След в пустыне

СЛЕД В ПУСТЫНЕ

Пуля звонко ударила в металлическую коробку радиостанции, со стороны бархана, поросшего саксаулом, донесся выстрел.

Старшина Андросов инстинктивно ткнулся головой в приклад автомата, обжигая руки о раскаленный песок, рванул к себе брезентовые ремни рации.

Лежавший в десяти шагах от Андросова Курбан повернул голову, увидел похожую на черного паука дыру в алюминиевой коробке и перед лицом Андросова — выбеленные солнцем ребра верблюда, павшего в давние времена на караванной тропе. Из-за наметенного ветром песка, присыпавшего остов верблюда, виднелся рукав стеганого туркменского халата, в который, чтобы не спугнуть раньше времени нарушителя, оделся старшина. На мгновение Курбан увидел его перекосившееся, словно от зубной боли, загорелое до черноты лицо, блеснувшие белки глаз — Андросов тут же укрылся за бугром в небольшой лощине.

Курбану до слез стало жаль рацию. Но человек, за которым они гнались от самых отрогов Копет-Дага, был здесь. Стоит его задержать — и конец этому жестокому, изнурительному походу. Курбан снова припал к прикладу винтовки, всматриваясь в гребень бархана.

Он еще и стрелять толком не умел, да и служил в армии всего второй месяц, но в решительную минуту готов был нажать спуск.

Пустыня дышала жаром, как жерло печи. Перед глазами плыли красные круги, Курбану показалось, что саксаул на бархане, словно скелет, поднял к небу костлявые руки и плывет в потоках раскаленного воздуха.

— Нургельдыев! — услышал Курбан окрик и увидел, как Андросов махнул ему рукой. Это значило: «Заходи с тыла, брать живьем».

Не сразу расставшись с прикрывавшим его бугорком, Курбан осторожно отполз в сторону, скользнул в низинку.

Теперь он не видел ни гребня, ни бархана, ни куста саксаула. Переползая от укрытия к укрытию, обжигая руки, добрался до ложбины, закрывавшей его от обстрела, и, перебегая, достиг наконец обратного склона бархана.

Гулко раздался одиночный автоматный выстрел. Это стрелял Андросов, отвлекая внимание на себя. Выстрел означал приказ ему, Курбану, немедленно двигаться вперед.

Чувствуя все возрастающую дрожь в руках, сжимая винтовку, Курбан, словно ящерица, пополз по склону бархана, не спуская глаз с видневшихся из-за гребня тонких веток саксаула.

В жгучем мареве, струившемся над раскаленным песком, ему почудился рядом с кустом силуэт стрелка с направленной в его сторону винтовкой.

Курбан припал к песку, напряженно всматриваясь в гребень бархана. Здесь, на склоне, он был отличной мишенью: спрятаться негде.

Снова донесся выстрел Андросова.

Второй!.. Еще раз выстрелит — и Курбан должен будет брать живьем нарушителя. Как это удастся сделать, он не знал. Был бы с ними радист Пономарчук, может, что-нибудь и придумали, но вчера у Пономарчука от нестерпимой жары пошла носом кровь, и несколько часов подряд ее никак не могли остановить. Пришлось отправить Пономарчука со встречным караваном обратно на заставу.

Курбан подумал, почему у Пономарчука от жары носом кровь пошла, почему у него никогда не идет? Почему Пономарчук едет сейчас домой на верблюде, песни поет, а он, Курбан, должен лезть под пули? Но ему тут же стало совестно: старшине Андросу, как он называл Андросова, наверное, никогда не пришли бы в голову такие мысли.

Останавливаясь каждую минуту, Курбан полз по склону бархана. Пот горячими ручьями стекал из-под папахи, в голове стучало, перед глазами маячили сухие веточки саксаула, торчащие из-за гребня. Только бы не оглянулся лазутчик, не вздумал бы посмотреть, что делается у него за спиной.

Донесся еще один выстрел Андросова, третий, приказывающий идти и брать вооруженного нарушителя.

Курбан припал на секунду к горячему песку, поднялся на ноги и в несколько прыжков добрался до вершины, за которой прятался враг. Упав на песок, мгновенно осмотрелся, где же лазутчик, и увидел распластавшегося на склоне бархана человека в туркменской папахе, армейских защитного цвета брюках, легких чарыках.

— Бросай оружие, стрелять буду! — не давая опомниться, крикнул Курбан по-туркменски.

В следующую секунду он так и замер от удивления, раскрыв рот, но поспешил спрятаться, чтобы лазутчик его не узнал. Перед ним был Меджид, Меджид Мухамедниязов, хорошо знакомый парень из соседнего аула. Это были его черные узкие глаза, плоский нос, прямой, словно прорубленный топором, рот. До войны Курбан чуть ли не дружил с Меджидом из-за его сестры Зори.

Какую-то долю секунды Курбан думал, что обознался: земляк почти в один день с ним, в начале войны, был призван в армию и должен воевать сейчас где-то на Западном фронте. Но нет, он не ошибся: в его сторону смотрели глаза Меджида.

«Папаха видна, — мелькнула мысль, — еще мгновение — и Меджид выстрелит». Не успел Курбан что-нибудь решить, как рядом с ним неизвестно откуда появилась широкая костлявая фигура Андросова, страшного в своем халате с развевающимися, словно крылья, полами. Один прыжок — и Андросов всей тяжестью навалился на Меджида.

Тупо грохнул выстрел, зазвенело в ушах, винтовка Меджида ткнулась в песок. На лбу у Курбана выступил холодный пот. Опоздай старшина — пуля Меджида сидела бы в Курбане.

— Шакал вонючий! — выругался он, бросаясь на помощь старшине.

Странное снаряжение валялось вокруг — наполовину местное, туркменское, наполовину армейское: кувшин для чая, две солдатские фляги с водой, вещевой мешок и в глиняном горшке расковырянный складным ножом коурмак — приготовленная в дорогу обжаренная и залитая салом баранина. Курбан убедился, что вокруг никого не было: Меджид Мухамедниязов «гулял Кара-Кумы» один. Но почему? Разве Меджид тот самый диверсант, за которым гнались они со старшиной от границы? Курбан никогда не замечал, чтобы Меджид вел себя, как иностранный шпион. Как могли завербовать его немцы, когда живет он за три тысячи километров от фронта? Или они с Андросом потеряли след того, главного нарушителя, которого очень важно поймать, и случайно наткнулись на Меджида?

Курбан вспомнил, что говорил ему начальник заставы. «Нургельдыев, — сказал он, — вам поручается очень важное задание. Вы идете со старшиной Андросовым не только как солдат, но и как проводник-переводчик. От вас зависит успех операции…»

Разве мог Курбан обмануть доверие начальника? Не зря он гордился, что попал в пограничную часть. Шутка сказать, Курбан Нургельдыев — и солдат, и проводник, и переводчик. Вот тебе и проводник, когда след потерял, вместо беркута шакала поймал…

Курбан прикрыл глаза и вспомнил весь стокилометровый путь по пескам под палящим солнцем. Нигде, ни в одном месте не сбились они с Андросом со следа. Даже поднявшийся вчера ветер не очень им помешал: на песке все-таки видны были полузасыпанные, уходившие на север отпечатки ног.

Может быть, он ошибся, и этот стрелявший в него лазутчик совсем не Мухамедниязов, а именно тот, кого они искали?

Задержанный лежал, уткнувшись в песок плечом, подняв кверху связанные за спиной руки. Лица его не было видно.

— Пускай отойдет, помял я его немного, — перехватив взгляд Курбана, сказал Андросов, с удовольствием вытирая лоб папахой и снова нахлобучивая ее на мокрые щетинистые волосы. У него был вид человека, сделавшего трудную работу и получившего право выкурить папиросу.

Он потянулся к карману, где лежал кисет. Курбан сел рядом и тоже вытер папахой пот. У него еще дрожали руки: опоздай Андрос всего на секунду, не было бы Курбана в живых. И как только Андрос успел подняться на бархан?

— Иди посмотри верблюдов да захвати там мой автомат, — встав на ноги и начиная обыскивать задержанного, сказал старшина.

Он аккуратно выложил на песок завернутые в платок бумаги, наверное деньги и документы, четыре обоймы патронов, складной нож, спички, папиросы и разную карманную мелочь: булавку, пуговицы, нитки, деревянную коробочку с солью. В пустыне соль необходима, Курбан знал это с детства.

Решив пока не говорить старшине, что знает Меджида, Курбан съехал вниз по склону бархана, увязая в песке, подошел к тому месту, где час назад лежали они в укрытии и гадали, с какого бархана их обстреляли.

Автомат Андросова был надежно привязан брючным ремнем к торчавшим из песка ребрам верблюда, от спускового крючка тянулась антенна радиостанции — медный витой провод, за который Андросов дергал, чтобы выстрелить, а сам поднимался к гребню вслед за Курбаном, чтобы в решительную минуту прийти ему на помощь.

Качая головой и прищелкивая языком, удивляясь, как все придумал Андрос и как решился броситься на противника с голыми руками, Курбан отвязал автомат и, поднявшись на соседний бархан, увидел дремлющих неподалеку жующих колючку верблюдов.

Самый старый из них — Яшка с темным подгрудком и густой длинной шерстью у основания ног, в белом полотняном налобнике — обладал неприятной особенностью: когда это казалось ему необходимым, ловко плевался.

Курбан уже прикидывал, с какой стороны подойти к Яшке, как вдруг услышал громкие восклицания и ругань старшины.

Схватив двумя руками задержанного ими человека, Андросов стукал его спиной о склон бархана. Старшина казался таким огорченным и расстроенным, будто его в чем-то жестоко обманули. Уж теперь-то Курбан мог без ошибки сказать, что в руках у Андросова был Меджид Мухамедниязов. Но больше всего Курбана удивило, что и Меджид принялся во все горло ругаться по-русски. Вид у него тоже был огорченный.

— Старшина, что делаешь, отвечать будем! — крикнул Курбан.

В ту же минуту его увидел и, как понял Курбан, сразу узнал Меджид. Недоверие и надежда отразились на его лице. Он хотел было что-то сказать, но старшина так тряхнул Меджида, что он едва не прикусил язык.

— Говори фамилию, — зарычал Андросов, не в силах скрыть свое огорчение.

— Не имеешь права, старшина, — услышав, как назвали Андросова, воскликнул Меджид. — Я Мухамедниязов! Думаешь, если ты старшина, можешь солдата бить? Почему руки связал? Почему по голове ударил?

Меджид делал вид, что не знает Курбана, и Курбан по непонятным причинам тоже ничем не выдал, что знает Меджида. Он увидел: Андросов смущен, дав волю рукам.

— Старшина, объясни, почему такое? — спросил Курбан.

— Да не тот, ну понимаешь, не тот, кого искали… Вот они, его бумажки!

В руках у Андросова была справка о том, что Меджид Мухамедниязов действительно красноармеец такой-то части. Справка дана для предоставления льгот Мухамедниязовой Фатиме — матери Меджида.

— Старшина, — развел руками Курбан. Он хотел сказать, что это еще не причина трясти человека за душу.

— Послушал бы, что он сказал, — не отпуская Меджида, отозвался Андросов. — «Салам, говорит, здравствуй. Москва капут. Я, говорит, такой, как ты, война кончал, домой гулял…» Вот тебе Москва! — Андросов сложил внушительный кукиш и ткнул его под нос Меджиду.

— Я так не говорил, — завизжал Меджид. — Я так тебя спросил. Смотрю, папаха, винтовка, борода, сам худой, на меня напал. Думал, есть хочешь, думал, ты домой гулял!

— Ты мне говори, — гневно повел бровью Андросов, — зачем здесь оказался?

— Мало-мало отпуск был, часть догонял, заблудился…

Андросов, поморщившись, оттолкнул Меджида, безнадежно махнул рукой.

— И на такого вот сопливого щенка время ушло, — процедил он сквозь зубы. Поднявшись на верхушку бархана, осмотрел мертвую равнину.

Значит, настоящий диверсант, пока они возились с Меджидом, оторвался от них на добрый десяток километров и уходит теперь все дальше на север, потешаясь про себя, как ловко одурачил пограничников. Ждали они из-за кордона агента германской разведки по имени Гасан-оглы, а поймали Меджида. А может быть, подумал Курбан, Меджид Мухамедниязов — сообщник Гасан-оглы и нарочно, чтобы их задержать, морочит им головы?

Андросов поднял валявшуюся неподалеку винтовку задержанного.

— Вот она, новенькая! Сорок первого года рождения, — с сердцем сказал он, — этой винтовкой надо на фронте фрицев бить, а он ее в пустыню приволок.

Вытащив затвор и сунув его в карман, широко шагая по склону бархана, утопая в песке почти до колен, он спустился вниз, к тому месту, откуда они подходили к Меджиду. Курбан молча направился вслед за ним.

Солнце поднималось к зениту и нестерпимо жгло даже сквозь ватный туркменский халат. У Курбана пот струился по лицу в три ручья. Красноватая мгла стояла перед глазами, но вдруг совсем недалеко, казалось, за ближайшими барханами, заблестело озеро с наклонившимися к воде деревьями. Беленький домик стоял в тенистой прохладе зеленых кущ, над домиком поднимались высокие пирамидальные тополя. Изображение дрожало в горячем струящемся воздухе, возникало и пропадало вновь, манило свежестью и прохладой.

Курбан мотнул головой, отмахиваясь от наваждения, с грустью провел языком по пересохшим губам.

До горизонта тянулись, словно застывшие морские волны, гряды барханов, во все стороны, сколько видел глаз, одни безжизненные рыжие холмы песку — ни человека, ни зверя, ни птицы. До Уюк-Тюбе — ближайшего колодца — еще километров двадцать, да и то неизвестно, есть ли там вода, а в запасе всего несколько литров.

Андросов рассматривал на склоне цепочку следов, полузасыпанных рыхлым песком. Курбан приблизился к нему и тоже стал смотреть на отпечатки в песке.

— Вот, — вытянул руку Андросов.

Курбан ничего не видел. Песок в этом месте был такой же гладкий, как и повсюду вокруг.

— Иди за мной, — приказал старшина, направляясь в сторону от следа, проложенного Меджидом.

Они отошли метров на двести, и Курбан с удивлением увидел начавшийся прямо посреди пустыни след. Он даже посмотрел вверх, как будто нарушитель мог упасть сюда с неба.

— Обманул нас с тобой Гасан-оглы, — сказал Андросов. — Навел на след этого, как его, Мухамеда, что ли, а сам в сторону и каждый отпечаток за собой заровнял. Теперь, поди, уж к Уюк-Тюбе подходит… Вот смотри, гасановский почерк…

Курбан наклонился к следу, стараясь вспомнить все, чему учил его Андросов.

Отпечатки шли друг за другом на малом расстоянии, значит, Гасан-оглы не очень спешил, а скорее всего устал. Песок в ямках по цвету почти не отличался от нетронутого, значит, прошел он здесь довольно давно, солнце успело высушить следы. Курбан сравнил его следы со своими собственными. Ноги Гасан-оглы утопали глубже, значит, шел он с грузом, направление держал на север, наверно, к единственному на десятки километров колодцу Уюк-Тюбе. Курбан и это понял: каблуком песок сносится внутрь отпечатка, носком выбрасывается вперед.

В сторону от бархана уходил тот самый след, по которому шли они от границы. Андросов не ошибся: перед ними снова был «почерк» Гасан-оглы.

— Давай сюда верблюдов! — скомандовал Андросов.

— Солнце над головой, старшина, Гасан, смотри, шел всю ночь и все угро, сейчас отдыхать будет, — возразил Курбан.

Выйти в полуденные часы усталыми, без воды, значило почти наверняка получить солнечный удар. У старшины, должно быть, и сейчас в голове все мутится. Курбан родился в этой пустыне, ему жара привычна. Но как держится Андрос, северный человек, у которого на родине лесов и озер больше, чем песков в Кара-Кумах?

Старшина глянул на раскаленную пустыню, покачал головой:

— Гасану можно отдыхать, нам нельзя, надо идти…

И снова потянулся маленький караван через барханы и плотные солончаки, и снова кругом только палящий зной, коричневые бугры песку, с унылым однообразием уходящие к горизонту, да на гребнях скелеты высушенного зноем саксаула.

Курбана раздирали самые противоречивые мысли. Андроса он знает всего два месяца, а Меджида — с самого детства. Какой он ни есть, а все-таки земляк, свой человек. Привезут они Меджида на заставу, сдадут под стражу, будет его судить военный трибунал. Что сестра Меджида Зоря скажет? «Ты моего брата погубил», — скажет. Прощай тогда Зоря, никогда уже не будет его женой… А старая Фатима? Разве она простит, что он, Курбан, поймал в пустыне ее сына? Но, с другой стороны, не подоспей вовремя Андрос, может, не было бы теперь Курбана в живых, пристрелил бы его Меджид, как джейрана.

Обо всем этом раздумывал Курбан, развязывая путы верблюдов, проверяя седла и поклажу, об этом же думал, когда они двинулись дальше: впереди на Яшке Меджид со связанными руками, за ним Курбан и позади всех старшина.

Яшка, не желая идти в такую жару, непрерывно ревел, брызгая слюной и высовывая язык. Меджид совсем истомился и безвольно мотал головой из стороны в сторону. Оглядываясь назад, Курбан видел, каким усилием воли заставлял себя держаться в седле Андрос, словно от того, поймают они Гасан-оглы или не поймают, зависели судьбы войны.

Мерно и валко идут верблюды, шаг за шагом поднимаясь на гребни, спускаясь в низины, пересекая твердые, как цемент, солончаки — такыры.

Курбан вспомнил радиста Пономарчука, всегда проводившего политинформации. Международный империализм, — говорил Пономарчук, — только и ждет, чтобы растерялся хоть один советский пограничник. Этого достаточно, чтобы в образовавшуюся брешь сразу же проник диверсант. Конечно, Андрос не растеряется, а вот он, Курбан, неизвестно, оправдает ли доверие начальника заставы?

Курбан стал думать о старшине, чтобы не думать о Меджиде. Но рано или поздно Меджид все равно с ним заговорит и потребует помощи. Как посмеет Курбан нарушить закон и не помочь земляку и единоплеменнику?

Раскаленное до белого сияния солнце слепило глаза. Все тело сковывала тяжелая дрема. Медленно и неуклонно продвигался караван вперед и вперед, туда, куда вел едва заметный, исчезающий на солончаках след Гасан-оглы.

* * *

— Послушай, ата, не видал человека среднего роста, прихрамывает на правую ногу, несет большой мешок, идет на север? — перевел Курбан вопрос старшины и подивился, как это Андрос узнал внешность Гасан-оглы.

Величавый старик в высокой белой папахе, с белой бородой, неторопливый в движениях, с достоинством восседал на ишачке и молча смотрел на Курбана строгими печальными глазами, из которых одна за другой катились старческие слезы.

Курбан повторил свой вопрос; старик, прикрыв веки, проговорил несколько слов.

— Что он сказал? — нетерпеливо спросил Андросов.

— Сына убили, с фронта похоронная пришла, — перевел Курбан и в знак печали и уважения к чужому горю наклонил голову.

— Спроси у него еще раз, не видел ли он Гасан-оглы? — едва держась на ногах, приказал Андросов, ненавидящим взглядом окидывая все прилегающее к колодцу пространство.

Мимо них шли и шли к водопою тысячи овец, блея и тряся курдюками, поднимая облака бурой пыли. Солнце, скрываясь за горизонтом, тонуло в пыльной мгле. Быстро надвигались сумерки. Нечего было и думать отыскать след Гасан-оглы в темноте, на этой выбитой тысячами и десятками тысяч овечьих копыт земле.

— Был человек, — наконец ответил старик, — спрашивал дорогу к колодцу Кара-Таш. Очень устал. Не знаю, как дойдет…

— Зачем Кара-Таш? Кара-Таш совсем в другой стороне! — воскликнул Курбан.

Андросов сердито глянул на Курбана: пограничник не должен выдавать свои мысли.

— Бояр хорошо знал дорогу на Кара-Таш, за полдня бы дошли, — пробормотал старик.

Курбан быстро перевел его слова.

— О сыне говорит, — добавил он.

Старик указал в сторону Мухамедниязова, сидевшего на земле со связанными за спиной руками.

— В чем его вина? — спросил он.

— Кончал война, домой гулял, — считая, что так будет понятнее, на ломаном русском языке ответил Андросов.

Прикрыв глаза в знак того, что понял, старик неторопливо тронул пятками своего ишака. Ишак повернул и направился к разгоравшемуся неподалеку костру, который уже развели, чтобы сварить ужин, мальчишки-подпаски.

Остановившись перед сидевшим у тюков связанным Меджидом, старый чабан с презрением плюнул в его сторону.

Курбан вздрогнул, как будто плевок предназначался ему.

Война пришла и сюда, в пустыню, за тысячи километров от фронта. Каково было этому пастуху получить известие о гибели сына и видеть труса, бежавшего с фронта?

— Послушай, отец, — окликнул старика Андросов, — возьми, что хочешь, дай твоего ишака хоть на час.

Старик спросил, зачем русскому человеку нужен ишак, и когда узнал, что Андросов — пограничник, молча сошел на землю.

Андросов хотел объехать колодец по широкому кругу, чтобы на нетронутом песке найти потерянный след.

— Какой след, старшина, — попробовал отговорить его Курбан. Он видел, что Андросов вот-вот повалится от усталости.

— А луна-то вон какая, хоть газеты читай, — ответил тот, едва взбираясь на упитанного ишачка, покрытого кошмой.

— Охраняй задержанного, головой отвечаешь, — сказал старшина и, проверив, надежно ли связаны руки Меджида, поехал от колодца в сторону, противоположную той, откуда пришли овцы.

Курбан решил заняться делом: запастись водой, напоить верблюдов, сварить ужин. Теперь уже он не мог избежать разговора с Меджидом и нарочно задержался у колодца, добывая воду.

Привязав к Яшкиной сбруе длинную веревку, он отгонял верблюда на сотню метров, пока у края полуобвалившегося колодца не появлялось наполненное водой брезентовое ведро. Тощие сухопарые подпаски, черные, как головешки, дружно вытаскивали ведро, с удовольствием помогая Курбану, решив, что и он тоже большой военный начальник.

Напоив верблюдов и наполнив фляги, Курбан притащил охапку веток и корней саксаула, которые наломал по пути, стал разжигать костер. Саксаул вспыхнул, как порох, сразу приблизив подступавшие к огню сумерки.

Собрав сухой верблюжий помет, Курбан подбросил его в огонь, подвесил над костром котелок с водой.

Он надеялся, что Меджид уснет, но, взглянув на лежащего у тюков земляка, невольно вздрогнул: Меджид следил за ним внимательными, лихорадочно блестевшими глазами.

— Курбан, не развяжешь руки, брат не оставит ни одного Нургельдыева в живых, — проговорил Меджид.

Сделав вид, будто ничего не слыхал, Курбан разостлал на песке кошму, раскинул над нею полог, приготавливая постель для себя и Андросова.

Ни скорпион, ни фаланга — ядовитый паук — ни за что на кошму не полезут. Вся эта нечисть панически боится запаха шерсти, потому что овцы охотятся за фалангами и преспокойно их едят как лекарство. Курбан готовил постель на двоих, нисколько не заботясь о Меджиде. Больше того, он достал длинный волосяной аркан и разложил его по замкнутому кругу, потыкав палкой в песок, чтобы случайно не оказалась поблизости гюрза или небольшая, но стремительная, подпрыгивающая в воздух на полтора метра змея-стрелка.

Меджид презрительно наблюдал за ним. На девой руке Курбана не хватало безымянного пальца. Курбан на всю жизнь запомнил тот день, когда, словно иглы, зубы змеи впились ему в палец. Он вскрикнул: «Гюрза!», из кибитки выбежала с топором в руке мать, увидев две капельки крови на пальце сына, отрубила ему палец и сама лишилась чувств. Помедли мать минуту — пришлось бы рубить всю руку, полчаса — не было бы его в живых. С той поры Курбан очень осторожно устраивался на ночлег, над чем сейчас зло смеялся Меджид.

— Курбан, если ты меня не развяжешь, клянусь, тебя опять укусит гюрза!

— Замолчи, Меджид! Не могу я тебя развязать! Какой ишак кричал: «Домой иду, войну кончал!» — ты или я?

— А зачем папаху надел? — огрызнулся Меджид. — Я думал, свои!

— Какие свои? Кто такие для тебя свои? — возмутился Курбан. — Язык змеи и хвост шакала ты, Меджид, не хочу больше говорить!

— Ты сам ишак, Курбан.

— Почему я ишак?

— Потому… Думаешь, немцы взяли Москву и дальше не пойдут? Через неделю здесь будут. А что ты скажешь тогда? Что немецкого разведчика в пустыне ловил? Думаешь, я не знаю, зачем вы здесь? И еще раз ты дурак, Курбан.

— Почему я еще раз дурак?

— Потому что твой старшина умнее тебя, на ишаке в Кара-Кумы поехал, а ты здесь сидишь. Если умный ты, развяжи руки, другом будешь, уйдем к колодцу Аджарали, там Зоря и мать, Зорю тебе отдам, свадьбу сыграем, братом будешь… Хоть бы поесть дал…

Молча протягивая Меджиду кусочки жареной баранины из его же запасов, Курбан раздумывал над этими словами. А что, если Меджид прав?..

Курбан представил на миг усталое худощавое лицо Андроса, который давно исчерпал свои силы и держался только на нервах и железной воле. Курбану стало стыдно. Разве Андрос слушал бы ядовитые слова Меджида? Да он бы его так тряхнул, что выскочила бы из Меджида его подлая душа.

— Ты шакал и сын шакала, Меджид! Не хочу больше слушать! — воскликнул Курбан.

— Ну погоди, собака!

— Сам собака!

— Тьфу! — плюнул Меджид.

— Тьфу! — плюнул и Курбан.

