знает, что мак поспевает в маковых головках. Сначала надо месяцами ждать, пока мак зацветет, после цветения мак делается белый и горький как желчь. Только в конце лета, если не лакомиться раньше времени и ждать, маковые головки становятся коричневыми и мак начинает шуметь в них, как горошины в детских погремушках. Сорвешь ермолочку с поспевшей маковой головки, увидишь там много-много угловатых комнаток, которые все сбегаются к центру. Со дна этой многоугольной коробочки можно вытрясти маленькую горстку мака, не больше понюшки табака. Черного, белого или серого мака. Чтобы набить столько мешков, сколько же это пришлось вытрясти маковых головок подобно тому, как вытрясают милостыню из копилки Меира-чудотворца?..[156] Удивительно!

Тем временем новенькие гривенники умножаются на табуретке, которая стоит на крыльце. Кива-пряничник старается раскладывать их покрасивей да поискусней на зеленой табуретке. Лежат блестящие монетки, наполовину прикрывая одна другую, как рыбьи чешуйки, извиваются, как кавказский наборный пояс… Приятно посмотреть! После каждого мешка появляется три-четыре новых гривенника. Сколько пудов, столько гривенников.

Вдруг Кива хлопает себя по своему глубокому карману, ищет в жилетке. Ой вей! Кончились гривенники… Говорит Кива мужику, чтобы тот хорошенько стерег выложенные на табуретке серебряные деньги… Хажайн, слышь-нет? Стереги хорошенько!..

Мужик остается один на один с монетами. Мгновение он стоит задумавшись, потом начинает испытывать беспокойство. Взглянув своими татароватыми глазами направо, потом налево, мужик поворачивается к Файвке спиной, загораживает табуретку с серебряными деньгами своей сермягой, стремительно, как стрела из лука, дергает локтем и сгребает что-то под полу… Файвка скорее чувствует, чем видит, что необрезанный утащил горстку серебряных монет… Сердце у Файвки начинает учащенно биться. Да что же это такое, крадет среди бела дня! И кроме того… Как теперь Кива вспомнит, сколько он взвесил пудов мака?.. Но, прежде чем Файвка приходит в себя, возвращается Кива-пряничник, позванивая серебряными деньгами в кармане…

— Ёшц, ёшц![157] — кричит он радостно необрезанному.

Это значит, что он отыскал еще гривенников и можно взвешивать дальше. Кива сбоку подходит к зеленой табуретке на крыльце и мельком смотрит на разложенные гривенники, добрая треть которых пропала… И глянь только!.. Вот ведь дурень! Он ничего не замечает… Наоборот, дружелюбно хлопает необрезанного по плечу и потом снова себя по карману:

— Ёшц, ёшц!

— Реб Кива, — не может сдержаться Файвка, в котором кипит жажда справедливости, — реб Кива, этот мужик украл много гривенников, этот мужик!

Но тут происходит нечто такое, чего Файвка совершенно не ждал. Файвка-то думал, что Кива бросится пересчитывать лежащие деньги, потом схватит мужика, потом сбегутся люди и начнется триятр… Вместо этого спрыгивает Кива-пряничник с крыльца и дает затрещину именно ему, Файвке… а не мужику, да такую, что он, Файвка, два раза перекувыркивается. Лицо у Кивы красное, как у разбойника:

— Кто тебя, паршивца, спрашивает! Ты вообще кто такой? Ты чего здесь делаешь? Пошел вон ко всем чертям!..

И как будто этого мало, на Файвку бросается необрезанный, который только что от большого смущения скреб в затылке… До него вдруг дошло, что на него гнусно донесли, и он, размахивая кнутом, пускается защищать свою честь:

— Ах ты, сукин сын!

А Кива-пряничник, обворованный дурень, еще и подзуживает:

— Дай ему, дай ему!..

3

Чуть живой убегает Файвка от этих ужасных людей. Это только так говорится: убегает… Не легко бежать среди множества телег и крестьян. Файвка очень разочарован. Совсем не на такое гостеприимство у Кивы он рассчитывал. Вот и заступайся после этого за человека!.. Только… Только что-то там нечисто с этими гривенниками! Файвка ломает голову: какие к нему-то претензии? Предупреждаешь человека о том, что крадут его деньги, а он дерется… Загадка!

Файвка протискивается сквозь толпу до тех пор, пока, совсем уже заблудившись среди дышел и телег, не натыкается на Хацкеля Шишку… Тот идет, а мужики перед ним расступаются.

Хацкель — степенный, широкоплечий еврей. Его отец был николаевским солдатом[158], да он и сам, отслужив в армии, получил награду. Так вот, за «заслуги отцов» и за собственные заслуги его сделали добровольным десятским и дали ему медную бляху, на которой так и написано «десятский». Хацкель Шишка терпеть не может появляться среди евреев со своей бляхой. Что он там забыл? Он для евреев совсем не «шишка»! Евреи боятся его бляхи, как прошлогоднего снега. Уважение есть еще только среди мужиков, точнее, среди незнакомых мужиков из дальних деревень.

Круглый год Хацкель Шишка пилит доски. Он пильщик. Он стоит либо над высокими козлами, либо под ними. Его борода и брови густо посыпаны опилками. Месяцами копится в нем обида за поруганную честь, за осиротевшую медную бляху с номером. Он тянет большую пилу и кряхтит «Ха-ах!», и еще раз «Ха-ах!», то есть: еще настанет мой день, тогда и посчитаемся…

И, как и было сказано, этот великий день настает, это день ярмарки. Оставляет Хацкель Шишка свою пилу — гори она огнем, эта работа — и выходит на рынок наводить порядок. Один такой день стирает все унижения, которые претерпела его власть в прочие дни года.

Потертым ремешком он прицепляет на грудь медную бляху с номером. Он намеренно прикрепляет ее так, чтобы она была полуприкрыта лацканом и ее нельзя было сразу заметить. Дабы изумление среди мужиков было еще больше, он подходит к ним эдаким губернатором и начинает придираться:

— Как лошадь стоит, а? Куда дышло торчит? Ты что, думаешь, рынок твой собственный? Рыло твое свиное! Осади назад!

И посмей мужик только пискнуть что-нибудь в ответ или промедлить с выполнением строгого приказа, он его со всего размаха награждает шишкой. Это один из тех солдатских ударов, от которых черепа гудят, носы расплющиваются, а скулы дробятся…

Вопит обиженный мужик, прибегают, выставив кулаки, другие мужики и орут:

— А ты, жид, чаво дярёшся?

Только тут Хацкель Шишка разом срывает с себя маску скромности. Одной рукой он приподнимает лацкан, а коротким корявым пальцем другой тычет в медную бляху и спрашивает тихим и страшным голосом:

— А ето што?

Видят крестьяне медную бляху десятского с выбитой на ней черной надписью — темнеет у них в глазах. Они рассыпаются в стороны, как зайцы, почуявшие пса. У каждого в его деревне есть свой десятский с точно такой же бляхой, который бьет его смертным боем… И здесь, в еврейском Шклове, снова та же история. Куда ни кинь — везде клин!..

И прежде чем у мужика побледнеет побитая щека, неподалеку уже слышно, как Хацкель ставит новую шишку. Хацкель-десятский наводит порядок, и его сиплый басовитый голос, голос пильщика, задает по новой все тот же неразрешимый вопрос:

— А ето што?

Файвка совершенно забывает о сумасшествии Кивы… Он вне себя от удивления, видя, какую честь и почет получает Хацкель от крестьян. Файвка идет за Хацкелем, как овечка за злым, всех бодающим козлом. Вместе с Хацкелем движутся его медная бляха, его тяжелые удары и его ето што… А за ним перепуганные мужики потирают побитые щеки. Нет, большего удовольствия на всем белом свете не сыскать!.. Видать, за это-то и заслужил Хацкель прозвище «Шишка»? Теперь понятно. Честно заслужил. Дал бы бог, чтобы он, Файвка, дослужился бы у правительства до медной бляхи с номером. Тогда бы он показал этому Киве-пряничнику, как драться… И мужичка бы его, того, который ворует гривенники, он бы сразу отвел к становому: марш, сукин сын! А вздумай тот ему хоть слово сказать поперек, на тебе, получай прямо в трефную твою морду! И на, смотри своими татароватыми глазенками на бляху под лацканом! И еще спросить таким тихоньким и злым голосом:

— А такую штучку видел? А ето што?

Файвка еще долго бы брел за Хацкелем-десятским. Но тут он подошел к канаве посреди рынка, по которой стекала вся грязь ярмарки, и наткнулся на новую сцену. Лежит себе, растянувшись посреди канавы, почтенный старый мужик, только седая острая бородка и бледно-желтый нос торчат из-под глубокой барашковой шапки. Нижняя половина тела тонет в грязи. Жидкий лошадиный навоз достает до ушей и до середины лаптей. Глаза плотно закрыты. Беззубый рот открыт… Мужик мертвецки пьян. За его головой на цыпочках раскачивается мужик помоложе. Его колени разъезжаются, кажется, он вот-вот запляшет вприсядку… Молодой тащит старого за оба уха. Тащит, но не может приподнять. Уши выскальзывают, и голова — плюх! — снова падает в грязь. Молодой тоже изрядно пьян. Глаза у него полуприкрыты. Но знать-то он знает, что в канаве лежит не просто так чья-то голова, это голова его папаши. Он снова пробует тянуть отца за уши и при этом обращается к нему голосом, дрожащим от почтительности, жалости и пьянства:

— Тятько, а, тятько? Пидём ето домой… ето! А, тятько?

А старик отвечает ему с закрытыми глазами, с глубоким и горестным чувством, он, кажется, совсем отчаялся… Воркует, как голубь, из грязи. Вот уж действительно, керахем ов ал-бонем[159]:

— Сынок, а, сынок! Бери нож, режь меня!.. Режь меня…

Становится дорогой сыночек от такой нежной просьбы чуть ли не убийцей. Скрипит зубами. Хватает отца с пьяной яростью за остроконечную седую бороденку, за нос, за уши:

— Дамо-ой, ета! Коли б тобя фра-анци!

За всю свою жизнь Файвка не видел, чтобы таким способом чтили отца. Вот это комедия! Но, как назло, ее не дали сыграть до конца… Черт принес Хацкеля-десятского с его бляхой. Он тут как тут, наводит порядок. Взбесившийся пьяный сын получает от него такой удар по затылку, что с катушек долой, и растягивается поверх своего папаши, сапогами тому прямо в бороду и в лицо. Крестьянин, только что мнивший себя жертвенным быком, чувствует свалившегося на него сына и вдруг приходит в себя. В руке у сына ему мерещится нож, и он испускает дикий крик:

— Ка-ра-ул!

Со всех сторон сбегаются крестьяне с кнутовищами:

— Что такое? Кто такой?..

А Хацкель стоит между тем совершенно спокойно, грудь колесом, тычет своим коротким пальцем в медную бляху и цедит сквозь полуоткрытый рот страшным голосом:

— А ето што, а?

Сбежавшиеся было мужики мертвеют и разбегаются по сторонам.

Квасу ему захотелось!

пер. В.Федченко

1

Файвке стало очевидно, что на ярмарке Хацкель-десятский слишком уж лезет в чужие дела и пытается навести свои порядки: это нужно, а этого не нужно.

Например, он, Файвка, всегда любил смотреть, как дерутся петухи: как они взъерошивают перья на шее, залихватски, на казацкий манер, закидывают на сторону красные гребешки и меряют друг друга косыми презрительными взглядами сверху вниз, потом снизу вверх. Один будто говорит: «Видали мы таких задавак!» А другой думает: «В гробу я тебя видал!» Так позадираются они несколько раз кряду, а потом у одного желчь взыграет, и он как набросится со злобным квохтаньем на своего врага. Но второму петуху тоже палец в рот не клади, он как подпрыгнет еще выше, как навострит шпоры. Так и подлетают они друг против друга, как на качелях. Гребешки посинели, клювы разинуты, с взъерошенных загривков летят перья. И только петухи раздухарятся, только начнется настоящая схватка — прибегает еврейка… Непременно прибегает еврейка в фартуке. Петушиные пупки и печенки она жарит совершенно спокойно, но вынести петушиную драку не может никак, бедняжка. Как взмахнет фартуком, как разорется: «Кыш-кыш!..» И конец представлению!

Нынче на ярмарке Хацкель играет роль той самой еврейки. Как только где-нибудь начинается триятр, Хацкель Шишка тут как тут и все портит. Без порядка ему и жизнь не в жизнь… Но вот ведь странное дело! Куда бы он ни пришел со своей медной бляхой на лацкане, везде начинается шум-гам, суматоха и толкотня, дым коромыслом!

Все это раздражает Файвку. Его восхищение Хацкелевым геройством как ветром сдуло. Рассердившись, Файвка побежал по мостику через большую канаву, пересекающую рынок, прочь от Хацкеля-десятского. Но, видимо, в суматохе попал не к долгожданным лоткам с игрушками, а к монопольке, потому что чем дальше он проталкивался вперед, тем больше видел удивительного и тем чаще попадались ему пьяные.

Кажется, никто не выручает столько денег на ярмарке, сколько монополька. Прямо божья милость. У всех мужиков из карманов торчат бутылки водки: четверти[160] и полчетверти. Один сбивает сургуч с горлышка, другой вышибает пробку, третий перекрестился вместо благословения, не рядом будь помянуто, и — буль-буль-буль. Все вокруг усыпано сбитым сургучом, похожим на запекшуюся, втоптанную в землю кровь перед домом резника. Пробки из бутылок летят, как стрелы из луков в лесу на Лагбоймер[161]. А в закинутых лохматых головах булькает так, как будто все простужены и полощут горло борной.

Те, кто уже залил за воротник, сидят и милуются-целуются, мужик с мужиком, как влюбленные. Один твердит другому: дескать, я бы без нашей дружбы, мать ее, помер, жизнь, мать-перемать, была бы… вот такой, мать ее! Кусочком сургуча от бутылки, мать-перемать!.. Вот такой, с ноготок, мать его!.. А, так или не так? Мать-перемать-мать-перемать!

И не дай Бог, другой ему вовремя не поддакнет или замешкается по пьяни… Сразу конец горячей дружбе. Красный кулак тычет другу прямо в льняные волосы и пригибает тяжелую голову к самой земле: «Так или не так? Мать его, мать-перемать!..»

Среди перепивших попадаются и такие, что сидят себе сконфуженно, молча, как набезобразившие дети, и икают. И с каждым иком вырывается из их наклюкавшегося нутра: «Ах ты, Господи!» или «Господи Исусе-Христе!»

Есть и такие, которые городят чепуху, каются, бия себя в грудь, качают головой и грозят кому-то, дескать… раз навсегда «Брешешь!», так дело дальше не пойдет, потому что… потому что… «Брешешь!»

Прямо перед зданием монопольки стоит огромный мужик в новых сапогах и новом картузе. Видимо, этот крестьянин из пригорода уже чересчур напраздновался, обмывая свою новую одежду… Из одного кармана у него торчит пустая бутылка, из другого недопитая. Сам он держится за фонарь. Это только так говорится: «держится». На самом деле он обнимает столб обеими руками, как родного брата, которого он только что встретил после долгих лет разлуки, которого он искал и нашел в ярмарочной толпе. Он обращается к столбу, тычась в него козырьком своего нового картуза. Картуз вздыбливается на голове, съезжает вниз… Крестьянин продолжает тыкаться лбом. На его заплывшем лице витает счастливая, полусонная улыбка. От долгой улыбки рот у него скашивается набок, при этом он подергивает бровью и ноздрей, словно говорит: «Пойдем, пойдем, брательник! Пойдем со мной!» Но столб не двигается с места, только лампа раскачивается в фонаре… Вдруг пьяный кривится и истошно вопит:

— Зззз… звозчик!

И сразу после этого призыва плюхается на землю и бурчит, обращаясь к собственному животу:

— Ттт… трогай!

Ему кажется, что он уже вольно расселся в фаэтоне, и осталось только крикнуть кучеру «Пошел!», чтобы тот поехал.

Прямо у самого прилавка монопольки сидят развалившись два пьяных крестьянина с широкими бородами — деревенские здоровяки. У одного из них вывернуты наизнанку все карманы: штанов, двух распахнутых, надетых одна на другую, поддевок и те, что за пазухой. Он уткнулся лицом в руку так, что шапка волос свисает с рукава, распустил слюни и жалуется пьяно:

— Гроши нема-а-а… Коров нема-а-а…

Второй крестьянин в валяной магерке[162], заломленной на затылок, сидит напротив и посмеивается над своим несчастным кумом, который ревет как баба… Он качает над ним своей пьяной головой вперед, назад и опять вперед, как деревянный человечек, шарит в своих карманах и смеется:

— Эх, морда твоя бычья, рыло твое свиное! Чего ж теперь-то выть? Коли б ты ховав, як я ховав! Ох-ох-ох!.. Было бы все по-другому…

Вот сейчас он ему покажет, как прятать гроши, которые выручил за проданную корову!

Вот один карман, видишь? Нет ничего, кажись, а? Сейчас увидишь!.. Ох-ох-ох!..

Но чем дальше он лезет в карманы толстых полотняных одежек, чем глубже он копается за пазухой, чем основательней прощупывает кушаки, чем поспешнее перебирает полы рубашек и поддевок, тем жалобнее смеется пьяным смехом. Его довольная рожа с полузакрытыми глазами становится испуганной, глаза лезут из орбит. Кажется, он вот-вот протрезвеет… И все же он продолжает твердить, что никто так не сумеет запрятать, как он запрятал. Чтоб все так прятали, как он запрятал… Коли б ты ховав, як я ховав?.. А, что такое?.. Темп его хвастовства меняется во время поисков по карманам: чем быстрее и испуганнее он шарит, тем быстрее и испуганнее становится его «коли б ты ховав»… Он сам распаляется от собственных слов. Слова, казалось бы, все те же, но их первоначальное значение уже поменялось и меняется все больше и больше. Коли б ты ховав, як я ховав! Теперь это уже значит: ага, что-то здесь не так… Посмотрим в следующем кармане… Ничего!.. Ничего?.. Быть не может. Должно быть! Коли б ты ховав… Ничего! Нету? Это мне уже не нравится! Як я ховав… Здесь уж точно. А? И здесь ничего! Коли б ты ховав! Караул, люди, где деньги?! Як я хо-вав? Ай-яй! Нету все-таки! Нету???

И так далее и так далее. Мужик повторяет это до тех пор, пока его лицо совсем не перекашивается, выпученные глаза не стекленеют, а рука не застывает в последнем потайном кармане за пазухой. Тут он начинает выть, как побитая собака:

— Коли б ты… як я-a хова-ав…

Это значит: разрази меня гром! Случилось несчастье…

Тем временем вокруг хвастуна и его рыдающего кума собрался кружок любопытствующих — евреев и гоев. Мясницкие подмастерья стоят подбоченившись, а мясник Симха-насмешник, разбойник в барашковой шапке, надвинутой на глаза, подходит и спрашивает:

— В чем дело?

Отвечают:

— В чем дело? Да все как всегда! Эти двое продали коров, напились, теперь деньги ищут.

— Их обоих обокрали, но один… Вот этот вот! Все еще думает, что он самый умный.

— Ты же слышишь: «так, как я спрятал, никто бы не спрятал».

— Да он уж больше так не думает! — говорит Симха-насмешник. — Его скоро удар хватит.

И действительно, в этот момент рука хвастуна вываливается из последнего потайного кармана с таким отчаянием и тяжестью, как будто кость в ней переломилась; сам он сгибается пополам и со стоном роняет шапку кудрявых волос на руку точно так же, как прежде его обворованный кум. Но глухой заученный напев все еще продолжает жалобно рваться из его груди:

— Коли б ты-ы ховав, як я-a хова-ав…

Собравшееся вокруг хамье так и покатывается со смеху.

Их здоровый беззаботный хохот раззадоривает Файвку, заражает его. Он аж трясется от смеха и хохочет до колик. Но вдруг приходит в себя, вытирает набежавшие слезы и с некоторым удивлением оглядывается по сторонам: это и есть ярмарка? Пьют, дерутся, убиваются, крадут, насмехаются и вообще…

Он вглядывается в лица мясницких подмастерьев с подозрением: ему кажется, что они прекрасно знают, кто обокрал мужиков. Симха-насмешник в надвинутой на глаза барашковой шапке, который для вида спросил: «В чем дело?», наверняка все знает… Сам все подстроил, а теперь насмехается над жертвой собственной злой выходки…

Устыдившись, Файвка протиснулся сквозь веселящийся кружок и пошел прочь. Он представил себе, как протрезвевшие мужики поздно ночью ввалятся в свои темные деревенские хаты без коров и без денег, и от этой мысли у него защемило сердце. Но тут среди столпотворения людей и телег перед Файвкой появились деревянные будки и натянутые палатки, установленные в честь ярмарки во всю длину рыночной площади. На душе стало легче. Их-то он и искал! Вся соль ярмарки, вся суть Троицы, которую он так жаждал увидеть… Ох, нет! Он не обманулся.

2

Перед его жадными глазами вся Белоруссия расцвела шерстяными хустками — бледными маками на черном фоне. Словно собранная в складки радуга, пестрели полосатые крестьянские платья из грубого полотна; кацавейки из бумазеи с вышитыми на них синими, желтыми и зелеными звездочками и крестиками; расшитые мужские и женские косоворотки; кушаки — синие, как васильки, и красные, как малина; черные сарафаны с перламутровыми пуговицами; янтарные бусы, нитки кораллов, огромные можжевеловые трубки с медными крышками в дырочку и длинными чубуками; разноцветные шелковые ленты… Поблескивали поливные горшки и горшочки, обожженные снаружи, а изнутри покрытые коричневой глазурью, словно растопленным и охлажденным медом. Серебристо-серые глиняные глечики звенели благородными девичьими голосами… Большие миски из красной глины с зеленой поливой приветливо улыбались. Хмурые груды железного товара щерили начищенные острия и лезвия навстречу кучам розовых яиц, охапкам зелени, ситцам в цветочек и печеночного цвета овчинам. Из полумрака, из глубины палаток, таинственно выглядывали мрачные иконы. Узкие восковые, словно закопченные лица выныривали в блеске острых лучей из позолоченных окладов. Каждая икона — как маленький закат с чужой хмурой святостью посредине, немного пугающей и вовсе непонятной… Рядом с их воинственной праздничностью были веерами разложены обыденные и простые, напечатанные кричащими деревенскими красками лубки, изображающие Илью Муромца, Иванушку-дурачка, войну с турками, басни Крылова, Петра Великого и Царя-самодержца со всей семьей, разодетой в пух и прах… Сразу за лубками — новые, вкусно пахнущие сапоги с широкими носами, длинными голенищами и оттопыренными ременными ушками; связки лаптей и мочалок из лыка; плетеные короба, укрепленные железными прутьями; связки плоских сушеных грибных шляпок; тяжелые дубовые сундуки, обитые серебристой жестью… И рядом с этими чудесами широкие деревянные столы завалены шкловскими фабрикатами: красивыми, точно покрытыми коричневым лаком буханками, посыпанными сверху тмином, а снизу припудренными желтовато-белой мукой; длинными деревенскими булками; сдобными лепешками, обмазанными толченой коноплей с кусочками запеченного лука посредине; красиво и ровно нарезанными маковницами[163]; медовыми пирожками, шариками вареного изюма в сахаре; длинными конфетами в ярких бумажных обертках с золотыми ниточками — на вид они намного лучше, чем на вкус… Все любимые лакомства деревенского люда. А прямо напротив еврейских вкусностей с ними конкурируют нееврейские: разукрашенные пряники с красными и зелеными сахарными точечками, разноцветные леденцы, жирные пирожные с запахом трефного сала, орехи в глазури, пузатые крендели, засахаренные фрукты… И над всем этим товаром парят беззаботное желание все попробовать на зубок и звуки гармошек…

У Файвки глаза разбежались. Его зазывал наперебой хор разных красок и запахов. От радужных вспышек даже голова закружилась, застучало в висках. И… Тихо! Вот и игрушки! Груды сокровищ. Настоящая ярмарка для детей. Игрушки лежали кучами, стояли рядами, как солдаты. Разве можно сравнить эти игрушки с теми свинцовыми петушками, которые мама когда-то приносила Файвке с ярмарки, чтобы обмануть его любопытство!.. Здесь были деревянные козлики: потянешь снизу за два рычажка, и они бодают друг друга рогами; и жестяные уточки, которые раскрашены прямо как настоящие и умеют качать головой. Здесь и солдатики: повернешь в них проволочную ручку, и они забарабанят обеими руками, как живые; здесь и куклы: нажмешь им на животик, они пищат; и бурые медведи, желтые львы и белые голубки; и всевозможные жуки: потянешь за ниточку, и они несутся как угорелые… А ведь мама откупалась от него за все прошлые ярмарки лишь картонной лошадкой! Только теперь он увидел, что такое всамделишная ярмарка.