Андросова все не было. Едкий дым кизячного костра столбом поднимался к небу, закрывал собой полную яркую луну. Курбан, едва справляясь с одолевавшей его тяжелой дремой, подбросил в огонь веток саксаула, пламя вспыхнуло, осветив лежавших на песке верблюдов, полог и край расстеленной кошмы, сваленные в кучу вещмешки и тюки с продуктами и, наконец, связанного Меджида, злобно сверкавшего глазами.

Уголок видимого Курбану глаза Меджида, отражая красноватые отблески костра, горел алым светом. Курбан поежился.

Меджид отвел взгляд и уставился в огонь, как будто увидел там свое спасение.

Курбан снова подбросил в пламя саксаула, поправил разгоревшиеся кизяки. Одна головешка откатилась от костра на целый метр, но у Курбана не было никакого желания взять и бросить ее в огонь: все его существо просило отдыха. Если бы Курбан не опирался обеими руками на винтовку, он бы давно уже свалился на песок и уснул мертвым сном.

Какую-то секунду он еще раздумывал, правду ли сказал Меджид, что немцы взяли Москву и скоро будут здесь, потом перед глазами его замелькали круги, он увидел небольшое озеро, окруженное деревьями, белый дом, отражающийся в спокойной глади, потом откуда-то выплыло прекрасное лицо Зори Мухамедниязовой. То приближаясь, то удаляясь, оно смотрело на него осуждающим взглядом и словно качалось на волнах в струящемся горячем мареве. Зоря наклонилась, взяла Курбана жесткой рукой за плечо и крикнула грубым мужским голосом:

— Нургельдыев!

Курбан вздрогнул и проснулся.

Старшина Андросов держал его за плечо. Меджид спал у самого костра, подернувшегося пеплом; звучно пережевывая жвачку, дремали верблюды.

— Ты что это вздумал спать на посту, вот я тебя под трибунал! — воскликнул Андросов, но Курбан заметил, что старшина, несмотря на крайнюю усталость, чем-то очень доволен.

«Неужели нашел?» — подумал Курбан, а вслух сказал: — Очень долго ходил, старшина, а я и не спал, совсем мало-мало задремал.

— Вот я тебе дам «задремал»! Вставай-ка — след!

Лицо Курбана само собой расплылось в радостную улыбку. Сон с него как рукой сняло. Пока он здесь разговаривал с Меджидом, а потом дремал, старшина отыскал в пустыне след Гасан-оглы. В это трудно было поверить, но Курбан поверил. Найти след человека, именно того, за кем они гнались, при лунном свете, на земле, вытоптанной тысячами овец, — сделать это мог только старшина Андрос. И если бы Андрос сказал ему, что завтра они отправятся на луну, Курбан, наверное, и в это бы поверил.

Вскочив на ноги, он, едва не потеряв равновесие спросонья, смущенный и счастливый, бросился собираться в путь.

— Что это вы в костер оба залезли, замерзли, что ли? — поднимая пинками верблюдов и торопливо приторачивая вьюки, спросил Андросов.

Курбан не сразу понял, о чем говорит старшина, но потом увидел, что Меджид вполз почти в самый костер и сейчас все еще спал в неловкой позе на спине с подвернутыми под поясницу связанными руками.

Когда Курбан наклонился, чтобы скатать кошму, он увидел внимательный, направленный на него взгляд Меджида.

Какое-то новое выражение появилось у Меджида на лице, наглое и самоуверенное. Улучив момент, когда Андросов отошел к верблюдам, он быстро проговорил:

— Курбан, как отъедем, бросай старшину, пойдешь со мной к Аджарали, не пойдешь — плохо тебе будет…

— Ты еще грозить? — возмутился Курбан.

— Что там такое? — донесся голос Андросова.

— Ехать не хочет, спать хочет, — ответил Курбан и подумал, зачем они с Андросом здесь? Два малознакомых друг другу человека посреди пустыни, у затерянного в песках колодца и с ними дезертир, но свой и даже близкий человек, Меджид. Зачем попался им на дороге Меджид?.. Где-то далеко люди, селения, города и еще дальше фронт, о котором Курбан только слышал. Если бы старшина не гнался за Гасаном третьи сутки без отдыха и сна, Курбан, может, и не знал бы, как трудно бывает на передовой. Узенький мостик перекинулся к ним от фронта. Здесь тоже шла война, и, как говорил Пономарчук, не менее важная, чем на Западе. Кто знает, что за птица этот неуловимый Гасан-оглы, может быть, очень важный шпион?

В лунном свете виднелось сгрудившееся у колодца стадо, на небе сияли спустившиеся, казалось, к самым барханам крупные звезды. Кругом тишина, слышно, как начинает повевать, шурша песчинками, предрассветный ветерок. Спят пастухи, спит стадо, только изредка зарычит или коротко взлает собака, отгоняя зверя, да повиснет в воздухе на высокой ноте плач шакала. И снова все тихо.

До рассвета было еще далеко, когда маленький караван снова двинулся в путь. Прошел час, и еще один час, позади остались и колодец, и люди, и стадо. И опять вокруг лишь полная неверных теней пустыня. На десятки километров ни одного живого существа. Курбан почувствовал, как где-то внутри него началась противная дрожь — приближалось холодное утро.

* * *

Мелкие капельки росы, словно изморосью, покрыли прицел винтовки. На росе отсветы зари, все шире охватывающей восточную часть неба.

Стуча зубами от холода, не в силах унять дрожь, сотрясавшую его, Курбан следил за гребнями двух ближайших барханов, куда ушел Андросов в обход стана Гасан-оглы.

Никто не мог им помочь: вокруг ни души, если не считать захваченного ими Меджида, оставленного возле верблюдов.

«Головой отвечаешь!» — вспомнил Курбан слова старшины о Меджиде. В ту же секунду метрах в ста от Курбана появился широкий приземистый человек, пригибаясь, пробежал несколько шагов, быстро обернулся, выбросил руку с маузером. В барханах гулко прокатился выстрел.

Гасан-оглы! Андросов гонит его в сторону Курбана. Еще несколько минут — и Курбан должен будет стрелять, но так, чтобы не убить Гасана, захватить живьем…

Гасан-оглы не зря считался опытным лазутчиком. Он и не думал убегать, а, обогнув бархан, как кошка, вскарабкался на него сбоку, выжидая появления Андросова. Курбан едва не крикнул, но вспомнил, что старшина строго-настрого приказал ему молчать, чтобы не вспугнуть врага.

Вдруг он увидел, как Андросов, приподнявшись над гребнем бархана, замер, глядя туда, где они оставили верблюдов.

— Нургельдыев! — донесся его предостерегающий крик.

Курбан с испугом оглянулся: Меджид, спешно освобождаясь от веревок, развалившихся на обрывки с обугленными концами, поднимал верблюда пинками в живот. «Уходит! Веревки пережег на костре и уходит!»

Снова грохнул маузер. Взмахнув руками, зашатался Андросов и, задержавшись на секунду, полоснув перед собой очередью из автомата, повалился на песок.

Гасан-оглы, словно шар перекати-поля, скользнул за бархан. Растерявшийся Курбан вскочил на ноги, не зная, догонять ли ему Гасана или спешить на помощь Андросову, и тут же увидел, что Меджид, оставив верблюда, широкими скачками бежит к автомату старшины.

Курбан выстрелил и промахнулся. Он обрадовался своему промаху. Убить земляка, почти односельчанина — такого не простит ему ни один человек в родной округе. Пролить кровь брата запрещает закон. Этим выстрелом Курбан убил бы свою будущую жизнь с Зорей.

Меджид продолжал бежать к автомату старшины, втянув голову в плечи, далеко выбрасывая вязнущие в песке ноги.

А что сделает Меджид, если схватит автомат? Прикончит Андроса и уйдет с Гасаном к тем самым врагам, которые убили сына чабана, убивают и жгут тысячи ни в чем не повинных людей. И разве Меджид не грозил убить его, если Курбан не развяжет веревки? Меджид, как шакал, спасал свою шкуру. Андрос спас его, Курбана, Андрос не жалеет своей жизни, чтоб защитить родную землю от врагов…

Собрав всю волю, Курбан навел мушку на то место, где лежал автомат, и, когда добежавший Меджид схватил его, нажал спуск.

— Курбан!.. Собака Курбан, — донесся ликующий и в то же время плачущий голос Меджида. Прижав автомат к животу, Меджид направил его в сторону старшины, оседая к склону бархана.

Курбан поймал на мушку соскальзывавшую куда-то фигуру Меджида и еще раз выстрелил.

Страшной тяжестью навалилась тишина. Не было видно ни Андросова, ни Гасан-оглы, ни Меджида, только доносился топот уходившего от перестрелки, скачущего по плотному солончаку — такыру верблюда.

Куда идти? За Гасан-оглы? А если жив старшина и в эту минуту еще можно его спасти? Где Меджид? Попал ли он в него? Или стоит подняться, и Меджид уложит его из автомата?

Какие-то короткие мгновения, решая, что делать, Курбан оставался на месте, затем вскочил и бросился напрямик к Андросову.

Алая кровь залила лицо старшины, лежал он навзничь, раскинув руки. Над ухом зияла, словно разрезанная ножом, широкая рана.

Неподалеку от Андросова уткнулся головой в песок Меджид Мухамедниязов, брат Зори.

Стараясь не смотреть на Меджида, Курбан упал на песок рядом со старшиной, приложил ухо к его груди и едва не вскрикнул от радости. Сердце Андросова билось гулко и ровно. Услышав эти толчки, Курбан сорвал с пояса флягу и вылил почти всю воду на лицо и грудь старшины, принялся торопливо бинтовать ему голову, оглядываясь на гребни барханов, за которые по-прежнему уходил цепочкой след Гасан-оглы.

Андросов застонал, отстранил его и, схватившись обеими руками за голову, сел.

— Где Гасан? — выкрикнул он, поднимаясь на ноги, обматывая распустившимся бинтом голову. — Где Гасан-оглы?

— Старшина, я думал… — начал было Курбан, но Андросов, не слушая его, подобрал автомат, бормоча ругательства, чтобы подбодрить себя, зашагал вниз по склону, нагибаясь временами к следам Гасан-оглы.

Курбан виновато поплелся за ним, старшина обернулся, и Курбан увидел его страшное от напряжения, залитое кровью лицо.

— Марш!

Курбан ускорил шаги, почти побежал рядом со сбивчивыми, почему-то петляющими следами Гасан-оглы.

Поднявшись на бархан, он присел от неожиданности: у склона следующей гряды сидел, обхватив ногу, бородатый, мрачного вида человек в надвинутой на самые брови папахе. В нескольких шагах от него валялся маузер.

— Старшина, сюда! — радостно воскликнул Курбан, увидев, как Гасан-оглы поднимает вверх руки.

…К стану возвращались втроем. Впереди, волоча раненую ногу, морщась от боли, шел угрюмый, не проронивший ни слова Гасан-оглы, за ним — с белым, покрытым крупными каплями пота лицом Андросов и поддерживавший его Курбан.

У лежавшего на песке неподвижного Меджида все трое остановились. Кому нужна была его жизнь? Что сделал он, чтобы люди вспомнили о нем? Только спасал свою шкуру и бесславно погиб, как напишет в отчете Андросов, «при попытке к бегству».

Рукава халата Меджида были прожжены в нескольких местах, следы ожогов виднелись на руке, сжимавшей горсть песку.

— А за сон на посту тебе все-таки придется сидеть на гауптвахте, — рассматривая руки Меджида, проговорил Андросов.

— Ладно, старшина, сажай, — согласился Курбан. — Плохой человек был, шакал человек, — сказал он и, тяжело вздохнув, добавил: — Однако сестру, мамку жалко…

Лицо Андросова выразило минутное сожаление. Молчал и опустившийся на песок, бережно, словно драгоценность, придерживавший раненую ногу Гасан-оглы.

Солнце палило немилосердно, а надо было заниматься раной Гасана, ловить убежавшего верблюда, собираться в дальний обратный путь.

НАГРАДА

На фоне голубого неба, особенно яркого здесь, на высоте трех тысяч метров, сверкали заснеженные скалы Каргуша. Над скалами парил гигантский беркут Бердыклыч. Так назвали пернатого хищника солдаты заставы по имени басмача Бердыклыча, совершавшего в двадцатые годы набеги со своей бандой на советскую границу из Афганистана.

Двенадцать лет подряд видел капитан Харламов этого беркута над скалами Каргуша и сегодня, заметив в небе распластанные крылья орла, приветствовал его обычной фразой: «Летаешь, старый разбойник!» Жизнь шла своим чередом, по заведенному распорядку. Даже беркут, словно по боевому расчету, занимал свое место.

Еще с вечера Харламов отправил дополнительные наряды в самые отдаленные места участка и позвонил в кишлак председателю колхоза раису Кадыр-заде, чтобы тот выставил на тропах своих дружинников: на границе ждали крупного контрабандиста.

За двенадцать лет службы капитан знал каждый камешек своего участка. Он еще раз продумал возможные варианты прохода лазутчика и отдал постам и секретам дополнительные распоряжения на случай, если тот пойдет не один.

На заставе оставались только он, Харламов, и дежурный, сержант Клыпань. Все остальные во главе с замполитом ускакали на границу.

Капитан вышел к устроенному за казармой дровяному складу. Ветки и корни саксаула были аккуратно сложены в поленницы и привалены камнями, чтобы не разметало ветром. Топливо в эти скалы привозили за сотни километров. Сейчас, в марте, когда бурно таяли снега, ручьи размыли горные тропы, а перевал Кайтузек был еще закрыт, капитан распорядился беречь каждое полено, каждую горсть угля.

Харламов подошел к краю площадки, на которой приютилась застава, и стал смотреть вдоль вьючной тропы — единственной ведущей к заставе дороги. По этой тропе, преодолев подъемы, спуски и многочисленные аврини — мостки из жердей, переброшенные через пропасти, — можно проехать в кишлак к старому другу раису Кадыр-заде.

Недавно капитан получил приглашение на свадьбу его младшего сына — Рахмата. Кадыр приглашал торжественно, от имени всего кишлака, где чуть ли не каждый доводился ему родственником. Капитан обещал прийти, но опасался, как бы свадьба не совпала с проведением пограничной операции.

Слева от тропы поднималась отвесная каменная стена, сверкающая замерзшими ночью горными ручьями. По другую сторону тропы крутой скалистый склон уходил далеко вниз в ущелье, где, пробивая себе путь в камнях, ревел Пяндж. А вокруг — голые скалы, лишь кое-где виднеется чахлый кустарник, да вдоль реки стоят ветлы, как растрепанные веники, воткнутые ручками в землю.

На далекой горной тропинке показалось стадо архаров, вереницей потянулось к водопою. Вожак остановился у края выступа, настороженно поднял голову.

Солнце, поднимаясь из-за вершин, отлило из бронзы архара, его тяжелые ребристые рога, засверкало в клубах морозных испарений, поднимавшихся над Пянджем. Пяндж — граница. Лишь архары и орлы нарушали ее безнаказанно.

В трещинах и ущельях еще таились тени, сглаживали очертания острых скал, прятали бьющие из отвесных стен источники и родники. Где-то в этих скалах был сейчас лазутчик, ждал ночи. Харламов, осматривая величественную панораму своих владений (не взлетит ли ракета?), прикидывал, в какой части Пянджа рискнет переправиться контрабандист, чутко прислушивался, не раздастся ли звонок, возвещающий о том, что граница нарушена.

Все было тихо.

Первым возвестил об опасности беркут. Царственно паривший в поднебесье, он резко взмахнул крыльями и камнем ринулся вниз, к скале, где было его гнездо.

Раздался приглушенный, все нарастающий гул. Громом откликнулось в горах эхо. Харламов увидел, как от скалы над заставой отделилась огромная глыба и, увлекая за собой щебень и вихри снега, заскользила вниз.

— Капитан, сюда! — донесся отчаянный крик дежурного, затем громкое ржание лошадей, удары копыт о доски стойла.

Харламов в несколько прыжков очутился у конюшни. В ту же минуту лавина с грохотом накрыла тропу у самой заставы. Оттолкнувшись от площадки перед казармой, покатилась дальше вниз, к Пянджу, сметая все новые камни, поднимая тучи снега.

Харламов и Клыпань стояли под навесом конюшни, спасаясь от летевших сверху камней и бушевавшего снежного вихря.

Когда искрящийся на солнце снег стал оседать, они увидели, что кусок скалы завалил единственную тропу, соединявшую заставу с внешним миром. Камни и снег засыпали часть двора, где были кухня и склад, унесли вниз весь запас дров. Лавина сбросила в реку драгоценное топливо. В воде мелькали белые корни и ветки саксаула.

Эхо, подхватив грохот обвала, десятки раз повторило его и долго еще отдавалось раскатами в ущельях, заглушая постоянный шум Пянджа.

Капитан посмотрел на засыпанную щебнем площадку дровяного склада, где только что был он сам, потом оглядел тропы и крутизны скал, зная, что нарушители стремятся пересечь границу под шумок — в грозу, во время наводнения или обвала. Как и до катастрофы, вокруг было пустынно. В распадке на той стороне реки мелькнули и скрылись испуганные архары, в небе по-прежнему, распластав крылья, парил Бердыклыч.

Обвал не потревожил гнездо беркута, и это несколько успокоило Харламова, как будто могло уменьшить новые заботы.

Харламов оставил Клыпаня наблюдать и вошел в комнату службы. По телефону доложил о случившемся начальнику отряда. Связавшись с постами, проверил, не повредил ли обвал провода на участке. Сел писать рапорт с просьбой прислать саперов, чтобы взорвали глыбу…

Со двора заставы послышался голос дежурного:

— Товарищ капитан, двое верховых скачут по тропе со стороны кишлака!

Харламов вышел к завалу.

— Ай-ей! Рафик Харлам! Живой? — донесся громкий голос. Это кричал старый Кадыр, остановившись по ту сторону глыбы, преградившей дорогу.

— Живой, живой, — откликнулся Харламов.

— Все живой? Никто не упал? — допрашивал Кадыр.

— Нет, никто не упал, все живы-здоровы, — заверил Харламов.

Над осыпью показались головы в бараньих шапках, затем и сами приехавшие — раис Кадыр-заде со своим сыном Рахматом.

— Иди сюда, начальник! — остановившись на груде щебня, присыпавшего край глыбы, позвал Кадыр. Высокий и жилистый, с загорелым до черноты лицом, изрубцованным оспой, он выглядел встревоженным. Тронутый заботой таджика, прискакавшего на заставу, Харламов с трудом поднялся к нему.

На глыбе виднелось несколько вырубленных в скале букв.

— Смотри, начальник, что теперь Чернушкину показывать будешь? Ай-ей, как жалко, — сказал Кадыр-заде.

Чернушкиным Кадыр называл каждого новичка. Лет восемь назад служил здесь, на заставе, солдат Чернушкин, боявшийся высоты, боявшийся ходить по шатким мосткам из жердей, боявшийся ступить в ледяную воду горных потоков.

До того как обрушилась глыба, каждый приезжающий на заставу мог прочитать на скале надпись:

«Каргуш, Каргуш, ты кузница людей,

Куешь ты мужество природою своей!»

Эту надпись вырубил в скале много лет назад сам Харламов. Сочинил двустишие его погибший друг замполит Федоренко. Строчки Федоренко, высеченные в скале, как считал Харламов, высекали искры в сердцах солдат.

Капитану тоже было жаль, что обрушилась именно эта глыба — словно застава потеряла свое лицо.

— Ладно, рафик Кадыр-заде, — сказал он. — Сейчас мне надо вот куда смотреть: все дрова унесло, Кайтузек закрыт, где взять топливо?

Изрытое оспой лицо Кадыра, казалось, потемнело еще больше. Он знал, что солдаты приходили из нарядов и промокшие и продрогшие. А как нести службу, если нельзя ни обсушиться, ни согреться, ни обед сварить?

Рахмат что-то быстро проговорил по-таджикски. Кадыр-заде прищурился, посмотрел в сторону Пянджа, затем хлопнул Харламова по плечу.

— Будут дрова, — сказал он. — Смотри, начальник! Большое дерево на острове видишь? К вечеру здесь будет. Пяндж привезет.

Кадыр-заде сказал еще несколько слов по-таджикски, после которых заметно оживился Рахмат. Раис и его сын вскочили в седла и поскакали в сторону своего дома.

Харламов с сомнением покачал головой. В марте лезть в ледяную воду Пянджа? С горными реками шутки плохи. Но не принять предложение старого Кадыра он не мог. У него не было сейчас ни одного свободного солдата, чтобы заняться дровами.

Харламов знал, что в молодости Кадыр-заде прославился своей храбростью на всю округу.

Крупная банда басмачей прорвалась через границу и захватила дорогу на Хорог. Нужно было доставить срочное донесение. Вызвался это сделать молодой чабан Кадыр-заде. На бурдюках он плыл всю ночь по бурному Пянджу, скрываясь от рыскавших по дороге и берегу басмачей. Донесение было доставлено вовремя. Когда Кадыра спросили, какую он хочет награду, он ответил: «Сделайте меня милиционером». Его наградили именным оружием и взяли в один из отрядов, боровшихся с басмачами, позже перевели в войска НКВД. Долгий путь прошел он от рядового милиционера до раиса — председателя колхоза!

Все, кто рассказывал эту историю, добавляли, что после ледяной ванны Кадыр-заде даже насморком не болел.

Но то было в молодости, а сейчас раису далеко за шестьдесят…

— Товарищ капитан, сигнал! — раздался громкий голос дежурного.

Цепляясь за выступы глыбы, капитан бросился к телефону в комнату службы.

Докладывал один из солдат, сидевший в секрете у реки. У самой воды он обнаружил следы копыт архара. Солдат не мог определить, архар здесь прошел или то были ухищрения нарушителя, привязавшего к сапогам копыта.

Оставив за себя дежурного, капитан спустился с отвесной скалы в долину Пянджа. Ни перетащить своего Орлика через глыбу, завалившую тропу, ни спустить его вниз с площадки, на которой стояла застава, было нельзя. Конь не может лазать по скалам, как человек. Приходилось добираться пешком.

Только у дозорной тропы Харламов встретил наряд и взял коня у одного из солдат, а солдата отправил в помощь дежурному на заставу.

Проверив обнаруженный у реки след и убедившись, что это след копыт архара, Харламов и сопровождавший его пограничник объехали вдоль реки почти весь участок. Отсюда, из ущелья, был хорошо виден на запорошенном снегом Каргуше след лавины. Будто гигантской метлой смело вниз знакомые выступы и камни: хоть на салазках катайся, проедешь — не зацепишься.

Рядом с маленькими домиками заставы возвышалась глыба, завалившая тропу. Конные наряды не могли теперь вернуться домой и поставить лошадей в стойла. Сено и овес надо будет спускать на веревках вниз, так же доставлять и бачки с пищей для солдат. Воду поднимать наверх в каких-то закрытых емкостях, может быть, в бурдюках: в ведрах расплещется и сами ведра обобьются о камни. Придется по-новому налаживать жизнь на заставе. И все это не должно мешать основному — охране границы.

Как поступит лазутчик, увидев, что произошел обвал? Побоится ли идти или, наоборот, решит, что, пока солдаты расчищают завал, наблюдение будет ослаблено?

Капитан решил посмотреть, как идут дела у раиса Кадыр-заде.

Он уже повернул к Пянджу, когда за камнями раздался пронзительный мальчишеский крик: «Стой, тебе говорят. Куда ты пошел?!»

Выехав из-за нагромождения скал, капитан увидел сидевшего верхом на ослике черного и вертлявого, как чертенок, мальчишку-таджика. Это был внук раиса Кадыр-заде — Бартанг.

— Я знаю, кто ты, — остановив, наконец, ослика и запрокинув голову, чтобы рассмотреть Харламова, заявил мальчишка. — Ты начальник заставы рафик Харлам.

— Это здесь каждый знает, — ответил Харламов. — А ты что здесь делаешь?

— Дедушка и дядя Рахмат кузнице дрова заготовляют, я им обед везу.

— Какой кузнице? — удивился капитан.

— А вашей, Каргушу.

Наверно, Бартанг говорил о двустишии Федоренко.

— Ты знаешь эти стихи?

— У нас их в первом классе знают, — независимо ответил Бартанг. — А я уже в третьем.

— А ну-ка скажи.

— Отвези на своем коне к дедушке, тогда скажу, — потребовал Бартанг.

Посадив Бартанга в седло, Харламов направил коня к Пянджу.

По пояс в бурлящей воде работали четыре таджика — целая бригада. Острыми узкими топорами на длинных ручках они разделывали причаленное веревками к берегу дерево, выволакивая на камни обрубленные ветки и куски ствола. Работой руководил старый раис.

— Эй-ей! — завопил во все горло Бартанг, чтобы его увидели все.

— Эй-ей, Бартанг, — оглянувшись, откликнулся Кадыр-заде, — смотри, как высоко ты сидишь, совсем как начальник.

— Салам, — приветствовал таджиков Харламов. — Хорошего вы нарушителя поймали!

Увидев, что на него больше не обращают внимания, Бартанг стал бросать в воду камни и выкрикивать:

— Каргуш! Каргуш! Ты кузница людей!

Куешь ты мужество природою своей!

— Послушай, Кадыр-заде, — обратился удивленный Харламов к старому раису. — Ты, что ли, внука этим словам научил?

— Зачем я? — ответил Кадыр. — У нас их все знают. Камень был на горе, упал — и нет его. Слово из одного сердца в другое переходит — вечно живет.

Только утром следующего дня Харламов вернулся на заставу. Приехал он ненадолго, лишь переодеться: на участке заставы по-прежнему ждали контрабандиста.

Поднявшись к площадке, капитан увидел за кухней целую груду свежих дров. Кадыр-заде и Рахмат аккуратно укладывали их в поленницу. Односельчане, помогавшие им, уже ушли.

Харламов перевел взгляд на покрытые ссадинами и кровоподтеками руки Рахмата, на его изодранную одежду. Нелегко далась молодому таджику заготовка дров. Утомлен был и старый председатель.

— Раис Кадыр-заде, — сказал капитан, — большое дело вы сделали, спасибо вам от всей заставы. Какую хотите награду?

— Пусть Рахмат скажет, — ответил Кадыр.

— Рафик Харлам! — воскликнул Рахмат, подняв на него темные горячие глаза. — Никакой награды не надо! Подари зеленую фуражку! До самой смерти беречь буду!

БАРС

У гранитной глыбы, скрытой до половины елками и порослью берез, ефрейтор Ключников дернул вожжами, свернул к заставе. Колеса застучали по камням, прошуршали в лишайниках, неслышно покатились по напитанному влагой мху.

Свесив ноги с телеги и сдвинув фуражку на затылок. Ключников провожал взглядом привычные предметы: валуны у дороги, вывороченную с корнями сосну, зеленые кусты вереска.

В лесу было тихо. Только с гудением вились над лошадью оводы, да с дальних озер доносился протяжный крик гагар.

Неожиданно Злодей, на редкость смирный мерин, рванул телегу и, пугливо всхрапывая, пошел размашистой рысью. Ключников ударился боком о ящик с гвоздями, которые вез для заставы.

— Стой! Тпрру! Стой! Чего тебя разобрало! — закричал он.

На перекрестке тропинок, метрах в двадцати от дороги, натягивая поводок, замерла крупная, похожая на волка, собака. Ключникову даже отсюда было видно, как темная шерсть у нее на загривке встала дыбом, а хвост с густой светлой подпушкой вытянулся в одну линию с туловищем.

— Барс куда забежал, — соскакивая на землю и поправляя вожжу, подумал Ключников. — Дурак ты, Злодей, — ругнул он коня, — собаки со своей заставы боишься!

Но у Злодея, как видно, было свое мнение на этот счет. Беспокойно переступая ногами и с недоверием косясь на Барса, он так и норовил шарахнуться в сторону.

Из-за кустов вышел высокий и нескладный пограничник Селянкин. Карабин у него был за спиной, воротник гимнастерки расстегнут, в руках пилотка, полная земляники. Ключников решил, что Селянкин возвращался из наряда и отстал с Барсом от своего старшого, чтобы набрать ягод.

— Здравствуй, Селянкин! — отвечая на приветствие, сказал Ключников. — Собаку придержи, еще бросится.

— Фу! Сидеть! — крикнул Селянкин.

Барс, не оглядываясь, зарычал, все так же натягивая поводок.

— Фу! — еще громче повторил Селянкин. — Сидеть, говорю!

Злобно прижав уши и продолжая рычать, Барс все-таки сел возле тропинки.

— Ну и зверюга твой Барс! — сказал Ключников.

— А ништо. Собака, она и есть собака: палку покажи, будет бояться, — садясь рядом с Барсом и отправляя в рот целую пригоршню ягод, сказал Селянкин. — А ты все извозчиком?

Ключников не ответил. Лошадей он любил, нравилась ему и служба повозочным: едешь лесом — тишина, листья шелестят, шумят сосны, теплый ветер доносит запах цветов, ягод. В низинах, на сырых местах, следов полно, только успевай читать, какое тут было зверье. Нравилось ему и то, что привозил он все необходимое для заставы: продукты, или там овес лошадям, или, как сейчас, гвозди для ремонта. И все-таки в глубине души он завидовал Селянкину, хотя знал, что Селянкин не любит работу следопыта, а Барс, с тех пор как его прежний вожатый сержант Крылов по семейным обстоятельствам срочно демобилизовался, никого, в том числе и Селянкина, хозяином не признает.

— А мы с Барсом сегодня по учебному следу ходили! — похвастался Селянкин. — Барс у меня молодец! Верно, Барс?

Селянкин, чтобы показать Ключникову, какие они с Барсом друзья, обхватил шею собаки.

В ту же секунду, злобно рявкнув, Барс молниеносным движением опрокинул Селянкина и, лязгая клыками, до самого плеча перехватами располосовал ему руку. Гимнастерка Селянкина окрасилась кровью.

— Фу, Барс, фу!..

Крик Селянкина, рука его, удерживающая за горло собаку, рассыпавшиеся на тропке ягоды — все это в один миг мелькнуло перед Ключниковым. Схватив поводок, он с трудом оттащил рвущуюся к Селянкину собаку, быстрым движением обмотал и захлестнул ремень вокруг елки, и вовремя: в следующее мгновение Барс с коротким рычанием бросился на него.

Не чувствуя еще боли, Селянкин вскочил на ноги и схватив палку, здоровой рукой принялся колотить привязанного к дереву Барса.

— Давай на заставу, скорей! — крикнул Ключников. — Эй, стой! Тпрру! Стой! — закричал он Злодею, бросившись к дороге.

Пока Ключников спасал Селянкина, Злодей, прядая ушами и громыхая телегой на камнях, вскачь уносил свои старые кости от места сражения. Ключников догнал его, вернул к перекрестку и помог сесть в телегу окровавленному Селянкину, оставив у елки вконец рассвирепевшего Барса.

Через пятнадцать минут Селянкин был на заставе.

— Что вы, товарищ старшина, да таких собак стрелять надо! Он на кого хочешь бросится! Да теперь, товарищ старшина, ни один солдат его не возьмет! — возбужденно повторял побледневший Селянкин, наблюдая, как старшина заставы Малышев смазывал йодом его руку.

Старшина хотел было сказать, что и спичка, которой разжигают костер, дающий человеку тепло, от неумелого обращения может стать причиной лесного пожара. Старшина любил выражаться замысловато. Но на этот раз он промолчал — Селянкина лихорадило, с минуты на минуту ждали машину, чтобы везти его к хирургу. Во двор въехала телега Ключникова, которого начальник заставы посылал с несколькими солдатами к месту происшествия. На телеге, закутанный в брезент и увязанный веревками, лежал Барс.

Ключников направил Злодея к собачьим будкам, помог сгрузить пленника на землю. Только пристегнув цепь к ошейнику Барса, солдаты развязали веревки и раскатали брезент. Рыкнув, Барс, как развернувшаяся пружина, взвился в воздух и тяжело грохнулся на землю, отброшенный цепью.

— Всем отойти от собаки! — раздался голос начальника заставы и вслед за ним — возбужденный, срывающийся крик Селянкина:

— Товарищ капитан, зря его на заставу, вот увидите, всех покусает!

— Отправляйтесь в госпиталь, Селянкин, о собаке не беспокойтесь, — сухо прервал его капитан.

Сняв фуражку, он неторопливо вытер платком загорелое, слегка помеченное оспинами лицо. Видно было, насколько неприятна ему эта история.

К двери казармы подкатила машина, в кабину полез обиженный Селянкин с забинтованной рукой на перевязи.

— Вот увидите, — крикнул он, — не будет с Барса собаки! Сами не застрелите, от злости удавится!..

— Не к рукам гармонь хуже дудки, — пробурчал Ключников так, чтобы Селянкин слышал его.

Капитан испытующе посмотрел на Ключникова, ничего не сказал. Машина выехала со двора заставы и скрылась за поворотом.

После боевого расчета капитан собрал в комнате политпросветработы всех свободных от наряда. Вопрос был ясен: если никто не сумеет приручить Барса, собаку придется отдать на другую заставу.

— Я не буду никому приказывать. Подумайте. Без желания и любви к делу ничего не выйдет, — сказал капитан, отпуская солдат.

После совещания Ключников походил по двору, захватил на кухне ломоть хлеба для Злодея, не спеша направился к конюшне.

Гулко стуча копытами по деревянному настилу, вскочила на ноги Найда, лошадь начальника заставы. Сонно хрустевший овсом Злодей при виде хозяина повернул голову, тихо заржал.

У Ключникова перехватило горло.

— Ох ты и Злодеюка, — пробормотал он, — знаешь, подлец, мои думки.

Подойдя к Злодею, Ключников похлопал его по шее и протянул ломоть хлеба, густо посыпанный солью.

— Ешь, Злодей, ешь… — вполголоса приговаривал он, ощущая на ладони прикосновение мягких шелковистых губ коня.

Неизвестно, догадывался Злодей или нет, с какими мыслями пришел его хозяин, только, приняв угощение и убедившись, что в карманах у Ключникова пусто, он опять занялся овсом, лениво прикрывая глаза, временами встряхивая головой, чтобы отогнать надоедавших мух.

— Опять ты в песке валялся, — проведя скребницей по его спине, проговорил Ключников. — Да, брат… а капитан сказал: «Не приручит никто Барса, придется отдавать».

Злодей переступил ногами и согласно мотнул головой: «Ясное дело, очень даже просто отдавать…» Видно было, что ему нравилось, как скребница вдоль и поперек гуляла по его шкуре.

— В общем, ничего ты не смыслишь… Стой, умная твоя башка! Собака, та в глаза посмотрит — все понимает. А ты? Увидел, хозяину туго — давай драпать, чуть телегу не расколотил.

Злодей еще раз мотнул головой, словно хотел сказать: «Что ж скрывать-то, натурально драпал, сам знаешь…»

— То-то и оно, — подтвердил Ключников. — Был бы на твоем месте Барс, небось в обиду не дал бы.

Долго еще продолжался этот разговор, в результате которого Злодей был отлично вычищен, а Ключников, как бы искупив перед ним свою вину, принял окончательное решение.

Через некоторое время он стучался к начальнику заставы.

— Товарищ капитан, разрешите мне взять Барса.

— По-моему, вы не проходили специальной подготовки, — взглянув на молодое, с легким пушком на щеках лицо Ключникова, возразил капитан.

— Я видел, как дрессируют, — ответил Ключников. — На скотину у меня рука легкая…

— Легкая-то она легкая, да к рукам ли будет эта самая, — капитан повертел в воздухе пальцами, — гармонь?

Ключников не ответил, боясь лишним словом все испортить. У него было такое встревоженное лицо, что капитан улыбнулся.

— Ладно, — сказал он, — посмотрим, как дело пойдет, может, и я чем помогу.

С этого дня началась новая, настоящая пограничная жизнь Ключникова.

В книгах и по рассказам бывалых солдат собаки с полуслова понимали и слушались своих вожатых, а у Ключникова за четыре дня отношения с Барсом нисколько не стали лучше.

— Барс! Барс хороший! Молодец Барс! Ну что ты все рычишь? — настойчиво повторял Ключников, вот уже не первый час сидя перед собакой, но из будки все так же доносилось грозное рычание. Видно было, в какой напряженной позе лежит готовый к прыжку Барс.

К будкам подошел капитан, облокотился на изгородь.

— Сиди, сиди, — остановил он вскочившего для рапорта Ключникова.

Некоторое время капитан молча наблюдал за собакой. Барс, не выходя из будки, непрерывно рычал, как бы предупреждая, что всякие попытки подойти к нему могут окончиться плохо.

— Была бы у тебя не книжка в руках, а кусок мяса, да сам бы перед ним пожевал, дело, пожалуй, веселей бы пошло, — заметил капитан. — Попробуй еще вон нашего Дневального использовать.

— Как его используешь, товарищ капитан? — отозвался Ключников. — Дневальный не сторожевая собака.

— А это уж сам подумай. Видел, как ведут себя собаки, когда их на работу берут?

Дневальным звали прижившуюся на заставе кудлатую дворнягу — что-то среднее между спаниелем и южнорусской овчаркой. У Дневального была морда «дедушкой», лохматые усы, нависшие на глаза брови. Выглядывая из-под своей прически, он великолепно умел улыбаться, дружил со всеми, и особенно с поваром, целыми днями охранял кухню, за что, собственно, и получил свою кличку.

Капитан ушел в комнату службы, Ключников остался один. Задумавшись, он не заметил, как сзади подошел к нему высокий и массивный старшина Малышев.

— Эх и служба у тебя, Ключников, — сказал старшина, — прямо что надо! Книжечки почитывай, с собачкой калякай. Барс теперь уже по-научному будет всех за пятки хватать.

— Какое там за пятки, товарищ старшина, — возразил Ключников, — сам скоро лапы протянет.

— Он протянет! Он тебе так протянет — не то что руку, голову оттяпает! И чего ты с ним связался? — старшина обошел изгородь и присел на бревно рядом с Ключниковым. — Ведь он же дурной. Селянкина покусал? Покусал. А тебя, думаешь, пожалеет? Ты вон служишь без году неделя, а всю хозяйственную работу уже знаешь. Демобилизуюсь я, кому быть старшиной? Кроме тебя, некому! Да и то сказать, такого смирного мерина на лютую тигру променял. Тьфу, чтоб ты сдох!

Старшина так энергично махнул рукой, что Барс зарычал и вскочил на ноги.

Ключников отмалчивался, зная, что стоит только начать возражать, у старшины найдется добрая сотня доводов.

В это время дежурный подвел к комнате службы Найду. Капитан вышел на крыльцо, вскочил в седло и ускакал с заставы.

— Ну, вот чего, — проводив взглядом капитана, совсем другим тоном сказал Малышев. — Там сенцо надо помочь метать на сеновал, а то, гляди, дождь пойдет. С обеда белье в прачечную повезешь. Злодея кузнецу покажи: пока другие дела сделаешь, он ему правую переднюю перекует. Не забудь на складе эмалированный чайник взять для столовой, медный всучат — не бери: пускай полудят. Да о Селянкине узнай, как там его здоровье.

У старшины всегда в запасе было достаточно дел, если на глаза попадался ничем не занятый, по его мнению, солдат.

Ключников мог бы ответить, что теперь он уже не повозочный: сам капитан велел ему целыми днями заниматься по учебнику и приручать Барса. Но, как известно, выполняется последнее приказание, тем более приказание старшины.

Целый день Ключников был занят по хозяйству, вернулся на заставу поздно. Пообедав, зашел в помещение, где готовили для собак, взял кусок мяса и отправился к Барсу, чтобы испробовать на деле совет капитана.

Барс неподвижно лежал перед будкой, положив морду на вытянутые лапы, и как будто дремал. Держа мясо в руках, Ключников шагах в десяти от будки лег на траву. Черный влажный нос Барса сразу же задвигался. Ключников замер, выжидая, уйдет ли Барс в свою будку или останется на месте.

Барс не ушел. Приоткрыл один глаз, другой и, не поднимая головы, стал наблюдать, как Ключников положил мясо на дощечку и начал резать его складным ножом.

Взяв маленький кусочек мяса, Ключников бросил его к передним лапам Барса. Барс тотчас же вскочил, ощетинился и зарычал.

— Хорошо, Барс, хорошо. Поешь, брат! — заговорил Ключников, протягивая мясо. Но Барс с каждой минутой приходил все в большую ярость. Не обращая внимания на угощение, он принялся метаться на цепи, стараясь достать Ключникова.

Все воспитание, вся дрессировка говорили ему: «От чужого человека пищу не брать!» Этот закон внушил ему настоящий хозяин — сержант Крылов. Не один раз испытал Барс на собственной шкуре, что может сделать «чужой», предлагая еду.

Но вдруг Барс неожиданно для себя сел перед Ключниковым и, заскулив, нервно, во всю пасть зевнул. Он устал от одиночества. Не первый день его мучает голод, а хозяин, сержант Крылов, все не идет и не идет, не берет на работу, туда, где так много разного зверья, столько интересных, волнующих запахов. Там они с Крыловым были настоящими властелинами, никто не смел ходить по их тропе.

Барс поднялся и, снова зарычав на Ключникова, полез в будку. Ключников лежал перед ним, не зная, что делать, как подойти, чем приручить? Приходилось признать, дружба не получалась.

На следующее утро Ключников еще до общего подъема оделся, вышел во двор и достал из кармана завернутый в бумажку оставшийся с вечера кусок вареного мяса.

Навстречу ему, зевая и потягиваясь, выбрался откуда-то заспанный Дневальный, заулыбался сквозь космы своей лохматой прически, приветливо завертел хвостом.

Ключников отогнал его, сел на вчерашнее место и заглянул в будку Барса, не заметив, как из леса со стороны границы вышел в брезентовом плаще и болотных сапогах проверявший наряды старшина Малышев.

— Барс! Ну здравствуй, Барс! Иди, возьми мясо, хорошее мясо! — заговорил Ключников, отметив про себя, что вчерашнее угощение, которое он оставил, исчезло. Он разрезал припасенное мясо и несколько кусков бросил к будке.

Барс прекрасно знал такие слова, как «хорошо», «ешь», но все же негромко зарычал, чтобы Ключников не лез к нему со своей дружбой.

Дневальному надоело смотреть на эти переговоры, в которых он не видел никакого проку. Весело виляя хвостом, он подбежал к Ключникову и, не дожидаясь приглашения, принялся подбирать мясо. В то же мгновение Барс с таким страшным ревом ринулся на него из будки, что бедный Дневальный, не успев даже как следует тявкнуть, едва-едва унес ноги.

— Есть! — чуть не вскрикнул Ключников. — Понял! Ай да Дневальный, ай да кутюк!

На радостях Ключников собрал все кусочки и крошки, кинул их Барсу. Тот, показывая ему для порядка клыки, подобрал угощение, но два куска Ключников бросил совсем недалеко от себя — всего в каких-нибудь полутора метрах. Ему хотелось заставить Барса подойти ближе.

Ключников замер. Ждал и Барс. Наконец Ключников не выдержал, опустился на корточки и сантиметр за сантиметром стал продвигаться вперед, чтобы подкинуть Барсу и эти куски.

Барс настороженно наблюдал за ним, и только Ключников протянул руку, грозно рыкнув, рванулся вперед и раньше его схватил мясо. В один миг, перевернувшись назад через голову, Ключников отлетел от будок.

— Эй, Ключников! — донесся голос старшины. — Кто кого дрессирует?

Раздался дружный смех. Смеялся и Малышев, и вышедший из комнаты службы дежурный, и собиравшийся в наряд на вышку часовой.

Но теперь Ключников знал, что делать. Он тут же сбегал на кухню и отнес Барсу порцию свежего теплого супа.

* * *

Дневальный никогда в жизни не подозревал, что он такой замечательный, умный и толковый пес. Но, видно, это было именно так.

После завтрака Ключников отыскал его возле кухни, пристегнул, как настоящую служебную собаку, на поводок и повел к будке Барса.

— Ах Дневальный! Ну что за Дневальный! Какой замечательный пес Дневальный! — приговаривал Ключников, сидя на бревне вполоборота к будкам, лаская и на все лады расхваливая дворнягу.

Принимая все за чистую монету, Дневальный, повалившись на спину и суетливо виляя хвостом, умирал от восторга. Он даже и не подумал заподозрить Ключникова в неискренности. Его ведь хвалили, а когда хвалят, и бессовестная лесть кажется правдой.

— Ешь, кутюк, ешь. Ах как ты хорошо ешь! — приговаривал Ключников, подкармливая готового разбиться в лепешку Дневального, делая вид, будто не замечает выглядывающего из будки Барса.

Барс казался глубоко оскорбленным.

Сначала он, не выходя из будки, потянул носом воздух и фыркнул, потом, словно не веря своим глазам, вылез, зачем-то понюхал землю перед собой и с недовольным ворчанием улегся, вытянув лапы, высоко подняв голову, распушив над широкой грудью свой великолепный светлый воротник.

«Ага, проняло», — злорадно подумал Ключников. Краем глаза он видел, как брови Барса темными треугольничками лезли от изумления вверх и остроконечные волчьи уши парусами торчали над головой.

Убедившись, что на него не обращают внимания, Барс заскулил, а когда Ключников снова принялся хвалить и кормить мясом Дневального, вскочил на ноги и, передавая голосом все свое возмущение, отрывисто залаял.

Дневальный, заложив хвост на спину, хотел было как равный с равным обнюхаться с Барсом, но Барс так рванулся к нему на цепи, что бедняга, уволакивая поводок за собой, пустился наутек.

Ключников ждал. Перед ним в трех — четырех шагах, склонив голову набок, стоял Барс, готовый и подойти, и в любую минуту отпрыгнуть.

— Барс! Барс! Иди ко мне, Барс! — позвал он.

Пес с шумом втянул носом воздух, ощетинился и отступил.

— Надо руки вымыть! — донесся чей-то голос.

Ключников оглянулся и увидел, что у комнаты службы стоит и смотрит в его сторону начальник заставы.

— Я говорю, правильно действуете, только вымойте руки: они Дневальным пахнут, — повторил капитан.

Испытания для Барса только начинались. Ключников, его новый знакомый, куда-то исчез, зато другие вожатые с криками «Вперед, Бутуз!», «Вперед, Дозор!», «Вперед, Альма!» то и дело торопливо подходили к будкам, брали своих собак на поводок и пробегали с ними на виду у Барса. Каждый раз он настораживал уши, тоскующим взглядом провожал счастливцев.

Ключников стоял рядом с капитаном у окна комнаты службы, внимательно наблюдая за Барсом.

— Идите! Он вас ждет! — сказал капитан.

С длинным, смотанным, как аркан, поводком Ключников вышел во двор. Он видел, что за ним отовсюду наблюдают свободные от наряда солдаты. Опыт мог кончиться так же печально, как у Селянкина, тем не менее Ключников, держа поводок наготове, ровным размеренным шагом направился к будкам.

Барс вскочил, показывая клыки, ощетинился, но поводок, с которым были связаны понятия «лес» и «работа», отвлек его внимание.

Ключников в одну минуту пристегнул защелку и сбросил цепь.

— Вперед, Барс, вперед! — раздалась долгожданная команда.

Барс вздрогнул и остался на месте, как бы не веря, что цепь больше не связывает его.

— Вперед! — громко повторил Ключников. Барс одним прыжком выскочил за черту, дальше которой вот уже вторую неделю не пускала его цепь. Теперь он словно не замечал удерживающего поводка и самого Ключникова. Возбужденно пофыркивая, не поднимая носа от земли, он зигзагами пробежал двор и сразу же устремился к дорожке, ведущей на контрольную тропу. Путь перед ним и Ключниковым мгновенно очистился. Даже старшина Малышев, который всегда старался сохранить выдержку и достоинство, и тот счел лучшим прибавить шагу и поскорее скрыться за дверью казармы.

— Проманежь его как следует, пусть побегает! — услышал Ключников голос капитана.

Неожиданно мимо Барса лихо пронесся Дневальный, как бы показывая, что в работе по следу он тоже кое-что смыслит. У Ключникова сердце так и упало: сейчас Барс погонится за ним, затеет драку, неизвестно, чем это кончится.

Действительно, возбужденный Барс рванулся в сторону Дневального, но, задержанный поводком, сейчас же вернулся к тропинке: ничто не может отвлечь настоящую собаку, когда она работает по следу.

— Хорошо, Барс, хорошо! Ищи! — повторял Ключников, едва успевая бежать за собакой, прыгая через валуны и рытвины, стараясь не выпустить из рук поводок.

* * *

Прошло несколько недель. У перекрестка тропинок, где Ключников спасал Селянкина, вылез из-под земли коренастый гриб-боровик, поднял на своей шапке сосновые иглы, осмотрелся и вывел на свет целую семью маленьких, еще прикрытых лежалой хвоей тугих боровичат.

Ранние туманы напоили влагой подушки мха, усеянные желтой морошкой; заалела на пригорках брусника, темными с сизым налетом ягодами украсился густой, протянувшийся на десятки метров черничник. Загомонили, зашумели на озерах, собираясь в стаи, пернатые. У гранитной глыбы за перекрестком тропок выступили из-за поредевших золотистых берез темные ели.

Вдыхая всей грудью росистую свежесть осеннего леса, шагал Ключников знакомой дорогой, присматриваясь к ориентирам: валунам, кочкам, валежнику, старым окопам, окликая время от времени рыскающего по кустам Барса.

Сегодня вечером впервые они шли в наряд. Перед боевым расчетом Ключников специально отпросился сюда, чтобы позаниматься с Барсом в лесу.

Перекресток тропок, у которого стражем встал гриб-боровик, памятен был Ключникову не только по сражению Селянкина с Барсом. Как-то, еще в первые дни своей новой службы, пришел сюда Ключников отдохнуть после беготни по лесу и сел на обочину. Барс немедленно уселся рядом.

«Возьмет и цапнет, как Селянкина, что ему стоит», — подумал тогда Ключников и на всякий случай отодвинулся метра на полтора в сторону. Барс, заворчав, сейчас же сел поближе, почти касаясь боком его локтя.

— Да ну тебя! — пробормотал Ключников, переходя на новое место.

Барс зарычал громче, снова подошел к нему и долго негодующе фыркал, с деловым видом втягивая носом воздух: раз они были в лесу и Ключников сел на землю, значит, они в секрете, собаке полагается сидеть рядом с вожатым.

Ключников улыбнулся своим мыслям и, спрятавшись за кустом, едва слышно произнес: «Тс-с-с!»

Убежавший вперед Барс замер и оглянулся.

Ключников сделал вид, что маскируется, выждал некоторое время и, вытянув руку в сторону, опустил ее к земле. Барс сейчас же, не поднимая головы, пополз к нему, извиваясь между кочками и кустами, бесшумно лег с левой стороны, готовый по первому сигналу вскочить и броситься на врага.

Сознание власти над такой собакой доставляло Ключникову огромное удовольствие. Как он добился этой власти, он не мог бы толком сказать. Просто и днем и ночью гонял Барса то на тренировочный городок, то по учебному следу, возился и разговаривал с ним, как не возился и не разговаривал даже со Злодеем, сам в конце концов привязался к собаке, и Барс понял это, ждал его прихода, а в отсутствие Ключникова томился и тосковал.

Каждый раз, отправляясь на тренировку в лес, Ключников думал: «А вдруг вот сейчас Барс возьмет след и перед нами будет нарушитель? Бывают же такие случаи! На соседней заставе учебную тревогу дали, а на стыке участков перебежчик пошел!»

Окликнув рыскавшего по лесу Барса, он пристегнул к ошейнику поводок.

— Ищи, ищи, Барс!

Барс побежал между кустами мелкими зигзагами, обошел пень и поднялся на задние лапы, опираясь передними о ствол сосны. «Белку учуял, вон шелуха семян. Шишка обгрызанная валяется… Да, как бы не так, будет тебе нарушитель!»

Они прошли еще немного лесом и у серой гранитной глыбы выбрались на дорогу, по которой не раз ездил Ключников. И вдруг Барс остановился, ощетинился и, возбужденно фыркая, резко потащил Ключникова вдоль обочины.