Файвка почувствовал острую жажду. Из-за жары, толкотни и частого сердцебиения у него пересохло в горле. Файвка оглядывается, ища, где бы попить, и видит целую армию знакомых евреек, рыночных торговок, которые сидят у огромных медных сифонов, втиснутых в ушаты со льдом, рядом со столиками, уставленными всевозможными сиропами и кружками из толстого стекла, — и бегом к ним. Вдруг он замечает: стоит в стороне, за столиком с запотевшими бутылками, незнакомый кацап. Вырос перед Файвкой будто из-под земли, сам в красной рубахе и белом фартуке… Начинает кацап вытаскивать пробку из бутылки, а она уже выпрыгивает сама, словно выстрелили из пистолета. Из бутылки лезет густая, вкусная коричневатая пена, и только затем льется в стакан холодный темный напиток. Смотреть — одно удовольствие! Может, это такое пиво? Вроде пиво, а вроде и нет… Нет! Вот кацап вытирает руки чистейшим расшитым рушником, переминается с ноги на ногу и начинает очень задорно воспевать свой товар:

— Квасу русского, ядреного!

Квас русский, студеный,

Пенный да ядреный!

Царю с царицей по глотку,

Барину и мужику,

Православному, еврею,

Всем от квасу веселее!

Файвка смеется, ему нравятся и песенка, и квас. Еврейские торговки сельтерской и их мутные стеклянные кружки ему привычны. А вот гойский квас, о котором папа так часто рассказывал, когда говорил о Расее, это, должно быть, что-то необыкновенное. Файвка направляется к мужику.

Но разве шкловские еврейки — торговки сельтерской дадут человеку насладиться гойским квасом? Одна тащит Файвку за рукав, другая за полу:

— Мальчик, стакан сельтерской, холодной, как лед!

— А у меня с сиропом, мальчик! За копейку!

— Мальчик, зачем тебе к гою?

— Живот заболит…

— Дрянь продает!

— Лучше дай заработать еврейке.

— Мальчик, поди сюда!

— Мальчик!..

Файвка даже чувствует себя важным человеком: за его паршивую копеечку сражается столько взрослых теток. Но соблазн велик. Ему хочется именно квасу… И вообще, что эти чужие тетки вмешиваются в его дела? Новые тетушки с наставлениями на его голову! Чего ему пить, чего не пить…

Отстаньте!

Файвка вырывается из их хищных пальцев и подходит к столику кацапа.

Файвкин чуткий нос ощущает новый непривычный запах перебродившего хлеба и свежего сладковатого солода. Кисло-сладкое перемешано в этом запахе с резкими ароматами сельтерской и пива… Ох, вкус, должно быть, чудо из чудес. Одним словом, райский!

Файвка колеблется с минуту. Смущается, потом собирается с духом и спрашивает дрожащим голосом, сколько стоит кружка.

— Копеечку! Маладой человек-с, — отвечает кацап громко, с настоящим русским произношением, с открытым «а», почти как учитель Гершка-умник.

Этот «маладой человек-с» окончательно очаровывает Файвку. Какая свежесть, какое веселье, как с ним могут сравниться заморенные еврейки со своей сельтерской?

— Давай! — еле выговаривает Файвка и от предвкушения сглатывает слюну.

Пробка стреляет, и в высокой кружке с ручкой пенится коричневый напиток. Файвке не терпится поднести ее к пересохшим губам. Он даже забывает произнести благословение и сразу чувствует густой хлебный вкус и бурлящую прохладу. Кисло-сладко и щиплет язык. В нос ударяет приятная крепость.

Но торговки сельтерской затаили на Файвку злобу: кваса они ему не простят. Желчь кипит в них из-за потерянного копеечного заработка.

Файвка еще не выпил и трети кружки, а на его вспотевшую голову уже льется целое помойное ведро злословия и колкостей:

— Ай да мальчик!

— Квасу ему, видите ли, захотелось…

— Трефнятина…

— Трефная глотка!

— Чревоугодник!

— Это чей парнишка?

— Ури Косого.

— Хедер прогуливает!

— Папе все будет рассказано…

— Погоди, погоди!

Файвка отрывается от кружки. Квас встал ему поперек горла, он закашлялся. Такого злословия со стороны торговок Файвка не ожидал. Если бы не смущение, он бы оставил кружку недопитой и убежал. Но это же стыд и срам перед веселым кацапом в красной рубашке. И Файвка, точно бесстыдник какой, кричит разозлившимся теткам:

— А вас никто не спрашивает!

И принимается допивать квас с преувеличенным азартом, глотая всю горечь своего положения. Но у гойского кваса нет уже прежнего вкуса, он смешался с ядом ненависти и не лезет в горло.

Как бы там ни было, Файвка допивает огромную кружку, вытирает с губ кислую пену и запускает руку в карман. Шарит… и лицо у него вытягивается!

Нет копеечки!

Он ищет в другом кармане, хотя прекрасно знает, что никогда не кладет деньги в левый карман штанов. Ищи вчерашнего дня! Нет!..

А? Нету? Нету!

Файвка краснеет, бледнеет, на лбу выступает холодный пот. Караул, где же несколько копеек? Как в воду канули!.. Караул, но они же должны быть здесь!

Уже отчаявшись, Файвка шарит в карманах, как слепой в дырявой суме… как тот обворованный мужик у монопольки… Только что Файвка посмеялся над другим, вот Бог его и наказал. Коли б ты ховав, як я ховав!.. — крутится в голове у смешавшегося Файвки. Ему хочется и плакать, и смеяться… А трясущиеся руки все ищут. Неужели его обокрали?.. Но тут он глядит на свои штаны и застывает как вкопанный.

Руки перестают искать. Нечего искать.

Файвка вспоминает, что с утра, перед тем как идти в хедер, он из-за ярмарки надел старые штаны, а его несколько копеек остались в новых. Они висят теперь дома на стене. Вот ведь несчастье!

Квасник видит, что с его девятилетним клиентом что-то не в порядке, что он слишком долго роется в карманах. Все дружелюбие сходит с его широкого лица, и Файвка слышит резкие фоняцкие слова:

— Копеечку, маладой человек-с!

Вроде те же самые слова, что и раньше, но уже с совсем иным значением. Странное дело!.. А тут еще злословят противные торговки сельтерской, шипят, как гадюки, из-за своих медных сифонов:

— Ну, и где же копеечка?

— Ха-ха-ха!

— Квасу ему захотелось!

— Приспичило ему!

— Копеечку! А?

— Не хворый был бы выпить и еврейской сельтерской!

— Это ему боком выйдет!

У Файвки кровь приливает к лицу. Он начинает что-то мямлить, но поди расскажи кацапу с помощью десятка русских слов, вызубренных по хрестоматии, историю про две пары штанов… он их поменял… он ему потом все отдаст… разве тот поверит?

Так и есть. Прежде чем Файвка успевает промямлить полдюжины невнятных русских слов, рука кацапа взвивается над Файвкиной головой и срывает с него картуз, а продавщицы сельтерской принимают это действие на ура. Вкусный квас был, да? Вот тебе квас!

Тут Файвка начинает плакать:

— Как же это… гроши… штаны, штаны… гроши. Ив… ив другие штаны…

Кацап отвечает очень вежливо:

— Принесешь копейку, маладой человек-с, получишь обратно картуз.

Но Файвка все упрямится: картуз ему нужен сейчас, он не может пойти домой… Тогда кацап отпихивает его:

— Ступай, еврейчик, не мешай!

И сразу запевает бодро и весело, вытирая руки о расшитый рушник:

— Квасу ядреного, прохладительного.

Квас ядреный, холодный,

Сыта медовая,

Райский вкус,

Цена ерундовая!

Первая ссуда

пер. И.Булатовского

1

Бледный, без картуза, со взъерошенными волосами, с перекошенным лицом проталкивается Файвка сквозь людскую стену Всякому видать: с Файвкой только что приключилось что-то ужасное. И правда, за несколько минут он прошел все круги ада — унижение, грубое любопытство, подлость. Он вдруг почувствовал, что значит «чужие люди», что значит попасть в беду, когда папы-мамы нет рядом… Файвка поднимает глаза на воздетые к небу оглобли. Меайн ёвей эзри?[164] Откуда придет помощь моя?.. Нет выбора! Он должен бежать домой, взять пару копеек из других штанов, вызволить картуз из рук кацапа и снова бежать домой — обедать, а оттуда в хедер… Легко сказать! Сперва нужно пройти всю ярмарку, потом по улицам, да без картуза, да с такой вот несчастной физиономией! Весь город узнает, что с ним произошло… И тут Файвка видит: будильник в лавке Алтера-часовщика, к которой он протиснулся, показывает ровно три. Уже два часа, как он крутится на ярмарке. В хедере давно сидят и учат Сварбе, а он-то, Файвеле, где, а он-то что? Он даже еще и дома-то не был. Эх, не надо было пить квас у фони в разбойничьей красной рубахе! Правы были женщины… Еврей бы сжалился. Еврей бы поверил в долг. И потом, кто не знает дядю Ури? Файвка сказал бы еврею: «Я сын Ури», — тот ему бы поверил. А кацапу поди растолкуй, что Ури Косой — человек порядочный и что его сынишка Файвка тоже человек порядочный. И что у него есть эти копейки, только в других штанах… Еврею можно было бы оставить в залог не картуз, а что-нибудь другое. Например… Например, арбоканфес. Арбоканфес… а?

Слово «арбоканфес» напоминает Файвке о том, что процентщик Лейба-горбун как-то раз тоже сорвал картуз у него с головы, когда Файвка палкой с гвоздем таскал из подвала Лейбы яблоки… Файвку осеняет мысль: где-то неподалеку от часовщика должна быть лавка Лейбы-горбуна. Ах, если бы Башева, его молодая жена с румяными щеками, была сейчас в этой лавке одна! Она добрая, она бы сжалилась, она бы одолжила копейку, она бы поверила. Но сейчас как раз то время, когда Башева обедает дома с детьми… Остается только пойти взглянуть, вдруг Бог поможет. Вдруг случится чудо… Все равно пропадать.

Файвкины уши горят от нетерпения и надежды. Он изо всех сил проталкивается вперед и получает затрещины до тех пор, пока не добирается до принадлежащей Лейбе-горбуну бакалейной лавки с гонтовым козырьком над входом. Мрак залег в лавке процентщика, так же как в его каменном доме. Тянет его, этого Лейбу-горбуна, в сумрак, в тень — скрыть, схоронить все, что ему принадлежит…

Однако в черном провале дверей видит невезучий Файвка не мягкие бока, светлое лицо, не широкий приветливый фартук Башевы, а самого Лейбу-горбуна… Его борода и лицо белеют привидением в темноте лавки. Свою капоту из чертовой кожи он ради ярмарки перетянул черным хасидским кушаком, чтобы она лучше сидела. Его тельце от этого стало казаться еще худосочнее, а горб — еще острее, еще отвратительнее. И этот… этот-то одолжит Файвке копейку?

Просто чудо, что у Лейбы-горбуна покупатель: Файвка успевает перевести дыхание и подумать о том, что делать дальше. Только вот придумать ничего не успевает, потому что Лейба-горбун, от чьих жадных глаз не ускользнет ни одна мелочь, вдруг поворачивается к Файвке:

— Эй, мальсик, тебе сего?

— Ничего… — лепечет Файвка, изумленный тем, что Лейба-горбун даже не узнает его.

— Нисево? — не верит горбун. — Тогда сто ты здесь делаесь?

Файвка чувствует, что оказался в том же положении, в каком был, когда его поймали на краже яблок.

— Урин я… — отвечает он невпопад. — Я хожу на урок вместе с Зельдочкой.

— А где же твой картуз? — тоже невпопад спрашивает Лейба-горбун. — Я тебя совсем не узнал.

Файвка снова не отвечает на заданный вопрос:

— Мама… Послала меня… Мама… Чтоб… Чтоб…

Но тут Файвка начинает задыхаться от этого бессвязного вранья и, как пропойца, бросается к Лейбе-горбуну:

— Реб Лейба, одолжите мне копейку! Мне нужна копейка…

Лейба-горбун переминается с ноги на ногу. Его жадные зрачки расширяются и темнеют:

— Ко-пей-ку? Я — тебе, копейку?

— Копейку… — как нищий клянчит Файвка. — Одну копейку. У меня… много. В других штанах.

— В каких станах? — удивляется Лейба-горбун. — Сто еще за станы?

Файвкины глаза краснеют, лицо горит. В голове будто молотом бьют. Он уже сам едва разбирает, что говорит:

— Я надел другие штаны… Я выпил квасу и забыл… Этот гой…

— Ага… — помогает ему реб Лейба. — У тебя картуз отобрали?

— Да, да! — радуется Файвка тому, что его сразу поняли. — Я вам вечером отдам. Честное слово!

— Вот оно сто… У тебя отобрали картуз!.. — поглаживает бороду Лейба. — Скверная история.

— Честное слово, я вам отдам! — горячо и отчаянно клянется Файвка. — Я… Сегодня же…

Но Лейба-горбун продолжает гнуть свое:

— Такой мальсик, и выпил квасу на копейку? На целую копейку! Скверная история.

— Ужас как хотелось пить, — оправдывается Файвка, — до смерти хотелось пить.

Но Лейба-горбун не сочувствует ему:

— До смерти хотелось пить? Именно квасу! Мальсику — квасу…

— Я не могу пойти домой, — Файвка умоляет Лейбу, как жертва разбойника. — Если вы не верите… У меня есть деньги… Если не будет… Мама отдаст…

Эта мысль наконец тронула сердце процентщика, он призадумался и обернулся в лавку:

— Так ты говорись, сто отдась мне копейку?

— Чтоб мне пусто было! — клянется Файвка.

— Целую копейку, а?

— Честное слово!

— Сестное слово? Ну-ну.

Лейба-горбун исчез в темной лавке, закопошился там, словно мышь в жестянке, выполз назад, белобородый, бледный, как покойник с того света, и протянул Файвке две старые монетки.

— На, вот тебе копейка. Два гроса.

Файвка никогда еще не видел таких странных полушек. Одна — нелепо большая, с истертым профилем толстой гойки, должно быть, Екатерины. Другая — просто медный кружок, выскобленный, как старая сковорода. Только одна лапка орла осталась.

— Э… это копейка? — засомневался Файвка.

— Копейка, — подтвердил Лейба-горбун, — два гроса — это копейка. Тебе, может, не нравится? Ну что ж…

Тут Лейба-горбун развел руками и слащаво улыбнулся. Файвке почудилось, что с такой же точно улыбкой процентщик съел и теленка с хреном, слезливо глядя на него и жалостливо приговаривая: «Бедный, бедный теленок…» Это подозрение длилось, однако, всего ничего. Расстроенный и павший духом Файвка был не в силах представить себе, что Лейба-горбун, взрослый человек, хозяин каменного дома, будет обманывать его, девятилетнего мальчика, да еще тогда, когда с этим мальчиком приключилось такое несчастье… Он только глянул на Лейбу-горбуна немым детским взглядом, и нижняя губа у него задрожала. Не сказав больше ни слова, Файвка вдруг повернулся и бросился бежать… Не бежать, а проталкиваться назад, к тому кацапу с квасом. Он даже не чувствовал, как пихают его со всех сторон и мужики, и евреи.

2

Квасник встретил его широкой фоняцкой ухмылкой в рыжеватую бороду, расчесанную направо и налево.

— Ну что, паренек? Деньги принес, а?.. Вот харашо!

Дрожащей ручонкой Файвка подал кацапу два старых гроша, беспроцентную ссуду Лейбы-горбуна.

Кацап какое-то время разглядывал их на своей здоровенной лапе, потом, как бы играя, подбросил и дал им упасть на столик, как это делают гои, когда играют в орлянку. Потом снова посмотрел на монетки и с улыбкой перевел взгляд на Файвку. Но это была уже другая улыбка. По ее колючести Файвка опять почувствовал, какой хладнокровный разбойник пробуждается в этом веселом, распевающем песни гое, когда дело доходит до денег.

— Получайте-с! — подчеркнуто вежливо процедил кацап сквозь зубы, быстро сгреб двумя толстыми, как у медведя, пальцами обе монетки и швырнул Файвке, как бросают собаке кость. Швырнул, даже не беспокоясь о том, найдет их Файвка или нет.

И тут же, вернувшись к своему занятию, запел:

— Квасу ядреного!

Квас русский, студеный,

Пенный да ядреный…

Большую монетку, ту, что с Екатериной Второй, Файвка нашел сам. Вторую денежку ему помогла отыскать Гитка-вдова, продавщица сельтерской, самая жестокая конкурентка кацапа, которая прежде поносила Файвку на чем свет стоит. Сейчас-то она его пожалела. Все-таки еврейское сердце!

— На, мальчик! — подала она ему истертый медный кружок с кусочком орлиной лапки. — Это ведь уже никакие не деньги.

Файвка побелел как мел. Теперь он понял, что процентщик Лейба-горбун обвел его вокруг пальца. Мало того, что он не помог ему в беде, так он еще и сделал из Файвки посыльного, разносящего его фальшивые монеты, которые уже давно ничего не стоят; послал его к кацапу на удачу, на авось… И кроме того, послал, чтобы таким образом отобрать у него или у его мамы настоящую копейку… Ужас, что на свете творится!

В дикой злобе уже совсем измученный и ослабевший Файвка стал проталкиваться обратно, к лавке Лейбы-горбуна. Но его поддерживало чувство детской обиды на несправедливость, почерпнутое из Пятикнижия… Нет! Зуб за зуб!.. Как с ним поступил кацап, так он поступит с Лейбой-горбуном, черта его батьке!.. Файвка должен швырнуть фальшивые гроши прямо в его мерзкую рожу… А потом упасть и потерять сознание рядом с бакалейной лавкой, чтобы люди отнесли его к маме на простыне… И пусть все узнают! У-у-у… Его еще придушат, этого процентщика. Мужики еще придушат его на старом сундуке с закладами, этого мерзавца…

Обливаясь потом, пылая гневом и обидой, Файвка вломился в лавку Лейбы-горбуна. Ослепленный внезапной темнотой и слезами, он завопил:

— Вот вам обратно ваши гроши, черта вашему ба…

Однако из полумглы, кисло пахнущей плесенью, как из-за темного занавеса, вместо Лейбы-горбуна павой выплыла пышная женская фигура в легком ситцевом платье в складку…

Ба-шева!!!

За то время, пока Файвка проталкивался к мужику и обратно, герои комедии поменялись. Башева пообедала и вернулась, а Лейба-горбун ушел домой. Но Файвка узрел в этом нечто сверхъестественное.

Нет, ему не померещилось!.. Башева двигалась ему навстречу, как сладостно прохладное облако сострадания среди палящего гнева и унижения. Она надвигалась всей голубизной своих милых глаз, белизной зубов, улыбающихся, как очищенный миндаль, шорохом широкого платья в складку, высокой грудью и тем особенным теплым запахом, каким пахнет летом здоровая молодая женщина.

— Ш-ш-ш… Тише, мальчик! Что такое? Что такое?

Вылей сейчас на Файвку ушат холодной воды, он бы и то меньше очухался. К такой коренной перемене персонажей в декорациях бакалейной лавки он готов не был. Файвка смущенно застыл, проклятие так и застряло у него в горле.

Но накипевший гнев, унижение, жгучие терзания, которые он испытывал с тех пор, как выпил гойского кваса, ярмарочная сутолока, обиды, ни за что ни про что причиненные ему взрослыми, да еще и обжигающий стыд в придачу — ведь Башева, в которую он влюблен, видит его несчастного, оплеванного и раздавленного, как червяк, и все это из-за глотка кваса, из-за копейки — все это вдруг окончательно сломило Файвку. Он почувствовал ужасную жалость к самому себе. К горлу подступила горячая волна, он уронил голову, как побитый щенок, и зашелся горькими рыданиями.

— Я… я… я… — пролепетал он и больше ничего не смог выговорить.

Но тут Файвка чувствует, как две прохладные руки, две материнские руки Башевы обнимают его голову и прижимают его к теплому животу. И голос изливается на него, как бальзам. Мамин голос, когда он, Файвка, нездоров, и тот звучит не так мягко, не так сердечно. Она даже знает его имя. Она помнит его имя…

— Тише, мальчик, не плачь!.. Тебя ведь Файвеле зовут… а? Ты ведь учишься с моей Зельдочкой…

— Да-a, да-а… — бесстыже ревет Файвка и чувствует болезненную сладость, притулившись между прохладными руками и теплым лоном. Он полностью покорился Башеве, пусть делает, что хочет. Вот она гладит его спутанные волосы — пусть гладит… Она прижимает его к себе, как малыша, — пусть прижимает. От нее пахнет так по-женски сладко: свежим тминным хлебом, свежезаваренным чаем и еще чем-то, чему нет имени, от чего сжимается сердце… Сквозь летнее ситцевое платье он ощущает гладкость ее молодого тела, по которому ситец скользит, как по отполированному живому мрамору. Свежее тепло Башевы проникает до мозга костей. Файвка опьянен ее добросердечием, ее близостью и сладким стыдом, который он испытывает, прижимаясь как сопливый щенок к широкому лону Башевы. Кажется, стоило проглотить столько горьких пилюль, снести столько мук, чтобы ощутить после этого так близко колени Башевы. Башевы?.. Да, Башевы.

И уже невольно, только чтобы продлить это утешение, это счастье, Файвка начинает жаловаться. Он лепечет и всхлипывает: переодел штаны… ярмарка… квас… копейка… гой… отобрал картуз… Лейба-го… нет, реб Лейба… два потертых гроша… все смеются над ним… а он… он…

И вы только посмотрите! Башева понимает его… Она все понимает. Она говорит «тише» и не отпускает его. Она позволяет ему изливать сердце столько, сколько он хочет. Кажется, она даже испытывает удовольствие от своего покровительства. Кажется, она даже хочет, чтобы эта исповедь продлилась подольше…

Когда Файвка умолкает, Башева помогает ему вытереть глаза и нос. И снова улыбается, так мило, так обаятельно:

— Ну… Файвеле, хватит… а?

Этот трезвый тон окончательно возвращает Файвку на землю. Он обдергивает одежду и приглаживает волосы. Сладостный сон закончился! Снова горькая, обыденная правда. Картуза по-прежнему нет на голове… И тут его посветлевшее было личико снова затягивает тень проснувшейся боли.

Но прежде чем Файвка успевает открыть рот, чтобы попросить, он чувствует, как в его руку проталкивается нагретая монетка.

Кажется, это копейка? Да, копейка. Новенькая копейка.

— Возьми, Файвеле, — говорит ему Башева. — Заплати… Я никому ничего не скажу…

Файвке хочется пасть к ее ногам в полосатых чулках, чтобы исцеловать их. Исцеловать всю ярмарочную пыль, которая лежит на них. И чтобы хоть немного охладить свой пыл, он клянется с великой страстью и глубокой преданностью:

— Чтоб мне провалиться… Сегодня же вечером верну… Чтоб мне…

— Хорошо, хорошо, хорошо, — закрывает ему рот Башева и смеется.