«Нарушитель!»

Барс шел так, как не ходил ни по какому другому следу. Словно кто-то невидимый взял его рукой за морду и повел, придерживая нос на расстоянии двух — трех сантиметров от земли.

На дороге виднелась колея от колес телеги, следы подков, у дождевой лужи ясно отпечатался след сапога.

Неожиданно Барс потерял след. Он завертелся, заскулил, стал метаться из стороны в сторону, потом, подняв голову, поймал так волновавший его запах. Это значило — нарушитель совсем близко, не дальше, чем в ста метрах!

Ключников на бегу перехватил карабин, спустил предохранитель, с замирающим сердцем бросился вслед за Барсом.

— Фас! — чуть не сорвалось у него. Он готов был уже отстегнуть поводок, как вдруг, выскочив из-за поворота дороги, увидел широкий, как печка, круп Злодея, знакомую телегу, нового повозочного и рядом с ним длинного, нескладного пограничника. Это был Селянкин, в только что полученном обмундировании, посвежевший и раздобревший на госпитальных харчах.

— Фу, Барс! — крикнул Ключников, но Барсу трудно было остановиться. Именно Селянкина, своего злейшего врага, он и учуял на дороге до того, как тот подсел на телегу.

— Здорово, Селянкин, — разочарованно сказал Ключников и, помолчав, добавил: — Рука-то в порядке?

— Да вроде все, — не особенно охотно ответил Селянкин. — Барса придержи: дурило он дурило и есть. Зря ты его взял… Выслужиться захотел?

Ключников, ничего не ответив Селянкину, стал сматывать поводок.

— Сидеть! — приказал он собаке, отстегивая поводок от ошейника будто бы для того, чтобы поправить застежку.

Как ни в чем не бывало Ключников присел на валун рядом с Барсом и начал расспрашивать Селянкина, много ли ему сделали уколов, хорошо ли залечили руку, получает ли он письма из дому да обещают ли отпуск?

Барс, злобно косясь на Селянкина, раза два подтолкнул Ключникова под руку носом, с нетерпением завозился и принялся царапать ему гимнастерку лапой.

— Ну ладно, — взглянув на часы, сказал Ключников, — нам сегодня в наряд, сменюсь — потолкуем. Пошли, Барс!

Все еще со вздыбленной на загривке шерстью, поминутно оглядываясь на Селянкина, Барс послушно пошел рядом с Ключниковым.

Селянкин даже смотреть на них не стал. Только Злодей, насторожив уши, проводил своего бывшего хозяина удивленным и, как показалось Ключникову, осуждающим взглядом.

НАРУШИТЕЛЬ

— В такой туман смотреть да смотреть: погода для нарушителей, как по заказу, — выходя из казармы, проговорил кряжистый и рассудительный солдат второго года службы со странной фамилией Туз.

Олейник промолчал. Он знал, что в наряд пошли сегодня все. Даже его, только четыре дня назад прибывшего на заставу, послали с Тузом в дозор помогать старшине Артамонову.

На учебном пункте Олейнику приходилось бывать на посту и в такой вот плотный, непроницаемый туман, но то было на учебном пункте, а здесь настоящая граница, ухо надо держать востро.

Во дворе заставы не было видно даже стоявшего неподалеку домика столовой. Смутно маячил журавль колодца. Сторожевая вышка, расставив на квадратной площадке у самой казармы бревенчатые опоры, пропадала в белесоватой мгле, словно поднималась за облака.

Смахнув росинки, выступившие на холодном стволе автомата, Олейник только и сказал:

— Не пропустить бы кого.

— На то мы и вышли в наряд на охрану Государственной границы, — ответил Туз, — в дождь да в туман все нарушения и бывают. Да вот в прошлом году на соседнем участке, когда нарушителя взяли? В туман! Ладно, в наряде опытные люди были.

— Тихо-то как, и море не шумит! — прислушиваясь, заметил Олейник.

— Тихо-то оно тихо, да и нарушители тихо ходят, на собаку только и надежа, — отозвался Туз. — Ну ладно. У вас-то все в порядке? Ну-ка проверю. Так… Запасная обойма есть. Концы — связывать нарушителя — с собой. Да! Вот еще что: портянки хорошо намотали? Ну-ка покажите! Если нарушителя будем преследовать, да портянка собьется — пиши пропало, далеко не убежишь.

Олейник покорно сел на камень и снял сапоги, показывая, как намотаны портянки. На целый час раньше разбудил его Туз, и Олейник не возражал, потому что Туз назначен был старшим наряда. Правда, Олейник догадывался, что старшим Туза стали посылать недавно. Но раз он солдат второго года службы и от души старается, чтобы их застава была самой лучшей, за это можно простить ему поучительный тон.

Покачивая широкими плечами и не менее широким корпусом, как-то значительно упираясь каблуками в землю, Туз прошел по двору заставы к собачьим будкам и отвязал своего Аякса.

Вытянув лапы, пес вильнул хвостом и, встряхнувшись, бросился хозяину на грудь, норовя лизнуть в лицо.

— Фу, Аякс! — остановил его Туз, — но на лице старшого так и осталась довольная улыбка.

— Вот, товарищ Олейник, — сказал он, — наш инструктор службы собак старшина Артамонов считает, что пограничник без собаки вроде и не пограничник. Ну вы ничего, года полтора послужите, может, и у вас будет свой Аякс…

Закружившись вокруг хозяина, собака сразу же стала нюхать следы, время от времени поднимая голову, улавливая слабое движение напитанного сыростью воздуха. От мелких капелек влаги, осевшей на шерсти, Аякс казался серебристым.

— Вишь, и туман ему не мешает, — продолжал Туз, — анализатор у него и в туман работает. Анализатор значит собачий нос, — добавил он. — Фу, Аякс, ко мне! А с собакой положено ходить так, чтобы с одного слова рядом шла.

Олейник и сам отлично знал, что анализатором называется собачий нос и что собаке положено ходить рядом с вожатым, однако и на этот раз промолчал, со вниманием слушая Туза, глядя в его широкое лицо, на котором было написано сознание важности предстоящего выхода в наряд.

Олейник слышал от сверхсрочников и старослужащих, что нарушения бывают не так уж часто. Но сейчас вкралась тревога: а вдруг как раз сегодня что-нибудь и случится?

— Между прочим, — сказал Туз, — когда в наряд идете, приказ на охрану границы надо не так просто повторять, вроде как стихи читаешь, а в самый смысл вникать. И когда по заданному участку идете или там в секрете, не мешает про себя помнить, кто ты есть и зачем на границу пришел.

Олейник и это принял, хотя видел, что Туз явно подыскивает, как бы еще поучить его. Но узкоплечий, слабоватый физически и без всякого пограничного опыта Олейник никак не мог сравниться с пограничником второго года службы Тузом.

Они вышли за ворота заставы, и сразу все ориентиры будто растворились в молоке, довериться можно было только чутью собаки.

Каменистая тропинка, по которой не раз спускался Олейник к морю, пропадала в двух — трех шагах впереди. Справа и слева тоже ничего не было видно, только под ногами блестели влажные каменные плиты, перемежающиеся с участками рыхлого отсыревшего песка.

— Теперь, товарищ Олейник, — остановившись на тропинке, сказал Туз, — объясните мне, что будете делать, если нарушитель не в тыл, а к морю пойдет?

— Ну… Должен отсекать его от моря, заходить так, чтобы между вами и мной был.

— Наблюдение вести визуально или на слух?

— На слух. Визуально не видно ничего.

— А заходить как?

— Скрытно заходить. Два выстрела — звуковой сигнал на заставу, — стараясь казаться спокойным, ответил Олейник.

Туз помолчал немного, как бы обдумывая, что бы еще спросить, но, видно, ничего толкового не придумал.

— Вы, товарищ ефрейтор, напрасно сомневаетесь, — осторожно заметил Олейник, — у меня еще на учебном пункте по боевой подготовке «отлично» было. Инструкцию мы тоже прорабатывали…

— Да ведь, товарищ дорогой! — даже откинулся Туз. — То на учебном пункте, а здесь Государственная граница! Застава! А меня, думаете, не учили? Вон старшина Артамонов первое время жизни не давал! Человеком сделал! И впредь наказывал: «Будет у вас, товарищ Туз, напарник, всю науку ему передайте, как в наряде действовать». Я и передаю… Да он сегодня контрольную тропу со своим Джеком проверяет: вдруг у нас непорядок!

— Я разве что говорю, — вздохнув, проронил Олейник.

Он уже знал, что под замечание старшины Артамонова не хотел бы попасть не только ефрейтор Туз, но и любой из младших командиров.

Олейник невольно подтянул ремень, оправил гимнастерку и еще раз огляделся. Ничего не было видно: со всех сторон их окутывал плотный туман.

Они спустились к воде и дошли до песчаной отмели, тщательно разрыхленной и выровненной. Туз придержал собаку и подождал Олейника.

Думая, что Туз заметил нечто важное, Олейник прибавил шагу. В таких местах песок и земля разрыхляются бороной, чтобы виден был каждый след, если кто-нибудь пройдет по контрольно-следовой полосе. Но сколько он ни вглядывался, никаких следов не было.

— Вот, — покашляв, сказал Туз, — можете посмотреть. Если КСП на песке, куда лучше ровнять ее тяжелой цепью, чем бороной: и полоса захвата шире и берет чище.

Олейник догадался, что этот новый способ изобрел сам Туз. Вместо того чтобы гонять по отмели лошадь с бороной, он сконструировал приспособление из двух колес от телеги: соединил колеса длинной осью и с обеих сторон прикрепил тяжелую якорную цепь, которая, волочась по песку, выравнивала его и выглаживала, захватывая полосу чуть ли не в три метра шириной.

Пробуя свое изобретение, Туз выровнял и отмель на самом вероятном пути нарушителя, и все песчаные пляжи, даже там, где над ними нависали отвесные скалы, по которым и самый опытный альпинист не рискнул бы взбираться. Что правда, то правда, изобретение Туза поправилось не только солдатам, но и начальнику заставы.

Тот же Туз придумал завалить выход из лощины плавником с обрывками колючей проволоки. Неизвестно, откуда принесло морем столбы, на которых висели целые мотки проволоки, но в хозяйстве и это сгодилось: через день после предложения Туза в лощине выросло целое проволочное заграждение.

Здесь и остановился сейчас Туз, чтобы молодой солдат Олейник видел, как надо относиться к службе.

Постояв, они пошли дальше вдоль контрольно-следовой полосы, в десяти шагах друг от друга. Олейнику было видно впереди туманное пятно там, где шел Туз, да слышно пофыркивание собаки. При всей громоздкости своей фигуры Туз, выученный старшиной Артамоновым, ходил бесшумно, и Олейник стал ему подражать.

По-прежнему на ровной поверхности влажного песка не было никаких следов, собака вела себя спокойно.

Там, где под скалистым обрывом начиналась обкатанная волной, устилавшая дальше весь берег крупная галька, Туз остановился и прислушался. Убедившись, что все вокруг тихо, жестом подозвал к себе Олейника.

— А это вот, товарищ Олейник, — сказал он, — видите, галька… После дождя или вот в такой туман следы можно видеть и на гальке: получаются радужные пятна…

Для убедительности Туз пошел по зашуршавшим голышам, крепко ставя каблуки. Действительно, следы от его сапог едва заметно отливали синими и лиловатыми радужными тонами. Об этом Олейник не знал и уже по-серьезному стал прислушиваться к нравоучениям Туза, хотя они ему изрядно надоели.

Решив, что Олейник усвоил и этот пример, Туз хотел было двинуться дальше, как вдруг заметил, что сидевший у его ног Аякс вскочил и насторожился.

В ту же минуту позади них за мутно-молочной пеленой тумана раздался сильный всплеск.

От неожиданности оба замерли, взглянув друг на друга.

Плеск повторился. Туз наклонился к собаке и отстегнул поводок.

— Фас, Аякс! — скомандовал он и бросился за собакой прямо по песку своей старательно выровненной контрольно-следовой полосы. Махнув рукой Олейнику, чтобы тот заходил с другой стороны, Туз мгновенно исчез в густом тумане.

Олейник, перехватив автомат и оттянув затвор, на секунду остановился.

Где-то впереди, нетерпеливо повизгивая, с шумом разгоняя воду, скачками продвигался Аякс. Слышно было, как, тяжело топая сапогами, бежал ему на помощь Туз. Но ни голосов, ни стука весел, ни шуршания лодки по песку — ничего этого Олейник не улавливал. Он сделал несколько шагов, как вдруг послышались негодующий визг собаки, шум борьбы в воде и снова мощные всплески, словно кто-то раз за разом бил широкой доской по воде.

Совсем рядом прогремели два выстрела. Олейник вздрогнул: «Нарушители! Сигнал на заставу!» Ноги словно вросли в землю. С сильно бьющимся сердцем он присел, всматриваясь в туман.

Впереди возникло мутное пятно с очертаниями человеческой фигуры. Олейник чуть было не полоснул по фигуре очередью, но вовремя спохватился: по инструкции нарушителя надо брать живым. Только попробуй возьми в тумане!

— Олейник, где ты, чтоб тебя чума забрала! — раздался голос Туза.

— Товарищ ефрейтор! — обрадовался Олейник.

— Куда запропал? Отрезай его от моря! Заходи, говорю!

Подстегнутый окриком своего старшого, Олейник побежал по мелководью, слыша, как, отбиваясь от Аякса, кто-то тяжело ворочается на отмели. Сквозь туман виднелось что-то темное, продолговатое, Олейнику показалось, что он различил туловище, руку и голову. Со злобным рычанием наскакивал на неизвестного Аякс.

— Фу, Аякс, фу! — раздался недоумевающий голос Туза. — Слышь, Олейник, смотри, какого мы нарушителя взяли!.. Держи его, держи! — вдруг завопил он.

Олейник бросился на помощь Тузу и только тут наконец разглядел «нарушителя».

На отмели, поднимая фонтаны брызг сильным раздвоенным хвостом, ворочался крупный дельфин. Гоняясь за кефалью, он с разгона выскочил на мель и теперь, попав в зубы Аяксу, никак не мог уйти на глубину. Спина его в нескольких местах была разорвана клыками собаки, под кожей виднелось беловатое сало, на вытянутой морде блестели маленькие, налитые кровью глазки.

— Заходи с моря! Отрезай от моря, говорю! Аякс, охраняй! — распоряжался Туз.

Аякс, с удовольствием наскакивая на такую неожиданную добычу, оглушительно залаял, забегая со стороны моря вместе с Олейником.

— Сейчас мы его, голубчика, на кукан! Ишь скользкий какой, руками и не возьмешь!

Наклонившись к дельфину с концами в руках, Туз хотел было набросить ему на хвост петлю, но вдруг раздался звучный удар, и Туз, взмахнув руками, со всего размаху сел в воду. Дельфин так хватил его хвостом по голове, что даже сбил фуражку.

— А-а… так? — разозлившись, заорал Туз. — Олейник! Давай его катом! Кати, говорю! Вот так! Теперь так! Ничего, милый, подается!

Увертываясь от опасного хвоста и зубастой пасти, закинув автоматы за спину, мокрые с ног до головы, Туз и Олейник принялись выкатывать на берег скользкого, извивающегося и подпрыгивающего дельфина.

То ли дельфин ослабел от борьбы, то ли от нанесенных Аяксом ран, но Олейнику и Тузу удалось волоком вытащить его на песок.

— Вот рыбку так рыбку поймали! — все еще удивляясь, проговорил Туз.

— Млекопитающее, товарищ ефрейтор, — поправил его Олейник.

— Какое млекопитающее? Сказано — рыба!..

Не успел он закончить, как со стороны скалистого берега раздался окрик: «Туз, Олейник! Что там у вас?»

Пока они возились с дельфином, оба не заметили, что туман стал рассеиваться, клочьями проплывая над водой. В просветы уже видна была песчаная отмель, по которой они бежали, и дальше — галечный берег под скалой. На выступе скалы стоял невысокий худощавый пограничник. Крупная овчарка металась по берегу там, где Туз демонстрировал Олейнику следы на гальке.

— Артамонов, — упавшим голосом проговорил Туз. На его широком лице отразилось замешательство.

Артамонов спустился вниз и быстро пробежал по берегу к небольшому навесу, сделанному из плавника. Выхватив из сумки телефонную трубку, подключился к скрытой в плавнике розетке.

— Товарищ старший лейтенант! — донесся его голос. — Докладывает Артамонов. Стреляли Туз и Олейник. Нет, нарушителя нет. Зачем стреляли? Рыбу ловят…

Пояснив, как они ловили рыбу, Артамонов отключил трубку и подошел к подпрыгивающему на песке дельфину.

Олейник не знал, куда деваться от взгляда его светлых насмешливых глаз. Выражение обветренного лица Артамонова не предвещало ничего хорошего.

— Так!.. — сказал он. — А что бы вы делали, товарищ Туз, если бы сейчас, пока с этой чушкой возились, в море настоящий нарушитель прошел? А? Катер вызывать? А заставе позор?

— Товарищ старшина! — с огорчением проговорил Туз. — Да если бы он меня по голове не стукнул! Да разве я сам не знаю, что отвлекаться нельзя, ведь я инструкцию вот как от корки до корки выучил.

— А про дельфинов там ничего и нет, — не без ехидства вставил Олейник.

— Нету, — подтвердил Туз.

— И верно, нет, — сказал Артамонов. — А вы не горюйте, в приказе по заставе обязательно будет, этак суток на пять.

Посмотрев друг на друга, Туз и Олейник вздохнули и в сопровождении все время оглядывавшегося на дельфина Аякса зашагали по изрытому песку контрольной полосы.

— Ну вот что, товарищ Олейник, — когда они отошли подальше от Артамонова, сказал Туз, — давай гляди в оба. Кто его знает, может, пока с дельфином возились, и правда где-нибудь нарушитель оторвался и на плавсредствах в море пошел…

ЛЕЙТЕНАНТ ГОРНОВОЙ

Море уходило к горизонту серебристой гладью, подернутой дымкой. Недалеко от берега, где просвечивала сквозь воду песчаная отмель, оно отливало желтоватыми тонами, синело у края отмели, разливалось едва набегавшими на песок ленивыми волнами.

У самого берега плавали водяные пузыри, какие бывают на лужах после дождя, и в каждом пузыре, как в выпуклом стекле, отражались поросшие жесткой травой дюны, раскинувшиеся над дюнами сосны, плывущие в небе облака.

Куранов растянулся на горячем песке вдоль линии прибоя. Ему видны были и море, и сбегающие по песчаному откосу кусты, и тропинка, над которой раскинула свои ветви узловатая сосна. Ствол ее, темный у подножия и золотистый вверху, причудливо изгибался, в сторону моря тянулась ветка, словно рука, держащая зонтик темно-зеленой хвои.

Неподалеку от низкого строения рыбозавода блестели разложенные на песке, как гигантское ожерелье самого морского бога Нептуна, полые стеклянные шары — поплавки от сетей. Эти шары — каждый с футбольный мяч — Куранов впервые увидел тринадцать лет назад, когда шли ожесточенные бои, наши войска штурмом брали города, а пограничный полк, в котором служил Куранов, только что принял здесь, в Прибалтике, морскую границу. Вокруг еще стояли, ожидая переброски на другие участки фронта, воинские части, медсанбаты и госпитали. В одном таком госпитале Куранов и встретил Анну — девушку, которую не мог забыть до сих пор.

Получив перевод с Камчатки на Балтику, он приехал сюда, потому что знал, Анна — здесь. Вчера, в день приезда, он даже видел ее издали, но не решился подойти и заговорить.

Лучистые звездочки качались на песчаном, словно покрытом подводными барханами, дне. Вдоль кромки воды бегал щенок с тонким и жилистым, как веревочка, хвостом, громко лаял, хватая зубами пузыри, и с ошалелым видом оглядывался, удивляясь, куда они исчезали.

На пляже стали появляться дачники. Всматриваясь в женские фигуры, Куранов ругал себя романтическим чудаком: проще всего было пойти к Анне в дом и сказать, что вот он приехал, потому что жизнь без Анны теряет для него всякий смысл.

Он уже перестал надеяться, что она придет, как увидел на гребне дюны женщину в белой кофточке и темной юбке.

Это была Анна, ее статная фигура, худощавое с энергичным профилем лицо, уложенные на затылке косы. Солнце играло в ее волосах, пронизывало тонкую ткань кофточки. Куранов вскочил, хотел окликнуть, но Анна торопливо шла по тропинке, которая вела к ее дому, где в дни войны размещалось несколько палат полевого госпиталя.

Какое-то время Куранов колебался, идти ли ему вслед за Анной, потом снова опустился на песок.

По-прежнему было тихо. Ветер шевелил волосы, пересыпал под ногами сухие песчинки, море все так же лениво плескалось, а перед Курановым проходили сейчас другие, не мирные и не дачные картины.

Прошло много лет с того времени, когда он совсем молодым сержантом-пограничником попал со своим полком в эти места. Приходилось расчищать леса от мин, брошенной немцами техники, весь участок заставы оборудовать заново. Свободного времени оставалось мало. Но он успел познакомиться с Анной и при всяком удобном случае заходил в госпиталь, где она работала медицинской сестрой.

Однажды рано утром, когда Куранов, сменившись с наряда, возвращался берегом моря на заставу, на рейде появилось наше транспортное судно под охраной военных кораблей. Позже Куранов узнал, что на транспорте было два батальона солдат.

С низкого берега транспорт, раскинувший у мачт грузовые стрелы, казался громадным. Вокруг него сновали несколько сторожевиков, рядом держался ощетинившийся стволами орудий эсминец.

Неожиданно резко и тревожно взвыла сирена, ударили колокола громкого боя, над лесом, едва не задевая вершины сосен, с ревом пронеслись два самолета. Мелькнули кресты на крыльях, под фюзеляжами Куранов ясно различил длинные и черные, похожие на сигары торпеды.

Самолеты устремились прямо на транспорт. С кораблей забухали орудия, частыми очередями застрочили крупнокалиберные пулеметы. В море с короткими всплесками стали падать осколки.

В какие-то минуты решалась участь многих людей.

С берега было видно, как, уходя за дымовую завесу, маневрировал транспорт, с борта солдаты били из винтовок. Но казалось, участь кораблей решена: точно на цель шли фашистские самолеты.

Вдруг один из них вспыхнул, с протяжным воем перевалился на крыло и, оставляя за собой черный хвост дыма, врезался в море.

Второй успел сбросить торпеду. Куранов видел, как черная сигара отделилась от фюзеляжа, поднимая брызги, упала перед судном в море. В ту же секунду из-за дымовой завесы вынесся катер, казавшийся игрушечным рядом с транспортом, и помчался наперерез торпеде, чтобы принять на себя смертоносный удар.

Столб огня поднялся к небу, мелькнули обломки катера, взрывная волна докатилась до берега тяжким гулом.

В первый момент Куранов подумал, что под удар попал транспорт, и только позже понял, на что решился командир катера.

Куранов и все стоявшие на берегу молча сняли пилотки.

Над морем еще висела полоса дыма. Корабли уходили к горизонту. Недалеко от того места, где взорвался катер, сновали две шлюпки, искали оставшихся в живых людей. Одна из шлюпок вскоре направилась к берегу. Волны, набегая сзади, разбивались о ее корму, обдавали брызгами моряков.

Куранов побежал по плотному, укатанному волнами песку к тому месту, куда пристала шлюпка.

В ней прямо на стлани лежал широкогрудый моряк с мокрыми, упавшими на лоб волосами. Глаза его были закрыты.

— Дайте пройти, — раздался негромкий голос. К шлюпке подошел врач, за ним в белых халатах Анна и санитар с носилками.

Куранов наблюдал, как врач, полный, невысокий капитан медслужбы, осматривал бережно уложенного на носилки моряка.

Один из гребцов-матросов негромко говорил:

— Сам слыхал, как он в мегафон крикнул: «Всем за борт! Иду на торпеду!..»

— Берем вашего героя в госпиталь, — сказал врач лейтенанту, прибывшему со шлюпкой.

— Я помогу нести, — предложил Куранов.

— Конечно, — кивнула Анна, даже не посмотрев на него, ей было все равно, кто предложил свою помощь. Светлые глаза Анны видели перед собой только этого моряка.

К носилкам подошел старик в кожаном картузе, короткой куртке. Анна что-то сказала ему по-эстонски, тот покачал головой, взглянул на врача выцветшими, светлыми, как родниковая вода, глазами, ярко выделявшимися на темном морщинистом лице. Коротко подстриженная седая борода его казалась алюминиевой.

Матрос продолжал рассказывать о том, как командир корабля лейтенант Горновой подставил борт катера торпеде. Куранову не давала покоя фраза: «Всем за борт, иду на торпеду». Смог бы он сам пойти на верную смерть, чтобы спасти других? Способен ли на такое?

Он шагал, стараясь не раскачивать носилки, сосредоточенно глядя в широкую спину санитара, обтянутую коротким и узким халатом.

На следующий день он отправился к домику Анны, оборудованному под палаты госпиталя.

Вокруг госпиталя группами собирались солдаты: кто навестить раненых, а кто — сестер, ухаживающих за ранеными, переговариваясь, курили самосад, с опаской поглядывали на окна: не шумно ли они себя ведут. Куранов больше часа ждал Анну и, когда она, озабоченная, вышла наконец из дому, остановил ее.

— А-а, здравствуйте, — рассеянно сказала Анна. Это «здравствуйте», после того как они давно уже говорили друг другу «ты», обидело его.

— Как наш моряк? — спросил Куранов.

— Очень плох. Мне поручили ухаживать за ним…

Она сказала «мне поручили», но Куранов подумал, что Анна сама добилась разрешения быть его сиделкой.

…У старшины заставы Куранова было множество дел и обязанностей в эти первые дни организации охраны границы. И все же, выкраивая время, он почти каждый вечер бывал у «филиала госпиталя», как пограничники называли домик Анны. С наигранной бодростью он окликал ее: «Привет, сестричка, как там наш моряк?»

— Плохо! — сдержанно отвечала Анна, и по ее глазам Куранов видел, что она нисколько не искала встречи, не ждала его.

Но не одна Анна притягивала его сюда. Все эти дни он мучительно думал: смог бы он или не смог подставить борт своего корабля торпеде во имя спасения других людей? Он приходил сюда к Анне, но в то же время приходил и к Горновому, мысленно поспорить с ним, помериться характерами, рассказать ему и Анне обо всем, что он сделал за день.

Не только у Куранова — у самого молодого солдата на заставе за все время не было ни одного нарушения, ни одного проступка, застава на инспекторском смотре по всем показателям получила отличные оценки. Это был своеобразный ответ Куранова в его негласном споре с Горновым.

Но Куранов искал случая испытать себя, повторить подвиг Горнового. В глазах Анны, он знал, любой его подвиг будет вторым, а первым, так же, как и сердцем Анны, владеет Горновой. Он завидовал Горновому, порой ненавидел его и чувствовал, что какие-то нити все больше и больше связывают его с моряком. Что бы он ни делал, о чем бы ни думал, здесь же был Горновой, и Анна — строгий судья между ними.

В один из дней, напрасно простояв у домика в надежде увидеть Анну, Куранов подошел к открытой двери комнаты Горнового, заглянул внутрь.

Ему видна была железная кровать, застланная свежими простынями. На кровати лежал моряк с темным лицом и темными руками, рядом с ним на табуретке сидела Анна.

Горновой молча взял ее руку и в эту минуту увидел Куранова.

— Сержант! — раздался низкий голос. — Войди!..

Анна, оглянувшись, смутилась, поднялась со своего места и вышла.

Куранов шагнул через порог, приложил руку к пилотке.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — вглядываясь в моряка, сказал он.

На него смотрело тонкое исхудалое лицо с крылатыми черными бровями и плотно сжатым ртом.

— Здравствуй. — Горновой протянул руку и сильно сдавил ему кисть.

— Слышь, браток, — с опаской глянув на дверь, заговорил он. — Дай клятву, что сделаешь одно дело. Клянись, говорю!.. — он задышал часто и неровно.

— Обещаю, — сказал Куранов, невольно подчиняясь той силе, которую вкладывал Горновой в свои слова.

— Вот… — Пошарив под матрасом, Горновой вытащил сложенный треугольником листок бумаги. — Письмо. Умри, а доставь по адресу. Так, чтоб ни одна душа не знала… Особенно она… — Моряк кивнул в сторону двери, в которую вышла Анна.

— Сделаю, товарищ лейтенант.

— Зайдешь потом, скажешь мне, — откинувшись на подушку и хватая себя за воротник рубашки, словно что-то душило его, проговорил Горновой.

Неожиданно он затих, сжав челюсти так, что под скулами обозначились желваки.

— Первый боевой! — громко и отчетливо сказал он и сам ответил: — Есть, первый боевой!

Куранов вздрогнул.

— …Целик десять ноль, прицел тридцать. Лево девять! Очередь… Больше один! Залп!.. Товсь!

Бред начался без всякого перехода от сознания к забытью. Горновой метался на постели с закрытыми глазами и, часто дыша, выкрикивал команды, как будто стоял на мостике корабля, вступившего в бой.

В палату вошла Анна, гневно повернулась к Куранову:

— Уходите!

Куранов видел: еще минута — и она ударит его.

Он вышел и дал себе слово никогда не искать встреч с Анной.

Сойдя с тропинки в молодой соснячок, он развернул письмо, прочитал его. Это был рапорт Горнового командиру дивизиона с просьбой досрочно выписать из госпиталя. Писал Горновой страстно, убеждал, что он почти здоров, что глоток морского воздуха и боевой мостик корабля поставят его на ноги скорее, чем вся медицина.

Куранов знал, после тяжелой контузии Горновому нужно не меньше полугода восстанавливать свои силы, а тот — и месяца не прошло — просился на фронт… Да, он шел к Горновому, чтобы говорить с ним как ровня, доказать, что нисколько не слабей его характером. На деле же моряк с первой минуты подчинял себе силой своей натуры. Едва приподнимавшийся с постели Горновой просил вызвать его в действующий дивизион морских охотников, а он, Куранов, здоровый и сильный, торчит в тылу!

Где-то подспудно шевельнулась надежда: может быть, с отъездом Горнового Анна забудет его и вернется снова к Куранову? Нет, вряд ли такого забудешь…

При первой же возможности Куранов на попутных машинах добрался до базы моряков и вручил письмо Горнового командиру дивизиона. На другой день он подал рапорт начальнику заставы об отправке на фронт.

Проходили дни. Куранову пришлось еще раз встретиться с Анной и Горновым. Он и сам не заметил, как однажды оказался у «филиала госпиталя». Тропинка, словно в туннель, ныряла под соединявшиеся между собой ветви елей, здесь было прохладно и сумрачно. У Куранова заныло в груди: по тропинке медленно брел Горновой, а рядом с ним Анна, коренастый угловатый моряк и бережно поддерживающая его тонкая светловолосая девушка. Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, насколько они заняты друг другом.

Куранов осторожно повернул назад и, сбежав к морю, долго шагал у самой кромки воды, отметив про себя, что пришел как раз на то место, где впервые увидела Горнового Анна.

С трудом дождался он ответа на рапорт. Оставались считанные часы до отъезда, но судьба, будто смеясь, снова столкнула его с Горновым и Анной.

В эту ночь Куранов едва ли не в последний раз проверял с начальником заставы наряды и сторожевые посты.

Ветер гнал и гнал на берег волны, от их ударов дрожал вдающийся в море причал. Под склоном дюны темнело одноэтажное строение рыбозавода, черными китами лежали на песке перевернутые вверх килем лодки. Отражая блеск ночного неба, светились прикрепленные к сетям стеклянные полые шары, словно выброшенное на песок ожерелье.

Запах сетей и просмоленных канатов, запах водорослей, смешанный с душистым настоем соснового леса, как будто сам лился в легкие, хотелось дышать и дышать, хватать всей грудью налетавший из темноты тугой воздух.

Куранову до слез жалко было оставлять все это, покидать своих товарищей и уезжать неизвестно куда, неизвестно в какую жизнь, но он должен был ехать. Тайный спор с Горновым еще не был закончен.

После обмена сигналами с берегом из темноты возник силуэт военного корабля.

К причалу пришвартовался с потушенными огнями «большой охотник», на берег сошли три человека в морской форме, спросили у Куранова и начальника заставы, как пройти к госпиталю, где был Горновой, растворились в темноте ночи.

На корабль возвращалась целая группа. В центре Куранов увидел коренастую угловатую фигуру Горнового, рядом с ним шла Анна и по другую сторону — ее отец, старый рыбак в брезентовой робе, сапогах и кожаном картузе, молчаливый и опечаленный.

Горновой шутил и смеялся, что-то говорил Анне, показывая на корабль у причала. Поравнявшись с Курановым, обрадованно раскинул руки.

— Сержант! Что ж ты не приходил! А я ждал тебя!

Не успел Куранов ответить, как Горновой порывисто привлек его к себе и крепко обнял.

— Дошло ведь письмо-то! А? — вполголоса проговорил он. — С меня причитается, авось свидимся. — Так же быстро отстранив от себя Куранова, он с размаху ударил ладонью о его ладонь, потряс ему руку.

Лейтенант казался совсем выздоровевшим. Не верилось, что всего месяц назад он в бреду метался на койке, выкрикивая команды, разрывая на себе рубашку. Он был бесконечно рад, что приехали его друзья, что он чувствует себя бодрым, возвращается в строй. Даже разлука с Анной не угнетала его, наверное, он еще не сознавал, что через несколько минут ее не будет рядом.

Куранов поклонился Анне. Она ответила, лишь на секунду отведя взгляд от Горнового. С выбившейся из-под платка прядью волос, с приоткрытыми губами, она словно хотела что-то сказать и не говорила, стесняясь присутствующих. Даже когда Горновой наклонился к ней и на прощанье поцеловал, Анна не проронила ни слова.

Моряки пошли по причалу к своему кораблю. Вобрав голову в широкие плечи, раскачиваясь на ходу, будто под ним была уже палуба, шагал лейтенант Горновой.

Раздалась негромкая команда, звонки машинного телеграфа, приглушенно заработал мотор. Корабль, вспенивая винтом воду, отвалил от причала.

— А-ня! Не ску-чай! Жди! — сложив ладони рупором, крикнул Горновой.

Таким и запомнил его Куранов, оживленным, заявляющим громким голосом всем и каждому, что он жив, здоров, любит славную девушку, спасшую ему жизнь, возвращается в море.

Куранов стоял рядом с Анной и ее отцом. Ничего уже нельзя было увидеть в пустынном пространстве, только белели гребнями бьющие в сваи причала волны.

Они с Анной пошли вверх по тропинке, сзади тяжело поднимался отец.

Остановившись на гребне дюны, Анна коснулась Куранова рукой и сказала:

— Спасибо. Больше провожать не нужно…

Ветер выжимал из глаз слезы, парусом надувал гимнастерку, метался в ветвях, сбивая на землю шишки и сучья. По-прежнему мчались облака, и казалось, что сосны валятся им навстречу, снова выпрямляются и машут верхушками в ту сторону, куда ушла Анна.

Через несколько дней Куранов уехал в действующую армию.

Все это настолько ярко всплыло в памяти, будто произошло совсем недавно.

Он сидел на песчаном пляже и смотрел, как одна за другой накатывают на берег волны, такие же, как и тринадцать лет назад. В руках у него был алюминиевый портсигар, единственное связующее звено между ним, Горновым и Анной.

Фотография Анны под плексигласом на крышке портсигара хорошо сохранилась. Сам портсигар был сделан умело, без грубых узоров, какие обычно выковыривали солдаты на своих котелках и табакерках. Ниже ободка, удерживающего фотографию, были выгравированы едва заметные буквы «А.» и «М.» и дата — двадцатое сентября сорок четвертого года.

Когда Куранов ехал сюда, то представлял, что поговорит с Анной обязательно на берегу моря, там, где она впервые увидела Горнового. Но все произошло проще. Дойдя по тропинке до бывшего «филиала госпиталя», Куранов постучал в дверь и, когда Анна вышла, сказал:

— Я должен передать вам эту вещь…

Анна взяла из его рук портсигар и стиснула так, что побелели пальцы. Она словно ждала чуда, ждала, что вслед за портсигаром появится и сам, радостный и оживленный лейтенант Горновой.

— Как неожиданно… — проговорила она. — Вы служили с ним? Когда вы видели его в последний раз?

— Тогда же, когда и вы, там, на пристани, — кивнул Куранов в сторону причала и подумал: «Не с этой вестью я хотел бы к тебе приехать».

Анна, будто что-то припоминая, окинула Куранова быстрым взглядом. Видно, только сейчас она узнала его.

— Я вам расскажу, как попал ко мне этот портсигар, — проговорил Куранов.

— В прошлом году мне пришлось лечь в хирургическое отделение: открылась рана. Было это на Камчатке… На соседней койке оказался бывший моряк, работает он сейчас в промысловой бригаде, ходит на Командорские острова за морскими котиками.

В первый же день я увидел у него портсигар. Сначала он не хотел мне ничего объяснять. Я рассказал ему о лейтенанте, о вас… Сказал, что меня переводят в Прибалтику и я обязательно вас найду. Он долго молчал, курил, потом ответил: «Это самая дорогая для меня память. Только по справедливости, верно, надо ей передать».

Анна, не глядя на Куранова, молча слушала.

— Через месяц после того как ушел отсюда, лейтенант принял корабль, тоже «большой охотник». Человек, передавший мне портсигар, служил на этом «охотнике» боцманом. Поздней осенью два наших корабля вышли в море на свободный поиск. Настигли немецкую подводную лодку, завязали бой. На помощь подлодке немцы выслали свои корабли. «Охотник» Горнового не мог выйти из боя: носовой отсек был затоплен, машина не работала. Лейтенант отдал приказ уцелевшим перейти на другой корабль и уходить, сам до последнего снаряда прикрывал их отступление…

Куранов замолчал. С застывшим выражением лица стояла Анна, глядя куда-то в сторону моря. Неподалеку играли на отмели дети, громкий смех и визг наполняли воздух. За детьми бегал щенок с тоненьким, веревочкой, хвостом, ловил всех за пятки, лаял и ошалело лакал морскую воду.

— Может, я не должен был это говорить, — пробормотал Куранов. Ему показалось, что Анна вот-вот упадет, такое белое у нее было лицо.

— Нет, — ответила она, — вы должны были передать, все равно больнее не будет… Ну, а вы? Как воевали, как живете?

В сущности Куранов затем и приехал, чтоб рассказать о себе. Он мог сказать, что воевал честно и недаром получил Золотую Звезду Героя. И во всем, что бы он ни делал, был Горновой, был с ним каждый день, каждый час, навсегда вошел в его жизнь.

Но в этом вопросе Анны: «А как вы?» — он чувствовал горечь: «Вот ты, Куранов, жив, а Горновой погиб…»

— Ну, что я, — сказал Куранов, пожимая плечами, — воевал, как все, после войны служил на Камчатке, теперь перевели опять сюда…

— Женаты? — спросила Анна.

Куранов секунду молчал.

Как сказать ей, что жена не стала ему другом, что все эти годы он не мог забыть Анну и мечтал встретиться с ней? Да и можно ли говорить это сейчас, когда Анна, казалось, думала: «У тебя есть семья, а у меня ее нет, потому что нет Горнового. Разве это справедливо?»

— Женат… — нехотя ответил Куранов. Совсем иначе представлял он себе разговор с ней. Анна была сейчас такая же чужая, как и тогда, много лет назад.

— И дети есть?

— Дочка, — ответил Куранов и неожиданно улыбнулся.

Эта невольная улыбка как будто смягчила Анну.

— Не знаю, согласитесь ли вы со мной, — проговорила она, — но я все же скажу. Есть люди, которые, хотят этого или не хотят, направляют жизнь других…

Куранов насторожился: Анна как будто читала его мысли.

— Тот, кто хотя бы раз встретился с таким человеком, становится сильнее и душевно богаче на всю жизнь. Сравнивая себя с ним, знаешь, как поступить в самую трудную минуту. И никто — слышите? — никто и никогда не сможет заменить его собой.

Анна замолчала, потом добавила:

— Может быть, я тоже не должна это говорить. Но так лучше… И не грустите: у вас есть все, чтобы считать себя счастливым.

КАЗБЕК, НА ПОСТ!

Над вершинами сосен с ревом пронесся «мессершмитт», за ним, блеснув металлом на солнце, — два истребителя. Где-то рядом ухнула сброшенная «мессером» бомба.

Моргун спрыгнул с подножки полевой кухни, головой вниз нырнул в блиндаж. Секундой позже в укрытие метнулась собака: мелькнул тощий бок с выпирающими ребрами, задние лапы с клочьями невылинявшей шерсти.

Лежа на боку, Моргун ругал и Гитлера, и «мессершмитты», морщась от боли в руке, только недавно залеченной в госпитале.

В ответ на его выразительную речь непрошеный гость рявкнул из-под нар и забился в угол.

С самого утра сегодня Моргун приметил эту собаку: нет-нет да и высунется из кустов темная клинообразная морда с настороженными ушами, поведет носом, улавливая запахи, идущие из-под крышек котлов, и снова скроется.

«Откуда ты взялся? — все еще морщась от боли, подумал Моргун. — Дивизия тылы подтягивает, в лесу частей полно, передовая гремит — от такого шума любой зверь убежит…»

Он выглянул из блиндажа.

На залитой солнцем поляне стояла, как широкая кастрюля на колесах, его полевая кухня. Сквозь зелень густого тополя виднелся крытый брезентом «ЗИС», где хранились продукты, левей, под кустами, валялись консервные банки из-под тушенки. «Куда же бездомной собаке и прибиться, как не к моему кашному агрегату», — подумал Моргун.

Вздохнув, он помассировал свою простреленную руку, чему еще в госпитале научил его врач, задумался. Совсем недавно был Моргун разведчиком, ходил в тыл к немцам с самим старшим сержантом Климком, а теперь вот, пожалуйста, приставили к кухне. И то хорошо, что до срока из госпиталя выписался, а не выписался бы, свою часть ни за что бы не догнал! Спасибо, Климок через связных штаба вовремя весть передал…

С глухим бубнящим звуком разорвались за лесом снаряды, где-то неподалеку ударил залп дальнобойных пушек, гулом отдался под накатами блиндажа. При каждом выстреле собака вплотную прижималась к полу, словно хотела зарыться в землю.

Покачав головой, Моргун выглянул, не видел ли кто, как он летел в укрытие. Убедившись, что поблизости никого нет, выбрался из блиндажа.

— Эй ты, как тебя, Казбек, Мальчик, — позвал он, — вылезай, накормлю… — И, подобрав под кустом немецкую каску, слил в нее остатки супа.

Над земляным порогом блиндажа показались сначала настороженные уши, затем темная морда, собака выбралась на поверхность и, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, несколько секунд присматривалась к верхушкам деревьев. Только убедившись, что самолетов нет, с жадностью принялась за еду.

Теперь Моргун хорошо ее рассмотрел. Могучая грудь, доходившая до локотков передних лап, и вытянутый корпус с сильной поясницей говорили о хорошей породе, но впалые бока, трусливо поджатый хвост, клочья невылинявшей шерсти «не создавали вида».

«А уж тощой ты, брат, тощой! В чем только твоя собачья душа держится!» — подумал Моргун.

Почему-то вспомнилось, как в палате госпиталя, где он недавно лежал, появился неизвестно откуда весь перепачканный сажей белый кот с удивительными глазами: один глаз у него был голубой, другой желтый. С первого дня, окрестив кота Шахтером, все стали его звать к себе, кормить, гладить по жесткой шерсти, а Моргун смастерил ему из старого ватника постель и раздобыл консервную банку, объявив, что кот зачислен на довольствие. Эту картину увидел дежурный врач и приказал выставить кота из палаты, но одно обстоятельство иначе решило его судьбу.

Эвакогоспиталь размещался в единственном уцелевшем в поселке каменном здании — бывшей церкви, где до войны колхозники хранили зерно. Санитарки и сестры ставили ловушки, разбрасывали в углах приманку с ядом — все равно по ночам крысы поднимали такую возню и писк, с таким лошадиным топотом бегали под полом, что никому не давали спать.

В первую же ночь кот дал бой крысиному племени и наутро сложил четырех побежденных врагов у постели Моргуна.

Этим-то он и завоевал право остаться в госпитале, но кормили и гладили его не только за боевые дела, а просто потому, что каждому он напоминал о доме…

Казбек одним духом вылакал похлебку и, вылизывая каску, задвигал ее по песку. Кончив есть, посмотрел на Моргуна все такими же тоскующими глазами, вдруг насторожился, вздыбил шерсть на загривке и бросился к блиндажу: над лесом с воем пролетели самолеты, прошивая облака пулеметными очередями, где-то на переднем крае шел воздушный бой.

До самой темноты новый приятель больше не показывался из укрытия.

Ночью Моргуна разбудило негромкое рычание. Спал он на брошенной под машину кожаной спинке от сиденья и, как все фронтовики, в одну секунду оказался на ногах.

Собака сидела возле кухни, выделяясь темным силуэтом на фоне ящиков из-под галет, и, поводя носом, улавливала одной ей понятные запахи, приносимые предутренним ветром.

Западная часть неба светилась бледным заревом ракет, в вышине гудели ночные бомбардировщики, сквозь темную с длинными иглами ветку сосны над блиндажом видны были медленно ползущие к зениту красные пунктиры трассирующих пуль. И снова то минутная тишина, то глухие разрывы на переднем крае, а ближе грозный рокот и лязганье гусениц: под покровом ночи шли танки.

Донесся окрик часового: «Стой, кто идет!» Затем негромкий ответ. Собака продолжала рычать.

Вдруг где-то поблизости разорвались мины. Рычание сразу прекратилось. Длинная тень скользнула от кухни к спасительному блиндажу.

Моргун высунулся из-за машины и тут же почувствовал, как кто-то сзади обхватил его шею.

Ошеломленный, он изо всех сил рванулся, но его держали сильные, цепкие руки. «Попался, немцы!» — мелькнула мысль.

Напавший с тихим смехом нахлобучил ему на голову пилотку.

— Климок! — вырвалось у Моргуна. — Петро, ты, что ли? Откуда взялся? — Обхватив нападавшего, Моргун попытался положить его на лопатки, но резкая боль в руке заставила отпустить. Оба, пыхтя и отдуваясь, вскочили на ноги.

— Ну да, Климок! — еще раз, словно не веря себе, обрадованно сказал Моргун, приглядываясь к невысокой плотной фигуре друга.

Рядом с длинным, узкоплечим Моргуном Климок выглядел особенно коренастым и плотным.

— Как есть кубарь, — добродушно сощурившись, поддразнил Моргун. — Ты, Петя, вроде пошире стал.

— Ладно, пошире, — отмахнулся Климок. — А вот ты, брат, совсем обленился, бдительность потерял, гляди, и в самом деле украдут! Смотрю, экая орясина из-под машины вылезла, ушами водит, дай, думаю, стукну!

— Сейчас, конечно, можешь напасть, — сгибая и разгибая руку, сказал Моргун, — попробовал бы, когда рука не болела.

— Ну и тогда пробовал, — ответил Климок, сияя белозубой улыбкой.

— Дохвалишься ты, Петька, чего доброго, и тебе шею скрутят.

— А далеко не ходить! — беспечно отозвался Климок. — В прошлый раз «языка» брали, на какого-то чемпиона нарвались. Нас троих раскидал, а кричать ему самолюбие не позволяет.

— Ну и как же вы?

— Да так. Вместе с самолюбием и приволокли.

— А теперь на мне тренируешься?

— Да, Ваня, пришел навестить, завтра-послезавтра опять в поиск идем, — серьезно сказал Климок, кивнув в сторону погромыхивающей передовой. — Назначен старшим группы, вызвали вот с нашим лейтенантом в штаб для уточнения задачи.

Моргун промолчал. Он считал себя длинным, нескладным, хотя в разведке, несмотря на свои «рычаги», умел быть ловким и осторожным. Но ведь каждому что-нибудь не нравится в себе и хочется быть иным. Моргуну, например, хотелось быть плотным и мускулистым, с яркими насмешливыми глазами, белозубой улыбкой, русым чубом, в общем, точно таким, как Петро Климок.

— Значит, опять без меня, — словно отвечая своим мыслям, вздохнул Моргун.

— Не грусти! Поправишься, опять в разведке будешь. Мы с тобой еще не такого чемпиона приволокем!

— Вон моя разведка, — кивнул Моргун в сторону кухни. — Был разведчик Иван Моргун, да весь вышел! Месяц поправляюсь — в руке силы нет…

— Ты лучше скажи спасибо, что живы остались, — перебил его Климок. — Когда через нейтралку ползли, я уж считал, каюк нам: фонари светят, мы как на ладошке, пулеметы поливают — все, думаю, крышка!

— Да и я тогда загрустил! — оживившись, сказал Моргун. — А помнишь, как в поле сено подожгли? Немцы на пожар сбежались, а мы тем временем из села ушли, рыжего обера еще тащили, что очки потерял. Ловко вышло! Только не знаю, пойдем ли еще когда с тобой…

Моргун замолчал и стоял, возвышаясь над коренастым Климком, как журавль над колодцем.

Может, Климку тоже в чем-то хотелось походить на Моргуна: быть, например, повыше ростом, уметь так же, как он, играть на губной гармошке и гитаре и петь украинские песни. Но, с точки зрения Моргуна, чего же Климку желать, когда он такой парень, что любо-дорого: «и красив, и умен, и все стати при нем». Пришел в батальон из пограничных войск, в первый же месяц старшего сержанта присвоили, теперь вот самостоятельную задачу дают…

И Моргун, рассматривая носок своего сапога, еще раз глубоко вздохнул.

— Ну ты, я вижу, совсем загрустил! — рассмеялся Климок и дружески потряс его за шею.

В тот же миг у входа в блиндаж появилась длинная тень, раздалось угрожающее рычание.

— Ого! — удивился Климок. — Кто это у тебя?

Моргун удивился не меньше Климка.

— Вот это да! Выходит, Казбек-то мой в обиду не даст. А ну, тронь меня еще раз!

Климок вытянул руку и снова схватил Моргуна за шею. В темном провале между колесами машины сверкнули глаза, на поляну выскочила крупная собака и, ощетинившись, остановилась перед Климком.

— Овчарка! — безошибочно определил тот. — Кажется, породистая.

— А кто его знает, — отозвался Моргун. — Приблудился кобель, накормил я его, видишь, службу несет, меня защищает.

Донесся нарастающий свист мин. Рвануло на опушке леса. Климок и Моргун невольно пригнули головы. Собаку как ветром сдуло.

— Плохо защищает, — усмехнулся Климок, — вот у меня на заставе Бурун был, попробуй покажи ему кто чужой пистолет — с рукой отхватит! Из винтовки стрелять будут — ствол грызет. А по следу работал — во всем отряде лучше не было.

— Мне-то что, — сказал Моргун, — будет ночью брехать, все веселей, вроде как дома.

— Брехать, может, будет, да уж не собака твой Казбек, — заметил Климок и надолго замолчал, наверное вспоминая, каким замечательным боевым другом был его Бурун. — Ну ладно, бери накладную, продукты приказано у тебя получить на всех четверых.

Моргун полез в кузов машины и стал отпускать Климку полагавшийся разведчикам паек: консервы, сухари, сахар, колбасу, заворачивая продукты в драгоценные газеты, за которыми гонялись все курильщики. Добавил сверх нормы целую горсть пиленого сахара и уложил свертки в свой новый, полученный в госпитале вещмешок.

— Когда будешь уходить, зайди, — сказал Моргун.

— Загляну, слезу тебе утру, — рассмеялся Климок. — Оставь пока мешок у себя, за продуктами и зайду.

На другой день в лес, где разместился батальон Моргуна, стали прибывать новые части. Вместо тропинок всюду пролегли укатанные гусеницами и колесами дороги. До самого вечера раздавался звон пил, стук топоров, шорох комьев земли — вырастали бугры блиндажей и землянок. На опушке, недалеко от кухни Моргуна, появились огромные, накрытые маскировочной сетью артиллерийские окопы с орудиями.