Файвка вырывается и бежит из лавки. Но в дверях снова оборачивается:

— Чтоб мне умереть, если… если… если…

И убегает.

Лейба-горбун становится посмешищем

пер. И.Булатовского

1

С помощью Башевиной копейки Файвка, сын Ури, вызволил свой картуз из гойских рук. В хедере он рассказал о всяких чудесах, виденных им на ярмарке, и о том, какой дорогой квас он там пил. О том, как этот гойский квас вышел ему боком, и о том, что приключилось с его картузом, Файвка, разумеется, промолчал.

Он нашел весь свой капитал в других штанах нетронутым и вечером торжественно понес отдавать одолженную копейку в каменный дом Лейбы-горбуна. О настоящей Башевиной копейке Файвка не сказал ни слова… Не из желания захапать чужие деньги, а из тонкого дипломатического расчета, целью которого было сбить процентщика с толку и втереться к нему в доверие. Лейба-горбун принял Файвку с почтением. Он никак не ожидал, что истертые гроши времен Екатерины, пройдя через Файвкины руки, так легко вернутся к нему «кошерными» деньгами, имеющими хождение. Лейба-горбун окинул Файвку взглядом: вот молодец, подумал он, деловой человек подрастает, ловчила…

Однако Файвка и не думал прощать Лейбу-горбуна. Он полностью отдавал себе отчет в том, что, если бы Башева не успокоила его и не одолжила бы ему настоящую копейку, Лейба-горбун посулил бы черта его деду, и тогда бежать Файвке домой без картуза через весь город. Процентщик нажаловался бы маме, мама — ребе… Файвка не смог бы больше ходить на урок в дом Лейбы-горбуна, чтобы учиться вместе с Зельдочкой. Были бы одни только розги да оплеухи. Вся жизнь пошла бы прахом. Но Башева, Башева… Дай бог ей здоровья! Она, с ее добротой, с ее материнским теплом спасла его. Уже во второй раз она спасает его… И каждый раз когда с него срывают картуз. Странно!.. Он не может забыть, как она прижала его к себе и гладила. У нее же свои дети есть, почему же она так гладит именно его?.. Странно. Он не может забыть ее женский запах, ее прохладные руки в тот жаркий день… Короче… Что тут разглагольствовать? Он влюблен в Башеву.

Радость охватывает Файвку, едва он завидит Башеву. Кровь бросается ему в лицо. Только Башева всегда делает вид, что не замечает его мальчишеского смущения и улыбается ему своими белыми, как очищенный миндаль, зубами. Ни единым намеком не напоминает она ему историю с квасом на ярмарке: ни как он выглядел без картуза, ни как он рыдал, ни как у него из носа текло. Тьфу, позорище!.. Она совсем не такая, как другие шкловские женщины, не такая даже, как его мама… Все они любят припомнить старые грешки, подразнить немного… Даже своих детей. И при этом так ехидно улыбаются, что хочется топать ногами, стекла бить… Башева совсем другая. У нее нет этой гадкой привычки. Она улыбается ему, как взрослому! Дай бог ей всегда быть такой же здоровой и румяной!

Каждую свободную минуту Файвка заглядывает во двор Лейбы-горбуна. Будто бы пришел поиграть с его детьми. На самом деле он уже все глаза проглядел, высматривая Башеву: не идет ли она из лавки? Не пришла ли? Не хозяйничает ли уже на кухне?

Зельдочка всегда замечает, что он взволнован, и начинает его подозревать.

— Что ты высматриваешь на кухне? — спрашивает она, уставившись на него своими голубыми глазами, и игриво взмахивает косичками.

— Ничего… — краснеет Файвка.

— Мама еще не пришла, — дразнит его Зельдочка.

— Ну и пусть! — дуется Файвка.

Зельдочка хочет помириться и пристает к нему:

— Давай побегаем!.. Лови меня!

— Не хочу! — отдергивает плечо Файвка.

— Пойдем в сарай, покатаемся с сена!

— Не хочу!

— Не хочу, не хочу, не хочу… — передразнивает его Зельдочка и тоже начинает дуться.

Ей досадно, что ее кавалер, ее товарищ по уроку, так холоден с ней.

Чаще всего Файвке везет. Башева возвращается с рынка. Он узнает ее шаги, когда она еще за забором. Башева распахивает воротную калитку, и в широкой раме между порогом и притолокой является само женское дружелюбие — в широком платье, с улыбающимися глазами и приоткрытыми губами. Файвкино сердце начинает учащенно биться. Он прикусывает язык, чтобы не залиться краской. Только это не помогает. Он делает вид, что занят игрой, чтобы никто не заметил, как его бросает то в жар, то в холод. Однако Зельдочка замечает и смотрит на него удивленно.

Однажды в конце лета Башева пришла с рынка с большой глиняной миской слив. Голубоватая роса покрывала горку свежих и спелых плодов. Файвке показалось, что сливы — плоть от плоти самой Башевы, ее тела, ее губ, продолжение ее пухлых рук, ее улыбки. Где он мог видеть такую картину прежде? Кажется, что Башева всю жизнь носила эту миску, обхватив ее рукой и прижав к своей высокой груди. Пусть она еще чуточку так постоит, пусть не двигается… Но Башева сама разрушает картину. Она, словно часть тела, отнимает от себя миску, полную слив, ставит ее на землю и улыбается Хаимке и Зельдочке — своим детям — и Файвке:

— Дети, хотите слив?

Хаимка и Зельдочка бросаются к ней, как цыплята, которым насыпали крупы. Они набирают из миски полные горсти слив и развеивают Файвкино видение… С картиной покончено! На земле в поливной миске горкой лежат обычные сливы, а над ними и над детскими головами стоит Башева, вторая жена Лейбы-горбуна, и улыбается, и радуется.

Как чужой и, конечно же, воспитанный человек, Файвка не двигается с места. Башева подзывает его — он не подходит. Тогда она подносит ему всю миску. Разрушенная было картина на мгновение восстанавливается. Файвкины руки каменеют, он вертит головой: «Нет, нет». Башева просит его хотя бы попробовать одну. Он не берет. Тогда она сама выбирает большую, спелую, голубовато-красную сливу и сует ему прямо в рот. Ощутив нежное прикосновение гладкого плода, Файвка вздрагивает. Ему мерещится, что это сама Башева, ее губы… Он кусает и краснеет как огонь. Сладкий сок заливает ему язык. Не кровь ли это?.. Не околдовала ли его Башева?

Колючая косточка возвращает его на землю… Файвка выплевывает ее. Чуть позже он отыскивает косточку в траве, обтирает ее и прячет в карман — «на счастье». И всякий раз, когда он ее нащупывает, сердце у него ноет.

А косточка и в самом деле счастливая… С тех пор, как она при нем, высохшая, потертая, он выигрывает у своих приятелей в хедере все, что они ставят на кон. Пуговицу — пуговицу, печенье — печенье, конфету — конфету.

Но зачем ему все эти удачи, если Лейба-горбун твердо стоит на ногах, властвует над Башевой и заставляет ее сидеть дождливыми осенними днями в темной бакалейной лавке! Он, этот горбун, думает, наверное, что Файвка забыл историю с двумя фальшивыми грошами… Не дождется!

2

В тот год, в начале зимы, в Шклове появилось новое братство — «Сеймейх нейфлим»[165].

Основали его молодые люди из приличных семей, чтобы помогать разорившимся лавочникам, безработным мастеровым и почтенным вдовам — всем тем, кто стыдится взять ссуду под залог имущества или в старом братстве «Гмилес-хсодим»[166], у бородатых стариков, которые по доброй традиции вам в печенки влезут, пока выпишут квитанцию… Братство «Сеймейх нейфлим» стало ссужать в основном под честное слово, без лишних разговоров, даже редко брало расписку. Без процентов, с мелкими выплатами в рассрочку в течение года. Плати хоть с выручки, хоть с жалования… И всё вежливо, с улыбкой, без крика. Эти молодые люди сразу же прославились. Их расхваливали и на рынке, и, не рядом будь помянуты, в бесмедрешах. Однако старому братству «Гмилес-хсодим» это пришлось не по вкусу. Его старосты начали надувать губы, интриговать. Стали нашептывать, что не следует, мол, доверять в денежных делах этим «бритым», этой молодежи без пейсов и бород… Но толку было мало. Почти все уважаемые обыватели подписались платить ежемесячные взносы в кассу «Сеймейх нейфлим».

Очередь дошла до Лейбы-горбуна. Он увиливал как мог. Но отделаться ему не удалось. Ведь старосты «Сеймейх нейфлим» — Ичейже, сын Зямы, и Хоне, сын даяна — были молоды и не жалели усилий. У обоих были длинные выносливые ноги: не сегодня, так завтра; не завтра, так послезавтра. У обоих было одно на уме: не давать спуску! Процентщик Лейба-горбун обязан подписаться на ежемесячный взнос в кассу «Сеймейх нейфлим»!

И вот однажды они застукали Лейбу-горбуна прямо во время обеда, когда Гершка-умник, учитель русского, давал урок Зельдочке и Уриному сыну, который уже учит Пятикнижие. Понятное дело, что без помощи Файвки тут не обошлось. Именно он сообщил о том, когда Лейба-горбун дома, когда с ним можно потолковать напрямую. Получив эти сведения, Ичейже, единственный сын дяди Зямы, и Хоне, сын даяна, ворвались в дом Лейбы-горбуна, как ливень в сукку.

Лейба-горбун опять стал выкручиваться. Не доев жаркое, вдруг принялся благословлять и при этом тянуть «Нейде лехо»[167], как сказки «Тысяча и одной ночи». Попробовал даже отделаться от старост, как однажды отделался от Гитки-вдовы, своими «ну-ну» да обрывками благословений на святом языке. К примеру:

— Ох, ну! Зейнейну парнесейну вехалкелейну вехарвихейну[168] (Паси нас и поддерживай нас, чтобы у нас были пропитание и достаток), ох-ох…

Это значит: посмотрим… вы же видите, человек занят… в другой раз…

— Ну-ну, лей лидей матнас босор водом велей лидей халвосом (Чтобы не нуждались мы в благодеяниях и одолжениях людских), ох-ох!

Это значит: зачем же я буду вам одалживать?.. Всевышний вам и без меня поможет…

Однако Лейба-горбун жестоко просчитался. Перед ним была не баба в лохмотьях вроде Гитки. Депутаты «Сеймейх нейфлим» были людьми опытными. Что Ичейже сын Зямы, что Хоне, сын даяна, прикинулись, будто они ни слова не понимают по-древнееврейски. Они стали с глупым видом таращиться на Лейбу-горбуна с его тарабарщиной на святом языке. А потом… Можно подумать, будто они сговорились.

— Благословляйте, благословляйте, реб Лейба! — говорит Ичейже и подмигивает своему кузену Файвке.

А Хоне, сын даяна, смотрит в потолок и прибавляет:

— Ничего, реб Лейба, время у нас есть. Мы подождем.

Видит Лейба-горбун, что ему не выкрутиться, и проделывает все свои благочестивые штуки по-быстрому. Он начинает глотать благословения, как горячую лапшу: плюм-плюм-плюм — на вдохе, мням-мням-мням — на выдохе… Утирает усы и бороду краем скатерти и просит старост пройти в соседнюю комнату, за ситцевую занавеску, как можно дальше от учительских глаз и Файвкиных ушей.

Что там происходит и что за разговор ведется за занавеской, Файвка не знает. Он знает только, что в полутемной комнатке, где стоит большой сундук с залогами, четверть часа не смолкает глухое гудение трех раздраженных голосов. Потом старосты «Сеймейх нейфлим» выбежали из-за занавески как побитые. С Ичейже, Файвкиного кузена, градом лил пот. Уже взявшись за ручку двери, он громко сказал своему приятелю Хоне, сыну даяна:

— Видал? Экий мерзкий горбун?!

И, выходя, хлопнул дверью.

У Зельдочки от стыда на глаза навернулись слезы. Гершка-умник засопел своим мясистым носом и стал грызть ногти. А сам реб Лейба совершенно спокойно выбрался из-за занавески, бормоча себе под нос и скрежеща своими «с», точно иглами по стеклу:

— Салуны!.. «Сеймейх нейфлим», смех один. Тоже мне дусеспасители! Господа попросайки. Только пароску гросей. Смендрики[169] заботливые. Насли дурака…

С этого дня в Шклове пошли разговоры о том, что с Лейбой-горбуном пора посчитаться. А тем временем молодые старосты выпускали пар, понося процентщика и поливая его грязью. Никогда еще не было слышно столько смеха, столько непристойных историй о Лейбе-горбуне, о его каменном доме, о его жене… Разве неизвестно, что Башева его терпеть не может, этого паука? Разве неизвестно, что она частенько бегает к Алтеру-часовщику, к тому самому прыщавому холостяку, чья мастерская стоит по соседству с бакалейной лавкой Лейбы-горбуна? А ведь Алтер-часовщик набивался в женихи к Башеве, да процентщик встрял между ними… Зачем еще ей бегать в его лавку? Неужели у Лейбы-горбуна столько часов и все неисправные?.. Ясное дело, зачем…

Тут сплетники благочестиво потупляли глаза и начинали шушукаться, чтобы Файвка ничего не услышал. Однако Файвка навострял уши: какой еще часовщик? Тот, у которого на рынке лавка с большими окнами и развешанными по стенам часами? Тот коренастый молодой человек с угрями на лбу и плешью в густых волосах? Тот самый?..

У Файвки щемило сердце. Он нащупывал в кармане сливовую косточку-талисман, память о Башевиной доброте. Но это мало помогало. Плешь Алтера-часовщика не шла у Файвки из головы…

Потому-то Файвка так сильно радовался, когда разговор переключался на самого Лейбу-горбуна, когда его поднимали на смех, когда о нем с недобрыми усмешками рассказывали, что… Ясное дело… А то вы не знаете?..

Ичейже, сын Зямы, к примеру, говорит:

— Все знают, что Лейба-горбун всю жизнь носит кожаные штаны…

— Кожаные?

— Что ж… такие не просидишь.

— Да нет, — не верит обрадованный Файвка, — он носит такие… из черной материи. Как приютские…

— Да что ты знаешь! — машет на него рукой Ичейже с серьезным выражением лица. — Может, спереди — да. А весь зад у них из кожи, говорю тебе. Только под капотой не видно.

Во время чаепития в доме Ичейже Хоне, сын даяна, рассказал такую историю:

— Послушайте! Однажды ночью приезжает к Лейбе-горбуну гость. Его родственник. Говорит ему горбатый: «Ну, поужинать ты уже наверняка поужинал, чая уж и подавно напился. Проэкзаменуй-ка лучше моего сына и подари ему копейку».

Зеленоглазая молодая жена Ичейже так и покатилась со смеху, а у Файвки от смеха аж в боку закололо. Но это было еще не все. Хоне, сын даяна, изобразил, как Лейба-горбун учит своих детей ходить по улице:

— Когда вы ходите, — так процентщик наставляет своих Зельдочку и Хаимку, — ходите по-селовесески. Ступать подосвами надо ровно, надо, потому сто каждый саг стоит денег. Нельзя саркать каблуками, потому сто каждый сарк стоит денег.

— Вот они и ходят у него тихо, как кошки в чулках, — подхватывает Ичейже, — как в Тишебов на кладбище…

— Когда вы увидите в лавках сто-нибудь хоросее, — продолжает Хоне, сын даяна, — отворачивайтесь. Жачем без толку глажеть? Все это, стобы деньги выманивать… Вот, например, висят у Алтера-сясовсика серебряные сясы в окне! Это все, стобы выманить пароску гросей. Вы думаете, он вам угодить хосет? Нет — все пароска гросей!..

— Ай, парочка гросей!

— Только пароска гросей…

— Куда он прячет свои проценты?

— В горб.

— Полный горб пятачков.

— Гривенников.

— Золотишка, поговаривают.

— Пора ему этот горб намылить!

— Пусть попомнит «Сеймейх нейфлим»!

— Ну!

— Ну-ну…

И час мести настал. Он настал в середине зимы.

Как магид начистил ему морду

пер. И.Булатовского

1

Среди зимы в Шклов приехал магид Шолем-Меир Пискун. Кудрявый пожилой человек с приплюснутым носом и гугнивым голосом. Говорят, что когда-то, во времена Смоленскина[170], он был маскилом, знатоком ивритской грамматики. Потом сделался набожным и начал произносить богобоязненные проповеди в бесмедрешах.

Но от своей Гаскалы так и не сумел полностью отказаться. Подмешивал все время в проповеди все, что душе угодно. До птичьего молока включительно!.. Гаграфия — гаграфию, филесуфия — филесуфию, гиметрия — гиметрию. И про то, как живут звери и птицы, и про то, что в Варшаве родился человек с птичьей головой… И про то, как Земля вертится, и про то, как «гуморы»[171] движутся по жилам… И каким «техническим гением» обладал тот еврей Веселиил[172], который построил Скинию… И про бессмертие души, в котором теперь убедились даже величайшие исследователи, ученые и мудрецы народов мира. Ибо сожженный клочок бумаги, и тот не исчезает без следа… И доказательством тому… В общем, в ход шла вся та наука, которой Зелиг Слонимский[173] набивал свою варшавскую «Хацфиру»[174] во времена Александра Третьего вместо запрещенной тогда политики. У пожилых Шолем-Меир слыл до некоторой степени вольнодумцем, зато молодые его как раз очень уважали.

Как только гугнивый магид Пискун объявился в местечке, старосты «Сеймейх нейфлим» нанесли ему визит на постоялом дворе, где он остановился, и почтили его дорогими папиросами. Кроме того, Ичейже пригласил магида отобедать к себе домой, а вместе с ним и своего товарища Хоне, сына даяна.

О чем они там беседовали втроем за обедом и после обеда — этого никто не знает. Однако из объявлений, расклеенных на медных рукомойниках в бесмедрешах, выяснилось, что… «с помощью Всевышнего, благословен Он, во вторник, день во всех отношениях благоприятный[175], после минхи проповедник справедливости[176], обличитель во вратах[177] реб Шолем-Меир Пискун, просветитель, наставник и магид из святой общины Могилева, возвысит свой глас в Старом бесмедреше святой общины Шклова…»

— Хакивце…[178] — гласило далее объявление, написанное синими чернилами красивым раввинским почерком на витиевато ученом маскильском святом языке. — Сбирайтесь, дети Иаковлевы, дабы внимать новейшим и чудесным толкованиям нынешнего недельного раздела, которые сладчайший из проповедников народа Израилева изречет перед лицом собрания, и дабы услышать о вещах, горе зиждущихся. Да станут речи его услаждением внемлющих и да пребудет с ним благословение.

Обычное объявление о проповеди. Но в доме дяди Ури знали, что Старый бесмедреш был избран для проповеди только потому, что в нем молится Лейба-горбун и что в нем-то «проповедник справедливости» реб Шолем-Меир Пискун из Могилева «начистит Лейбе морду». Только — тсс! Тихо! Об этом ни слова…

Файвка был сам не свой от радости, предвкушая, как Лейбе-горбуну «начистят морду». Он представлял себе это так: могилевский магид с приплюснутым носом вскарабкается на Лейбу-горбуна и начнет тереть ему под бородой мелким песком, точь-в-точь как Песька-служанка проделывает это с медным самоваром накануне праздников. Ему страсть как хотелось присутствовать при этой увлекательной сцене и наконец увидеть, как месть настигнет мерзкого горбуна. Файвка упросил тетю Фейгу, чтобы она отпустила его послушать магида. Это было совсем не трудно, потому что тетя Фейга сама страх как любила сходить послушать какого-нибудь магида и была рада тому, что в этом ее мальчик, который учит Пятикнижие, пошел в нее.

Когда во вторник после минхи[179] Файвка прибежал из хедера в Старый бесмедреш, ему пришлось протискиваться между людьми. Бесмедреш был полон. Стояли на биме и вокруг орн-койдеша. С женской галереи[180] из-за почерневшей деревянной решетки выглядывали кончики носов, лбы, любопытствующие глаза и локоны париков, косынки и платки, девичьи косы и женские подбородки.

Прежде всего Файвка взглянул, сидит ли Лейба-горбун на своем обычном месте рядом с голландкой. Да! Лейба-горбун здесь. Он медленно качает головой и поджаривает горб на горячих гладких изразцах. Горбун только наполовину снял овчинный, с высоким воротом тулуп и сидит на нем. Боится, как бы у него не украли это овчинное сокровище. Сидит он себе в своей коричневой капоте из чертовой кожи на приспущенном тулупе, словно кривой орешек в плюске, прислушивается, прикладывает ладонь к уху и прищуривает один глаз, потому что Пискун, могилевский магид, уже начал проповедь. Это значит, реб Лейба ни о чем не подозревает. Не знает о том, что ему тут приготовили…

Файвка с трудом протиснулся еще немного, чтобы видеть одновременно и магида, и горбуна. И вот он видит: наверху, перед орн-койдешом, за красным штендером, в талесе и ермолке, стоит и гнусавит Шолем-Меир Пискун. По обеим сторонам от орн-койдеша его стерегут старосты «Сеймейх нейфлим»: Ичейже, единственный сын дяди Зямы, и Хоне, сын даяна. Оба глаз не сводят с магида, чтобы тот сдержал слово и «начистил морду» кому следует…

Удивляется Файвка: как же это «проповедник справедливости» Шолем-Меир Пискун дотянется с орн-койдеша до печки, которая у самой двери, чтобы «начистить морду» процентщику Лейбе-горбуну? Далековато будет! Или, может быть, ему посреди проповеди придется пройти сквозь толпу, чтобы с горстью песка залезть на горбуна и начистить ему морду?.. Наверняка что-то в этом роде. Так или иначе, до Лейбы доберутся…

Однако пока что до «чистки морды» еще очень далеко. Пока что магид Пискун увяз в стихах, которые, по его словам, куле мукше[181]. Он берет обычный стих из Притчей, который ребе в хедере объяснял им так просто и понятно (например, такое легкое место, как лех-эл-немое оцл[182] — ступай к моли, ты, лентяй!), и ломает его, и крошит его, а потом встает над обломками и гугнит, и утверждает, что стих этот куле мукше… То есть что каждое слово непонятно. Здесь полно трудностей… Лежит этот стих искалеченный, разодранный, и из прорех его сыплются толкования и премудрости Шолема-Меира Пискуна, Могилевского магида, «привратника обличения».

Так и не сжалившись над распоротым стихом и не заштуковав его, Шолем-Меир бросается к Мидрашу[183], от Мидраша — к Геморе, а от Геморы возвращается к царю Соломону[184]. Мидраш у магида «утверждает», Гемора «настаивает», а царь Соломон «заключает»… Вот, к примеру, Гемора «утверждает» у Шолема-Меира Пискуна, что беад шолеш авейрес[185], за три прегрешения женщины умирают во время родов: за то, что не отделяют халу, за то, что не благословляют свечи, и за то, что не воздерживаются во время нечистоты[186]. Магид гугнит, он то тянет, то обрубает суровые слова, говорит то звонко, то нараспев, медленно и устрашающе, точно набат, который разносит дурные вести. Ой, бам-бом и бим-бом… При этом он смотрит наверх, на женскую галерею, где стоят женщины, отгороженные почерневшей деревянной решеткой, точь-в-точь — козы в загоне. Звенящие, протяжные «н» в речи гугнивого магида придают его голосу еще больше сходства с набатом:

— За три-н пре-н-гре-н-шения… уми-н-рают женщины…

Услышав эти погребальные звуки, ни о ком не будь сказано, старухи льют слезы ручьем, а у бледных как мел молодух расширяются глаза. То тут, то там вырывается приглушенный женский вздох или возглас ужаса. Видит гугнивый Шолем-Меир, что слабый пол уже совсем расстроился — хватит его мучить, и обращает свой приплюснутый нос к мужской аудитории, при этом его выпученные глаза начинают моргать и посверкивать, как у козла, который через забор цапнул капусты в чужом огороде:

— Мидраш, однако, утверждает и говорит так…

Он перчит толкованиями, заправляет лучком комментариев, солит все глубокими мыслями, вынесенными из Могилева и старых завалявшихся номеров «Хацфиры». И так долго, так щедро, что в итоге впадает в гаграфию.