Вечером, возвращаясь из штаба, Климок свернул с дороги к кухне.

Первое, на что он обратил внимание, была круглая, поставленная шатром, сливающаяся с зеленью листвы палатка связистов. «Основная заповедь солдата, — улыбнулся Климок, — не отставай от кухни». Но, оказалось, не только кухня понравилась здесь связистам.

В кругу смеявшихся и зубоскаливших солдат перед Моргуном сидела, приготовившись к прыжку, собака, та самая, которую видел Климок вчера ночью.

Положив на ветку березы огрызок сухаря, Моргун командовал: «Алле, Казбек, алле!» Пес прыгал вверх, срывал сухарь с раскачивавшейся ветки и сгрызал его под шутки и одобрительные замечания зрителей.

Увидев Климка, Казбек зарычал, метнулся навстречу, но остановился, следя за ним.

— Ну что, Петро, когда идете? — спросил Моргун.

Климок пожал плечами.

— Про то знает начальник разведки. Приказано ждать. А у вас тут, оказывается, цирк.

— Осторожнее! — предупредил Моргун. — Видишь, Казбек тебя запомнил.

— Посмотрим, как запомнил, — ответил Климок и шагнул в круг.

Собака с глухим рычанием бросилась к нему.

— Фу! — выкрикнул Климок и, заметив, что Казбек остановился, повторил: — Фу! Сидеть!

Казбек и в самом деле присел на задние лапы, продолжая рычать, но уже с каким-то совсем другим выражением глаз наблюдая за Климком.

— Сидеть, говорю! — властно приказал тот и в подтверждение своих слов вытянул руку вперед.

Казбек, наконец, сел, как будто ему нужен был именно этот жест, чтобы выполнить команду.

— Ну ты нам не порть представление, у собаки должен быть один хозяин, — проговорил Моргун. — Казбек, Казбек! Иди ко мне! — Он оттащил пса за ошейник и снова положил кусочек сухаря на ветку. — Алле, Казбек!

Но Казбек и не подумал прыгать. Отойдя от Моргуна, он опять подошел к Климку и замер перед ним, поставив уши торчком, высоко подняв темные уголки бровей с жесткими щетинками, словно ждал от него каких-то чудес.

И чудо свершилось.

— Казбек! — крикнул Климок и, подняв с земли сосновую шишку, занес ее над головой. — Апорт! — Шишка полетела к дальнему дереву. Казбек сорвался с места, стремглав бросился вслед. Схватив шишку в пасть, он принес ее Климку, положил у его ног.

Возгласы удивления раздались со всех сторон:

— Да он ученый!

— Вот тебе и «алле»!

— Зовут его, конечно, по-другому, — сказал Климок, — но команды наши он понимает — это факт. Проверим-ка еще…

Климок стал перед собакой и, пристально глядя ей в глаза, вытянул руку ладонью вниз. Повинуясь этому жесту, собака сейчас же легла на землю. Климок поднял руку в сторону и опустил ее к бедру. Прижимаясь к земле, Казбек пополз к нему, обошел сзади, лег с левой стороны у ног.

— Голос! — крикнул Климок, и Казбек, на мгновение запнувшись, разразился оглушительным лаем.

— Барьер! — Климок, присев, вытянул руку. Одним прыжком Казбек перемахнул через нее и остановился, ожидая новую команду.

— Послушай, Петро, да он действительно ученый! — с удивлением проговорил Моргун. — Может, не хуже твоего Буруна окажется?

— Может и так, — ответил Климок. — Посмотрим главное.

Климок смело подошел к собаке и прикрепил к ошейнику свой брючный ремень.

— Глядите, — позвал он солдат. — Ваш Казбек уже побывал в переделке.

Край уха у собаки был надрезан чем-то острым, на голове виднелись два белых шрама, темный от времени ошейник тоже был в нескольких местах посечен и поцарапан.

— Осколки! Вот он и не любит бомбежку.

— А кто ее любит? Казбек не дурак, знает, что к чему…

— Ну, кто хочет за нарушителя сыграть? — обратился Климок к солдатам. — Жалко, ватного тренировочного халата нет.

— Нет уж, сам играй!

— Зубы у него — руку перекусит!

— А мне от него и в халате бегать что-то не хочется, — отшучивались солдаты.

— Значит, нет желающих? — усмехнулся Климок.

— Я сыграю, — вышел вперед Моргун. — Говори, что делать.

На лице Моргуна была написана некоторая настороженность, смотрел он недоверчиво, как будто ждал, что Климок сейчас покажет фокус и обманет его.

— А ничего не делать, — ответил Климок. — Ступай за свою кухню, пройди по кустам, ну и спрячься там где-нибудь. Стой, дай-ка мне свою пилотку.

Моргун ушел, а Климок, привязав к ремню кусок телефонного кабеля, удлинил поводок. Казбек вскакивал, садился, нетерпеливо повизгивая и настораживая уши, смотрел в ту сторону, куда ушел Моргун.

Вокруг собралось уже больше взвода солдат.

— Ну, посмотрим, какой ты Казбек, — сказал Климок и дал собаке понюхать пилотку Моргуна. — След, ищи след! — Он отпустил поводок на всю длину.

Казбек словно только и ждал эту команду. Вскочив на ноги, он побежал, делая широкие зигзаги между кустами и окопами, направляясь к замаскированной зеленью походной кухне. Здесь он остановился и, принюхиваясь к траве, бросился напрямик через кусты по следу Моргуна, который и привел его к артиллерийским окопам, укрытым в зарослях березняка. Климок бежал за ним, позади спешили солдаты.

Неожиданно Казбек, подняв морду, с шумом втянул воздух.

— Фас! — рассмеявшись, крикнул Климок.

На суку невысокой корявой березы сидел Моргун и с любопытством посматривал на Климка и Казбека.

Казбек с разбегу прыгнул, лязгнув зубами, едва не достал сапоги Моргуна. Тот подобрал ноги и под громкий хохот солдат подтянулся на руках, забираясь выше.

— Фу, Казбек! — крикнул разгоряченный погоней Климок.

Казбек остановился под деревом.

— Вот это здорово! — возмутился Моргун. — Я его от смерти спасал, кормил, поил, а он с меня сапоги тащит! Скотина неблагодарная!

— Хорошо, Казбек, хорошо! — поглаживая тощие бока собаки, приговаривал Климок, улыбаясь и отворачиваясь, чтобы не видеть осуждающий взгляд Моргуна.

— А собаку ты загнал, — спрыгнув на землю, сказал Моргун. — Одно дело дрессировать, а другое — накормить да выходить. Пойди сюда, Казбек! — ласково позвал он. — На вот, у меня еще сухарь есть. Пойди, пес, пойди…

Казбек дернулся было, но, глянув на Климка, сел у его ног и посматривал на своего нового хозяина умными живыми глазами, словно только за Климком признавал право распоряжаться собой.

— Иди ко мне, Казбек, на вот, возьми! — уже сердясь, повторил Моргун и бросил сухарь на траву.

— Фу! — негромко произнес Климок.

Потянувшийся к сухарю Казбек, сейчас же зарычав, сел на место с таким видом, будто наконец-то услышал справедливые слова.

— Да он и в самом деле меня признавать не хочет! — сказал Моргун.

— А ты попробуй возьми свою пилотку, — усмехнулся Климок. — Охраняй, Казбек!

Пес, показывая клыки, стал над пилоткой.

— Смотри-ка, хозяина не признает!

— Сколько волка ни корми…

— Хозяин, да не тот! Казбек дело знает, его щами не купишь! — посыпались замечания.

Климок стоял перед Моргуном, уперев сильные руки в бока, сияя белозубой улыбкой на лоснящемся от пота лице. Климок торжествовал. Это совсем доконало Моргуна.

— Н-ну, Петро, — вполголоса сказал он, — по-моему, ты меня конфузишь…

— Да что ты, Вань, ей-богу же, нет. Это все Казбек, — явно вышучивая Моргуна, ответил тот.

— Нет, конфузишь! — Моргун решительно направился к своей пилотке.

— Осторожнее! — предупредил Климок.

— Ну уж, извини-подвинься! — разозлился Моргун. — Чтоб я всякого шелудивого пса боялся!..

Неизвестно, чем бы все кончилось, но в это мгновение над головами с воем пронеслись снаряды, ахнули разрывы, посыпались сучья, комья земли. Солдаты попадали на землю. А когда, отряхиваясь и поругивая немцев, снова поднялись на ноги, Казбека возле пилотки уже не было.

— Ох-хо-хо! Своя-то шкура дороже!

— Вот тебе и «охраняй, Казбек», а Казбека и след простыл!

Неожиданно смех оборвался. Между деревьями мелькала высокая, сутуловатая фигура Моргуна, направлявшегося к своей полевой кухне. Гимнастерка у него собралась складками под поясным ремнем, отдувалась пузырем на спине, в руке он держал пилотку, отмахивая ею каждый шаг. Солдаты переглянулись; оказывается, под разрывами снарядов Моргун не ложился.

— Иван! — окликнул его Климок. — Слышь, Иван!

Но Моргун, не оборачиваясь, скрылся в высоком кустарнике, только по движению веток было видно, где он прошел.

Перепрыгивая через траншеи и противовоздушные щели, Климок бросился догонять своего друга. Когда он прибежал на знакомую поляну, к палатке связистов, Моргун сидел у своей полевой кухни и курил.

Вечернее солнце пробивалось в просветы листвы столбиками лучей, разбрасывало по темному ковру прошлогодних листьев золотые монеты; островки молодой зелени вспыхивали там, где их касался солнечный свет. За кустами виднелся замаскированный ветками бруствер только что вырытого артиллерийского окопа, из него выглядывало круглым глазом жерло дальнобойной пушки.

Климок подошел к Моргуну, молча сел рядом на подножку.

Моргун продолжал курить, не обращая на него внимания.

— Иван, слышь? — позвал Климок. — Ты на меня не сердись. Я ведь в шутку, ребят немного подвеселить… А собака — дрянь! Плюнь ты на нее! Небось уж за километр убежала.

— А я и не сержусь, — сказал Моргун. — Думаю вот, может, Казбек и правда ценная собака и раз ты это дело знаешь, пригодится тебе, когда за «языком» пойдешь.

— Да что ты! — искренне удивился Климок. Он ожидал, что Моргун поссорится с ним: все-таки высмеял его Климок перед всеми, тренировкой своей пограничной хвастался, а Моргун, оказывается, не только зла не таил — о его боевой задаче думал.

— Не знаю, Ваня, — сказал Климок, — такого еще не бывало: собаку за «языком» брать. Была бы собака, ну, например, как Бурун. А то ведь горе одно: где-нибудь стрельнут — сразу убегает. Да она тебя в беде запросто бросит!

Моргун, не отвечая, смотрел мимо Климка в сторону кустов, прикрывавших артиллерийский окоп.

Из кустов бесшумно выскользнул Казбек, замедляя шаги, подошел к Климку и лег слева от него, вздрагивая при каждом доносившемся разрыве.

Снова над головами со свистом пронеслись мины, разорвались где-то в лесу. Казбек припал к земле, но не ушел. Выждав некоторое время, он поднялся, постоял, расставив уши, не отрывая глаз от Климка, и осторожно положил голову ему на колени.

Климок машинально почесал у него между ушами, как раз в том месте, где виднелись белые шрамы. Казбек продвинулся вперед, подтолкнул Климка носом, зажмурился и, вздохнув, сунул свою морду ему под руку.

Он как будто хотел сказать, что наконец-то нашел себе хозяина в этих страшных, пропитанных запахом железа и гари лесах, где воющая смерть каждую минуту проносится над головой, рвет землю, корежит деревья, сечет все живое осколками. За последние долгие месяцы, скитаясь по всей округе, находя пищу неизвестно где, неизвестно как скрываясь от ненавистного запаха врагов, одичалый и худой, он впервые встретил человека, который знал такие слова, как «След!», «Ищи!», «Фас!» или даже неприятное, всегда словно дергающее за ошейник слово «Фу». Неважно, что называли его теперь совсем другой кличкой, не той, к которой привык он, — перед ним был наконец человек, знающий сложную пограничную науку, и только ему он мог доверить свою жизнь, только для него сделал бы все, что тот прикажет.

Климок, задумавшись, провел рукой по крупной лобастой голове Казбека, заломил назад его шелковистые упругие уши, запустил пальцы в густую шерсть на загривке. Снова и снова повторял он это движение, стараясь не встречаться глазами с наблюдавшим за ним, по-настоящему растрогавшимся Моргуном.

Закрыв глаза, положив не только морду, но и увесистую лапу на колено Климку, Казбек упивался лаской. Давно уже не гладила его пусть грубая, но зато надежная рука, давно никто не трепал шерсть на загривке.

Вдруг он фыркнул и бросился к кустам.

— Фу, Казбек! — крикнул ему вдогонку Климок.

— Товарищ старший сержант, вас в штаб вызывают! — послышался голос из кустов.

— Хорошо, иду! — ответил Климок. — Ну, Ваня, пора, — поднялся он, — сегодня уходим…

Моргун молча подал ему вещмешок с продуктами.

Казбек смотрел вслед новому хозяину, пока тот не скрылся в кустах, затем взвизгнул и бросился за ним.

— Казбек! Казбек! — закричал Моргун, но пес не вернулся.

Постояв у своей кухни, Моргун направился к землянке связистов, где был установлен коммутатор.

Согнувшись вдвое, вошел и остановился, ничего не видя после дневного света.

Против входа свешивались с нар ноги в солдатских сапогах с подковками. Из темноты раздавался заливистый храп. У коммутатора при свете «катюши» — сплющенной в горловине гильзы с самодельным фитилем из куска старой шинели — сидел усатый, темный от копоти телефонист с блестящими, как у негра, белками глаз.

— «Весна»! «Весна»! — замогильным голосом говорил он в привязанную ремешком к голове трубку. — Вас вызывает «Днепр»! «Волга», вас вызывает «восьмой»!..

Моргун с невольным уважением подождал, пока дежурный соединит «Волгу» с «Доном», и только после этого попросил:

— Будь другом, включи мне «двадцатого», надо ему срочное дело передать.

«Двадцатым» по внутреннему коду именовался начальник продовольственного снабжения, которому подчинялся теперь Моргун. Несколько минут дежурный переключал рычажки, втыкал штепселя, разыскивая «двадцатого», затем передал Моргуну трубку от стоявшего рядом телефонного аппарата:

— В штабе он, сейчас подойдет.

Моргун терпеливо ждал. В трубке что-то потрескивало и шуршало, где-то очень далеко настойчивый голос повторял: «Пришлите огурцов, ждем огурцов…» Неожиданно вмешался такой же далекий, едва различимый голос: «Ахтунг, ахтунг!» Моргун даже вздрогнул: никогда он не думал, что по телефону можно услышать немцев. Наконец уверенный низкий голос произнес: «Двадцатый» слушает».

Отпросившись до утра, Моргун положил трубку на аппарат, поблагодарил дежурного и вышел из землянки. «Разрешаю вам за вашу боевую службу», — сказал ему начпрод. Что ж, авторитет ни за какие деньги не купишь, пока что Моргуна в полку уважали…

Неожиданно он увидел Климка, одетого в маскхалат разведчика, с пистолетом в руке.

— Ты зачем здесь? — удивился Моргун.

— Гоняюсь за твоим Казбеком! — зло ответил Климок, — По пятам ходит, демаскирует. Лейтенант приказал, если не отважу, пристрелить.

Сейчас Климок выглядел совсем другим. В пестром маскхалате, на котором словно кто-то оставил коричневые следы растопыренных пальцев, он сливался с рыжеватыми кустами и землей.

Моргун вынул из кабинки машины плащ-палатку, по-охотничьи, стволом вниз, нацепил на плечо карабин, остановился перед своим другом.

— А ты куда собрался? — спросил Климок.

— Тебя проводить, до утра отпустили на передовую.

Климок сел на корточки у входа в блиндаж и с угрюмым лицом оттянул затвор пистолета.

Забившись в самый угол блиндажа, тоскующими глазами смотрел на Климка Казбек, отлично понимая, что за предмет в руках у человека, которого он только что стал считать своим хозяином.

Моргун понимал, что Климок вправе пристрелить собаку: он шел на задание особой важности, ничто не должно было ему мешать. И все-таки Моргун не выдержал.

— Погоди, Петро, — попросил он.

Климок оглянулся. Сузившиеся светлые глаза его смотрели недобро.

— Собаку жалеешь? А меня, если он за мной пойдет и как наводчик немцам покажет, меня тогда пожалеешь?

— Не пойдет, — помолчав, сказал Моргун. — А пойдет — сам пристрелю.

Войдя в блиндаж, он привязал Казбека веревкой к одному из бревен наката, потом загородил досками вход, привалив для верности несколько валунов.

Климок, пожав плечами, сунул пистолет под маскхалат, и Моргун только сейчас понял, какую взял на себя ответственность.

* * *

Тяжелый осколок с зловещим шуршанием пролетел над головой, ударился в мокрый, покрытый дерном бруствер траншеи. С засохших стеблей травы, уцелевшей на дерне, скатились дождевые капли, осыпались на рваный кусок металла. Моргун взял его в руку: осколок был теплым.

Вблизи полыхнуло снопом трассирующих пуль, глухо, будто из-под земли, простучал пулемет, и снова темнота, мелкий моросящий дождь да впереди разрывы мин и снарядов.

Вспыхнула в небе ракета, выхватила из мглы крестовину проволочного заграждения, белую, как на негативе, колючую проволоку, за проволокой расколотое снарядом дерево, торчащее, как огромная щепка. Это дерево было уже на изрытом воронками, опутанном колючей проволокой поле нейтральной полосы.

Стоявший рядом с Моргуном Климок молчал.

Был он сейчас не просто солдатом, а разведчиком — человеком без имени и фамилии: все документы в штабе части, только пистолет под курткой, да гранаты на поясе, и ощущение такое, что нет ни прошлого, ни будущего, есть только напряженные, медленно идущие одна за другой секунды и минуты. Это чувство было хорошо знакомо Моргуну: слух улавливает малейший шум, глаза видят едва различимые тени, а тело становится как будто невесомым, словно, надев маскхалат, человек еще по эту сторону нейтралки включается в новую, полную опасностей и неожиданностей жизнь.

На дне траншеи сидели разведчики в пестрых маскхалатах с капюшонами на головах. Рядом с Климком — два сапера, которые должны были разминировать проход. Солдаты переговаривались вполголоса, курили, пряча в ладони огоньки самокруток. Слышно было, как, то удаляясь, то приближаясь, гудит ночной бомбардировщик да нудно и настойчиво шелестит мелкий дождь.

В небо взвилась ракета, повисла над торчащим, как белый обелиск, расщепленным стволом дерева и, медленно описав дугу, роняя капли света, погасла.

— Здорово светит, — сказал Моргун, — придется вам до самых окопов по-пластунски.

— Дорогу будет видней, — отозвался Климок. — Товарищ лейтенант, по-моему, время…

За Климком, тоже в маскхалате разведчика, с опущенным на пилотку капюшоном стоял лейтенант — командир взвода разведки, совсем еще молодой человек с тонким горбоносым профилем.

— Да, время, — согласился лейтенант.

Моргун слышал, как он говорил Климку; «…от ориентира четыре — расщепленного ствола — правее ноль пять саперы сделают проход… пойдете по азимуту до рощи. Артиллеристы дадут залп по переднему краю… Огонь будет перенесен дальше. Если обнаружат, даете красную ракету…»

— Товарищ лейтенант, — попросил Моргун, — разрешите быть в группе прикрытия.

— Вам разрешено быть только в передовых окопах, — ответил лейтенант.

Моргун почувствовал, как стоявший рядом Климок сжал мокрой рукой его кисть.

Поднявшись на бруствер, Климок скользнул куда-то вниз, прополз вперед, залег в ближайшей воронке, поджидая выбравшихся вслед за ним саперов. Последнее, что осталось в памяти Моргуна — железные подковки на каблуках Климка. Он вспомнил сапоги связистов, спавших в землянке, где был коммутатор. Связисты тоже были на фронте, но никто из них не ходил по ту сторону жизни, куда очень трудно пройти, но еще труднее оттуда выбраться.

Шесть фигур — саперы, за ними разведчики, — как тени, проползли к крестовине проволочного заграждения и скрылись из виду, словно размытые кисеей дождя. Все затихло, только временами по-прежнему глухо бубнил пулемет, да, посвистывая, проносились пули.

С ревом ударила батарея дивизионной артиллерии, справа от расщепленного ствола частыми кустиками пламени вспыхнули разрывы. Потом загрохотало дальше, в глубине обороны противника. Моргун понял: сейчас Климок и его группа подходят к передовым окопам гитлеровцев.

Потянулись томительные минуты. Все, кто остался в траншее, напряженно прислушивались, провожая глазами время от времени поднимающиеся к небу ракеты, и при каждой вспышке Моргун почему-то сосредоточенно думал; что это блестит у крестовины проволочного заграждения, отражая свет ракет?

Лейтенант склонился к телефонному аппарату:

— Товарищ «второй»? Докладывает «семнадцатый». Да. Пока тихо. Ответного огня нет. Кажется, прошли…

Сверху все более и более отчетливо слышался гул. Над нейтралкой, где был сейчас Климок со своими разведчиками, кружил немецкий ночной бомбардировщик. Красные и зеленые огненные пунктиры целеуказателей сходились в ночном небе шатром, справа и слева доносились заглушаемые расстоянием пулеметные очереди. Захлопала зенитная батарея, где-то в вышине стали с характерным звуком лопаться снаряды, но враг не торопился улетать, как будто увидел пересекавших нейтралку разведчиков.

Донесся шорох. Моргун обернулся: над бруствером показались острые уши, волчья морда, в нос ударил запах мокрой шерсти.

— Казбек! — вскрикнул Моргун.

С болтающимся на ошейнике обрывком веревки Казбек бросился в одну, в другую сторону, задев Моргуна, испачкал его плащ-палатку прилипшей к бокам и спине землей. «Сделал подкоп», — догадался Моргун, и тут же его обожгла мысль: «Идет за Климком!»

— Казбек!

Схватив мокрыми от дождя пальцами карабин, Моргун оттянул предохранитель затвора, но стрелять вдоль траншеи нельзя: кругом люди.

Ткнувшийся было ему в руки Казбек снова заметался, потом подбежал к тому месту, где разведчики выбирались на нейтралку и одним махом выскочил на бруствер.

Вскинув карабин, Моргун направил его вслед собаке и в тот момент, когда Казбек лунной тенью мелькнул у крестовины проволочного заграждения, поймал его на мушку и нажал спуск.

Раздался крик «Воздух», по окопам и перед линией окопов ударили бомбы, сброшенные кружившим над головой самолетом.

Осколки, чуть ли не задевая пилотку, с пением ушли вверх, разрывы послышались где-то впереди, в направлении белевшего расщепленного дерева.

Но Моргун не сразу осознал это. Перед его глазами все еще была крестовина кольев и, словно остановившийся на черной мушке, серебристый силуэт собаки. В момент выстрела Казбек высоко подпрыгнул и грохнулся со всего размаху на землю — Моргун это ясно видел — рядом с блестевшим при свете ракет каким-то предметом.

Попал… Попал в собаку, которая шла в огонь за своим хозяином, застрелил Казбека только за то, что он, поборов страх, пошел в логово гремящей и воющей смерти, потому что туда вел едва уловимый след человека, вернувшего ему настоящий смысл жизни, положившего свою загрубелую руку на его помеченную шрамами лобастую голову…

Опустившись на ящики, едва справляясь с дрожью в руках, Моргун оторвал клок газеты, насыпал махорки и жадно закурил.

— Ранен? — наклонился к нему лейтенант.

Моргун молча покачал головой. Некоторое время оба слушали нейтралку.

Отбомбившийся самолет уходил от линии фронта, вслед ему медленно текли к горизонту красные пунктиры трассирующих пуль.

Над нейтралкой по-прежнему взлетали ракеты да время от времени ночную мглу прошивал строчкой глухо татакавший пулемет.

И вдруг затрещали, захлопали выстрелы, заахали разрывы гранат, над линией немецких окопов, озаряя все тревожным светом, взвились к небу белые огненные змеи, хищно изогнули шеи, высматривая добычу, и вслед за ними, как сигнал бедствия, как призыв о помощи, поднялась вверх красная ракета.

«Обнаружены, отходим, приняли бой!» — перевел Моргун. Значит, он не попал! Казбек нашел разведчиков и выдал их противнику!

Моргун до боли в пальцах стиснул карабин.

В окопах противника, в глубине его обороны вспыхивали разрывы. Теперь уже над всем полем нейтралки хлестали зеленые и красные бичи трассирующих пуль.

Из траншеи доносился голос лейтенанта, докладывавшего по телефону:

— Группа не прошла. Климок дал ракету…

Моргун прислонился к стенке траншеи. Он почувствовал, как сыро и холодно вокруг: словно в лихорадке, бил его озноб, холод заползал под воротник и в рукава, в ледяной воде стыли ноги.

Петр Климок погиб, погибли товарищи. Только он, Моргун, виноват в этом…

* * *

Нажимая спуск ракетницы, Климок почувствовал тупой удар в голову, на миг потерял сознание. Все, что произошло с ним в последние минуты, пронеслось в памяти, словно кадры кинофильма.

Когда саперы, сделав проход в минном поле, вернулись, Климок, чутко прислушиваясь, лежал у крестовины кольев. Промокшая земля пахла гарью, сквозь смрад пробивался природный запах напитанной влагой почвы, прелых листьев. Трудно было оторваться от этой мокрой горелой земли и идти туда, где на каждом шагу подстерегала смерть.

Они проползли вперед, залегли в лощинке неподалеку от выкопанной саперами мины, похожей на сложенные вместе две сковородки. Металлический корпус мины блестел от дождя, Климок, лежавший в каком-нибудь метре от нее, видел капли воды, стекавшие на землю. Невольно он подумал: «Почему до сих пор не засекли нас самих, если так хорошо видна даже мина?»