Уже само слово гаграфия поражает слух собравшихся. Но прежде чем они успевают перевести дух от такой учености, Шолем-Меир Пискун делает потрясающее открытие: Оорец агуле кибейце. Земля, то есть, круглая, как яйцо. Именно так и не иначе! Ничего круглее яйца, он, конечно, не мог найти. Это бы еще ладно. Но то, что он выговаривает в свой приплюснутый нос с раздутыми пузырем ноздрями, сплошь пронизано «н»:

— Оо-н-рец а-н-гуле ки-н-бейце… Зе-н-мля кру-н-гла ка-н-к яй-н-цо…

Файвка замечает, что все собравшиеся захвачены этой высокой наукой. Нетерпение проявляют только двое: Хоне, сын даяна, и Ичейже, сын дяди Зямы. Оба стоят как на углях. Ичейже даже делает магиду знаки, сперва бровями, потом пальцем. Файвке ясно, что так Ичейже напоминает магиду об их договоренности… Напоминает о дорогих папиросах и хорошем обеде…

Однако Шолем-Меир Пискун, этот проповедник справедливости, обличающий во вратах, уже перешел к обращению «гуморов» в человеческом теле и забыл обо всем на свете и об Ичейженом обеде в том числе. Гуморы, говорит Шолем-Меир, крутятся в человеке, как колесики в часах. Точь-в-точь. Заводит человек часы, говорит Пискун, и часы идут. Кончается завод — часы останавливаются. Часы, говорит Шолем-Меир, нуждаются в заводе, а человек — в куске хлеба… Поэтому он надеется, что святая община Шклова не забудет сегодня завести часы… Не забудет, что ему, Шолем-Меиру Пискуну, тоже нужен кусок… И надеется, что «ка-н-ждый что-ни-н-будь поло-н-жит на блю-н-до для по-н-жер-н-тво-н-ваний».

2

Но тут у старост «Сеймейх нейфлим» лопнуло терпение. И Ичейже, и Хоне, сын даяна, протиснулись к орн-койдешу и стали строить магиду угрожающие рожи. Хоне, сын даяна, не мог сдержаться и начал покашливать. А когда магид Пискун посмотрел на Хоне, тот отчетливо показал ему пальцем в сторону печки… Тут только Шолем-Меир сообразил, что забрался слишком далеко, и начал загибать проповедь в другую сторону и нападать на людей, тех людей… тех, которые… То есть он ведь уже напоминал шкловской общине о блюде для пожертвований и о куске хлеба… Разве ж он, Шолем-Меир Пискун не знает, что шкловцы славятся своей благотворительностью и гостеприимством, что они жертвуют людям ученым, отдают последний двугривенный магиду… Но что из того? Есть среди них и такие, которые целыми днями сидят, учат Тору и молятся, а когда дело доходит до того, чтобы записаться в братство «Сеймейх нейфлим», в братство, которое всецело посвятило себя беднякам и обедневшим, или когда дело доходит до того, чтобы пожертвовать магиду, который должен выдать замуж свою дочь…

Файвка навострил уши, он обернулся и привстал на цыпочки, чтобы видеть, что будет делать Лейба-горбун. Ясное дело: сейчас ему «начистят морду».

Лейба-горбун сидит себе у печки и слегка кивает головой. Трясет серебряной серьгой-амулетом, трется горбом о горячие изразцы. Делает вид, что речь не о нем…

Только вдруг голос Шолема-Меира Пискуна раздается с такой гугнивой силой, будто в медную трубу протрубили. С высоты орн-койдеша он указывает пальцем в сторону печки и трубит в нос на весь бесмедреш:

— Где в То-н-ре, го-н-спода, есть ука-н-зание на та-н-ких лю-н-дей? Вот — а-гомл[187], вот — верблюд, вот — горб, вот — кривая спина! Ки маеле гере ху…[188] Он сидит и жует жвачку целый день, двигает губами, и молится, и учит… Но! У-мафрис эйнену фарсе…[189] Лапки-то у него сомкнуты…

— То-н-ме ху ло-н-хем![190] — закончил трубить реб Шолем-Меир Пискун. — Та-н-кой че-н-ловек да бу-н-дет нечи-н-ст для ва-н-с!..

И тут произошло то самое, чего Файвка и старосты «Сеймейх нейфлим» с замиранием сердца ждали весь вечер.

Брови Лейбы-горбуна полезли под ватную шапку, он отдернул руки от горячей печки и встал так резко, будто его укололи раскаленной иголкой. Те, кто сидел с ним на одной лавке, отскочили от него, как от оборотня, который на их глазах превратился в… получеловека-полуверблюда. Лейба-горбун побледнел, сел обратно и снова встал. Рядом начали, потупив глаза, смеяться в бороду. Но чем дальше от Лейбы — вокруг бимы и около орн-койдеша, — тем смех становился громче и язвительнее. Вытянутые пальцы, словно копья, указывали на него со всех сторон. Из женской галереи, сквозь почерневшую решетку, тоже высовывались белые пальчики, похожие на кривые свечки: «Вон там он!..» А магид Пискун, воодушевленный всеобщей поддержкой, повторил свое толкование:

— То-н-ме ху ло-н-хем!.. Та-н-кой че-н-ловек да бу-н-дет не-н-чист для ва-н-с!..

Теперь Файвка воочию узрел, что значит «начистить морду». Он увидел, что эта «чистка» гораздо серьезнее чистки самовара мелким песком. Лицо Лейбы-горбуна начало менять цвета: от красного до желтого, от белого до зеленого. Реб Лейба с трудом натянул трясущимися руками приспущенный овчинный тулуп, поднял высокий лохматый воротник и, как пьяный, двинулся к двери. Люди, посмеиваясь в бороду, расступались перед ним. Образовали две хихикающие стены и пропустили горбуна к выходу. Так реб Лейба выбрался наружу и растворился в темноте, не помолившись майрев. За ним выбежало только несколько бесстыжих озорных мальчишек.

В Старом бесмедреше между тем поднялся шум. Люди постарше начали ворчать, дескать, унизили человека с седой бородой. Некоторые насмешники пристыженно переглядывались. Однако молодежь, особенно старосты «Сеймейх нейфлим» и все те, кто держал их сторону, продолжали наперекор старикам смеяться над побегом Лейбы-горбуна. Женская галерея квохтала, как клетка, полная кур. Магид Пискун увидел, что его больше не слушают, и начал закругляться. Помянул еще раз блюдо для пожертвований и… У-во лециен гоэл… Ве-неймар омейн![191]

Файвка не стал дожидаться начала майрева. Его мучило беспокойство. Он выбежал посмотреть, как там Лейба-горбун. Наверное, ушел домой, не помолившись майрев. Как у Файвки, так и у реб Лейбы дорога была одна — через канаву, мимо огорода… Файвка быстро нагнал горбуна и, чтобы реб Лейба не заметил его, пошел за ним, держась края улицы, прижимаясь к домишкам.

Лейба-горбун шел посреди улицы, согнувшись, шлепая по мокрому снегу будто пьяный, путаясь в своем овчинном тулупе, как женщина в тяжелых юбках. От того что он согнулся, его горб вырос еще больше. Вылитый верблюд… Как раз такой, какого Файвка видел в русской хрестоматии на картинке… Гугнивый магид будто проклял его. Оборотил его, господи помилуй!

Несколько знакомых мальчишек бежали за оборотнем и кричало вслед. Но у Файвки защемило сердце. Мстительное чувство длилось недолго. Оно совсем выветрилось, как открытый сосуд с ядом. Файвка вспомнил, каково ему пришлось на ярмарке, когда кацап сорвал с него картуз, а все базарные торговки ухохатывались над ним.

— Ал датейфт атфух[192], — вспомнил он мораль из Поучения. За то, что ты утопил, тебя утопили. За все есть расплата в этом мире. Все возвращается, все бьет в ответ, как грабли, на которые наступили. Точно так же, как на ярмарке смеялись над Файвкой, а Лейба-горбун не пожалел его, так теперь все смеются над Лейбой-горбуном, и никому его не жалко… Никому кроме Файвки… Вы только посмотрите! Он больше не держит зла на Лейбу-горбуна. Напротив, ему досадно, что старого человека, калеку, так опозорили. Этот магид Пискун — паскудный тип, которого можно купить за ужин у Ичейже и натравить, как пса, на чужих людей, которые не сделали ему ничего плохого. А Хоне, сын даяна, вообще дурак…

Лейба-горбун, хромая, повернул к мостику, переброшенному через широкую канаву. На поношение уличных мальчишек он не отвечал, даже головы не повернул. Шел, как глухонемой. Хлюп-хлюп по мокрому снегу… Мальчишкам в конце концов надоело, и они отстали. И тут вдруг Файвка увидел, как, не доходя до своего каменного дома, Лейба-горбун зашатался и привалился ватными рукавами тулупа к сломанному забору пустого огорода. Файвка подбежал поближе, чтобы позвать из дому Башеву, если реб Лейбе станет плохо. К своему ужасу, он услышал, что Лейба-горбун тихонько, пугающе всхлипывает детским голосом в овчинный воротник, как могут всхлипывать только одинокие, несчастные старики.

А кругом ночь, тающий снег, пустые огороды в черно-белых пятнах. Хуже похорон… И сдавленный плач становится все резче, мучительнее.

— Бу-у-у-у!

И снова:

— Бу-у-у!

У Файвки прошел мороз по коже. Он почувствовал, что душевная черствость упрямого горбуна была сломлена сегодня вечером. Реб Лейба выл, как побитый облезлый старый пес, без зубов и без хозяина, как пес, не знающий, где укрыться в такую злую ночь, среди мокрого снега. Файвке показалось, что Лейба-горбун плачет страшно, плачет, как дикий зверь перед моровым поветрием… как зверь, который чует конец, горький конец… Нет, сегодняшним позором дело не кончится… Случится… Что же случится? Файвка не знает. Только что-то еще непременно случится…

Файвка совсем пал духом. Ему захотелось подойти к Лейбе-горбуну, взять его за ватный рукав, но он боялся, что горбун не поймет его, что он бросится на него из своего высокого лохматого воротника и откусит ему голову… Нет! Лучше сейчас оставить Лейбу одного…

Файвка пошел домой понурый, бледный. Он окончательно простил горбуна.

Его пламенная любовь к Башеве, жене реб Лейбы, с той поры начала остывать. Но зато Зельдочка, Башевина дочка, стала нравиться Файвке все больше и больше. Башева что? Супруга обруганного, оплеванного горбуна. А вот Зельдочка — свежая, голубоглазая, с густыми косичками и милыми веснушками — подходит ему гораздо больше.

Маслом вниз

пер. А.Полонской

1

Как видно, история с «начищенной мордой» тяжело далась шестидесятипятилетнему горбуну, потому что с того времени стал он прихварывать, покашливать и от людей держаться в стороне.

В лавку редко когда ходил. Укрывался в своем желтом каменном доме, как подстреленная дичь. В Старый бесмедреш, где его пропустили «сквозь строй», больше не совался. Молился дома. Только если суббота выдавалась сухой и морозной, выползал к мусафу в ближайший бесмедреш реб Менделе. Там обычно грелся у голландки, харкал и смотрел в молитвенник.

Каждый день, приходя на урок домой к Зельдочке, Файвка своими глазами видел, что реб Лейба тает, как свечка: горб и нос заостряются все больше. На обед горбун уже редко когда ест мясо. Теперь он сидит за столом в своей овчинной шубе, как в сукке, и хлебает молочный крупник; потом скажет благословение без прежних ханжеских штучек и сразу идет прилечь.

Гулкое эхо проповеди магида долго еще раздавалось над Шкловом.

К прочим «славным» прозваниям реб Лейбы прибавилась еще одно, новехонькое: «верблюд»… О! Дом верблюда, дети верблюда, жена верблюда, «верблюдиха»… Все это были намеки на то, что Лейба-горбун «жует жвачку», но лапы у него не раздвоены…

Из хрестоматии Файвка знал, как выглядит верблюд. А еще однажды он увидел у приятеля цветную картинку с верблюдом, напечатанную на хорошей, глянцевой бумаге. Стоит себе это самое животное на песке рядом с финиковой пальмой, губа криво отвисла от пережевывания жвачки, а копыта едва раздвоены — что за странные копыта! Широкие и противные, как расплывшиеся и плохо пропеченные буханки хлеба. В больших глазах под хмурыми бровями разлита пустота, черная тоска. И коричнево-желтый горб!..

Файвка, к своему большому удивлению, обнаружил, что реб Лейба действительно похож на это животное. Тонкие ноги реб Лейбы в теплых, тупоносых бурках, которые он носит зимой, выглядят точно так же, как эти нераздвоенные, широкие лапы. И так же торчит горб под вытертой, бурой капотой из чертовой кожи. И такая же черная тоска стоит в глазах реб Лейбы, пока он хлебает молочный крупник, и нижняя губа так же отвисла… Нет и в помине той жадности, с которой он раньше поглощал обед, пережевывая «слабыми жубами» телятину с хреном… Ой-ёй-ёй, он действительно пережевывает жвачку!

Со страхом начал Файвка присматриваться, как ест Лейба-горбун: ну тютелька в тютельку — верблюд!.. Гнусавый магид прямо заколдовал его. Должно быть, он опасный человек, этот «проповедник справедливости».

От своей коммерции процентщик все же не отказался. Чернявый, цыгановатый Клим-плотник в своей ватной поддевке, со своими нарочитыми поклонами в пояс, стал часто заходить в каменный дом. С тех пор как реб Лейба ослабел ногами, преданность Клима только возросла. То принесет в заклад тулуп, то серебряную цепочку, то красивую цветную хустку. Тайком показывает все это реб Лейбу за ситцевой занавеской в задней комнате. Как раз там, где стоит большой окованный сундук с закладами. Там они шепчутся, тихо торгуются. Звенят монеты. Потом занавеска всколыхнется, и Клим-плотник выходит, нагибая кудлатую голову, чтобы не удариться о притолоку. За ним, как букашка, выползает Лейба-горбун и — кашляет. Клим смотрит по сторонам горящими воровскими глазами и кланяется в пояс, сначала Лейбе-горбуну, потом Гершке-учителю. Гершка-умник чувствует себя польщенным от того, что такой здоровенный мужик так подобострастно ему кланяется, и с большим апломбом отвечает досвиданье на чистом русском языке.

А у Файвки, напротив, сжимается сердце, когда он видит медвежьи глазки Клима. Файвка боится Клима. Чудно, что такой человечишка, как Лейба-горбун не боится целыми днями торчать наедине с мужиком в задней комнате. И что с того, что Клим кланяется реб Лейбе, а тот еле отвечает и вздыхает с презрением, будто хочет сказать: «И как же от тебя отделаться!» Такая смелость и уверенность в себе нравятся Файвке. Но подобострастие Клима ему совсем не нравится. Как-то нет доверия к мужику.

Один раз Файвка даже услышал, как Башева говорила реб Лейбе, чтобы он… чтобы он поменьше имел дело с Климом, потому что, во-первых, откуда вдруг у Клима взялось столько вещей в заклад? Кто знает, где он их берет? А во-вторых… во-вторых, дай Бог, чтобы она ошибалась, но что-то не нравится ей этот чернявый необрезанный… Эти вот его глазенки…

Файвка был ошеломлен. Башева, до чего ж умна, высказала именно то, что он думает. А как она узнала, что он думает? Но Лейба-горбун совершенно не оценил женин ум. Он ощерился как собака: мол, у нее советов не просят. Может, с помощью этих ее юносей можно заработать гроси? С помощью смендриков из братства «Сеймейх нейфлим»?

Файвка никогда не слышал, чтобы реб Лейба так разговаривал с Башевой. Ему стало стыдно за Башеву, и он с подчеркнутым старанием принялся выводить строчку русских слов, с которыми ему приходилось возиться по милости Гершки-умника. Что за злоба в речах Лейбы-горбуна… Он говорит совсем как какой-нибудь ненавистник Израилев!

«Хорошие делишки», которые Лейба-горбун обделывал с Климом, видно, не смогли поставить горбуна на ноги. Потому что на исходе субботы, когда снег обмяк и холодный пар встал над шкловскими крышами, процентщик взял да и слег совсем. В комнатке за ситцевой занавеской поставили узкую кровать, и он теперь все время лежал в этой комнатке, как злой дух. Прислуга приносила туда молочный крупник, а Клим, под мышкой, подобострастно согнувшись, — заклады. Редко когда Лейба-горбун выходил из комнатки. А если и выходил, то выглядел, как гость с того света: поблекший, помертвевший. Даже чернота его густых бровей, сохранившаяся с лучших времен, несмотря на седые волосы, стала линять, как плохо выкрашенный мех. Брови пошли пятнами, с каждым днем в них становилось все больше и больше седины… Пустые черные глаза еще глубже погрузились в череп и вращаются, как на шарнирах. Когда Лейба выползает из комнатки с закладами, его овчинный тулуп наброшен на горб, как домашний халат. На ногах толстые шерстяные носки и кожаные шлепанцы. Давно нестриженые волосы и пейсы всклокочены и торчат из-под мятой бархатной ермолки. Он никому не говорит ни слова. На Гершку-учителя совсем не глядит. Прохаживается себе по комнате до двери и обратно. Шарк-шарк-шарк кожаными шлепанцами. Холод каменных стен пронизывает старые кости. Он вздрагивает под накинутой на плечи шубой так, что начинают качаться пустые рукава. Печаль разливается по его тощему лицу. Шарк-шарк-шарк кожаными шлепанцами, и заползает назад за занавеску. Зельдочка немножко побледнела. А Гершка-умник смотрит на своего странного работодателя и пожимает плечами.

2

В городе все же спохватились, что Лейба-горбун «не в порядке». А хворает-то он с тех самых пор, как его опозорили в Старом бесмедреше. Шкловская справедливость проснулась и принялась ворчать на молодежь из «Сеймейх нейфлим». Об Ичейже, сыне Зямы, и Хоне, сыне даяна, принялись злословить, что это их рук дело. Мол, они подкупили Пискуна, этого гугнивого магида, этого бывшего вольнодумца, чтобы он посчитался с Лейбой-горбуном. Ну, пусть молодежь из «Сеймейх нейфлим» в претензии на Лейбу-горбуна за то, что тот отказался от месячных взносов в их братство. Но как же посмел магид, этот паршивец гугнивый, дойти до того, чтобы в открытую позорить пожилого человека, который уже сорок лет ходит в один и тот же бесмедреш?.. Пусть он только пожалует в синагогу, этот Пискун, со своими цитатами и со своей гаграфией, пусть только попробует подняться к орн-койдешу! Его закидают грязными носовыми платками и… и… и… Пощечин надают, будет знать как проповедовать!

Вот так три месяца спустя в шкловских обывателях проснулась, точней, вспыхнула совесть. Она вспыхнула, как солома на холодном шестке, когда кашеруют зарезанного и ощипанного петуха…[193] И так же, как пучок соломы, быстро прогорела. И снова стало вокруг дома Лейбы-горбуна холодно и темно. А виноват в этом был не кто иной, как сам реб Лейба-горбун.

Однажды перед обедом Файвка стал свидетелем того, как старосты Старого бесмедреша в хорьковых шубах пришли проведать реб Лейбу. Они, наверное, хотели попросить у него прощения за то, что допустили ту проповедь… Однако визит длился очень недолго. За ситцевой занавеской лились, как масло, мудрые речи почтенных гостей и, как нож по стеклу, скрипел сюсюкающий выговор реб Лейбы. Потом раздался его резкий, болезненный вскрик:

— Подавитесь вы васим посесением больных!..

Старосты Старого бесмедреша сразу же вышли из-за занавески. Их почтенные бородатые лица пристыженно торчали из высоких бобровых воротников. Они боком пробрались к двери, поцеловали мезузу — и вон, словно ошпаренные. С тех пор больше никто не приходил утешать больного. Лейба-горбун остался лежать в своей комнатке с закладами, забытый всеми, точно проклятый.

И верно, с того времени проклятие пало на желтый каменный дом. Ичейже, сын Зямы, и Хоне, сын даяна, снова раскрыли рты. Выискивали в Лейбе-горбуне всевозможные пороки. В дело шли малейшие грехи, прошлые и настоящие, и каждый обсуждался в подробностях. А пристыженные старосты Старого бесмедреша в хорьковых шубах только слушали и помалкивали.

— А-а… дикарь! — блеяли они. — К нему… к нему и подходить опасно…

Так постепенно Лейбу-горбуна настигло воздаяние за его последнюю злую выходку…

А тут, как назло, ко всем прочим бедам, пошли разговоры о том, что соленые огурцы из каменного подвала Лейбы-горбуна — не того… Кинулись к бочкам — так и есть: бочки плесневеют, огурцы расползаются в руках, как студень… Спохватились обыватели и стали выкатывать поставленные к Лейбе-горбуну на зиму бочки с капустой и огурцами, не заплатив ему и половины платы за аренду подвала. Что ж этот жадный горбун не заметил вовремя, что штукатурка в его подвале потрескалась и с заплесневевших стен каплет сырость?

Но прежде чем выкатили последнюю бочку с огурцами, из продуха под вмурованным мельничным жерновом потянуло вместо вкусного фруктового запаха гнилой кислятиной. Снова кинулись в подвал к кучам яблок — и что же! Они таки сгнили и сопрели сверху донизу. Соломенная подстилка отсырела и кишит насекомыми. Проклятие просочилось и в проветриваемую часть подвала. Сбежались бакалейщики спасать свой товар. Понаехали длинные телеги, выстланные соломой. Лавочники бранились в каменном доме и вокруг него. Сгнившие, заплесневевшие, пахнущие уксусом яблоки с черными щечками валялись на улице, как трупы во время мора. С задворок пришли бедные женщины и собирали яблоки из снега в фартуки, как черную манну небесную.

Файвке пришлось два дня подряд пропустить урок, потому что в каменном доме творилось черт-те что.

А когда шум с отсыревшим подвалом немного утих, разлетелся слух: что-то слишком часто закрыта бакалейная лавка Лейбы-горбуна на рынке, а если она и открыта… то сидит там, вместо своей мамы, только Зельдочка. А когда хочешь что-то купить, то маленькая не знает, куда мама делась. Спрашивают: где ж твоя мама? Скоро, говорит, придет. Ждут, ждут, нет Башевы. Снова спрашивают у Зельдочки: смотри, что это мама твоя так задерживается? Отвечает: должна скоро прийти. Она только забежала к часовщику, к Алтеру-часовщику…

— Вот как? — говорят покупатели и переглядываются.

Нашлись заинтересованные покупатели, которые пошли в мастерскую Алтера-часовщика, чтобы вызвать оттуда Башеву. Видели, как она выходила из-за ширмы, которая разделяет лавочку Алтера надвое. Волосы в беспорядке, одна щека горит. Сам же Алтер-часовщик сделал вид, что возится во внутренностях старого будильника, и сказал, как будто отвечая Башеве:

— Да… послезавтра будет готов…

Глаз его было совершенно не видно… Потому что левый он прищурил, а в правый вставил черную, круглую лупу. Вот и поди разбери, что он себе думает!

Люди смеялись в руку и перешептывались: «Шу-шу-шу…» И не столько по поводу Башевы, сколько по поводу Лейбы-горбуна. Старому процентщику так и не простили молодой, кровь с молоком, жены. Теперь же, когда горбун весь развалился, когда у него текут слюни, когда он выгоняет людей из дома… Кому какое дело? Что яблочки внизу, в подвале, что наверху, в спальне… хи-хи-хи…

Шклов вспомнил, что когда-то Башева, бедная, но красивая сирота, была просватана за Алтера-часовщика. Алтер пришел тогда из армии и был гол как сокол. Но этот Лейба-горбун, которого мать тоже назвала Алтером от сглаза и который как раз развелся с первой женой и выгнал из каменного дома своих взрослых детей, вмешался в сватовство на правах родственника, заботящегося о сироте. Да, он даст за ней «приданое»: каменный дом, полный всякого добра… Но… Жениться на ней хочет сам… Родня со стороны Башевы костьми легла, чтобы бедная сирота, не дай Бог, не упустила из рук такого счастья и не вышла замуж за бедного солдата. А если жених — человек пожилой, так что? Есть у него каменный дом или нет? И если капельку горбат, так что? Есть у него лавка или нет?..

Вот так молоденькая Башева вышла за реб Лейбу, а Алтер остался озлобленным старым холостяком. И открыл маленькую мастерскую недалеко от лавочки Лейбы-горбуна. Жениться он не хочет. Потому как, зачем ему жениться? Если… если… шу-шу-шу…

3

Злые слухи становились все громче: шу-шу-шу… Разве не видно, что Зельдочка ни на волос не похожа на Лейбу-горбуна? Дочка от природы должна быть с отцом как две капли воды. А эта — шу-шу-шу…

Файвка дальше не слушал, но его былая, теперь уже охладевшая любовь к Башеве, отозвалась острой горечью. Терзаемый любопытством, он как-то забежал на рынок, приложил ладонь ко лбу и заглянул в низкое широкое окно часового мастера. Тот как раз сидел у верстака и что-то шлифовал. Алтер-часовщик поднял глаза поглядеть, кто это заслоняет ему свет. Файвка отпрянул: беда!

У старого холостяка, о котором теперь все говорят, действительно голубые глаза! Синие. Точно такие же, как у Зельдочки. Раньше Файвка даже не знал, что у курчавых и черноволосых могут быть синие глаза. Кроме того, те же толстые губы, короткий нос! Зельдочка на него похожа…

С чуткостью молодой ищейки Файвка принялся наблюдать за Зельдочкой: как она садится и как встает, как смеется и как хмурится. До чего же странно! Косички у Зельдочки темно-русые, в маму, но волосы вьются как у часовщика.

Эта греховная тайна окутывала Зельдочку, ее туповатый носик и веснушки, и придавала ей особую пикантную прелесть. Файвку тянуло к ней как магнитом. Он рассматривал Зельдочку со скрытым детским вожделением, как рассматривают запретную, украденную, но дорогую вещь… Ему все время хотелось сесть к ней поближе.

Как-то во время урока он под столом дотронулся до ее теплой коленки. Совсем не нарочно дотронулся и тут же отдернул руку, как ошпаренный. Сердце его билось.

К Башеве Файвка совершенно охладел. Тому поспособствовала Башевина рассеянность. Она ни на кого больше не смотрела. Ее теплое дружелюбие почему-то угасло. В то же время нельзя сказать, чтобы она так уж близко к сердцу принимала болезнь Лейбы-горбуна. В походке Башевы, в том, как она заходила в комнату мужа и выходила из нее, в том, как отдавала распоряжения прислуге насчет еды для хозяина, чувствовался некий холодный расчет. Пусть видят, как она заботится… Но горбун ей не верил. Он злобно ворчал, когда Башева заходила к нему с холода свежая и притворно улыбающаяся… Файвка замечал, и не раз, что она появлялась из-за ситцевой занавески бледная, прикусив губу. Такого отчаяния на лице Башевы Файвка никогда прежде не видел. С тех пор, как он ее знает, не видел.

В самом каменном доме давно ощущалась заброшенность, которая наступает, когда хозяин болен, дети малы, хозяйка занята в лавке, а вернувшись домой, рассеянна и очень мало беспокоится о домашних делах.

Скоро и это дало пищу для злословия:

— Собственно говоря… между нами… зачем ей хлопотать по хозяйству? Если уж она и о муже не хлопочет… Так и так выйдет за часовщика сразу же после смерти Лейбы-горбуна. Тогда уж наведет порядок. Подвал поправит и мебель починит… за те же деньги.

От прислуги стало известно, что муж с женой живут как кошка с собакой. Эта тихоня Башева просто со свету его сживает… Подумать только, даже прокляла его, сказала, что пришло ему время помереть злой смертью… Злой смертью — не больше и не меньше.

Но молва просватала Башеву слишком рано. Проклятие перекинулось и на Алтера-часовщика. Всё, что в ту зиму соприкасалось с Лейбой-горбуном и его семейством, было проклято.

Как-то сырым утром прошла молва, что часовой мастер не чинит больше часов, его мастерская закрыта. В чем дело?

— Он простужен. Он очень сильно простужен.

И чуть погодя:

— У него сильный жар.

— У него воспаление легких.

А что Башева?.. Да, видели, как Башева вчера вечером говорила о чем-то с доктором Кролем и при этом терла глаза. И доктор Кроль теперь целых два раза в день ездит к часовщику…

Только тут Файвка заметил, что щеки у Башевы впали, платье в беспорядке, под глазами — синие круги. Не поймешь, где начинается синева ее глаз. Также он заметил, что ест она без аппетита, кричит на своих детей, а на него, Файвку, вообще не обращает внимания.

— Э… Нет, — думает Файвка, — когда Лейба-горбун заболел, она так не выглядела.

Видно, правду говорят, что Башева больше сидит у постели часовщика, чем у постели мужа, мечется, как угорелая, между двух больных «Алтеров»… Она и сама не знает, кто из двух «Алтеров» помрет, а кому суждено жить…

В конце концов случилось так, что все эти «милые» разговоры дошли до Лейбы-горбуна, который, как больной хорек, закрылся в комнатке с залогами и не выходил оттуда неделями. Кто донес реб Лейбе — неизвестно. Но ему все же донесли. Потому что однажды, субботним утром, Меер-переплетчик, ближайший сосед Лейбы-горбуна, сообщил в любавичском бесмедреше жуткую новость.

Среди ночи, часа через два после субботнего ужина, прислуга реб Лейбы постучала ему, переплетчику, в ставень. Он распахивает дверь: «Что такое? Что случилось?» И тут же слышит вопли и шум из каменного дома. Прислуга в слезах: «Хозяин хочет зарезать Башеву! Быстрее, спасите!» Он вбегает в каменный дом — там черт-те что творится!.. Башева плачет, дети плачут. Горбун сидит на полу без ермолки, среди разбитых тарелок, рядом валяется острый кухонный нож…

— Тьфу, тьфу, тьфу! — набожно сплюнули добрые люди, услышав такую новость от переплетчика.

— Как Башева меня увидела, — рассказывает дальше Меер-переплетчик, — так и припала ко мне, бедняжка: «Спасите меня от старого разбойника! Никто не знает, что я вынесла от этого… скупердяя». А тот, горбун, воет, как зверь: «Блядь! Шлюха!.. Потаскуха! Все дни просиживает у любовника! Я для нее — пустое место! Я уже в собственных детях не уверен…»

— Тьфу, тьфу, тьфу! — набожно сплюнули добрые люди.

— Прислуга, — закончил переплетчик, — ушла из каменного дома. Ей страшно там оставаться.

Тетя Фейга, услышав о таких делах, постановила:

— Ну, Файвеле, чтоб ты мне больше в этот нехороший дом не ходил!

— А урок? — удивляется Файвка.

— Пусть Гершка-умник учит тебя в другое время и в другом месте! А нет — и не надо.

С того времени над «нехорошим» домом опустилась завеса. И Файвка больше не знал, что там происходит. Он только иногда встречал Хаимку, Зельдочку, Башеву и видел, что они ходят понурые, задумчивые, неряшливые. И Клима-плотника с его цыгановатой мордой Файвка тоже встретил однажды вечером возле каменного дома, когда тот крался со свертком под мышкой… Значит, Лейба-горбун еще шевелится, еще обделывает дела.

Но бывший солдат, старый холостяк Алтер-часовщик оказался-таки слабее горбуна. Как-то утром, когда уже наступил месяц одор, когда потекло с застрех и солнце заблестело в лужах, разнеслась весть, что часовщик Алтер «не жилец». Воспаление перекинулось из легких в мозг. И доктор Кроль от него отказался.

В тот же день вечером часовщик умер.

Целуются на сене

пер. А.Френкеля

1

Беспокойная зима прошла, лето красное настало. Файвке исполнилось десять. Он уже учит Гемору.

В месяц ов ударил солнечный жар, зажелтил огурцы в шкловских огородах, раздул тяжелые брюшки тыкв, подкрасил щечки груш на ветках, распахнул глазки диких ромашек. У того новорожденного котенка, который уцелел в доме дяди Ури, тоже давно открылись глаза. Когда тетя Фейга вяжет чулок, котенок учится ловить мышей с помощью ее клубка… Даже проводит тренировки на крыше прошлогодней сукки, птичек ловит… И тетя Фейга, и котенок надеются, что вырастет из него неплохой мышелов.

Файвка за год тоже повзрослел. Губы у него сделались толще и плотнее, взгляд сосредоточенней. После истории с Лейбой-горбуном, когда тот хотел зарезать среди ночи Башеву, не ходит больше Файвка в желтый каменный дом. Папа с мамой строго-настрого запретили. Русскому языку он теперь учится у другого учителя. Без Зельдочки. Видит ее лишь издали. Но Зельдочка по нему сохнет. Она высматривает его, зовет. Приходится ему, Файвке, делать вид, что он не слышит. Файвка боится матери.

Алтера-часовщика уже давно похоронили. Даже перестали злословить о нем с Башевой. Но образ его, его грешный дух витает над Зельдочкой и придает особую приманчивость ее короткому носику, ее конопушкам… Поэтому Файвку тянет к Зельдочке, как к запретному плоду в чужом саду. Так же тянуло его когда-то к яблокам в темном подвале каменного дома… Но связываться с матерью Файвка не хочет, да к тому же побаивается Лейбы-горбуна, который уже скоро год как засел, словно злой дух, в своей комнатушке с залогами и придумывает, кому бы какую сделать гадость. Не сегодня — так завтра… но уж он-то сделает. Ни одна служанка не выдерживает в «нехорошем доме» дольше двух-трех месяцев. Реб Лейба ругается по ночам с женой. И частенько пропадает большой кухонный нож. А находят-то его у Лейбы-горбуна в изголовье или же под сундуком с залогами. Вот служанки и боятся. Файвка слышит про этакие дела и тоже боится.

Этим летом Тишебов выпал на особенно жаркий день. Стоял изнуряющий зной, разлив парил. На краю неба, с западной стороны, притаились синеватые, остроконечные холмики облаков, затянутые не предвещавшим ничего хорошего маревом. Ослабевшие, измученные постом евреи плелись по улицам в шерстяных чулках, вялые и безмолвные, как осенние мухи. Те, кто покрепче, пешком, в одних чулках, как Закон велит, отправились в Рыжковичи, на кладбище. Когда отец дома, Файвка ходит вместе с ним на кладбище и набирает там полные карманы недозрелых, кисловатых орехов. Но на этот раз дядя Ури в отъезде — разъезжает пароходом между Гомелем и Киевом, скупает по дешевке товары. И тетя Фейга ни за что не хочет отпускать Файвку в Рыжковичи «одного-одинешенька», то есть с другими мальчишками. Кто знает, куда они его заведут, дружки эти его распрекрасные. Наверняка ведь будут топтать старые надгробья да по свежим могилам прыгать. Нет! Не смей ходить на кладбище, раз отца дома нет!

Этот бабий запрет ужалил Файвку в самое сердце. Ему не в радость даже то, что не нужно сегодня ни в хедер идти, ни учить с учителем русский… Что с того, раз нельзя пойти на зеленое кладбище, нельзя нарвать там диких орешков, двойчаток да тройчаток…

От обиды убежал Файвка в собственный огород и всем назло прыгал с грядки на грядку, воображая, что это могилы. Потом съел, тоже назло всем, два больших огурца — с одного конца они пузырем и пожелтели, а с другого — пупырчатые, тонкие и вытянутые. Такие огурцы-уродцы вырастают на грядках в конце лета; они подмерзают по ночам, перегреваются днем и годятся лишь на засолку в бочке. Вкус у них будто грибной — землистый, кисловатый. Нет в этих огурцах той приятной сочности, что так услаждает изнуренное нёбо после того, как всю зиму ешь картошку, крупу да сухую фасоль… Нет в них того чудесного запаха, что наполняет душу свежестью росистого утра, длинных дней, ягод, купанья… Но к чему сейчас все это Файвке? Пусть лучше кажется, что он жует кисловатые, недозрелые орехи на кладбище…

Файвка был в такой обиде на маму, в таком подавленном настроении, что утешения эти гадкие огурцы ему ничуть не принесли. Тут вдруг вспомнил Файвка, что у их соседа, у шорника, сразу за заросшей травой грядкой, разделяющей дяди-Урин и соседский огороды, начинает уже созревать репа. Та самая репа, про которую мама говорит, что от нее пучит живот… И именно потому, что сегодня Тишебов, что мама не хочет, чтобы он ел репу, что от репы пучит живот, — Файвка идет воровать репу в огород шорника. И, между нами, что может быть вкуснее молодой, похищенной в чужом огороде репы с ее сладко-горьковатым соком, да еще тогда, когда все постятся, а ты как раз обижен на маму?

Файвка огляделся, по-кошачьи перелез через межевую грядку, схватил репу за ее густой темно-зеленый чуб и начал тащить. И в этот миг над ним, точно гром среди ясного неба, раздался дурашливый девчоночий голосок:

— Ку-ку!.. Ай-яй-яй, Файвеле!

Файвка застыл на месте и покраснел. Ему и в голову не приходило, что за ним шпионят среди бела дня, да еще в Тишебов, когда так жарко и все от мала до велика ушли на кладбище. Такому десятилетнему мальчику, как он, мальчику, который уже учит Гемору, совсем не к лицу воровать репу. Он осматривается по сторонам: откуда голос?.. Не иначе как из сарая Лейбы-горбуна. Ведь на дяди-Урин огород выходит только сарай процентщика, его глухая бревенчатая стена с окошком под коньком. Должно быть, это Зельдочка? Но как удалось ей вскарабкаться так высоко?

— Ку-ку! Хи-хи-хи… — вновь послышался тот же голосок. Теперь Файвка ясно узнал Зельдочкин смех.

Ну раз так, бояться нечего и стесняться некого. Одним махом, нагнувшись и выпрямившись, Файвка вырвал уже наполовину вытянутую репу, оббил с нее влажную землю и с напускным спокойствием стал счищать осколком стекла сочную голубоватую кожуру. Это должно было означать: «Гляди, Зельдочка, сколько хочешь!»

А из окошка его продолжали дразнить:

— Ай, батюшки, ай, матушки! Репку воруют!

Файвка продолжал спокойно чистить рейку. Это возымело действие. Дурачащийся голосок сдался:

— Файвеле, угадай, кто здесь, а?

— Знаю, знаю! — огрызнулся Файвка презрительно.

Даже глаз не поднял.

Оконце совсем пало духом и попросило — теперь уже настоящим Зельдочкиным голосом:

— Файвеле, дай кусочек репки! Так жарко…

— Слезай и бери!

— Нет, нет, — попросил голос, — лучше ты сюда залезай… Здесь полно сена… Залезай!

Файвка обомлел. Сердце застучало. Осколок стекла выпал из рук. От только что пережитого легкого страха, сменившегося спокойствием, кровь бросилась в голову. К тому же наполненный созревшими плодами огород, надутые голые брюшки тыкв с зелеными пупками, душный зной, горький запах полуочищенной репы, таинственная, манящая чернота окошка на ярко освещенной бревенчатой стене сарая, окошка, так соблазнительно говорящего девчоночьим голосом, — все это мгновенно опьянило его. Нетвердым шагом Файвка подошел к сараю и запрокинул голову под заколдованным окошком:

— Кто там с тобой, Зельдочка?

— Никого, — звонко отозвалось окошко.

— Не кричи так! — Файвка огляделся. — Хаимки тоже нет?

— Нет, — зашептало окошко, — он на кладбище ушел.

— А мать?

— В лавке.

— В Тишебов?

— Так ведь мужики покупают.

— А служанка ваша?

— Ушла. Сегодня же не готовят.

— А отец?

— Лежит…

— Лежит?

— Иди!

2

Это «иди» совсем сбило Файвку с пути истинного. Он козленком прыгнул к жердяной изгороди, с обеих сторон примыкавшей к сараю. Не выпуская из левой руки зеленых кос сорванной репы, правой рванул и приподнял один из кольев. Откуда в нем взялось такое геройство? Этого Файвка и сам не знал. Он протиснулся в узкий лаз и воткнул выдранную жердь обратно в землю. И вот он уже во дворе у Лейбы-горбуна. Сквозь изгородь Файвка окинул взглядом папин дом. Ни живой души! Только черная сорока сорвалась откуда-то с ветки и разбранилась на крыше:

— Крра, крра…

Плохая примета. Может, убежать? Нет! Влез так влез. Хаимка и другие мальчишки ушли на кладбище рвать орехи. Значит, он может пойти поиграть в «нехорошем доме». И плевать на все…

Но тут Файвка слышит, как в глубине двора стукнула щеколда воротной калитки. Файвка вытягивает голову и всматривается. Видит мужика в черной поддевке. Кажись, это Клим-плотник. А под мышкой у него сверток. Верно, новый залог. Или ворованное что-то, Лейбе-горбуну в кованый сундук. Длинные ноги Клима, обутые в высокие сапоги, ступают нетвердо. Он оглядывается по сторонам и приближается к двери каменного дома, как будто подкрадывается. У Файвки сперва сердце ёкнуло: не пронюхал ли Клим, что в доме никого нет?.. Потом подумал: а мне-то что? Лучше вообще не соваться в дела Лейбы-горбуна…

Через минуту Файвка уже стоял в полутемном сарае.

Сухое сено — и этого года, и прошлогоднее — было уложено почти до стропил. Вся его серо-зеленоватая пахучая груда опиралась на слепую стену с окошком. На самом верху сидела, как принцесса, Зельдочка в голубом платьице. Из окошка на нее падал, пересекая наискось, широкий луч пылающего света. И там, где ложился этот золотой луч, все блистало удивительными огнями. Край Зельдочкиного платья светился, как голубая полоса радуги, глаз ярко блестел. Ушко просвечивало красным. С косички капало расплавленное золото. Перламутровая пуговица на груди сияла в окружающей темноте, как бриллиант… Зельдочка сидела, поджав ноги. Увидев Файвку, она захлопала в ладоши:

— Вот здорово! Вот здорово! Вот здорово!

От этого троекратного движения во все стороны брызнули голубые и золотистые искры, как будто она распылила своими хлопками поток волшебного сияния.

Файвка застыл в изумлении. Не колдовство ли это? Говорят, в сараях и на сеновалах водятся разноцветные бесенята в остроконечных шапочках, в голубых штанишках, с длинными кнутиками, с…

Но Зельдочка своим милым голоском изгнала из него этот страх:

— Что ты уставился, как… кот? Залезай!

Легко сказать: «Залезай!»… Как взобраться на такую ровную стену сена? И как она вскарабкалась туда, этот голубенький бесенок?

Зельдочка сразу замечает, что он там внизу ищет, и показывает, как залезть. Возле самой бревенчатой стены в сене протоптаны ступеньки, незаметные в тени.

Несколько прыжков — и Файвка уже возле Зельдочки. Широкая полоса света из окошка жжет его теперь прямо в затылок. Но стоит только Файвке дотронуться до голой руки девочки, как его охватывает смущение, беспомощность: ведь Тишебов… люди постятся… а он, мальчик, который уже учит Гемору, тут, с девочкой, на сене…

С тех пор как он перестал ходить в «нехороший дом», Файвка совсем отвык от близкого присутствия Зельдочки. И вот от нее повеяло всеми мрачными тайнами каменного дома, где Лейба-горбун гниет от старости и злобы в своей комнатушке с залогами и где груды чужих яблок гниют в подвале под его комнатушкой… Пахнуло от нагретого сена грехом Башевы — так сладко и так душно. А из теней в сарае выглянули черные кудри часовщика, его внезапная смерть…

Но Зельдочка была явно смелее Файвки. Сидя, как и прежде, с поджатыми ногами, она засмеялась, и на ее щечках появились прелестные ямочки, которые ей достались от матери. Одна из ямочек была заполнена солнечным светом.

— Хочу кусочек ре-е-епы! — запищала она, указывая на украденную репу в Файвкиной руке.

Только теперь Файвка увидел, с каким букетом пришел. Молодая репа с ботвой. Наполовину очищенная, наполовину в земле и с корешком, да к тому же похищенная в соседском огороде.

Файвка рассмеялся, и все его мрачные мысли исчезли. Одним ударом о стропила он стряхнул с репы остатки влажной земли. Земля осыпалась на него и на Зельдочку мелким дождиком, на них пахнуло сырым грибным духом, как от влажной грядки после ливня.

— Фу-фу-фу! — Зельдочка с удовольствием втягивала своим жадным носиком этот земляной запах и в то же время отряхивала косички. В приторной духоте сеновала повеяло свежестью.

Между тем перед Файвкой встала задача: как теперь очистить репу — без осколка стекла и без ножа? Недолго думая, он надкусил ее и от надкушенного места принялся сдирать толстую свежую кожуру. Наконец репа повисла на листьях у него в руке — голая, снежно-белая и сладкая, как Зельдочкино тело, которое виднелось в вырезе платья, — там, куда не достает солнце и где нет загара…

Но тут перед Файвкой встала новая задача:

— Как нам ее есть?

Зельдочка сразу нашла решение:

— Я откушу, ты откусишь, я откушу, ты откусишь!

Файвка ее поправил:

— Я с одной стороны, ты с другой!

Почти одновременно Файвка и Зельдочка впились зубами в очищенную репку, которую маленький кавалер крепко держал за зеленый лиственный чуб. Он — с одной стороны, она — с другой. Сахарная освежающая горечь сочной репы разлилась по юным язычкам, и в сарае послышалось веселое хрумканье. Оно звонко отражалось от стропил… Так они кусали, хрумкали и задыхались от смеха. Когда от круглой репы осталась лишь тонкая перегородка, мальчик и девочка «поздоровались» — уткнулись друг в друга носами, как два китайца. Тут Зельдочка одним укусом разрушила тонкую сочную перегородку и коснулась своими полными губками Файвкиного рта. В то же мгновенье голой рукой она обхватила Файвкину шею, притянула его к себе и чмокнула мальчика в губы. Вкус свежей репы смешался у Файвки с ароматом Зельдочкиных губок. Кипучая и пьянящая радость охватила его. Он выронил остаток репы, обеими руками схватил Зельдочку за тугие косички и принялся жадно целовать куда попало: в лоб, в ямочку на щеке, в губу, в глаз, в подбородок, в шею. Только теперь он ощутил, что Зельдочкино тело имеет чудесный, теплый запах. О, совсем не грубый запах репы, которой они только что лакомились! Даже не тот, что исходил от Башевы, когда она приласкала его в темной лавке на рынке… Этот запах гораздо приятнее. Такой разносится только от новой пачки чая, когда мама разрывает свинцовую фольгу. Но запах Зельдочкиной кожи еще нежнее, тоньше и как будто щекочет. Так и съел бы эту проказницу.

Однако с девчонками поди свяжись! Странные они создания. Не хочешь ты, так хотят они. А если ты захочешь, они не хотят. Вместо того чтобы долго-долго целоваться, Зельдочка ящеркой выскользнула из Файвкиных рук и озорно скатилась с горы сена — проворно и легко, точно фокусница. Файвка проследил за ней взглядом, и у него закружилась голова. Он испугался, как бы Зельдочка не сломала себе шею. Но нет! «Оп!» — восторженно взвизгнув, она уже приземлилась на обе ноги, целая, невредимая и смеющаяся.