Снова рывок, впереди уже маячит расщепленный ствол дерева, возле него в низине, как туша слона с уткнувшимся в землю хоботом, подбитый танк. За стволом дерева, в нескольких десятках метров, гитлеровцы. Из передовых окопов этот танк не виден, нейтральная полоса выглядит ровным полем, а здесь на каждом шагу то брошенный впопыхах миномет, то противотанковая пушка, то развороченные на концах стальные трубы реактивных снарядов.

У танка залегли, чтобы осмотреться. Запах окалины и тошнотворный смрад от груды горелого лома гнали прочь, но слишком удобное это было прикрытие, чтобы искать какое-нибудь другое.

Из окопов гитлеровцев доносились голоса, где-то неподалеку слышались мелодичные звуки губной гармошки.

Оставив товарищей под прикрытием, Климок выдвинулся вперед, за ствол расщепленного дерева.

Старая береза еще сохраняла у корней почерневшую, всю в наростах кору. Выбрав удобную впадину в земле, Климок проверил, не виден ли он на фоне дерева, прислушался.

Эту минуту он запомнил на всю жизнь. Приглушенный гул ночного бомбардировщика, летавшего где-то в стороне, раздался вдруг прямо над головой; рвануло воздух, Климка обдало волной газов, оглушило, словно раскаленным прутом пронизало ноги.

Придя в себя, он услыхал громкий стон и понял, что это он сам застонал. Стиснув зубы, отдышался, волоча онемевшие вдруг ноги, пополз обратно, наткнулся на срубленный бомбой под корень ствол дерева.

Не узнавая место, где он только что был, Климок с трудом перелез через упавшее дерево и увидел страшную картину: прямым попаданием бомбы разметало всех его товарищей. Минуту назад здесь были люди, сейчас же зияла, уходя медвежьей берлогой под танк, черная дымящаяся воронка с оторванным стабилизатором бомбы.

Кто мог знать, что расщепленный ствол дерева станет между Климком и смертью, и кто мог подумать, что именно на его разведчиков сбросит свои бомбы вражеский самолет.

Со стороны гитлеровских окопов появились две или три темные фигуры. Превозмогая нестерпимую боль, Климок рванул кольцо «лимонки», швырнул гранату, выхватил ракетницу.

Это и была та самая минута, когда, нажимая спуск ракетницы, он почувствовал удар в голову и на миг потерял сознание.

Что-то тяжелое навалилось на него, словно в тумане, увидел перед собой размытое какими-то багровыми полосами и кругами лицо. Изогнувшись, хотел ударить, но руки его уже были связаны.

Маскируясь за упавшим стволом дерева, противник волоком тащил Климка в воронку под прикрытие танка. Климок изо всех сил рванулся: не мог примириться с мыслью, что сам он, прославленный разведчик, попал в плен, но слишком крепко держал его гитлеровец.

В отчаянии озираясь по сторонам и уже мысленно прощаясь с товарищами, с Моргуном, с самой жизнью, Климок увидел вдруг, как длинная тень метнулась от края воронки, громадный прыжок — и похожая на волка собака опрокинула гитлеровца навзничь, полоснула клыками по его шее. На голове пса мелькнули два белеющих продолговатых шрама.

— Казбек! Фу! Ко мне! — крикнул Климок, чувствуя, что по щекам его текут слезы. Он не стеснялся этих слез, не думал о близкой опасности — он просто дышал, дивясь такому неожиданному освобождению.

Круживший около врага Казбек скакал на трех лапах, неловко волоча кровоточащую заднюю.

— Ко мне! — повторил Климок.

Казбек подбежал к нему, быстро облизал лицо теплым языком. Выворачивая связанные руки, Климок поднес их к морде собаки и вскоре ощутил под онемевшими пальцами мокрый мех, а на кистях, связанных веревкой, прикосновение острых зубов.

Казбек понял, что от него требовалось. Вскидывая голову, чтобы видеть, как ведет себя враг, он принялся жевать и тащить зубами веревку, связывавшую руки хозяина.

Наконец ему удалось ослабить узел, Климок напрягся и сбросил веревку. Помогая себе локтями, при каждом движении чуть не вскрикивая от боли, подполз к гитлеровцу.

Лицо и маскхалат немца были залиты кровью, дышал он тяжело, с бульканьем и всхлипами. На шее зияла кровоточащая рана.

Вскрыв индивидуальный пакет, Климок наложил ему на рану стерильные подушечки и забинтовал горло, как будто гитлеровец был его лучшим другом, потом подобрал веревку, которой был связан сам, и стянул немцу руки.

Полежав с минуту, поднял валявшийся рядом пистолет, обхватил рукой шею собаки и, стараясь не стонать, пополз.

Казбек завизжал, лег рядом, зализывая простреленную лапу.

— Все, брат, труба нам! — пробормотал Климок, озираясь, запуская пальцы в густую шерсть на холке собаки. — Выручай, пес, на тебя только и надежда.

Вытащив из нагрудного кармана блокнот, он набросал на листке бумаги несколько слов, сунул записку в пряжку ошейника.

— На пост, Казбек, на пост! — скомандовал он, подталкивая собаку в сторону своих окопов.

Услышав команду, Казбек удивленно посмотрел на хозяина и, поджав раненую лапу, лег перед ним. Он всем своим видом показывал, что не хочет покидать хозяина.

— На пост, Казбек! — властно произнес Климок и ударил собаку.

Казбек пополз, то и дело оглядываясь, выбрался из воронки, еще раз посмотрел на Климка и, сорвавшись с места, припрыгивая на трех лапах, бросился по своему следу в сторону наших окопов.

Климок остался лежать с двумя пистолетами в руках, глядя в белесую, моросящую дождем ночь.

Его жизненное пространство ограничивалось теперь воронкой от бомбы, с одной стороны которой возвышался остов сожженного танка, с другой лежал ствол спасшего его от смерти дерева. В голове как будто били тяжелые колокола, раскисшая от дождя земля, пропахшая окалиной и душным смрадом, казалась ему раскаленной, так нестерпимо жгло ноги.

В полузабытье он то принимался глубоко дышать, чтобы не потерять сознание, то отсчитывал частые удары пульса в висках. Каждую минуту могли появиться гитлеровцы.

* * *

В тот самый момент, когда Моргун приподнялся, чтобы еще раз посмотреть на нейтральную полосу, в траншею свалилось что-то мокрое, мохнатое, и у ног его, поджимая заднюю лапу, завертелся Казбек.

— Товарищ лейтенант! — пытаясь схватить Казбека за ошейник, закричал Моргун. — Собака пришла!

Трясущимися руками он вытащил белевшую в пряжке ошейника бумажку и передал лейтенанту.

«Взял «языка». Ориентир четыре. Все погибли. Ранен. Климок».

— Только самого ориентира четыре уже нет, — глянув на нейтралку, — сказал лейтенант. — Титаренко, собирайтесь! — крикнул он в темноту.

Моргун тоже выглянул из траншеи, но сколько ни искал глазами, не увидел торчавшего еще несколько минут назад расщепленного дерева. Фраза «ориентир четыре» теряла смысл. Климку, должно быть, совсем плохо, если он не учел этого.

Коротко и глухо взлаивая, Казбек схватил Моргуна зубами за полы плащ-палатки, потащил за собой.

— Товарищ лейтенант, разрешите пойти с собакой, — сказал Моргун.

Удерживая Казбека, он торопливо забинтовал ему раненую лапу. На спине и боках собаки тоже были следы крови, стоило притронуться к этим местам, Казбек начинал вырываться и визжать.

— Досталось и тебе на орехи… — проговорил Моргун и, отхватив ножом полосу от плащ-палатки, обмотал сверху повязку, чтобы замаскировать бинт.

Казбек вырвался и снова потащил его за собой. Положив телефонную трубку, лейтенант повернулся к Моргуну:

— «Второй» разрешил вам на нейтральную полосу. За вами пойдет санитар Титаренко с упряжкой собак. Задача — разыскать и вывезти Климка с задержанным «языком».

Моргун повторил задачу, только сейчас заметив, что лейтенант совсем молод, может быть, моложе его и сам нуждается в дружеском слове и поддержке.

— Меня Климок в прошлый раз из огня вытащил, — сказал он.

— Вот как? А сейчас ваша очередь, — ответил лейтенант.

Прихватив поясным ремнем сумку с индивидуальными пакетами и гранатами, Моргун нацепил переданную ему флягу, сунул в карман на груди пистолет и почувствовал себя снова разведчиком.

Точно так же, как это делал Климок, он привязал к ошейнику Казбека свой брючный ремень и, выждав минуту между двумя вспышками ракет, выбрался из траншеи вслед за рвущейся вперед собакой.

Казбек пополз, негромко взвизгивая, поджимая раненую лапу. Работая локтями и коленями, Моргун продвигался вперед, сосредоточив все внимание на оставленных саперами «маяках»: один неверный шаг — и взлетишь на воздух, неверное движение — и впутаешься в проволоку, по которой пущен ток.

Прижимаясь к земле, вытягивая морду так, что она касалась лап, полз впереди Казбек, временами оглядываясь на Моргуна, словно хотел его поторопить. Моргун спешил изо всех сил, понимая, что одна минута задержки — и будет поздно.

Вслед за ними полз санитар Титаренко, которого Моргун даже не успел рассмотреть, только и заметил, что он невысокого роста и довольно щуплый. За санитаром шла упряжка собак с лодочкой, в каких — зимой по снегу, летом по болотистым местам — возят станковые пулеметы, а в трудных условиях и раненых.

У крестовины проволочного заграждения, придержав Казбека, Моргун замер и прислушался.

С шипением поднялась ослепительно яркая ракета, и тут Моргун разглядел блестящий предмет, который еще из передовых окопов привлек его внимание. Это был всего-навсего пробитый осколками котелок, неизвестно кем брошенный на нейтралке.

Пробравшись под проволокой, Моргун пополз дальше. Он не знал, сколько метров или десятков метров осталось до того места, где раньше белел в темноте как надежный ориентир ствол дерева. Доверяться можно было только чутью собаки.

То казалось, что двигаются они совсем в другом направлении, то становилось жарко от мысли, что давным-давно пересекли немецкие окопы и сейчас ползут в тылу врага. Но Казбек, часто оглядываясь и взвизгивая, уверенно тянул вперед.

Красными черточками с цвиканием пронеслись перед самым лицом трассирующие пули. Послышался какой-то шум впереди, шорох земли, и в руках Моргуна ослаб поводок.

Не слышно было ни прерывистого дыхания Казбека, ни повизгивания от боли в раненой лапе. Остановившись, Моргун не сразу понял, куда тот девался. Он хотел было опереться на темневший рядом холмик земли и с ужасом отдернул руку: пальцы попали во что-то мягкое и липкое. Рядом с ним лежал без движения, распластавшись на земле, Казбек.

Моргун еще раз тронул его, ощупал намокшую от крови шерсть на загривке, попробовал приподнять лобастую голову.

Казбек не двигался. И хотя позади шел санитар с упряжкой собак, а где-то впереди был Климок, Моргун почувствовал себя совсем одиноким.

Куда ползти, где искать Климка, где наши, где вражеские окопы?

— Климок! Петро! Климок! — позвал он вполголоса и прислушался. По-прежнему вздыхала, гремела, лязгала, стреляла огромная машина, ворочавшаяся в темноте по всей линии фронта.

— Климок! — снова позвал Моргун. Он уже слышал, как сзади, тяжело и часто дыша, приближался санитар с идущими в упряжке собаками.

И вдруг от темневшей впереди воронки донеслись слабые звуки. Моргун прислушался и уловил едва различимый стон.

— Там! — коротко сказал он подоспевшему санитару, который сдерживал собак, с ворчанием принюхивавшихся к Казбеку. В тот же момент при свете очередной ракеты он увидел над бруствером гитлеровских траншей неясные темные фигуры.

— Скорей! — скомандовал Моргун санитару и, вскочив на ноги, в несколько прыжков очутился в воронке.

Сверху посыпались на него собаки, проехав по спине лодочкой.

Климок, лежавший у гусеницы танка, вскинул руку, но едва увидел, что наконец пришла помощь, опустил пистолет, слабо застонал.

— Петро! Слышь? Это я, Иван! Держись, Петя, выскочим! Неужели не выскочим! — повторял Моргун, помогая санитару развернуть в воронке собак.

— Вези «языка»…

Моргуну на какую-то секунду показалось, что перед ним совсем другой человек, — так изменилось лицо Климка.

— И «языка» возьмем, — заверил Моргун, подтаскивая лодочку ближе к другу.

— Приказываю взять «языка»! — с неожиданной силой почти выкрикнул Климок.

Едва он успел договорить, как метрах в двадцати раздался голос: «Русс, сдавайс! Зонст вирст нидергемахт!»

«Будешь уничтожен», — перевел Моргун и метнул в сторону, откуда шел голос, одну за другой две гранаты.

Взрывы, стоны, громкая ругань, оглушающая автоматная очередь…

— Погоняй-ка, парень, своих коней, — сказал санитару Моргун, взваливая на себя гитлеровца.

— Кони сами добегут, — отозвался санитар.

— Тогда огоньком прикроешь, если что.

Волоча «языка», стараясь не упустить из виду упряжку собак, они поползли к своим окопам, и вовремя: позади ударило, в глубину ночи с воем ушли осколки.

За всю обратную дорогу Моргун только раз приостановился — там, где упал Казбек.

Оглядываясь, он не увидел собаки, хотя хорошо запомнил это место: слева белел валун, возле него виднелась разбитая, повалившаяся набок противотанковая пушка.

Может быть, Казбек сейчас тоже как-то выбирается с нейтралки? Или он, и тяжело раненный, ищет своего хозяина Климка?

Обливаясь потом, Моргун с помощью санитара удобнее взвалил на плечи гитлеровца и пополз вперед, стараясь не сбиться с «маяков» — примет, которыми саперы обозначили проход через минное поле.

* * *

Не одна группа разведчиков в эти дни пересекала линию фронта, несколько «языков» было доставлено в штабы дивизии и армии. Но как без одного звена нет целой цепи, так и сведения, полученные от плененного Климком и Моргуном немца, дополнили общую картину на фронте.

Наутро дивизия пошла в наступление.

Когда кончилась артподготовка и пехота с танками прорвалась вперед, на поле нейтралки можно было увидеть высокую, сутуловатую фигуру солдата, медленно и осторожно переходившего с места на место.

Это был Моргун, который, сдав «языка» в штаб, получил приказание отдыхать после ночного поиска и сейчас искал своего Казбека.

Нейтралка — рубеж между двумя воюющими армиями, где ночью Моргун перебегал от укрытия к укрытию, играя в прятки со смертью, — стала обыкновенной полоской земли, изрытой окопами, воронками, ходами сообщения. Все выглядело совсем иначе еще и потому, что раньше смотрел на это поле Моргун только с поверхности земли, а сейчас разглядывал его с высоты своего роста.

Вот и колья проволочного заграждения, возле которых валяется пробитый осколками котелок, а вот и похожая на сложенные вместе сковородки мина без взрывателя. На полоске влажного песка — отчетливый след: здесь прошла лодочка с Климком и здесь же они тащили «языка». С тяжелым сердцем осматривал Моргун каждую воронку, каждую выемку и наконец остановился недалеко от валуна с повалившейся набок, разбитой противотанковой пушкой.

— Казбек! — без всякой надежды в который уж раз позвал он.

Он вспомнил свой разговор с Климком перед его отправкой в санбат.

На Моргуна глядели суровые, обведенные темными кругами глаза. Как непохожи были они на прежние, веселые и насмешливые, глаза его закадычного друга.

— …А я, — сказал Климок, — когда один лежал у танка, зарок себе дал. Приведет Казбек помощь, в жизни его не оставлю. После войны, думал, на границу с собой возьму. Видно, не судьба…

Моргун вздохнул и вдруг в углублении под валуном увидел вытянувшегося, с запекшейся па голове и морде кровью, страшного своей худобой Казбека. Моргун едва узнал его.

— Ах ты, друг ты мой, друг Казбек, — проговорил он и поискал глазами, чем бы можно копать землю, чтобы похоронить Казбека, но поблизости ничего не увидел, кроме валявшихся гильз и осколков.

Моргун еще раз посмотрел па собаку и заметил, что у Казбека как будто дрогнуло ухо.

— Казбек! — закричал Моргун. — Слышишь, Казбек!..

Пес по-прежнему не шевелился, но теперь Моргун ясно видел, что он медленно, едва заметно поводит боками, дышит…

Сбросив с себя плащ-палатку, Моргун расстелил ее на иссеченной осколками земле, бережно уложил Казбека, завернул его, как ребенка, и понес на руках к роще, в свой тыл.

Прошло три недели. После наступления дивизия, где служил Моргун, снова подтягивала тылы, принимала пополнение, готовилась к новым боям.

Кухня Моргуна, которого из-за ранения все еще не переводили в разведку, стояла в таком же лесу, как и на прежней линии фронта. Сам Моргун сидел в кузове своей машины и взвешивал продукты на обед, когда на поляне появилась девушка в военной форме.

— Не вы ли будете разведчик Моргун? — спросила она, улыбаясь, и, взяв под козырек, представилась: — Младший сержант санитарной службы Ольга Титаренко!

— Титаренко! — воскликнул Моргун, — так это вы? А я думал, Титаренко — хлопец. Я уж и не знал, где вас искать! В штабе сказали, в госпиталь перевели! Заходите, Оля, заходите! — Моргун сбросил фартук и незаметно поправил новенькую медаль «За отвагу».

— Я теперь больше с собаками не хожу, — сказала Оля, — сопровождаю раненых из санбата в эвакогоспиталь. Вот вам записка от старшего сержанта Климка, — и передала Моргуну сложенное треугольничком письмо.

— Ну как он там, Петро, то есть старший сержант? — спросил Моргун. — Не забывает, значит, нас?

«Смотри-ка, вот тебе и Титаренко — совсем молоденькая дивчина, а когда Климка выручали, не боялась, действовала правильно!» — подумал он, скользнув взглядом по тонкой фигуре младшего сержанта.

— Ну, посмотрим, что он пишет, Климок. — Вскрыв письмо, Моргун начал читать вслух: — «Дорогой Иван! Пишу из госпиталя и передаю всем нашим разведчикам фронтовой привет!»

Моргун почувствовал, что лицо его само собой расплывается в широкой улыбке. Но так стоять и улыбаться перед девушкой было неудобно, и он снова принял серьезный вид.

«Третьего дня мне, Ваня, делал операцию лучший хирург госпиталя, сказал, что ходить буду, может до конца войны и в часть вернусь, только придется полежать в гипсе. А вытащили из моих ног одиннадцать осколков. Так что, Ваня, через два дня будут отправлять меня санпоездом в тыл, о чем тебе и сообщаю. Слыхал, наша дивизия на переформировке, если командование отпустит тебя, приезжай повидаться. Узнай, кто теперь вместо меня в разведке. Крепко жму руку. Петр».

— Скажите, — спросила Титаренко, — собака, что с нами тогда была, так и не нашлась? Старший сержант про нее спрашивал.

«А в письме и не написал, не хотел расстраивать», — подумал Моргун, и ревнивое чувство кольнуло его.

— Казбек! Эй, Казбек! Где ты там? — крикнул он. Из кустов позади Титаренко вышел Казбек и, с недоверием принюхиваясь к новому человеку, остановился.

Моргун залюбовался собакой, как любуется своей работой художник.

Казбек больше не казался покинутой бездомной собакой. Темная шелковистая шерсть на его спине лоснилась и блестела, серые бока были вымыты и даже расчесаны гребнем, в чем никому не признавался Моргун. Красивый, сильный, Казбек и на заднюю лапу наступал почти свободно.

Теперь у него был хозяин, было постоянное дело — охранять кухню и палатку связистов, которые так и располагались недалеко от Моргуна. Казбек не зря ел свой хлеб. Моргун был вправе гордиться, выходив такую собаку.

— Ко мне, Казбек! — скомандовал он и, как это делал Климок, вытянув руку в сторону, опустил ее к бедру.

Какую-то долю секунды он тревожился, подойдет ли Казбек? Казбек подошел, и Моргун почувствовал примерно то же, что чувствует человек, впервые взявшийся за руль автомашины, когда вслед за поворотом руля поворачивает и машина.

— Хорошо, Казбек, хорошо! — оглаживая собаку, скрывая радостную улыбку, проговорил Моргун.

— Вот, брат, нам с тобой весточку прислали. — Он дал Казбеку понюхать письмо. — От твоего и моего друга… Нюхай, нюхай, небось догадался…

Казбек и в самом деле, пофыркивая, стал принюхиваться к письму, затем вскочил, оглушительно залаял, бросился Моргуну на грудь, заметался по полянке.

— Видишь, обрадовался, — пояснил Моргун. — Запах старшего сержанта учуял. А видели, на голове какая отметина, рубец широкий? Тогда еще, на нейтралке, пуля чирканула. Лежал как убитый. Крови потерял — ужас сколько! Швы накладывали, едва выходили…

Околесив полянку, на которой стояла кухня, Казбек снова подбежал к Моргуну, ткнулся носом в руку, все еще державшую письмо, с каким-то новым вниманием принюхался к младшему сержанту Оле Титаренко.

После обеда Моргуну пришлось поехать за продуктами. Обычно он брал собаку с собой, но на этот раз нигде не мог ее найти.

Вернувшись, он еще из машины позвал Казбека, но тот не выскочил навстречу с радостным лаем, не бросился на грудь, стараясь лизнуть в лицо, царапая гимнастерку сильными лапами.

Никогда раньше Казбек не отходил далеко от кухни, которую охранял. Сейчас же его нигде не было видно. Не вернулся он и на следующий день.

Еще через сутки опечаленный Моргун отправился провожать Климка.

…Поезд стоял на маленьком разъезде. Чисто вымытые пассажирские вагоны с красными крестами выглядели нарядно на фоне сваленных вдоль полотна покореженных бомбежкой, сгоревших составов.

От всей станции сохранился только столб с колоколом, рядом с которым поставили палатку дежурного. У столба на носилках лежал Климок. Из-под одеяла высовывались его ноги, словно в побеленных мелом валенках — в гипсе до самых колен.

— Вот так-то, Ваня, — проговорил он, обращаясь к сидевшему рядом на траве Моргуну, — еду на отдых, смотрите всех фашистов не перебейте, оставьте и мне…

— Ты, конечно, поправляйся скорей, — отозвался Моргун, — а только мы, пожалуй, до Берлина раньше дойдем, чем ты в часть вернешься.

— Ну, а после войны куда пойдешь? — спросил Климок.

— Я? К себе в колхоз, конечно.

— А я на границу, — прищурившись, сказал Климок, — на любую, хоть на запад, хоть на восток. Собаку себе воспитаю… Эх, Казбек, Казбек! Как ты его не уберег! Украли, что ли? Присмотрели и увезли?

— Нет, Петро, не украли, — вздохнув, ответил Моргун, — не хотелось говорить, да уж придется. Оля Титаренко сейчас рассказала. Выходит она из казармы, смотрит — собака, а на голове — розовый шрам, ну точно Казбек, по шраму его и узнала. Подбежал к ней и все обнюхивает, обнюхивает, тебя, значит, ищет. Тут Олю начальник госпиталя вызвал. Она заперла Казбека в каптерку, а вернулась — в каптерке стекло выбито, Казбека след простыл…

— Где Оля? — перебил Моргуна Климок. Он даже приподнялся на носилках. — Товарищ военврач первого ранга! Разрешите обратиться? Здесь где-то помогает вам младший сержант Титаренко из сорокового санбата, повидаться бы, с нейтралки меня вывозила.

Похожий на грача начальник санпоезда кивнул головой, отдал распоряжение. Через несколько минут показалась раскрасневшаяся, в белом халате Оля. У нее было такое расстроенное лицо, что Моргун втайне порадовался: «Не нашла Казбека…» Климок это, как видно, понял, но ничего не сказал, только усмехнулся.

— Дайте руку, Оля, а то запрячут в вагон, толком и не попрощаемся, — Климок притянул к себе девушку и крепко обнял.

— Как же ты, Оля, Казбека не уберегла, — с улыбкой, непонятной Моргуну, сказал он, высматривая кого-то на пристанционной площадке.

Возле состава произошла какая-то суматоха, раздались женские голоса: «Осторожней, собака! Раненых покусает!»

Вдоль вагонов, не отрывая носа от земли, бежал по следу Оли Казбек. Климок знал, что делал, когда попросил позвать к себе Титаренко: если Казбек за Олей из расположения части Моргуна пришел, он и здесь за ней ходит.

— Казбек!

Остановившись на секунду, собака сорвалась с места и широкими размашистыми скачками бросилась на знакомый голос.

Только раз ткнувшись в руки Моргуну, Казбек, вытягивая морду и принюхиваясь, на пружинистых напряженных лапах подошел к неподвижно лежащему Климку; осторожно положил голову ему на грудь, кося умными карими глазами на погрустневшего Моргуна и обрадованную Олю Титаренко.

Климок опустил похудевшую руку на морду собаки, провел пальцами по свежему шраму — следу от пули — на лобастой голове, заломил назад шелковистые упругие уши.

Снова и снова повторял он это движение, перебирая пальцами густую шерсть на загривке Казбека.

— Ну вот ты и пришел…

Казбек, закрыв глаза, вздохнул и подсунул морду под руку Климка, как бы говоря, наконец-то он нашел своего хозяина и ни за что теперь от него не отстанет.

Но как раз на эту нежную сцену налетел распоряжавшийся погрузкой начальник поезда.

— Титаренко! — окликнул он. — Два наряда вне очереди! По прибытии в часть доложить командиру! Немедленно вымыть раненому лицо и руки, сменить простыни, произвести погрузку! Стыдно, товарищи, антисанитарию разводить!

— Слушаюсь, товарищ военврач! — весело отозвалась Титаренко.

Военврач покосился на нее подозрительно, но ничего не сказал.

Климка положили на боковую полку, так что через окно он был хорошо виден Моргуну, умытый и причесанный, завернутый в свежие простыни.