Буря

(Конец Лейбы-горбуна)

пер. В.Федченко

1

Файвке страшно не понравилось, когда Зельдочка заметила, что он замешкался и боится скатиться с горы сена так же стремительно, как это сделала она. Нет! Уж лучше сломать шею, но доказать ей, что он не молодец среди овец. Со сладко замирающим сердцем и полузакрытыми глазами, точно жертвуя собой, Файвка заскользил по стогу из-под стропил к самой земле, изо всех сил цепляясь при этом за сено по сторонам, чтобы замедлить движение. Сеновал кружился у него перед глазами. Но когда он благополучно, всего лишь отбив голень, приземлился на попу, то увидел, что Зельдочка снова сидит на самой верхушке стога и смеется над ним.

Пот выступил на лбу у Файвки. Вы только посмотрите! И как это она успела? Вот она уже сидит наверху в полосе света, так что снова сияет только один глаз. Он сверкает, словно бриллиант, оправленный в перламутр, а второй смеется в тени. Странный двойной взгляд маленькой колдуньи…

Файвка собрался с духом и принялся, пуская в ход руки и ноги, карабкаться к Зельдочке, как котенок на крышу. Но прежде чем он добрался до нее — бац! — она уже катится вниз, проказница, и ее белые голые коленки блестят и вертятся между подолом голубого платьица и цветными носками.

Файвке жарко. Сердце стучит. На сеновале душно, но Файвке, который уже начал учить Гемору, стыдно отступить перед Зельдочкиным проворством и стать посмешищем. И он скатывается сразу вслед за ней. На этот раз получается лучше. Он не ударился, но угнаться за Зельдочкой все равно не смог. Она уже наверху…

Так это продолжается несколько раз кряду со сдержанными вскриками, пылью и смехом. Козленок и козочка. Вверх-вниз, вверх-вниз.

— Р-р-р-р! — слышится басовитый рокот далекого грома, как предупреждение: «Тишебов, дети! Тишебов…»

Но дети, навострив было уши, тут же забывают про далекий рокот. И все начинается сначала: карабкаются, скатываются, сопят, ворошат сено, догоняют и никак не догонят друг друга.

Они оба уже разгорячились и разбегались, расшалились и разыгрались. И вместе с духотой, вместе с ощущением приближающейся грозы, все больше и больше распаляется их озорство. Цель этой игры им непонятна. Только какая-то странная жажда гонит Файвку за Зельдочкой и сладкий страх гонит Зельдочку прочь от Файвки. Вот он, кажется, схватил ее за горячую гладкую шею, но она опять выскользнула. Сено рассыпалось из-за карабкающихся вверх и вниз двух пар ног и рук. Земля под горой устлана сеном, как мягкое ложе. Вот на эту-то лежанку в конце концов и соскальзывает Зельдочка. Она устало погружается в сено, словно в зеленую утробу, скорее притворяясь, нежели взаправду обессилев. Это для того, чтобы Файвка догнал ее. И Файвка хватает ее за плечи и видит, как девичья грудь вздымается и колышется сквозь сено. Вместе с голубой тканью платьица вздымаются две половинки яблочка с двумя бугорками, двумя еще не выросшими прелестными рожками молодой козочки. Одна нога Зельдочки почти полностью обнажена. Файвка видит перламутровую кожу, белую, как очищенная репка, которую они оба только что грызли.

Файвка чувствует острую жажду чего-то… Но чего? Он и сам не знает. Но такой жажды он еще никогда не чувствовал. Не только язык алчет, не только губы горят. Алчет все тело, вся кожа горит. И это острое чувство смешивается с пронизывающей сердце тоской. Такую тоску он время от времени испытывал по Башеве, после того как она прижала его к своему теплому лону в полутемной лавке. Но теперь эта тоска намного сильнее…

И, не зная, что с ним, Файвка внезапно ощутил, что на него напало нетерпение и злость. Крепко держа Зельдочку за оба плеча, он нагнулся над ней и, ощерив зубы, горячо прошептал:

— Ты, ты… мамзерка…[194] ты…

— Что-о? — протянула Зельдочка, очнувшись от мечтаний, и вскинула на Файвку испуганные пытливые глаза.

Это таинственное злое слово она уже слышала от соседей, когда те шушукались о ее маме…

Файвка не ответил. Глаза у него горели точно такой же пытливой злостью, как и у нее.

— Пусти меня! Пусти меня! — Зельдочка заметалась, как придавленная кошка.

Но Файвка не отпустил. Он только еще ниже нагнул к ней свою распаленную голову и с той же пытливой злостью раздвинул ее дрожащие губы сочным поцелуем так, что почувствовал свежий холодок ее зубов.

При этом, правда, Зельдочке удалось высвободить один локоть, и, с неожиданным проворством, полной влажной ладонью она влепила Файвке пощечину. Ей передалась Файвкина злость.

У Файвки искры из глаза посыпались и зазвенело в ухе. Но вместо того, чтобы разозлиться еще пуще, он почувствовал к Зельдочке трепетную нежность взрослого к маленькой капризной девочке, хотя вовсе не был старше. Предвестье будущей мужской мощи пробудилось в Файвке. Первая победа над будущей женой. А чтобы она больше не дралась, он схватил ее за обе руки, и его злая гримаса и побитая щека сплавились в широкую улыбку.

— Ты… ты… любимая мамзерка! — бормотал Файвка и не мог отвести от Зельдочки глаз.

Он искал слова посильнее, чтобы выразить свои бурлящие чувства, но не мог найти ничего, кроме этой обидной клички, которую подхватил у шкловских сплетников, злословивших о Башеве по поводу ее часовщика и ее дочки… Только это злое слово теперь обладает смыслом: оно и причиняет боль, и ласкает:

— Ты… ты, мамзерка дорогая…

И, смотрите-ка, Зельдочка больше не сопротивляется. Она только полуприкрыла глаза, суставы ее тела стали гибче. Она стала совсем мягкой и податливой, как резина. Файвка припал к ней, приподнял ее голову обеими руками и принялся пить ее губы, как жаждущий пьет из источника. Глотки были длинными, а перерывы между ними — короткими. Он даже не заметил, что светлое окошко под стропилами потемнело, что широкая полоса золотого блеска исчезла с кучи сена, а мгла на сеновале стала еще мрачнее и жарче. И, смотрите-ка, еще одна странность! Чем больше Файвка целовал Зельдочку, тем больше жаждал ее разгоряченных полуоткрытых губ.

— Ты… ты… ты, — бормотал Файвка. Более длинного слова он уже не мог выговорить.

И тут вдруг Зельдочка хватает его обеими голыми руками и больше не отпускает от себя. Теперь он не может ни поднять, ни опустить голову. Он так и замирает, прижавшись к Зельдочке, не в силах отлепить от ее губ свои. А он и не хочет отлеплять: пусть это длится и длится. Сено шуршит: «шу-шуш». Тихие губы шепчутся в сене. Сердца стучат.

В окошке трепещет вспышка света, и ближе рычит гром:

— Р-р-р-р-р!..

И сразу же ветровая волна обрушивается на крышу сеновала, поднимается и убегает, будто тощий воздушный бес босиком сбегает по кровле. Дети пытаются оторваться друг от друга, но не могут. Однако страх перед грозой медленно вползает между ними, как холодная змея. Руки потихоньку разжимаются, а поцелуй взахлеб умирает. Умирает.

И тут происходит нечто, что заставляет детей окончательно очухаться. Широкая дверь сеновала внезапно скрипит, и их сразу заливает серый от кружащейся пыли уличный свет. Может, это ветер?

2

Нет!.. В дверях сеновала стоит Башева в белой кофточке и с легким летним платком на голове, на поясе висят большие ключи. Видно, только что пришла из лавки. Ее губы слегка приоткрыты, как от сильной жажды. Она смотрит долго и жадно, потом тихо и немного хрипло спрашивает:

— Вы?.. Что вы тут делаете?

Зельдочка вскакивает, лицо пылает, косички болтаются. Она бросает взгляд на маму, закрывает лицо руками и убегает.

Файвка остается с глазу на глаз с той, в которую прежде был «влюблен», с Башевой. Он испуган и пристыжен, он словно околдован ее суровым взглядом и не может сдвинуться с места. И при этом его гложет любопытство, болезненное желание испить до дна все треволнения сегодняшнего дня. Он видит, как исхудала Башева с конца прошлой зимы, с тех пор как заболел и умер часовщик… Ямочки разгладились на поблекших щеках. Приветливая улыбка стала колкой, как обглоданная рыбья кость. Наверное, правду говорят про нее: она приняла смерть часовщика слишком близко к сердцу. Но что это она так смотрит на него?.. Он не хочет, чтобы она так на него смотрела!

Файвка опускает голову и пытается убежать, так же как Зельдочка, но в это мгновенье к нему тянется рука. Башевина красноватая рука берет его за подбородок и приподнимает его опущенную голову, как будто Башева молча просит посмотреть на нее еще раз. Да, она так хочет. Ее рука уже не так прохладна, как раньше. Она пылает. Она обжигает Файвку. Что Башеве от него надо? Будет его занудно отчитывать, зачем он поцеловал Зельдочку?

Нет, она молчит. Ее глаза сверлят Файвку. Наигранная улыбка блуждает по сухим губам. Груди, как шары, резко выступают под кофтой. Что ей надо?

Молния подмигивает в открытые ворота сеновала, разветвляясь за каменным домом Лейбы-горбуна. И сразу же небо раскалывается:

— Тар-рах-тара-ра! Бу-у-ум.

Дрожь проходит по вытянутой руке Башевы. Она отводит руку от Файвкиного подбородка. От этого движения с ее головы соскальзывает платок, светло-каштановые волосы рассыпаются и струятся по округлым, красивым плечам. Файвка никогда не думал, что под дешевым рыночным платком скрывается такая красота: волны волос с сухим, красновато-золотым блеском, точеная шея. Глаза Башевы ловят его удивленный взгляд. Ее губы болезненно кривятся… Как у павшей госпожи, вымаливающей милостыню у юнца… Башева говорит не своим голосом:

— Значит вот так, Файвеле, тебе нравится Зельдочка… А меня ты уже ненавидишь? Забыл?

Башева говорит отрывисто, дышит часто и приближается к нему мягкими шажками, как большая кошка к испуганному мышонку.

Две сильные женские руки обхватывают Файвку, его мальчишеские дрожащие плечи. Они поднимают его и прижимают его голову к полной груди. Горячие губы впиваются ему в висок, как пиявки, и снова отрываются. Почти у самого Файвкиного лица горят два мрачных глаза изголодавшегося зверя. Они горят синим, серным пламенем. Но вскоре на них опускается пара сонных, опьяненных век. Файвку пугает этот неожиданный блеск, эти узкие ноздри, трепещущие рядом с его лицом. Вблизи нос и белые зубы Башевы кажутся намного больше, чем на самом деле, как будто смотришь в лупу. Странная женская личина! И дыхание у этой личины тоже какое-то нездоровое, перегоревшее и вызывает у Файвки отвращение. Разве это Башева? Ведь раньше он так жаждал ее близости, почему же теперь ему так жарко, так нехорошо с ней?

Файвка пытается оторваться от ее рук, от ее пухлой груди, но не может. Горячие поспешные поцелуи осыпают его щеки, лоб, шею и рот. Точно так же он без счета, куда попало целовал Зельдочку, начиная игру. Но… поцелуи Башевы совсем другие. Плотские, тяжелые, до краев полные желания. Кажется, что они пахнут гарью.

— Трах-та-тах! — снова ворчит гром и заканчивает громким «бумс». Словно какой-то силач бьет толстым бревном в глухую стену сеновала.

Но Башева уже не замечает, что гремит гром и сверкает молния, что ветер свистит над кровлей и стучит оторванной дранкой. Она потеряла голову, точно напившаяся пьяной Пелагейка-водоноска… Башева душит его, Файвку, и сама задыхается от дробного неестественного смеха.

Вдруг Башева прижимает Файвку к своему тугому лону с какой-то непонятной злостью. И Файвка тонет в мягкости ее горячего тела.

Но Башева этого не замечает, она уже ничего не замечает. Она делает все назло кому-то. Сначала он, Файвка, воровал репу и целовал Зельдочку назло своей маме, а теперь Башева делает это с ним назло тому, что сегодня Тишебов, назло своему отвратительному, горбатому мужу, который хотел ее зарезать, назло часовщику, который умер и тем самым бросил ее, назло грому и молнии, удушливой жаре, назло соседям, которые сегодня постятся и ходят в шерстяных носках, ступая мягко, словно кошки, и оговаривают ее вместе с ее детьми… Вот вам! Нате вам, нате! Вот вам еще, всем вам! И тебе, Файвка, сопляк, тоже!

Какое-то бешенство овладевает Башевой из-за этого дикого «назло», она бормочет что-то про себя, и Файвка содрогается всем телом. Ему не хватает воздуха. Что она с ним делает?

— Пустите меня! Ой, пустите меня! — умоляет Файвка, вырываясь, но его голос тонет в ее мягком теле, как в подушке. Ее груди колышутся над его лбом, такие набухшие, горячие. Ее дыхание становится все тяжелее и короче, пока не превращается в тоненький всхлип, как от резкой боли. Она запрокидывает голову, и тут дождь начинает стучать по сухой крыше, словно бес барабанит деревянным пальцем:

— Дар-дар-дар… Что вы там делаете, а? Дар-дар-дар…

Она сумасшедшая, эта Башева, она сошла с ума от горя!.. Никто еще об этом не знает. И вот он, Файвка, первым попал ей в руки. Она хочет его задушить… Горбун хочет ее зарезать, а она задушить Файвку. Задушить?

Файвка чувствует, что у него глаза лезут на лоб от страха. Он отбивается руками и ногами, ему удается высвободить рот. И он дико ревет:

— Ой, ой! Ма-а-ма!

Но его испуганный зов сливается с еще более страшным криком, доносящимся со двора:

— Хозяйка! Ой, ой!.. Хо-зя-а-а…

Башева отшатывается и отпускает Файвку. Ее голова качается, как у Пелагейки-пьянчужки. Она трет лоб. Громкие рыдания Зельдочки, доносящиеся со двора, окончательно пробуждают ее:

— Кро-овь! Мамочка, кро-овь! Ой-ой-ой!

3

К сеновалу подбегают Зельдочка и прислуга. Дождь поливает их. Обе кричат и машут руками так, словно капли дождя впиваются им в тело, как иголки. Прислуга узнает Башеву в полутьме сеновала и начинает выть:

— Хозяйка, скорее… ой-ой-ой!

Башева пытается поднять свой упавший платок, но забывает о нем и выбегает им навстречу из сеновала. Выбегает под дождь, простоволосая, в одной кофточке. Ее растрепанные волосы развеваются диким золотисто-каштановым хвостом. Голос звучит хрипло, как у протрезвевшей пьяницы:

— Что, что, доченька? Что, что?

— В сундуке… — рыдает Зельдочка, обхватывает мамино колено и дрожит. И все сливается воедино посреди двора: дождь, ветер и плач.

Файвка бежит мимо них через двор на улицу, голова у него идет кругом. Что творится в этом нехорошем доме? Сегодня все здесь с ума посходили… Не зря сорока стрекотала — плохая примета… Ох, мама права, ноги моей там больше не будет…

Видит Файвка, что сбежался народ: мужчины — в честь Тишебов — в одних носках и испуганные женщины в фартуках толпятся около каменного дома и не замечают того, что их поливает дождь. Резкие, хриплые голоса:

— А? А? Убили? Кого?

— Реб Лейбу, вы же слышали.

— Кто? Кто? Кто-о-о?

— Разбойник?

— А что с женой?

— Среди бела дня?

— Выживет, а?

— Шклов-то наш…

— Надо сбегать за приставом.

— Даже так?.. В сундуке?

— В сундуке!..

И женщины облизывают посиневшие губы, а мужчины со знанием дела цокают языком:

— Ц-ц-ц-ц!

Файвка, загнанный и напуганный, все же останавливается на мгновение, как собачка, замершая под дождем на трех лапах… У него сжимается сердце: может, это сделал Клим? Клим с цыгановатой рожей. Файвка час назад видел, как тот крался к входной двери. Ой-ёй-ёй!

Эта мысль еще больше усиливает тяжкий испуг, побороть который не под силу даже любопытству. У Файвки зуб на зуб не попадает и крутит живот. Нет, нет, нет! Он никому не скажет о том, что знает. Ему нельзя ни о чем рассказывать!..

Файвка бежит дальше. Домой, домой. Как можно быстрее домой. Как можно дальше от «нехорошего» каменного дома, как можно дальше от странных людей, живущих в нем, от ужасных вещей, которые есть только в этом каменном доме… Вот! Божий гнев излился на горбуна, который сосал кровь из вдов вроде Гитки-короткой… который хотел зарезать свою жену… И на Башеву излился гнев за ее грех с часовщиком, и за то, что она набрасывается на маленьких мальчиков на темных сеновалах… И на него, на Файвку, изливается гнев, потому что он поддался на Зельдочкины уговоры и приблизился к грешному каменному дому, потому что он вместе с Зельдой хрумкал ворованной репкой. И даже целовался с ней тогда, когда прочие евреи постятся и идут на кладбище… Вот и разразился великий гнев ливнем и градом! Ужасной смертью и кровью простерся этот гнев над Башевиными растрепанными волосами, над горбуном и его окованным нечистым сундуком с залогами… Гром гремит так, что дребезжат окошки окрестных домишек, небо раскалывается, мир гибнет…

— Тр-ра-рах! Tax! Бу-у-умс!

Эпилог

Самого Лейбы-горбуна на кровати в комнате с залогами не было. На смятых простынях обнаружились только несколько кровавых пятен да клок бороды… Видимо, Лейба сильно сопротивлялся. Его нашли задушенным в сундуке. Разбойник украл все самые дорогие заклады: серебро, украшения и шелк, и на их место засунул мертвеца, уткнул его лицом в оставшиеся заклады — в суконные одежды и шубы, а высохший, заострившийся горб прикрыл горбатой тяжелой крышкой сундука. По-видимому, так Лейба лучше влезал… Потом сундук был крепко-накрепко закрыт, тяжелый ключ повернут. Зачем было запирать-то? Видимо, пока Лейбу-горбуна упаковывали в его собственный сундук, он еще дышал, и убийца заметил это… Только в сундуке, в тяжелых шубах, посыпанных нафталином, он окончательно задохнулся. На исхудавшей шее были видны синяки, на высунутом языке — запекшаяся кровь. Скорее всего, эта кровь и оставила красные пятна на простынях.

Три дня над городом висела туча, а в нехорошем каменном доме все время горел свет. Дом был полон плача и полиции, приехавшей из Могилева и забравшей Башеву и прислугу на допрос. Им даже не дали похоронить тело. Погребальное братство потребовало огромных денег за похороны, не желая бесплатно почтить умершего скрягу. Даже после такой горькой смерти он далеко не сразу обрел последний покой.

Убийцу Лейбы-горбуна все никак не могли найти. Ходили всякие россказни да бабьи сказки, болтали, кто во что горазд.

Файвка бродил, словно тень. Он-то действительно мог бы кое-что рассказать. Он бы мог рассказать, что видел Клима, Клима-плотника, в такое-то и такое-то время, когда тот крался от ворот ко входу в дом с серым свертком под мышкой. Не иначе как этот сверток был тем самым мешком, в который Клим потом сложил и унес заклады. Файвка мог бы рассказать, что во время убийства в каменном доме никого из домочадцев не было. Ни Зельдочки, ни Башевы, ни прислуги, ни Хаимки. Файвка это точно знает… Но он должен молчать как могила, ему надо держать язык за зубами. Иначе ему придется подло выдать Башеву, Зельдочку, самого себя и начать со странного предисловия ко всей истории… При этом самое страшное то, что, пока убийца душил реб Лейбу и грабил его сундук, он, Файвка, целовался с его дочкой Зельдочкой на сене, а потом Башева, жена реб Лейбы, делала то же самое с ним: прижимала к себе и мучила… Ему показалось, что и он, Файвка, виноват в последнем большом несчастье, проникшем в каменный дом. Сам того не желая, он помог убийце: дал ему время и развязал руки… Файвка почувствовал себя еще более подавленным, когда вспомнил, что уже в первый день, когда он пришел в каменный дом на первый урок и увидел кованый сундук за ситцевой занавеской, он зло подумал, что несчастье случится с Лейбой-горбуном из-за его темных делишек. И что придет это несчастье от его нечистого сундука… Так и случилось!

На третий день у Файвки начался жар, и он остался дома. Это называлось: побегал в Тишебов под проливным дождем и простудился. Но на самом деле у него болели и тело и душа. И внешняя и внутренняя бури пронеслись в одночасье, в Тишебов, после кражи репы… Какая буря была сильней, какой ливень причинил больше вреда? Внутренний? Внешний? Этого Файвка и сам не знал.

На седьмой день вечером, когда Файвка вышел на улицу, в каменном доме еще сидели шиве[195], но разбойника уже поймали. Именно эта новость подняла Файвку на ноги. Убийцей оказался Клим, Клим-плотник с цыгановатой рожей. Он действительно пошел убивать Лейбу-горбуна со свернутым мешком под мышкой: якобы залог принес… Все, как Файвка и подозревал. Клима схватили в Орше, в тридцати верстах от Шклова, когда он пытался продать парочку золотых сережек. Сережки оказались одним из залогов, пропавших из сундука Лейбы-горбуна. И разбойник сознался.

Когда Файвка услышал эту новость, у него камень с души свалился. Он сразу почувствовал себя здоровым, отправился к каменному дому и остановился прямо напротив его окон, рядом с огородом Меира-переплетчика. В темном окне горела поминальная свеча по убитому.

Дрожащими губами Файвка выговорил про себя старое еврейское поминальное благословение: борух даен о-эмес! — благословен Тот, Кто судит справедливо[196]. И глубокий покой разлился в его настрадавшемся сердце, в первый раз за семь дней беспокойства, переживаний и лихорадки.

Летописец Файвкиных приключений тоже хочет завершить свой труд спокойным словом, идиллическим стишком, так, как принято в Шклове заканчивать все рассказы, и веселые, и грустные:

Палочка туда,

Палочка сюда.

Кончилась история

Лейбы-горбуна.

Глоссарий[197]

Агода (Пасхальная) — сборник, который читают во время Пейсаха за праздничным столом. Агоду часто издавали с иллюстрациями.

Арбоканфес («четырехугольник», др.-евр.) — ритуальный элемент мужского костюма. Четырехугольный кусок материи, к углам которого прикреплены цицес. Арбоканфес носят не снимая. Заповедь состоит именно в постоянном ношении цицес, а арбоканфес нужен для того, чтобы было к чему их прикрепить.

Бесмедреш («дом толкования», др.-евр.) — молитвенный дом, место для богослужения и ученых занятий, синагога.

Бима — возвышение в центре молельного зала синагоги, с которого происходит публичная рецитация Торы.

Габай — староста религиозной общины.

Гавдола — обряд отделения субботы от будней. Сопровождается зажиганием специальной свечи, свитой из четырех тонких свечек.

Гаскала («просвещение», др.-евр.) — движение, возникшее среди евреев Германии во второй половине XVIII века. Приобрело сторонников в России в середине XIX века.

Гемора — комментарий (III–V вв. н. э.) на Мишну, устное учение, кодифицированное в конце II в. н. э. Гемора вместе с Мишной составляют Талмуд.

Глечик — узкогорлый керамический сосуд, которым пользовались для того, чтобы сохранить на субботу кипяток горячим.

Гой — 1) нееврей, иноверец; 2) мужик, крестьянин.

Даян — член раввинского суда, помощник раввина.

Десятский — низший полицейский чин, выборное должностное лицо из крестьян или мещан. Назывался так потому, что первоначально один десятский избирался от десяти дворов.

Дурное побуждение — традиционный для иудаизма концепт, объясняющий злое начало в человеческой душе.