— Насчет Казбека ты не беспокойся, — сдерживая вертевшуюся у ног собаку, кричал ему Моргун. — Я его для тебя сберегу! Что ж, раз он только тебя хозяином признает, тебе им и распоряжаться…

Казбек скулил и рвался в вагон. Он не понимал, почему каждый раз, как только он отыщет хозяина, тот или уходит от него сам или его увозят неизвестно куда…

Поезд тронулся. Казбек рванулся вслед, завизжал, но на этот раз Моргун крепко держал его за ошейник.

Долго еще стоял высокий солдат с собакой на поводке, глядя вслед уменьшавшемуся с каждой секундой последнему вагону.

— Ну, Казбек, — потрепав собаку по шее, сказал он, — кончай горевать, пошли воевать… — И зашагал к госпиталю, откуда должны были пойти машины в сторону фронта.

ДЕМОБИЛИЗОВАННЫЙ

— А ну-ка ты, Ромашка, книжная твоя душа, попробуй сделай такую штуку!

Старшина-сверхсрочник Иван Савчук подбросил на ладони новенький пятак и повертел им перед носом молодого солдата.

Я уже знал, что за этим последует: Иван решил показать свой коронный номер. Сильными пальцами он так стиснул монету, что побелели ногти, и медленно согнул ее пополам.

Снова подбросив пятак на ладони, Иван дал полюбоваться мне и Романову своей работой.

— Однако это ведь деньги, — заметил он и так же, с видимым усилием, разогнул монету.

Молодой солдат Романов, которого Иван называл Ромашкой, смотрел на старшину преданными глазами, видно было, что он завидовал необыкновенной силе старшины.

Из соседнего купе глазела на нас чья-то физиономия в тюбетейке, подмигнула маслеными глазками: «Здорово!» За перегородкой нетерпеливо застучали костяшками о крышку чемодана, раздался рев голосов: «Ход!» — соседи играли в домино.

— Теперь это все ни к чему, так только старым друзьям покажешь, — заметил Савчук.

Старшина, должно быть, сожалел, что нельзя показать здесь второй коронный номер. Никто у нас в дивизионе не умел так играть двухпудовыми гирями, как Савчук. Широко расставив ноги и раскачиваясь, он подбрасывал и ловил одной рукой ни много ни мало вес полной солдатской выкладки.

Мог бы он показать и еще один номер — стойку жимом на кистях, которую часто демонстрировал во время уроков «физо» или перед вечерней поверкой. Старшину всегда уважали за его силу. Но сейчас мне стало жаль Ивана: его номер с пятаком я уже видел в лучшем исполнении, когда было Ивану немногим больше двадцати пяти лет. Так же, как и раньше, вздувались мускулами сильные руки; его, Ивана, был победный взгляд, устремленный на зрителей, только лицо стало теперь не юношеским, а лицом зрелого мужчины, которому, увы, пошел пятый десяток.

На запястье руки у него белел шрам — след пулевого ранения, полученного в те времена, когда мы две недели сидели в гранитных валунах Карельского перешейка под непрерывным минометным и пулеметным огнем. В этом маленьком шраме я увидел нашу боевую молодость. Такой молодости не было у солдата Романова. Ромашку, как и старшину, демобилизовали по указу о сокращении армии. Но различны были их судьбы.

Я вспомнил, как зимой сорок второго года мы с Иваном были в командировке и заехали в его село. Иван рвался домой узнать, что случилось с родными, от которых он не получал известий. На том месте, где стоял дом Савчука, встретили нас ползущие по пустырю белые змеи поземки. Струи снега огибали груды битого кирпича, шуршали в сухих стеблях репейника, лизали камни торчащей из развалин печи. Метель равнодушно заметала двор, знакомый Ивану с самого детства. Из-за печной трубы вылетела ворона, испуганно каркнула, захлопала крыльями. Какая-то тряпица, зажатая между кирпичами, колеблясь, гудела на ветру. Иван вырвал ее из снега, зачем-то сунул в карман. Это все, что осталось ему от прежней жизни. С тех пор единственным домом Ивана был наш артиллерийский дивизион.

Романов внимательно следил за старшиной. Видно, его взгляд подогревал Савчука. Свой коронный номер он показывал не ради меня, а ради этого интеллигентного вида юноши с книжкой — учебником электроники в руках.

— А покажи-ка, сынку, что ты умеешь? — воскликнул старшина и, хлопнув Романова по плечу, быстрым движением обхватил его шею и заломил назад руку с книжкой. Романов, как говорится, и пикнуть не успел: сказалась тренировка старшины-разведчика.

— Самбо преподаю вот этим желторотым, — показывая ровный ряд крепких зубов, пояснил Иван. — В общем, преподавал, — добавил он. — Проси пощады, академик, не то морским узлом завяжу…

Романов молча барахтался, стараясь вырваться из цепких лап старшины.

— Ладно уж, — сказал Иван, но только он разжал руки, как Романов едва не нанес ему удар ребром ладони по выступающему кадыку. Иван быстрым движением отвел его руку.

— Видал! — с гордостью заметил он. — Кое-чему я их все-таки научил… Давайте-ка, братцы, выпьем по-фронтовому за счастливую встречу. (Час назад, увидев меня в окне вагона, он спрыгнул с платформы догнавшего нас воинского эшелона и вместе с Романовым ввалился в мое купе.)

Поставив рядом три стакана, Иван отвернулся и на слух налил ровно по сто граммов водки в каждый стакан, ни капли больше, ни капли меньше. В этом тоже был особый шик фронтового старшины, на всю жизнь усвоившего привычку делить строго поровну все, что можно съесть и выпить.

— Вот это тренировочка! — с восхищением протянул заглядывавший к нам из соседнего купе толстяк в тюбетейке, как видно, любитель поживиться за чужой счет.

— Давай стакан! — властно сказал Савчук и так же, не глядя, налил толстяку точно отмеренную порцию водки.

— Я считаю, сила у вас исключительная, — подсаживаясь к нам и с благоговением принимая стакан, проговорил толстяк. — Ежели перед публикой выступать, из этих, хе-хе, пятаков большие рубли выжимать будете.

— Перед публикой, говоришь? — помрачнев, переспросил Иван. — Рубли выжимать? А это ты видел? — Он рванул на себе рукава гимнастерки. — Вот она, вся тут история с географией Великой Отечественной войны!

Иван протянул покрытые шрамами руки.

— Березина! Волоколамск! Карельский перешеек! — показывал он голубые и розовые рубцы. — А это, дорогой товарищ пассажир, — распахнул Иван ворот гимнастерки, — бывшее логово фашистского зверя, немецкая столица Берлин!

Словно стыдясь своего порыва, он нахмурился и аккуратно застегнул гимнастерку.

— Уйди! — бросил он толстяку.

Толстяк, опрокинув стаканчик в рот и торопливо пробормотав: «Ваше здоровье», мгновенно исчез.

— Вот, — с горечью проговорил Иван. — Всякая мразь теперь в советчики лезет!

Романов молчал. Молчал и я, хорошо понимая состояние друга.

— А помнишь, Сергей, Кюстринскую переправу? — обратился ко мне старшина. — Да и сам Кюстрин, когда немцы из форта вышли к нашим боевым порядкам? А? Послушай, Ромашка…

Он начал рассказывать о событиях под Кюстрином, и мне во всех подробностях вспомнился тот день, когда мы с Савчуком наводили порядок на переправе.

Взять Кюстрин и форсировать Одер значило для всего нашего фронта получить ключи к Берлину.

Плацдарм за Одером вот уже сутки удерживали гвардейцы, отбивая контратаки немцев. В Кюстрине шли уличные бои, потом немецкий гарнизон укрылся в городской крепости между Одером и Вартой. Нас троих — Ивана, меня и разведчика Гайфулина — послали на плацдарм, который наши части расширяли, оставив позади себя окруженный город. Мы должны были корректировать огонь наших орудий.

Мы подходили к переправе — настилу, уложенному на понтонах, когда раздалась команда: «Воздух». От дороги, ведущей к переправе, сплошь забитой машинами, повозками, пушками, танками, во все стороны побежали солдаты.

— Летит! Самолет-снаряд летит! — послышались крики.

В конце войны гитлеровцы стали бросать на переправы и скопления наших войск начиненные взрывчаткой старые самолеты.

Спрыгнув в воронку, мы старались разглядеть в западной части неба этот самолет-снаряд. Иван дернул меня за гимнастерку:

— Смотри на солнце, оттуда заходит!

Теряясь в слепящих лучах низкого солнца, окруженные разрывами зениток, летели два самолета, словно посаженные один на другой. Мы видели, что они идут прямо на нас.

Неожиданно верхний отцепился от нижнего, взревев мотором, круто взмыл вверх и помчался обратно. Нижний, все увеличиваясь в размерах, неотвратимо шел на цель.

— Ложитесь-ка, братцы, да затыкайте уши. Береги рацию, — скомандовал Иван, но мы еще несколько секунд смотрели на доставленный таким необычным способом самолет-снаряд и только в последний момент упали на дно воронки, закрыв головы руками. Рвануло так, что волной нас выбросило из воронки, оглушило, засыпало землей. Очнувшись, я увидел бледное лицо Ивана и на его комбинезоне, надетом поверх формы, капли крови, стекавшие из рассеченного лба. Гайфулин, целый и невредимый, смотрел широко открытыми глазами на старшину, срывал оболочку с индивидуального пакета.

— Где моя каска? Куда девалась каска? — озираясь, повторял Иван, бинтуя себе голову. Ранение было неглубокое: как видно, каска все-таки приняла на себя удар то ли осколка, то ли камня.

Мы спросили Ивана, может ли он идти.

— Как не идти! — воскликнул он. — Смотри, что делается!

Переправу скрывало густое облако пыли и дыма. Языки пламени поднимались к небу, трещали рвущиеся в огне патроны. Доносились крики и ругань, солдаты бежали к дороге и от дороги. В это время глухо ударили разрывы на плацдарме. Противник начал артиллерийскую обработку переднего края.

— Гайфулин! — приказал старшина. — Узнай, цела ли переправа. Пошли, Сергей, надо ликвидировать пробку: если еще один такой прилетит, будет каша.

Мне казалось, что невозможно растащить это скопище машин и орудий.

— Тут, как на сплаве, — словно угадав мои мысли, сказал Иван, — найдешь бревно, которое весь затор держит, — и пойдет…

Таким бревном оказалась машина, съехавшая правой стороной в кювет в каких-нибудь ста метрах от спуска к воде. Выехать на дорогу эта машина уже не могла, но трое залепленных грязью солдат под натужные завывания мотора и команду сержанта, отворачиваясь от комьев, летевших из-под буксующих колес, пытались вытащить машину.

Савчук ворвался в самую гущу.

— Что за базар! Кто здесь старший? Вы что здесь пробку устроили? — рванул он за плечо сержанта. Тот отмахнулся, зацепив перевязанную голову Ивана.

— Раз-два взяли, — начал было он снова, но Иван от боли рассвирепел. Схватив сержанта за ремень, он поднял его над головой и отбросил на дорогу.

— Кто командует переправой, где старший, почему нет порядка? — гремел Савчук.

— Нету старшего. Контузило майора, в медсанбат увезли. Сами старшие, — посыпалось со всех сторон.

Я увидел, как побледневший сержант, которого отбросил Иван, хватает кобуру пистолета. Надо было спасать положение.

— Товарищ гвардии майор, разрешите доложить, — подскочил я к Ивану.

— Отставить! — рявкнул на меня Савчук. — Слушай мою команду!

Сержант, услышав, что перед ним гвардии майор, вытянулся по стойке «смирно».

— Вот вы, вы и вы, берите по отделению, выкатывайте «сорокапятки».

Подскочив к машине, во что бы то ни стало стремившейся прорваться на плацдарм, Иван поднялся на подножку, до отказа выкрутил руль вправо и, выключив скорость, столкнул машину в кювет.

— Вот это да! Бог силушкой не обидел! — раздались восхищенные голоса.

На плацдарме все усиливалась канонада, доносилась пулеметная трескотня. Мимо нас протаскивали на руках сорокапятимиллиметровые пушки, про которые на фронте говорили: «Стрельнет, подпрыгнет, как собака, и еще стрельнет». За пушками полезли к переправе машины, но Иван преградил им дорогу:

— Танки вперед!

Загнав машины в кюветы, Иван просигналил рукой «Заводи», и шесть «тридцатьчетверок», лязгая гусеницами, поднимая пыль и покачивая на ходу стволами пушек, с ревом пронеслись мимо нас. За ними, урча моторами, двинулась остальная техника.

Каждые пять — десять минут на переправе и на дороге рвались мины, но Иван, не обращая внимания на разрывы, зорко следил за порядком, придерживая около себя целую команду солдат, готовых по первому его слову броситься и ликвидировать затор. Возглавлял эту команду тот сержант, машина которого — трехтонка с боеприпасами — по самый кузов сидела в кювете.

Когда наконец пробка рассосалась, Иван задержал два тягача, приказав вытащить все машины, сброшенные на обочину.

Рассказ об этом случае можно было бы закончить эпизодом, как приехал генерал, расцеловал находчивого Савчука за наведенный порядок и прикрепил ему к гимнастерке орден, который сиял с собственной груди.

Но в действительности вместо генерала к Савчуку подбежал взмокший разведчик Гайфулин и закричал, как будто все вокруг были глухие: «Товарищ старшина, на переправе порядок, в хозяйстве Скворцова сказали, чтоб мы поторопились, может, еще сегодня потребуется огонек!»

Надо было видеть круглые глаза сержанта, того самого, с которым произошла у Ивана стычка.

— Слышь!.. — удивленно воскликнул он. — Так ты, значит, старшина? Вот здорово!

Вскочив в проходивший на переправу «виллис», мы через полчаса были на плацдарме в окопах боевого охранения, а еще через час корректировали огонь своих орудий и трое суток не отрывались: Иван и Гайфулин — от стереотрубы, я — от рации.

Мы говорили о боях под Кюстрином, и я снова видел март сорок пятого года.

Оголенный лес, глинистые отвалы нашего артиллерийского окопа. В окопе мортира, поднявшая к небу жерло. Это одна из огневых позиций дивизиона. Неподалеку от нее взвод разведки, саперы и хозвзвод, по масштабам Кюстринской операции — всего лишь горстка людей.

Помню, как от бруствера шел запах талого снега, прелых листьев, удушливой гари. Кюстрин горел. Разбрасывая снопы искр, взрывались корпуса химического завода, над лесом поднималась багровая мгла.

Всю ночь противник развешивал осветительные ракеты, бомбил передний край. Под утро донесли с наших наблюдательных пунктов: «Большая группа немцев вышла из крепости». Затем связь прервалась: немцы срезали провода, не стало связи и со штабом. Савчук приказал своему взводу, саперам и хозяйственникам занять круговую оборону.

Часа в четыре утра тишина взорвалась хлопками гранат, трескотней автоматов, криками. Завязался бой у соседей — в расположении дивизиона «катюш». Над головой цвикали пули, со стуком впивались в деревья. Рванула воздух граната. В этот момент я увидел Ивана: коленом он прижимал к земле захваченного гитлеровца, стреляя из автомата в темноту. Вспышки выстрелов, бегущие фигуры, стук падающих комьев земли, свист пуль и осколков — все смешалось, непонятно было, где свои, где немцы. Жила только одна мысль: сохранить орудия, не дать гитлеровцам прорваться к мортирам.

Когда шум снова откатился к позициям «катюш», прибежал связной, притащил провод от штаба, мы получили «обстановку»: вышедшие из крепости немцы заняли оборону в районе наших огневых, ждут рассвета, чтобы, как показали пленные, пробиться к соседнему плацдарму за Одер. С рассветом должен был начаться бой.

Я увидел, что Иван ранен. Захваченный пленный, молодой тотальный немец, с лицом белым, как бумага, и ободранными кровоточащими руками, озирался по сторонам, видимо ожидая смерти. Разгоряченные ночной перестрелкой солдаты требовали пустить его в расход: чего, мол, с ним возиться!

— Пленного накормить и перевязать! — приказал Иван.

Помню, как покрылось капельками пота бледное лицо немца, не разобравшего смысла команды. Немец не поверил солдатам, когда они, грубовато подтрунивая, принялись перевязывать ему руки, с опаской ел кашу.

— Они спрашивают, почему ложка по зубам стучит, — сказал по-немецки Иван.

— Обер-лейтенант говорил, русские в плен не берут, — признался немец.

— Брешет твой обер-лейтенант! Иди и скажи оберу: приказываю оставить оружие и на рассвете строем выйти к этой опушке.

Пленный не верил Ивану до последнего момента, думая, что минуты его сочтены. Медленно отходя от наших окопов, то и дело оглядывался, ждал выстрела в спину.

Через полчаса, когда начало светать и на соседних участках возобновилась перестрелка, этот немецкий солдат привел к опушке леса группу в восемьдесят человек — остатки батальона.

Рассказывая обо всем этом, Иван жил прошлым, как будто и не было минувших со времен войны шестнадцати лет. Мне дороги были его рассказы. Наблюдая, я проверял, так ли чувствует и понимает нашу фронтовую жизнь Романов. По-прежнему с уважением и вниманием следили за старшиной его глаза, но все, что было для нас значительным, воспринималось им как занятный, не очень свежий рассказ, вариант чего-то виденного в кино, читанного в книжках — и только. Главные события его жизни были впереди.

Поезд, приближаясь к станции, сбавил ход. За окнами, иссеченными брызгами дождя, медленнее проплывали телеграфные столбы. Унизанные каплями провода уже не так стремительно ныряли вниз, степеннее поднимались вверх, к изоляторам. Деревья не сливались теперь в сплошную зеленую стену, а встречали поезд по очереди, то подбегая к окнам вагона, то отскакивая от насыпи к опушке леса, словно боясь попасть под колеса. Запахло окалиной — трущимися тормозными колодками.

В эту минуту радист включил трансляцию. В репродукторах раздались знакомые звуки старинного вальса. Это были те самые «Дунайские волны», которые играли солдаты на губных гармошках, баянах и аккордеонах во всех эшелонах в Польше, Восточной Пруссии, Чехословакии, Германии и на протяжении всего пути с Запада на Дальний Восток. С этими «Дунайскими волнами» у меня связано воспоминание о дороге через всю страну: погромыхивающие железнодорожные платформы, на которых стоят наши орудия и машины, кабина «студебеккера», где мы с Иваном по очереди, терзая слух друг друга, выдавливаем из трофейного аккордеона «Дунайские волны», а за бортом — бесконечные поля и леса, взорванные мосты, разрушенные вокзалы, груды исковерканных вагонов на станциях, затем — уральские предгорья, тоннели Байкала и, наконец, мокнущие под дождем сопки Приморья. У меня до сих пор связывается воедино перестук колес и эта, неторопливо и любовно выписанная, старинная мелодия.

Иван поднялся вдруг со своего места и, опираясь о столик, стал смотреть в окно. Я продолжал наблюдать за Романовым.

Мне казалось, что он лишь из вежливости слушает наши рассказы, а поглощен совсем другим — книгой.

Стараясь подавить чувство горечи, я подумал: а может, он, двадцатилетний, уже сейчас видел, что предстояло сделать его поколению, знал те рубежи, о которых мы не смели и мечтать.

Поезд остановился. Из-за широкой спины Ивана я увидел воинский эшелон — открытые платформы с тягачами, автомашинами и артиллерийскими орудиями. Это были наши орудия, с которыми проделал дивизион путь от западных границ до Москвы, затем по Карельскому перешейку, Польше, Германии, затем по Дальнему Востоку в боях с Квантунской армией. Я только сейчас вспомнил: Иван, прежде чем войти ко мне в вагон, спрыгнул с платформы воинского эшелона. Невольно я подумал, что сейчас увижу всех своих фронтовых друзей. Но чудес на свете не бывает: орудия были наши, родные до последнего винтика, а солдаты другие, молодые, незнакомые.

В первую минуту мне показалось кощунством, что не мы, смотревшие сквозь прицелы этих мортир на фронте, а кто-то другой сейчас у боевых орудий, но потом меня потянуло туда, к артиллеристам, занимавшимся нехитрыми солдатскими делами: кто брился, кто подшивал подворотничок, кто умывался прямо с платформы.

— Узнал? — не оборачиваясь, спросил Иван. — Везем сдавать, говорят, устарели.

На станции стояла вынырнувшая из прошлого наша молодость.

— Может быть, их просто законсервируют? — сказал я.

— Что ты! — махнул рукой Иван. — Видел бы, какую технику шлют, и во сне не снилось! Ты вот что, Ромашка, — неожиданно строго приказал старшина. — Пойди доложи дежурному по эшелону, что я еще один перегон здесь побуду. Так и скажи, фронтового друга встретил… Иди, иди, — заметив, что Романов потянулся к своему вещевому мешку, добавил Иван.

— Товарищ старшина, — спрятав книжку в мешок, заикнулся было Романов.

— Знаю, — оборвал его Иван. — Цел будет твой мешок. Доложишь и проверь, получил ли повар свежую капусту. А в общем не проверяй, сам знает.

Иван не мог привыкнуть к мысли, что скоро ему уже не нужно будет заботиться и распоряжаться.

Фуражка Романова мелькнула под окном, потом его худощавая фигура появилась на одной из платформ и тут же скрылась. Иван повернулся ко мне:

— Знаешь, что у него в мешке?

Он взял с полки вещевой мешок Романова, вытащил из него тетрадь, учебник электроники и завернутую в гимнастерку небольшую пластмассовую коробку с металлическими усиками и непонятным циферблатом.

— «Влагомер» называется. Вот, брат. Засунешь такую штуку в зерно — сам покажет процент влажности. В тетрадке схемы, как его, электро-эн-це-фа-ло-гра-фа, — произнес он по слогам. — Пластины такие к черепку прикладываются, а на приборе видно, голова у тебя или кастрюлька с глазами…

— Ромашка у меня в черных списках был, — продолжал Иван. — Дневальным стоит — книжка в тумбочке. Какой же это наряд? Я ему еще добавлю. Ночью в казарму войду, а он лампочку от карманного фонаря приспособит, одеялом закроется, чтоб света не видно было, как заяц притаится, — пишет что-то или шепчет, считает. А ведь ночью спать положено! Сколько этих батареек да лампочек у него отобрал… Ну, думаю, ты упорный, но я покрепче буду. Прямо заело: не пререкается, а за свое насмерть стоит…

Иван замолчал, взял в руки учебник Романова.

— Сколько ночей я эту проклятую электронику читал! — сказал он. — Темный лес. Сплошная высшая математика. Что ж, думаю, у меня голова хуже, чем у Ромашки, или характера не хватит? До утра сидел. Буквы и эти крючки разные перед глазами во все стороны расползаются. Как одолеть? На восьми классах далеко не уедешь.

Иван вздохнул.

— В батарее у меня порядок. Солдаты уважают, воспитываются в аккурате, как у родной матери. Но понял, мало этого. Самому тянуться надо… Что ж, старые заслуги старыми и остались. Воевали, мол, спасибо, а время теперь другое. Всерьез учиться решил. С такими головастыми, как Ромашка, на их языке разговаривать надо…

Он повертел в руках влагомер, завернул его в гимнастерку, которую сам, наверное, выдавал Романову, и, завязав мешок, положил на полку.

Сейчас из-за гнутых пятаков, надраенных пуговиц и шевронов, воспринятых мною сначала как предел совершенствования моего старого друга, смотрел на меня совсем другой Иван, суровый и требовательный к себе человек, честно признавший, что в чем-то отстал от жизни.

А Романов? Что сделал этот юноша? Готовится в институт, и только? Но может быть, прав Иван, провидя, что совершит Романов в тридцать, сорок лет?

— О Ромашке все думаю, — будто угадав мою мысль, сказал старшина. — Боюсь, не для того ли он жилы тянет, лишь бы в институт попасть? А? Для ученых мы денег не жалеем, вот он и старается. А если ради денег, разве в наше время так положено?

— Пока неизвестно, ради чего он старается, — заметил я.

— Я тебе и говорю, — повысил голос Иван, — нет еще у Ромашки нашего размаху. О главной своей линии он мне ни разу не говорил. Сам еще за нее не ухватился: в институт — и баста, как будто без института пропадет. Мы войне хребет ломали, а война — Ромашкину жизнь. Наша забота таких, как он, на путь ставить!.. У него родных нет, в войну погибли, — уже спокойнее продолжал Иван. — Вот я и решил: сам возьму его на прицел, чтобы он свое дело до конца довел, человеком стал.

Иван замолчал. Разговаривая, мы не заметили, как бесшумно тронулся вагон. Он уже шел мимо воинского эшелона, словно ставшего перед нами в почетный караул, мимо тех орудий, стволы которых вздымали перед врагом огненный вал. Проехали мы мимо штабных машин и радиостанции, оставили позади несколько платформ с тягачами, полевыми кухнями, снарядами.

Все быстрее и быстрее движение, все громче перестук колес. Мелькнул наконец последний вагон эшелона с тормозной площадкой и проводником в дождевике. Сразу стало пусто и тихо: нарастающее движение вагона, в котором мы стояли, оказалось оптическим обманом. Исчез эшелон, а перед нашим окном неподвижно торчал намокший под дождем телеграфный столб и на путях маячила фигура дежурного по станции с поднятым вверх желтым флажком.

В новую жизнь ушли солдаты и орудия. Через несколько минут должен был тронуться и наш поезд.

За окном все моросил дождь. Струйки стекали по стеклу почти вертикально. По провисшим телеграфным проводам ползли крупные капли, как прозрачные вагонетки далекой подвесной дороги. Ни одна капля в своем извечном стремлении слиться с ручьем, рекой, океаном не двинулась обратно, а хотелось взять хоть одну и снова поднять ее туда, откуда начиналось их непрерывное движение.

Content

След в пустыне

СЛЕД В ПУСТЫНЕ

НАГРАДА

БАРС

НАРУШИТЕЛЬ

ЛЕЙТЕНАНТ ГОРНОВОЙ

КАЗБЕК, НА ПОСТ!

ДЕМОБИЛИЗОВАННЫЙ