Ешива — высшая талмудическая школа (в русской традиции — ешибот, т. е. слово «ешива» в форме множественного числа). Учащийся ешивы — ешиве-бохер (бохер — парень, неженатый молодой человек), или ешиботник.

Йомим-нейроим («Дни трепета», др.-евр.) — десять дней между Рош а-Шоне (Новолетием) и Йом Кипером (Судным днем), время покаяния.

Йом Кипер (русское название — Судный день) — важнейший религиозный праздник, день покаяния и примирения общины в целом и каждого человека в отдельности с Богом. Отмечается специальной литургией и суточным постом. Входит в число осенних праздников.

Кадиш — славословие Всевышнего на арамейском языке, произносимое несколько раз во время публичной молитвы. После смерти родителей сын в течение одиннадцати месяцев и одного дня произносит кадиш, участвуя в публичном богослужении, а затем делает это каждый раз в йорцайт (годовщину смерти). Поэтому сына часто иносказательно называют «кадиш».

Капота — традиционное мужское платье, долгополый кафтан.

Кацап — так в Белоруссии и на Украине называют русских.

Кидуш — освящение субботы или праздника, благословения на вино и хлеб, произносимые перед праздничной трапезой.

Кошерный — разрешенный для использования в пищу, антоним к слову «трефной».

Кришме (идиш, от «Криас Шма», «Чтение Шма», др.-евр.) — молитва, которая состоит из трех частей: а) Дварим (Второз.), 6:4–9, б) Дварим (Второз.), 11:13–21, в) Бемидбар (Числа), 15:37–41. Кришме открывается произнесением «Шма», стиха, названного так по первому слову «Шма» («Слушай»): «Слушай, Израиль: Господь наш Бог — Бог единый» (Дварим (Второз.), 6:4). Этот стих является символом веры в иудаизме. Кришме входит в состав шахриса (утренней молитвы) и майрева (вечерней молитвы), ее также произносят перед отходом ко сну. Этой молитве учат с раннего детства.

Крупник — крупяная похлебка, традиционное блюдо евреев-литваков.

Кугл — род запеканки.

Лагбоймер — 33-й день Счета Омера (ритуальный счет дней от Пейсаха до Швуес). Лагбоймер — прежде всего, детский праздник. В этот день отменяли занятия в хедерах, дети шли гулять, играли в подвижные игры, стреляли из игрушечных луков.

Лекех — коржик, пряник.

Лехаим («за жизнь», др.-евр.) — традиционный тост.

Литва — традиционное название территорий, входивших когда-то в Великое княжество Литовское, соответствует нынешним Белоруссии, Литовской республике и части Латвии.

Литваки — евреи Литвы (см. Литва), носители литвацкого диалекта идиша.

Любавичские хасиды — то же, что хабадники.

Магид — проповедник.

Майрев — вечерняя молитва, произносимая после заката.

Маскил — поборник Гаскалы.

Мезуза («дверной косяк», др.-евр.) — прямоугольный кусочек пергамента, на котором помещены стихи из Дварим (Второз.), 6:4–9,11:13–21. Этот пергамент сворачивается в свиток и помещается в специальную коробочку, которая прикрепляется к косяку каждого дверного проема в доме.

Меламед — учитель в хедере.

Мидраш — жанр еврейской позднеантичной и раннесредневековой литературы, основанный на внеконтекстном толковании библейских стихов.

Минха — послеполуденная молитва.

Миньян («число», др.-евр.) — кворум для публичного богослужения, не менее десяти совершеннолетних (старше 13 лет) мужчин.

Миснагед («противник», др.-евр.) — так хасиды прозвали своих оппонентов. Позднее эта кличка утратила полемическую заостренность: так стали называть всякого религиозного еврея, не являющегося сторонником хасидизма.

Мишна — см. Талмуд.

Монополька — казенная винная лавка, торговавшая водкой. В России с 1894 г. производство и продажа водки были государственной монополией.

Мусаф («дополнение», др.-евр.) — дополнительная молитва по праздникам и субботам.

Недельный раздел — часть текста Пятикнижия, прочитываемая в синагоге по свитку Торы и одновременно изучаемая в хедерах. Пятикнижие разбито на недельные разделы таким образом, чтобы за год прочитать его целиком. Название недельного раздела образовано из одного из первых в нем слов и служит также названием недели, на который чтение этого раздела приходится.

Нигун («напев», др.-евр., мн. ч. нигуним,) — напев без слов, на слоги. Распевание нигуним — принятая в хасидизме медитативная практика. Кроме того, нигуним, заменяя собой инструментальную музыку, позволяют хасидам плясать по субботам и праздникам, когда пользование музыкальными инструментами запрещено. У каждого хасидского ребе и у каждого хасидского направления есть свои нигуним.

Обыватель — представитель одного из двух основных сословий в традиционной еврейской общине. Еврейская община в Восточной Европе делилась на два сословия: высшее — балебатим (обыватели, ед. ч. балебос) и низшее — балмелохес (ремесленники, ед. ч. балмелохе). Слово «балебос» означает буквально «домовладелец», но в зависимости от контекста может означать также «хозяин, работодатель» и, самое главное, определенное сословное положение. Во владельческих местечках домовладельцы платили поземельный налог помещику, и в качестве налогоплательщиков только они были полноправными членами еврейской общины. Наличие дома становилось, таким образом, дифференцирующим социальным признаком. Кроме того, наличие дома, особенно на рынке или в прирыночных кварталах, сулило его владельцу значительную ренту. Таким образом, обыватель производил не конкретную продукцию, а деньги: был купцом, арендатором, маклером и т. д. Этот образ жизни оставлял ему свободное время для занятий Торой: такие занятия считались наиболее достойным времяпрепровождением для порядочного человека. Антагонизм между обывателями и ремесленниками был очень велик.

Ов — пятый месяц еврейского календаря, примерно соответствует второй половине июля — первой половине августа.

Одор — двенадцатый месяц еврейского календаря, примерно соответствует февралю — марту.

Омовение рук — обязательное ритуальное действие перед трапезой.

Орн-койдеш — кивот в синагоге, в котором находятся свитки Торы. Расположен у восточной стены молельного зала.

Пейсах — праздник, посвященный исходу из Египта. Важнейшим ритуалом этого праздника является сейдер (ритуальная трапеза), во время которого читают Пасхальную Агоду — специальный сборник, состоящий из рассказов об Исходе, комментариев и молитв. В течение Пейсаха, который длится восемь дней, запрещено есть и даже держать в доме квасное, т. е. хлеб, крупы и другие продукты из зерна. Вместо хлеба едят пресные лепешки, мацу.

Пурим — веселый праздник, посвященный событиям, описанным в Свитке Эстер (Книге Есфирь). Сопровождается пирушками и веселыми представлениями, разыгрываемыми на библейские сюжеты. Эти представления называются пуримшпилами.

Раши — акроним титула и имени рабейну Шломо б. Ицхак (наставник наш Шломо, сын Ицхака, 1040–1105). Крупнейший средневековый комментатор Библии и Талмуда. Жил в Труа, Шампань, в настоящее время Франция. Составил комментарий на все книги Библии и большинство трактатов Талмуда. Так как в еврейской традиции имя автора часто является названием его сочинения, то «Раши» стало также названием самих комментариев. Изучение Пятикнижия с Раши составляло основу хедерного образовании для мальчиков младшего возраста.

Реб — форма вежливого обращения к женатому мужчине, аналогичная русскому «господин».

Ребе — 1) то же, что цадик, глава толка в хасидизме; 2) то же, что меламед.

Резные банки — кровососные банки, которые ставили на надрез на коже. Распространенный тип кровопускания, считавшегося надежным способом лечения и профилактики любых заболеваний.

Рош а-Шоне («голова года», др.-евр.) — Новолетие, начало года по еврейскому календарю, религиозный праздник.

Сварбе — традиционное просторечное наименование Библии. Редуцированное «эсрим ве-арбе», то есть «двадцать четыре». По традиции считается, что корпус Библии состоит из 24 книг. На самом деле их больше, но тематически родственные книги объединены в одну.

Свиток Торы — текст Пятикнижия, написанный на пергаменте и используемый во время богослужения. Является необходимым атрибутом синагоги или другого еврейского молитвенного дома.

Сейдер — см. Пейсах.

Сидур — молитвенник.

Симхас-Тойре — праздник в честь окончания годового цикла чтения Пятикнижия и начала нового цикла. Завершает собой череду осенних праздников.

Суккес (Кущи) — осенний праздник в память о пребывании евреев во время Исхода в пустыне. В течение этого праздника полагается жить или хотя бы устраивать трапезы в специальной куще, сукке.

Сукка — см. Суккес.

Талес — молитвенное покрывало, накидываемое поверх одежды мужчинами во время утренней молитвы. К углам талеса в соответствии с заповедью привязаны четыре кисти, называемые цицес. У ашкеназов мужчина начинает использовать талес только после женитьбы.

Талескотн — то же, что арбоканфес.

Талмуд — собрание устного учения, сформировавшегося во II в. до н. э. — V в. н. э. Состоит из более древней части — Мишны и комментария на Мишну — Геморы. Талмуд содержит в себе как галахические, так и чисто повествовательные фрагменты. Наряду с Танахом является основным источником иудаизма.

Танах — еврейская Библия. Аббревиатура по первым буквам трех разделов, в которые сгруппированы библейские книги: Тора (Пятикнижие), Невиим (Пророки), Ктувим (Писания). Буква «каф», с которой начинается слово «Ктувим», обозначает также звук «х».

Тейглех — тесто, сваренное в меду; традиционное лакомство.

Тишебов («девятый день месяца Ов», др.-евр.) — день разрушения первого и второго Иерусалимского Храмов. Отмечается обрядами траура: суточным постом, отказом от кожаной обуви, в некоторых общинах — посещением кладбища.

Трефной — запрещенный к использованию в пищу, антоним к слову «кошерный». В переносном смысле: запретный, нечистый.

Тфилин — кожаные коробочки с вложенными в них четырьмя библейскими цитатами (Шмот (Исх.), 13:10 и 13:11–16, Дварим (Второз), 6:4–9 и 11:13–21), написанными на пергаменте. Тфилин совершеннолетний мужчина должен повязывать на левую руку и лоб во время утренней молитвы будней.

Утренние благословения — десять благословений, которые произносят после пробуждения.

Фоня (от Афоня) — презрительное прозвище русских на идише.

Хабад — одно из хасидских направлений. Называется также «Любавичский хасидизм», так как резиденция руководителей Хабада — цадиков из династии Шнеерсонов — находилась в местечке Любавичи Могилевской губернии. Был особенно широко распространен в Белоруссии, в том числе в Шклове. Залман Шнеур был в родне со Шнеерсонами. Его псевдоним напоминает об имени основателя Хабада ребе Шнеур-Залмана из Ляд.

Хазан — кантор, синагогальный певчий, лицо, осуществляющее вокальное ведение публичной молитвы.

Хала — часть теста, которая должна быть отделена при замесе. Во времена Храма это тесто отдавали священнику, после его разрушения сжигают. Так как эту заповедь исполняли во время выпечки хлеба на субботу, слово «хала» стало обозначать субботнюю булку, часто пшеничную и плетеную.

Ханука — зимний веселый праздник в честь нового освящения Храма после того, как он был осквернен греко-сирийцами. Во время Хануки зажигают специальный светильник с восемью лампадками как напоминание о чуде: масла, достаточного всего на один день, хватило для горения в храмовом светильнике, меноре, на восемь дней.

Хасид («благочестивый», др.-евр.) — последователь хасидизма, направления в иудаизме, возникшего в XVIII в. и захватившего существенную часть еврейского мира Восточной Европы. Хасидизм до сих пор остается влиятельным течением в ортодоксальных кругах. Для хасидов характерна фанатичная приверженность своим духовным лидерам — цадикам.

Хедер — начальная религиозная школа для мальчиков.

Хустка (белорусск.) — женский головной платок.

Цицес — специальные кисти, прикрепляемые к углам талеса и арбоканфеса. Их ношение является заповедью.

Чолнт — горячее субботнее блюдо, тушеное мясо с картофелем, бобами и т. д. С вечера пятницы чолнт ставили в вытопленную русскую печь, плотно закрыв заслонку. Назавтра, ко второй субботней трапезе, блюдо оставалось горячим.

Шадхен — профессиональный сват.

Шалахмонес — подарок на Пурим. Обычно состоит из каких-либо лакомств. Такие подарки посылали из семьи в семью.

Шамес — синагогальный служка.

Швуес (русское название — Пятидесятница) — праздник, посвященный дарованию Торы на горе Синай.

Шесток — площадка перед устьем русской печи.

Шехейону («Который даровал нам жизнь», др.-евр.) — благословение, произносимое при первом вкушении какого-либо плода в новом сезоне, получении обновы и т. п.

Шмоне-эсре («восемнадцать», др.-евр.) — «Восемнадцать славословий», которые входят во все три ежедневные молитвы. Этот текст называется так по традиции, так как на самом деле он состоит из девятнадцати славословий. Шмоне-эсре произносят стоя, про себя.

Шойхет — резник, который осуществляет забой скота и птицы согласно иудейскому религиозному закону.

Шолом-алейхем («Мир вам», др.-евр.) — традиционное приветствие.

Шофар — бараний рог, в который трубят в синагоге в Рош а-Шоне и Йом Кипер.

Штендер — традиционная синагогальная мебель, род невысокой конторки.

Эсрог — цитрон, цитрусовый плод, необходимый атрибут праздника Суккес.

Послесловие

Залман Шнеур (настоящее имя Залман Залкинд; 1887, Шклов, Могилевской губернии, — 1959, Нью-Йорк), по году рождения принадлежит к поколению еврейского авангарда, а по манере письма — к предыдущему поколению модернистов. И дело не только в том, что он писал и на иврите и на идише, что было уже не очень характерно для еврейских писателей XX века. Просто Залман Шнеур начал публиковаться так рано, что успел попасть в предыдущее литературное поколение.

Залман Шнеур родился в Шклове. Шклов, ставший к началу XX века тихим местечком, имел славное прошлое. Прежде это был богатый торговый город, центр Гаскалы в конце XVIII века и один из центров Хабада в XIX веке. Залман Шнеур был в родстве с династией хабадских цадиков Шнеерсонов. Его псевдоним — это переставленные имена основателя Хабада ребе Шнеур-Залмана из Ляд. Залман Шнеур был в родстве со Шнеерсонами. Его псевдоним напоминает об имени основателя Хабада ребе Шнеур-Залмана из Ляд.[198] Будущий писатель получил традиционное еврейское образование и одновременно посещал русскую школу. В 1900 г. он переехал в Одессу, где талантливого подростка учили и опекали Х.-Н. Бялик и И.-Х. Равницкий. Уже в 15 лет, т. е. в 1902 г., Залман Шнеур опубликовал первые стихотворения на иврите, сразу ставшие широко известными, тогда же начал работать в редакциях различных ивритских журналов. С 1906 г. он жил в Париже, где слушал лекции в Сорбонне, затем надолго поселился в Берлине. Таким образом, Залман Шнеур рано покинул Россию, и революция, столь важный рубеж в творчестве других еврейских писателей, прошла мимо него. Точно также для него остались малозначимыми и социальные мотивы, игравшие большую роль в еврейской литературе начала XX века. В 1924 г. Залман Шнеур переселился из Берлина в Париж, во время войны жил в США, с 1951 г. — в Израиле, затем снова в Европе и в США, где и умер в 1959 г.

Как поэт Залман Шнеур начал в рядах символистов, однако постепенно его поэзия стала тяготеть к экспрессионизму. Был он и плодовитым прозаиком. Его перу принадлежит ряд романов, прежде всего, историческая эпопея «Раввин и царь». Большинство своих написанных на идише прозаических сочинений писатель сам перевел на иврит.

В 1929 г. вышла в свет книга рассказов «Шкловцы». Эти рассказы о родном городе писателя проникнуты мягкой иронией и ностальгией. Кроме того, в них есть определенная скрытая полемика с Шолом-Алейхемом, певцом украинских местечек. Залман Шнеур старается показать белорусское местечко в его культурном своеобразии, подчеркнуть местные особенности. Лирический портрет местечка в книге «Шкловцы» — несомненно, один из лучших в еврейской литературе.

В. Дымшиц

The Rosenblatt Charitable Trust

is pleased to dedicate this volume in honor of our dear friend,

AARON LANSKY

The Founder and President of the National Yiddish Book Center.

No one has done more to collect, preserve, and disseminate that vital part of the Jewish heritage that is embodied in Yiddish literature.

He and his colleagues have rescued millions of Yiddish volumes, introduced them to a global audience, and inspired a new generation of scholars and enthusiasts to read, study and enjoy these treasures.

We share his view that a creative, vibrant, and hopeful Jewish culture, and future, can only be built upon, and informed by, a profound understanding of our Jewish past.

The Rosenblatt Charitable Trust

посвящает это издание своему дорогому другу

ААРОНУ ЛАНСКОМУ

основателю и председателю Национального центра книги на идише.

Он заботится о сборе, сохранении и распространении жизненно важной части еврейского наследия — литературы на идише.

Он и его коллеги спасли миллионы книг, дали возможность читателям во всем мире познакомиться с ними, вдохновили новое поколение исследователей и книгочеев с наслаждением читать и изучать эти сокровища.

Мы разделяем его взгляды, согласно которым творческая, деятельная и дарующая надежды еврейская культура и само будущее еврейства должны основываться на глубоком понимании прошлого.

Примечания

1

Местечко Могилевской губ. и уезда, ныне город Могилевской обл., Белоруссия. В конце XIX в. население составляло 7 тыс. человек, из них 5,5 тыс. — евреи.

2

Холодными часто называли большие каменные синагоги.

3

Где? (идиш).

4

Традиционное обозначение города с большой долей еврейского населения.

5

В субботу нельзя собирать плоды, однако если рвать чернику ртом, то как бы не собираешь, а только ешь.

6

Выпь.

7

Недельный раздел Хаей Соре («Жизни Сарры») начинается со смерти Сарры, а недельный раздел Лех-лехо («Иди себе») — с того, что Всевышний обращается к Аврааму.

Здесь и далее слова, выделенные курсивом, в оригинале приведены на древнееврейском, русском или белорусском.

8

Букв. «домик» (идиш), здесь: небольшой хасидский молитвенный дом.

9

Намек на то, что, если поставить рядом с буквой хей огласовку, она станет обозначением имени Божьего.

10

«Божественное присутствие в изгнании» и «Древний днями» (арамейск.). Термины, обозначающие различные ипостаси Всевышнего в каббалистической книге Зогар («Сияние»).

11

Букв. «все сущее» (др.-евр.). Благословение, произносимое перед употреблением различных продуктов, в том числе водки.

12

Литургические гимны.

13

Украшения свитка Торы.

14

Аббревиатурах. Традиционно «рошетейвес» — аббревиатуры часто упоминаемых стихов Писания. Автор употребляет этот термин иронически.

15

Нечто обычное, будничное, постоянно случающееся. Каждый понедельник и четверг в синагоге во время утренней молитвы читают Свиток Торы.

16

От белорусск. «бужила» — дурень.

17

«Гамелиц» («защитник», «оратор», др.-евр.) — газета на иврите маскильской (просветительской) ориентации, занимала умеренно-консервативную позицию. Выходила с 1860 по 1871 г. в Одессе, с 1871 по 1904 г. — в Петербурге. Первоначально еженедельник, с 1886 г. — ежедневная газета.

18

Мариенбад (в настоящее время — Марианские Лазницы, Чехия) — курорт, пользовавшийся особенной популярностью у еврейской буржуазии.

19

Л.Н.Толстой проявлял интерес к раввинистическому иудаизму, читал различные сборники еврейских легенд и преданий, изучал под руководством московского раввина Минора древнееврейский язык.

20

Брохес («Благословения») — талмудический трактат, посвященный основным иудейским молитвам, времени их произнесения и т. п., то есть проблемам литургической практики.

21

Барон Эдмон де Ротшильд (1845–1934) поддерживал поселенческое движение в Палестине, на купленных им землях основаны первые еврейские сельскохозяйственные поселения.

22

И Он, милосердный, простит злодеяние и не погубит согрешившего (Тегилим (Пс.), 78:38). С произнесением хазаном этого стиха начинается майрев будней.

23

Господь, спаси нас, Владыка, ответь нам в день, когда мы взываем к Тебе (Тегилим (Пс.), 20:10). Второй стих майрева.

24

«Дер Фрайнд» («Друг», идиш) — первая ежедневная газета на идише. Выходила с 1903 г. в Петербурге, затем с 1908 по 1914 г. — в Варшаве. Самая массовая еврейская газета в дореволюционной России, тираж достигал 50 тыс. экземпляров.

25

В декабре 1905 г. цензура приостановила выход «Дер Фрайнд», и до середины 1906 г. эта газета выходила под названием «Дос Лебн» («Жизнь»).

26

«Северо-Западный край» — газета либерального и оппозиционного направления, выходила два-три раза в неделю. Издавалась в Минске с 1902 г.

27

«Газета-копейка» — ежедневная газета. Издавалась в Петербурге с 1908-го по 1918 г. Считалась бульварным изданием.

28

В 1912 г. начался новый революционный подъем, в том числе прошли рабочие демонстрации в Риге, Петербурге и других городах.

29

Китайская республика была создана после свержения монархии в 1912 г.

30

Во время Русско-японской войны выселение евреев, проживавших без законных на то оснований вне черты оседлости, было приостановлено специальным циркуляром Столыпина. В 1912 г. этот циркуляр был отменен и выселения возобновились. Особенно отличалась активными выселениями полиция Москвы. Купцы первой гильдии имели право жить везде. Положение купцов второй гильдии было не совсем определенным. До 1912 г. многие из них жили за пределами «черты». После ужесточения законов в 1912 г. началось массовое выселение именно купцов второй гильдии. Эта проблема широко обсуждалась в прессе.

31

Труд ребе Шнеура-Залмана из Ляд, основателя Хабада.

32

Два раза — писание, один раз — таргум (др.-евр.). Два раза оглашается текст недельного раздела на иврите и один раз таргум (комментирующий перевод на арамейский). Таков принцип публичной рецитации Пятикнижия, принятый во многих общинах мира с талмудических времен.

33

То есть: прочти текст на иврите, потом прочти его с комментариями, потом прочти таргум, который рассматривается как самостоятельный комментарий.

34

«Союзники» — обиходное название членов черносотенной организации «Союз русского народа».

35

В.М. Пуришкевич (1870–1920) — русский политический деятель ультраправого толка, монархист, черносотенец, депутат Государственной думы. Его имя было символом политического антисемитизма в России.

36

Искаженное «фельдшер».

37

По традиции гавдольную свечу держит младший ребенок в семье, причем существует шутливое поверье, что от высоты, на которую он поднимет свечу, зависит рост его невесты (или жениха).

38

Традиционное благопожелание после завершения гавдолы.

39

Так принято отвечать на всякое благопожелание (доброго утра, доброй недели и т. п.).

40

Перед вкушением плода следует произнести соответствующее благословение.

41

В иудаизме существует представление о реинкарнации. Душа переселяется из тела в тело до тех пор, пока не искупит все свои прегрешения.

42

Когда наступает адар, увеличивают радость (др.-евр.), Талмуд, трактат Таанит, 29. Традиционное высказывание о месяце адар, на который приходится веселый праздник Пурим.

43

Условия брачного контракта, подписываемые во время помолвки, и сам обряд помолвки.

44

Броды — большой город в австрийской Галиции (в настоящее время в Львовской обл., Украина) на самой границе с Российской империей. Для российских евреев Броды были символом Европы, заграницы.

45

То есть для разрезания продуктов, которые не относятся ни к мясным, ни к молочным, например овощей и фруктов.

46

«Товарищество производства стальных изделий Л. и А. Завьяловых» в с. Ворсма (Нижегородская губ.) — крупнейшее в России XIX века предприятие по производству ножей и ножиков. Завьяловские ножи славились высоким качеством.

47

Благословен Ты, Господи… (др.-евр.). Начало любого благословения.

48

Агуна, букв. «связанная, несвободная» (др.-евр.), — соломенная вдова, женщина, обреченная на безбрачие вследствие того, что ее муж пропал без вести.

49

Квасное, продукты из зерновых, в том числе и водка, запрещенные во время Пейсаха. Те запасы квасного, которые невозможно ликвидировать до Пейсаха, помещают в закрытые шкафы и кладовые и ритуально продают неевреям. После Пейсаха эта сделка аннулируется. Как правило, вся еврейская община в организованном порядке продает свои запасы квасного одному человеку, который каждый год выполняет эту функцию.

50

Замужняя женщина должна скрывать волосы. В конце XIX века зажиточные ортодоксальные еврейки сменили традиционный чепец на парик.

51

Здесь имеется в виду алтарь католического собора. Орн-койдеш в больших синагогах, традиционно украшенный деревянной позолоченной резьбой в стиле барокко, внешне напоминал алтарь в польском костеле.

52

Не делай себе кумира и никакого изображения (Дварим (Второзак.), 5:8).

53

Древний обычай траурной полуночной молитвы в память о разрушении Храма. Соблюдается только очень набожными людьми.

54

Имеется в виду омовение рук после пробуждения, так называемая «негел-васер» (букв. «ногтевая вода», идиш).

55

Чтобы тебе заболеть французской болезнью (т. е. сифилисом) (белорусск.).

56

Здесь имеется в виду синагога.

57

Во втором и третьем благословении молящийся благодарит Всевышнего за то, что тот не создал его гоем (неевреем) и рабом. В четвертом благословении мужчина благодарит Всевышнего за то, что тот не создал его женщиной.

58

Любое благословение начинается со слов «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной…».

59

Благословен Ты, Господи, Бог наш, Владыка вселенной, за то, что Ты не создал меня неевреем (др.-евр.).

60

На тфиле «шел рош» («для головы») изображена необычная буква «шин» с четырьмя «головками». У обыкновенной буквы «шин» (ש) их три.

61

Искаженное «мамзер» (здесь «пройдоха», идиш).

62

Холомей — распространенная презрительная кличка евреев. Происхождение не ясно. Возможно от искаженного: «холамоед» (букв. будни праздников), так называются полупраздничные дни во время длящихся неделю праздников Пейсах и Суккес.

63

Съел, брат, одну краюху — и хватит! (белорусск.)

64

Букв. «Последние врата» — талмудический трактат, посвященный в основном вопросам имущественного права; очень популярен в системе традиционного обучения.

65

Удары розгой или канчиком, специальной плеточкой, которой пользовался меламед.

66

К легкому обеду, так как основная трапеза состоится вечером, после встречи субботы.

67

Букв. «цепь» (др.-евр.), один из диакритических знаков, показывающих, как нужно интонировать чтение Торы.

68

Слушай, Израиль: <Господь наш Бог — Бог единый> (Дварим (Второзак.), 6:4). Иудейский символ веры. Кроме молитвы, этот стих произносят тогда, когда кто-либо оказывается в беде, в опасности или при смерти. В обиходной речи выражение «Хоть кричи: слушай, Израиль!» то же, что русское «хоть караул кричи».

69

Может быть, он пошел на чердак? (белорусск.)

70

Местечко Минской губ., Игуменского уезда, ныне село в Минской обл., Белоруссия. В конце XIX в. население составляло 1500 человек, из них 700 — евреи.

71

Еврейское название старинного города Холм (польское название — Хелм), центра Холмской Земли на западной окраине Волыни (в настоящее время — на территории Польши). В еврейском фольклоре Хелем играет ту же роль, что в греческом — Абдеры, в немецком — Шильда, в русском — Пошехонье. Его жители — патентованные дураки. Анекдоты о «хелемских мудрецах» широко известны не только в устной традиции, но и благодаря множеству народных книг.

72

Специальные женские молитвы на идише.

73

Начало заключительного фрагмента майрева, произносимого вслух после шмоне-эсре.

74

Отрывок из заключительного фрагмента майрева.

75

Заключительные слова упомянутого выше отрывка и всего майрева в целом.

76

Выражение, подчеркивающее, что некто очень силен в талмудической казуистике.

77

Медная кастрюля.

78

В память об умерших родственниках в Йом Кипер в синагоге зажигают свечи. Изготовление таких свечей было специальным ритуалом: женщина сплетала фитиль из стольких нитей, сколько умерших она хотела помянуть.

79

Непроходимые болота в Полесье (Южная Белоруссия) вокруг города Пинска.

80

Так называют сына, так как в его обязанности входит читать кадиш по умершим родителям.

81

Еврейский погром в Киеве (один из крупнейших в России) происходил 19–20 октября 1905 г.

82

В традиционной еврейской общине ремесленники принадлежали к низшему сословию. Соответственно, сын шорника не совсем подходящая компания для сыновей купца дяди Ури.

83

Здесь и далее разрядка заменена на болд (прим. верстальщика).

84

Антиох IV Эпифан, в 175–164 гг. до н. э. царь Сирии. В 168 г. до н. э. овладел Иерусалимом и в Иерусалимском Храме заклал на жертвеннике свинью. Иудеи ответили на это притеснение восстанием под предводительством Хасмонеев. Восставшие смогли изгнать греко-сирийцев из Иерусалима и Иудеи.

85

Адриан Публий Элий, римский император в 117–138 гг. В 132–135 гг. жесточайшим образом подавил восстание Бар-Кохбы. Основал на месте Иерусалима римскую колонию Элия Капитолина.

86

Так называемое «свиное ухо», традиционное оскорбление евреев.

87

Шмуэль 1 (1 Цар.), 31:1–8.

88

Млахим 2 (3 Цар.), 25:1-13 (Диврей аямим 2 (Паралип. 2), 36:12–20).

89

В ходе религиозных гонений, учиненных Антиохом IV Эпифаном, были схвачены семеро братьев вместе с их матерью, и им было приказано есть свинину, чтобы доказать свое повиновение царю. Ободренные матерью, братья отказались принять участие в трапезе и после страшных пыток были казнены. Источник сюжета — IV Книга Маккавеев. Этот сюжет нашел отражение в Талмуде, мидрашах и средневековой литературе.

90

Фрагмент из Книг Пророков, завершающий чтение недельного раздела Торы в синагоге.

91

Обгладывает ее вепрь лесной (Тегилим (Пс.), 80 (79):14).

92

Талмудическое выражение, обычно означающее особую важность какого-либо религиозного закона.

93

Вавилонский царь (правил 604–561 гг. до н. э.), разрушил Иерусалим и Храм, увел иудеев в плен. Талмуд (трактат Шабат, 105 а) сообщает, что этому великому царю подчинялись не только люди, но и звери: ему прислуживал лев.

94

Мотив из средневекового «Романа об Александре», откуда он широко проник в фольклор.

95

Вот что делают <для того человека, которому царь желает оказать почет> (Эстер (Есфирь), 6:11). Так по повелению Артаксеркса кричал Аман, ведя в поводу царского коня, на котором сидел Мордехай. Весь отрывок построен на аллюзиях к Мегилат Эстер, точнее к ее интерпретации в народной пьесе, пуримшпиле «Ахашвейреш-шпил (Артаксерксово действо)». Мордехай назван шутовским именем Мондриш, под которым он фигурирует в пуримшпиле. Шуба, надетая мехом наружу, — традиционный элемент костюма ряженых на Пурим.

96

Согласно Библии, племя, напавшее на евреев в пустыне во время исхода из Египта. Символ абсолютного зла.

97

Народная книга об антиеврейских гонениях. Под царем Фипоксом имеется в виду французский король Филипп-Август (правил 1180–1223 гг.), при котором евреи Франции подверглись жестоким притеснениям, казням и были изгнаны из страны.

98

На помощь твою надеюсь, <Господи> (Берешит (Быт.), 49:18).

99

То есть библейский Мордехай, главный герой Мегилат Эстер (Книги Есфирь).

100

В оригинале использовано слово из Мегилат Эстер (Книги Есфирь), обозначавшее специальных гонцов, которых рассылал персидский царь со своими указами.

101

И спокойна была земля, <и не было у него войны в те годы> (Диврей аямим II (Паралипоменон II), 14:5).

102

То есть на год.

103

Всё (др.-евр.) — название благословения, произносимого перед вкушением различных продуктов, в том числе водки. Здесь имеется в виду именно благословение на водку. Любое благословение начинается со слов «Благословен Ты, Господь Бог наш, Владыка вселенной…», а затем идет специфичная именно для данного благословения часть, по первому слову (словам) которой называют все благословение. В данном случае эта часть: «по слову Которого всё (шеакол) существует».

104

Сотворивший плод виноградной лозы (др.-евр.). Название благословения, произносимого перед употреблением вина. Таким образом, автор хочет сказать, что перед угощением выпивали рюмку водки или вина.

105

Мелкие шарики из муки и яйца для заправки супа и других блюд. Для Пейсаха, когда пользоваться обычной мукой нельзя, фарфелех, как и другие пасхальные блюда, готовят из мацовой муки, то есть из мацы, истолченной в муку.

106

Букв. «взойдет» (др.-евр.). Восклицание, которым вызывают к чтению свитка Торы.

107

Обиходное название послетрапезного благословения, которое гораздо длиннее других благословений.

108

Разговорная форма имени Ицхок-Йойсеф.

109

Букв, «и толкались» (др.-евр.). Начало стиха: «И толкались сыновья в утробе ее» (Берешит (Быт.), 25:22). Речь идет о близнецах, Якове и Исаве, в утробе их матери Ревеки.

110

Специальная молитва, которую произносит тот, кто избавился от опасности.

111

Согласно широко распространенным верованиям нельзя разрушать или перестраивать печь в доме. Имеется в виду не печь для отопления комнат, а большая кухонная печь типа русской, та, в которой пекут хлеб.

112

Имеется в виду хасидский напев.

113

Наставник наш (др.-евр.) — титул, который прибавляют к именам великих законоучителей. Здесь использован иронически.

114

Рейнхардт Макс (1873–1943) — немецкий актер и режиссер, один из крупнейших реформаторов театра XX века.

115

Букв. «великий» (др.-евр.) — почетный титул, которым именуют выдающихся раввинов и талмудистов.

116

Как семя кориандровое (др.-евр.). Фрагмент стиха «И нарек дом Израиля хлебу тому имя: манна; она, как семя кориандровое, белая…» (Шмот (Исх.), 16:31). Дядя Ури намекает на то, что, подобно библейской манне, принесенное угощение имеет чудесное происхождение и вкус.

117

Просторечное название кориандра.

118

Иудаизм запрещает совместное потребление мясных и молочных продуктов. Тем не менее вымя есть можно, но приготовление его требует специальных ухищрений, в том числе обжаривания на открытом огне.

119

Здесь и далее отрывки из послетрапезного благословения. Для удобства перевод на русский дан рядом с цитатой, а не под страницей. В оригинале перевод с древнееврейского на идиш отсутствует.

120

Голодный Исав, продав брату Иакову первородство за чечевичную похлебку, наелся досыта (Берешит (Быт.), 25:34).

121

Идиома, означающая непреодолимое зло. В традиционной медицине средством, исцеляющим собачьи укусы, считается зола крапивы.

122

Согласно традиционным представлениям, покойник начинает получать воздаяние за грехи сразу, как только окажется в могиле.

123

Крепитесь духом и возьмите от плодов земли. Пора же была порой первинок винограда (Бемидбар (Чис.), 13:20). Этот стих относится к недельному разделу «Пошли от себя». В нем речь идет о разведчиках, которых Моисей послал, чтобы обследовать землю Ханаанскую. Чтение в синагоге и, соответственно, изучение в хедере недельного раздела «Пошли от себя» приходится на начало лета. Таким образом, набег на соседский, нееврейский палисадник был непосредственно инспирирован изучаемым Рахмиелкой в хедере материалом. Скрытая ирония автора опирается и на то, что в традиционных еврейских источниках славян (в данном случае белорусов) называют хананеями.

В оригинале этот стих дан в переводе на идиш.

124

Как хороши (др.-евр.). Первые слова библейского стиха (Бемидбар (Чис.), 24:5), которым начинается утренняя молитва (шахрис).

125

Господин мира (др.-евр.). Гимн, написанный великим поэтом Шломо Ибн-Гвиролем (Испания, XI век). Его произносят в начале утренней молитвы.

126

Господин мира, Который царствовал еще до сотворения. (др.-евр.). Первый стих гимна «Адейн эйлом».

127

Жертвоприношение (др.-евр.). Отрывок из Библии (Берешит (Быт.), 22:1-19), повествующий о жертвоприношении Исаака. Этот отрывок включен в состав утренней молитвы сразу после «Адейн эйлом».

128

Властелин мира (др.-евр.). Одно из традиционных обозначений Всевышнего. Именно так Он назван в начале «Послесловия к Акейде» в утренней молитве.

129

«Послесловия к Акейде» традиционно печатают меньшим кеглем, чем предшествующий библейский текст.

130

Нужно звать лекарку (белорусск. — идиш).

131

Существует традиция, запрещающая считать людей, поэтому принято пересчитывать «не-раз, не два…». По привычке также считают неодушевленные предметы.

132

И скажем: аминь! (др.-евр.) Заключительные слова кадиша и других молитв.

133

Разновидность перца. Используется в кулинарии и фармации.

134

Освяти, и омой <руки>, зелень <вкуси>, разломи <надвое среднюю мацу> (др.-евр.). Пасхальная Агода начинается перечислением этапов сейдера. В дразнилке приведены первые слова этого перечисления, пародийно переосмысленные.

135

Вино для сейдера приготавливали из изюма.

136

Часть пасхальной Агоды.

137

Традиционная магическая практика. Тяжелобольному ребенку добавляли новое имя, чтобы его не нашел Ангел Смерти. Одним из таких добавочных имен для мальчиков было Алтер. Это имя (Алтер, букв. «старик», идиш) должно было запутать Ангела Смерти, который послан за жизнью молодого человека.

138

Согласно библейской истории, царь Давид соблазнился женой своего воина Урии Хеттеянина, и она понесла от царя. Давид пожелал гибели Урии и приказал своему военачальнику поставить Урию там, где будет «самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер» (Шмуэль 2 (Цар. 2), 11:15). Так и случилось. Героиня рассказа — тезка героини библейской истории, так как жену Урии, будущую жену царя Давида и мать царя Соломона, звали Башева (в русской Библии — Вирсавия).

139

В Библии царь Давид играет на струнном инструменте, который называется «кинор». В ашкеназской традиции это слово принято переводить словом «скрипка», поэтому царя Давида часто изображали со скрипкой.

140

Ну? Берешь, не берешь?.. Лишь бы рубли, Лейба!.. Нет, нет, хозяин, достаточно!.. (белорусск.)

141

Имеется в виду ритуальное омовение рук перед трапезой.

142

В оригинале комический эффект достигается смешением русского и идиша. Показать это в переводе почти невозможно. Приводим данную фразу в оригинале, чтобы читатель почувствовал вкус авторского приема. Артикли взяты автором в кавычки, так как учитель неверно склоняет существительные.

«Позвал… да-ас… хот „дер“ бабке гируфт, значит, „дем“ внучке. „Дер“ внучке фар „дем“ бабке. Да-ас. „Дер“ бабке фар „ди“ дедку, значит. Кук нит майн ноз… В книгу гляди! „Ди“ дедка фар „дем“ репка…»

143

Перед Пейсахом дом должен быть полностью очищен от «квасного» (хлеба и изделий из зерновых). Завершающая стадия очищения дома, уже после предпасхальной уборки, это «поиски квасного». «Поиски квасного» — заповедь, поэтому, чтобы благословение на исполнение этой заповеди не пропало зря, в заранее известных местах раскладывают маленькие кусочки хлеба, которые затем «находят» и ритуально сжигают.

144

Шут, развлекающий гостей на свадьбе.

145

Жирный бульон, традиционное свадебное блюдо.

146

Траурные элегии, произносимые в синагоге в Тишебов.

147

Волчок, в который дети играют на Хануку.

148

В текст Мегилат Эстер (Книги Есфирь), который публично зачитывают в Пурим, входит перечисление имен десяти сыновей Амана, которых повесили вместе с ним.

149

Здесь и далее: фрагменты послетрапезного благословения, Тегилим (Пс. 136), 137:1. С произнесения этого псалма начинается благословение. Для удобства перевод на русский дан рядом с цитатой, а не под страницей. В оригинале перевод с древнееврейского на идиш отсутствует.

150

Тегилим (Пс. 136), 137:7–8.

151

Лейба-горбун произносит «ш» как «с». Это не дефект речи, а особенности литвацкого диалекта. Автор подчеркивает простонародный характер речи своего персонажа.

152

Способ огранки драгоценных камней.

153

Знаменитое высказывание рабби Гилеля (Мишна, трактат Авот (Отцы), 1:14).

154

Разные сорта мака, используемые в кулинарии.

155

Пятиалтынный — 15 копеек.

156

Так назывались копилки, установленные в синагогах и частных домах для сбора пожертвований на поддержку евреев, живущих в Земле Израиля.

157

Есть, есть! (белорусск.)

158

То есть солдатом, отслужившим 25 лет при Николае I.

159

Как жалеет отец сыновей (Тегилим (Пс.), 103:13).

160

Мера объема, примерно 3 литра.

161

В этот праздник ученики хедеров отправлялись за город и стреляли из игрушечных луков.

162

Шапка без полей, свалянная из белой шерсти.

163

Лакомство из вареного мака.

164

Тегилим (Пс.), 121(120):1.

165

Поддерживающий падающих (др.-евр.) — один из эпитетов Всевышнего.

166

Букв. «Милость — добрые дела» (др.-евр.), традиционное название братства для предоставления беспроцентных ссуд.

167

Благодарим Тебя (др.-евр.), второе послетрапезное благословение.

168

Здесь и далее фрагменты из третьего послетрапезного благословения.

169

Шмендрики (идиш) — ничтожества.

170

Перец Смоленскин (1840–1885) — выдающийся писатель, публицист, издатель, писал на иврите. Начинал как маскил, затем стал одним из глашатаев палестинофильского движения. Родился в Могилевской губ., в юности учился в ешиве в Шклове.

171

Средневековая европейская наука исходила из того, что здоровье человека определяется равновесием и циркуляцией четырех гуморов (жидкостей) в его теле.

172

Согласно Писанию, строитель Скинии и Ковчега Завета (Шмот (Исход) 31:1-11; 36–39).

173

Хаим-Зелиг Слонимский (1810–1904) — писатель-популяризатор, просветитель, публицист, математик, изобретатель. Прославился своими сочинениями по астрономии, популяризирующими геоцентрическую систему.

174

«Время» (иврит) — еженедельная газета на иврите, основанная Х.-З. Слонимским как научно-популярное издание. Выходила в Варшаве под его редакцией с 1875 по 1885 гг. Пока «Хацфирой» руководил Слонимский, это была очень умеренная и приемлемая даже для части ортодоксальных кругов газета. В 1885 г. газета сменила редактора, стала ежедневной и политически более радикальной.

175

При упоминании третьего дня творения (вторника) в Писании (Берешит (Быт.), 1:10–12) дважды стоит слово «хорошо», поэтому вторник считается особенно благоприятным днем.

176

Парафраз библейского выражения «говорящий справедливо» (Йешаягу (Исаия), 45:19), в котором присутствует слово «магид» (букв. «говорящий», др.-евр.), которое на идише означает «проповедник».

177

Амос, 5:10.

178

Собирайтесь (др.-евр.).

179

Обычно минха, которую читают незадолго до заката, и майрев, который читают сразу после заката, образуют единое вечернее синагогальное богослужение. Между минхой и майревом остается сравнительно короткий перерыв, который часто использовали для обсуждения общинных дел и выслушивания проповедей.

180

Женщины в синагоге находятся в отдельном помещении, соединенным с главным молитвенным залом окнами. Часто такая женская галерея располагается на хорах.

181

Талмудический термин, букв. «очень трудно для понимания» (др.-евр.).

182

Пойди к муравью, ленивец. (Мишлей (Притчи), 6:6).

183

Здесь, скорей всего, имеется в виду Мидраш Раба («Большой Мидраш») — сборники мидрашей на Пятикнижие и пять Свитков (так называют библейские книги, читаемые в праздники).

184

Здесь имеется в виду библейская Книга Притчей Соломоновых (Мишлей).

185

За три греха (др.-евр.).

186

Основной аудиторией странствующих магидов были женщины, которых они наставляли в правилах благочестия, обращая внимание на три основные женские заповеди: отделение халы, зажигание свечей перед наступлением субботы и избегание любых телесных контактов с мужем во время менструации.

187

Верблюд (др.-евр.) Кошерным является то млекопитающее, которое пережевывает жвачку и имеет раздвоенные копыта. В Пятикнижии специально перечислены четыре животных, которые имеют только один из двух перечисленных признаков. В их число входят свинья и верблюд. Об этом сказано в Ваикра (Левит), 11:4. Обличение магида целиком построено на толковании данного стиха.

188

Потому что он жвачку отрыгает (др.-евр.).

189

Не раздвоены его копыта (др.-евр.). Цитата приведена неточно.

190

Не чист он для вас (др.-евр.).

191

И придет в Сион Избавитель… И скажем: аминь! (др.-евр.). Цитаты из молитв.

192

За то, что ты утопил, тебя утопили, (Пиркей Авот («Поучения отцов»), 2:6). Этот небольшой по объему и очень популярный трактат Мишны состоит в основном из нравоучительных афоризмов.

193

Для того чтобы сделать мясо пригодным в пищу с точки зрения кашрута, из него нужно удалить кровь. Это можно сделать либо высаливанием, либо обработкой открытым пламенем. Обработка огнем проще и быстрей, поэтому петуха, мясо у которого нежирное и не годится для супа, можно обработать именно так.

194

Незаконнорожденная (идиш).

195

Букв. «седмица» (др.-евр.). Семидневный траур по умершему, который его родственники проводят, сидя на низких скамеечках или на полу. Отсюда выражение «сидеть шиве», т. е. «сидеть семь <траурных дней>».

196

Это благословение полагается произносить, узнав о чьей-либо смерти.

197

Еврейские термины (за исключением некоторых, закрепившихся в русском языке в определенном написании) приведены в ашкеназской транскрипции.

198

Шклов, ставший к началу XX века тихим местечком, имел славное прошлое. Когда-то это был богатый торговый город, центр Гаскалы в конце XVIII века и один из центров Хабада в XIX веке.

Повторение — убрано при верстке.

Content

Залман Шнеур
Шкловцы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ШКЛОВЦЫ

Шклов пер. В.Дымшица

Читают газеты пер. И.Булатовского

Воспитание в субботу пер. В.Дымшица

Бессмертный апельсин пер. И.Булатовского

Скотина пер. В.Дымшица

То, что нельзя пер. В.Дымшица

Дядя Ури и дядя Пиня пер. В.Дымшица

Варят варенье пер. А.Френкеля

Побивание свиней пер. И.Булатовского

Файвка едет верхом пер. Н.Глаголева

Ходят «на угощение» пер. В.Дымшица

От тети к тете пер. И.Булатовского

Гитл-Баша с пузырем пер. И.Булатовского

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛЕЙБА-ГОРБУН Эпопея

Воруют яблоки пер. В.Федченко

В доме Лейбы-горбуна пер. В.Федченко

Лейба-горбун благословляет пер. В.Федченко

Ярмарочные чудеса пер. В.Дымшица

Квасу ему захотелось! пер. В.Федченко

Первая ссуда пер. И.Булатовского

Лейба-горбун становится посмешищем пер. И.Булатовского

Как магид начистил ему морду пер. И.Булатовского

Маслом вниз пер. А.Полонской

Целуются на сене пер. А.Френкеля

Буря (Конец Лейбы-горбуна) пер. В.Федченко

Глоссарий

Послесловие

Примечания